В этом мире Средние века были не темными, а кровавыми. В этом мире люди всякий раз замирали от ужаса, когда небосвод затмевали крылья падших. В этом мире наука вернула человечеству свободу, и от океана до океана раскинулась Вторая Империя, империя людей. Воды морей бороздят боевые пароходы, на запасных путях ждут своего часа бронепоезда, а в небесах парят армейские дирижабли, но все же равновесие висит буквально на волоске. Эпоха пара уходит, эра всеблагого электричества только-только берет разбег, поэтому даже самая малость способна низвергнуть мир в пучину хаоса.
v 1.9 — создание файла, правка текста, вычитка — Ayaolin. 24.09.23.
Сердце я вырежу сам, сердце отдам тебе!
Рожденный ползать летать не может? Воистину так!
Люди просто не созданы для полетов. Любой полет обречен закончиться падением, и чем выше взлетаешь, тем плачевней последствия. Вспомнить, к примеру,
Я открыл глаза, сразу зажмурился, но поздно — клок подернутого серой дымкой неба уже завертелся-закружился, создавая иллюзию, будто лежу на спасательном плоту посреди гигантского водоворота. При одной только мысли о необходимости подняться на ноги сделалось дурно, так и остался малодушно валяться посреди смягчившей падение кучи мусора.
Осторожно вздохнул, и ребра немедленно пронзила острая боль. Но когда вздохнул второй раз, неприятные ощущения пошли на убыль, давая понять, что посчастливилось отделаться простым ушибом спины. Ни обломков кирпича, ни осколков бутылок, по счастью, среди принявшего меня в свои объятия хлама не оказалось.
Это радовало. Хотя и не особо, учитывая обстоятельства падения, но все же радовало.
И я вновь открыл глаза.
Мрачные стены домов возвышались со всех сторон глухим колодцем, над ними маячило серое небо, недоброе и хмурое, как и все вокруг. Неожиданно тени сгустились еще больше, и над крышами проплыло брюхо армейского дирижабля с квадратами наглухо задраенных оружейных люков. Мелькнули хвостовые стабилизаторы и киль, сверкнули солнечными отблесками ствольные блоки гатлингов, и вот уже воздушное судно скрылось из виду, будто его и не было вовсе.
Неважно! Вывалился я вовсе не из гондолы этого летающего монстра, нет: в недолгий полет меня отправили из щерившегося осколками окна на втором этаже.
Хотя, если начистоту, отправили — это громко сказано.
— Леопольд! — эхом прокатился по двору далекий крик. Гулкий топот, и миг спустя уже ближе: — Лео! Проклятье, где ты?!
В арке мелькнули отблески электрического фонаря; яркий луч пробежался по стенам, вильнул в мою сторону и сразу погас. А только глаза вновь начали привыкать к темноте, во двор ступил невысокий констебль в форменном плаще и фуражке, чья крупнокалиберная лупара недобро щерилась дульными срезами счетверенных стволов.
— Убери! — потребовал я, досадливо морщась.
Рамон Миро мгновение помедлил, потом все же передвинул ружье на сгиб локтя левой руки.
— Ты в порядке? — спросил он, настороженно озираясь по сторонам.
— Буду, — ответил я немногословно, но емко.
— Точно? — засомневался черноволосый крепыш, протягивая свободную руку.
Я раздраженно оттолкнул ее в сторону. Собрался с силами, самостоятельно перевалился на бок и даже успел приподняться на одном локте, прежде чем наверху вновь раздался звон разбитого стекла.
В скалящемся осколками оконном проеме возник круглолицый господин средних лет в сером костюме-тройке и столь же неброском котелке. Он рукоятью трости вышиб из рамы еще одну стекляшку, затем посмотрел на меня, и его физиономия приобрела выражение крайней степени неодобрения.
— Где суккуб, Лео? — спросил инспектор Уайт. — Где эта дрянь?
Я повернул голову сначала в одну сторону, затем в другую, оглядев таким образом помойку, в которой валялся, и невесело усмехнулся:
— Ну… здесь ее точно нет, инспектор.
— Детектив-констебль Орсо! — отчеканил Роберт Уайт, давая понять, что шутки сейчас совершенно неуместны. — Отвечайте немедленно, где эта тварь!
— Не знаю, — сознался я тогда. — Просто… На самом деле, мало что помню, после того как меня выкинули из окна.
— Чрезвычайно прискорбное обстоятельство, — поморщился инспектор и скрылся из виду.
Я повалился обратно на спину и обреченно вздохнул, потом взглянул на Рамона и спросил:
— Ну, чего ты пялишься?
Констебль неопределенно хмыкнул и отвернулся. На его невозмутимом, красноватого оттенка лице не отразилось ни тени эмоции, но меня показное безразличие в заблуждение ввести не смогло — разочарование сослуживца ощущалось буквально физически.
Плевать! Еще начальника успокаивать…
Я уселся посреди мусора, и сразу закружилась голова. Не успел еще толком прийти в себя, а уже хлопнула дверь черного хода, и на высоком крыльце показался инспектор Уайт.
— Лео, — необычно мягко произнес он, с брезгливой гримасой оглядывая темный двор, — Лео, какого дьявола тут произошло?
Спешить с ответом я не стал. Сначала поднялся на ноги и за обрезиненный шнур подтянул к себе раздвоенный на конце телескопический электрощуп, после неопределенно пожал плечами.
— Роковое стечение обстоятельств, — заявил, когда затянувшаяся пауза стала совсем уж неприлично длинной.
— Вот как? — хмыкнул инспектор, и его серые глаза выцвели, потеряв остатки и без того блеклых красок.
Именно поэтому я даже не стал пытаться юлить и просто поднял руку с электрощупом.
— Слабая искра, — сообщил инспектору.
— Да неужели? — озадачился Роберт Уайт.
В этот момент к нам присоединились два констебля в форменных прорезиненных плащах и с новомодными самозарядными карабинами на изготовку. Коробчатые магазины нелепо торчали вверх, но понимающих людей это обстоятельство нисколько не смущало; в условиях скоротечных перестрелок укороченная винтовка Мадсена — Бьярнова зарекомендовала себя с самой лучшей стороны.
— Проблемы с электрической банкой, думаю, — предположил я, не обращая внимания на скептические взгляды коллег.
— С головой у тебя проблемы, Лео! — немедленно выдал рыжий констебль.
— Джимми, ты не прав! — вступился за меня парень с коричневыми от жевательного табака зубами, но лишь для того, чтобы сразу уточнить свое высказывание: — Просто руки у человека кривые.
Рыжий с довольным видом хохотнул:
— Билли, дружище! Одно другого вовсе не исключает!
— А ведь ты совершенно прав, Джимми! В нашем случае одно другое скорее дополняет!
Я не обиделся; Джимми и Билли — известные хохмачи, им только дай позубоскалить. Но инспектор ждал объяснений, поэтому мысль ткнуть электрощупом залившегося лающим смехом Билли показалась мне удачной вдвойне.
Так и сделал.
Сверкнула ослепительная искра, констебль резво отскочил и потер грудь.
— Совсем спятил? — оскалился он.
— Забудь! — отмахнулся я и повернулся к инспектору. — Говорю же, слабый разряд!
Инфернальные создания чрезвычайно чувствительны к электричеству, но подобный удар совершенно точно не смог бы оглушить ни суккуба, ни любого другого выходца из преисподней.
Роберт Уайт спустился по лестнице, повесил трость на руку и принялся неспешно набивать трубку крепким оттоманским табаком.
— Мог бы с утра не бульварные газетенки почитывать, а заряд проверить! — укорил он меня.
— Да я три раза проверил! Все работало!
— Ну-ка дай, — потребовал тогда инспектор, забрал вытащенную мной из кармана электрическую банку и осмотрел шильдик на донце. — «Электрические машины Депре»? — прочитал он и возмутился: — Лео, где ты откопал эту рухлядь?!
Я ответил чистую правду:
— Получил на складе.
— Проклятье! — выругался инспектор, в сердцах оборвал провода и зашвырнул электрическую банку в кучу мусора. — Лео, мы выслеживали эту тварь две недели! Две недели! И все впустую из-за этого барахла!
— Но…
— Молчи! — потребовал Роберт Уайт и принялся раскуривать трубку. — Рамон! — повысил он голос после нескольких глубоких затяжек. — У тебя в лупаре электрическая банка чьего производства?
Ружье с короткими счетверенными стволами десятого калибра на мануфактуре Хейма и в самом деле снабдили электрическим воспламенителем патронов, поэтому констебль отчитался без запинки, лишь мельком взглянув на разборный приклад:
— «Электрического света Эдисона», инспектор!
— Вот видишь, Лео? — укорил меня начальник. — Запомни на будущее: только «Электрический свет Эдисона» и ничего кроме, да простит меня Тесла! Ты понял?
— Понял.
— И кстати, чего ради ты сунулся внутрь, не дожидаясь остальных?
— Дверь была открыта. Решил разведать обстановку.
— Ну и как, разведал? — нахмурился инспектор, раздраженно передернул плечами и зашагал со двора. — Идемте! — позвал он нас, но сразу остановился и охлопал себя по карманам: — Джимми, где мои перчатки?
— Не знаю, инспектор, — ответил констебль и ткнул в бок напарника. — Билли, где перчатки инспектора?
— А Билли-то здесь при чем? — огрызнулся тот, озираясь по сторонам.
— Забудьте! — одернул их Роберт Уайт и скрылся в арке.
Джимми и Билли смерили меня недобрыми взглядами и поспешили за начальником; я потер поясницу и поплелся следом, Рамон Миро молча зашагал рядом, приноравливаясь к моему неровному шагу.
Надо сказать, для каталонца констебль был удивительным молчуном. Впрочем, каталонцем он являлся лишь по отцу, мать его происходила из аборигенов Нового Света; не иначе, темпераментом Рамон пошел в свою краснокожую родню.
Вот и когда из-под ног у нас выскочила перепуганная крыса, он лишь наподдал ей носком сапога и спокойно отправился дальше. Я переступил через наваленную в проходе кучу мусора и пригнул голову, чтобы не испачкаться о покрытый сажей потолок арки.
Быть высоким далеко не столь привлекательно, как полагают иные завистливые коротышки, что есть — то есть.
Глухой двор сменился другим, столь же грязным и неприглядным, из него мы попали в безлюдный переулок и остановились в ожидании дальнейших распоряжений инспектора. А тот без всякой спешки выбил о стену дома курительную трубку, выудил из жилетного кармана серебряные часы и в глубокой задумчивости поджал губы.
Пользуясь моментом, я отряхнул от остатков мусора прорезиненный плащ, затем сложил телескопический электрощуп и достал из нагрудного кармана очки с круглыми линзами из затемненного стекла. Нацепил их на нос и только тогда окончательно почувствовал себя в своей тарелке.
В отличие от инспектора, я не любил привлекать внимание обывателей выцветшими до противоестественной светлости глазами. А еще терпеть не мог смотреть собеседнику в глаза. Да и людей не особо жаловал, если уж на то пошло.
Люди меня обыкновенно раздражали своей бестолковостью.
— Возвращаемся в «Ящик»! — решил тут Роберт Уайт и, помахивая тростью неровно и даже нервно, зашагал к ближайшей станции подземки.
Новый Вавилон — удивительный город! Жизнь не замирает в нем ни днем ни ночью, а прекрасное и ужасное столь тесно сплетаются воедино, что с ходу и не отличить одно от другого. И никаких стыков, никаких острых граней, одни лишь оттенки и смазанные полутона.
Старинные дворцы, чья мраморная облицовка давно потемнела из-за наросшей на стены сажи, соседствуют с новостройками, пока еще чистенькими, но типовыми и оттого ущербными изначально. Проспекты, широкие в центре, непонятным образом теряются в переплетениях кривых улочек окраин. Вековые деревья императорского парка шелестят густой листвой, но листья эти сплошь и рядом чахлые и желтые из-за постоянного смога. Лазурная вода гавани накатывает на берег масляными разводами, а бескрайнее небо постоянно затянуто клубами дыма из заводских труб.
И так везде и во всем. Даже гранит площадей красноватый не в силу природной расцветки камня, а из-за намертво въевшейся в него крови
Новый Вавилон, столица Второй Империи; одновременно и сердце государства, и язва, разъедающая его изнутри.
Узенькая улочка с покрытыми копотью стенами домов и редкими квадратами мутных окон вывела нас к перекрестку, и впереди замаячили фабричные трубы, высоченные и увенчанные длинными клубами дыма. По счастью, сегодня ветер относил выбросы в сторону, и воздух в пригороде был не столь задымлен, как обычно.
Вскоре трущобы остались позади, улица расширилась, и стали попадаться курившиеся зловонием промышленных стоков решетки ливневой канализации. Дорога пошла под уклон, а через пару кварталов и вовсе уткнулась в набережную Ярдена. Серебристую ширь воды там сковывал перекинувшийся с одного берега на другой железнодорожный мост; неповоротливые буксиры и баржи казались на фоне его опор игрушечными корабликами, да и дрейфовавший к порту грузовой дирижабль размерами в сравнении не поражал.
— Поспешим! — поторопил нас инспектор.
Я приложил ко лбу ладонь, заметил медленно ползшую в нашу сторону полоску дыма и прибавил шаг, торопясь за остальными.
Под стук набоек по брусчатке набережной мы прошествовали к железнодорожной станции и прошли за ограду, беспрепятственно миновав билетные кассы с их нескончаемыми очередями. На платформе оказалось не протолкнуться от рабочих окрестных фабрик, но дорогу вооруженному до зубов отряду чумазые пролетарии освобождали без лишних понуканий.
Послышался мощный гудок, под навес вкатилась окутанная клубами белого пара махина паровоза, и помещение моментально заполнил вырывавшийся из его трубы дым; залязгал металл, заскрипели тормоза. Поезд остановился, пассажиры хлынули на перрон, тесня подступающий им на встречу рабочий люд, что разъезжался после ночной смены по домам.
Инспектор толкаться с чернью не захотел и решительно шагнул в вагон первого класса; зашли вслед за начальником и мы. На входе Роберт Уайт тростью отодвинул с дороги опешившего от подобного обхождения кондуктора и с невозмутимым видом уселся у окна. Остальным занимать сидячие места не полагалось, но и так служителя подземки едва не хватил удар, а почтенная публика косилась на нас с едва сдерживаемым возмущением.
Раздалось два коротких гудка, вагон вздрогнул, и за окнами, понемногу ускоряя свой бег, замелькали столбы и унылые заборы. Вскоре пути нырнули в тоннель, и поезд помчался под землей, оставив сутолоку улиц со всеми их лихачами-извозчиками и ротозеями-пешеходами где-то далеко-далеко наверху. Теперь состав летел на всех парах, нас нещадно раскачивало, и приходилось не только цепляться за поручень, но и крепко стискивать спинку ближайшего сиденья.
Через несколько минут паровоз замедлил ход и под оглушительный гудок выкатился из тоннеля к перрону подземной станции, освещенной лишь неровным огнем газовых рожков. Кто-то вышел, кто-то зашел, и мы помчались дальше.
Подземка — великая вещь! Ни паровики, ни даже новомодные самоходные коляски с ней сравниться не могут. Вот только дымом несет — дышать невозможно…
Через три станции мы покинули поезд и поднялись на улицу. Громада Ньютон-Маркта высилась на противоположной стороне площади, но инспектор лишь досадливо глянул на мраморные колонны портика и зашагал в противоположном направлении.
— Надо промочить горло, — пробурчал он, спиной почуяв наши вопросительные взгляды.
Возражать никто не стал.
Да и с чего бы? После столь оглушительного фиаско возвращаться в «Ящик», как с легкой руки неизвестного жулика повсеместно называли штаб-квартиру полиции, не хотелось совершенно. Тем более мне.
Промочить горло традиционно отправились в «Винт Архимеда» — небольшое питейное заведение, отличавшееся огромным выбором фламандского пива и преимущественно полицейской аудиторией.
— Покупайте утренний выпуск! — надрывал у его дверей осипшее горло парнишка с толстенной стопкой газет. — Напряженность в Иудейском море! Очередной демарш в Александрии! Покупайте! Только в субботнем номере! Раскол в рядах «Всеблагого электричества»! Тесла против Эдисона! Большая статья!
Роберт Уайт кинул мальчонке монету в десять сантимов, забрал выпуск «Атлантического телеграфа» и прошел в бар.
— Привет, Алмер! — поздоровался он с тучным хозяином за стойкой и уселся на свое неизменное место у окна. — Как обычно.
Толстый фламандец выставил перед инспектором графинчик с красным портвейном, после налил по кружке светлого Джимми и Билли, и те уединились в дальнем углу с выпивкой, тарелкой хлеба и нарезанным на ломтики острым свиным паштетом.
Когда Рамон Миро отошел со стаканом белого вина, которое пил изрядно разбавленным содовой, я уселся на высокий стул и облокотился о стойку.
— Лимонад? — вздохнул владелец заведения.
— Лимонад, — подтвердил я, без особого интереса разглядывая батарею пивных бутылок с цветастыми этикетками и пробками, прикрученными к горлышкам прочным шпагатом, а то и дополнительно залитыми сургучом.
— Ох уж мне эта мода! — покачал головой Алмер. — Скоро пиво с лимонадом пить начнут!
— Вот уж даром не надо, — усмехнулся я в ответ.
— Начнут, помяни мое слово! — уверенно заявил владелец заведения и отправился на ледник. Вскоре он вернулся и выставил передо мной запотевший кувшин с лимонадом, в котором весело позвякивали кусочки льда.
Я наполнил высокий стакан, сделал несколько глотков и кивнул:
— Отлично!
Алмер воспринял похвалу как должное и принялся протирать полотенцем одну из пивных кружек.
— Не припомню, чтобы ты когда-нибудь заказывал выпивку, — произнес он, не прекращая своего занятия.
— Все верно, не заказывал, — подтвердил я.
— Удивительно.
— Почему же? Обычное дело, как по мне.
— Для помешанного на морали механиста — да, — с усмешкой произнес фламандец, — но проще встретить благочестивую шлюху, чем непьющего констебля.
— Из-за алкоголя у меня проблемы со сном, — объяснил я свое непринятие выпивки, не особо покривив при этом душой.
Владелец заведения гулко расхохотался:
— Скольких твоих коллег смутила бы подобная мелочь?
Я только плечами пожал, не собираясь оспаривать это утверждение. Если начистоту — и сам знавал людей, помешать напиться которым мог лишь выстрел в голову, желательно из крупнокалиберного ружья.
Впрочем, общение с подвыпившими сослуживцами не вызывало у меня ровным счетом никакого отторжения, ведь пьяные зачастую даже более честны в своих суждениях и открыты. Раз алкоголь позволяет людям хоть на время позабыть о собственных страхах, кто я такой, чтобы их осуждать?
Взяв кувшин с лимонадом, я соскользнул со стула, намереваясь присоединиться к Рамону, но меня вдруг окликнул листавший газету инспектор.
— Леопольд! — произнес он, отрываясь от чтения. — Не составишь мне компанию?
Проклятье! Этого еще только не хватало!
Я мысленно выругался, без особой спешки подошел к столу и уселся напротив начальника, а когда наполнил лимонадом стакан, Роберт Уайт повертел пальцами у себя перед лицом и попросил:
— Сними очки, пожалуйста.
Выполнив распоряжение, я подышал на черные круглые линзы, протер их льняной тряпочкой и отложил на край стола. Затем отпил лимонада и перевел взгляд на пришпиленный к стене чертеж винта Архимеда, один из многих.
— Ты ведь никогда не смотришь людям в глаза, Лео? — неожиданно спросил инспектор. — Так?
— Как правило, не смотрю, — подтвердил я и повернулся от пожелтевшего рисунка к собеседнику. Оценил покрой пошитого на заказ костюма, идеальную прическу, затейливый рисунок шелкового шейного платка.
В глаза смотреть не стал.
Меж бровей инспектора залегла тяжелая морщина, он отпил крепленого красного вина, промокнул узкие бледные губы салфеткой и только после этого негромко произнес:
— Я знаю о твоем таланте, сиятельный. Наверное, нелегко видеть в глазах людей один лишь страх?
— Приятного мало, — подтвердил я. — Посмотреть в глаза — все равно что забраться человеку в душу. Предпочитаю… сохранять дистанцию.
— Со мной у тебя такой номер не пройдет.
— Сохранить дистанцию? — пошутил я.
— Залезть в душу, — на полном серьезе ответил Роберт Уайт, потер подбородок и задумчиво промолвил: — Предполагалось, твой талант будет несколько более полезен в нашей работе…
Более полезен? Слова эти меня откровенно покоробили.
Нет, мой талант мог и в самом деле приносить больше пользы в работе, вот только я терпеть не мог копаться в чужих страхах, позволять им забираться в собственную голову и воплощаться в жизнь. Пусть это и давалось без особого труда, но всякий раз в итоге я чувствовал себя извалявшимся в грязи.
Впрочем, не о моей тонкой душевной организации речь…
— Инспектор! — встрепенулся я. — С суккубом…
— Послушай меня, Леопольд! — стукнул Роберт пальцами по краю стола, призывая к молчанию. — Не в суккубе дело! Просто ты не справляешься! Не вытягиваешь! Не умеешь и не хочешь работать с людьми, а в нашей работе это — залог успеха. Зачем ты вообще пошел служить в полицию? Тебе бы библиотекарем работать!
— Надо же как-то оплачивать счета, — привычно отделался я полуправдой.
Если инспектор и уловил недосказанность, то заострять на этом внимание не стал.
— Но ладно люди! — поморщился он, переходя к главному. — Город набит жульем, будто бочка селедкой, и аресты воров, грабителей и убийц давно стали обыденностью. Сепаратисты и анархо-христиане? Вся эта беспокойная братия тоже мало кого интересует. И даже за поимку египетского агента главный инспектор мне разве что руку пожмет. А вот инфернальные твари — это серьезно! Такие дела попадают на первые полосы газет. Мы выслеживали суккуба две недели, Лео. На две недели забросили все остальные дела! И все пошло прахом. Из-за тебя.
Оправдываться было по меньшей мере глупо, поэтому я молча уставился в стакан и побренчал плававшими в лимонаде кусочками льда.
— Совпадение, подумал я! — продолжил инспектор разнос. — Простое совпадение! Но читаю газету и понимаю: нет, не совпадение. Решительно, Лео, от тебя сплошные неприятности.
— В смысле? — озадачился я, сбитый с толку неожиданным поворотом.
Роберт Уайт подвинул через стол утренний выпуск «Атлантического телеграфа» и подсказал:
— «Светская хроника».
Я взглянул на указанный заголовок, страдальчески сморщился, но все же прочитал всю статью целиком и только после этого выдохнул:
— Вот зараза…
Роберт Уайт забрал газету, встряхнул, расправляя, и прочитал:
— «Известный столичный поэт Альберт Брандт в разговоре с нашим корреспондентом упомянул, что по просьбе своего хорошего друга, виконта Круса, написал стихотворное посвящение его возлюбленной,
— Погодите! — вскинулся я. — Вы все не так поняли!
— Разве? — скептически скривился инспектор. — Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о ком идет речь. Светлоокая, рыжеволосая Елизавета-Мария Н.! Ты много знаешь таких? Я — только одну! И это — дочь главного инспектора фон Нальца! Проклятье! Старик застал
— Все не так…
— Все так! — нахмурился Роберт Уайт. — Если партия расстроится, старик вызовет тебя на дуэль и убьет. Для него это не впервой. И знаешь, Лео, он будет в своем праве. — Инспектор допил портвейн и откинулся на спинку стула. — Лично я с превеликим удовольствием умыл бы руки, вот только на моей карьере этот инцидент скажется самым прискорбным образом.
— Это простое совпадение, — упрямо повторил я. — Никакого отношения…
— Перестань! — рявкнул начальник. — Оправданиями ничего не изменить. К полудню о твоем романе с дочерью главного инспектора будут знать даже полотеры. Старик и слушать ничего не станет!
— Я могу…
— Ничего ты не можешь, — отрезал инспектор, но сразу прищелкнул пальцами. — Нет, можешь! Исчезни на неделю, а лучше на две. Оружие сдай, на службу не выходи. Потом решим, как быть.
Это «решим, как быть» не понравилось мне категорически, но любая попытка переубедить начальника была изначально обречена на провал. Для себя он уже все решил. Во рту появилась неприятная кислинка, глаза защипало от несправедливости бытия.
Альберт! Какая же ты сволочь! Ну кто тебя за язык только тянул?
— Исчезни, — приказал инспектор и отгородился от меня газетой.
Я спешить с выполнением этого распоряжения не стал, очень уж неприятно было ощущать себя побитой собакой. В жалкой попытке сохранить последние крохи достоинства сначала допил лимонад и только потом поднялся из-за стола и снял с вешалки прорезиненный плащ.
— Алмер, запиши на мой счет, — попросил я владельца заведения.
— Уже, — подтвердил ушлый фламандец, который знал даты выплаты жалованья рядовому составу полиции ничуть не хуже нашего кассира.
На прощание махнув всем рукой, я вышел на улицу, глянул на небо, по которому плыли то ли куцые облака, то ли обрывки дыма из фабричных труб, и обреченно выругался. Затем привычным движением нацепил на нос темные очки и зашагал в сторону Ньютон-Маркта.
Сдам оружие, заодно и переоденусь.
Хотя, в отличие от рядовых сотрудников полиции, мне как детективу-констеблю и не было нужды ходить на службу в форменном мундире, я этой привилегией обычно не злоупотреблял. На чистку и починку личной одежды средства не выделялись, а лишних денег у виконта Круса давно уже не водилось.
В карманах виконта Круса гулял ветер, дом был перезаложен три раза, и лишь унаследованный от деда по материнской линии фонд позволял смотреть в будущее с осторожным оптимизмом.
Почему с осторожным? Да просто нынешний распорядитель фонда, мой дядя, граф Ко́сице, вовсе не горел желанием расставаться с двадцатью тысячами франков годового дохода и всячески затягивал процедуру моего вступления в права наследования. Двадцать один год мне исполнился еще в прошлом месяце, но поверенные за это время даже не составили реестра активов, не говоря уже о передаточных ведомостях. И сколько эта запутанная процедура еще протянется — совершенно непонятно. Не думаю, что дядя доведет дело до судебных тяжб, но остальных «прелестей» раздела наследства точно не избежать.
С другой стороны — что мне деньги? Тут бы головы не лишиться…
В Ньютон-Маркт — занимавшее целый квартал здание полицейской штаб-квартиры — я прошел с задов, через служебный вход. Пропустил броневик, что под размеренные хлопки порохового двигателя выехал из ворот гаража и неспешно покатил по переулку, огляделся по сторонам и взбежал на крыльцо. Уверенно распахнул дверь, на ходу кивнул сонному караульному и пустынными коридорами прошел в оружейную комнату.
Там вручил сержанту электрощуп и достал из кармана электрическую банку, завернутую в утренний номер «Атлантического телеграфа». Смятую газету выкинул в мусорное ведро, увесистый накопитель передал смотрителю арсенала.
— Электрощуп, одна штука, — сделал тот отметку в журнале регистрации, — электрическая банка Эдисона, одна штука… — И сразу встрепенулся: — А вторая где? Производства Депре?
— Пиши в безвозвратные потери.
— Это еще с какой стати?
— Все вопросы — к инспектору Уайту.
— Ладно, разберемся, — нахмурился сержант и вновь макнул в чернильницу железное перо.
Я отошел к столу в дальнем углу и выложил на него две снаряженные обоймы, потом вытащил из кобуры «Рот-Штейр» и за выступавшую из титановой ствольной коробки головку до упора отвел затвор. Когда тот встал на задержку, нажал кнопку выброса патронов, собрал вылетевшие на стол боеприпасы в пустую обойму и вернулся к сержанту.
— Самозарядный пистолет Рот-Штейр, модель восемнадцать — семьдесят четыре, одна штука, — монотонно пробурчал тот, — патроны калибра восемь миллиметров, тридцать штук. Все?
— Все, — подтвердил я и отправился в раздевалку, где не оказалось ни одной живой души.
Оно и понятно — самый разгар смены, нашим еще до самого вечера улицу топтать.
Я отпер шкафчик и с определенной долей облегчения избавился от плаща, мундира и сапог. Переоделся в светлый полотняный костюм и легкие штиблеты, повязал шейный платок, перед зеркалом пригладил расческой волосы. Напоследок придирчиво оглядел свое отражение и надел темные очки.
К черту! К черту все переживания! Надо жить настоящим.
Переложив из мундира керосиновую зажигалку и складной нож с титановым клинком, я немного поколебался, но все же прицепил на пояс кобуру с «Цербером», пистолетом плоским и компактным, а в карман пиджака сунул запасную кассету на три десятимиллиметровых патрона.
Стволами в этом образчике оружейного гения Теслы выступали закрепленные в съемном блоке гильзы, поэтому кучностью «Цербер» отличался, прямо скажем, неважной, зато при стрельбе на небольшую дистанцию был просто незаменим. Благодаря наличию электрического воспламенителя порохового заряда и алюминиевой оболочке пуль, он позволял уверенно поражать и малефиков, и выходцев из преисподней. Обычное оружие в силу конструктивных особенностей для этого годилось мало: за долгие века нечисть сумела выработать неуязвимость к железу, меди и даже свинцу, а опытные заклинатели гасили искру пробитого капсюля и выводили из строя сложный ударно-спусковой механизм самозарядного оружия буквально одним щелчком пальца. Да и переклинившие револьверы в подобных обстоятельствах редкостью вовсе не являлись.
Другое дело — «Цербер»! Электрическая банка и полное отсутствие подвижных деталей не оставляли шансов предотвратить выстрел ни малефику, ни инфернальному созданию. К тому же по сравнению с килограммовым «Рот-Штейром» этот пистолет почти ничего не весил.
Я взял с верхней полки шкафчика светло-серый котелок, запер дверцу и вышел из раздевалки. Вышел — и немедленно наткнулся на незнакомого седоусого сержанта, которого сопровождали два дежурных констебля.
— Детектив-констебль Орсо, — с ходу заявил сержант, — следуйте за мной! Вас желает видеть главный инспектор.
Сердце едва не выпрыгнуло из груди, и я сделал глубокий вздох в не очень удачной попытке успокоиться.
Опытный служака уловил эту непонятную заминку и озадаченно уточнил:
— Вы идете, детектив-констебль?
— Разумеется! — Я не без труда выдавил из себя кислую улыбку и уже уверенней повторил: — Разумеется!
Сержант кивнул и направился к лестнице, а вот констебли сначала пропустили меня вперед и лишь после этого двинулись следом, заставив столь бесхитростным маневром выбросить из головы мысль о бегстве, паническую и постыдную.
Успокойся!
Ты ведь ожидал этого? Ведь ожидал?
Да, черт побери, ожидал! Ожидал, но не так скоро. Старик, вероятно, дьявольски зол, если отправил кого-то караулить мое возвращение.
Удивительное долголетие, просто поразительное. Большинство тех, кого окропила кровь
Несмотря на преклонные года, сиятельный фон Нальц не только руководил полицией метрополии, но и состоял в дюжине клубов и благотворительных обществ, а каждое утро, демонстрируя завидную работоспособность, начинал с изучения свежей прессы. Вот и сейчас на его столе возвышалась целая стопка газет, но хозяин кабинета ожидаемо остановил свой выбор именно на «Атлантическом телеграфе».
Проклятье! Ну кто просил Альберта распускать свой длинный язык!
При моем появлении Фридрих фон Нальц оторвался от газеты и растянул губы в некоем подобии улыбки.
— Виконт Крус! Не имел чести лично знать вас раньше…
Я в ответ лишь склонил голову.
Старик поправил обшлаг черного мундира, из которого торчало сухонькое запястье — словно объеденная падальщиками кость, — и спросил:
— Вы знакомы с моей дочерью, виконт?
— Был представлен на осеннем балу, — ответил я, обмирая от ужаса.
В кабинете враз стало жарко и душно. И дело было вовсе не в камине — его сегодня не топили. Горячий воздух волнами расходился от сидевшего за столом старика. То проявлялся
— Были представлены на балу — и только? — уточнил сиятельный фон Нальц, никак внешне не выказывая клокотавшей в нем ярости.
— И только, — подтвердил я, старательно не смотря на собеседника.
Смотреть на него было просто-напросто страшно.
Но тут старик вдруг рассмеялся, смял газету и кинул ее в корзину для бумаг.
— Знаете, виконт, я вам верю. Безоговорочно, — удивил меня главный инспектор неожиданным заявлением. — Просто я слишком хорошо знаю свою дочь. Елизавета-Мария никогда бы не связалась с подобным… — Он брезгливо поморщился и откинулся на спинку высокого кресла. — Неважно! Важно, что с подачи болтливого рифмоплета пойдут слухи. А этого я так оставить не могу…
— Главный инспектор! — попытался я оправдаться. — Речь идет о другой Елизавете-Марии! Не о вашей дочери! Это простое совпадение!
Но Фридрих фон Нальц только покачал головой, и до меня вновь долетело дуновение призрачного жара.
— Виконт! Я могу представить вас в роли тайного воздыхателя, но никак не в роли героя-любовника, — с холодной безжалостностью отрезал старик. — Не опускайтесь до столь откровенной лжи.
— Мою невесту зовут Елизавета-Мария Никли, она из Ирландии. Ее родители приходятся родней бабушке по материнской линии. Я собираюсь представить ее на завтрашнем балу.
Главный инспектор задумался, будто решая сложную шараду, потом кивнул.
— Это было бы неплохо, — произнес он медленно и отстраненно, но сразу яростно сверкнул глазами. — Только учтите, виконт, если притащите с собой какую-нибудь дешевую актриску и опозорите мою дочь, я лично уничтожу вас, лично! Я заставлю вашу кровь закипеть в жилах и сварю вас заживо!
— Уверяю, главный инспектор, до этого не дойдет!
— Если стихотворное посвящение и в самом деле предназначено моей дочери, лучше сознайтесь прямо здесь и сейчас, — продолжил сиятельный фон Нальц уже абсолютно спокойно. — В этом случае мне придется вызвать вас на дуэль, но хоть умрете с достоинством. И не столь мучительно…
— Не стоит…
— Можете, разумеется, скрыться, но не советую, не советую. Очень не советую.
— Даже и в мыслях не было!
— Сгиньте с глаз моих, — проскрипел тогда хозяин кабинета, заканчивая аудиенцию.
Я незамедлительно выскочил в приемную, и воздух там показался просто ледяным. По спине немедленно заструился холодный пот, я кое-как успокоил сбившееся дыхание и спустился на первый этаж, но прежде чем успел распахнуть входную дверь, меня окликнули.
— Детектив-констебль!
Вздрогнув от неожиданности, я обернулся к дежурному, который выбрался из-за конторки с каким-то конвертом в руке.
— Вам корреспонденция! — сообщил констебль.
Я забрал непонятное послание, кивнул:
— Благодарю, — и вышел в отгороженный колоннадой портика двор, где подсобные рабочие без особого успеха пытались смыть наросшую за зиму копоть с белого мрамора статуи Фемиды.
С тяжелым вздохом я опустился на одну из расставленных вокруг фонтана скамей и осмотрел конверт из плотной бумаги с указанием одного лишь моего имени, без адреса, почтовых марок и упоминания отправителя. Недоуменно хмыкнув, достал из кармана складной нож, вспорол им клапан и вытряхнул на ладонь лаконичное приглашение посетить Банкирский дом Витштейна для обсуждения вопроса о вступлении в права наследования.
Я перечитал письмо два раза и недоуменно нахмурился. Поверенный за прошедший месяц так и не сумел добиться от дяди никаких бумаг по отходящему мне фонду, с чего бы тому форсировать события по собственной инициативе? И какое отношение к наследству имеет Банкирский дом Витштейна? Род Ко́сице иудеев никогда особо не жаловал.
Взглянув на массивный хронометр, новомодный — наручный, я решил, что успею посетить Банкирский дом, прежде чем тот закроется на обеденный перерыв, а не успею — ничего страшного, подожду. Никаких неотложных дел на сегодня запланировано не было.
Сунув конверт в карман пиджака, я вышел со двора полицейской штаб-квартиры и без лишней спешки зашагал по Ньютонстраат в направлении площади Ома.
Для начала апреля денек выдался на редкость знойным, и зависшее над крышами домов солнце вовсю прожаривало город, будто брошенный на сковородку стейк. Даже клубившиеся на горизонте тучки не могли гарантировать скорого наступления вечерней прохлады; скорее всего, их просто развеет над океаном.
Прячась от духоты, я свернул на аллею платанов и зашагал дальше в тени деревьев. Минут через пять вышел к площади Ома, заскочил на заднюю площадку нещадно дымившего паровика и едва успел ухватиться за поручень, когда на повороте железные колеса звякнули на стыках рельсов и вагон ощутимо качнуло.
За окнами с черепашьей скоростью проплывали здания, в открытую дверь то и дело врывались клубы дыма, и тогда нестерпимо щипало глаза. О скоростях подземки не приходилось даже мечтать; да я и не мечтал — от ближайшей станции подземной железной дороги до иудейского квартала пришлось бы пробираться по узеньким запутанным улочкам старого города никак не меньше четверти часа.
И какой смысл?
Понемногу город начал меняться. Многоэтажные новостройки остались позади, вдоль сузившейся дороги стали тесниться обветшалые доходные дома и конторские здания с покатыми крышами. Между ними — узенькие сырые переулочки. А паровик все катил себе и катил.
Извозчики посматривали на набившихся в вагон пассажиров с нескрываемым неодобрением, лошади чихали и трясли головами, когда их накрывал шлейф стелившегося за вагоном дыма. Несколько раз нас обгоняли открытые самоходные коляски с шоферами в гогглах на пол-лица, кожаных тужурках и крагах. Коляски сразу уносились вдаль, но по улице еще долго разносилось громкое стрекотание пороховых двигателей.
На проспекте Менделеева я выскочил из паровика и свернул с тротуара в проход меж двух домов, обшарпанных и неухоженных, с узенькими окошками на уровне второго этажа. Немного поплутал по задворкам и вскоре вышел на широкую улицу, ближайшее строение которой щеголяло свежей табличкой: «Улица Михельсона».
Первые этажи солидных каменных особняков занимали магазины и лавки, но все как одна витрины сейчас были закрыты глухими ставнями, как если бы на дворе стояла ночь. Более того — одна из самых оживленных торговых улиц иудейского района словно вымерла. Прошел целый квартал, а на глаза не попалось ни единой живой души!
Лишь на углу рядом с цирюльней неподвижно замерла длинная фигура в черном долгополом сюртуке и такой же шляпе.
Скользнув взглядом по бесстрастному лицу, обрамленному пейсами и бородой, я поднялся на крыльцо стоящего наособицу трехэтажного здания с солидной вывеской «Банкирский дом Витштейна» и потянул на себя дверную ручку.
Та не поддалась. Толкнул — и так заперто.
Тогда я несколько раз стукнул молоточком по железной пластине, выждал пару минут и вновь потянулся за колотушкой, но вдруг замер, пораженный неожиданной догадкой.
«Суббота! — хлопнул себя ладонью по лбу. — Сегодня суббота!»
Шаббат!
В нашем просвещенном обществе косо смотрели на любые проявления религиозных воззрений и без жалости искореняли весь этот мистицизм, но ортодоксальные иудеи стойко сносили беспрестанные нападки механистов. Впрочем, до претворения угроз в жизнь дело обычно не доходило: финансовая состоятельность общины позволяла своевременно смазывать нужные колеса государственного аппарата, и разговоры о погромах оставались всего лишь разговорами.
Пусть наука целиком и полностью вытеснила религию из жизни общества, но власть предержащие обладали здоровым прагматизмом и свято блюли принцип «кесарю кесарево». Деньги — это кровь империи, все остальное вторично.
Я достал из кармана жестянку с леденцами и закинул в рот первый попавшийся.
Итак, сегодня суббота; сегодня Банкирский дом закрыт, завтра тоже. Воскресенье — официальный выходной.
Досадно.
В этот момент через перекресток со скрипом прокатила крытая повозка. Возница в надвинутой на глаза кепке подогнал ломовозов к цирюльне, и долговязый иудей поспешил открыть ворота заднего двора. А стоило только телеге скрыться в проезде, столь же торопливо их закрыл.
Очень интересно.
Я озадаченно огляделся по сторонам, затем утопил кнопку наручного хронометра, запуская отсчет времени, и закинул в рот очередной леденец.
Подождем…
Телега выкатила на улицу через двадцать минуту, и тянули ее теперь ломовозы не столь легко, как раньше, а на брусчатке позади оставался явственный пыльный след. Долговязый иудей прикрыл ворота и попытался отпереть входную дверь цирюльни, но ключ никак не желал проворачиваться в замке; ему даже пришлось стянуть плотные брезентовые перчатки и зажать их под мышкой.
Тогда я отправил в рот очередной леденец, сунул жестянку в боковой карман пиджака и зашагал через дорогу.
— Уважаемый! — окрикнул иудея, встав посреди проезжей части.
Долговязый обернулся, окинул меня обеспокоенным взглядом и просипел:
— Закрыто!
— И не надо! Где здесь станция подземки?
— Там, — махнул долговязый цирюльник вдоль улицы левой рукой; правую, синевшую старой татуировкой, он как бы ненароком сунул в карман сюртука.
Я слегка склонил голову и прикоснулся самыми кончиками пальцев к котелку.
— Благодарю, — улыбнулся и зашагал в указанном направлении, не став просить об уточнении маршрута.
Никакой необходимости в этом не было.
Роберт Уайт отыскался в «Винте Архимеда»; судя по распущенному шейному платку, одним графинчиком портвейна дело явно не ограничилось, но настроение у инспектора от выпитого нисколько не улучшилось.
Есть такие люди — они прекрасно понимают, что пить не вправе, но пьют и оттого не чувствуют облегчения от алкоголя, а лишь еще больше мрачнеют. Роберт точно был из их числа, поэтому, прежде чем начальник успел открыть рот и прогнать меня взашей, я решительно уселся напротив и без промедления заявил:
— Готовится ограбление банка.
— Я велел тебе проваливать, — пробурчал инспектор, ожидаемо пропуская мои слова мимо ушей.
— Я выполнил ваше распоряжение, — напомнил я, снял темные очки и, сделав над собой определенное усилие, посмотрел собеседнику в глаза. — Инспектор, ограбление банка — это серьезно.
— Да ну? — скептически поморщился Роберт Уайт, но моя уверенность его все же зацепила. Налившиеся свечением глаза потускнели и вновь стали бесцветно-серыми. — Рассказывай! — махнул он рукой.
— Думаю, готовится подкоп под Банкирский дом Витштейна.
— Думаешь? С чего бы это тебя осенило?
Я в двух словах описал увиденное в иудейском квартале, а когда инспектор впал в глубокую задумчивость, обернулся и подозвал подавальщицу. Время было обеденное, и хозяину теперь помогали несколько шустрых девиц.
— Суббота… — пробормотал Роберт Уайт. — Ортодоксальному иудею нельзя работать в субботу, так? Но ведь он и не работал? Или открыть и закрыть ворота — это уже работа? А если там просто делают ремонт?
— Чтоб иудей привлек рабочих со стороны? — фыркнул я, наполняя стакан из выставленного на стол кувшина с лимонадом. — Да его потом заклюют! Нет, думаю, этот иудей не из общины.
— Опять думаешь, — скривился Уайт.
— Татуировка, — напомнил я. — На правой кисти у него была наколота змея. Или длинная рыба, точно не разобрал.
— И что с того?
— Ортодоксальный иудей никогда не пометит себя татуировкой. «И царапин по умершим не делайте на теле вашем, и наколотой надписи не делайте на себе».
Инспектор уставился на меня с нескрываемым удивлением.
— Ты так хорошо разбираешься в Торе?
— Нет, просто разбираюсь в татуировках.
— Даже если это так, откуда уверенность, что целью является банк?
— А какие варианты? С одной стороны — бакалейная лавка, с другой — мастерская сапожника. Банк — точно напротив.
Роберт Уайт допил портвейн и гаркнул во всю глотку, перекрывая царивший в заведении гомон:
— Джимми!
Рыжий поспешно поднялся из-за углового стола и подошел к нам.
— Да, инспектор? — тягуче произнес он, оправляя мундир. Был констебль в легком подпитии, но на ногах держался уверенно и не шатался.
— Садись! — приказал ему Роберт Уайт и спросил: — Никто не болтал в последнее время о налете на банк?
— Нет, тишина, — мотнул головой констебль после недолгих раздумий.
— А что скажешь о высоком сутулом иудее с татуировкой то ли угря, то ли змеи на правой кисти?
На этот раз Джимми ответил без запинки:
— Ури Кац по прозвищу Вьюн. Получил пять лет каменоломен за взлом кассы, мог уже освободиться.
— Вот как? — удивился инспектор и приказал: — Разузнай о нем, Джимми. И хватит пить, похоже, у нас появились планы на вечер…
Я воспользовался паузой и принялся хлебать томатный суп, соленый и горячий.
На место выехали, когда город уже окутали сумерки, тихие и незаметные, словно вражеские лазутчики. Разъездной экипаж катил по Ньютонстраат, вдоль дороги сияли электрические фонари, но стоило только свернуть с нее, как враз сгустился мрак. Темень кое-как разгонял лишь скудный свет газовых ламп, которые к этому времени уже заканчивали разжигать бредущие с лестницами от столба к столбу фонарщики; потом пропали и они. В темных закоулках старых районов безраздельно царствовала Никта, разве что над дверями питейных заведений моргали одинокие фонари да из щелей рассохшихся ставень изредка пробивались тусклые лучики света.
Правил экипажем Джимми; он запалил керосиновую лампу, но та не столько освещала дорогу, сколько обозначала нас в ночной тьме. Иначе запросто могли столкнуться с кем-нибудь или затоптать вывалившегося под копыта лошадей пьяницу. Имелись у нас, разумеется, и электрические фонари, только использовать их было равносильно крику во всю глотку, что по улице катит полицейский наряд.
Ни к чему это. Тем более наш экипаж внешне не отличался от частных повозок, сам Джимми сменил мундир на обшарпанные брюки и клетчатый пиджак, а все остальные укрылись от нескромных взглядов внутри.
Роберт Уайт сидел на лавке прямой как штык, лишь беспрестанно бегавшие по верхней крышке электрического фонаря пальцы выдавали его беспокойство. Рамон упер не заряженную пока еще лупару прикладом в пол, оперся на нее и клевал носом. Билли же придерживал отставленные к стенке самозарядные карабины, свой и приятеля, и размеренно пережевывал табачную жвачку. От этого его и без того скуластое лицо с широкой прорезью лягушачьего рта порой превращалось в совсем уж гротескную маску.
Я достал из кармана жестянку и закинул в рот леденец; оказался мятный.
— Испортишь зубы, — ухмыльнулся Билли, непривычно спокойный, словно опившийся опиумной настойки невротик.
— На свои посмотри, — скривился я.
Избавить от коричневатого табачного оттенка не мог никакой зубной порошок, но иного выбора любителям этой немудреной забавы не оставалось с тех самых пор, как производство патентованной каучуковой жевательной резинки встало из-за нехватки сырья. И ожидать улучшения ситуации с поставками каучука в ближайшее время не приходилось: плантации Цейлона и Зюйд-Индии не могли удовлетворить всех потребностей, а о возобновлении торговли с ацтеками даже речи не шло. Более того — если в Иудейском море начнется очередная заварушка, торговые суда и вовсе придется направлять вокруг Африки, ведь военные флоты Великого Египта и Персии способны перекрыть и Красное море, и Персидский пролив. Даже преимущество в воздухе не позволит организовать полноценное конвоирование торгового флота, поскольку, в первую очередь, дирижабли потребуются для поддержки наших крепостей на севере Аравийского острова.
Билли в ответ на мое замечание лишь усмехнулся, приоткрыл шторку и сплюнул на улицу. Рамон глянул ему через плечо, встрепенулся, прогоняя сонливость, и переломил стволы лупары. Затем вытащил из бандольеры солидный патрон со свинцовой пулей в алюминиевой рубашке и отработанным движением сунул его в один из патронников.
Для задержания обычных грабителей столь мощного оружия не требовалось, но неизвестно, с кем доведется повстречаться на темных улочках нашего беспокойного города. А пятьдесят грамм чистой смерти успокоят даже демона; ненадолго, но успокоят.
Главными недостатками четырехствольного монстра, произведенного на Оружейной мануфактуре Хейма, была сильная отдача и немалый вес. Во всем нашем отряде лишь Рамон не испытывал затруднений при обращении с этой махиной.
Тут раздался условленный стук в стенку, и сразу погасли отблески керосиновой лампы; Рамон зарядил последний патрон и поспешно защелкнул стволы.
— Подъезжаем? — уточнил он.
— Подъезжаем, — подтвердил инспектор и, откинув полу плаща, проверил, легко ли выходит из кобуры шестизарядная «Гидра».
Старший брат «Цербера» напоминал многоствольный револьвер и помимо чрезвычайной устойчивости к чарам малефиков и потустороннему воздействию инфернальных созданий — электричество сильнее магии! — отличался громоздкостью и крайне трудоемким процессом перезарядки, а посему особой популярностью среди полицейских не пользовался. Я и сам полагал, что инженерам «Оружейных заводов Теслы» стоило остановиться на трехзарядном «Цербере».
Экипаж начал замедлять бег, и тогда инспектор скомандовал Билли:
— На выход. Ты — на Михельсона.
Констебль распахнул дверцу, передал Джимми второй карабин и спрыгнул на брусчатку, в один момент растворившись в ночной тьме. Рыжий убрал винтовку на колени, потушил керосиновую лампу и натянул поводья, еще больше сдерживая бег лошадей.
Сунув темные очки в нагрудный карман, я расстегнул хлястик кобуры, вытащил «Рот-Штейр» и дослал в ствол патрон. А когда экипаж повернул на перекрестке, оставляя позади цирюльню, первым соскочил с подножки и метнулся к воротам. В один миг перевалился через них, сдвинул щеколду и приоткрыл, запуская в переулок инспектора Уайта и Рамона Миро.
Джимми направил карету к соседнему дому и остался сидеть на козлах с карабином в руках; роль караульного его всецело устраивала.
— Сюда! — позвал я за собой инспектора, и тот немедленно шикнул на меня:
— Не шумим!
Электрический фонарь начальник не включил, и до задворок цирюльни пришлось пробираться в кромешной тьме. Новолуние, чтоб его…
К счастью, на заднем дворе темень была уже не столь беспросветной, поэтому отыскать дверь черного хода удалось, минуя разбросанный тут и там хлам и строительный мусор.
— Только тихо! — вновь предупредил Роберт Уайт, когда я убрал пистолет в кобуру и просунул в щель между полотном и косяком прихваченный с собой ломик.
Я осторожно надавил, дверь едва слышно хрустнула и приоткрылась. Рамон с лупарой на изготовку первым перешагнул через порог, инспектор сунулся следом и поспешно щелкнул выключателем фонаря.
Яркий луч пробежался по задней комнате цирюльни — никого.
— Лео, проверь зал и жди здесь, — распорядился Роберт Уайт. — Рамон, мы на второй этаж. И ти-и-ихо!
Отложив ломик на буфет, я взял пистолет двумя руками и двинулся по коридору, стараясь по возможности не скрипеть рассохшимися половицами. Заглянул за занавеску, оглядел силуэты двух пустых кресел — чисто! — и вернулся в заднюю комнату дожидаться возвращения со второго этажа сослуживцев.
— Пусто, — отчитался я, когда инспектор спустился из жилых помещений наверху.
— Там тоже никого, — проворчал Роберт Уайт. — Надеюсь, ты не сбил нас с панталыку…
— Они, должно быть, в подвале! — возразил я.
— Давайте отыщем лестницу, — решил инспектор и высветил выходившие в прихожую двери.
За одной оказалась уборная, а вот вторая привела нас в комнату со штабелями мешков, туго-набитых и пыльных. Они занимали едва ли не все помещение целиком, свободным оставался лишь узкий проход у стены.
Я разложил нож, с тихим щелчком зафиксировал складной клинок и аккуратно вспорол плотную ткань; посыпалась земля.
— В яблочко! — выдохнул я тогда, не скрывая облегчения.
— В подвал! — оживился инспектор. — Прихватим их на горячем!
Мы осторожно пробрались по проходу к темному провалу в полу и окружили его, не зная толком, как быть дальше. Недолго думая, инспектор толкнул Рамона в плечо и указал на пол.
— Давай!
Констебль опустился на колени, отложил лупару на запыленные доски и заглянул вниз.
— Свет горит, — почти сразу сообщил он нам.
— Только тихо! Не спугните их! — азартно выдохнул Роберт Уайт, окончательно позабыв обо всех сомнениях на мой счет.
Ну в самом деле — оставлять свет на ночь в подвале цирюльни добропорядочному иудею совершенно не с руки.
— Пошли! Пошли! — скомандовал инспектор. — Быстрее!
Рамон скатился вниз первым, я без промедления метнулся следом, хоть обычно подвалы и не жаловал. Пугали они меня, до неуютного озноба, до мурашек на спине и дрожи в коленях пугали.
Но куда деваться?
Ходу!
Едва не наступая на пятки констеблю, я вбежал в небольшую каморку, чуть ли не наполовину заваленную огромной кучей земли. Здесь же валялись обломки разобранной кладки одной из стен, а немного дальше, за столом в круге света от висевшей под потолком «летучей мыши» сидел долговязый иудей, чью плешивую макушку больше не скрывала черная шляпа.
Заслышав шум шагов, он отставил кружку и обернулся, но при виде направленных на него стволов лупары обмер и совершать глупостей не стал.
— Руки! — шепнул Рамон, иудей повиновался.
Я обогнул кучу натасканной в подвал земли, шагнул через перевернутую тележку и присел рядом с проломом в разобранной стене. Осторожно заглянул в усиленный деревянными распорками лаз, там — одна лишь темень.
— Чисто, — сообщил Рамону.
— Инспектор! — позвал тот начальника, не отрывая от задержанного ни пристального взгляда, ни ружья.
Роберт Уайт без лишней спешки спустился в подвал, подошел к столу и взял лежавший на нем странного вида пистолет. Изогнутой рукоятью и открытым курком задняя часть непонятного оружия напоминала револьвер, в то время как компоновка передней копировала маузер «К63» с той одной лишь разницей, что здесь магазин был съемным.
— «Бергман», номер пять! — объявил инспектор и многозначительно добавил: — Совсем новенький.
Он повертел оружие в руках и как бы невзначай направил ствол на задержанного.
— Кто в подкопе? — спросил Роберт Уайт, большим пальцем играя со спицей курка.
Долговязый иудей шумно сглотнул и поспешно ответил:
— Никого.
— Двое? Трое? — уточнил Роберт, и глаза его стали белее мела и прозрачнее родниковой воды.
— Никого! — вновь соврал задержанный.
Инспектор небрежным движением сдернул с него сначала один накладной пейс, затем другой и с нескрываемой печалью в голосе произнес:
— Зачем ты лжешь мне, Ури?
Иудей задрожал, но оказался не в силах оторвать взгляд от глаз
— Двое, — признал злоумышленник.
— Вооружены?
— Да.
— Рамон, присмотри за ним, — приказал тогда Уайт констеблю.
— На колени! — немедленно распорядился констебль. — Руки на затылок, пальцы сцепить!
Инспектор Уайт удовлетворенно кивнул, положил пистолет на стол и подошел ко мне.
— Что у тебя, Лео?
Я глянул в темень пролома и невольно поежился:
— Кротовья нора. — Потом спросил: — Инспектор, вызовем Джимми и Билли?
— Разберемся сами, — отрезал начальник, выкрутил регулятор электрического фонаря на полную мощность и достал из кобуры «Гидру». — Вперед! — приказал он, когда яркий луч скользнул по дощатым распоркам и уперся в земляную стену.
Я с тяжелым вздохом забрался в лаз, согнулся там в три погибели и с пистолетом в руке начал продвигаться вперед. Инспектор пытался освещать дорогу, но ничего толкового из этого не выходило, поскольку луч то и дело упирался мне в спину.
Не выдержав, я обернулся и попросил:
— Дайте!
После, уже с фонарем, подобрался к месту, где лаз уходил в сторону, и обнаружил, что грабителям там попалась старая каменная кладка, они не сумели пробиться напрямик и были вынуждены забирать правее.
Ничего удивительного — Новому Вавилону без малого две тысячи лет; здесь история, где ни копни. И хоть постройки повсеместно разбирались для нового строительства, фундаменты попросту уходили под землю, и над ними возводились все новые и новые здания.
Не город, а мечта археолога. Но вот делать в таких условиях подкоп — затея гиблая. Теперь понятно, откуда взялось столь колоссальное количество выбранного грунта.
Я вплотную подобрался к повороту и облизнул пересохшие губы.
Было страшно. Даже очень. В темноте запросто могли притаиться грабители с пистолетами на изготовку или даже…
— Лео! — дернул меня инспектор.
Окрик стряхнул накатившее оцепенение, и оно сменилось раздражением и досадой; будто меня за чем-то неприглядным застали.
Терпеть не могу подвалы!
И наперекор дурным предчувствиям я шагнул за угол. Шагнул в полуприседе, с высоко поднятым над головой фонарем и заранее вскинутым пистолетом, но дальше оказался очередной коридор, проложенный вдоль каменной стены.
— Это дурно пахнет, инспектор, — прошептал я.
Уайт меня словно не услышал.
— Шевелись! — прошипел только в спину.
Пригнув голову, чтобы не стукнуться макушкой об укреплявшую потолок доску, я возобновил движение, подобрался к следующему повороту и настороженно выглянул из-за угла, не заметил ничего подозрительного, а только шагнул дальше — и нога немедленно подвернулась на вывороченном из старой кладки камне; едва не упал.
Как оказалось, здесь грабителям посчастливилось отыскать в злополучной стене прореху, и они расширили ее в надежде срезать путь через заброшенное подземелье. А тяжеленные камни, в отличие от грунта, выволочь наружу поленились и попросту раскидали их кругом.
Тут я заколебался. История у иудейского квартала была не самая безоблачная, взломщики запросто могли наткнуться на чумное захоронение, а то и что похуже.
— Быстрее! — вновь заторопил меня инспектор.
Он был всерьез намерен перекрыть утреннее фиаско поимкой опасной шайки, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как повиноваться приказу и лезть в прореху частично разобранной стены. За ней темнел коридор. Не лаз, именно коридор.
— Осторожней, — предупредил я инспектора, тихонько ступая по неровному полу, засыпанному землей вперемешку с обломками камней.
Облегчая себе труд, бандиты раскидали здесь выбранный грунт, и теперь мои туфли при каждом шаге глубоко погружались в рыхлую массу.
Выдохнув беззвучное проклятие, я отправился на поиски злоумышленников, но вскоре остановился на развилке.
— Направо? — обернулся посоветоваться с начальником.
На полу было изрядно натоптано, и если налево уходила лишь одна цепочка следов и она же возвращалась обратно, то в противоположном направлении была протоптана настоящая тропинка.
Инспектор протиснулся ко мне, посмотрел на пол и подтвердил.
— Направо!
Освещая дорогу электрическим фонарем, я двинулся дальше. Роберт Уайт шумно сопел позади, и оставалось лишь уповать на то, что стволы «Гидры» опущены к полу, а не нацелены мне в поясницу.
Неровный пол, легкий спуск — но не делать же замечание начальнику?
— Быстрее! — вновь заторопился инспектор.
Я отвлекся на его нервный шепот и немедленно приложился макушкой о каменный выступ потолка.
— Дьявол! — прошипел, опускаясь на корточки от неожиданности и боли.
Раздосадованный начальник забрал фонарь и, не дожидаясь меня, решительно зашагал по коридору.
— Стойте! — выдохнул я ему в спину, отыскал сбитый с головы котелок и поспешил следом, но прежде чем успел нагнать, Роберт Уайт уже ворвался в зал с каменными колоннами, подпиравшими высокий потолок.
— Ури? — послышался недоуменный возглас. — Ури, поц, какого беса ты сюда приперся?!
Инспектор вскинул руку с «Гидрой», беря на прицел застигнутого врасплох злоумышленника, и скомандовал:
— Руки вверх! Бросай оружие!
В ответ раздался явственный щелчок взведенного курка; и раздался он в противоположном углу, у инспектора за спиной!
— Сам бросай! — сипло выдохнул второй грабитель, выступая из-за каменной колонны с пистолетом в руке.
Его напарник вмиг воодушевился и выхватил карманный кольт.
— Съел, легавый? — оскалился он.
Инспектор к подобному повороту оказался не готов и замер в замешательстве, а вот я колебаться не стал.
Выступил из коридора, крикнул:
— Полиция! — И для пущего эффекта пальнул в потолок.
В ответ хлопнула пара выстрелов;
Тогда я прострелил ему голову. Просто вскинул «Рот-Штейр», прицелился и потянул спуск. Будто на стрельбище.
— Дерьмо, — выдохнул инспектор Уайт.
— Дерьмо, — подтвердил я, вытащил из кармана жестянку с леденцами и дрожащей рукой отправил в рот первую попавшуюся конфету.
Роберт осветил кучу щебня с грабителем, который после смерти вновь стал самим собой, затем перевел луч фонаря на его подельника. Смерть вернула истинный облик и ему.
— Как?! Как ты это сделал? — потребовал ответа инспектор, машинально ощупывая собственную грудь, совершенно невредимую. — Как ты заставил их убить друг друга?
Я пожал плечами, вроде как беспечно.
— Они боялись. Боялись налета полиции, боялись обвала, боялись удара в спину от ненадежных подельников. Я просто воспользовался их страхами, заставил их видеть то, чего нет. Это мой талант, вы же знаете.
— Но я тоже это видел! — рявкнул Роберт Уайт, с шумом переводя неровное дыхание. — Проклятье! Я видел, как ты застрелил меня! Ты! Меня!
— Страх есть в каждом, — спокойно подтвердил я. — Неужели вы никогда не задумывались о возможном ранении или даже гибели? Уверен, вы опасаетесь этого, как и все остальные. Издержки профессии.
— Хочешь сказать, будто способен менять силой мысли саму реальность?
— Скорее, силой воображения. У меня чрезвычайно живое воображение. — Я посмотрел на подстреленного грабителя и покачал головой. — И нет, для изменения реальности моих сил недостаточно. Я лишь слегка перелицевал ее, только и всего.
О том, каким именно образом чужие страхи питают мой талант, говорить не стал. В противном случае разговор мог зайти слишком далеко; обвинение в черной магии — это серьезно даже для сиятельного.
Инспектор только покачал головой и убрал пистолет в кобуру. Я последовал его примеру и спросил:
— Что теперь?
— Не знаю, — ответил Роберт Уайт и осветил подземный зал. — Не вижу пролома в банк.
— Возможно, его еще не выкопали?
— Или он не здесь, — решил инспектор и позвал меня за собой: — Идем! Эту падаль отправим в морг утром.
Оставив мертвецов на залитом кровью полу, мы вернулись к развилке и зашагали по второму коридору. Вскоре Роберт Уайт замедлил шаг и поднял фонарь, направляя яркий луч в черный зев пустого дверного проема. Тьма сразу попряталась по углам небольшого зала с высоким куполом потолка, и мы увидели ряды запыленных скамей, каменных и отшлифованных лишь сверху.
— Проверь! — приказал инспектор.
После недавнего инцидента желания лезть напролом у него изрядно поубавилось.
Прежде чем шагнуть внутрь, я на всякий случай вытащил из кобуры «Рот-Штейр», но оружие не понадобилось: в небольшом помещении никого не оказалось, как не оказалось и другого выхода.
Тупик.
Тупик — да, но что это за помещение?
— Странно… — пробормотал я, возвращая пистолет в кобуру.
— Что там у тебя? — Инспектор протиснулся мимо меня и повертел фонарем из стороны в сторону. — Похоже на заброшенную часовню, — объявил он и решил: — Давние дела.
— Вполне вероятно, — кивнул я, соглашаясь. — Посветите туда, будьте любезны! — попросил я начальника, указав в конец помещения, где, по моим предложениям, некогда находился алтарь.
Роберт Уайт небрежно мазнул лучом фонаря по дальней стене и направился на выход.
— Идем! — позвал он, но я не смог даже слова вымолвить, будто паралич разбил.
Да паралич и разбил. Ведь на меня взирал
Прямо здесь и сейчас он смотрел на меня, и его бездонные глаза вбирали в себя всю тьму, злобу и несправедливость этого мира; всю — и немного сверху.
Впрочем, немного ли?
Не уверен…
Сознание вернулось хлесткой пощечиной.
— Детектив-констебль! — прорвался в забытье рык инспектора. — Очнитесь немедленно!
Я жадно глотнул воздух и отполз к ближайшей скамье, там уселся на пол, прислонясь к ней спиной, и стиснул ладонями виски в жалкой попытке не дать взорваться многострадальной голове.
— Что с тобой, Лео? — Роберт Уайт опустился на корточки и потормошил меня за плечо. — Что случилось?!
— Падший, — выдохнул я. — Там…
Инспектор обернулся к дальней стене, затем уставился на меня с нескрываемым раздражением.
— Ты бредишь, Лео? — язвительно поинтересовался он. — Это просто статуя!
— Вовсе нет! Это падший, говорю вам!
Роберт Уайт озадаченно хмыкнул и снова осветил стену.
— Это статуя, — заявил он после недолгой заминки, но уже не столь уверенно. — Странная статуя…
Изваяние и в самом деле поражало своей неправильностью. Оно было проработано до мельчайших деталей, буквально до каждой ворсинки, волоска, складки мраморной кожи, — но только выше пояса. Ноги скрывались в стене, более того — их не вмуровали, они просто сплавились с кладкой в единое целое, словно падший рвался на волю и лишь самую малость не успел освободиться из каменного плена.
— Разве вы не чувствуете, инспектор? — спросил я, переборол слабость и оперся о скамью. Поднялся с пола и повторил вопрос: — Разве вы не чувствуете?
На падшего лишний раз старался не смотреть. Если начистоту, старался не смотреть вовсе. Падший, пусть даже и в каменном обличье, давил ощущением беспредельного могущества и острой чуждости этому миру. Каждая черта каменного лица поражала своим совершенством, но все вместе они сливались в нечто столь идеальное, что ничего человеческого в застывшей маске не оставалось вовсе.
Идеал без малейшего изъяна.
Мертвый идеал.
И этот идеал подавлял.
— Не чувствую чего? — не на шутку разозлился Роберт Уайт. — Ты бредишь, Лео!
— Вы же сиятельный! Вы не можете этого не ощущать!
Инспектор ожег меня гневным взглядом, подступил к статуе и решительно приложил ладонь к каменной груди. Я невольно проследил за ним взглядом и сам не заметил, как моим вниманием вновь завладело мраморное изваяние; завладело целиком и полностью. Падший увеличился в размерах, заполоняя собой все помещение, его раскинутые в разные стороны каменные крылья засветились изнутри янтарным сиянием, но в часовне от этого стало лишь темнее. И глаза… черные глаза больше не были мертвы, их заполонила беспредельная тьма. Тьма и нечто еще, нечто вроде презрительного недоумения.
Чужая воля невидимой рукой вновь придавила к полу, забралась в голову, порывом призрачного ветра переворошила воспоминания. Я попробовал перебраться к выходу, но руки и ноги окончательно отнялись, и уж не знаю, чем бы все это закончилось, если б не хлопнул перегоревший фонарь. Задымилась проводка, помещение заполнил запах горелой резины, и эта едкая вонь помогла совладать с жутким наваждением, сбросить оцепенение и вывалиться в коридор.
Роберт Уайт выскочил следом, вздернул меня на ноги, локтем придавил к стене.
— Что за дьявол?! — прорычал инспектор, брызжа слюной.
— Это падший! — выкрикнул я, отодрал от себя руку начальника и потихоньку, по стеночке продолжил отодвигаться от жуткой часовни. — Не знаю, как его обратили в камень, но это самый настоящий падший! Надо сообщить властям. Надо завалить подземелье, пока он не вырвался на волю!
— Остынь! — одернул меня инспектор. — Даже если это так, сколько десятилетий он пылится здесь? Сколько веков? Ему не освободиться, Лео! Никак не освободиться.
— Я могу вернуть его к жизни. А если могу я, сможет и кто-нибудь еще!
Роберт Уайт даже отступил на шаг назад.
— Ты рехнулся! — заявил он.
— Нет! — уверил я начальника. — Это все мой талант, мое клятое воображение! Мне достаточно просто представить его свободным! Понимаете? Достаточно вообразить это, и он вырвется на волю! Освободить его просто, слишком просто. Надо завалить часовню!
— Что ты несешь?! — Инспектор вновь подступил ко мне и резко встряхнул за плечи. — Ты всегда говорил о страхе! О том, что именно чужие страхи питают твой талант и придают ему силу!
— Падший и есть сама сила! Чистая, ничем не замутненная сила!
Инфернальные создания являлись воплотившейся в материальном мире энергией. Они щедро делились своей властью с присягнувшими им смертными и походили на генераторы, только производили не электричество, а смерть, горе и разрушения.
И если малефики были вынуждены расплачиваться с выходцами из преисподней собственной душой и чужими жизнями, то мой талант позволял использовать силу потусторонних созданий напрямую, ведь страх и смертный ужас шагали с ними рука об руку.
Но падший был слишком силен. Падший подавлял своим неземным величием и яростным ураганом выметал из головы все образы, кроме собственного. Я был для него лишь инструментом, способным взломать проклятие и обратить каменную твердь в живую плоть; безвольной отмычкой, только и всего.
Участие в столь противоестественной метаморфозе неминуемо выжжет мне разум, только с чего бы падшему печалиться по этому поводу? Инструментам свойственно ломаться, не так ли?
Но Роберту Уайту мои уверения убедительными не показались.
— Хватит! — приказал он.
— Нет, не хватит, инспектор! — забыв про субординацию, придвинулся я к собеседнику. — Разве падшие не повелевали силами, выходящими за границы человеческого понимания? Проклятье! Да вспомните, что они сотворили с Аравийским полуостровом! Они попросту оторвали от него изрядный кусок и зашвырнули через полмира в Атлантический океан! Им потребовался день, чтобы создать Атлантиду, один лишь день!
— Все это чушь собачья! — отрезал Роберт Уайт и оттолкнул меня обратно к стене. — Я сам во всем разберусь, понял? Никому ни слова. Ни Джимми, ни Билли, ни Рамону. Ни одной живой душе, ты понял меня, Лео? Это приказ!
— Слушаюсь, — согласился я хранить молчание, но без всякой охоты.
— Тогда идем.
Роберт Уайт отправился на выход, я поплелся следом и спросил:
— Сердце билось? Инспектор, вы чувствовали биение его сердца? Ведь чувствовали, так?
Инспектор с обреченным вздохом остановился и посмотрел на ладонь, которую прикладывал к каменной груди.
— Билось! — подтвердил вдруг он. — Оно билось, Лео. Но будь добр, держи язык за зубами. Хорошо?
— Хорошо, — сдался я, не став вступать с начальником в бессмысленные пререкания. — Только разберитесь с этим.
— Уж поверь, разберусь, — пообещал Роберт Уайт.
И я ему поверил. Разберется. Инспектор своего не упустит, не такой это человек.
Когда выбрались из лаза в подвал цирюльни, Рамон Миро с оружием на изготовку стоял у противоположной стены, контролируя одновременно и пролом, и задержанного.
— Что у вас стряслось?! — взволнованно спросил он, опуская лупару. — Я слышал выстрелы!
— Ничего не стряслось, — спокойно ответил инспектор и взял лежавший на столе пистолет. — Ровным счетом ничего, — повторил он и выстрелил в затылок стоявшему на коленях иудею.
Ури неуклюже завалился набок, по щеке его, пятная засыпной пол, заструилась тоненькая струйка крови. Тогда Роберт Уайт кинул пистолет обратно и в очередной раз выдохнул:
— Ничего!
— Что за дьявольщина? — изумился Рамон. — Инспектор, что происходит?!
Уайт ухватил констебля под руку и потянул того к лестнице.
— Рамон! — наставительно произнес он. — У тебя проблемы со слухом? Разве ты не слышал меня? Ничего не происходило и не происходит! Ничего! Тебя здесь вообще не было, Рамон. Оставь это мне.
— Как же так?.. — Констебль попытался было обернуться к застреленному иудею, но инспектор удержал его на месте и вновь подтолкнул на выход.
— Я сам обо всем позабочусь, — объявил он. — Идите! И пришлите сюда Джимми!
И мы пошли. Молча поднялись из подвала, поплутали в безмолвии пустых комнат, и только в глухом мраке заднего двора констебль решился выразить терзавшие его сомнения.
— Инспектор решил обчистить банк? — напрямую спросил он.
— Нет, — со смешком отверг я это предположение, но поскольку сослуживец явно ожидал чего-то более конкретного, отделался полуправдой: — Понимаешь, Рамон, возникли определенного рода сложности, и патрон принял их… так скажем, слишком близко к сердцу.
— Да ну? — с неприкрытым подозрением уставился на меня крепыш, заподозрив обман.
— Именно так, — подтвердил я. — До хранилища грабители добраться не успели, не переживай.
— Да мне-то что? Инспектору видней, — передернул Рамон плечами и отправился на поиски Джимми.
Я кивнул и двинулся следом.
Тебе — ничего, и мне — ничего.
Наше дело маленькое, пусть у начальства голова болит.
О, как наивен я был…
В обратный путь мы с Рамоном отправились своим ходом. Констебль оставил лупару в служебном экипаже и шагал налегке, но шагал с такой мрачной сосредоточенностью, словно волок на себе тяжкий груз. Не приходилось сомневаться, что его мучили сомнения по поводу обоснованности приказа инспектора, но обсуждать — и осуждать! — распоряжения начальства крепыш не собирался.
Я — тоже.
Если Рамона душили сомнения от недостатка информации, то мне, напротив, было известно слишком много. А то, что во многих знаниях — многие горести, умные люди подметили уже давно.
Мне было ничуть не менее тошно, поэтому и шли мы молча.
Сразу после Дюрер-плац констебль свернул налево и потопал под горку к Маленькой Каталонии; я двинулся в противоположном направлении и по обвивавшей склон холма дороге начал подниматься на Кальварию. Плотная городская застройка вскоре осталась позади, и вдоль дороги потянулись высоченные заборы, за которыми скрывались от нескромных взглядов особняки вышедших в отставку армейских офицеров, дипломатов и министерских чиновников.
Город давно окружил Кальварию со всех сторон, но вверх отчего-то никак не забирался, если не считать возведенной на самой вершине за несколько лет до свержения падших ажурной железной башни в двести два метра высотой. В ночное время та светилась сигнальными огнями, а молнии зачастую били в нее не только в грозу, но даже с ясного неба.
Когда Гюстав Эйфель увидел это ржавое чудовище, то загорелся идеей превзойти его и неведомо каким чудом не только получил монаршее одобрение, но и продавил проект в городском совете Парижа. Впрочем, надо отдать должное его таланту архитектора — новая трехсотметровая башня, судя по открыткам, смотрелась куда элегантней своего прообраза.
Склоны холма взялись застраивать только четверть века назад, тогда один из участков и достался моему деду. Не графу Ко́сице, который за всю свою жизнь и палец о палец не ударил, а полковнику императорской армии в отставке Петру Орсо, деду со стороны отца.
Наш участок располагался на отшибе; с двух сторон он обрывался крутым склоном, с третьей шелестела листьями небольшая рощица. Уж не знаю, намеренно дед выбрал столь уединенное место или нет, но соседи нам обыкновенно не докучали. Никто не докучал, если начистоту; даже налоговые инспекторы обходили стороной.
По крайней мере, последние шестнадцать лет…
Когда впереди зашумел быстрый ручей, я свернул на обочину к сложенной из камней пирамидке и взял из нее верхний булыжник. После этого поднялся на крутой мостик, а стоило только раздаться внизу негромкому рычанию, со всего маху швырнул тяжеленный камень в мерцавшие недобрым светом глаза.
Рык немедленно стих, огоньки погасли.
Понятия не имею, что за тварь обитала внизу, но подобного обращения она не выносила.
По уму, стоило решить этот вопрос раз и навсегда, только вот жившие в округе отставники давно растеряли былое влияние, и в муниципалитете все их жалобы обычно пропускали мимо ушей. Никто из клерков не горел желанием самолично гоняться в ночи за неизвестной тварью, и даже те из местных обитателей, кто любил прихвастнуть своими африканскими сафари, ограничивались лишь обещаниями расчехлить ружья. Все верно: еще неизвестно, кто за кем будет охотиться.
К тому же неведомая тварь никому беспокойства не доставляла, по крайней мере, именно к такому мнению склонялся казначей общины после ознакомления с расценками профессиональных истребителей домашних крыс, бездомных собак и прочих урбанистических тварей.
За мостом дорога начала понемногу закручиваться к вершине холма, и уже через пару поворотов показался каменный забор, над которым чернели голые ветви деревьев.
Мне — туда.
Масляный фонарь у калитки, как обычно, не горел, но и так на воротах был отчетливо различим черный квадрат с диагональным алым крестом — карантинный знак аггельской чумы, выцветший и облупившийся.
Не став дергать шнурок звонка, я сдвинул с замочной скважины железную накладку и собственным ключом отпер замок. Распахнул калитку, под скрип ржавых петель захлопнул ее за собой и направился к темневшей в ночи громаде трехэтажного особняка напрямик через мертвый сад.
Вздымались к небу сухие деревья, тянулись в стороны скрюченные ветки с черными листьями, торчала из земли серыми ломкими копьями засохшая трава.
Особняк казался столь же мертвым, как и сад. Не светились окна, из труб не шел дым, не было слышно ни единого звука. Когда мне было пять лет, одной недоброй ночью сюда пришла смерть — все умерли, выжили только я и отец. Хотя насчет отца полной уверенности не было; в нем что-то надломилось и перегорело. Он больше не мог подолгу оставаться на одном месте, нигде не задерживался, не позволял себе обрасти вещами и привязанностями. Он, будто акула, пребывал в вечном движении, равняя между собой понятия «неподвижность» и «смерть».
И когда сегодня инспектор спросил, на кой черт мне понадобилось поступать на службу в полицию, я был откровенен с ним не до конца. Нет, счета и в самом деле требовали оплаты, но истинной причиной стало стремление отыскать тех, кто проклял это место и всех его обитателей. И сделал это столь изощренно, что проклятие продолжало убивать на протяжении вот уже шестнадцати лет.
Проклятие…
Я вздохнул и запрокинул голову к небу, на котором безучастными стекляшками светились тусклые крапинки звезды. Проклятие привычно укололо затылок неуютным холодком, сдавило сердце, пробежалось по спине, но — впустую, не причинив никакого вреда.
Почему? Не знаю. Сколько ни ломал над этим голову, так и не разобрался. И выяснить, кто навлек на наш дом эту беду, тоже не удалось; не помог даже доступ к полицейскому архиву, который я получил со званием детектива-констебля. Просто не оказалось в протоколах расследования никаких зацепок; да и следствия как такового не велось.
Аггельская чума — и дело с концом.
И я отступил; у меня не было лишнего времени ворошить прошлое. Я просто дожидался совершеннолетия, успокаивая себя тем, что семейные деньги позволят забросить службу и посвятить себя поиску истины.
Но не знаю, уже не знаю…
Передернув плечами, я поднялся на крыльцо и распахнул незапертую дверь. Кинул котелок на полку в прихожей, и тут в темном коридоре мелькнул огонек керосиновой лампы.
— Все в порядке, виконт? — поинтересовался худощавый мужчина средних лет в старомодном сюртуке.
— В полном, Теодор, — усмехнулся я. — Лучше не бывает.
Теодор Барнс был дворецким. Он служил роду Ко́сице всю свою жизнь, как до того моим предкам служили его отец и дед. Я помнил дворецкого с тех самых пор, с каких помнил самого себя.
— Вам что-нибудь понадобится?
— Нет, благодарю, — качнул я головой, но сразу прищелкнул пальцами и поправился: — Нет, постой! Подготовь комнату на третьем этаже, у нас будут гости. Гость…
Теодор был потомственным дворецким; он умел держать удар, как никто другой, и обычно не позволял себе проявления сильных эмоций, но сейчас проняло и его.
— Что, простите? — переспросил Барнс, не сумев скрыть изумления. — Но как же так…
Я успокаивающе похлопал слугу по плечу, легкомысленно бросил:
— Положись на меня, — и отправился в спальню.
Там сразу зажег газовый рожок, затем разделся, убрал пиджак, брюки и сорочку в платяной шкаф, разрядил «Рот-Штейр». А вот «Цербер» разряжать не стал и положил его к снятому хронометру на прикроватную тумбочку.
Потом запалил ночник, проверил, заперты ли ставни, и лишь после этого погасил газовое освещение.
Смешно?
Не знаю, не знаю.
Жизнь научила меня не игнорировать свои страхи, сколь надуманными бы они ни казались.
Ночник должен гореть, ставни — быть запертыми, а на прикроватной тумбочке — лежать заряженный пистолет.
Точка.
Утро прокралось в спальню беспокойным солнечным лучиком, что отыскал прореху в рассохшихся ставнях и принялся светить в глаза.
Я перевернулся на другой бок, но сразу взял себя в руки и, вопреки обыкновению, разлеживаться в постели не стал. Прошлепал по холодному полу босыми ступнями, одно за другим распахнул окна и на всякий случай придирчиво осмотрел толстенные доски ставен на предмет свежих царапин.
Но нет — новых не появилось.
Утренняя свежесть заполонила комнату как-то очень уж резво; я отошел накинуть халат, после вернулся к выходившему на восточную сторону окну. С пригорка открывался неописуемый вид на старые районы города, на все эти островерхие крыши, золоченые башенки, дворцы и сады. Много дальше маячила серость фабричных окраин; там тянулись к небу многочисленные трубы, а в тучах исторгаемого ими дыма неторопливо плыли грузовые дирижабли.
Говорят, раньше в ясную погоду с вершины Кальварии был виден океан, но ясные дни в Новом Вавилоне встречались реже, чем жемчужины в сточных ямах. Дым, гарь и смог накатывали на город со всех сторон.
Плевать! Я передернул плечами и отошел к тумбочке. Защелкнул на запястье браслет хронометра и принялся одеваться, а в голове, будто заевшая грампластинка, крутилось: «Воскресенье. Воскресенье. Воскресенье!»
Бал!
В четыре часа пополудни начнется бал, и если на нем что-то пойдет не так…
Об этом не хотелось даже думать.
Усилием воли я заставил себя позабыть о дурных предчувствиях и отправился в ванную.
— Комната готова? — спросил у попавшегося на обратном пути Теодора.
— Готова, виконт, — подтвердил дворецкий и пригладил черные как смоль бакенбарды. — Какие вести из Нового Света?
— Все по-прежнему, — сообщил я. — Хьюстон в осаде, по всей линии фронта идут позиционные бои.
— Ацтеки никак не угомонятся, да? — покачал головой Теодор и предложил: — Хотите осмотреть гостевую комнату?
— Это лишнее, — отказался я и спустился на первый этаж.
Живот подводило от голода, но завтракать дома я обыкновения не имел и по выходным захаживал в итальянскую таверну неподалеку, где мне был открыт кредит. А поскольку сегодня привычный распорядок дня полетел в тартарары, оставалось лишь глотать слюну в ожидании вечернего приема.
Я досадливо глянул на хронометр, и тут в прихожей звякнул колокольчик.
— О! — многозначительно произнес дворецкий, не отстававший от меня ни на шаг.
Известие о прибытии гостя попросту выбило его из колеи. Впрочем, меня это обстоятельство нервировало несказанно больше. Во многих знаниях — многие горести, все верно.
Тем не менее я своей растерянности выказывать не стал.
— Оставь это мне, Теодор, — отослал я слугу, вышел из дома и поспешил к воротам. На ходу нацепил на нос очки — и круглые темные окуляры враз вернули уверенность в собственных силах.
Сомнения оставили меня; я решительно распахнул дверь и улыбнулся молодой девушке с огненно-рыжими волосами, правильными чертами симпатичного округлого лица и бесцветно-светлыми глазами
— Елизавета-Мария! — со всем возможным радушием улыбнулся я, прогоняя вставшее перед глазами видение. — Словами не передать, как меня радует, что вы сочли возможным принять приглашение…
— Леопольд, вы были чрезвычайно убедительны, — легко рассмеялась девушка, передавая объемный дорожный саквояж. — Вы просто не оставили мне выбора!
— Надеюсь, не нарушил ваших планов…
— Нисколько, уверяю вас!
Блеснули в улыбке белоснежные зубы, и с некоторой долей отстранения я решил, что лишь тонкие бледные губы не позволяют причислить Елизавету-Марию к писаным красавицам. Но заострять на этом внимание не стал и поспешно отступил в сторону, впуская гостью внутрь:
— Проходите, прошу вас!
Девушка ступила за ограду, окинула взглядом мертвый сад и не удержалась от озадаченного возгласа:
— Миленько…
Солнечным утром черные деревья выглядели далеко не столь зловеще, нежели глухой ночью, но все же я счел нужным поправить гостью:
— Оригинально. Непривычно. Вызывающе. Но никак не миленько.
Елизавета-Мария бросила на меня внимательный взгляд и медленно кивнула:
— Как скажете, Леопольд.
Мы поднялись на крыльцо и прошли в дом, там я передал саквояж дворецкому и представил слугу гостье.
— Это Теодор, по всем вопросам обращайтесь к нему. К сожалению, мне придется отлучиться по делам.
— К вашим услугам, госпожа, — торжественно объявил дворецкий, принимая у девушки плащ.
Елизавета-Мария благосклонно улыбнулась в ответ, сняла шляпку, тряхнула тяжелой копной волос.
— Леопольд, неужели ты собираешься вот так сразу бросить меня одну? — проворковала она. — Мы могли бы…
Я нервно сглотнул и поспешил взять ситуацию под контроль, а точнее, взял под руку девушку и провел ее в гостиную.
— Бал в четыре, — напомнил там гостье. — Надо забрать у портного костюм. А твое вечернее платье…
— Не беспокойся об этом, дорогой, — ответила девушка и остановилась напротив камина, где ее внимание привлекла висевшая на стене сабля.
— «Капитану Орсо за личную доблесть. Зюйд-Индия, тридцатое октября тысяча восемьсот тридцать седьмого года от К. Н.», — пригляделась Елизавета-Мария к выгравированной на клинке надписи. — Это оружие твоего отца? — повернулась она ко мне.
— Деда, — покачал я головой. — Он отличился при штурме Батавии. Получил тогда чин капитана и наследное дворянство.
— Ах да! — сообразила девушка. — Тринадцатый год от основания Второй Империи! Сорок лет назад, большой срок.
— В отставку дед вышел в полковничьем звании. Этот дом выстроил он…
Но история особняка Елизавету-Марию не заинтересовала, она как завороженная продолжала рассматривать саблю, и в светящихся девичьих глазах колыхалось при этом нечто на редкость неуместное.
— Кровь, — прошептала она. — Эта сабля собрала богатую жатву…
— Дед был лучшим саблистом полка, — сообщил я, потом стряхнул невесть с чего вернувшуюся было неуверенность и произнес: — Теодор покажет тебе комнату. Я буду к обеду.
— Как скажешь, Леопольд, — кивнула девушка и неожиданно спросила: — Сабля заточена?
— Кажется — да, — вздохнул я и отвернулся к дворецкому, который стоял в дверях и наблюдал за нами с нескрываемым изумлением. — Теодор! — повысил я голос, привлекая внимание отвыкшего за последние годы от гостей слуги.
Тот вздрогнул, поднял саквояж и попросил девушку:
— Следуйте за мной, госпожа.
Елизавета-Мария отправилась в гостевую комнату; на лестнице она слегка приподняла юбку платья, и вышло это на редкость элегантно.
У меня аж сердце стиснуло. Накатил озноб; странная смесь вожделения, облегчения, страха и презрения заполнила душу, но предаваться самобичеванию я не стал, схватил с полки котелок и опрометью выскочил из дома.
Пока шагал до ворот, перед глазами маячила ржавая макушка башни на вершине холма. Сейчас вздымавшийся к небу ржавый перст не сиял в темноте навигационными огнями и вызывал смешанные чувства: поражал ветхостью и одновременно давил мощью. Будто нечто забытое, нечто совсем из другой эпохи. А из прошлого или будущего — даже не скажу…
Казалось, давно должен был привыкнуть к этому виду, но нет — всякий раз мурашки по коже.
Когда распахнул калитку, под ноги выпал всунутый в щель конверт, без марок и надписей. Я озадаченно оглядел пустынную дорогу, поднял его и выщелкнул титановый клинок складного ножа. Вспорол клапан, ознакомился с лаконичным посланием и обреченно выругался.
Инспектор Уайт назначил встречу на полдень, а я вовсе не был уверен, что успею к этому времени освободиться. И более того — что вообще хочу сегодня видеть инспектора.
Я вновь выругался, на этот раз в голос, и зашагал под горку. Переходя через мост, не удержался, чтобы не глянуть вниз, но там никого не оказалось, лишь журчала прыгавшая по камням вода.
От портного я вышел во взятом напрокат костюме-тройке, нестерпимо модном и столь же нестерпимо броском, и с абсолютно пустым бумажником. Денег не осталось даже на обед, но испортить настроение это обстоятельство уже не могло.
Если вечером что-то пойдет не так, безденежье будет меньшей из моих проблем. Точнее — проблемой это уже не будет.
Ну в самом деле — зачем мертвецу деньги?
К тому же еще оставался инспектор. Какого дьявола ему понадобилось от меня в выходной?!
Переложив в левую руку пакет со старым костюмом, я побренчал мелочью, ссыпал блестящие монетки обратно в карман и зашагал к набережной Ярдена. Там воскресным утром оказалось не протолкнуться от праздношатающихся горожан, и очень скоро мне надоело ловить на себе заинтересованные взгляды нарядных барышень, их ничуть не менее расфуфыренных кавалеров и уличных торговцев. Тогда свернул на бульвар де Карта и вновь прогадал: обычно тихую улочку запрудила разношерстная публика, печальная и тихая. И только вопли раздававшего листовки пацана разносились над толпой, как разлетаются над пустынным берегом крики чаек.
— Полировочная машина на шесть ножей! Патентованная конструкция! — верещал чумазый паренек, рассовывая прохожим рекламу. — Просто крутите ручку! Блеск обеспечен! Легко как никогда!
Я взял мятый листок и придержал мальчишку.
— Что за манифестация? — спросил у него.
— Дирижера какого-то хоронят, — легкомысленно ответил тот. — Потерял палочку любимую и в петлю, чудик, полез.
На нас начали оглядываться, но пацана это нисколько не смутило.
— Струной удавился, дурик, — продолжил он и резко вскинул вверх большой палец. — Голова — чпок!
— Понятно, — кивнул я и зашагал прочь.
Сзади нагнал крик:
— Паровой утюг! Домашним хозяйкам в помощь! Гладьте быстро!
И сразу тихий гул почтенной публики, что медленно шествовала к императорскому театру, перекрыла яростная свара сцепившихся за территорию мальцов.
В этом — весь Новый Вавилон: чужая смерть здесь не стоит даже минуты тишины.
Ничего не стоит, если на то пошло.
И никогда не стоила.
Выкинув рекламную листовку в первую попавшуюся урну, я свернул на соседнюю улицу, взглянул на хронометр и прибавил шаг.
Императорский театр скрылся из виду, и дугой выгнувшаяся улица привела меня к замощенной брусчаткой площади, посреди которой стоял засиженный голубями памятник великой троице — Амперу, Ому и Вольте.
А вот лекторий «Всеблагого электричества», рвавшийся к небу двумя стальными мачтами, пернатые вредители облетали стороной. И немудрено — вокруг огромных медных шаров, что венчали изящные конструкции, трепетали короны электрических разрядов. Они то и дело вспыхивали ослепительными искрами, и тогда всякий раз над площадью разносился явственный щелчок, но испуганно втягивали головы в плечи лишь приезжие провинциалы, а расположившиеся на открытых верандах многочисленных кафе горожане даже не отрывались от газет.
Огромная катушка Николы Теслы должна была потреблять просто чудовищную прорву энергии, и с какой целью ученые мужи день за днем, месяц за месяцем транжирят электричество на демонстрацию собственного величия, всегда оставалось для меня загадкой. И только теперь, когда рукотворные молнии сверкали прямо над головой, я в полной мере ощутил могущество науки.
Безмерная мощь — вот что на деле олицетворяло творение Николы Теслы.
Мощь и безопасность.
Клокотавшая вокруг энергия могла разорвать в клочья и развеять в прах любое инфернальное создание. Любой, пусть даже самый могущественный демон за пару секунд сгорит здесь в благодатном огне электрических разрядов; не просто низвергнется в преисподнюю со слегка подпаленной шкурой, а будет уничтожен раз и навсегда.
От электричества нет защиты, электричество сильнее магии!
Брусчатка под ногами слегка подрагивала, сотрясаясь в такт мощному паровому генератору в подземельях лектория, и эта дрожь странным образом придала уверенности. Я снял с головы котелок, прошел внутрь комплекса и оглядел залитое ярким электрическим светом помещение. Инспектор на глаза не попался, пришлось под доносившуюся из тарелок громкоговорителей лекцию отправиться на поиски невесть что позабывшего здесь начальника.
Тот отыскался в западном крыле комплекса. Небрежно закинув ногу на ногу, Роберт Уайт откинулся на спинку деревянной скамьи и с отрешенным видом разглядывал батальное полотно «Великий Максвелл побивает падшего». Я инспектора от его раздумий отвлекать не стал, молча уселся рядом и прислушался к лекции.
— Мы с вами живем в удивительное время, время перемен! — разносилось из слегка похрипывавших динамиков. — Старый мир корчится в судорогах, уходит эпоха пара, наступает эра электричества! Но как явление на свет человека происходит в муках, так и родовые схватки прогресса перетряхивает действительность, порождая конфликты. Величайшие умы нашего времени Никола Тесла и Томас Эдисон диспутируют по поводу путей развития электричества, но не уподобляйтесь охочим до сенсаций газетчикам, что смакуют непонятные обывателю термины. В спорах рожается истина! Помните! Постоянный ток или переменный — неважно, это в любом случае электричество! Всеблагое электричество! Знание в чистом виде!
Тут инспектор повернулся ко мне и спросил:
— Ты ведь знаешь историю Максвелла, Леопольд?
— Кто не слышал о великом Максвелле и его демоне! — удивился я.
— О его падшем, — поправил меня начальник. — Максвелл заставил служить себе падшего.
— И что с того?
— С того, что я не хочу всю жизнь прозябать в безызвестности! — яростно сверкнул глазами Роберт Уайт. — Я не хочу следующие четверть века рвать жилы лишь затем, чтобы в итоге просто стать старшим инспектором. И это в лучшем случае! Это если не обскачет по протекции какой-нибудь молокосос! А теперь появился шанс разорвать этот замкнутый круг, понимаешь?
— Боюсь, нет, — отстраненно произнес я в ответ.
Но я понимал, я все понимал. И понимание это угнездилось в груди колючим обломком льда. Мне не хотелось слышать то, что собирался сказать инспектор дальше.
Инспектора это, впрочем, нисколько не волновало.
— Тот падший в подземелье, — медленно произнес он, разглядывая правую ладонь, — он был настоящим, ты все верно сказал. Я почувствовал его сердцебиение, почувствовал биение сердца мраморного изваяния!
— И что с того?
— Если он освободится… — прошептал Роберт Уайт, но сразу поправился: — Если ты освободишь его, мы получим такую власть, о которой и мечтать не могли!
— Нет! Он просто испепелит нас на месте! — возразил я, не став уверять собеседника, будто не сумею вырвать падшего из каменного плена.
Роберт Уайт только рассмеялся.
— Падшие давно растеряли свое могущество, — легкомысленно заявил он. — Это первую тысячу лет они властвовали безраздельно, но чем дальше, тем больше теряли свою ярость. Падшие перестали быть Карой Небесной и заигрались во властителей. Кто-то возомнил себя миродержцем, кто-то сделался затворником. В итоге они превратились лишь в тень былых себя. Наши отцы и деды в Ночь титановых ножей залили их кровью всю Атлантиду и полмира в придачу, так неужели ты думаешь, будто мы не справимся с одним-единственным падшим?
— Справимся — и что дальше? — поморщился я. — Совладаем мы с падшим, подчиним его себе, думаете, как отнесутся к этому остальные? А я скажу! Императрица велит живьем содрать с нас кожу, четвертовать и поджарить на медленном огне, а это, говорят, крайне неприятная процедура!
— Рад видеть, что ты сохранил чувство юмора, Лео, — недобро глянул на меня инспектор своими бесцветными глазами. — Насчет этой старой клячи можешь не беспокоиться, она всего лишь вдова императора, а кронпринцесса — вечно больная девчонка. Людям нужна сильная рука! Старая аристократия веками лизала пятки падшим, им придется повиноваться — это у них в крови.
Я этой уверенности начальника не разделял. Когда шестнадцать лет назад после смерти императора его родной брат, великий герцог Аравийский заикнулся о своих претензиях на трон, то и его самого, и всех близких родственников в одночасье скосил пришедший из Африки грипп. Мало кто сомневался, что к столь внезапной кончине приложила руку ее императорское величество.
И ведь он был ее деверем! А мы? Мы с инспектором — просто прах под ее ногами!
Поэтому я со всей возможной уверенностью произнес:
— Старая аристократия давно лишилась влияния.
— Именно поэтому они поддержат нас! — с фанатичной уверенностью выдал в ответ Роберт Уайт. — Я не такой идиот, чтобы затевать открытый мятеж, но мощи даже одного падшего хватит, чтобы изменить расстановку сил!
— Мне это не нравится, — честно признал я.
— Мне тоже, — покладисто кивнул инспектор. — Но такой шанс упускать нельзя. — Он покачал головой и вновь уставился на раскрытую ладонь. — Я чувствовал, как бьется его сердце. Его обратили в камень, но не смогли убить. Я чувствовал его силу, прикоснулся к ней…
— Если правая рука искушает тебя, отруби ее, — отстраненно произнес я, глядя на Максвелла, который обуздывал падшего электрической плетью; во все стороны летели брызги огня и обрывки белоснежного пера. — Падший искушает вас, инспектор.
— Прикуси язык! — резко бросил Роберт Уайт. — Я неспроста назначил встречу именно здесь! Мой разум свободен, никакие чары не достанут нас в этом месте!
— Как скажете.
— Так ты поможешь или нет?
— Не нравится мне это, — упрямо повторил я.
— Предпочтешь прозябать на двадцать тысяч годовой ренты, когда мог бы вознестись на самый верх?
— Возносятся на небо, — хмыкнул я. — Но мы ведь не верим в эти сказки? Зато нам достоверно известно о существовании ада. Вот туда и отправимся, если вы не образумитесь.
— Чушь! — оборвал меня инспектор. — Так да или нет?
— Мне надо подумать.
— Прими правильное решение, — скривился Роберт Уайт, поднялся со скамьи и зашагал на выход; трость подрагивала в его руке, словно хвост рассерженного кота.
Я прихватил оставленную им газету и на ватных ногах поплелся следом. Вышел за ворота лектория, в будке на углу купил газированной воды с малиновым сиропом, залпом выдул стакан и только тогда немного пришел в себя.
Сказать, что неожиданное предложение начальника выбило из колеи, — не сказать ничего. На самом деле, оно напугало, и напугало буквально до икоты, ведь это были вовсе не пустые фантазии, нет — Роберт Уайт имел обыкновение добиваться своего. При этом вряд ли он мог придумать затею безумней, нежели вернуть к жизни падшего и заставить служить себе. Даже обращенный в каменную статую, тот подавлял своей мощью, а когда вся его энергия выплеснется наружу…
Я передернул плечами и прошел в кафе, на вывеске которого помаргивали неровным светом полсотни электрических лампочек. Кафе так и называлось — «Лампа».
Внутри оказалось не протолкнуться от адептов «Всеблагого электричества»; механисты обедали, листали толстенные научные альманахи и до хрипоты спорили, обсуждая последние научные веянья, но мне удалось приткнуться в относительно тихом уголке, под уютным и не таким уж ярким торшером.
Впрочем, место было тихим лишь относительно.
Яблочков! Ладыгин! Тесла! Эдисон!
Амперы, вольты, генераторы, цепи, разряды!
Электричество!!!
Я совсем уже собрался поискать какое-нибудь более спокойное заведение, но тут к столику подошел официант.
— Порцию мороженого, — попросил я, вовремя вспомнив о пустом бумажнике.
— Что-нибудь еще?
— Нет, спасибо, — отказался я, загораживаясь газетой.
Как на грех, передовицу «украшала» фотография худощавой старушки с двумя засвеченными пятнами глаз — фотопленка оказалась неспособна выдержать взгляд ее императорского величества — императрицы Виктории.
Я поежился. Милая тетушка без колебаний скормит своим охотничьим псам то, что останется от меня после допросов. Именно так все и закончится, сомнений в этом не было ни малейших. И это если сначала не сожрет душу падший!
Надо ли говорить, что всерьез предложение инспектора я не рассматривал и рассматривать не собирался? Просто надо было решить, как отказать начальнику и не нажить при этом смертельного врага.
Сообщить в Третий департамент?
Я знавал немало людей, которые до глубины души презирали шпиков и даже заявляли об этом во всеуслышание, а ради своих шкурных интересов при малейшей возможности строчили кляузы на коллег и знакомых, но сам доносить не собирался.
Донос подобен бумерангу аборигенов Зюйд-Индии; опомниться не успеешь, как вернется и долбанет по голове. Слово против слова, и кому в итоге поверят: инспектору или детективу-констеблю? Нет, расклад был точно не в мою пользу.
— Ваш заказ! — объявил официант и выставил вазочку с мороженым. Отходить он не спешил.
Я выгреб из кармана пару монет по пятьдесят сантимов, бросил их на стол и углубился в чтение, желая хоть немного отвлечься от невеселых раздумий.
Не вышло.
Императрица Виктория завершила визит в восстановленный после зимнего наводнения Париж и вернулась в Новый Вавилон? На посадочной площадке бабушку встречала ее императорское высочество кронпринцесса Анна? Грядет пятнадцатилетний юбилей наследницы престола?
А мне-то что с того?
Меня сейчас волновали лишь просьба инспектора и… бал.
Я зачерпнул десертной ложечкой немного ванильного мороженого и кивнул.
Да, бал!
Проблемы стоит решать по мере их значимости. А если главный инспектор фон Нальц поджарит некоего детектива-констебля на медленном огне, намерение Роберта Уайта втравить того в неприятности уже не будет иметь решительно никакого значения.
Я должен дать ответ инспектору?
Проклятье! Для этого мне надо пережить сегодняшний вечер!
Взглянув на часы, я отложил газету, в два счета расправился с десертом и поднялся из-за стола. Подхватил пакет со старым костюмом и с облегчением покинул слишком шумное заведение.
Амперы, вольты, люмены…
Тьфу!
На извозчика пришлось занять у Рамона Миро; благо, тот в такой малости отказывать сослуживцу не стал, только с усмешкой поинтересовался:
— Интересно, ты за год покроешь рентой все долги или не хватит?
— Уж десятку для тебя как-нибудь выкрою, — ответил я, пряча в бумажник пару мятых банкнот. О том, что долгов с процентами накопилось уже тридцать тысяч франков, говорить не стал.
— С аванса, — напомнил констебль.
— С аванса, — подтвердил я и отправился на поиски экипажа, приличествовавшего выходу в свет.
Доход от наследственного фонда за первые полтора-два года целиком и полностью уйдет на возврат долгов, поэтому перспектива лишиться жалованья детектива-констебля вгоняла в самую натуральную депрессию. Но не идти же из-за этого на поводу у инспектора! Жизнь дороже…
Домой я прикатил в открытой коляске, не роскошной, но вполне соответствующей случаю. Ливрея извозчика и вовсе оказалась изукрашена блестящими галунами почище генеральского мундира.
— Жди здесь, — велел я ему, отпер калитку и прошел в дом. А там присвистнул от удивления, застав Елизавету-Марию в вечернем платье из розового атласа с драпировкой тюлем, бисером и стразами.
— Пора? — поинтересовалась девушка, примеряя у зеркала шляпку. Миниатюрный ридикюль дожидался своего часа на полке.
— Пора, — подтвердил я.
Гостья подступила ко мне и взяла под руку.
— Тогда идем!
Я сдвинул очки на самый кончик носа и посмотрел на девушку поверх темных стекол. За время моего отсутствия она нанесла на лицо неброский макияж, и теперь накрашенные помадой губы больше не казались блеклыми и узкими.
— Что-то не так, Леопольд? — обворожительно улыбнулась Елизавета-Мария, без всякого сомнения довольная произведенным эффектом.
— Ты просто очаровательна, — ответил я, возвращая очки на место.
Мы спустились с крыльца и через мертвый черный сад зашагали к воротам.
— Как романтично! — неожиданно рассмеялась девушка и сорвала с цветника почерневшую гвоздику, мертвую, как и все вокруг. Изящные пальчики ловко обломили хрупкий стебель и вставили цветок в петлицу моего пиджака. — Вот так гораздо лучше!
Я обреченно вздохнул и попросил:
— Не делай так больше.
— Почему?
— Новые цветы уже не вырастут.
— О, Лео! — покачала головой моя гостья. — Ты тоже ценишь красоту мертвых цветов? Мы с тобой так схожи…
Я распахнул калитку, помог девушке забраться в коляску и, лишь когда тронулись с места, возразил:
— Дело не в этом. Просто я помню эти цветы еще живыми. Ценны связанные с ними воспоминания, а не их, как ты выразилась, красота…
— Надо ценить то, что имеешь, а не смотреть в прошлое, — укорила меня Елизавета-Мария. — Советую жить сегодняшним днем, дорогой…
— Как скажешь.
— Или это дом накладывает на тебя свой отпечаток? — продолжила ворковать девушка. — Твой дворецкий — тоже странный. Просто поразительное самообладание, никогда такого не встречала.
— Старая школа, — вновь отделался я парой слов, не желая говорить о Теодоре.
— Тебя что-то беспокоит, Леопольд? — присмотрелась ко мне Елизавета-Мария.
— А сама как думаешь? — мрачно глянул я на нее сквозь темные стекла очков.
Девушка только беззаботно рассмеялась.
— Все будет хорошо!
— Будем надеяться, — хмыкнул я и о просьбе инспектора распространяться не стал.
О просьбе инспектора не хотелось даже думать, не то что озвучивать ее вслух.
Вскоре узенькие улочки старых районов остались позади, и колеса перестали подпрыгивать на неровной брусчатке, но на смену тряске пришел затянувший улицы смог. Из-за дыма с фабричных окраин запершило в горле, и Елизавета-Мария замолчала, прикрыв лицо надушенным платочком.
Легче стало, лишь когда коляска повернула на Ньютонстраат и впереди замаячила громада штаб-квартиры полиции. К центральному входу выстроилась целая вереница экипажей; извозчики высаживали пассажиров и сразу отъезжали, поэтому я условился с возницей, где именно он станет нас встречать после окончания приема, соскочил на тротуар и протянул руку спутнице. А когда та спустилась с подножки, задавил последние крохи сомнений и повел Елизавету-Марию к распахнутым настежь дверям Ньютон-Маркта.
Сорочка на спине взмокла от пота, во рту пересохло, в висках постукивали молоточки приближающейся головной боли, но я лишь улыбался и невозмутимо поглядывал по сторонам. Пригласительное стоявшему в дверях распорядителю и вовсе протянул с видом крайней беспечности; просто передал прямоугольник мелованной бумаги и отправился прямиком в зал, где обычно проводились собрания личного состава.
Сейчас оттуда доносились отголоски музыки, и Елизавета-Мария легко подстроила шаг под ритм веселой мелодии. Мне о подобной грациозности не приходилось даже мечтать, поэтому я просто шагал по коридору и раскланивался со знакомыми, что время от времени попадались навстречу. Ни с кем не разговаривал, разве что задерживался на секунду перекинуться парой ничего не значащих фраз.
Главный инспектор повстречался уже на входе в зал. Старикан был занят беседой с высоким толстяком и рыхлым юношей в бесстыдно дорогом костюме, но при моем приближении сразу оставил министра юстиции и его племянника и заступил нам дорогу.
— Виконт! — расплылся он в улыбке. — Представите меня своей спутнице?
Я нервно сглотнул и через силу улыбнулся:
— Главный инспектор, моя невеста Елизавета-Мария Никли, сиятельная. Елизавета-Мария, руководитель полиции метрополии, главный инспектор фон Нальц.
— Виконт! — рассмеялся Фридрих фон Нальц, и в его глазах мелькнули отблески бесцветного пламени. — Не стоит так официально! Сегодня здесь собрались друзья и единомышленники. Никаких званий!
— Как скажете… Фридрих, — слегка склонил я голову.
— Проходите же! Проходите! — разрешил тогда главный инспектор и вернулся к прерванной беседе, а я повел Елизавету-Марию в зал.
— Это встречи с ним ты так панически боялся? — шепнула она мне.
— Боялся? Я? С чего ты это взяла?
Тогда девушка привстала на цыпочки и тихонько выдохнула в ухо:
— От тебя пахло страхом, Лео. И пахнет до сих пор. Почему?
— Ничего удивительного, — непринужденно улыбнулся я. — Один излишне болтливый приятель поставил меня в чертовски неудобное положение, а я терпеть не могу находиться в центре всеобщего внимания.
— Как скажешь, — лукаво улыбнулась Елизавета-Мария, не став больше настаивать на своем.
Я только передернул плечами и направил девушку к фуршетным столам у дальней стены.
— Не собираешься танцевать? — удивилась Елизавета-Мария. — Послушай, какая музыка!
— Нет слуха. Медведь на ухо наступил, — отделался я поговоркой, которую нередко слышал от отца.
— Ты просто…
— И пообедать не успел.
— Это аргумент! — рассмеялась девушка.
В итоге, прежде чем у столов началось форменное столпотворение, я успел расправиться с десятком канапе, а потом просто фланировал по залу с бокалом содовой. Елизавета-Мария ограничилась стаканом вишневого сока.
— Точь-в-точь как кровь, — сообщила она мне.
— Только кислый.
— Я имела в виду цвет.
— Артериальная — ярче, венозная — темнее.
— Ты невыносим!
— Нервы, — вздохнул я и, поскольку Елизавета-Мария давно находилась в центре всеобщего внимания, начал представлять девушку сослуживцам. И все бы ничего, но тут появился инспектор Уайт.
— Леопольд! — как ни в чем не бывало улыбнулся он. — Позволь, я украду на пару танцев твое сокровище!
— Разумеется, инспектор! — разрешил я без малейших колебаний.
Танцевать сегодня я в любом случае не собирался.
В этот момент оркестр на импровизированной сцене заиграл новую мелодию, Роберт и Елизавета-Мария присоединились к танцующим парочкам, а я вновь направился к фуршетным столам, старательно обходя при этом изредка мелькавшие в толпе знакомые лица.
Пустое! Но спрятаться не получилось.
— А она красивая, — раздалось вдруг за спиной. — И, говорят, немного похожа на меня.
Я резко обернулся и оказался лицом к лицу с дочерью главного инспектора. Елизавета-Мария фон Нальц заметно превосходила ростом мою спутницу, поэтому наши глаза были едва ли не на одном уровне. Мои — бесцветно-светлые, и ее — светло-серые, с ослепительными оранжевыми искорками. В такие глаза хотелось смотреть до бесконечности.
— Мало кто может сравниться с вашей красотой, сиятельная, — ответил я неуклюжим комплиментом и, не совладав с искушением, стянул темные очки.
По слухам, талантом сиятельной фон Нальц было умение завораживать людей взглядом, но меня это сейчас нисколько не волновало.
— А вы льстец, виконт! — покачала головой дочь главного инспектора.
— Возможно, и льстец, — пожал я плечами, — но это не тот случай. И раз уж выпал случай, хочу принести самые искренние извинения за прискорбный инцидент с газетой. Поверьте, я и понятия не имел, что поэты столь несдержанны на язык.
Дочь главного инспектора только рассмеялась.
— Пустое! — заявила она, накрутив на палец рыжеватый локон. — Мне даже лестно было ощутить себя героиней светских сплетен. Да и папенька так забавно гневался…
Забавно? Вот уж не думаю.
Я кисло улыбнулся:
— Рад, что все разрешилось.
— Уверена, завтра все и думать забудут об этом недоразумении, — легкомысленно заметила девушка и полюбопытствовала: — Виконт, вы и вправду знакомы с Альбертом Брандтом? Его называют самым загадочным поэтом современности! Как вы познакомились?
— Дело было в… — Я запнулся, не сумел отвести взгляд от завораживающих девичьих глаз и неожиданно для себя самого ответил чистую правду: — В Афинах, если память мне не изменяет…
— В Афинах?
Давление в висках сделалось невыносимым, и я подтвердил:
— Да, — но сразу нашел в себе силы поправиться: — Или в Ангоре, точно не помню. Альберт попал в сложное положение, и я оказал ему небольшую услугу. С тех пор мы общаемся.
— Как интересно! — охнула дочь главного инспектора. — Вы много путешествовали?
Вместо ответа я предложил:
— Елизавета-Мария, позвольте рассказать вам об этом за танцем? Полагаю, теперь это не вызовет ненужных кривотолков… — И обмер от собственной смелости в ожидании ответа.
— Разумеется, виконт!
Мы присоединились к кружащимся в вальсе парам, я начал вести девушку и сразу понял, что танцует Елизавета-Мария несравненно лучше меня и дабы окончательно не ударить в грязь лицом, следует отвлечь партнершу разговором.
И не наступить на ногу. Только бы не наступить ей на ногу…
— Мама умерла, когда мне было пять, — сообщил я девушке, — отца это просто подкосило.
— Мне очень жаль…
— Не припомню, чтобы мы с тех пор задерживались где-нибудь дольше, чем на полгода.
— Наверное, объехали всю империю?
— Нет, не всю, — рассмеялся я, смехом маскируя нервозность. — Но повидать довелось немало.
— И где понравилось больше всего?
Я ответил без колебаний:
— Новый Вавилон — сердце империи.
Соображениями, что он же — и разъедающая империю язва, делиться не стал.
— А ваш друг Альберт? — поинтересовалась Елизавета-Мария. — Он и в самом деле такой странный, как о нем говорят?
— Не более странный, чем остальная богема, — ответил я с видом многозначительным и даже загадочным. — Читали о дирижере, который наложил на себя руки из-за потерянной палочки?
— Да, просто ужас!
В этот момент музыка смолкла, и мне пришлось отступить от девушки.
— Приятно было познакомиться, виконт, — улыбнулась на прощание Елизавета-Мария и легкой танцующей походкой зашагала прочь.
Взгляд удивительных глаз прекратил дурманить сознание, и я выдавил из себя:
— Мне тоже. Мне тоже…
Во рту пересохло, нестерпимо захотелось промочить горло, но прежде чем успел дойти до фуршетных столов, меня перехватил Роберт Уайт.
— Ты подумал над моим предложением? — спросил начальник.
— Нет.
— Еще не подумал?
— Нет, инспектор, — покачал я головой и надел темные очки. — Я не буду этого делать.
— Как скажешь, — неожиданно покладисто пожал плечами Роберт Уайт и пытаться переубедить меня не стал. — Но давай поговорим завтра на свежую голову. Пообещай, что подумаешь об этом.
— Подумаю, — пообещал я.
— На службу не выходи, сам тебя навещу, — предупредил инспектор, отсалютовал бокалом и отправился восвояси.
Проклятье! Последняя ремарка угодила прямиком в мою ахиллесову пяту. Если инспектор не передумает насчет отстранения от службы, аванса мне не видать как собственных ушей. А ведь он точно не передумает…
Я вновь беззвучно выругался, и тут кто-то взял меня под локоть.
— Леопольд, с тобой все в порядке? — спросила Елизавета-Мария,
— Да.
— Ты дышишь, словно загнанная лошадь.
— Здесь душно, — сказал я, рассеянно оглядываясь по сторонам. — Давай выйдем на свежий воздух.
Девушка после танцев нисколько не запыхалась, даже синяя жилка на шее не стала биться чаще, а вот мне было откровенно нехорошо. Сердце постукивало как-то очень уж неровно.
— Решил улизнуть с этого праздника жизни?
— Неплохая идея, не находишь?
— Если ты уже закончил…
— Да, можно уходить.
Мы направились на выход, но в дверях нас вновь перехватил главный инспектор.
— Сиятельная, — улыбнулся жуткий старик, — позвольте на пару слов вашего кавалера…
Мы с Фридрихом фон Нальцем отошли к распахнутому окну, и там главный инспектор какое-то время молча смотрел на россыпь освещавших вечер электрических фонарей.
— Я впечатлен, виконт, — произнес он какое-то время спустя. — Вы крайне изворотливый молодой человек.
— Благодарю…
— Но! — неожиданно резко обернулся главный инспектор, и меня будто кипятком с головы до ног обдало. — Впредь держитесь от моей дочери подальше! Зарубите это себе на носу!
— В подобном предупреждении нет никакой необходимости, — уверил я собеседника, с трудом удержавшись, чтобы не сделать шаг назад.
— Вот и замечательно… — отстраненно промолвил старик. Глаза его постепенно потускнели, он несколько раз кивнул, словно соглашаясь с собственными мыслями, и вернулся в бальную залу.
Я проводил его пристальным взглядом, затем протянул руку приблизившейся Елизавете-Марии и вместе с ней отправился на выход.
— Чего он от тебя хотел? — поинтересовалась девушка, когда мы вышли на улицу.
— Если не вдаваться в подробности, — усмехнулся я, — главный инспектор сообщил, что мне с тобой повезло.
— С этим не поспоришь! — рассмеялась Елизавета-Мария искренне и заливисто.
Я вытер выступившую на лбу испарину и повел девушку по залитому электрическим светом тротуару, на ходу высматривая дожидавшегося нас извозчика. Вместе с сумерками нахлынула и неуютная прохлада, и Елизавета-Мария зябко куталась в невесомую накидку.
— Задержишься у меня на пару дней? — спросил я, подсаживая девушку в коляску.
Вопрос развеселил девушку, и она вновь рассмеялась:
— Разумеется, дорогой. Я вся в твоем распоряжении.
— Вот и замечательно.
Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Будущее по-прежнему напрягало своей неопределенностью, и хоть теперь уже не приходилось опасаться гнева главного инспектора, угроза лишиться души пугала ничуть не меньше.
Механисты могут сколько угодно распинаться о всеблагом электричестве и протирать штаны в библиотеках, пытаясь обрести некое сакральное
И потеря жалованья на этом фоне уже как-то даже не расстраивала.
Некоторые вещи за деньги не купишь.
Домой добрались, когда на город уже накатила ночь. Среди домов она казалась глухой и непроглядно-черной, но с холма хорошо было видно, сколь неоднородны на деле ее владения. Часть Нового Вавилона и вправду капитулировала без боя и погрузилась во мрак до самого утра, но другие районы желтели неровным светом газовых фонарей, а над центром серебрились отсветы электрических ламп. И везде, на всех высотках мигали точки навигационных огней.
— Потрясающее место, — сказала Елизавета-Мария, опершись на мою руку и выбираясь из коляски. — Отсюда хорошо видна мимолетность бытия.
Я ничего на это замечание не ответил и завел девушку в дом. Там перепоручил гостью встретившему нас дворецкому, сам поднялся в спальню и с облегчением развязал шейный платок.
Вот и кончился этот безумный день. Вот и кончился…
Аккуратно сложив пиджак, жилетку и брюки, я убрал их в пакет и поставил у двери, чтобы прямо с утра отнести портному. Затем избавился от сорочки и, встав напротив ростового зеркала, скептически оглядел свое отражение.
Первое, что бросалось в глаза, — худой. Худой и долговязый, словно оглобля.
Пересчитать ребра совершенно не представляло проблемы.
Нескладный? Нет, просто худой. И хоть папа не переставал твердить, что «были бы кости, а мясо нарастет», в это пока совершенно не верилось. Худой — и точка.
Да и вообще не красавец. Слишком резкие черты лица, излишне длинный нос; неровные зубы тоже привлекательности не добавляли.
А в целом — ничего особенного, заурядный молодой человек двадцати одного года от роду. Впрочем, нет, не заурядный. Был бы заурядный, если б не глаза.
Пронзительный взгляд выцветше-светлых глаз сиятельного пугал подчас даже меня самого.
Никто не может пожаловать титул сиятельного. Сиятельным можно родиться, сиятельным можно стать. Точнее — можно
Но все ли они уничтожены на самом деле? Я вспомнил о подземной часовне в иудейском квартале, и настроение вмиг скисло, словно молоко на жаре. Казалось бы — куда еще хуже, но наивно полагать, будто достиг самого дна. Адская бездна бездонна.
Инспектор с меня точно не слезет…
— Вот это да! — присвистнули вдруг за спиной.
Я обернулся к застывшей в дверях Елизавете-Марии и досадливо поморщился.
Проклятье! Раньше запирать спальню никакой необходимости не было…
А девушка уже ступила в комнату, ничуть не смущенная тем, что я стою перед зеркалом в одних лишь кальсонах.
— Пустой крест! — ошарашенно прошептала она, и тонкие пальчики скользнули вдоль моего позвоночника. — Во всю спину. Больно было накалывать?
— Уйди, — попросил я, но тщетно.
Елизавета-Мария отступила к зеркалу и оценивающе взглянула на меня спереди.
— Восьмиконечная звезда на сердце, рыба с правой стороны, — продолжила она перечислять татуировки, — вокруг шеи — цепь, на позвонке — соединение букв «Р» и «Х», а на руке… — Она пригляделась к надписи, что несколько раз обвивала правый бицепс, но не сумела разобрать мелких буковок. — Это латынь? — спросила тогда.
— Pater Noster, — подсказал я, и девушка невольно отступила на шаг.
— Леопольд, да ты полон сюрпризов! — покачала головой Елизавета-Мария. — Но, ради адского пламени, зачем? С какой целью ты изукрасил себя почище египетского моряка?
— Папа не всегда объяснял мотивы своих поступков, — спокойно ответил я и взял брошенный на кровать халат.
— Оригинально, — озадачилась девушка. — Неужели ты никогда его об этом не спрашивал?
— Он не желал об этом говорить.
— Ты не спорил?
— Это было бы не слишком умно с моей стороны.
— Удивительно! — покачала головой девушка, потом откинула с лица рыжий локон и с задумчивой улыбкой произнесла: — Но знаешь, для симметрии не хватает чего-то на левой руке.
— У папы были на нее какие-то планы, — подтвердил я, затягивая пояс халата. — А теперь, если ты не против, я собираюсь лечь спать.
Елизавета-Мария приблизилась и шепнула:
— Мне остаться?
— Нет! — отрезал я излишне резко, но извиняться не стал. — Не надо.
— Не сегодня, — согласилась девушка и наконец оставила меня в покое.
Я запер дверь, разжег ночник и проверил все ставни. Затем потушил газовые рожки и улегся в кровать. Начал мысленно перебирать события сегодняшнего дня, попытался восстановить в памяти лицо дочери главного инспектора, но от ее образа остались лишь оранжевые искры в серых глазах да легкий аромат духов. И голос.
Под чарующие звуки этого голоса я и провалился в беспокойный сон.
Спал плохо. Постоянно просыпался из-за шорохов и скрипов, некоторое время спустя опять забывался в полудреме, но вскоре просыпался вновь. Сон и явь перетекали друг в друга столь плавно и незаметно, что зачастую даже не было уверенности, в каком именно состоянии я пребываю.
Именно поэтому, в очередной раз проснувшись и обнаружив на табурете в темном углу незнакомого господина, я этому обстоятельству нисколько не удивился. Пусть дверь спальни была заперта изнутри, а ставни надежно закрывали окна, но дерево и железо, увы, способны остановить далеко не всех.
— Господин Орсо, — с нескрываемой укоризной произнес некто в платье средней руки лавочника или небогатого клерка, — вам бы стоило с большим пониманием отнестись к просьбе инспектора Уайта. Вы многим обязаны ему. К тому же инспектор не забывает своих друзей. Джимми и Билли с ним не один год, он вытащил их из такой дыры, что и помыслить страшно. Пойдет в гору инспектор — пойдете в гору и вы. Его успехи — ваши успехи…
— Идите к черту! — с выражением выругался я и перевернулся на другой бок.
— Очень невежливо, господин Орсо, отворачиваться, когда с вами разговаривают! — оскорбился незваный гость и, вскочив с табурета, начал расхаживать по комнате из угла в угол. — Инспектор в любом случае добьется своего. Вы это знаете, и он это знает. Так к чему все усложнять? Зачем доводить дело до крайностей? Укротить падшего, уподобиться самому Максвеллу — это ли не захватывающее приключение?! Подумайте об этом!
— Максвелл плохо кончил, — пробормотал я себе под нос и натянул на голову одеяло.
— Инспектор так этого не оставит! — сорвался на крик незнакомец, а потом оглушительно хлопнуло, разлетелись по комнате раскиданные безделушки, распахнулись наружу ставни с выломанными запорами.
Я уселся на кровати и поковырял мизинцем в левом ухе, но звенеть в нем от этого меньше не стало.
Проклятье, как же это некстати!
В дверь заколотили, я отбросил одеяло и отпер засов; в спальню ворвалась Елизавета-Мария в одной лишь ночной сорочке, зато с тяжеленным подсвечником в руке.
— Что стряслось? — выкрикнула она, заметив учиненный незваным гостем разгром.
— Меня посетила Мара, — усмехнулся я, накинув халат. — Мара, только и всего.
— Простой кошмар? — с изумлением уставилась на меня девушка. — Это все из-за обычного ночного кошмара?
— Не совсем обычного, но в целом — да, — подтвердил я и многозначительно откашлялся.
Елизавета-Мария повернулась к прибежавшему на шум дворецкому, опустила взгляд на свое полупрозрачное одеяние, но ничуть этому не смутилась и покинула мою спальню без какой-либо спешки и с непоколебимым чувством собственного достоинства.
— Придется вставлять окна, Теодор, — вздохнул я тогда.
— Ничего страшного, виконт, — успокоил меня слуга. — С прошлого раза осталось достаточно стекол.
— И приберись тут, — попросил я, осторожно вышагивая меж валявшихся на полу безделушек. Быстро собрал в охапку одежду и отправился приводить себя в порядок в ванную комнату.
Там посмотрелся в зеркало, и, надо сказать, отражение не порадовало. Капилляры белков полопались, и обычно бесцветное сияние глаз сейчас заметно отсвечивало красным.
Впрочем, нестрашно. Темные очки созданы будто специально для таких случаев.
Взяв с полки щетку и жестянку зубного порошка, я избавился от неприятного привкуса во рту, прямо в ванной комнате оделся и вернулся к наводившему в спальне порядок дворецкому уже при полном параде.
— Сегодня на службу мне не надо, только отнесу костюм и вернусь, — сообщил я ему, взял валявшийся у стены бумажный пакет и зашагал к лестнице, но Елизавета-Мария перехватила меня на полпути.
— В доме есть хоть что-нибудь съестное? — выглянула она из своей комнаты, на этот раз приличия ради кутаясь в длинный халат.
— Попробую это организовать, — пообещал я, совершенно не представляя, где взять деньги на покупку провизии.
— Пойти с тобой?
— Не стоит, — отмахнулся я и сбежал на первый этаж. Дошел до ворот, обернулся и невесело усмехнулся, глядя на мрачный особняк.
В проклятии был один несомненный плюс: несмотря на три заклада и кучу просроченных платежей, никому из кредиторов и в голову не приходило отобрать у меня за долги дом. А кого такая мысль посещала…
Что ж, аггельская чума — это не та болезнь, которую можно вылечить парой таблеток аспирина.
До портного добирался пешком; денег не хватало не только на подземку, но даже и на паровик. Впрочем, торопиться было некуда, поэтому я без всякой спешки прошелся по знакомым улочкам, прикидывая, кто из моих немногочисленных приятелей согласится ссудить на неопределенное время хотя бы две-три десятки.
На ум приходил только Альберт Брандт, но видеть его хотелось в последнюю очередь.
Вернув костюм, я встал на крыльце ателье, достал жестянку с леденцами и отправил в рот малиновый.
— Ужасная катастрофа в Париже! — заголосил вдруг вывернувший из-за угла мальчонка, размахивая свежей газетой. — Погиб знаменитый Сантос-Дюмон! Крушение аэроплана! Взрыв порохового двигателя! Ужасная катастрофа в Париже!
Мальчишка орал так заразительно, что заваляйся в карманах хоть пара никелей, купил бы газету из чистого любопытства, но из бумажника пришлось выгрести все подчистую, поэтому я отвернулся и зашагал по улице.
Ужасная катастрофа? Ха! Ужасней моего финансового кризиса придумать катастрофу просто невозможно!
Где раздобыть денег? Где?!
Неожиданно я вспомнил о давешнем приглашении в Банкирский дом Витштейна и прищелкнул пальцами.
Точно! Сегодня понедельник, банк работает, а где банк, там и деньги. Вот туда и отправлюсь.
Но тут сидевший на лавочке господин опустил газету и улыбнулся, заметив мое неподдельное изумление.
— Присаживайся, Леопольд, — предложил инспектор Уайт. — Надеюсь, у тебя было достаточно времени обдумать мое предложение?
Я встал напротив начальника и кивнул:
— Достаточно. Я не стану этого делать.
Роберт Уайт и бровью не повел.
— Могу поинтересоваться, по какой причине? — только спросил он, услышав отказ.
— Не хочу, чтобы эта тварь сожрала мою душу.
— Не беспокойся, у тебя все получится.
— Получится? В падшем силы, как в ста тоннах динамита! Я и близко к нему не подойду!
— Ты упускаешь шанс хоть чего-то достичь в своей никчемной жизни!
— Извините, инспектор. Без меня.
И не желая больше выслушивать никаких доводов, я развернулся и зашагал в обратном направлении.
Роберт Уайт останавливать меня не стал. Он и с места не сдвинулся, так и остался сидеть на лавочке. Но спину жгла его снисходительная улыбка, и от этой улыбки на душе сделалось как-то совсем нехорошо.
В банк я не пошел, отправился прямиком домой. Но опоздал…
Предчувствия не подвели — стоило только пройти за ограду, и в глаза сразу бросилась оставленная нараспашку дверь.
Теодор подобной небрежности себе никогда не позволял!
Достав из кармана «Цербер», я уже на бегу сдвинул предохранитель и взлетел на крыльцо. Заскочил в дом, и сразу из-под ноги вылетела винтовочная гильза, ударилась о плинтус, закрутилась на месте.
— Дерьмо! — в сердцах выругался я, встав над телом дворецкого, во лбу которого чернело засохшей кровью аккуратное пулевое отверстие. Поднял брошенную на грудь Теодора визитную карточку, прочитал лаконичное послание на обратной стороне и вновь не удержался от ругательства.
Я знал где. И еще я знал, что инспектор не оставит меня в покое, пока не добьется своего.
Обратиться в Третий департамент?
При одной только мысли об этом у меня вырвался нервный смешок.
Не вариант. Хорошо бы, но не вариант.
Отбросив смятую визитку, я посмотрел на дворецкого и покачал головой.
— Ладно, Теодор, — вздохнул я, хрустнув костяшками пальцев, — давай начнем все сначала.
И я заставил себя увидеть то, что лежит на полу в действительности, а не в моем подменившем собой реальность воображении.
И сразу облик дворецкого начал меняться и терять человеческое обличье. Тронутая тлением кожа туго обтянула острые скулы, пустые глазницы провалились, губы натянулись полосками серой кожи и обнажили неровные желтые зубы, а волосы увенчали череп серыми клочьями. И лишь дыра во лбу не изменилась никак. Пулевое отверстие было здесь и сейчас.
Неожиданно торчавшая из рукава кисть дрогнула, скрюченные пальцы заскребли по дубовому паркету, ноги засучили по полу начищенными ботинками, и тогда я одернул неупокоенного:
— Терпение, Теодор! Терпение!
Ту ночь, когда в доме поселилось проклятие, дворецкий не пережил. Но и умер не до конца. Теодор был человеком чести, его чувство долга оказалось сильнее смерти, и это сыграло с ним злую шутку — все эти годы он оставался заперт в собственном мертвом теле, будто в камере смертников. Старуха с косой могла прийти за ним в любой из дней, но медлила, то ли намереваясь извести обманувшего ее наглеца ожиданием, то ли не зная, с какой стороны подступиться к эдакому упрямцу. А я…
Я слишком хорошо помнил Теодора живым, чтобы позволить ему пребывать в образе бессловесной нежити. Мне ведь не требовалось воскрешать покойника, достаточно было просто представить его живым и добавить к этим воспоминаниям самую малость силы.
Откуда ей взяться, если мой талант черпал силу в страхах?
Из страхов, откуда еще. И дело было даже не в том, что сам я до дрожи боялся одиночества пустого особняка, куда больше помогал запредельный ужас смерти.
Не мой — Теодора. Он боялся возродиться, ведь дарованный мной эрзац жизни неминуемо обречен был завершиться новой смертью. Мгновения агонии одинаково ужасны и для живых, и для тех, кто живым себя только мнит. Неважно, с какой высоты падать, если под тобой бездонная пропасть.
На этом страхе и смертном ужасе я и сыграл. А стоило только эмоциям обернуться малой толикой реальности, как Теодор ухватился за мои воспоминания, натянул их на себя, будто личину, и судорожно засучил ногами, когда забилось сердце и задергалось корежимое противоестественным возвращением из царства смерти тело.
Я почувствовал легкое головокружение и прислонился к стене; в глазах сразу прояснилось, и стих звон в ушах. Мертвый дворецкий не нуждался в поддержке постоянно, у него хватало с избытком собственной силы. Чувство долга не дало ему сойти в могилу, оно же билось потусторонним близнецом сердца, а от меня требовалось лишь придать первоначальный импульс, воплотить эту силу в форму запечатленных в памяти образов, только и всего. Для человека со столь живым воображением это несложно.
Не Христос и Лазарь, а всего-навсего сиятельный с непростым талантом и его застрявший между жизнью и смертью слуга.
— Благодарю, виконт, — выдохнул Теодор, уверенно поднялся на ноги и сообщил: — Они забрали вашу гостью.
— Кто приходил? — спросил я, заранее зная ответ.
— Двое парней, рыжий и шатен. Шатен жевал табак.
— Понятно, — вздохнул я и поднялся в спальню.
Джимми и Билли сильно пожалеют, что сунулись ко мне домой. Неважно, кто их прикончит, — я или проклятие; в любом случае эту ночь им не пережить. И вряд ли об этом не знал инспектор, когда отправлял их за Елизаветой-Марией.
В спальне я достал из тумбочки «Рот-Штейр» и до упора оттянул головку затвора; миг спустя тот вернулся на место, с сочным металлическим клацаньем дослав патрон. Пристроив кобуру с пистолетом на пояс, я нацепил помочи, без которых рисковал оказаться со спущенными штанами, проверил «Цербер» в кармане пиджака и спустился на первый этаж.
— И не забудь прибраться в спальне, — напомнил дворецкому, поправлявшему перед зеркалом бакенбарды.
— Ни в коем случае, виконт, — кивнул Теодор со столь невозмутимым видом, словно это не он валялся пять минут назад на полу с дырой в голове.
Впрочем, пробившая лоб пуля не самое худшее, что ему довелось пережить, точнее, не пережить. Аггельская чума убивала не столь милосердно, как пятнадцать граммов свинца и меди.
До иудейского квартала я добирался пешком. Шел без лишней спешки, заранее обдумывая свои дальнейшие действия, снова и снова подбирая слова и аргументы, которые помогли бы разрешить дело без кровопролития. Но надежды на подобный исход, если начистоту, уже не оставалось.
Инспектор Уайт никогда не останавливался на полпути, а я не собирался идти у него на поводу и ставить на кон чужой игры собственную душу.
Елизавета-Мария?
О да, инспектор прекрасно знал, как зацепить человека за живое. Но он совершил большую ошибку, решив, что вот так запросто сумеет заставить меня плясать под свою дудку.
И я через полу пиджака нащупал кобуру с пистолетом.
Еще посмотрим, кто кого. Еще посмотрим…
Цирюльня ожидаемо встретила меня запертой дверью. Я постоял на крыльце, наблюдая за повседневной жизнью местных обитателей, затем приоткрыл ворота и настороженно шагнул в узкий проезд между домами. Там снял темные очки и прислушался, но ничего определенного помимо доносившегося с улицы гомона не уловил.
Стало страшно. Страшно и очень одиноко.
Но ненадолго — тяжесть вытащенного из кобуры «Рот-Штейра» позволила взять себя в руки и вернуть уверенность в собственных силах.
Я нужен инспектору, а вот он мне — нет.
Маленькое такое преимущество.
На заднем дворе никого не оказалось. С пистолетом в руке я подступил к распахнутой настежь двери цирюльни и заглянул в комнату. Там — никого.
Наугад закинул в рот леденец, тот оказался лимонным. Единственный лимонный на всю жестянку; такое вот везение.
«Кислятина…» — поморщился я и осторожно переступил через порог.
Стараясь не шуметь, добрался до спуска в подвал и замер рядом, не решаясь двинуться дальше.
Если мне и суждено умереть не своей смертью, это случится в подвале.
Откуда такая уверенность? Простое предположение. Не зря же я терпеть не могу эти темные норы…
Впрочем, внизу меня ждала Елизавета-Мария, а значит, о страхах можно было позабыть.
Вперед!
Я вытер носовым платком вспотевшее лицо и начал спускаться по лестнице, никак не пытаясь скрыть свое появление. Без толку — сослуживцев в любом случае врасплох не застать, нечего даже пытаться.
И точно — только шагнул в освещенный парой керосиновых ламп подвал, сразу раздался окрик:
— Руки! — и Джимми выступил из темного угла с карабином на изготовку.
Билли вынырнул откуда-то с другой стороны и потребовал:
— Пистолет! На пол! Немедленно!
Я пропустил их распоряжения мимо ушей.
— Где девушка? — спросил, продолжая держать «Рот-Штейр» в опущенной руке.
Джимми закашлялся, сплюнул под ноги мокроту и прошипел:
— Если ты немедленно не уберешь ствол…
— Стой! — одернул его напарник, на круглом лице которого играла непонятная полуулыбка-полуухмылка. — Стой, Джимми! Не торопись. И ты, Лео, не нарывайся. Давай начнем все сначала.
Билли казался слишком уж невозмутимым для ситуации, в которой оказался; это сбивало с толку и мешало сосредоточиться. А вот его рыжий приятель, напротив, накрутил себя до предела.
— Да в аду я его видел! — выругался он. — Если дернется, сразу продырявлю!
— И что тебе на это скажет инспектор? — с усмешкой полюбопытствовал я.
— Скажу, что с простреленной ногой ты станешь более сговорчивым! — послышалось тут от провала в стене, а миг спустя из сгустившегося там мрака выступил инспектор Уайт. Елизавету-Марию он вел перед собой, для верности прижимая стволы «Гидры» к девичьей голове. — Не дури, Лео. Брось пистолет. Мы просто поговорим.
— Дорогая, с тобой все в порядке? — спросил я, игнорируя инспектора.
— Могло быть и лучше, — многозначительно произнесла Елизавета-Мария, теребя пояс халата, в котором ее вытащили из дома. — Но ты легко можешь все исправить…
— Хватит болтать! — оборвал девушку Джимми, чихнул, мотнул головой и потребовал: — Ствол! На пол! Быстро!
— Инспектор, — попытался я апеллировать к голосу разума. — Предлагаю разойтись по-хорошему. Вы не станете принуждать меня освободить падшего, я не расскажу о вас руководству. Хотите — уволюсь. Просто разойдемся, как в море корабли.
— Нет, Лео, — лишь рассмеялся в ответ Роберт Уайт. — Я свой шанс не упущу!
Вся его невозмутимость оказалась насквозь напускной, на деле он накрутил себя почище Джимми, который места себе не находил и мог сорваться в любую секунду. Билли на их фоне казался достигшим просветления отшельником.
Да что с ним не так? Его уже должно корежить от аггельской чумы!
— Вы одержимы! — вновь обратился я к инспектору. — Падший забрался к вам в голову! Он вертит вами как хочет, разве это непонятно?
— Леопольд, — лишь улыбнулся в ответ начальник, — приказать Джимми прострелить тебе ногу?
— Давно пора! — с довольным видом осклабился рыжий констебль.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Джимми? — вздохнул я тогда, дождался недоуменного хмыканья и сообщил: — В том, что ты уже мертв. И Билли мертв. Зря вы сунулись ко мне домой!
— Не вынуждай меня, Лео, — с угрозой произнес Роберт Уайт. — Лучше не вынуждай…
Я повернулся к нему и оскалился:
— Это вы, Роберт, вынуждаете меня. Я ведь вполне могу вообразить вашу безвременную кончину!
— Чушь! — фыркнул инспектор. — Я не боюсь смерти! Что меня по-настоящему пугает, так это безвестность! Твой талант бессилен причинить мне вред. Ты ничего не можешь, Лео! Ничего!
— Ничего не могу? — переспросил я. — О нет, инспектор! Я могу вообразить, что сейчас глубокая ночь.
— И этим ты решил напугать меня?
— Не вас. И не напугать. Джимми, Билли, вы слышите? Уже ночь. Глубокая ночь!
Рыжий констебль немедленно зашелся в надсадном кашле, оперся на стену, а потом и вовсе сполз по ней на пол, но вот Билли будто не расслышал моих слов, он с недоумением уставился на приятеля и спросил:
— Джимми, ты чего? Джимми!
— Чувствуете, как разгорается внутри пламя? — подстегнул я проклятие. — Оно прожигает вас насквозь и рвется на волю!
Джимми с ужасом уставился на свои ладони — те засветились изнутри алым сиянием, словно констебль накрыл ими мощный электрический фонарь, и на коже начали стремительно набухать яркие бубоны ожогов. Не только на руках, но и на шее и лице. Рыжий забился в страшных судорогах и принялся кататься по полу в приступе падучей, а потом воссиял ослепительным светом и обмяк. На утоптанной земле распласталось запеченное изнутри тело.
Но это не я убил его, вовсе нет. Внутренности констебля пожрало проклятие. Мое воображение лишь слегка подстегнуло костлявую клячу, и без того уже мчавшуюся прямиком в ад.
Билли оказался крепким орешком. Он присел рядом с приятелем, удостоверился в его смерти, потом как-то заторможенно поднялся с колен и вдруг вскинул карабин.
— Ах ты…
Грохнул выстрел, голова Билли расплескалась кровавыми брызгами, и констебль как подкошенный рухнул рядом с мертвым сослуживцем.
— Чертов морфинист! — выругался инспектор Уайт и направил дымившуюся «Гидру» уже не на Елизавету-Марию, а на меня. — Брось пистолет, Лео! Или, клянусь, продырявлю тебе колено!
Морфий! Ну конечно же! Спокойствие констебля и его невосприимчивость к страху вызвал наркотик! Да он даже боли не чувствовал!
— Брось немедленно! — вновь выкрикнул Роберт, и стало ясно, что при малейшем промедлении он попросту выстрелит мне в ногу.
Я положил «Рот-Штейр» на пол, медленно отодвинул его носком туфли и напомнил:
— Еще можно разойтись по-хорошему…
— Раз уж я пожертвовал своими людьми, — помертвевшим голосом промолвил Роберт и встряхнул левой рукой, резким движением раскладывая зажатую в ней наваху, — подумай, что я сотворю с твоей невестой. А дабы не затягивать этот балаган, я начну считать. И когда досчитаю до трех, или услышу от тебя правильный ответ, или…
— Заканчивай. Я разрешаю, — поморщился я и мотнул головой, прогоняя из нее образ девушки, миловидной и хрупкой.
— Что? — опешил инспектор, когда по его запястью прошлись изящные пальчики Елизаветы-Марии.
Отсеченная когтями кисть вместе с пистолетом шлепнулась на пол, Роберт Уайт попытался отстраниться от суккуба и даже успел замахнуться ножом, но инфернальное создание неуловимым глазу движением вновь приникло к нему и резко — снизу вверх! — вспороло от паха до горла, будто выпотрошило снулую рыбу.
Хлынула кровь, инспектор рухнул на колени, и суккуб скользнула к нему за спину. Стиснула длинными пальцами шею, так что острые когти проткнули кожу, и капля за каплей начала выдавливать из жертвы остатки жизни.
Я не отвернулся и досмотрел до конца. Это ведь я убил инспектора. Я и никто иной.
Было ли мне его жаль?
Не знаю. Мы живем в жестоком мире, главный принцип которого — убей или умри. Милосердие? Милосердие для слабых…
Тут суккуб оставила истерзанное тело в покое и легкой, танцующей походкой направилась ко мне. От милой Елизаветы-Марии не осталось и следа: лицо удлинилось и сделалось белоснежно-бледным, глаза запали и горели багряными огнями преисподней, а тонкие губы больше не скрывали заполнявшие рот острые иглы зубов. Забрызганный кровью халат при каждом шаге распахивался, тогда становились видны обтянутые кожей ребра и некрупные груди с черными бугорками сосков. По-прежнему изящными остались лишь тоненькие пальчики, только теперь их венчали длинные ногти неприятно-стального цвета.
Стального — это если без налипшей крови…
— Проваливай! — скомандовал я инфернальной твари, кинул на стол снятый пиджак и принялся закатывать рукава сорочки. — Ты свободна! Убирайся в преисподнюю!
— Мой милый Лео, — тихонько рассмеялась суккуб и слизнула с верхней губы капельку крови длинным, раздвоенным на конце языком, — разве ты больше не нуждаешься в моих услугах? Поверь, я многому могу тебя научить…
— В ад! — сорвался я на крик. — Ты не можешь нарушить договор!
— Глупо, — покачало головой потустороннее создание. — Ты так безнадежно влюблен в свою Елизавету-Марию, так грезишь ею, но она никогда не будет твоей. А я буду. Просто представь меня…
— Убирайся! — резко бросил я и с многозначительным видом разложил нож.
Инфернальная тварь при виде титанового клинка подалась назад, но сразу взяла себя в руки и напомнила:
— Лео, ты не можешь причинить мне вреда. Не забывай, у нас договор…
— И в мыслях не было, — оскалился я, подхватил одну из керосиновых ламп и поспешил к пролому в дальней стене. — Проваливай! — крикнул, прежде чем склонить голову и юркнуть в лаз.
Не стоило связываться с суккубом, но если начистоту, у меня просто не оставалось иного выбора, кроме как пойти с ней на сделку. Я действительно был столь безнадежно глуп, что вознамерился произвести впечатление на дочь главного инспектора, и обратился за помощью к знакомому поэту, а тот растрепал о моем секрете всему городу.
Всплыви правда наружу, Фридрих фон Нальц меня бы на медленном огне поджарил!
И я нашел выход. С моим талантом потусторонние создания — как мягкая глина, из них можно вылепить что угодно, вот я и вылепил из суккуба миловидную девицу, свою невесту; просто опередил инспектора и предложил заключить сделку. Но теперь все зашло слишком далеко…
— Ты будешь скучать обо мне, Лео! — послышался за спиной серебристый смех.
Я ничего не ответил. Дошел до развилки и повернул к подземной часовне. Там поставил «летучую мышь» на одну из каменных скамей и с трудом сдержал дрожь, когда неровные отблески замелькали на каменном изваянии падшего.
Изваянии? Вот уж нет…
Наполовину утопленное в стену крылатое создание нависло надо мной, придавило своим мертвым величием, принялось медленно, но неотвратимо прорываться в реальность из бездны, куда его заточили годы и годы назад. Белоснежный мрамор засветился изнутри и начал оборачиваться плотью, крылья прорезались мельчайшими ворсинками ровных рядов серебряных перьев, грудь вздрогнула, словно силясь сделать вздох.
Тогда я поспешно опустил взгляд к полу и до крови закусил губу, очищая разум от ментального воздействия заточенного в камне создания. К счастью, падший не успел толком вцепиться в мое сознание, и его сияние понемногу угасло.
Когда в часовне вновь сгустились тени, едва-едва разгоняемые тусклым светом керосиновой лампы, я подступил к изваянию вплотную, приложил ладонь к каменной груди и уловил — да, уловил! — редкие удары сердца.
С каждым таким толчком в голову все сильнее и сильнее вонзался клинок чужой воли; падший стремительным цунами легко сносил все мои блоки, требуя безотлагательного освобождения из каменного плена. Но сейчас в этом уже не было нужды, мне и самому хотелось стать тем ключом, что отомкнет ему дверь в нашу реальность.
Я с упоением грезил о величии тех, чьи крылья некогда закрывали небосвод, затмевали солнце и превращали день в ночь от горизонта и до горизонта. Мечтал об их могуществе и власти. Жаждал уподобиться им…
О да!
В голову вонзались раскаленные иглы боли, отголоски чуждого людям величия едва не сбивали с ног сокрушительным прибоем, всякое сокращение сердца отзывалось в приложенной к мраморной груди руке ударом кузнечного молота.
И падший пробудился! Его сознание еще только рвалось из неведомой бездны, а тело уже начало сбрасывать каменные оковы. От левой ладони по изваянию распространилось невыносимое свечение, и запущенная моим воображением метаморфоза начала превращать белоснежный мрамор в обжигающую лютым жаром плоть.
Статуя задрожала, по стенам, полу и потолку побежала паутина трещин; сомкнутые веки дрогнули, готовясь явить ужасающий взгляд падшего создания, но я не стал дожидаться этого, отдернул от статуи горевшую огнем ладонь и ударил ножом.
Ударил, и узкий титановый клинок легко вошел меж ребер!
Пол под ногами заходил ходуном, трещины начали расширяться, с потолка посыпалась каменная крошка. Падший забился в агонии, из пореза на пальцы хлынула кипящая кровь, она обжигающим пламенем потекла по руке, но я продолжал и продолжал расширять разрез, кромсать своим оружием податливую плоть.
Падшие неуязвимы, о да! Медь, бронза, серебро, обсидиан, закаленная сталь и свинец не способны причинить им никакого вреда. Но титан…
Титан не был известен падшим, они не имели защиты от выкованных из него клинков! В чистом виде титан получили в самом конце их затянувшегося владычества, а тогда ученые уже не спешили делиться своими открытиями с бессмертными повелителями.
Ночь титановых ножей пережить им было не суждено…
И я вновь ударил острым клинком. А потом еще и еще.
По рукам текла едкая кровь — и не кровь даже, а ничем не замутненная сила! — причиняя невыносимую боль и обжигая кожу; нож выскользнул из онемевших пальцев, но ничто уже не могло остановить меня. Я просунул в ужасную рану обе ладони, нащупал судорожно бившееся сердце и одним рывком вырвал его из грудины. Падший содрогнулся, его метаморфоза оборвалась, не достигнув конца, и тело в один миг обратилось в прах.
С потолка посыпались камни; я бросился наутек, а стоило только выскочить в коридор, как позади страшно ухнуло и воздух заволокло облако пыли. Стискивая лучившееся ясным светом сердце, я припустил по выкопанному грабителями лазу, но, по счастью, обвалилась лишь часовня, а дальше своды выдержали и лишь местами осыпались тонкими струйками песка.
И все же медлить я не стал и в подвал едва не ли не вывалился. Меньше всего хотелось оказаться погребенным под грудой камней с опалявшим ладони сердцем, которое продолжало, продолжало и продолжало колотиться, сводя своей неправильностью с ума.
— Вот уж даром не надо, — пробормотал я и вдруг остолбенел, заметив караулившее меня у выхода инфернальное создание.
Суккуб оторвалась от пересчета банкнот, вытащенных из кожаного бумажника инспектора, и лукаво улыбнулась:
— Лео, мальчик мой, чему ты удивляешься? У нас ведь договор, разве нет? Неужели ты и в самом деле надеялся избавиться от своей второй половинки столь… просто? Брось, мы с тобой еще повеселимся! Отчаянно повеселимся, даже не сомневайся!
Все счастливы одинаково, каждый несчастлив по-своему.
Так ведь говорят, да?
Что ж, ничего удивительного. Мечты обывателя донельзя эфемерны: достаток, любовь, долголетие. Власть.
Страхи — другое дело. Как правило, люди прекрасно знают, чего именно они боятся. И это не банальные вещи, одинаковые для всех. Нет, в каждом из нас сокрыт свой собственный, уникальный изъян.
Лично я с детства терпеть не мог подвалы, особенно погреб-ледник отцовского особняка.
Холод, темень и кучи грязновато-серого льда вокруг. Пламя керосиновой лампы даже не пытается разогнать тьму; оно впустую трепещет за стеклом, словно пойманный в плен огненный мотылек, и со всех сторон подступают недобрые тени. А на входе — дверь, толстенная и неподъемная, вся заиндевевшая изнутри.
Через такую сколько ни кричи, сколько ни надрывай глотку, помощи не дозовешься, и сейчас меня так и подмывало ее захлопнуть. И даже не просто захлопнуть, а навесить замок, забить гвоздями и навалить сверху что-нибудь неподъемное.
Засыпной сейф? Да, сейф бы сгодился…
Елизавета-Мария спиной почувствовала мой задумчивый взгляд и обернулась.
— Лео! — нахмурилась девушка и укоризненно покачала головой. — Ты ведь не думаешь, будто меня удержит какая-то дверь?
И в самом деле — уповать на дубовые доски и холодное железо было бы с моей стороны по меньшей мере наивно. Я обреченно вздохнул и начал спускаться по затянутым изморозью ступеням. В одной руке мерцала тусклым огоньком керосиновая лампа, в другой светилась стеклянная банка с притертой крышкой, и хоть тьму они особо не разгоняли, пойти в подвал вовсе без огня я и помыслить не мог. Страшно.
— Лео! — поторопила меня девушка, убрав коробку со свежей провизией в самый дальний угол. — Чего ты медлишь?
— Иду я! Иду! — раздраженно отозвался я и наконец ступил на каменный пол.
Вдоль стен всюду высились груды ледяного крошева, которое не размораживали полтора десятка лет, и царящий внизу холод легко проникал под пиджак, заставляя трястись в обжигающе-нервном ознобе. А вот Елизавета-Мария в своем легоньком домашнем платьице от мороза, казалось, нисколько не страдала.
— Как там? — спросил я суккуба неожиданно даже для самого себя.
— Холодно, — ответила девушка, но сразу обернулась и уточнила: — Там — это где? Что ты имеешь в виду, Лео?
— В аду. Там — это в аду, — выдавил я из себя нервный смешок вконец онемевшими губами.
Суккуб рассмеялась.
— Мальчик мой, — покачала она головой, вытирая выступившие в уголках глаз слезы. — Попробуй объяснить муравью, что такое Вселенная! Рассказать рыбе о космосе! Добейся от них понимания и тогда приходи ко мне и задавай вопросы о преисподней. Не обижайся, но человеческий мозг просто неспособен вместить в себя подобное знание. Всему свое время, прими это как данность.
Я оскорбился и не удержался от недоброй ухмылки:
— Наверное, неприятно оказаться запертым в теле муравья?
Елизавета-Мария подумала, потом кивнула.
— Это налагает определенные ограничения, — подтвердила она.
— Так, быть может, ты и сама теперь не в состоянии осмыслить, что же такое преисподняя? — продолжил я, нисколько не скрывая злорадства. — Воплощение в этом мире не лишило падших сверхъестественной сути, одним лишь своим присутствием они меняли законы реальности, а ты… Ты теперь всего лишь человек.
— Тебе не удастся разозлить меня, — улыбнулась суккуб, разгадав немудреную хитрость. — Лео, дорогой! Я не нарушу договор и не причиню тебе вреда. Никогда.
— Никогда — это очень долго, — хмыкнул я. — Почему бы тебе не убраться в преисподнюю прямо сейчас?
— Фи, — скривилась Елизавета-Мария, — возвращаться без достойных трофеев — это моветон, мой дорогой.
— Пока ты со мной, ты не охотишься на людей. Договор…
— И в мыслях не было, — уверила меня суккуб. — Зачем рисковать, позволяя тебе соскочить с крючка? Душа сиятельного с лихвой компенсирует любое ожидание.
Я скрипнул зубами от бессильной злости.
— К тому же, — придвинулась ко мне девушка почти вплотную, — не думаю, что ожидание будет столь уж долгим.
— Посмотрим! — оскалился я в ответ и поставил на пол банку, сквозь заиндевевшее стекло которой лучился ясный свет.
Удары размеренно бившегося сердца падшего перестали болью отдаваться в горевших огнем руках, но только я начал разгребать в стороны острые холодные осколки, и пальцы враз потеряли всякую чувствительность. Тем не менее пришлось основательно углубиться в слежавшуюся кучу мерзлого крошева, прежде чем поставить в нее банку и присыпать ее сверху обломками льда.
Елизавета-Мария откинула со лба рыжую челку и предупредила:
— Поскольку мы не можем нанять повара, мне придется готовить самой…
— Пресытилась человечиной? — огрызнулся я, наполнил ведерко битым льдом и направился к лестнице.
— Надо пользоваться моментом, — пожала плечами Елизавета-Мария и рассмеялась: — Расширяй кругозор, Лео, пока у тебя еще есть такая возможность! На ценности твоей души это скажется самым положительным образом…
Я остановился на верхней ступени, намереваясь съязвить, но ничего толкового в голову не пришло, поэтому просто махнул рукой и покинул подвал. Очки немедленно запотели; снял их и сунул в нагрудный карман.
Девушка выбралась следом, сжимая в руках бумажный пакет, и попросила:
— Не опаздывай на ужин.
— Надеюсь, ты не все деньги потратила на провизию? — спросил я, опуская дверь подвала на место.
— А даже если и так? Ты требовал не трогать бумажник мертвеца, разве нет?
— Я передумал.
— Посмотри на секретере, — подсказала тогда Елизавета-Мария.
В вазочке на верхней полке обнаружилась пара мятых двадцаток и новенькая десятка; я негнущимися пальцами запихнул их в портмоне, ушел в уборную и, заткнув деревянной пробкой слив, опорожнил в раковину ведерко льда. Затем снял пиджак, закатал рукава сорочки и оценивающе оглядел руки. На коже от запястий и до локтей проступили алые бубоны аггельской чумы. Сияли они ничуть не тусклее огонька керосиновой лампы, а жгли и того хуже.
Проклятие!
В свое время аггельская чума выкосила едва ли не половину первого поколения сиятельных, и вряд ли во всей империи кому-то довелось пережить ее приступ дважды!
Включив воду, я сунул обожженные кровью падшего пальцы под тугую струю и с облегчением перевел дух. Потом опустил руки в ледяное крошево и постоял так какое-то время, чувствуя, как жжение сменяется ломотой в костях.
Хорошо!
На ходу раскатывая рукава, я поднялся в спальню, достал из тумбочки табельный «Рот-Штейр» и прицепил кобуру с оружием на пояс. Таскать с собой лишнюю тяжесть не хотелось, но по всем писаным и неписаным правилам пистолет следовало сдать в оружейную комнату еще позавчера, поэтому чем раньше сделаю это, тем лучше.
— Загляну в бакалейную лавку, — предупредил я дворецкого, спустившись в прихожую, — покупки пришлю с посыльным.
— Как скажете, виконт, — кивнул Теодор.
Просто кивнул, принимая услышанное к сведению, — и все.
Если честно, иногда мне становилось от него не по себе. Ни живой, ни мертвый — чем Теодор занимал свои дни? Почему до сих пор не покинул этот мир? Держит его здесь данное моим родителям слово или всему виной не чувство долга, а банальный страх смерти?
Я покачал головой, достал жестянку и отправил в рот мятный леденец.
В этот момент с кухни вышла Елизавета-Мария; она заметила жестянку со сладостями и поинтересовалась:
— Позволишь, Лео?
— Угощайся.
Девушка сунула в рот конфету, покатала ее языком, с удивлением признала:
— Вкусно, — и тут же расплылась в ехидной улыбке: — А есть со вкусом крови?
— Проклятье! — в голос выругался я, выскочил на улицу и с грохотом захлопнул за собой дверь. У ворот выгреб из почтового ящика толстенную стопку корреспонденции, преимущественно счетов, рассовал конверты по карманам и спустился в итальянский квартал. Зашел в бакалейную лавку на окраине, оставил хозяину список покупок и деньги, потом навестил местного кондитера, а после пропахшего корицей магазинчика направился к двухэтажному особняку с новенькой вывеской «Колониальные товары» на фасаде.
Толкнув дверь, я под мелодичный перезвон колокольчика переступил через порог и поприветствовал долговязого черноволосого парня за прилавком.
— Доброе утро, Антонио!
— Господин Орсо! — обрадовался жуликоватого вида приказчик, вытер ладонь о некогда белый фартук и перегнулся через прилавок. — Давненько не заглядывали!
Я пожал протянутую руку и полюбопытствовал:
— Как торговля?
Антонио только беспечно улыбнулся в ответ.
И в самом деле, жаловаться на недостаток покупателей владельцам магазинчика не приходилось: товары из обеих Индий, южноафриканских колоний и Нового Света пользовались неослабевающим спросом.
— Какой сорт чая посоветуешь? — спросил я, в задумчивости рассматривая стоящие на полках стеклянные банки со специями, солью, сахаром, кофейными зернами и листовым чаем.
— Опять чай? — неодобрительно поморщился Антонио и достал из-под прилавка бутыль с граппой. — По маленькой?
— Благодарю, — отказался я.
Приказчик наполнил рюмку, влил в себя виноградную водку и тряхнул головой. Не без сожаления спрятал бутылку под прилавок и вздохнул:
— Леопольд, ты будто из Лондона приехал! Чай, чай и только чай! Попробуй кофе!
— Кофе вредно для сердца, и зубы от него темнеют. Об этом во всех газетах пишут.
— Ерунда! — возмутился Антонио. — Ты будто не итальянец!
— Антонио, — вздохнул я, — ты же знаешь, я не итальянец.
— Хватит заливать! Лео, посмотри на себя! Да мы с тобой похожи, как братья!
Определенное сходство между нами и в самом деле просматривалось, но факт оставался фактом — итальянцев среди моих предков не было. Просто дед при пожаловании дворянства решил, что Петр Орсо звучит благозвучней, нежели Петр Медведь, а впоследствии русский офицер Императорской армии взял в жены ирландку, и на свет появился Борис Орсо, мой отец.
Впрочем, родня по материнской линии происходила из старого аристократического рода, ведущего свое начало с первых дней поднятия Атлантиды, а значит, римлян в семейной родословной хватало с избытком.
— Да хотя бы и братья! — рассмеялся я. — Мне нужен чай! И даже не предлагай изыски из Поднебесной, сгодится обычный черный.
К чаю меня пристрастил дед; отец предпочитал водку.
— Черный чай? — вздохнул Антонио и в глубочайшей задумчивости поскреб курчавый затылок. — Возьми высокогорный цейлонский. Или кенийский. Лучше даже кенийский — не исключено, что это — последний урожай.
— Египет? — догадался я.
— Да, если начнется война, убирать урожай будет некому, — вздохнул Антонио, выставил передо мной две банки и снял притертые крышки, предлагая насладиться ароматом.
— Цейлонский, — выбрал я некоторое время спустя. — Как обычно.
Приказчик поставил на одну чашу весов увесистую гирьку, на другую пристроил бумажный пакет и принялся наполнять его весовым чаем.
— Четыре с половиной франка, — объявил Антонио цену, отложив мерную ложку.
— Это за сколько? — уточнил я.
— За фунт.
— За фунт? Антонио, в каком времени ты живешь? Унции, дюймы, пинты! Все это — прошлый век! Поверь мне, имперские единицы измерения гораздо более удобны.
— Да ну их! — отмахнулся приказчик. — Не хочу забивать голову мудреными расчетами! Мой дед взвешивал в фунтах, мой отец взвешивал в фунтах, и я, Антонио…
— Постой! Разве на банке цена указана не за килограмм? — перебил я собеседника. — Девять с половиной франков за килограмм развесного чая, разве нет?
— Брось, Лео! Это слишком сложно для меня!
— Что ты, Антонио! На самом деле все очень просто. Длина экватора сорок тысяч километров, таким образом, один метр — это…
— А почему именно сорок тысяч?
— Почему бы и нет? Главное — стандарт.
— Леопольд, — обреченно вздохнул Антонио, — хватит морочить мне голову! Скажи прямо: чего ты хочешь?
Фунт развесного чая стоил не четыре с половиной франка, а всего лишь четыре франка и двадцать сантимов, но мелочиться с моей стороны было просто некрасиво, поэтому я не стал указывать на неточность расчетов, лишь попросил:
— Будь добр, взвесь полкило.
Приказчик закатил глаза, пробормотал под нос неразборчивое проклятье и, заменив одну гирьку на другую, досыпал в пакет мерную ложку чая.
— Доволен? — спросил он, уравновесив стрелки.
— С меня четыре семьдесят пять, правильно?
— Да!
С улыбкой я кинул на прилавок десятифранковую банкноту, а когда Антонио начал выбирать из кассы сдачу, тихонько спросил:
— Ничего больше не предложишь?
Приказчик стрельнул по мне внимательным взглядом и так же тихо уточнил:
— Сколько?
— Одну.
Тогда Антонио выложил перед собой пластинку в простом бумажном фантике без рисунка и быстро прикрыл ее пятифранковой монетой. Я небрежно смахнул сдачу в карман и предупредил:
— Чай передай через Марио, он будет отправлять посыльного.
— Договорились. Удачи, Леопольд!
— Хорошего дня, Антонио.
Выйдя на улицу, я сдвинул дужку темных очков на самый кончик носа и внимательно огляделся по сторонам. Не заметил ничего подозрительного, освободил от фантика коричневую пластинку и сунул ее в рот.
Блаженство! Чистое, ничем не замутненное блаженство!
Проклятье, как же мало требуется человеку для счастья!
Всего-то несколько граммов шоколада! Да, шоколада. Контрабандного лакомства, за торговлю которым с недавних пор грозил крупный штраф, а то и тюремное заключение.
В самом шоколаде не было ровным счетом ничего противозаконного, но волею судеб какао-деревья произрастали исключительно на территориях, подконтрольных ацтекам, а всякая торговля с этими кровожадными дикарями была прервана сразу после возобновления боевых действий в Техасе. В Старом Свете шоколадные деревья культивировали в субэкваториальной Африке, а ввоз произведенных в Великом Египте кондитерских и табачных изделий находился под запретом уже второй десяток лет.
Какое-то время я простоял, наслаждаясь вкусом лакомства, потом сбросил оцепенение и зашагал к ближайшей остановке паровика. Экономия экономией, но если всюду ходить пешком, разоришься подошвы латать и каблуки прибивать. Обувь не казенная.
Ближайшая к итальянскому кварталу ветка паровиков повторяла очертания фабричной окраины; в безветренную погоду дым там стелился по земле непроглядным пологом, заставляя то и дело перхать в бесплодных попытках прочистить саднящую глотку и протирать слезящиеся глаза. Вот и сегодня улицу затянуло серое марево; заводские строения терялись в нем, словно в тумане, и только высоченные трубы маячили где-то вверху наподобие мачт затонувших на мелководье кораблей. Вдоль рельсов тянулись склады и пакгаузы, и лишь когда мы под перестук стальных колес вывернули к реке, на смену им пришли жилые дома.
Сразу после моста Броуна паровик резко замедлил ход и дальше пополз со скоростью неторопливой улитки.
Оно и немудрено — всякий большой город отличается беспорядочным, если не сказать хаотичным, уличным движением, и Новый Вавилон в этом плане исключением вовсе не был. Кареты с заносчивыми извозчиками и бестолковые пешеходы, неповоротливые телеги и стремительные самоходные коляски, верховые и велосипедисты заполоняли улицы, сновали из стороны в сторону и наседали друг на друга, создавая заторы там, где ничто не предвещало их появления.
Вот и сейчас, когда выведенный из себя непредвиденной задержкой вагоновожатый потянул ручку под потолком и округу огласил раскатистый гудок, трусившая рядом коняга испуганно шарахнулась от паровика и сцепилась телегой с соседним экипажем. Извозчик от души стеганул клячу хлыстом, ее хозяин подобного отношения не стерпел и ответил ударом кнута.
Завязалась свара, к затору направилась пара конных констеблей.
Я с тоской оглядел закупоривший транспортную артерию «тромб» и соскочил на мостовую, решив пройти остаток пути пешком. Обогнул паровик, прошел перед парой запряженных в экипаж лошадей и зашагал по тротуару, проталкиваясь через толпу зевак. На глаза попался проходной двор, я поднырнул под веревки, провисшие от тяжести мокрого белья, и вскоре вышел на боковую улочку, безлюдную и спокойную.
Безлюдную и спокойную? Как бы не так!
— Дядь, купи часы! — окликнул меня малец, бросив рыться в куче мусора.
Я молча прошел мимо.
— Дешево отдам! — поспешил следом попрошайка, размахивая ремешком с наручными часами.
— Не интересует, — коротко бросил я, не замедляя шага.
Мошенничество с часами, коим жулики стали промышлять сразу после изобретения карманных часов, получило свое второе рождение одновременно с появлением моды на часы наручные, и рассчитывать поймать кого-нибудь на столь древнюю уловку мог лишь недалекий голодранец.
— Серебряные! — и не подумал отстать чумазый мальчишка, придерживая великоватую кепку, на бегу съезжавшую то на глаза, то на затылок.
— Отстань! — приказал я, и сразу навстречу из подворотни выдвинулось две тени.
— Грубишь, дядя! — укорил меня ломающимся голосом юноша внушительных размеров, мясистый и широкоплечий.
— Нехорошо, — поддержал его парень не столь крепкий, но явно куда более сообразительный, ибо свои слова он подкрепил помахиванием увесистой палки. — А еще в очках…
Вытянув руку, я поймал за ворот мельтешившего под ногами мальчишку и пинком под зад отправил его к подельникам. Тот даже взвизгнуть от удивления не успел, только всплеснул руками и растянулся в грязи.
— Ах ты гад! — выругался здоровяк, но вмиг заткнулся, стоило возникнуть в моей руке служебному свистку. — Оп-па…
Резкий свист промчался по переулку, и малолетних жуликов будто ветром сдуло.
Не стал задерживаться на глухой улочке и я; полицейских местные обитатели не жаловали, и какой-нибудь доброхот запросто мог выплеснуть из окна таз мыльной воды или высыпать мусорное ведро. Да и не стоило лишний раз искушать судьбу — иные малолетние звереныши ткнут тебя в спину ножом с той же легкостью, с которой их папаши высасывают за обедом кружку пива.
Новый Вавилон — жестокий город.
Мне это было известно не понаслышке.
Не забывая оборачиваться и поглядывать по сторонам, я прошел пару кварталов и при первой же возможности вернулся на оживленный бульвар, а уже с него свернул в неприметный проход меж домами с выгоревшими на солнце стенами. Извилистая узенькая улочка постоянно петляла, то огибая отгороженные высокими заборами дворики, то ныряя в арки, и временами становилась сущей тропкой, но в итоге привела меня в район, заселенный выходцами из Греции и Южных Балкан.
У расположенных на первых этажах магазинчиков и таверн прямо на дороге стояли рассохшиеся табуреты, кое-где к ним были придвинуты бочки и раскладные столики. Изредка навстречу попадались домохозяйки, по обыкновению, увешанные кучей малолетних детишек, тут и там прятались в тени от полуденного зноя седовласые старики.
В остальном же район словно вымер. Пылились пустые столики под выгоревшими навесами, дожидались наступления вечера убранные к стенам стулья, темнели закрытыми ставнями окна. Большинство здешних заведений распахивали свои двери только с наступлением вечера и работали всю ночь напролет до последнего клиента. Большинство, но не все.
Кабаре «Прелестная вакханка» пряталось на узенькой набережной безымянного канала, и за столиками под тентом увеселительного заведения расположилось несколько богемного вида господ. Одни с нарочито скучающим видом дымили сигаретами и пили черный крепкий кофе; другие, несмотря на столь ранний час, отдали предпочтение абсенту.
Деятели искусств, что с них взять! Богема!
А вот сидевший на корточках у соседнего здания худощавый китаец никакого отношения к творческому цеху не имел, орудиями его труда были не кисти и краски, а кулаки и дубинка.
Я его знал, костолом работал на господина Чана, ростовщика.
При моем появлении китаец поднялся на ноги и, на ходу охлопывая матерчатую кепку, без особой спешки потопал навстречу. Не доходя пары шагов, нахлобучил на голову изрядно потрепанный головной убор и без малейшего акцента произнес:
— Господин Чан хочет получить свои деньги.
— Он их получит, — уверил я костолома.
— Время вышло.
— Возникли сложности. Скоро господин Чан получит все до последнего сантима.
— Терпение господина Чана не безгранично, — предупредил головорез, издевательски-небрежно поклонился и зашагал по набережной.
Я проследил за ним взглядом и покачал головой.
Влезть в долги к китайскому ростовщику было первостатейной глупостью, но откуда мне было знать, что дорогой дядюшка станет цепляться за мою часть семейного фонда с таким отчаянным упорством?
Раздраженно передернув плечами, я прошел меж столами и распахнул дверь кабаре. Обернувшаяся поломойка округлила от изумления глаза; я приложил к губам указательный палец и потребовал:
— Ни звука.
Неопределенного возраста дамочка в застиранном халате послушно кивнула и вернулась к прерванному занятию; вышибала неуверенно помялся, но, по здравом размышлении, решил в разборки сиятельных не вмешиваться и скрылся в задней комнате.
Я спокойно поднялся по широкой лестнице с резными балясинами на второй этаж, прошел до конца коридора и без стука распахнул дверь сдаваемых внаем апартаментов.
В комнате царил густой полумрак и витали клубы ароматного дыма. Все окна были задернуты плотными шторами, и лишь краешек одного приоткрыли таким образом, что неяркий свет падал на книгу в руке импозантного господина лет тридцати с песочного цвета усами и аккуратной бородкой, а шкафы и рабочий стол в дальнем углу терялись в тенях.
Хозяин апартаментов при моем появлении оторвался от трубки стоявшего на полу кальяна и на одном дыхании хорошо поставленным баритоном произнес:
— Леопольд, друг мой, всецело разделяю твое раздражение, но позволь…
Ничего ему позволять я не собирался.
— Лучше заткнись! — потребовал я, обрывая объяснения на полуслове.
— Это крайне невежливо с твоей стороны! — разыграл обиду Альберт Брандт, талантливый поэт, мой хороший друг и конченый подонок. — Леопольд, твои действия…
Я швырнул в него попавшуюся под руку подушку и повторил:
— Хватит! — Потом улегся на оттоманку и уставился в потолок. — Когда ты
Поэт заливисто рассмеялся, откашлялся и произнес уже своим обычным голосом, хрипловатым и слегка надсаженным:
— Все время забываю, что у тебя нет слуха. — Глаза его потускнели и перестали сиять в полумраке апартаментов двумя болотными огоньками.
Альберт был талантлив не только в стихосложении; когда он начинал декламировать свои вирши, впечатлительные дамочки впадали в экстаз от одних только звуков его чарующего голоса. Так проявлялся его истинный талант, талант сиятельного.
При желании поэт мог переубедить даже падшего.
— У меня нет слуха, а у тебя нет совести, Альберт, — заявил я, устраиваясь поудобней. — Ты подлец. Подлец и бесчестный человек. Знаешь, почему я не подошел и не протянул руку? Просто боюсь не сдержаться и двинуть тебе по морде!
И, надо сказать, мое заявление было преувеличением лишь отчасти. Я действительно был на приятеля очень и очень зол. Просто старался этого не показывать, пряча обиду за излишне резкими словами.
— Ты как всегда сгущаешь краски, Леопольд, — укорил меня поэт, поднялся с дивана и затянул пояс восточного халата.
— В самом деле? — опешил я, выдернул из-под головы вторую подушку и швырнул ее в поэта. — Да меня из-за твоего длинного языка чуть не поджарили!
Альберт ленивым движением отбил подушку в сторону и задернул штору, окончательно погрузив апартаменты в полумрак. Затем подошел к бару и налил себе вина.
— Я, право, не предвидел особых осложнений, — пожал он плечами. — И в самом деле, Лео! С тобой ведь не случилось ничего плохого, так?
— Не случилось ничего плохого? — возмутился я, не без труда переборов желание отвесить приятелю пару оплеух. — Альберт, тебя просто попросили написать стихи! Какого дьявола ты растрепал об этом газетчику?! Ты ведь прекрасно знал, что отец моей симпатии не оставит огласку без последствий!
Поэт вернулся на диван и спокойно развалился с бокалом вина среди многочисленных подушек.
— Твоей симпатии, Лео? Я не ослышался? — хмыкнул он. — А сиятельная Елизавета-Мария фон Нальц знала о твоих чувствах? Нет? Ты вообще планировал объясниться или намеревался отправить мои стихи анонимным посланием?
Я промолчал, ведь именно так и намеревался поступить.
Мое молчание оказалось красноречивей любых слов, и поэт взмахнул рукой, едва не расплескав вино на пол.
— Леопольд! Пойми, ты не должен скрывать свои чувства. Не должен позволять своей стеснительности…
— Да какая, к дьяволу, стеснительность! — взорвался я. — Альберт, у нее через месяц свадьба с племянником министра юстиции! Что мне оставалось делать?
— Брось, Лео! Ты любишь ее?
— Люблю!
— Так расскажи ей об этом. Борись за свою любовь!
— Ничего ты не понимаешь…
Альберт отпил вина и спросил:
— Сколько ты тянул с этим? Полгода?
— Около того. — Я развалился на оттоманке и вновь уставился в потолок. — Никак не подворачивался подходящий случай. А ты все испортил. Ты даже не представляешь, в какие неприятности меня втравил.
— Обвинять других в собственных бедах — это естественная защитная реакция психики, но если ты выберешь этот путь, то никогда не преодолеешь собственных слабостей, — выдал поэт как по писаному. — Леопольд, я хорошо тебя знаю, понимаю, сколь непросто тебе сходиться с людьми. Да, я поступил неправильно, решив подтолкнуть тебя, но мои намерения были чисты! Тебе стоило бы давным-давно набраться смелости и рассказать о своих чувствах!
— Так, значит, это я сам во всем виноват?
— А кто же еще? — удивился Альберт.
— Ну ты и гад! — выругался я. — Бессовестный подонок!
— Скажи честно: ты бы решился заговорить с ней о своих чувствах, не подтолкни я тебя к этому?
— Ты мой психиатр? — окрысился я.
— Я просто хотел помочь!
— Не делай так больше. То, о чем мы разговариваем, только нас и касается. Ты решил вылечить мигрень усекновением головы, понимаешь? Что, если я донесу о пасквилях на ее императорское величество, встревоженный твоим пристрастием к алкоголю? На каторге тебе точно придется расстаться с этой пагубной привычкой!
— Я подумаю об этом, — пообещал поэт, как-то подозрительно быстро капитулируя перед моими доводами. Обычно он не упускал возможности поспорить, но сегодня выглядел непривычно рассеянным; казалось, его мысли витают где-то далеко-далеко.
Альберт приник к мундштуку кальяна, обессиленно упал на подушку и выпустил к потолку длинную струю ароматного дыма, который и без того настоящим облаком плавал под потолком.
— Слишком много дыма, — пожаловался я. — На улице дым, здесь дым…
Вопреки обыкновению мой приятель никак на это заявление не отреагировал, он какое-то время молча лежал на диване, а потом вдруг приподнялся на одном локте и спросил:
— Не желаешь отведать лимонного сорбета?
— Не откажусь, — решил я, хоть и заподозрил в этом невинном на первый взгляд предложении некий скрытый подвох.
Альберт дернул шнурок звонка, вызывая прислугу, и вновь приник к трубке кальяна. В мою сторону он не смотрел и лишь загадочно улыбался, явно лелея в уме какую-то гадость.
Когда пару минут спустя скрипнула дверь и я обернулся, то испуганно вздрогнул при виде скользнувшей в комнату тени. Но не успел еще сдернуть с носа очки, как бесплотная фигура отступила в сторону от светившей ей в спину электрической лампочки и обернулась невысокой стройной девушкой, черноволосой и миловидной.
— Господин, — склонилась та над оттоманкой и протянула мне небольшой деревянный поднос с хрустальным кувшинчиком и высоким бокалом.
— Благодарю, — отозвался я после секундного замешательства и принял угощение.
Девушка, оставляя за собой шлейф тонкого цветочного аромата, прошествовала к дивану поэта, там грациозно развернулась, и на фоне занавешенного окна четко высветился классический профиль с аккуратным носиком и высоким лбом. А вот очертания фигуры так и остались скрыты длиннополым одеянием.
— Альберт, дорогой, что-нибудь еще? — чарующим голосом поинтересовалась девушка.
— Нет, любовь моя, — ответил поэт и взмахом руки отпустил свою новую пассию, — можешь идти…
Та, легонько покачивая бедрами, вышла в коридор.
— Красавица, да? — мечтательно улыбнулся поэт. — Ты бы слышал только, как она поет! А как движется в танце! Настоящее сокровище!
Я наполнил мутным напитком высокий бокал и спросил:
— И где же ты откопал эдакое сокровище?
В коридоре послышался заливистый смех.
— Моя родина — Геликон! — вновь заглянула к нам девушка. — Это в Беотии, очаровательное место! Вам стоит непременно съездить туда, таких видов…
— Кира! — шикнул на подругу поэт; та осеклась и поспешно прикрыла дверь.
Я отпил лимонного сорбета и кивнул:
— Отлично.
— Специально для тебя попросил сделать без водки, — сообщил Альберт и вздохнул. — Ну и как тебе чертовка? Мой свет в оконце…
— Друг мой, — покачал я головой, — тебе пора остепениться. Непостоянство в связях до добра не доводит.
— Что ты в этом понимаешь! — возмутился поэт. — Женщины любят меня, что я могу с этим поделать?
— Это проблема, да, — кивнул я и уселся на оттоманке. — Одна из воздыхательниц, помнится, даже хотела тебя съесть.
Альберт неуютно поежился.
— Глухая ведьма! — выругался он и уселся на диване. — Та безумная рагана едва не прикончила меня, Лео. Как же назывался бордель…
— «Афины», — подсказал я, поднялся на ноги и перешел к письменному столу поэта.
Вопреки обыкновению, рабочих записей, черновиков и набросков на нем не оказалось, и даже корзина для бумаг была совершенно пуста, только на дне ее темнел рыхлый пепел. Я потянул носом воздух и решил, что клубы дыма витают в апартаментах не только из-за кальяна, а возможно, и не столько из-за него.
Пахло горелой бумагой, и этого не мог скрыть даже тяжелый аромат душистого табака.
— Кстати, Леопольд, — встрепенулся вдруг поэт, — каким ветром тебя занесло тогда в бордель? Сколько тебе было, пятнадцать?
— Четырнадцать.
— Не рановато для похода по шлюхам?
— Искал отца, — сообщил я, открывая буфет. В баре обнаружилось несколько бутылок крепкого алкоголя — ром, водка, кальвадос и абсент. Вина не было вовсе.
— Искал отца? — удивился поэт. — Правда?
— Да.
— С какой стати?
— Боялся, как бы он не наделал глупостей, — ответил я и приоткрыл штору. Под окном обнаружилось пять пустых бутылок. А еще показалось вдруг, что мебель стоит не на своих местах.
— Что ты ищешь? — удивился Альберт, вновь наполняя свой бокал.
— Уже ничего, — ответил я и допил сорбет.
Поэт сделал несколько жадных глотков и спросил:
— Скучаешь по нему?
— По отцу? — озадачился я, застигнутый неожиданным вопросом врасплох. — С ним было беспокойно, — произнес немного погодя, — но да — я скучаю по нему.
После смерти мамы отец сорвался в безумный забег длиной в десять лет. Мы нечасто задерживались на одном месте дольше полугода, но никогда не покидали Новый Вавилон, словно этот город затягивал нас в свой гигантский водоворот.
От кого он хотел убежать? От прошлого? Или от самого себя и своих страхов?
Не знаю. Тогда я об этом не задумывался.
— Сложно было вернуться в дом, пустовавший столько лет? — спросил Альберт, задумчиво глядя куда-то в дальний угол. Его бокал опустел, но он этого, казалось, даже не заметил. — Начать новую жизнь…
— Альберт! — одернул я друга. — Какая муха тебя укусила?
— Я в порядке! — отмахнулся тот, поставил бокал на пол и сцепил пальцы. — Это все весна, будь она неладна. Жара. Солнце. Дни все длиннее, светает раньше, темнеет позже. Я как в тюрьме здесь! Если бы не Кира, давно бы свихнулся…
Благодаря одному из милых наследственных заболеваний сиятельных Альберт не переносил прямых солнечных лучей, но творческих личностей сложно представить покидающими собственную постель на рассвете даже под угрозой расстрела. Поэтому я напомнил:
— Вся ночь в твоем распоряжении.
— Ночь, да, — кивнул Альберт, но как-то неуверенно. — Извини, Леопольд. Это все весенняя хандра.
Я в этом сомневался.
— Ты сжег рукописи и вылакал все вино, что было в буфете. Поправь меня, если ошибаюсь, но ты всегда пишешь, когда пьешь.
— Я пытался! — вскинулся Альберт. Передернул плечами, закутался в халат и повторил: — Я пытался! Все эти дни я пытался… Просто ничего не идет в голову! Муза покинула меня…
— Вздор!
— Вздор, — кивнул поэт и провел пальцем по шраму, выглядывавшему из-под короткой рыжеватой бородки. — И тем не менее это так. Чувствую себя полной бездарностью. И все из-за сущего пустяка! Это глупо, это ужасно глупо…
Я переставил стул от письменного стола к дивану, уселся на него и потребовал:
— Рассказывай.
— Ты не поверишь. Решишь, будто я умом тронулся.
— У меня богатое воображение.
Альберт помялся, затем поднял левую руку с искривленным мизинцем и спросил:
— Ничего не замечаешь?
Я покачал головой.
— Нет, — но сразу поправился: — Кольцо!
— Перстень, — уточнил поэт. — Перстень студенческого братства.
— Потерял?
— Потерял? — скривился Альберт. — Лео, посмотри на мой палец! Мне сломали его в день вступления в братство! Мизинец сросся криво, чтобы снять перстень, пришлось бы снова его ломать. Проклятье! Да я даже заложить эту побрякушку не мог, когда помирал с похмелья без сантима в кошельке!
— И ты не помнишь, куда его дел?
— Разумеется, не помню! Пару дней назад проснулся, а его нет. Перерыл здесь все вверх дном три раза. Три раза, Лео! Сдвинул всю мебель, заглянул во все щели! И ничего. Попросил поискать Киру; не нашла ни она, ни служанки.
— Ну еще бы, в такой-то темнотище!
— Не держи меня за идиота, Лео!
— Думаешь, его украли?
— Как? Как это могли сделать, не отрезав пальца?
— Перстень ценный?
— Студенческий перстень? Шутишь? Ему красная цена — пять франков.
— И чем же он так важен для тебя? — спросил я, ничего не понимая. — С чего ты взбеленился?
Альберт недобро глянул в ответ, повалился спиной на подушки и замолчал.
— Этот перстень вручили мне в шестнадцать лет, через пару часов я первый и последний раз дрался на дуэли. Там мне сломали мизинец и подправили физиономию, — ответил поэт после долгой паузы и прикоснулся к прочертившему левую щеку шраму. — А вечером того же дня я лишился невинности с дочкой врача, к которому пришел перевязать раны! Адово семя! Когда я написал свою первую поэму, перстень был у меня на пальце, это даже серьезней дочки врача! Я носил его половину жизни, понимаешь, Лео? Я не могу без него. Не могу больше сочинять без него, просто не могу.
— Это пройдет.
— Я будто пальца лишился!
— Не самая большая утрата.
— Убирайся!
Альберт швырнул в меня подушкой, но я был начеку и легко уклонился. Подушка угодила в тубу с зонтами и с грохотом опрокинула ее набок.
— Будь я проклят! — выдохнул поэт.
— Прогуляемся вечером? — предложил я, желая отвлечь приятеля от его тяжких раздумий.
— Не хочу, — отказался Альберт и попросил: — Будешь уходить, позови Киру, — но сразу приподнялся на локте. — Стой, Лео! Ты ведь полицейский, так найди его!
— Ты пьян, друг мой, — вздохнул я, забрал стоявшую у дивана полупустую бутылку вина и унес ее в буфет. — Найми частного сыщика.
— Довериться этим проходимцам? Да они меня с потрохами газетчикам продадут!
— Побудешь в моей шкуре.
— Для пользы дела — легко, — фыркнул Альберт. — Но ты представляешь, сколько сыщик запросит в случае успеха? Я буду у него в руках!
— Договорись с солидным агентством.
— Все они одинаковые, — отмахнулся поэт и неожиданно трезво заметил: — К тому же нет ничего проще, чем найти похожий перстень в ломбарде, а мне не нужен чужой перстень. Мне нужен тот самый. Вот так, Лео. Ты поможешь мне?
Я посмотрел на скорбную физиономию приятеля и сдался.
— Хорошо, но сейчас мне надо на службу. Зайду вечером и осмотрюсь.
— Ты настоящий друг, Лео! С утра было так тошно, хоть в петлю лезь, а поговорил с тобой, и от сердца отлегло! — Альберт приник к кальяну, но сразу встрепенулся и напомнил: — Только не забудь прислать Киру! Она меня успокаивает.
— Теперь это так называется?
— Не будь вульгарным. Ее любовь — все, что у меня осталось…
— Ну-ну, — хмыкнул я и вышел за дверь.
Кира обнаружилась на первом этаже. Девица внимательно гляделась в ручное зеркало и тихонько напевала незнакомую мелодию.
— Альберт звал тебя, — сообщил я, надевая котелок.
— Вот так всегда! — рассмеялась девушка. — Не отпускает от себя ни на минуту!
— Это же хорошо, нет? — хмыкнул я и вышел на улицу, не дожидаясь ответа.
Новая подруга поэта вызывала у меня непонятное раздражение.
Здание штаб-квартиры полиции подавляло. Своей покатой крышей с каменными водосливами оно уверенно возвышалось над окрестными домами, заставляя чувствовать себя винтиком огромного механизма государственного аппарата. По сути, Ньютон-Маркт занимал целый квартал и представлял собой самый настоящий лабиринт лестниц, внутренних двориков, коридоров и рабочих помещений. А еще — тесных камер, сырых допросных и подземных казематов для отъявленных рецидивистов.
Если меня арестуют за двойное убийство и связь с демоном, то запрут именно там, в самом глубоком и темном подземелье, какое только сыщется.
Не хотелось бы…
— Свежий номер «Столичных известий»! Покупайте «Столичные известия»! — заверещал пацан, чья тележка раскачивалась на неровной мостовой. — Столкновения на Аравийском острове! Гарнизон Константинополя поднят по тревоге! Покупайте газету! Александрия и Тегеран ведут переговоры о военном союзе! Имперский флот отправил дополнительные корабли в Иудейское море! — Парнишка заметил мой интерес и немедленно потребовал: — Господин, купите газету!
Я отмахнулся и перешел через дорогу к Ньютон-Маркт. Внутри что-то противно подрагивало, но решимость крепла с каждым шагом.
Они ничего не знают. Они ничего не знают. Они ничего не знают.
И тут же предательское:
На входе никто не обратил на меня никакого внимания. Я спокойно миновал пропускной пункт и поднялся на третий этаж, и вот уже там, у кабинета инспектора Уайта, скучал канцелярский клерк в сером форменном сюртуке, накрахмаленной сорочке и узком галстуке.
— Детектив-констебль Орсо? — встрепенулся он при моем появлении и протянул какой-то листок. — Вас вызывает старший инспектор Моран. Распишитесь.
При себе у посыльного оказалась переносная чернильница и ручка с железным пером; пришлось ставить закорючку.
— Знаете, куда идти? — спросил тогда клерк.
— Нет, — покачал я головой. — А старший инспектор Моран, он по какой части?
В полиции метрополии было никак не меньше двух дюжин старших инспекторов, и о господине Моране мне раньше слышать не доводилось. Главой сыскной полиции являлся Морис Ле Брен, и если кто и должен был проводить следствие по поводу исчезновения Роберта Уайта, так это он.
Или дело вовсе не в моем злосчастном начальнике? Сегодня ведь только понедельник, инспектора могли и не хватиться.
Клерк глянул на меня как-то странно и принялся убирать письменные принадлежности в планшет, но ответить все же соизволил:
— Старший инспектор Моран служит в Третьем департаменте.
В Третьем департаменте?!
От столь неприятного известия я невольно переменился в лице; посыльный даже смягчился и предложил:
— Детектив-констебль, вас проводить?
— Да, будьте так добры, — кивнул я и двинулся вслед за клерком, ломая голову над причиной вызова в Третий департамент, сотрудники которого занимались не только выявлением шпионов, религиозных фанатиков и малефиков, но и выведением на чистую воду своих запятнавших честь мундира коллег.
Мне не хотелось оказаться причисленным ни к одной из этих категорий, поэтому шагал я за провожатым в откровенно расстроенных чувствах.
А жизнь продолжалась; бегали взъерошенные письмоводители, курили в своих закутках сыщики, толпились у раздевалок освободившиеся после ночной смены констебли, вышагивали в раскорячку скованные кандалами арестанты. В кабинетах стрекотали печатные машинки, хлопали двери, кто-то истошно вопил в запертой камере.
Все было как всегда. Все как всегда — и в то же время все было не так.
Я шел в Третий департамент, и это откровенно пугало.
Клерка мои нравственные страдания нисколько не занимали, и он уверенно шагал по бесконечным коридорам, иногда сворачивая на лестницы и открытые галереи. Некоторое время спустя мы очутились в дальнем крыле Ньютон-Маркт, и там очередная лестница уткнулась в запертую дверь, перед которой несли службу сотрудник в штатском и два констебля с самозарядными карабинами наперевес.
— Детектив-констебль Орсо, — представил меня провожатый и отправился восвояси.
Дежурный раскрыл лежавший на столе журнал, отыскал нужную строчку и разрешил:
— Проходите, констебль. Седьмой кабинет.
Я постарался не выказывать собственной растерянности и отправился на поиски старшего инспектора. И хоть нумерация помещений оказалась на редкость путаной, просить помощи у сотрудников Третьего департамента я не решался. С важным видом раскланивался со встречными и уверенно шагал дальше.
Наконец в глухом закутке на глаза попалась дверь с неровно прикрученной латунной семеркой.
— Войдите! — послышалось в ответ на мой осторожный стук.
Я шагнул внутрь и враз растерял всю свою показную невозмутимость.
За письменным столом сидел господин средних лет с худым и бледным лицом потомственного аристократа. Напомаженные волосы, высокие, круто заломленные брови и тонкие губы придавали ему сходство с театральным артистом, но взгляд серых холодных глаз не оставлял ни малейших сомнений в профессиональной принадлежности мнимого декадента.
Его я не знал. Другое дело — тучный крепыш в гостевом кресле под портретом Исаака Ньютона! Старший инспектор Морис Ле Брен возглавлял сыскную полицию, и хоть на фоне утонченной внешности хозяина кабинета он со своим налитым кровью лицом и глубокими залысинами казался безыскусным уличным задирой, недооценивать шефа не стоило. Хватка у него была поистине бульдожьей.
— Детектив-констебль Орсо, — представился я, поборов неуверенность. — Вызывали?
— Присаживайтесь, констебль, — указал хозяин кабинета на свободный стул у стены и вернулся к прерванному разговору. — Морис, при всем уважении, не могу согласиться с такой расстановкой приоритетов. Колонии Нового Света всегда отличались изрядным вольнодумством, и зараза сепаратизма не обошла их стороной, но это дело будущего. Пока ацтеки пытаются отрезать их от залива и рвутся в Калифорнию, никто о независимости даже не заикнется.
— Полагаешь, Бастиан, в обозримом будущем ацтеки никуда не денутся? — подхватил его мысль Ле Брен.
— Именно! — подтвердил франт.
— Говорят, не так давно в Теночтитлане была принесена в жертву тысяча невольников. Готовится большое наступление…
Бастиан Моран безучастно пожал плечами:
— Пока это лишь слухи.
— Но если не Новый Свет, что тогда? — поинтересовался старший инспектор. — Русские?
— Русские? — рассеянно переспросил хозяин кабинета и достал из верхнего ящика стола пачку «Честерфилда». Он закурил, откинулся на спинку стула и выдохнул дым к потолку. — Русские как пиявки. Они всегда хотят чего-то еще. Их провинция раскинулась от Черного и Балтийского морей до Восточного океана, а они требуют для себя каких-то особых преференций! Русские опасны, но сейчас у них связаны руки.
— Поднебесная?
— И Япония, — кивнул Бастиан Моран. — Сначала потеря Кореи и Манчжурии, теперь угроза Транссибирской магистрали. Самое смешное, нам еще придется им помогать!
Ле Брен вытащил из кармана мундштук из слоновой кости и принялся вертеть его меж пальцев.
— Тогда кто? — спросил он наконец. — Кто вызывает наибольшие опасения? Грезящие о былом имперском величии англичане? Сближающаяся с Австро-Венгрией Германия? Наши ненадежные индийские вассалы? Только не говори о Франции, настроения в Париже известны мне не понаслышке, уверяю: дальше разговоров дело не зайдет. Мы, французы, за последние годы изрядно обленились.
Хозяин кабинета передвинул пачку сигарет собеседнику.
— Угощайтесь, Морис.
— Благодарю, не стоит, — отказался глава сыскной полиции. — Семейный врач твердит, что кашель у меня — от чрезмерного курения, приходится ограничивать себя.
— Вздор! — фыркнул Бастиан Моран, но настаивать не стал и кинул пачку в верхний ящик стола. — Что же касается твоего вопроса, скажу прямо: больше всего меня беспокоит активность египетской агентуры.
— Серьезно? — не удержался Ле Брен от скептического смешка. — Шпионы? Я полагал, газетчики делают из мухи слона.
— Отнюдь. За последний месяц объем дипломатической почты в египетском посольстве вырос на порядок. Второй секретарь известен своими пышными приемами, на них бывает весь свет Нового Вавилона, а ведь этот господин связан с египетской разведкой. Все это неспроста.
— Не знаю, не знаю…
— Уверяю тебя, Морис, все очень серьезно. Александрия и Тегеран ведут переговоры о военном союзе, их цель — контроль над Босфором и Гибралтаром. Угроза наступления на Константинополь реальна как никогда. После досадного поражения русских на Дальнем Востоке Персия всерьез вознамерилась расширить свои владения за счет их закавказских территорий. Да и насчет Индии у них вполне определенные планы.
Морис Ле Брен вскинул руки:
— Не буду спорить, мой дорогой Бастиан. Не буду спорить. Это ваш хлеб. И все же… — глава сыскной полиции подался вперед, — не стоит переоценивать внешнюю угрозу и забывать о врагах внутренних!
— А никто и не забывает о них, Морис. Никто не забывает, — улыбнулся хозяин кабинета и вдруг повернулся ко мне: — Мы не сильно задерживаем вас, констебль?
Вопрос был задан тоном жестким и холодным, но я даже не моргнул и лаконично, по-военному четко ответил:
— Никак нет, старший инспектор.
— В разгар рабочего дня у вас нет никаких неотложных дел? — удивился Бастиан Моран, затевая непонятную игру.
— Никаких, — подтвердил я и счел необходимым пояснить: — Инспектор Уайт предоставил мне свободное время до конца недели.
— Вас послушать, так это поощрение! — съязвил Морис Ле Брен.
Я промолчал.
— Вас ведь отстранили, так? — нахмурился глава сыскной полиции, когда понял, что ответа на не высказанный напрямую вопрос он не дождется.
— Подобная формулировка не звучала, — возразил я.
— Но инспектор Уайт не желал вас видеть? — уточнил Бастиан Моран.
— Не желал, — подтвердил я и приготовился поведать о допущенном проступке, но хозяин кабинета сумел меня удивить.
— А где, кстати, сам инспектор? — спросил он.
— Инспектор Уайт? — переспросил я.
— Кто же еще! — вспылил Морис Ле Брен. — Где Уайт? И снимите уже ваши окуляры! Что вы прячете глаза, будто нашкодивший студиозус?!
Я выполнил распоряжение, облизнул пересохшие губы и осторожно произнес:
— Разве инспектор не вышел на службу?
— Не вышел, — подтвердил Бастиан Моран. — Вам что-нибудь об этом известно?
— Нет, — уверил я руководство и встрепенулся: — А почему инспектором заинтересовался Третий отдел? С ним все в порядке?
Глава сыскной полиции пропустил эту реплику мимо ушей и продолжил расспросы:
— Когда вы последний раз видели инспектора Уайта?
— Когда видел инспектора? — переспросил я, собираясь с мыслями. — В субботу, на обеде в «Винте Архимеда»… Хотя нет, постойте! Мы разговаривали на воскресном балу!
— И только?
— Да. А что?
Бастиан Моран вновь закурил и хмыкнул, выпуская дым:
— Больше ничего не хотите нам рассказать?
— Боюсь, не понимаю вас, старший инспектор, — ответил я.
Тогда Морис Ле Брен поднялся из кресла и навис надо мной с угрожающим выражением лица.
— Что вам известно о Банкирском доме Витштейна? — прорычал он.
Я открыл рот, не сумел подобрать нужных слов и промолчал.
— Констебль?! — нахмурился глава сыскной полиции. — Вы язык проглотили?
— Никак нет, — ответил я и перевел взгляд с окна на портрет Исаака Ньютона. — Насколько мне известно, Банкирский дом Витштейна находится в иудейском квартале.
— И это все, что вам известно?
— В целом — да…
Бастиан Моран покачал головой и затушил сигарету о дно хрустальной пепельницы, заполненной окурками уже на половину.
— Констебль, ничего не хотите рассказать о подкопе под банк? — спросил он, глядя на меня своими серыми холодными глазами.
— О подкопе? — выдохнул я, сотрясаясь в ознобе. — Ах, о подкопе! Так дело в этом…
— Отвечайте на вопрос, констебль! — рыкнул Морис Ле Брен, встав у меня за спиной. — Что вы от нас скрываете?
— Я? Ничего! Но инспектор Уайт…
— Рассказывайте! — потребовал хозяин кабинета. — Немедленно!
И я рассказал. Но рассказал, разумеется, лишь о подкопе и приказе инспектора держать язык за зубами; о вчерашней бойне распространяться не стал.
— Занятная история, — задумчиво хмыкнул Бастиан Моран и откинулся на спинку кресла.
— И поведение инспектора не показалось вам подозрительным? — насел на меня Ле Брен. — Почему вы не сообщили об этом инциденте? Это же прямое нарушение протокола, констебль! Было убито три человека!
— Морис, Морис, не стоит горячиться. Приказ есть приказ, — неожиданно поддержал меня хозяин кабинета. — Детектив-констебль Орсо, как думаете, почему вы здесь?
— Понятия не имею, — откровенно признался я и вновь отвернулся к окну, хоть там и не было ровным счетом ничего интересного.
Бастиан Моран проследил за моим взглядом и улыбнулся:
— Не имеете понятия? А если немного подумать?
— Был налет на банк? — предположил я, и в самом деле теряясь в догадках.
— И?
— Инспектор Уайт упустил грабителей? Или… — Я сделал тщательно выверенную паузу и вскочил со стула. — С инспектором все в порядке?!
Ле Брен положил ладонь мне на плечо и легко усадил обратно.
— А вас с ним не было? — спросил он, заглядывая в глаза.
— Нет! — воскликнул я. — С инспектором все в порядке?
Глава сыскной полиции какое-то время буравил меня пристальным взглядом, потом сообщил:
— Инспектор убит. Вместе с ним погибли два констебля.
— Проклятье!
Бастиан Моран подался вперед и потребовал ответа:
— Почему инспектор не взял вас на задержание?
— Инспектор… — облизнул я пересохшие губы, — инспектор был зол на меня…
— Из-за упущенного суккуба? — продемонстрировал хозяин кабинета свою осведомленность и вновь откинулся на спинку кресла. — Почему же тогда он не взял констебля Миро? Он ведь не был зол на него? Или был?
— Понятия не имею.
— Ваша информированность, констебль, носит крайне ограниченный характер, — многозначительно заметил старший инспектор и нацелил указательный палец на Ле Брена. — И, кстати, мой дорогой Морис, нейтрализация инфернальных созданий находится в компетенции Третьего департамента. С какой стати инспектор Уайт тратил рабочее время на поиски этой твари?
— Я не так хорошо его знал… — промямлил глава сыскной полиции, сообразил, что начал оправдываться, и хлопнул ладонью по столу. — Отличный вопрос, Бастиан! Хотел бы я иметь на него ответ! Констебль, какого дьявола инспектор не сообщил о суккубе в Третий департамент?!
— И о беспокойном утопленнике три месяца назад, — добавил Бастиан Моран, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — А полгода назад при задержании был застрелен начинающий малефик и развеян полтергейст. И это я только мельком пролистал список его дел.
— Констебль! — грозно глянул на меня Ле Брен. — Что все это значит? Извольте отвечать!
— Я просто выполнял приказы, — коротко промолвил я, решив валить все на покойника, тем более что и в самом деле просто выполнял распоряжения инспектора.
Морис Ле Брен достал носовой платок и протер вспотевшее лицо.
— Ну хоть предположения какие-нибудь есть? — вздохнул он потом. — Должны же вы были это обсуждать!
— Полагаю, инспектор хотел таким образом привлечь к себе внимание руководства.
Бастиан Моран мрачно усмехнулся:
— Остается лишь сожалеть о том, что это не удалось ему при жизни.
— Предлагаю сосредоточиться на главном, — заявил тогда глава сыскной полиции, спеша поскорее закрыть неприятную тему, и принялся выпытывать у меня подробности неудачной попытки захватить суккуба, обнаружения подкопа и последовавших за этим событий. Я уверенно отвечал на все каверзные вопросы, но когда они пошли по второму кругу, не выдержал и возмутился:
— Позвольте! Но при чем здесь вообще суккуб? Ведь инспектор караулил грабителей!
— На самом деле, констебль, это мы от вас хотели узнать, какую роль в случившемся играет суккуб. — Бастиан Моран распахнул лежавшую на столе папку и сообщил: — Коронер уверен, что инспектора Уайта убил выходец из преисподней!
— Таких совпадений не бывает! — веско добавил Морис Ле Брен.
— Не может быть…
— Смотрите сами!
Я подошел к столу и развернул к себе папку с фотоснимками места преступления. Двое застреленных грабителей, мертвый иудей с накладными пейсами, обугленный Джимми, Билли с дырой в затылке, истерзанное тело Роберта Уайта.
— Этого просто не может быть, — заявил я, стараясь не переигрывать. — Не понимаю, как такое могло произойти! Просто не понимаю…
— Пока неясно, завладела тварь табельным оружием инспектора и застрелила одного из констеблей сама или же поработила его сознание и заставила убить подчиненного, — с важным видом произнес глава сыскной полиции. — Лучше посмотрите, что стряслось со вторым констеблем! Он будто сгорел изнутри!
— Полагаю, это некая разновидность проклятия, — предположил Бастиан Моран и глянул на меня с хитрым прищуром. — Есть какие-нибудь соображения по этому поводу, констебль?
— Нет, — ответил я, возможно, самую малость поспешней, чем следовало, но никто на это внимания уже не обратил.
— Вы отстраняетесь от службы до окончания следствия! Город без особого дозволения не покидайте, — объявил Морис Ле Брен и раздраженно махнул рукой: — А теперь скройтесь с глаз моих!
— Слушаюсь, — кивнул я и выскочил за дверь. На ходу вытер покрывшееся испариной лицо и поспешил на выход.
На улице я обернулся, окинул взглядом мрачную громаду штаб-квартиры полиции и зябко поежился, припоминая подробности допроса. И хоть пояс по-прежнему оттягивала кобура с табельным пистолетом, решил заглянуть в арсенал как-нибудь в другой раз.
«К черту!» — только махнул я рукой и отправился в «Винт Архимеда».
Рамон Миро сидел за стойкой, пил белое вино и листал газету. В мою сторону он не взглянул, сделал вид, будто не заметил. А вот набившиеся в питейное заведение констебли враз умолкли, ясно давая понять, что известие о гибели инспектора уже успело облететь весь Ньютон-Маркт.
Не обращая внимания на изнывавших от любопытства коллег, я уселся рядом с напарником и попросил хозяина бара:
— Алмер, принеси лимонада, будь добр.
Толстый фламандец посмотрел на меня с нескрываемым сомнением, пришлось достать бумажник и припечатать к потемневшим доскам стойки последнюю пятифранковую монету. Алмер стряхнул ее в карман фартука и только после этого отправился на ледник.
— Рамон, будь добр, оторвись на минуту от газеты, — попросил я тогда напарника, наперед зная, что крепыш лишь делает вид, будто увлечен чтением, а на деле просто пытается столь немудреным способом оттянуть неприятный разговор.
Иначе и быть не могло — статья «Атлантического телеграфа», в которую вперился глазами констебль, была посвящена похоронам известного дирижера, а мало что раздражало моего сослуживца сильнее светской хроники.
Рамон с обреченным вздохом отложил газету и развернулся ко мне.
— Да, Лео?
Я взял у вернувшегося с ледника фламандца кувшин лимонада, наполнил свой бокал и только после этого, осторожно подбирая слова, произнес:
— Рамон, если ты, вопреки приказу инспектора, решил доложить начальству о подкопе, почему сначала не предупредил меня? Я попал в дурацкое положение, знаешь ли.
Вместо ответа констебль передвинул мне газету. Я поначалу не понял, какое отношение к нам имеет самоубийство дирижера, потом обратил внимание на соседний заголовок и беззвучно выругался.
«Происшествие в иудейском квартале!» — гласила шапка расположенной снизу статьи.
Ну что за невезение?!
История вышла — банальней не придумаешь. Закрытая несколько дней кряду цирюльня насторожила соседей, они решили проверить хозяина, наткнулись на полный трупов подвал и вызывали полицию.
— Думал, ты читаешь газеты, — укорил меня Рамон.
— Только не сегодня, — поморщился я. — Проклятье! Меня чуть наизнанку не вывернули!
— Пытался юлить?
— Пытался, а то как же!
— И чем все закончилось?
— Отстранили до окончания расследования.
Рамон покачал головой.
— Выходит, мне еще повезло, — усмехнулся он. — Я-то Ле Брену сразу все рассказал.
— Ле Брену? — удивился я. — Он тебя допрашивал?
— А тебя разве нет?
— Был там еще один, — мотнул я головой, не желая вдаваться в подробности.
В этот момент часы начали отбивать двенадцать, Рамон Миро с досадой глянул на них, соскользнул с высокого стула и в пару глотков допил вино.
— Пора на смену, — сообщил он, застегивая медные пуговицы мундира.
— И куда тебя отрядили?
— Улицы патрулировать, куда еще? — хмыкнул констебль, надел фуражку и поправил ее, ухватив за козырек.
— Будь другом, пройдись по ломбардам, — попросил я тогда. — Поспрашивай об одной безделице, возможно, ее оставляли в заклад.
— И что мне с того?
— Десять франков лишними точно не будут, так?
— Двадцать.
— Да там красная цена пятерка, а тебе все равно без дела по улице слоняться!
— Хорошо, — согласился констебль, — поспрашиваю. Что за безделица?
— Ничего особенного, перстень студенческого братства Мюнхенского университета.
— Прямо сейчас и займусь, — пообещал Рамон.
— Газету оставишь? — спросил я, отпив лимонада.
— Забирай, — разрешил констебль и вышел на улицу.
С окончанием пересменки свободных мест в баре изрядно прибавилось, поэтому я взял номер «Атлантического телеграфа» и перенес кувшин на столик у окна.
Солнце на улице припекало не на шутку, тени жались к домам, словно перепуганные дворняги к ногам хозяина, а врывавшийся в открытое окно ветер хоть и шевелил занавески, но скорее дразнил мнимым обещанием прохлады, нежели мог прогнать накатившую на город жару. Выходить на улицу не хотелось.
Я вновь наполнил стакан лимонадом и задумался, не заказать ли обед, но вовремя вспомнил о пустом кошельке и решил потерпеть до ужина, который взялась готовить Елизавета-Мария.
Отпил лимонада и начал разобрать прихваченную с собой из дома корреспонденцию, но та особым разнообразием не отличалась. Сплошь счета, требования оплаты, извещения о превышении кредита и уведомления о наличии просроченных платежей.
Франки, франки, одни франки у всех на уме!
Золотой телец давно уже поработил наш мир, и низвергнуть этого кумира было не под силу ни социалистам, ни анархистам. Деньги нужны всем, и я исключением вовсе не являлся.
Настроение испортилось окончательно, я без разбору отправил бумаги в мусорное ведро, в пару глотков осушил стакан лимонада и отправился домой.
Скука — это страшно. Скука день за днем, вечер за вечером выматывает человека, подтачивает его душу, лишает вкуса к жизни.
В детстве я часами сидел на подоконнике и в подзорную трубу разглядывал с высоты холма городские крыши. Не самое увлекательное занятие для ребенка четырех-пяти лет, но для меня тогда была важна любая возможность хоть чем-то себя занять: понаблюдать за работой повара, погонять по саду наглых галок, поиграть со своим вымышленным другом в шахматы или даже разобрать механизм сломанного будильника.
Отец вечно пропадал в городе, мама тяжело болела, слуги хлопотали по дому, а до книг из библиотеки я тогда еще не дорос, мог только выискивать редкие картинки да перелистывать любимый мамин томик «Приключений Алисы в Стране чудес» с иллюстрациями Джона Тенниела.
До пяти лет я был предоставлен самому себе и при этом заперт на территории усадьбы. Немудрено, что я знал каждый закуток в доме, каждый куст в саду. Я придумывал сотни способов развлечься, но надолго они занять меня не могли. И тогда приходила скука. Иной раз она допекала так, что хотелось выть волком.
Позже я считал те годы самыми счастливыми в своей жизни.
Почему вспомнил об этом сейчас?
Всему виной был старший инспектор Моран. После общения с ним захотелось запереться в библиотеке и носа на улицу не казать. Пару недель не попадаться никому на глаза, не привлекать ничьего внимания; дождаться, пока улягутся круги на воде.
Не вышло.
Когда вернулся домой, Елизавета-Мария сидела на нижней ступеньке крыльца и один за другим обламывала хрупкие черные лепестки сорванной в цветнике астры.
— Тебе письмо, — сообщила она, не отрываясь от своего занятия.
Я достал из вскрытого конверта послание на дорогой плотной бумаге и удивленно хмыкнул. Дядя приглашал в гости.
Что это вдруг на него нашло?
Елизавета-Мария с прищуром посмотрела на меня и спросила:
— Поехать с тобой?
— Нет, — отказал я. — И не порть цветы.
— Черные мертвые цветы. Они и вправду нравятся тебе?
— Не нравится беспорядок.
Девушка поднялась со ступеньки и поправила мой шейный платок.
— Представь меня дяде, и он сразу станет покладистей. Перед моим очарованием ему не устоять…
— Нет.
Разговор совершенно точно предстоял не из легких, и меньше всего хотелось вконец разругаться с родней из-за какой-нибудь неподобающей выходки суккуба.
— Мне скучно! — пожаловалась Елизавета-Мария.
— Почитай прессу, — предложил я, сунув девушке прихваченную с собой из бара газету. — В аду такого нет.
Та поджала губы, но скандала устраивать не стала.
— Накрывать на стол? — лишь спросила, откладывая газету в сторону.
Я задумался, не выпить ли перед дорогой чаю, но дядя большую часть времени проводил в загородном имении, а путь туда был вовсе не близкий. В итоге решил не терять время попусту и покачал головой:
— Сначала дела.
— Не задерживайся, на ужин будет рагу, — предупредила девушка и с придыханием добавила: — Острое, как огонь!
— Ничего не могу обещать, — сухо ответил я и зашагал к калитке.
Всякий раз, когда суккуб говорила о еде, у меня возникало нехорошее чувство, будто она откармливает меня на убой.
Глупости? Хорошо бы, если так.
Уговор уговором, но либо я избавлюсь от нее, либо она заполучит мою душу.
Третьего не дано.
Центральный вокзал Нового Вавилона по праву считался городом в городе. Главное здание с высоким стеклянным куполом, административные корпуса, пешеходные мосты, котельные, бессчетные развязки, переходы и запасные пути, сторожки, ряды однотипных пакгаузов и склады с углем занимали территорию, сопоставимую с площадью целого района. И если Новый Вавилон временами представлялся мне адским котлом, в котором плавились люди со всего света, то Центральный вокзал был его точкой кипения.
Купив билет первого класса — благо, Альберт Брандт, у которого пришлось занять на проезд, торопить с возвратом долга обыкновения не имел, я ссыпал сдачу в портмоне, отыскал табло с расписанием и отправился к выходу на нужную платформу. Бистро поманило ароматом свежей выпечки и кофе, но я удержал себя в руках и прошел мимо. Поезд должен был подойти с минуты на минуту, а меньше всего мне хотелось опоздать и провести в этом бедламе лишние полчаса. И без того голова кругом идет.
С отцом мы часто приходили сюда; он встречался с нужными людьми, я глазел из зала ожидания на поезда и поедал профитроли в том самом бистро, мимо которого сейчас столь спешно прошагал. Удивительно, но раньше здешнее столпотворение меня нисколько не раздражало, а теперь готов на стену лезть, лишь бы оказаться подальше от этой беспрестанно гомонящей толпы.
Но на платформе людей меньше не стало. В дальнем конце перрона и вовсе царила сутолока почище, чем перед кассами синематографа в день премьеры; громоздились горы тюков и прочей поклажи, бегали дети, кто-то плакал навзрыд. Пассажиры на той стороне были сплошь в поношенной и залатанной одежке; загорелые, чумазые, склочные. Хвостовые вагоны третьего класса обычно набивались под завязку, и узенькие лавочки вдоль бортов могли приютить лишь малую толику путешественников.
Ближе к середине платформы такой толкотни не было в помине, публика там подобралась куда более степенная и респектабельная. Господа в котелках, черных визитках, отутюженных полосатых брюках и лакированных штиблетах стояли вокруг урн, курили и вели неспешные беседы о театральных премьерах, ценах на зерно и судьбах мира. Дам среди этой категории пассажиров не было вовсе.
Поездка на деревянных скамьях с удобными спинками представлялась мне вполне разумным компромиссом в плане соотношения комфорта и цены, и я бы непременно купил билет второго класса, кабы не навязчивые попутчики. Все эти страховые агенты и коммивояжеры страсть как любили поговорить, а мне вовсе не хотелось заработать мигрень, выслушивая бесконечные благоглупости и отпуская не меньшие банальности в ответ. Уж лучше немного переплатить.
Я предъявил вахтеру билет первого класса и прошел через загородки к мягким сиденьям, на которых разместилось всего шесть пассажиров.
Аристократ в сопровождении то ли дочери, то ли молодой жены, усатый военный в пехотном мундире с саблей на боку, важного вида инженер в форменной тужурке с золочеными молотками и штангенциркулями на петлицах и семейная пара — худощавый выходец из Нового Света и его смешливая супруга. Все они смерили меня внимательными взглядами, и все как один сочли непригодным для светской беседы. Дело ограничилось вежливыми кивками, и, надо сказать, это обстоятельство меня более чем устроило.
Я не любил и не искал новых знакомств. И людей тоже… не любил.
По дальнему пути прогрохотал окутанный черным дымом грузовой состав с однотипными, различавшимися лишь цифровыми комбинациями вагонами, вслед за ним промчался почтовый экспресс, а потом — минута в минуту — к перрону подъехал наш поезд.
Пассажиры третьего класса немедленно придвинулись к самому краю платформы и столь же синхронно отпрянули назад, когда раздался протяжный гудок и ноги им обдало клубами белого пара. Коммивояжеры и командированные клерки без лишней спешки принялись тушить сигареты и выбивать трубки, мои же попутчики стали отдавать распоряжения носильщикам, и я первым прошел в гостеприимно распахнутые двери, занял место наособицу, снял котелок и небрежно откинулся на мягкую спинку.
В отличие от вагонов второго класса, разделенных на купе по шесть мест каждое, пульмановский вагон представлял собой просторный салон с картинами на стенах, комфортабельными мягкими креслами и диванами. Здесь же имелись отдельные комнаты для пассажиров, путешествующих на значительные расстояния, но среди нас таковыми оказалась лишь семейная пара.
Вскоре прозвучали два коротких гудка, и поезд плавно, без единого рывка тронулся в путь. Состав выкатил из-под застекленного купола вокзала, и колеса затеяли веселый перестук на стыках рельс. За окнами проносились запасные пути и бесконечные ряды пакгаузов; стюарды начали разносить прохладительные напитки, я отвлекся взять ситро, а когда вновь взглянул в окно, вокзал уже остался позади. Поезд проехал по железнодорожному мосту и теперь катил напрямик через фабричную окраину.
Куда ни взгляни — одни лишь серые заборы и колючая проволока, мрачные громады цехов и закопченные трубы с клубами вонючего дыма. На боковых путях время от времени попадались паровозы с двумя-тремя товарными вагонами, но пассажирский состав имел приоритетное право движения, и мы мчались вперед без остановок. Лишь когда бесконечные заводы остались позади, поезд понемногу замедлил бег и остановился на открытой платформе Западного вокзала, обветшалого и неухоженного.
На этой станции в вагон первого класса никто не подсел.
Затем поезд помчался вдоль ограды императорского парка, быстро миновал чахлую зелень замученных смогом деревьев и въехал в царство складов и контор, из-за которых время от времени проглядывала серебристая гладь Ярдена. Дальше железнодорожная ветка была проложена напрямик через жилую окраину, и перестук колес начал отражаться от стен с обвалившейся побелкой и квадратами мутных стекол.
Понемногу дома расступились, состав вырвался из города на сельский простор и стал неуклонно набирать скорость, разгоняясь на прямом участке путей. Поначалу за окнами проносились поселки, потом их сменили небольшие фермы, сады, выпасы и луга, разделенные невысокими оградами, а где и попросту межами. На горизонте маячили рощицы фруктовых деревьев, изредка попадались небольшие болотца с проблесками чистой воды меж высоких зарослей камыша, да тянулись среди осоки ленты обмелевших ручьев. Разгуливали вдоль железнодорожных путей коровы, мелькали белые точки овец.
Будто в другом мире очутился. Патентованная пастораль.
Паровоз начал замедлять бег, когда с обеих сторон железной дороги раскинулось поле, желтевшее цветками кормовой люцерны. Раздался пронзительный гудок, заскрипели тормоза, вагон качнуло, и поезд остановился на крохотной станции, состоявшей из пары административных зданий и угольного склада.
Я поднялся с кресла, и остальные пассажиры с неприкрытым удивлением уставились на чудака, вознамерившегося сойти в эдаком захолустье. Меня это нисколько не задело; я с видом гордым и независимым прошествовал на выход, пересек пустой перрон, миновал закрытые билетные кассы и только на улице позволил себе тоскливый вздох.
Прислать коляску дядя не удосужился.
Плевать! Три километра — не такое уж великое расстояние.
И я зашагал к родовому имению по проселочной дороге, в пыли которой выискивали зернышки и жучков пестрые несушки.
Зависшее над макушкой солнце ощутимо припекало, уже через полсотни шагов я развязал шейный платок и расстегнул ворот сорочки, но особого облегчения это не принесло. Тогда, наплевав на правила приличия, я снял пиджак и закинул его на плечо. Кобура «Рот-Штейра» вызывающе оттягивала пояс, но дорога была пуста, и вид пистолета никого смутить не мог.
Да если бы и смутил — мне-то что с того?
От ярко-желтых цветков люцерны рябило в глазах, прогретое солнцем поле благоухало удивительными ароматами, и дышалось загородным воздухом на удивление легко. Стрекотали кузнечики, стремительно шныряли по придорожной траве перепуганные ящерицы, порхали жаворонки, изредка по дороге скользила тень кружившего в вышине коршуна.
И кругом, куда ни взгляни, — синее-синее небо! Никакого смога и дыма, одна только чистота небесной лазури.
Хорошо? Хорошо, даже очень.
Но мне как истинно городскому жителю сделалось слегка не по себе. Не из-за страха заплутать в полях — единственная дорога вела прямиком к семейному имению. Сбивала с толку бескрайность открытого пространства.
Я к такому не привык. Единственный раз я покидал Новый Вавилон в возрасте пяти лет от роду, когда мама нанесла визит вежливости в родовое гнездо. Встреча с бабушкой не задалась — та искренне считала брак мамы мезальянсом и относилась к вновь обретенным родственникам соответственно, поэтому больше мы не ездили туда ни до смерти старой графини, ни тем более после.
Далеко-далеко впереди маячила оливковая роща, я взглянул на хронометр и ускорил шаг. Некоторое время спустя из-за деревьев показалась крыша дома арендаторов, из одинокой трубы к небу там поднималась жиденькая струйка дыма. В придорожных кустах бренчали колокольчиками овцы, издалека доносилось коровье мычание, за оградой лениво побрехивал цепной пес.
После фермы дорога обогнула заросший тиной пруд и потянулась по опушке тенистой дубравы, а там уже и усадьба показалась. За высокой оградой зеленел ухоженный сад, над деревьями возвышался знакомый по фотоснимкам трехэтажный особняк, над ним же…
У меня просто дыхание от обиды и несправедливости перехватило.
Позади дома граф установил причальную вышку, и сейчас там слегка покачивался в воздухе притянутый к земле канатами дирижабль! Белая громада полужесткого корпуса, вместительная гондола, рули управления, надпись «Сиракузы» поперек всего борта. Летательный аппарат не поражал размерами, как армейские цеппелины, но вполне подходил для полетов на континент.
Личный дирижабль, подумать только!
И дядя при этом жмется из-за двадцати тысяч годового дохода! Да содержание одной только этой игрушки обходится ему несравненно дороже!
Я снял очки и промокнул платком вспотевшее лицо.
Зависть — это плохо. Я знал это, наверное, лучше кого бы то ни было, но при взгляде на собственные туфли, запыленные и поношенные, меня просто затрясло от злости. Пришлось даже постоять в тени дубравы и заставить себя унять раздражение, сделав несколько глубоких вдохов.
Потом я застегнул жилетку, надел пиджак, повязал шейный платок и направился к воротам имения собранным и внешне невозмутимым. Но внутри все так и клокотало…
Сторожа о грядущем визите племянника граф в известность поставить не забыл, поэтому представляться не пришлось. Загорелый до черноты старик в соломенной шляпе загодя вышел навстречу и предупредительно распахнул калитку; я небрежно кивнул ему и зашагал по тенистой аллее. У конюшни на глаза попалось запряженное парой вороных ландо, и во мне вновь колыхнулась злость.
Неужели так сложно было прислать за мной экипаж? Я ведь не напрашивался, меня пригласили!
Впрочем, уже неважно.
Я спокойно поднялся на крыльцо особняка и утопил кнопку электрического звонка. Слуг граф вышколил на совесть — не успело еще отзвучать в доме металлическое дребезжание, а дверь уже открыл краснощекий молодчик в слишком узкой в плечах ливрее цветов рода Косице — сером и зеленом; без обычных галунов и броского шитья она своим строгим видом скорее напоминала мундир.
— Проходите, вас ожидают, — чопорно произнес лакей и слегка поклонился, но без малейшего подобострастия.
Я убрал котелок на полку для шляп и, остро ощущая свою чуждость богатой обстановке — еще эти пыльные туфли! — направился в гостиную, где меня встретил постаревший Теодор Барнс.
Сходство с моим дворецким было просто разительным; лишь морщины в уголках рта да ранняя седина позволили не выказать замешательства и снисходительно улыбнуться:
— Филипп! Вы с братом просто одно лицо! Рад видеть вас в добром здравии!
— Вы очень добры, — сухо ответил дворецкий дяди и продолжил: — Граф ожидает вас в кабинете.
Я двинулся к лестнице; дворецкий остановил меня и распахнул дверь, за которой обнаружилась клеть подъемника.
— Граф распорядился оборудовать дом по последнему слову техники, — сообщил Филипп с едва уловимой ноткой снисходительности.
На мой взгляд перестройка комнат в шахту лифта была вызвана исключительно стремлением дяди блеснуть собственной оригинальностью, но я придержал это мнение при себе и молча прошел внутрь. Филипп ступил следом и передвинул рычаг переключателя с цифры один сразу на тройку. Где-то внизу раздалось урчание механизмов, размеренно зафыркал паровой привод, и клеть почти без рывков вознеслась на верхний этаж. Там дворецкий распахнул створку, выпуская меня в коридор, сам шагнул следом и без стука распахнул дверь напротив.
— Прошу.
— Благодарю, — небрежно кивнул я и прошел в рабочий кабинет дяди.
Граф Косице обернулся и указал на меня своему собеседнику.
— Господин Левинсон, это тот самый молодой человек, о котором мы с вами говорили.
— Рад знакомству, — обаятельно улыбнулся полноватый иудей и представился: — Я имею честь быть управляющим столичного отделения Банкирского дома Витштейна и младшим партнером предприятия. Мы писали вам на прошлой неделе.
Я пожал протянутую руку и выжидающе взглянул на дядю; смысл происходящего от меня ускользал.
Граф перехватил мой озадаченный взгляд, но с объяснениями спешить не стал и предложил:
— Вина?
— Нет, благодарю, — решительно отказался я, несмотря на пересохшее после прогулки по солнцепеку горло.
— Если не возражаете, граф, — мягко произнес банкир, беря инициативу в свои руки, — я предпочел бы сразу перейти к делу. Путь был неблизкий, а время, как известно, — деньги.
Господин Левинсон был пухловат, с вьющимися темными волосами, крупным носом и умными черными глазами, но ни заурядная внешность, ни мягкий тон меня в заблуждение не ввели. Он требовал — именно требовал! — у графа открыть карты, и это еще больше запутывало ситуацию.
О чем должен пойти разговор, если не о наследстве? А если о наследстве, то какое отношение к нему имеет Банкирский дом Витштейна?
Насколько мне было известно, род Косице иудеев никогда особо не жаловал.
Графа требование гостя откровенным образом смутило. Открытое лицо с волевым подбородком словно распалось на отдельные куски, и моему дражайшему дядюшке пришлось приложить определенные усилия, дабы вернуть себе невозмутимость.
— Для начала позвольте ознакомить вас с одним небезынтересным документом, — предложил он, подошел к столу и утопил кнопку на его краю. В коридоре раздалось и сразу стихло металлическое дребезжание звонка, а миг спустя входная дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул лакей, крепостью сложения ничуть не уступавший парню на входе.
— Пусть Филипп принесет бумаги, — распорядился дядя.
Слуга кивнул и скрылся в коридоре; тогда граф обернулся к нам и предупредил:
— Придется немного подождать.
Я решил дать отдых усталым ногам, опустился в свободное кресло и окинул взглядом обстановку кабинета, как по мне — чрезмерно броскую и эклектичную.
Если нелепая помпезность золоченого телефонного аппарата, чрезмерная сложность циферблата часов на каминной полке и громоздкость диктофона для записи голоса на восковые валики еще хоть как-то гармонировали друг с другом, то полный латный доспех и порубленный щит с фамильным гербом и перекрещенными мечами смотрелись на их фоне самым настоящим атавизмом. Новомодные семейные фотографии на стене соседствовали со старинными портретами предков, а стопка деловых газет и ворох телеграфных распечаток валялись на журнальном столике рядом с огромным, едва ли не в половину стены аквариумом.
Либо дядя был крайне разносторонней личностью, либо он просто не знал, чем себя занять, и хватался за все подряд.
Держи я пари, поставил бы на последнее.
Граф Косице кисло глянул на меня, затем обернулся к доставшему карманные часы банкиру и предложил:
— Господин Левинсон, если вы ограничены во времени, пожалуйста, можете начинать…
Иудей раскрыл кожаную папку для бумаг и достал из нее пару пожелтевших листков.
— Шестнадцать лет назад графиня Косице, урожденная Виктория де Мирт, передала нам на хранение ряд ювелирных украшений. Согласно обнародованному после ее смерти завещанию их наследовала ее дочь, сиятельная Диана Орсо. Она этим правом не воспользовалась, более того — до недавнего времени числилась пропавшей без вести. Только в конце прошлого месяца был надлежащим образом зарегистрирован факт ее смерти, а наследником обозначен присутствующий здесь Леопольд Орсо, сиятельный.
Банкир выжидающе посмотрел на меня, я кивнул.
Папа в свое время официальным делопроизводством себя утруждать не стал, поэтому мне пришлось изрядно побегать по инстанциям, оформляя все необходимые документы; без свидетельства о смерти нечего было даже и заикаться о вступлении в права наследования.
— К сожалению, поверенный его светлости смог сообщить нам лишь место вашей работы, виконт, — продолжил банкир. — Мы оставили сообщение, но прежде чем вы связались с нами, поступило предложение о сегодняшней встрече.
Я вновь кивнул, на этот раз — с плохо скрываемым разочарованием, ведь драгоценности покойной бабушки решить всех моих финансовых проблем не могли.
В этот момент в кабинет прошел дворецкий; граф забрал у него папку для бумаг, мельком просмотрел и с самодовольной улыбкой протянул банкиру.
— Господин Левинсон, думаю, вам будет небезынтересно с этим ознакомиться.
Иудей достал из жилетного кармашка пенсне на цепочке, вставил его в глаз и принялся знакомиться с документами.
— Это меняет дело, — протянул он некоторое время спустя.
— Вне всякого сомнения! — ухмыльнулся граф Косице, забирая папку обратно.
Не спрашивая разрешения, я выхватил бумаги и самым натуральным образом опешил — поверх жиденькой стопочки документов лежало свидетельство о смерти Леопольда Орсо.
Свидетельство о моей смерти, оформленное пятнадцать лет назад? Этого просто не может быть!
— Что это за ерунда? — озвучил я мысль, бившуюся в голове перепуганной птахой.
Граф забрал документы и холодно произнес:
— Это свидетельство о смерти моего племянника, сиятельного Леопольда Орсо.
— Это грязная фальшивка!
— Нет, молодой человек, скорее, мы имеем дело с удивительным по своей наглости случаем самозванства, — возразил дядя.
— Вы же знаете меня!
— Когда объявился мой пропавший десять лет назад племянник, я обрадовался. Я не стал вдаваться в детали! Но ваши финансовые притязания заставили меня взглянуть на ситуацию по-иному. Проведенное расследование показало, что вы не можете быть тем, за кого себя выдаете.
— Прекратите ломать комедию!
Но граф даже слушать ничего не стал.
— Филипп, проводи молодого человека на выход, — ледяным тоном потребовал он.
— Постойте! — воскликнул я, но без толку — дворецкий вцепился в плечо, словно клещ, и потянул из кабинета. Вырываться я посчитал ниже своего достоинства, поэтому просто указал на аквариум:
— Филипп, взгляни на рыб.
Дворецкий машинально проследил за моим жестом, и его хватка незамедлительно ослабла.
— Мы в пруду, Филипп. На самом дне, среди водорослей и рыб. Чувствуешь, как заканчивается воздух? Легкие горят огнем, но нельзя сделать вдох — кругом вода…
Слуга побелел, словно мел, и опрометью выскочил из кабинета. Я покрутил головой, хрустнув шейными позвонками, а когда прошла ломота в глазах, предупредил дядю, уже занесшего ладонь над кнопкой звонка.
— Не стоит, граф. Подумайте о своих дочерях. Вам еще их замуж выдавать…
Но, как часто бывает, когда пытаешься играть на страхах плохо знакомого человека, эффект от моих слов вышел прямо противоположный. При упоминании дочерей граф Косице резко опустил ладонь, и в коридоре раздался отзвук электрического звонка.
— Лучше уйди сам! — рявкнул дядя.
Меня подобное завершение нашей беседы никоим образом не устраивало, поэтому я развернулся к входной двери и расстегнул пиджак, а когда в кабинет вломилось сразу двое лакеев, просто откинул полу с левой стороны и улыбнулся:
— Оставьте нас, господа…
Мой талант позволял обращать против людей их собственные страхи, но сейчас я решил целиком и полностью положиться на благоразумие вызванных графом слуг.
И в самом деле — мало что так быстро пробуждает в людях здравый смысл, как кобура с самозарядным пистолетом на поясе оппонента.
Лакеи переглянулись и медленно отступили обратно за порог, а я перевел взгляд на дядю и покачал головой:
— Ну и чего вы этим добились?
Граф задохнулся от бешенства и потребовал:
— Покиньте мой дом! Немедленно!
— Не раньше, чем вы объяснитесь! — оскалился я в ответ.
— Вы требуете объяснений? — презрительно сощурился граф Косице. — А кто, собственно, вы такой, чтобы настаивать на объяснениях? Мой племянник, Леопольд Орсо, мертв. Вы всего лишь самозванец!
— Думаете, меня остановит эта фальшивка?
— Фальшивка? Докажите!
— Доказать, что я — это я? Это уже какие-то «Приключения Алисы в Стране чудес»! И я точно знаю, кто из нас не в своем уме!
— Покиньте мой дом, — уже спокойней повторил граф, вновь обретя уверенность в себе.
Я оценивающе взглянул на него, решил, что нам и в самом деле больше не о чем разговаривать, и принялся застегивать пиджак.
— Еще увидимся, — пообещал я, направляясь на выход.
И тут же засобирался банкир.
— Леопольд! Уделите мне минуту вашего времени…
— Господин Левинсон! — повысил голос граф Косице. — Я — единственный законный распорядитель имущества семьи. Если вы передадите драгоценности моей родительницы этому самозванцу, придется подать на вас в суд. Это вам ясно?
— О, дорогой граф, не утруждайте себя подобными предупреждениями, наши юристы разбираются в законах не хуже вашего поверенного, — беспечно улыбнулся банкир и поторопил меня: — Не будем впустую тратить время, его и без того потрачено предостаточно…
Мы покинули кабинет, прошли мимо взвинченных лакеев и спустились на первый этаж по лестнице, а там нас встретил Филипп с зеленовато-белым лицом свежего утопленника. От его пристального взгляда заломил затылок, но я лишь дружелюбно улыбнулся дворецкому, взял с полки котелок и вышел на улицу.
— Позвольте подвезти вас, — предложил господин Левинсон, проследовав за мной.
Я ожидал подобного предложения с самого начала, поэтому сразу ответил согласием.
Банкир приказал кучеру сложить верх ландо, затем с любопытством поинтересовался:
— Возможно, мой вопрос покажется вам бестактным, Леопольд, но что случилось с бедным дворецким?
— Ничего страшного, — улыбнулся я, — бедняге просто показалось, будто он утонул.
— И вы можете поступить так с любым?
— Нет, господин Левинсон. Разумеется, нет.
— Просто Исаак, если не возражаете.
— Нет, Исаак, ни с кем другим этот фокус бы не прошел.
— Позвольте узнать почему?
— Филипп в детстве чуть не утонул в пруду, его едва откачали. Об этом мне рассказал его брат-близнец. Подобное происшествие не могло не наложить на человека свой отпечаток. Я просто воспользовался этим знанием, только и всего. Таков мой талант.
— Ах, вот оно что! — заулыбался банкир. — Графу, так понимаю, вы тоже пытались наступить на больную мозоль?
— К сожалению, неудачно, — поморщился я и вслед за собеседником забрался в ландо.
Мы уселись друг напротив друга, кучер встряхнул поводьями, и экипаж тронулся с места. Рессоры мягко скрадывали неровности проселочной дороги, толстые каучуковые колеса легко перекатывались через камни и ямы, тряска почти не ощущалась.
— Содовой? — предложил банкир, открывая дорожный ящик.
— Не откажусь.
Господин Левинсон достал сифон, наполнил стакан искрящейся на солнце водой и протянул мне.
— Мы возвращаемся в город, — сообщил после этого банкир. — Составите мне компанию или сойдете у станции?
Я сделал несколько глотков, смывая неприятный привкус, закинул в рот мятный леденец и без обиняков заявил:
— Это зависит от предмета вашего интереса ко мне, Исаак.
— Видите ли, виконт, — мягко улыбнулся банкир, — я оказался в чрезвычайно щекотливой ситуации. В обычных обстоятельствах уже к концу дня вы получили бы драгоценности вашей усопшей бабушки, но свидетельство о смерти — вашей смерти! — связало мне руки. Граф пригрозил судебным иском и, надо сказать, у него имеются для этого все основания.
— И что теперь делать?
— Вам придется аннулировать свидетельство о смерти через суд. К сожалению, процесс может затянуться на долгие годы.
— Проклятье! — не удержался я. — И все из-за какой-то фальшивки!
— Вряд ли есть способ доказать, что документ был оформлен задним числом.
Я кивнул.
Согласно имперскому уложению о без вести пропавших, признать человека умершим можно уже через год после исчезновения, поэтому у дяди было предостаточно времени, чтобы получить злосчастное свидетельство на абсолютно законных основаниях. И пусть заблаговременно он этого сделать не удосужился, реальных доказательств допущенных злоупотреблений мне не найти.
— Леопольд, кто-то знал вас до… — Исаак запнулся, но все же продолжил, — того трагического происшествия?
— Нет, — качнул я головой. — Графа и графиню взорвали анархисты; это случилось незадолго до того, как нас… прокляли. Все слуги погибли в ту самую ночь, а отец скончался шесть лет назад. Я и вернулся только после этого…
— Родственники с его стороны?
— Никого не осталось, — уверил я собеседника. — Только дядя, чтобы его…
— На поддержку графа вам рассчитывать не приходится, — мягко улыбнулся иудей.
Я поморщился и вновь поинтересовался:
— Исаак, какой у вас ко мне интерес?
— Можете сказать, сколько у вас накопилось долгов? — удивил меня банкир неожиданным вопросом. — Точная сумма не имеет значения, важен порядок цифр.
— Тридцать или сорок тысяч, — ответил я, поскольку не видел в этом особого секрета. — Точно не больше сорока.
— За шесть лет накопить столько долгов? — с уважением посмотрел на меня господин Левинсон. — Да у вас талант!
Я только рассмеялся.
— Большая часть этой суммы досталась мне от отца, да и процентов за эти годы набежало немало.
— Это делает вам честь, но вы могли отказаться нести ответственность по его обязательствам.
— Не мог. Папа имел обыкновение занимать под мое наследство, а его партнеры, — я вздохнул, — не из тех, кто мирится с потерей подобных сумм.
— И вы заложили дом, который ничего не стоит из-за карантина, с условием выплаты основного долга и процентов после получения контроля над семейным фондом?
— Именно.
— А поскольку в прошлом месяце вам исполнился двадцать один год, кредиторы начинают проявлять нетерпение?
Я кивнул.
— Думаете, — задумчиво произнес банкир, — как они отреагируют, когда граф выставит вас самозванцем на основании имеющегося у него свидетельства о смерти?
— Как отреагируют? Нервно! — ухмыльнулся я, вспомнил о китайском ростовщике и поморщился. — У меня, впрочем, тоже седых волос прибавится…
Господин Левинсон откинулся на спинку скамьи и какое-то время отстраненно наблюдал за ярко-желтым полем люцерны, по которому резкие порывы ветра гнали темно-зеленые волны.
— Если Банкирский дом выкупит ваши долги, — произнес он некоторое время спустя, — скажем, по десять сантимов за франк, как вы отнесетесь к этому?
— Думаю, — рассмеялся я, — нам с вами есть что обсудить!
В город вернулись уже под вечер. И путь был неблизкий, и на одном из железнодорожных переездов пришлось дожидаться, пока к побережью проползет неповоротливая гусеница бронепоезда, щерившегося во все стороны орудийными стволами, мортирами и спаренными зенитными пулеметами.
Но по поводу потерянного времени я нисколько не сожалел, ведь господин Левинсон оказался не только интересным собеседником, но и толковым финансовым консультантом. За время поездки сорок тысяч моих долгов усохли до совершенно несерьезных четырех тысяч франков, и даже запрошенные банкиром две тысячи комиссионного вознаграждения не казались чрезмерными для столь щекотливой и запутанной ситуации.
Впрочем, основной интерес Исаака заключался не столько в получении единовременной выгоды, сколько в управлении моими активами после наследования семейного фонда. Я против этого нисколько не возражал.
— Если вас все устраивает, — заявил под конец поездки банкир, — предлагаю заехать в банк и подписать все документы прямо сейчас. У нас не останется времени на раскачку после того, как дядя объявит вас самозванцем.
— Не возражаю, — легко согласился я.
Экипаж теперь катил по окраине Нового Вавилона, и кучер внимательно посматривал по сторонам, всякий раз загодя придерживая лошадей, когда через проезжую часть бросался очередной бестолковый пешеход. А на одном из перекрестков он вдруг свернул с широкого проспекта и направил ландо в объезд мрачного здания мануфактуры с лесом чадивших на крыше труб. После этого дорога пошла под уклон и вскоре нырнула в туннель, на стенах которого протянулись цепочки электрических лампочек.
Цокот подков отдавался долгим эхом, и мы помчались к тусклому пятну света на выезде. Там ландо разминулось с тяжело нагруженным возом и вывернуло на незнакомую улицу, где едкий запах гари враз продрал глотку и заставил закашляться.
Банкир заблаговременно прикрыл низ лица надушенным платочком и предупредил:
— Воздух скоро станет чище.
И в самом деле серые громады цехов как-то очень быстро остались позади, и вдоль обочин потянулись особняки и разделенные на конторы дома. Асфальтовое покрытие закончилось, ландо вновь затрясло на неровной булыжной мостовой, а потом экипаж въехал в иудейский квартал, и кучер остановил лошадей прямо напротив банка. Сбежавший с крыльца вахтер поспешил распахнуть дверцу, я выбрался на тротуар первым, дождался Исаака Левинсона и вслед за ним прошел в особняк.
Там банкир принял связку ключей у невзрачного господина лет тридцати с алым родимым пятном на половину левой щеки и обернулся ко мне.
— Мы никогда не останавливаем работу, виконт! — с гордостью сообщил он. — Вы никогда не останетесь со своими проблемами один на один.
— Кроме субботы, — усмехнулся я.
— Кроме субботы, — подтвердил господин Левинсон. — Все остальные дни мы к вашим услугам. — И он указал на вручившего ему ключи помощника: — В мое отсутствие значимых клиентов принимает Аарон Малк.
Невзрачный слегка склонил голову.
— Очень приятно, — улыбнулся я в ответ.
— Леопольд, вы еще оцените преимущества работы с нами! — уверил меня господин Левинсон и повел на второй этаж.
Рабочий кабинет банкира оказался обставлен столь нейтрально, что национальность его хозяина не угадывалась ни по единой детали интерьера. Кабинет и кабинет.
— Не беспокойтесь, оформление бумаг не займет много времени. Я взял на себя смелость распорядиться, чтобы их подготовили заранее, — предупредил Исаак, остановился в дверях и уточнил: — Вино, фрукты?
— Спасибо, ничего не нужно, — отказался я, уселся в гостевое кресло и взял лежавшую на журнальном столике газету.
Передовица ожидаемо оказалась посвящена очередному инциденту в Иудейском море, на второй странице некий профессор медицинской академии пространно рассуждал о сердечном недуге наследницы престола, а только я перевернул следующий лист, уже вернулся с бумагами банкир.
Он выложил на стол объемную стопку документов и принялся раскладывать их, высматривая неточности.
— Если честно, — усмехнулся я, — даже помыслить не мог, что дядя будет так цепляться за жалкие двадцать тысяч франков годового дохода. По его меркам, это такая мелочь…
— Не скажите, — покачал головой иудей, продолжая раскладывать пасьянс из договоров, поручений и заявлений. — Граф Косице, как и многие другие состоятельные дилетанты, чрезмерно высокого мнения о собственных аналитических способностях. Резкие движения биржевых котировок частенько застают подобную публику, прошу меня извинить, натуральным образом со спущенными штанами.
— Так он банкрот?
— Полагаю, эти двадцать тысяч годового дохода давно уже учтены в его будущих расходах, — решил банкир оторвался от бумаг и спросил: — Желаете просмотреть опись переданного вашей бабушкой на хранение имущества?
— А смысл? — вздохнул я и едва не вылетел из кресла, когда здание от подвала до крыши сотряс мощный взрыв.
Прыснули осколками окна, картины закачались на стенах, а часы и вовсе сорвались и разлетелись вдребезги от удара об пол.
Я кое-как выбрался из кресла и на ватных ногах доковылял до окна. Смахнув с широкого подоконника осколки, перегнулся через него и выглянул на улицу в тот самый миг, когда из затянутого пороховым дымом пролома в стене выбрался человек в противогазе, бронекирасе и стальной каске армейского образца. Он стремглав метнулся к броневику на дороге, и в тот же миг особняк сотряс новый, еще более мощный взрыв, а из пролома в стене вырвались клубы оранжевого пламени.
Какого черта?!
Что происходит? Грабители решили обчистить банк средь бела дня?
Но нет — подрывник к пролому в стене возвращаться не стал; вместо этого он вытянул из открытой дверцы броневика ручной пулемет Мадсена, обежал самоходную коляску и распластался на брусчатке.
Сквозь звон в ушах пробилась длинная трель свистка; миг спустя из соседнего проулка выскочила пара констеблей, следом вывернул полицейский экипаж, и тут же сухо затрещали частые-частые выстрелы. Срезанные длиной очередью кони забились на мостовой, застигнутые врасплох констебли бросились врассыпную; кто-то укрылся за углом, кто-то остался лежать на залитой кровью мостовой.
С другой стороны на перекресток выкатил полицейский броневик; узкая прорезь одной из его бойниц засверкала дульными вспышками, но тотчас невесть откуда возник налетчик с ручной мортирой. Гулко громыхнул выстрел, взрыв гранаты сорвал с ветрового стекла бронелист, и окутанная дымом самоходная коляска съехала с дороги и врезалась в угол дома напротив.
Стрелок с натугой отвел вниз рычаг, проворачивая барабан неуклюжей мортиры, и выстрелил второй раз, только почему-то не в борт броневика, а по витрине цирюльни. Граната насквозь прошила ее и рванула уже внутри. На улицу выплеснулось стеклянное крошево; закувыркалось по дороге изрешеченное осколками кресло.
Я вытащил из кобуры «Рот-Штейр», дослал патрон и попытался прицелиться, но руки от волнения ходили ходуном. Для надежности пришлось стиснуть рукоять обеими ладонями, и даже так отдача подкинула ствол слишком сильно, первый выстрел прошел мимо цели.
Гранатометчик обернулся и недоуменно вскинул голову; я воспользовался моментом и вновь утопил спусковой крючок. Пуля впустую срикошетила от армейской каски, налетчик лишь покачнулся, а потом задрал ручную мортиру, выцеливая мое окно. Я в панике открыл беспорядочную стрельбу и разрядил едва ли не весь магазин, прежде чем одно из попаданий пришлось в не защищенное бронекирасой плечо.
Простреленная рука грабителя не удержала оружие, и ствол клюнул в землю, но сам подранок неожиданно резво отбежал к стене. А только я высунулся в окно, как с грохотом откинулся задний борт броневика и на меня уставился шестиствольный гатлинг. Сверкнули искры на клеммах электрической банки, начал раскручиваться блок стволов, и я без промедления сполз с подоконника на пол.
— Вниз! Быстро! — закрывая голову руками, крикнул Исааку Левинсону, который только-только пришел в себя и бестолково тряс головой, стоя посреди кабинета.
Банкир нырнул под стол, и тотчас по окнам стеганула тугая плеть свинца. Крупнокалиберные пули враз вынесли из рам остатки стекол и насквозь прошили деревянные перекрытия потолка, а вот добротные каменные стены оказались им не по зубам. Нас не зацепило, лишь посыпались на голову деревянная щепа и куски побелки.
Разрядив «Рот-Штейр», я достал из кармана запасную обойму, воткнул ее нижний край в окошко выброса гильз, привычным движением надавил большим пальцем на патроны и загнал их в пистолет. Выдернул опустевшую железку, и затвор самостоятельно вернулся на место.
— Леопольд! — вдруг окликнул меня Левинсон, выглядывая из-под стола. — Пожар! — указал он на дверь, из-под которой тянуло дымом.
Пригибаясь, чтобы не попасть под шальной рикошет, я пересек кабинет, ухватил медную ручку и с проклятьем отдернул ладонь. Перчатка уберегла пальцы от ожога, но нагрелся металл как-то слишком уж сильно.
Что происходит?!
Быстрым движением я распахнул дверь и невольно загородился рукой от дыхнувшего в лицо жара. Весь коридор оказался объят чадящим пламенем, но ни огонь, ни черный дым не помешали разглядеть стоявшую у лестницы фигуру в длинном плаще с блестящим покрытием из алюминиевой фольги, стальном шлеме и противогазе со стеклянными окулярами.
При моем появлении поджигатель приподнял брандспойт ранцевого огнемета, и по коридору покатилась струя жидкого пламени, но я успел захлопнуть дверь кабинета, прежде чем та ворвалась в кабинет.
Огонь снаружи взревел и умолк; тогда я вскинул пистолет и несколько раз подряд выстрелил через добротную дубовую филенку, не столько в расчете подстрелить поджигателя, сколько желая не дать ему приблизиться и поджарить нас заживо.
— Что там?! — испуганно крикнул Исаак, когда смолкла стрельба. — В кого вы стреляли?
Проигнорировав его окрик, я слегка приоткрыл дверь и выглянул в коридор; оттуда дыхнуло столь лютым жаром, что пришлось немедленно отступить.
Пожар стремительно разгорался, всякое промедление грозило мучительной смертью в огне, но не прыгать же из окон под выстрелы налетчиков?!
Прорываться по коридору и бежать вниз? А огнеметчик?
Я развернулся к банкиру и спросил:
— Отсюда есть другой выход, помимо лестницы?
— Не проще ли…
— Нет, дьявол! Не проще!
— Черный ход — в дальнем конце коридора, — подсказал Исаак, не выдержал и вновь сорвался на крик: — Что происходит, виконт?!
В его голосе слышался неприкрытый страх, да меня и самого колотило от лютого ужаса, хотелось забиться под стол и крепко-накрепко зажмуриться. Вместо этого я подступил к банкиру и встряхнул его за плечи.
— Успокойтесь! — рявкнул я в покрасневшее лицо. — Содовая есть?
— Содовая? — опешил Исаак, сразу взял себя в руки и подбежал к бару. — Есть!
— Доставайте! Быстрее!
Банкир распахнул заполненный разномастными бутылками шкафчик и достал оттуда пузатый сифон, тогда я сорвал с одного из окон штору и швырнул ее на пол.
— Поливайте! — скомандовал банкиру, затем сдернул вторую и поторопил иудея: — Быстрее! Лейте на обе!
Струя газированной воды расплескалась по плотной ткани, а когда сифон опустел, мы замотались с головы до ног и подступили к двери.
— Никуда сворачивать не надо! — предупредил Исаак. — Выход на лестницу черного хода прямо по коридору.
— Ключи? — протянул я руку.
— Эту дверь никогда на запирают, только входную!
— Тогда за мной! — скомандовал я и первым выскочил в коридор.
Враз стало нестерпимо жарко и душно, воздух провалился в легкие раскаленным песком, огонь лизнул ноги, показалось, будто очутился в плавильной печи. Приходилось брести вслепую, натыкаясь на стены и друг друга, но без мокрых штор жгучее пламя в один миг выжгло бы глаза и прожарило до костей.
Налетев на неожиданное препятствие, я поначалу обмер от ужаса, потом опомнился, распахнул дверь и вывалился на площадку черного хода; Исаак Левинсон вывалился следом, сорвал с себя дымящуюся ткань и бухнулся на колени в надсадном приступе кашля. Пожар хоть и остался с той стороны двери, но снизу уже валили клубы дыма, и дышать здесь было просто нечем.
Рукоятью пистолета я рассадил узенькое окошко; мы приникли к нему, отдышались и банкир потянул меня к лестнице.
— Нам туда!
Но с первого этажа веяло столь лютым жаром, что мне сразу стало ясно: соваться вниз равносильно самоубийству.
— Прыгаем! — скомандовал я и распахнул осыпавшуюся осколками раму.
— Расшибемся! — встревожился Исаак.
Я не стал слушать его, влез на подоконник и посмотрел вниз. Потолки в особняке были и в самом деле высоченными, но риск переломать ноги пугал куда меньше, нежели перспектива поджариться заживо.
Так я иудею и заявил, потом ухватился за откос и свесился наружу. А только разжал пальцы — и земля неожиданно быстро и резко ударилась в подошвы. Стены домов, забор и клочок неба крутнулись перед глазами, я растянулся на гравии, но сразу выхватил пистолет.
Никого.
— Прыгайте! — крикнул тогда товарищу по несчастью и побежал к двери черного хода, из-за которой доносились приглушенные крики о помощи.
Исаак выбрался из окна, повис и грузно рухнул вниз, а я изо всех сил шибанул дверь, не добился успеха и дернул ее на себя, но вновь безрезультатно.
— Виконт, ключи!
Левинсон швырнул мне связку, я перехватил ее в воздухе, подобрал нужный ключ и отомкнул замок. На улицу вместе с клубами едкого дыма вывалился скребшийся с той стороны Аарон Малк; пришлось отпихнуть его в сторону, освобождая проход.
— Позаботьтесь о нем! — крикнул я банкиру и несколько раз глубоко вздохнул, вентилируя легкие, но прежде чем ступил в горящий особняк, шипение ранцевого огнемета враз перекрыло вопли звавших на помощь людей. Прикрыв лицо рукой, я сунулся за угол и через затянувшую вестибюль пелену огня заметил серебристый отблеск обшитого алюминиевой фольгой плаща.
Поджигатель уже спешил на выход, и все же я вскинул «Рот-Штейр» и послал ему вдогонку пару пуль. Попадания пришлись в один из объемных баллонов за спиной, и в тот же миг человек исчез в огненном всполохе, а меня самого ударная волна подкинула в воздух и просто вышвырнула наружу…
Очнулся от хлесткой пощечины. Банкир и его помощник оттащили меня подальше от горящего особняка, прислонили к забору и привели в чувство единственным доступным им сейчас способом.
В голове так и зазвенело.
— О черт… — пробормотал я, стискивая ладонями виски.
— Вы в порядке? — склонился ко мне Левинсон.
Я промычал в подтверждение, и банкир распорядился:
— Аарон, собери людей.
Малк убежал за помощью, а я поднялся с земли, доковылял до оброненного «Рот-Штейра» и убрал пистолет в кобуру. Затем протер от сажи очки, вернулся к банкиру и уселся рядом. Огонь добрался до крыши, черепица местами провалилась, и хоть вскоре огнеборцы затащили с улицы пожарный рукав, они старались не столько сбить пламя, сколько не дать ему перекинуться на соседние строения, благо, день был безветренный.
— Они за это ответят, — произнес вдруг Левинсон. — Кто бы это ни сотворил, они за это ответят…
Дрожащей рукой я достал из кармана жестянку с леденцами, отправил в рот мятную конфету и многозначительно заметил:
— Ключевое слово здесь «кто».
— Что вы имеете в виду, Леопольд? — удивился банкир.
Я пожал плечами, собираясь с мыслями, потом честно признал:
— Вовсе не уверен, что сыщики возьмут след.
— Почему нет? — удивился иудей.
— Вы видели оружие налетчиков? — хмыкнул я и начал перечислять: — Огнемет, гатлинг, ручная мортира! Броневик тот же! Не всякое армейское подразделение так оснащено!
Исаак Левинсон смерил меня внимательным взглядом и уточнил:
— Думаете, не найдут?
— Я знаю своих коллег, — усмехнулся я. — Вы ведь слышали о подкопе под ваш банк, кого-нибудь по этому делу задержали? Нет? То-то и оно.
Банкир достал мятый носовой платок и принялся вытирать перепачканное копотью лицо.
— А вы? — осторожно спросил он некоторое время спустя. — Вы, господин Орсо, сумеете их отыскать?
— Возможно, — ответил я столь же осторожно.
— Так сделайте это! — потребовал Левинсон, помолчал и добавил: — Найдите их и убейте. За деньгами дело не станет.
Я в ответ на это предложение только покачал головой:
— Исаак, мы живем в эпоху разделения труда. Я готов взяться за поиски налетчиков, об остальном вам придется позаботиться самому.
Иудей несколько раз кивнул, обдумывая мои слова, потом спросил:
— Пятьсот франков аванса вас устроит?
— Более чем, — ответил я, не став набивать себе цену. — Более чем…
Через полчаса я стоял на краю моста Эйлера, задумчиво потирал подбородок и смотрел в мутные воды Ярдена. Совесть каленым железом жег аванс — пять новеньких стофранковых банкнот, которые всякий порядочный человек на моем месте вернул бы банкиру без всякого промедления.
Я всегда полагал себя человеком в высшей степени порядочным, поэтому и стоял сейчас в глубокой задумчивости на самом краю моста, тер подбородок и смотрел вниз. Не было нужды даже перегибаться через ограду — ее снес уходящий от погони броневик. Снес, рухнул вниз и камнем ушел на дно. По сообщениям очевидцев — не выплыл никто.
Ну и как в таких условиях отрабатывать гонорар?
Пока стоял, бездумно пялясь на реку, к пролому в ограждении подкатил полицейский экипаж. Рядом с кучером на козлах сидел рыжеусый желтоглазый сыщик с нашивками детектива-сержанта.
Я предположил, что приехал дознаватель, но тут распахнулась дверца и наружу выбрался глава сыскной полиции Морис Ле Брен собственной персоной. Более того — компанию ему составил Бастиан Моран!
На полицейского инспектора он в своем плаще с небрежно повязанным вокруг шеи белым кашне нисколько не походил, но пугала его подчеркнутая невозмутимостью куда сильнее, нежели красная от гнева бульдожья физиономия Ле Брена.
— Какого черта делает на месте преступления посторонний?! — с ходу зарычал глава сыскной полиции на постового констебля.
Тот лишь бестолково захлопал глазами; тогда Ле Брен развернулся и с целеустремленностью торпеды направился прямиком ко мне.
Я решил, что с него станется ухватить неугодного человека за грудки и скинуть с моста, но отодвигаться от пролома не стал, вместо этого достал выписанную Исааком Левинсоном доверенность.
— Господин Ле Брен! — протянул ее начальнику. — В этом расследовании я представляю пострадавшую сторону, Банкирский дом Витштейна.
— Какого дьявола? — рявкнул Ле Брен, вырвал у меня листок и углубился в чтение. — Это возмутительно! — выдал он пару секунд спустя. — Констебль, что вы о себе возомнили?!
— Поскольку меня отстранили от службы, — напомнил я, — конфликта интересов не возникнет.
Глава сыскной полиции смерил меня недобрым взглядом и обернулся к Бастиану Морану, который преспокойно курил у самоходной коляски. Тот последний раз затянулся и щелчком отправил окурок в мутные воды Ярдена.
— Морис, он имеет право здесь находиться, — предупредил старший инспектор покрасневшего от злости коллегу.
— Мне это не нравится! — раздраженно заявил глава сыскной полиции, вернул доверенность и потребовал: — Констебль, убирайтесь отсюда немедленно!
— Морис! — попытался урезонить его Бастиан Моран. — Нам ведь не нужны осложнения с иудейской общиной, так?
Меньше всего мне хотелось оказаться между молотом и наковальней, поэтому я поспешил разрядить обстановку.
— Пожалуй, в моем присутствии здесь больше нет нужды, — уверил я высокое начальство и потихоньку отодвинулся от пролома.
— Вот как? — улыбнулся вдруг старший инспектор Моран. — И каков ваш вердикт, детектив-констебль?
Я пожал плечами, но все же озвучил и без того очевидную версию:
— Уходя от погони, грабители не справились с управлением, пробили ограждение моста и рухнули вниз.
— И раз так, — улыбнулся Моран, — дело закрыто?
— Не совсем, — осмелился возразить я старшему по званию. — Остается еще отыскать соучастников и поставщиков оружия. Кроме того, необходимо поднять броневик и составить полную опись похищенного. Управляющий банком настаивает на моем присутствии при этой процедуре.
— Идите! — отмахнулся Морис Ле Брен. — О точном времени подъема броневика банк оповестят дополнительно!
— Благодарю, — кивнул я и перевел взгляд на Бастиана Морана. — Это все, старший инспектор?
— Полагаю, констебль, сначала вам придется ответить на вопросы дознавателя, — покачал тот головой. — Судя по вашему виду, вы присутствовали при налете, не так ли?
Я окинул взглядом свой безнадежно изгаженный костюм и улыбнулся, показывая, что оценил шутку инспектора.
— Мы с управляющим ездили на переговоры с моим дядей, графом Косице, но к моменту нападения уже вернулись в город и были в банке.
Старший инспектор Моран достал пачку «Честерфилда» и выудил из нее сигарету, потом махнул рукой рыжеусому детективу-сержанту:
— Опросите констебля!
— За оцеплением! — добавил Ле Брен, повернулся к коллеге и укорил его: — Бастиан, твоя гениальная идея оставить у банка засаду лишила нас трех отличных парней!
— Морис! — мягко улыбнулся представитель Третьего департамента. — Идея, как видишь, оправдала себя целиком и полностью, подкачала реализация. Ну что вам стоило выделить два броневика?
— А кто твердил о секретности?
Ответ старшего инспектора расслышать не удалось, но хватило и этого.
Бастиан Моран предвидел налет на банк.
Проклятье! Эта история пахла еще хуже, чем представлялось поначалу!
Домой вернулся далеко за полночь — дознаватель самым натуральным образом выпил из меня всю кровь, куда там вампиру! И если в Ньютон-Маркт он меня подвез на служебном экипаже, то в обратный путь пришлось отправиться своим ходом. То есть пешком.
На крыльцо особняка я поднялся, прихрамывая и едва переставляя от усталости ноги, а прямо с порога уловил непривычный аромат стряпни. Вспомнил об обещанном ужине, досадливо поморщился, но все же прошел в обеденный зал, освещенный лишь парой канделябров с изрядно прогоревшими свечами. Стол в центре комнаты был сервирован на две персоны, во главе его сидела Елизавета-Мария.
Девушка отсалютовала мне бокалом с красным вином и многозначительно произнесла:
— Знаешь, Леопольд, складывается впечатление, что ты меня избегаешь.
— А даже если и так? — хмыкнул я, продолжая стоять в дверях. — Что с того?
— Очень невежливо, — укорила меня Елизавета-Мария и вдруг повысила голос, будто имела полное право здесь распоряжаться. — Теодор! — позвала она.
Дворецкий прошел в зал через вторую дверь, выставил блюдо и убрал с него крышку столь грациозно, словно всю жизнь только и делал, что подавал на стол.
— Пойду приведу себя в порядок, — сообщил я девушке.
— Леопольд! — возмутилась та. — Ужин остынет!
— Не могу же я сесть за стол в таком виде?
— Леопольд!
В голосе суккуба зазвенел металл, и я решил, что проще попробовать ее стряпню, чем объяснять, почему не собираюсь этого делать. Тем не менее хозяин я своему слову или нет? Для начала сходил умыться и переодеться и только потом вернулся за стол, расстелил на коленях салфетку и неуверенно поковырялся вилкой в непонятном кушанье. С опаской подцепив кусочек мяса, отправил его в рот и вдруг обнаружил, что тонкий пикантный вкус очень даже неплох.
— Вот уж не думал, что в преисподней так хорошо готовят, — расщедрился я на комплимент, прожевав второй кусочек.
— О, Леопольд! — закатила глаза Елизавета-Мария. — Ты не представляешь, каких высот достигает кулинарное искусство при столь скудном выборе продуктов!
Вряд ли девушка всерьез рассчитывала отбить у меня аппетит, да ей это и не удалось. Я запил острое мясо глотком воды и принялся уплетать ужин пуще прежнего.
— А сама ты не голодна? — спросил у суккуба, которая не съела ни крошки, только пила вино.
— Нахваталась, пока готовила, — ответила та.
— Так все это для меня?
— Исключительно для тебя, мой дорогой Леопольд, — подтвердила Елизавета-Мария. — Тебе это должно льстить, мало кто может похвастаться таким поваром.
Я кивнул.
— С поварами нам никогда не везло, — улыбнулся я, отодвигая полупустую тарелку. — Предпоследнего пришлось рассчитать за пристрастие к алкоголю, а последний и вовсе исчез со всем столовым серебром.
— В самом деле? — рассмеялась девушка и обратилась к подлившему ей вино дворецкому: — Теодор, как же так? Как вы могли не раскусить этого проходимца?
Слуга ответил не сразу. Он выдержал паузу, собираясь с мыслями, и начал издалека:
— Многие поколения моих предков служили роду Ко́сице. У меня никогда не было других хозяев, и я даже представить не мог, что кто-то может не оценить выпавшей на его долю удачи.
Елизавета-Мария задумчиво изогнула рыжую бровь:
— Неужели даже смерть не сумела поколебать вашу верность?
— О, госпожа! — позволил дворецкий себе снисходительную улыбку. — Мертвецу очень просто хранить верность, не мешают мирские искусы и соблазны.
— Удивительное постоянство, — покачала головой девушка и обратила свое внимание на меня. — Леопольд, тебе не понравилось? Ты плохо кушаешь.
— Не голоден, — ответил я и спросил: — Что, кстати, это? Никак не могу сообразить.
— Это сердце, — с милой улыбкой сообщила Елизавета-Мария, — с соусом из красной смородины. А на второе будет куриная печенка, обжаренная с красным перцем, томатами, базиликом и петрушкой.
— Потроха, — скривился я, хоть особой брезгливостью не отличался. Жизнь отучила.
— Дорогой, ты же сам упрекал меня в излишней расточительности! — напомнила девушка. — Потроха дешевы и питательны!
— Специи наверняка обошлись дороже мяса!
— Мясо без специй — как стейк без крови, — покачала головой Елизавета-Мария и, дабы не осталось недосказанности, сочла нужным пояснить свою мысль. — Просто несъедобно! — заявила она, поднялась из-за стола и ушла в гостиную.
Теодор собрал тарелки и спросил:
— Второе или десерт?
— Десерт, — решил я. — И сразу в спальню. А еще растопи котел, приму ванну.
— Как скажете, виконт.
Дворецкий понес грязную посуду на кухню, а я направился вслед за Елизаветой-Марией. Только шагнул в гостиную и замер как вкопанный — в лицо смотрело острие снятой со стены сабли.
— Защищайтесь! — произнесла девушка, но сразу отступила, развернулась и уверенным движением раскрутила клинок, да так, что загудел вспоротый полосой заточенной стали воздух.
— Убери, — попросил я.
Елизавета-Мария глянула на меня с нескрываемой усмешкой, но все же вернула саблю на ее место над камином.
— Не фехтуешь? — спросила она.
— Нет.
— И почему же?
— Если ты приблизился к противнику на расстояние удара клинком, то совершенно бездарно потратил последние мгновения своей жизни. Так обычно говорил отец.
— И ты с ним согласен?
Я кивнул:
— Целиком и полностью.
— Редкостное благоразумие.
— Это наследственное, — пожал я плечами, еще раз поблагодарил девушку за прекрасный ужин и поднялся в спальню, куда Теодор уже принес поднос с чайником и корзинкой бисквитного печенья.
Но спокойно попить чай не получилось: только избавился от шейного платка, в дверь проскользнула Елизавета-Мария.
— От тебя пахнет смертью, — произнесла она, задумчиво наматывая на палец рыжую прядь.
— Дымом, — поправил я девушку. — От меня пахнет дымом.
— Нет, — рассмеялась та, — смертью.
— Пожалуйста, оставь меня!
— Лео, — вздохнула Елизавета-Мария, усаживаясь на кровать, — я бы рада, но это ты держишь меня здесь, не наоборот.
— Вздор! — отмахнулся я. — Убирайся в ад хоть прямо сейчас!
— Твои слова — лишь пустое сотрясание воздуха. Важны истинные желания. Ты ведь неспроста ухватился за возможность обрести ручного суккуба! На самом деле ты не хочешь меня отпустить, ты жаждешь совсем другого. Так иди и пожни плоды своих трудов, — Елизавета-Мария провела рукой по бедру, — быть может, когда я тебе наскучу…
Желание накатило горячей волной, но я не сдвинулся с места. Даже мысли такой не возникло. Из-под созданного моим собственным воображением обличья прекрасной девушки явственно проступал демонический лик с горящими адским пламенем глазами и ртом, полным мелких острых зубов.
Прислушайся — и услышишь, как скребутся по шелковой ткани платья острые когти, принюхайся — запахнет серой.
— Ну же, Лео! Иди ко мне! — приняла девушка еще более соблазнительную позу и провела раздвоенным кончиком языка по верхней губе. — Ты ведь хочешь этого! Застенчивость помешала тебе признаться в любви, но меня тебе стесняться нет никакой причины. Ты мой господин и повелитель! Можешь делать со мной все, что пожелаешь! Ты ведь этого хотел?
— Нет, — спокойно ответил я, налил чаю и взял из корзинки бисквитное печенье. Откусил, помедлил немного, наслаждаясь вкусом, и запил горячим терпким напитком. — Я прекрасно осознаю, что большая часть тебя находится в моей голове. А оставшееся — это скользкая холодная тварь, с которой я не разделю постель даже под угрозой смерти.
Елизавета-Мария подперла голову рукой и посмотрела на меня с нескрываемым интересом. Алые тени в ее глазах понемногу начали рассеиваться.
— Разве тебе не льстит мое внимание? — спросила девушка.
Я указал на дверь.
Суккуб хрипловато рассмеялась и поднялась с кровати.
— Рано или поздно я заполучу твою душу, — сообщила она.
— Почему бы тебе просто не оставить меня в покое?
— Боюсь, мальчик, это невозможно. — Елизавета-Мария сделал вид, будто собирается потрепать меня по щеке, но отступила, не закончив движения. — Мы связаны уговором, и твоя душа, будто утлый ялик: она качается на волнах и не дает мне уйти на глубину.
— Отличная метафора, — похвалил я образность мышления суккуба.
— Но знаешь, Лео, в твоей душе столько брешей, что скоро она пойдет ко дну и утащит меня за собой. На самое дно и даже дальше — прямиком в преисподнюю.
Девушка развернулась и прошествовала на выход столь стремительно, что я едва успел ее окликнуть:
— Почему это я непременно должен пойти ко дну?
— От тебя пахнет смертью, — просто ответила Елизавета-Мария и вышла за дверь.
Я взял еще одно печенье, с чашкой в руке отошел к окну и какое-то время бездумно смотрел на укутанный ночным мраком город. Ближе к центру темнота казалась не столь беспросветной, там растекались отблески уличного освещения, а на шпилях башен горели сигнальные огни. Да еще высоко-высоко, среди тусклых звезд мигала оранжевая точка, отмечавшая полет грузового дирижабля.
От меня пахнет смертью?
Вздор! Это всего лишь дым.
Дым, и не более того. Но вымыться в любом случае не помешает.
И я отправился в ванную комнату.
Первым делом запер за собой дверь, потом убрал на полку хронометр, бумажник и оба пистолета и подошел к огромной медной ванне, что стояла посреди комнаты на кованых звериных лапах.
Невесть с чего накатила усталость, я оперся о холодный металл и вдруг осознал, что весь горю огнем. Аггельская чума, не донимавшая меня целый день, вернулась, и возникло ощущение, будто я вновь бегу по охваченному пожаром коридору, только теперь нет смоченных водой штор, да и вообще — пламя внутри.
Бубоны налились алым свечением; я выкрутил вентиль с холодной водой и сунул руки под студеную струю, но особого облегчения это не принесло.
Сердце колотилось неровно-нервно, во рту стоял вкус крови.
Тогда улегся в пустую ванну, будто вампир в гроб, и холодная медь неожиданно быстро остудила бушевавший внутри пожар. Стало зябко; я поежился и открыл второй кран, труба от которого уходила к пузатому баку с трепетавшим внизу пламенем газовой горелки, отрегулировал напор обеих струй, заткнул деревянную пробку и расслабился, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Мне больше не было ни холодно, ни жарко, потихоньку начала накатывать спокойствием и отдохновением полудрема…
Очнуться заставило дуновение холодного воздуха.
— Я ведь запер дверь! — с укоризной произнес я, не поворачивая головы.
— Тебе никогда не говорили, как опасно засыпать в ванне? — с тихим смешком поинтересовалась Елизавета-Мария. — Ты можешь уснуть и больше не проснуться. Никогда.
— Все мы когда-нибудь уснем и не проснемся. Жизнь полна неожиданностей.
— …сказал Иуда Искариот, принимая тридцать серебреников, — дополнила суккуб мое высказывание и с усмешкой продолжила: — Но с весьма предсказуемым итогом, впрочем, — как добавил он, накидывая на шею петлю.
— В самом деле? — хмыкнул я.
— Так говорят, — беспечно отозвалась девушка, и тонкие пальчики легли мне на затылок и макушку, взъерошили волосы, надавили, массируя кожу. — Подумай, Лео, как легко мне было бы приложить малую толику усилий и продержать тебя под водой минуту или две…
— Брось!
— Ты ничуть этого не боишься?
— Риск утонуть в собственной ванне не входит в первую десятку моих страхов.
— О, поведай же мне их, — тихонько промурлыкала Елизавета-Мария на ухо. — Я так хочу узнать тебя получше…
— Сгинь, — потребовал я.
— Рано или поздно я выведаю все твои тайны.
— Только зря потратишь время.
— Тогда расскажи сам. — Девушка отодвинулась от ванны и встала напротив зеркала, любуясь отражением своего обнаженного тела. — Начни с того, как ты стал убийцей, Лео.
— Я не убийца.
Елизавета-Мария пропустила мой ответ мимо ушей.
— Сколько человек на твоей совести, а? — спросила она. — Сколько душ ты загубил, Лео?
— Если говорить о моей совести, то она чиста. Да, мне приходилось убивать, но я просто защищался, и только.
— В самом деле? — рассмеялась девушка, на этот раз совершенно искренне, от всего сердца. — Ты действительно в это веришь? Сегодня ты тоже убил, защищая собственную жизнь?
Я промолчал. Хотел ответить утвердительно, но вспомнил, как стрелял в спину, и промолчал. Грабитель с огнеметом уже уходил; он был повинен во множестве смертей, но конкретно в тот момент ничем мне не угрожал.
Я просто хотел отомстить за свои страх и боль. Желал убить его и убил. Взял на себя роль высшего судии.
Признаваться в этом не хотелось. Да я и не стал.
Но только закрыл глаза, как суккуб немедленно плеснула мне в лицо пригоршню воды.
— Если не собираешься разговаривать со мной, будь добр — исчезни, — потребовала она, — совместный прием ванны чреват для тебя потерей контроля, а ты такой нежный и ранимый. Или рискнешь?
Я безмолвно выругался, выбрался из ванны и обмотал вокруг бедер переданное Елизаветой-Марией полотенце. Демонстративно не глядя на обнаженное девичье тело, сгреб выложенные на полку вещи и прошлепал мокрыми ступнями на выход.
— Как маленький мальчик стал убийцей, Лео? — уже в спину полетел очередной вопрос.
И вновь я промолчал.
Аккуратно притворил за собой дверь и отправился спать.
Всю ночь кто-то скребся в ставни и пытался их взломать.
Всю ночь кто-то копошился в шкафу, ворошил мои вещи и грязно ругался.
Всю ночь мертвый повар отмывал окровавленное столовое серебро.
Всю ночь Теодор раскрашивал цветными карандашами фотографию, свою и брата-близнеца.
Всю ночь нагая Елизавета-Мария кружилась в танце с саблей и огромным кухонным ножом.
Но в целом — ничего необычного, просто снились кошмары.
Всю ночь напролет.
В итоге проснулся разбитым, с головной болью и ломотой во всем теле.
Не без труда разлепив глаза, я выпростал из-под одеяла руки и с облегчением перевел дух. Опухоль спала, обожженной кровью падшего коже вернулся естественный цвет, и ладони больше не горели огнем.
Вот и замечательно!
Честно говоря, после столь беспокойной ночи ничуть не удивился бы, если бы оказался покрыт светящимися бубонами аггельской чумы с головы до пят.
Беспокоила лишь отбитая при прыжке со второго этажа нога. В ней поселилась болезненная ломота, но проблемой это стать не могло: по обыкновению, на мне все заживало, как на бродячей собаке, даже насморком с самого детства не болел.
Сходив в туалет, я оделся, распахнул исцарапанные ставни и посмотрел с высоты холма на город, укутанный туманной пеленой смога даже в столь ранний час. Солнце только-только поднималось над горизонтом и окрашивало серую дымку во все вариации красного, от блекло-розового вина до ярко-алой артериальной крови.
Снова кровь? Да что ж это такое?!
Я в сердцах выругался и спустился на первый этаж. Аппетита с утра не было, поэтому отправился прямиком в сад, где мертвые деревья тянули к небу свои голые ветви. От травы давно осталась одна труха, лишь клумбы щеголяли засохшими цветами, черными и ломкими. Присутствие проклятия ощущалось здесь даже более явственно, нежели в особняке, и по спине побежали колючие мурашки.
Но уходить в дом не стал. Вместо этого прошел путаными тропинками на поляну с голой каменной плитой. Молча постоял там какое-то время, затем обогнул заросли колючих кустов и остановился у второго надгробия. Постоял и у него.
После вернулся к особняку, уселся на верхнюю ступеньку и с благодарностью кивнул Теодору, который вынес на улицу поднос с чайничком, чашкой и вазочкой марципановых конфет.
— Благодарю.
— Не стоит, виконт.
Я поднял с крыльца валявшуюся там со вчерашнего дня газету, встряхнул ее, расправляя, и взглянул на первую полосу.
«Таинственное исчезновение инженера!» — гласил заголовок. Заинтересованный броской подачей материала, я по диагонали проглядел статью, но в итоге так и не сумел уяснить для себя, по какой именно причине пропажа из запертой каюты парома некоего Рудольфа Дизеля наделала столько шума.
Перевернув страницу, я внимательнейшим образом изучил злосчастную заметку о «происшествии» в иудейском квартале, но ничего нового из нее не почерпнул. Тогда интереса ради прочитал статью о самоубийстве дирижера и в очередной раз убедился, сколь нестабильна психика у всех этих деятелей искусства. Один впадает в депрессию, потеряв никому не нужное студенческое кольцо, другой накладывает на себя руки из-за пропажи банальной дирижерской палочки.
Мне бы их проблемы!
Я взглянул на фотографию с похорон дирижера и вдруг углядел на ней знакомый овал бледного лица. Тогда перечитал статью и некролог уже несказанно более внимательно, выяснил, что близких родственников у дирижера не осталось, а коллеги убыли на гастроли по континентальной Европе, и не без сожаления попросил дворецкого отнести поднос с чайником и конфетами на кухню. В голове засело нехорошее подозрение, и проверить его требовалось безотлагательно.
Но прежде чем отправиться в город, я поднялся в спальню и прицепил на пояс кобуру с «Рот-Штейром».
«Циклоп» — это хорошо, только иной раз трех патронов может и не хватить.
Слегка припадая на отбитую ногу, я спустился с холма, завернул в лавку с канцелярскими принадлежностями и приобрел в ней блокнот и пару грифельных карандашей, после отправился в швейное ателье. Безмерно удивил портного, выкупив за полцены костюм — да-да, тот самый нестерпимо модный и столь же броский! — сразу переоделся в него, а пропахшую гарью старую одежду велел отправить в прачечную.
На улицу вышел, ощущая себя новым человеком.
Постоял на крыльце, не дождался восхищенных взглядов прохожих и, слегка раздосадованный этим обстоятельством, отправился в городскую библиотеку. Но когда на глаза попалась вывеска «Ножи со всего света», не удержался и заглянул в нее. Дело было вовсе не в жегшем руки авансе, просто мой старый нож остался под завалом обрушившейся часовни, а зачем претерпевать мелочные неудобства, если есть возможность зайти и купить новый?
Ладно-ладно! Руки мне жег аванс, довольны?
Ножевая лавка оказалась пуста. Нет, различных образчиков колюще-режущих предметов в ней хватало с избытком, а вот покупателей не было, и потому приказчик немедленно взял меня в оборот.
— Чего изволите? — не столько угодливо, сколько подчеркнуто вежливо поинтересовался он, неуловимым образом давая понять, что признал знатока, и после едва заметной паузы доверительно поведал: — У нас новое поступление, опять появились непальские кукри и оригинальные африканские мачете!
— Не интересует, — покачал я головой. — Нужен складной нож среднего размера.
— Наваха, стилет? — уточнил приказчик, оглядел мой модный наряд и задумчиво покрутил ус. — Или что-то более изящное? Сейчас в моде перламутровые рукояти.
Я оглядел витрины с коллекционными экземплярами, экзотическими поделками туземных мастеров и дорогими безделушками и уточнил свои требования:
— Требуется рабочий инструмент с титановым клинком.
— Вот как? — озадачился продавец и указал на проход в соседний зал. — Прошу сюда.
Небольшое помещение оказалось заставлено стеллажами с самыми разными орудиями смертоубийства. Именно орудиями; зачастую чрезмерно изукрашенными, но при этом исключительно надежными и функциональными. Никаких вычурных форм, никаких перламутровых рукоятей.
Кортики, кинжалы, крепкие охотничьи клинки.
Приказчик подвел меня к витрине с парой десятков складных ножей и, будто извиняясь за скудный выбор, произнес:
— Все здесь.
Я не долго колебался и сразу указал на нож-двойник потерянного мной. Замок надежно фиксировал простой серый клинок, плавно переходящий в узкое хищное острие, удобную рукоять украшали по две плашки с каждой стороны, из слоновой кости и полированного красного дерева.
— Сколько?
— Сто франков, — не моргнув глазом, запросил приказчик сумму, в которую мне обошелся костюм.
Но я колебаться не стал; нож стоил каждого запрошенного за него сантима.
Он был титановым и надежным, да при этом еще и красивым. Сочетание, против которого просто невозможно устоять.
С тяжелым вздохом я расстался с очередной сотенной банкнотой, вышел из магазина и прямо у крыльца на пробу заточил карандаш. Бумагу на весу резать не стал — и так стало ясно, что клинок заточен на совесть.
Что ж, хромаем дальше…
Огромное здание главной библиотеки Нового Вавилона с мраморными изваяниями на фронтоне лишь немногим уступало своими размерами Ньютон-Маркту, но не давило на округу, не выглядело мрачным и угнетающим. Посреди небольшого тенистого сквера перед ним били в небо искрящиеся на солнце струи фонтана, а скамейки под деревьями занимали многочисленные студенты императорского университета. Те же, кому места в тени не хватило, расселись с книгами и конспектами прямо на мраморных ступенях портика.
Попасть внутрь проблемой не стало. Просто показал дежурившему на входе вахтеру служебную карточку и спросил, где могу просмотреть подшивку «Атлантического телеграфа».
Благообразного вида дядечка скептически оглядел меня с ног до головы и указал на один из выходивших в фойе коридоров.
— Там, — вяло махнул он рукой.
Я зашагал в указанном направлении и вскоре очутился в просторном читальном зале, тишину которого нарушал лишь шелест листов да скрип железных перьев. Студенты готовились к неумолимо приближающимся экзаменам и, вопреки обыкновению, не отвлекались на свои обычные глупости, поэтому степенно прохаживавшаяся меж столами смотрительница соизволила встретить нового посетителя и поинтересоваться целью моего визита. Я в двух словах объяснил свою проблему и вскоре уже листал грубую газетную бумагу, уделяя особое внимание разделу некрологов и рубрике, посвященной перипетиям светской жизни столичного бомонда.
Газеты оказались пришпилены к доске, стол с ними стоял в самом темном углу, и я весь извелся, отыскивая на пожелтевших страницах хоть какое-то подтверждение своей догадки. Сшив нисколько не мешал находчивым студентам разживаться бумагой для самокруток, и частенько в самых многообещающих местах зияли лакуны, но все же, отлистав назад пару месяцев, я наткнулся на упоминание схожего происшествия, а в январском номере на глаза попалось еще одно сообщение о смерти не менее странной.
Впрочем, странной ли?
Разве удивится обыватель, если впавший в депрессию танцор вдруг шагнет в окно, а злоупотреблявшая выпивкой певичка прихватит в ванну не мочалку с мылом, а пузырек аспирина и опасную бритву?
Вовсе нет! Я и сам лишь пожал бы плечами, доведись прочитать о подобном случае в газете. Такое с творческими людьми случается сплошь и рядом, но лично мне не хотелось бы прочитать подобную заметку об Альберте Брандте, сколь бы сильно я ни злился на него за последнюю выходку.
А поэт, судя по всему, был чертовски близок к тому, чтобы пустить себе пулю в висок или спрыгнуть с моста, ведь каждый из безвременно покинувших нас деятелей искусств незадолго до смерти терял некую дорогую его сердцу безделицу. По словам близких, именно эта потеря и становилась тем самым сорвавшимся с кручи камушком, что приводил в итоге к трагической развязке.
И хоть при мало-мальски критическом анализе моя версия начинала трещать по швам, отмахиваться от подозрений и списывать все на случайные совпадения я не стал и ушел из библиотеки только через пару часов с блокнотом, исписанным именами и адресами нужных людей.
Но для начала отправился на Римский мост. Некогда его выстроили, дабы соединить Старый город и Посольский квартал, а впоследствии обмелевший приток Ярдена упрятали под камень, и мост облюбовали художники, шаржисты и примкнувшие к ним уличные музыканты.
Удивительное место, где жизнь била ключом и не утихала ни днем ни ночью.
Я его не любил.
Меня раздражали оккупировавшие округу попрошайки, цыгане, гадалки и шарлатаны, торговавшие поддельными реликвиями эпохи Возрождения и подкрашенной водичкой, выдаваемой ими за кровь падших. Я испытывал нервную дрожь, глядя на мутный поток, что вырывался из одной каменной трубы и через полсотни метров бесследно исчезал в другой. А еще терпеть не мог воспоминать о том месяце, когда мост служил мне крышей над головой.
Я бы и сегодня здесь не появился, у меня просто не было выбора.
Высокий, изможденного вида старик, по обыкновению своему, расположился под статуей Микеланджело. Перед ним стоял мольберт, в коробке дожидался своего часа десяток на совесть заточенных карандашей, и никого из завсегдатаев не смущал тот факт, что глазницы рисовальщика были пусты.
Когда я уселся на складной стульчик для клиентов и с наслаждением вытянул разболевшуюся от долгой ходьбы ногу, рисовальщик сразу потянулся за карандашом.
— Давно не появлялся, Лео, — произнес он с явственно прозвучавшей в голосе укоризной.
Художник был лишен глаз, но вовсе не слеп. Талант сиятельного позволял ему видеть лучше иных зрячих, и более того — давал возможность заглядывать в чужой разум и переносить на бумагу увиденные там образы. Мечты или кошмары — без разницы.
— Шарль! — радушно улыбнулся я в ответ. — Ты же знаешь, если друзья не докучают тебе, то у них все хорошо.
Рисовальщик скептически хмыкнул и потер впалые щеки.
— Значит ли это, что теперь у тебя неприятности? — резонно поинтересовался он.
— Нужна твоя помощь, — признал я. — Нарисуешь портрет?
— Безвозмездно, надо понимать?
— Виконт Крус всегда возвращает долги.
— Отдашь, когда ограбишь банк? — хмыкнул Шарль Малакар. — Так ты говорил в свое время, да?
— Все течет, все меняется. Теперь я ловлю тех, кто грабит банки.
— Надо полагать, платят за это куда меньше, — улыбнулся художник одними лишь уголками губ и с карандашом в руке отвернулся к мольберту. — Сосредоточься, Лео.
Я смежил веки, постарался восстановить в памяти мельком виденное лицо, и тут же заскрипел по бумажному листу грифель карандаша.
Шарль-сиятельный видел чужие мечты, Шарль-рисовальщик переносил их на бумагу. Поразительное сочетание талантов.
— Тише, Лео! — попросил художник, вытирая платком выступивший на морщинистом лбу пот. — Не так быстро! Спешка важна лишь при ловле блох.
Я кивнул и постарался расслабиться. Шарль не раз зарекался работать со мной из-за чрезвычайно развитого воображения и как-то даже взялся обучить основам рисования, но ничуть в этом не преуспел. Рисовал я из рук вон плохо.
— Проклятье! — выругался вдруг художник и сорвал с мольберта лист, на котором карандашные линии начали складываться не в овал лица, а в непонятные тени. — Лео, не отвлекайся!
Я подавил обреченный вздох и уставился в небо, но это не помогло, и следующий лист оказался испорчен так же, как и первый.
— Лео! — Рисовальщик с раздражением отложил затупившийся карандаш и взял новый. — Ты сам-то понимаешь, что именно хочешь от меня получить?
— Сейчас, сейчас! — Я развернул газету и уставился на зернистый фотоснимок с похорон дирижера. Точнее, на одну из фигур с размытым овалом бледного лица. — Так лучше?
Шарль ничего не ответил и быстрыми уверенными движениями принялся набрасывать портрет. Провозился минут пять, затем откинул со лба волосы и сказал:
— Это все, что я смог из тебя вытянуть. Ты удивительно не собран сегодня, Лео.
— Не сказал бы, — возразил я, разглядывая карандашный набросок. — Просто удивительно…
— Не похоже? — удивился рисовальщик.
— Похоже, — успокоил я его. — Но глаза…
Глаз не было, вместо них чернели пятна частой-частой штриховки.
И это даже немного пугало.
— Это все — в твоей голове, — напомнил Шарль.
Я поднялся со стульчика, отцепил лист от мольберта и, аккуратно сворачивая его в трубочку, спросил:
— Как идут дела?
— Не жалуюсь, — ответил художник, достал перочинный ножик со сточенным лезвием и начал править им затупившийся карандаш. — Ты не поверишь, сколько людей жаждет запечатлеть на бумаге свои кошмары и любовные фантазии.
— Серьезно? — Я и сам намеревался попросить Шарля нарисовать портрет Елизаветы-Марии — дочери главного инспектора, разумеется, но после этих слов решил от подобной просьбы воздержаться.
— Некоторые просто хотят поделиться своими фобиями, — многозначительно заявил художник. — Понимаешь, о чем я?
— Понимаю.
Люди зачастую не умеют справляться со страхами, те разъедают их души и рвутся наружу. Простаки надеются на помощь, а вместо этого нарываются на циничных пройдох, для которых чужие фобии — хлеб насущный. Такие если чуют слабость, то не останавливаются, пока не высосут человека досуха.
Сам я старался держаться от чужих страхов подальше. Получалось не всегда.
— Благодарю за помощь, — похлопал я художника по плечу.
— Обращайся, — предложил Шарль, не переставая затачивать карандаш.
— Обязательно.
Сунув скрученный в трубку портрет под мышку, я сошел с моста и почти сразу наткнулся на бородатого дядьку, который размеренно крутил над жаровней трдло. Не удержался и купил у него пару завитых в кольца горячих сдобных булок, посыпанных сахарной пудрой и корицей, вернулся к статуе Микеланджело и протянул одну из них слепому рисовальщику.
— До сих пор без ума от сладкого? — усмехнулся художник, принимая угощение.
— Ну да, — подтвердил я и отправился опрашивать потенциальных свидетелей.
Полицейская карточка — универсальная отмычка; этот немудреный документ способен открыть практически любые двери. И одновременно полицейская карточка — это страшное пугало языческих праздников, начисто отбивающее у людей память и желание говорить.
Хочешь узнать от свидетеля что-то полезное — либо запугай его до полусмерти, либо задавай правильные вопросы.
И задавать эти самые правильные вопросы тоже следует правильно. Глупо спрашивать человека, не встречал ли он в гостях у своего ныне покойного знакомого некую личность, если дело было пару месяцев назад, этой самой «личности» он представлен не был, а описание внешности ограничивается парой стандартных фраз.
Другое дело — портрет. Люди зачастую куда более наблюдательны, чем представляется даже им самим. Многим достаточно увидеть человека один-единственный раз, чтобы узнать его при встрече несколько десятилетий спустя, а подавляющее большинство неплохо запоминает лица симпатичных им людей.
Лицо на моем портрете было симпатичным, более того — оно было откровенно красивым, даже несмотря на черные прорехи глаз, но все же никто из потенциальных свидетелей припомнить его не смог. И только когда я уже совсем отчаялся получить подтверждение своей догадки, консьерж в доме выпрыгнувшего в окно танцора вдруг подслеповато сощурился, разглядывая карандашный набросок, и часто-часто закивал.
— Помню это отродье! — заявил он и поспешно достал из-за пазухи пузатую фляжку. Дрожащей рукой поднес ее к губам и приложился к горлышку столь жадно, что ходуном заходил крупный кадык. — Мне эти глаза в кошмарах снятся, — пожаловался он, вытерев губы обшлагом ливреи. — Жуть!
— Глаза? — озадачился я, посмотрев на заштрихованные глазницы портрета.
— Они самые! — подтвердил консьерж и вновь приложился к фляжке, судя по запаху, с абсентом. — Клятые тени!
Поклонники «зеленой феи» далеко не всегда пребывают в здравом рассудке и нередко путают навеянные абсентом галлюцинации с реальностью, но старику я поверил.
Тени и глаза. Глаза и тени.
Мне и самому почудилось нечто подобное.
И, решив больше не терять время попусту, я отправился в «Прелестную вакханку».
Альберт Брандт пребывал в глубочайшем унынии. Он допил вино и теперь с задумчивым видом побалтывал в бокале оставлявший на стенках маслянистые разводы кальвадос.
— Пьешь? — спросил я, просто чтобы начать разговор.
— Пью, — коротко подтвердил поэт.
— Вдохновение не вернулось?
— Ни на грамм. Чувствую себя полной бездарностью. Не способен писать, не настроен читать. Никого не хочу видеть. Даже тебя, Лео. Извини.
— Выметайся отсюда! — потребовал я, отдергивая штору. — Сходи проветрись, а я пока поищу твое кольцо.
— И куда прикажешь мне идти? — удивился поэт, заваливаясь с ногами на диван.
— А где ты обычно блудишь?
— Лео! Я не могу повести Киру в бордель!
— И не надо. Ты совсем замучил ее своим… вниманием. Дай ей перевести дух.
Альберт покачал головой.
— Она обидится, если я не позову ее на прогулку.
— Уходи через черный ход, — предложил я и начал разжигать газовые рожки, поскольку за окном уже стемнело. — Киру предоставь мне.
— Это прозвучало… двусмысленно. Не находишь?
— Альберт, ты мешаешь! Мне искать твое кольцо или нет? — возмутился я, скатывая к стене толстенный персидский ковер. — Посмотри на себя в зеркало! Паршиво выглядишь, дружище. Тебе надо развеяться!
Поэт послушно глянул на свое отражение, задумчиво потер отметину на искривленном от старого перелома мизинце и вздохнул.
— Нет, не хочу. Ничего не хочу. Позови Киру, а?
— Тебе не кажется, что ты становишься излишне навязчивым?
— Это любовь!
— Это любовь, а не брак! Ей надо отдохнуть от тебя, а тебе надо просто отдохнуть.
— Я не устал…
— Хватит ломать комедию! — разозлился я. — Ты прекрасно можешь страдать и жаловаться на жизнь в каком-нибудь кабаке! Там больше слушателей!
— Не хочу никого видеть, Лео, пойми! Вдохновение оставило меня, а кто я без вдохновения? Обычная бездарность!
Я взял бутылку и угрожающе наклонил, готовясь вылить кальвадос на пол.
— Здесь ты пить не будешь.
Поэт посмотрел на меня с неодобрением.
— Ты сам просил отыскать перстень, — напомнил я. — Просто дай мне тебе помочь, Альберт.
— Я не могу оставить Киру.
— Да перестань ты! Хочешь, я скажу, что ты отправился обходить ломбарды в поисках перстня? Кира ведь знает, сколь важен он для тебя.
— Знает…
— Вот видишь! Тебе даже не придется врать, я все сделаю для тебя. Или на меня не рассчитывай и страдай дальше в одиночестве.
— Уговорил! — сдался Альберт. Не став менять несвежую сорочку, он облачился в пиджак, прихватил трость и высокую шляпу, но только вывалился за дверь, как сразу заглянул обратно. — Скажи Кире о кольце! Скажи, что скоро вернусь! — попросил он. — Скажешь?
— Скажу, что у тебя обострился геморрой, — ухмыльнулся я.
— Рискуешь! Я сейчас и двух слов не сложу, но когда протрезвею…
— Проваливай!
— Отличный костюмчик, кстати, — заметил вдруг Альберт и скрылся в коридоре.
Я немедленно оставил в покое ковер, взглянул на хронометр и встал в дверях, прислонясь плечом к косяку. Закинул в рот обсыпанный сахарной пудрой леденец, выждал загаданные пять минут, потом спустился на первый этаж.
Помятые музыканты только-только рассаживались по местам, сцена пустовала, а зал кабаре еще не успел наполниться заглянувшей на огонек публикой, поэтому мне без труда удалось отыскать Киру, которая курила у открытого окна.
— Иду-иду! — улыбнулась девушка при моем появлении и вдавила сигарету в донце фарфорового блюдца. — Тебя ведь Альберт послал?
— Нет, — качнул я головой. — Альберт просил не говорить тебе… и я бы не стал, но меня беспокоит его состояние. Действительно беспокоит.
— Что стряслось? — встревожилась Кира.
— Понимаешь, он вбил себе в голову, будто знает, где спрятано его кольцо, и отправился забрать его. Он не хотел беспокоить тебя, даже заставил дать слово, что я ничего не скажу, но мне как-то не по себе…
— Забрать кольцо? — опешила Кира. — Да оно просто завалилось куда-то!
— Даже не знаю, какая муха его укусила, — растерянно пожал я плечами. — Он обмолвился о какой-то своей связи с этой безделицей. Не уверен, что дело только в выпивке; он сегодня будто не в себе!
— Зря ты его отпустил, — помрачнела девушка. — Надо было сразу звать меня!
Мне только и оставалось, что развести руками.
— Разве я сторож брату моему? — процитировал я книгу столь же старую, сколь и запретную, но Кира на крамольную фразу не обратила никакого внимания.
— Зря, — повторила она и закусила губу.
Я развернулся к сцене, где вот-вот должно было начаться представление, и спросил:
— Надеюсь, заранее столик резервировать не надо?
— Что? — встрепенулась девушка. — Нет, не надо, — успокоила она меня и поспешно скрылась в служебном коридоре.
Не став преследовать ее, я спокойно уселся за ближайший стол и взглянул на хронометр. Выждал минуту, больше для того, чтобы дать отдых нестерпимо нывшей ноге, и похромал на улицу, где к этому времени уже сгустились вечерние сумерки. У столиков перед входом в кабаре задерживаться не стал, быстро прошел мимо них и встал на углу.
Вскоре из черного хода увеселительного заведения появилась укутанная в длинный плащ фигура, и я потихоньку двинулся следом.
На узеньких улочках было не протолкнуться от бродивших в поисках развлечений гуляк, а керосиновые фонари над дверьми веселых заведений и лампы в витринах магазинчиков почти не разгоняли темноту, поэтому особо таиться не приходилось. Достаточно было лишь двигаться в общем ритме, выдерживать дистанцию в пару десятков метров и по возможности избегать освещенных мест. Мешали только зазывалы, для которых в порядке вещей было выхватить из людского потока беспечного зеваку и затащить в свое гнездо порока.
Но хоть поначалу слежка и напоминала беспечную прогулку, дальше, когда оживленные улочки остались позади, пришлось красться, стараясь не выдать себя в тишине погруженных во мрак трущоб. Местные обитатели имели обыкновение укладываться спать с наступлением темноты, и лишь изредка доносился шум запоздалой свары да долетал из дворов крепкий табачный дух.
Район понемногу менялся, дома становились все менее ухоженными, добротные ставни сменились приколоченными крест-накрест досками. Фигура в плаще уверенно петляла по узеньким переулочкам, она ни разу не замерла в нерешительности и не повернула назад, и все же сокращать разделявшее нас расстояние я не спешил, пусть это и было чревато риском отстать и позволить серому пятну раствориться в непроглядной тьме.
Я полагал такой риск оправданным, пока из-под ног с яростным писком не выскочила крыса и не пришлось прятаться в глухой закуток. Когда пару секунд спустя решился выглянуть обратно, улица уже была пуста; я выбежал на перекресток, да только и там никого не оказалось.
Проклятье!
Рука невольно потянулась за пистолетом, но на засаду случившееся нисколько не походило, скорее, неудача подстерегла меня в самом конце пути. А значит…
Я оглядел соседние здания и с ходу отмел дома на противоположной стороне улицы, которые чернели пустыми оконными проемами и дырами в черепице прохудившихся крыш. Ближайшие особняки показались чуть более ухоженными; их и решил проверить в первую очередь.
Заметив в заборе выломанную доску, я ухватил соседнюю, навалился всем весом и без труда выломал трухлявую деревяшку. Глухой треск растворился в тишине переулка, и расслышать его сумел бы разве что сторожевой пес, но ни лая, ни лязга цепи не прозвучало, лишь звенел неподалеку одинокий сверчок, да доносился перестук мчавшего по рельсам паровика.
Я легко протиснулся в образовавшееся отверстие и оказался за оградой, даже не перепачкав пиджак. С доской в руках подобрался к углу дома, осмотрел захламленный дворик и осторожно перешел к окну с выломанными ставнями. Привстал на цыпочки, заглянул внутрь, но в заброшенном доме царил беспросветный мрак.
Заброшенном? Именно так!
Сложно ошибиться, когда видишь оставленное людьми жилище. Оно даже пахнуть иначе начинает. Очень легко уловить то ли сырость некую, то ли просто привкус разлитой в воздухе безысходности.
Здесь так и было. Никаких людей. Сюда даже вездесущие бродяги не заглядывали, это совершенно точно — от сопровождающей их вони никакой насморк не спасет.
Пустышка.
Не став проходить внутрь, я выбрался за ограду и перешел к дому напротив. Попытался подобраться к нему с одной стороны, но почти сразу уткнулся в запертую калитку, дошел до другого угла — и тоже безрезультатно, каменный забор там переходил в стену добротного особняка.
Вероятно, раньше здесь жил преуспевающий мастеровой, но когда округа пришла в упадок и на улицах стало не протолкнуться от всякого отребья, семейству пришлось перебираться в другой район. А может, и не пришлось. Быть может, они цеплялись за старое место до тех пор, пока не поняли, что и сами уже не те, что были раньше.
Деградация — не та болезнь, которую приносят извне; деградация зарождается внутри.
Возвратясь к калитке, я опустился на корточки и сунул мизинец в замочную скважину, покрутил его там, вытащил и без особого удивления разглядел масляный след на чистой коже перчатки. Тогда приставил к каменному забору обломок доски, уперся в нее носком туфли и резко подбросил себя вверх. Деревяшка затрещала, но выдержала — хорошо быть легким! — и мне удалось взобраться на ограду. Наверху задерживаться не стал, осторожно спрыгнул во двор и, тихонько шипя из-за боли в ноге, подкрался к черному ходу обветшалого особняка.
Дверь оказалась заперта, но застекленные филенки вряд ли стали бы серьезной преградой для злоумышленника, возникни у него желание попасть в дом. Не стали они преградой и для меня; я аккуратно выдавил одно из стекол, просунул внутрь руку и отпер задвижку, затем вытащил из кобуры «Рот-Штейр», дослал патрон и тихонько ступил внутрь.
В лицо сразу повеяло сыростью, но здесь к сырости примешивался легкий свечной дымок и запах застарелой болезни.
Тихонько ступая по рассохшимся половицам, я прошел в кухню и выглянул в коридор, в дальнем конце которого дрожали на стенах отблески свечного огонька. Стараясь не шуметь, направился к освещенному дверному проему и вдруг уловил размеренное поскрипывание.
Скрип-скрип. Миг тишины и вновь: скрип-скрип.
С минуту я вслушивался в звенящую тишину, но так и не сумел определить, какого рода механизм издает эти звуки. На ум пришло лишь движение маятника, но непременного для ходиков тиканья разобрать не получалось.
Нет, точно не ходики.
Невесть с чего спина взмокла от холодного пота и захотелось поскорее унести отсюда ноги, но я переборол мимолетную слабость, двинулся дальше и заглянул в просторную гостиную, на столе посреди которой трепетал неровный огонек свечи.
Причина непонятного скрипа оказалась до обидного банальной. Некий тщедушный человечек откинулся в кресле-качалке и самозабвенно раскачивался, не обращая внимания ни на что вокруг. Его тонкая длинная черная тень прилипла к стене, вытянулась под потолок и распласталась на бумажных обоях; человечек раскачивался в кресле-качалке, тень была неподвижна.
Волосы на затылке зашевелились от ужаса, и я бы точно не стал геройствовать и потихоньку ускользнул на улицу, но тут тень повернула голову и посмотрела на меня.
Будь я проклят! Эта тварь посмотрела на меня!
Затем она стремительно втянулась в человечка, и он неестественно тягучим движением поднялся с кресла-качалки. Я и моргнуть не успел, как хозяин очутился рядом, ухватил меня за грудки и резко рванул на себя, подобно цирковому борцу перекидывая через бедро. Спасло кресло-качалка. Скрипучая рухлядь смягчила удар, и столкновение со стеной не вышибло из меня дух; не знаю, каким чудом, но я даже не выронил «Рот-Штейр», и когда обитатель заброшенного особняка вновь накинулся, пытаясь вцепиться в шею, встретил его ударом пистолета. Килограммовая железяка угодила в скулу, и тщедушного человечка просто снесло с ног. Теперь уже я навалился на него и врезал второй раз — рукоятью в лоб. Затылок с деревянным стуком ударился об пол, противник враз обмяк, словно кончился завод у механической игрушки.
Уперев ладонь во впалую грудь, я отвел пистолет для нового удара, но тут из глаз и рта обездвиженного человечка выплеснулась тень, оплелась вокруг меня, стянула призрачными узами, придавила непомерной усталостью.
Едва не теряя сознание от чужеродного воздействия, я дотянулся до вылетевшей из кресла-качалки подушки и накрыл лицо незнакомца, а потом уткнул в нее ствол «Рот-Штейра» и утопил спуск.
Несильно хлопнуло, завоняло пороховой гарью, покатилась по доскам стреляная гильза. Тень сгинула без следа, человечек вздрогнул, руки и ноги его дернулись в предсмертной агонии и обмякли.
Готов.
С болезненным стоном я поднялся на ноги и мотнул головой, прогоняя затянувший ее туман. Пусть из-за погасившей шум подушки соседи и случайные прохожие не могли принять несильный хлопок за пистолетный выстрел, но обитателей особняка этот трюк наверняка не обманул; стоило поторопиться.
Нацепив на нос слетевшие при падении очки, я прижался спиной к стене и проверил «Рот-Штейр». С пистолетом оказался полный порядок. Неподвижный титановый кожух затвора обеспечивал неплохую защиту от потустороннего воздействия, и близость тени — что бы за тварь это ни была — не смогла навредить оружию.
Звон в ушах начал понемногу стихать, тогда я отлип от стены и перешел в прихожую с заколоченной изнутри входной дверью. На второй этаж подниматься не стал, вместо этого заглянул под лестницу в поисках спуска в подвал.
Небольшая дверца оказалась не заперта; ее провал темнел непроглядной чернотой, и я нисколько не сомневался, что разгадка ждет меня именно там.
Проклятье!
Ненавижу подвалы! Просто ненавижу!
Я не страдаю клаустрофобией, не испытываю дискомфорта от пребывания в помещениях без окон и дверей, спокойно спускаюсь в подземку и катакомбы городской канализации, но подвалы…
Подвалы нагоняли на меня совершенно иррациональный ужас, даже не знаю почему. А как бороться с тем, чего и осмыслить толком не можешь?
Не обращать внимания?
Ну-ну…
И, выставив перед собой пистолет, я с тяжелым сердцем двинулся вниз по крутой лесенке, уходящей во тьму. Вопреки ожиданиям, воздух в подвале оказался сухим и теплым, сильно пахло незнакомыми благовониями. Да и мрак на деле оказался вовсе не таким уж беспросветным, каковым представлялся поначалу: по мере того как я спускался по шатким ступенькам, впереди понемногу разгоралось неровное свечение. А когда полутемный коридор вывел в помещение с задрапированными тканью стенами, от сумрака не осталось и следа.
Всюду — на низеньких столиках, полках, тумбочках и даже засыпном полу — были расставлены свечи, неровное колебание оранжевых огоньков рассеивало тени и разгоняло их по углам.
Свечи горели везде, кроме погруженной в темноту ширмы в дальнем от входа углу, и случайностью это не было — там еще курились дымком алые точки фитильков, задутых намеренно или потушенных неосторожным движением.
Я поудобней перехватил пистолет и заранее выбрал свободный ход спускового крючка, а только сдвинулся с места, как ткань ширмы взорвалась, порванная в клочья бросившейся ко мне тенью! «Рот-Штейр» резко дернулся, тяжелая пистолетная пуля перехватила стремительное движение, и на пол рухнуло обнаженное женское тело. Оно покатилось, сбило несколько свечей и в полной неподвижности замерло среди лужиц расплесканного воска.
Проклятье!
Я попятился, уперся спиной в стену и только тогда обратил внимание на некое подобие алтаря у дальней стены. Туалетный столик с трехстворчатым зеркалом был завален кучей безделушек, сплошь покрытых старыми наростами воска, словно свечи долгие месяцы горели на одних и тех же местах.
Мой взгляд вильнул от неподвижного тела только на миг, а подстреленной девице вполне хватило этого, чтобы перевалиться с бока на живот, подтянуть под себя руки и ноги и харкнуть кровью. Опущенное книзу лицо скрывали длинные пряди густых черных волос, но не было никаких сомнений в том, что темные глаза сейчас жадно ловят каждое мое движение.
— Даже не думай, Кира, — предупредил я.
— Кира? — раздался в ответ приглушенный смешок. Девушка тряхнула головой, откидывая волосы, затем одним грациозным движением выпрямилась и спросила: — Действительно думаешь, что меня так зовут?
— Просто хочу предостеречь от необдуманных действий, — заявил я в ответ со всем возможным в этой ситуации спокойствием.
Меж вздернутых грудей Киры зияло пулевое отверстие, из него на живот, бедра и ноги тихонько стекала кровь, но смертельное ранение девушку, казалось, нисколько не беспокоило.
Она улыбалась. Она улыбалась мне!
И еще тень. Та самая тень, что управляла тщедушным человечком из кресла-качалки. Тень волчком вертелась внутри Киры, изредка вырываясь из нее лепестками призрачного пламени, кружась серыми водоворотами в бездонных и уже не совсем живых глазах.
Подобные глаза просто не могли принадлежать человеку, и это пугало. От нервной дрожи спасала лишь тяжесть оружия в руках, но если начистоту — поджилки тряслись все сильней.
Мне было страшно. И тварь это знала.
— Необдуманных действий? — рассмеялась Кира и вдруг запустила два пальца в простреленную грудину. Миг спустя девушка вытащила руку из раны и, разжав окровавленную ладонь, присмотрелась к деформированной пуле. — Немного свинца и меди… — удивилась она, — ты действительно полагал, будто
Ее рана затянулась сама собой; я судорожно сглотнул и подтвердил:
— Таков был мой план. — Потом добавил: — Но если начистоту, я не собирался доводить дело до стрельбы…
— Умный мальчик, — промурлыкала Кира и небрежным движением выкинула пулю себе за спину. — Переиграл меня, кто бы мог подумать! Раскусил и обвел вокруг пальца. Почему ты вообще заподозрил меня?
— Газета. Тебе не стоило попадать в кадр на похоронах дирижера, — сообщил я и потребовал: — Отпусти Альберта! Отпусти его, и разойдемся по-хорошему.
— Отпустить? — удивилась девушка. — Разве я держу его? Разве это не он алчет моего тела?
— Отпусти его и верни перстень, — меня начала бить нервная дрожь, но отступать было поздно. — Ты не заберешь его душу.
— Какое мне дело до его души? — фыркнула Кира и прошептала: — Мне нужен его талант! Талант, страх и отчаяние! Последний всплеск эмоций перед шагом за грань, затухающее биение сердца… — Она на миг прервалась, затем произнесла уже обычным, слегка скучающим голосом: — Но в первую очередь, конечно, талант. И я заберу его и сохраню для достойного.
— Верни перстень, тварь!
— Слабость непростительна, — будто не услышала меня Кира. — Творец не имеет права на слабость. Никаких сентиментальных глупостей, никаких реликвий и памятных вещичек. Истинный мастер живет сегодняшним днем, он горит и не сгорает. Он идеален. Он достоин своей музы. Все мои… привязанности… — девушка презрительно скривилась, — несли в себе изъян, в каждом была своя червоточина. Никто из них не достиг идеала и никогда бы не смог его достичь.
— Идеала не существует, — напомнил я.
— Существует! — неожиданно резко выкрикнула Кира и даже подступила ко мне на шаг. — И я найду его! Неважно, сколько уйдет на это времени. Когда-нибудь мы будем вместе!
Тени танцевали в девичьих глазах, манили и пытались забраться мне в голову, но я лишь покрепче перехватил пистолет.
— Ты тоже не идеален, — отметила девушка с некоторым даже сожалением. — В тебе тоже имеется изъян. Почему ты никогда не снимаешь очков? Стыдишься своих глаз? Или это твой фетиш?
Кира требовательно вытянула руку; я только усмехнулся и сдвинул дужку очков на самый краешек носа.
— Ах! — прошипела девушка, невольно отступая назад. — Сиятельный!
— Догадалась наконец.
— Твой талант сильней, чем у Альберта…
— Назад, — приказал я, когда девушка двинулась обратно. — Еще шаг — и буду стрелять.
— Смирись, — пожала плечами Кира. — Твой талант будет моим, хочется тебе того или нет. Не бойся, все случится быстро…
Я выжал спусковой крючок, но он подался как-то слишком уж легко и выстрела не прозвучало.
— Ох уж эти новомодные игрушки! — рассмеялась девушка. — Пружинки, рычаги… Ничего нового со времен Архимеда. Ломать их — одно удовольствие, мой милый сиятельный…
Попытка передернуть затвор ни к чему хорошему не привела, наоборот — внутри титанового кожуха что-то задребезжало, словно ударно-спусковой механизм вдруг рассыпался на части и превратился в бесполезный набор деталей.
— Медь и свинец — ничто для меня, — заулыбалась Кира. — Не поможет ни сталь, ни холодное железо. Я убью тебя, сиятельный. Убью и выпью твой талант, каким бы он ни был. Не сопротивляйся, и я сделаю это нежно. Тебе даже понравится…
На меня накатила волна ужаса; я бросил заклинивший «Рот-Штейр» и вытащил из бокового кармана пиджака трехствольный «Цербер».
— Очередная игрушка? — презрительно ухмыльнулась Кира. — Мальчики такие предсказуемые…
Я ничего не ответил, просто молча утопил гашетку. Хлопнул выстрел, остро запахло пироксилином и озоном.
Кира с недоумением уставилась на дыру у себя в груди. Тень внутри нее взвилась настоящим ураганом призрачного огня и — хлоп! хлоп! — вновь дернулся пистолет у меня в руке.
Из пулевых отверстий толчками забила алая кровь, Кира оступилась на полушаге и тяжело опустилась на пол, попыталась подняться и не смогла.
— Что это?.. — вырвалось из нее вместе с хлынувшей ртом кровью.
— Всеблагое электричество и цельноалюминиевая оболочка, — сообщил я, меняя стреляную кассету на новую.
Инфернальные твари и малефики могли сколько угодно бахвалиться своими древними силами, но тягаться с прогрессом им было не по силам; магии никогда не угнаться за наукой.
Получили неуязвимость к меди, стали и свинцу? Отлично! Но как насчет алюминиевой оболочки современных пуль? Научились гасить искру пробитого капсюля и выводить из строя ударно-спусковой механизм? Здорово! А как вам электрическое воспламенение порохового заряда?
Науку не остановить. Наука сносит все на своем пути.
Перезарядив «Цербер», я прицелился в девушку, но стрелять уже не пришлось: тень внутри Киры выцвела и рассеялась, будто сдутая ветром пыль. Потустороннее присутствие исчезло, и вместе с ним исчезло то, что не давало девушке умереть. Она обмякла и безжизненно уткнулась лицом в залитый кровью пол.
Не спуская с нее взгляда, я поднял «Рот-Штейр» и попятился к туалетному столику. Там отыскал студенческий перстень Альберта, который еще не успел скрыться под потеками воска, и бросился на выход.
Мой страх никуда не делся — находиться в подвале было просто невмоготу.
Альберт Брандт отыскался в «Венецианском доже» — роскошном борделе с очевидной претензией на изысканность и респектабельность. Компанию поэту составляли три веселых девицы и пара светских львов из разряда тех великовозрастных повес, что никак не могут промотать отцовское наследство, хоть и занимаются этим круглые сутки напролет.
Мой приятель развлекал публику декламацией собственных стихов; публика внимала ему со странным для подобного места благоговением.
Разрази меня гром! Только Альберт мог увлечь посетителей борделя и шлюх балладой о любви!
— Леопольд! Спаситель! — обернулся ко мне поэт. — Ты гений! Ты зришь в самую суть! У меня открылось второе дыхание!
Оставив собутыльников, Брандт отошел к стойке бара и опрокинул в себя остававшееся в бокале вино. Небрежно вытер губы шейным платком и с нескрываемой гордостью произнес:
— Я стал прежним! — и сразу добавил: — Вина!
Рядом немедленно оказался предупредительный халдей, он наполнил бокал Альберта и выжидающе посмотрел на меня. Я отпустил его взмахом руки, но поэта уже несло, он потребовал:
— Лимонада моему другу! — и тем самым обеспечил моей персоне пристальное внимание всей почтенной и не очень почтенной публики.
Но лимонад оказался хорош. Я осушил стакан, позволил наполнить его вновь и тихонько спросил поэта:
— Где мы можем поговорить наедине?
Альберт отвел меня в отгороженный от основного зала альков, плюхнулся на заваленный надушенными подушками диван и приник к бокалу с вином. Я уселся рядом и выпил лимонада. Холодный напиток умиротворяющей прохладой разлился по телу и прогнал нервозность.
— Лео? — встрепенулся Альберт, чрезвычайно удивленный затянувшейся паузой. — Ты хотел поговорить?
— Да. Держи, — и я передал поэту его студенческий перстень.
— Мать честная! — обрадовался Альберт. — Ты нашел его? Куда он завалился, под трюмо?
— Неважно.
Альберт попытался надеть перстень на искривленный мизинец, нисколько в этом не преуспел, попробовал примерить его на другую руку, но вновь безуспешно. Тогда он вытащил из жилетного кармана серебряные часы, прицепил злополучное кольцо на цепочку и моментально потерял к нему всякий интерес.
— Я твой должник, Лео! — тем не менее уверил меня поэт.
— Не без того, — подтвердил я и вздохнул: — Кстати, насчет Киры…
— Киры? — встрепенулся Альберт. — Как она тебе? Отличная фигура у девочки. А какая страстная! Не хочешь познакомиться с ней поближе? Не пожалеешь, поверь мне!
Я только покачал головой, не став упоминать, что уже познакомился с Кирой куда ближе, чем когда-либо знал ее Альберт.
Зачем? Ценность потерянного перстня, равно как и внезапно вспыхнувшая в его сердце любовь, были распалены чарами, а после смерти «музы» поэт стал самим собой — расчетливым и циничным дамским угодником, безмерно талантливым и ничуть не менее ветреным.
— Так что с Кирой? — спросил Альберт.
— Она не хочет стеснять тебя, — сообщил я поэту. — Хочет дать тебе время прийти в себя.
Поэт с нескрываемым сомнением посмотрел на меня, но выпивка снизила критичность мышления, и Альберт лишь махнул рукой.
— Чертовски удачное стечение обстоятельств! — рассмеялся он после недолгих раздумий. — Если начистоту, Леопольд, ее общество уже начало меня тяготить.
— А мое? — спросил я.
— Да никогда!
— Тогда с тебя десятка.
Тут Альберт глянул на меня с неприкрытым сомнением.
— Ты, помнится, занимал у меня на днях? — прищурился он, поглаживая свою песочного цвета бородку.
— Это сверх того, — безапелляционно заявил я, забрал банкноту и спрятал ее в бумажник. Потом передал поэту блокнот и карандаш. — Будь добр, — попросил приятеля, — напиши кое-что для меня…
— Хочешь получить автограф? Серьезно?
— Пиши: «Я, Альберт Брандт, поручаю Леопольду Орсо отыскать принадлежащее мне имущество, а именно — кольцо студенческого братства Мюнхенского университета, и в соответствии с уложением о частной сыскной деятельности принимаю на себя ответственность…»
На этом месте поэт запнулся, но я уверил его:
— Альберт, это обычные формальности и не более того, — и нисколько не покривил при этом душой, просто забыл упомянуть о двух свежих покойниках.
Но это же не может считаться обманом, ведь правда?
Лучшая защита — это нападение. Не я это придумал, но мысль стоит того, чтобы повторять ее почаще. Хотя, если разобраться, на самом деле «лучшая защита» — не попадаться.
Просто избегайте внимания стражей порядка, и вам не понадобятся дорогие адвокаты, фальшивые алиби и деньги на подкуп несговорчивых свидетелей. Но если уж наследили, то последнее дело — надеяться на случай и пускать ситуацию на самотек. Нападайте — или моргнуть не успеете, как очутитесь за решеткой.
Мне как никому другому было известно, сколь непросто остаться вне поля зрения якобы неповоротливой махины правосудия, поэтому после разговора с Альбертом Брандтом я не поехал домой лечить расшатанные нервы крепким чаем и бисквитом, а отправился прямиком в Ньютон-Маркт. И отправился с уже готовым заявлением о раскрытии преступления. Отдал тоненькую стопку бумаг дежурному констеблю, уселся на жесткую лавку подальше от прикованного к поручню забулдыги и приготовился к долгому ожиданию.
Не волновался ничуть.
Доведись мне укокошить обычных жуликов, пусть даже рецидивистов-завсегдатаев розыскного листа, — и неприятности посыпались бы, как из рога изобилия. Убийство — это убийство;
Главное — не ошибиться. Нашпигуешь алюминием или титаном суккуба — молодец, подстрелишь случайную бродяжку — отправишься за решетку. Законы империи мудры и справедливы.
Дежурившие ночью сыщики отнеслись к попавшему в переплет коллеге с пониманием и даже угостили кружкой кофе. Выяснив все обстоятельства происшествия, они отправили на место наряд констеблей, а меня отпустили отдыхать на все ту же скамью в вестибюле. И я был им за это откровенно благодарен — в камерах для задержанных условия далеко не столь комфортны, не говоря уже о весьма специфическом аромате тамошних мест.
Дежурный констебль растолкал под утро.
— Самоходная коляска ждет у гаража, — сообщил он, стоило только продрать глаза. — Поспешите, детектив-констебль.
— Конечно-конечно, — зевнул я и направился к черному ходу, где у ворот замер полицейский броневик, несуразным внешним видом напоминавший поставленный на колеса железный ящик. Рядом с его распахнутой дверцей курил шофер в кожаной тужурке, фуражке и форменных брюках.
— Детектив-констебль Орсо? — встрепенулся он при моем появлении.
— Он самый.
— Старший инспектор Ле Брен желает вас видеть, — сообщил тогда веснушчатый парень, выкинул окурок под ноги и не без сожаления растер его подошвой высокого сапога. — Готовы ехать?
— Да.
— Тогда в путь! — Шофер забрался за руль, изнутри отпер дверцу со стороны пассажирского сиденья и натянул кожаные краги. Гогглы он оставил болтаться на груди, поскольку ветровое стекло прикрывало нас от встречных потоков воздуха даже при откинутом на капот бронелисте.
Я забрался внутрь, и парень дернул рычаг запуска порохового двигателя. Раздался глухой хлопок, сиденье подо мной задрожало, а броневик рывком тронулся с места, но сразу остановился. Шоферу пришлось вновь повторить манипуляцию с рычагом.
— Давай же! — поморщился парень. — Ну же, старина Нобель, не подведи!
Тут движок размеренно зачихал, пожирая гранулы прессованного тротила, и поскольку продукция «Пороховых двигателей Нобеля» пользовалась среди знающих людей дурной славой излишне капризных механизмов, я нервно поежился и предупредил:
— Думаю, нет нужды торопиться…
— Да ерунда! Схватилось! — отмахнулся шофер и вывернул баранку, направляя самоходную коляску на проезжую часть. — И никаких лошадей!
— Лошади не взрываются, — напомнил я.
— Зато лягаются и кусаются! — возразил парень. — А здесь безопасность полная!
— Расскажи это Сантос-Дюмону.
Но урезонить собеседника не получилось.
— Экспериментатор! — саркастически произнес он. — Точно говорю, сам с доработками двигателя перемудрил, вот и рвануло.
Поначалу движение сопровождалось заметными рывками, но с увеличением скорости ход сделался более плавным и ровным. Броневик вывернул на оживленную улицу, и шоферу стало не до разговоров; телеги и кареты не торопились уступать нам дорогу, пешеходы где попало перебегали проезжую часть, даже медлительный паровик гудел, упрямо требуя пропустить вперед. Двигатель захлопал часто-часто, кресло подо мной вновь затряслось, но вскоре броневик миновал затор и начал уверенно набирать скорость.
Минут через десять самоходная коляска остановилась на перекрестке у давешнего особняка; я распахнул дверцу и выбрался к уже прибывшему на место преступления полицейскому руководству.
Бастиан Моран курил у распахнутой настежь калитки, Морис Ле Брен что-то ему раздраженно втолковывал, но сразу отвлекся и зарычал на меня:
— Констебль! Вы что творите? Вас отстранили от службы, а вы устроили перестрелку! Убили двух человек! За решетку угодить хотите?
В своем броском клетчатом костюме он напоминал вышедшего на утренний моцион рантье, но тяжелое лицо с мощной челюстью и холодные глаза помогли избежать ошибки и не отнестись к его неудовольствию слишком уж снисходительно.
Я молча выслушал нотацию, потом со всей возможной почтительностью произнес:
— Господин Ле Брен, этим расследованием я занимался в частном порядке, но готов понести любое наказание… — и протянул ему поручение Альберта Брандта.
— В частном порядке? — фыркнул глава сыскной полиции, выхватывая у меня листок. Он вставил в правую глазницу окуляр пенсне, пробежался взглядом по неровному рукописному тексту и презрительно фыркнул: — Студенческий перстень? Вам поручили отыскать студенческий перстень, а дело кончилось двойным убийством?
— Ситуация не столь однозначна, каковой представляется на первый взгляд, — возразил я. — Мне пришлось воспользоваться своим правом на защиту!
Ле Брен возмущенно фыркнул и передал записку Бастиану Морану; тот прочитал поручение с нескрываемым скептицизмом и покачал головой.
— С какой целью вы устроили это представление, констебль? Никто вас здесь не видел, могли просто уйти и никуда ничего не сообщать.
— Это мой долг! — ответил я, слегка переборщив с пафосом.
— Долг?
— Долг как полицейского.
— Ах, ну да! — улыбнулся Бастиан Моран и не удержался от смешка: — Или вы просто наследили внутри.
Я промолчал, тогда старший инспектор выкинул на дорогу окурок и поправил небрежно намотанное поверх полупальто белое кашне, готовясь к осмотру места преступления.
— Приступим, констебль! — скомандовал он, указывая на калитку.
Миновав постовых на входе, я первым прошел в дом и повторил свой вчерашний маршрут. В комнате с креслом-качалкой оказалось не протолкнуться от сыщиков; они проводили обыск и скрупулезно составляли опись обнаруженных в особняке вещей. Откатившуюся к плинтусу гильзу обвели мелом, покойник лежал на полу, укрытый простыней.
На глаза попадались исключительно сотрудники Третьего департамента, и стало непонятно, с какой целью приехал сюда руководитель сыскной полиции.
— Не стойте в дверях, констебль! — поторопил меня Морис Ле Брен. — Рассказывайте, что здесь стряслось!
— Минуту! — попросил Бастиан Моран и велел откинуть с покойника простыню. — Зачем было стрелять через подушку? — удивился он, когда один из сыщиков выполнил это распоряжение. — Какой в этом смысл?
— У меня новый костюм, не хотел забрызгать его кровью, — признал я.
— Оригинально, — хмыкнул старший инспектор Моран и потребовал: — Уберите.
Сыщик осторожно отнял от лица покойника продырявленную и опаленную выстрелом подушку, и я невольно вздрогнул, а Морис Ле Брен и вовсе не удержался от крепкого словца.
— Какого дьявола, констебль? — возмутился он. — Да этот тип мертв никак не меньше года!
За ночь труп неведомым образом превратился в настоящую мумию; лохмотья кожи туго обтянули выпирающие скулы, глаза ввалились, под узкими полосками серых губ желтели редкие зубы.
— Не год, гораздо дольше, — решил Бастиан Моран. — Это слуга, живой покойник.
— Вам уже доводилось сталкиваться с подобными случаями? — озадачился глава сыскной полиции.
— Доводилось, — подтвердил старший инспектор. — Морис, думаю, в дальнейшем твоем присутствии здесь больше нет нужды. Мы забираем дело.
— Брось, Бастиан! — неожиданно резко ответил Ле Брен. — Я не претендую на это расследование, но должен быть в курсе случившегося. В конце концов, в нем замешан мой подчиненный!
Старший инспектор Моран только плечами пожал.
— Как скажешь, Морис, — улыбнулся он и повернулся ко мне. — Рассказывайте, констебль.
— Тень… — начал я, но Бастиан Моран тотчас меня перебил.
— С самого начала! — потребовал он.
Пришлось во всех потребностях рассказать о пропавшем перстне, подозрениях в отношении подруги поэта, слежке за ней и схватке в гостиной.
Как ни удивительно, не перебили меня ни разу.
— Вы точно видели тень? — спросил Бастиан Моран, когда доклад подошел к концу.
— Как вас, — подтвердил я.
Тогда старший инспектор разрешил накрыть покойника простыней и велел мне сдать табельное оружие. Я вытащил из кобуры «Рот-Штейр», внутри которого перекатывались детали ударно-спускового механизма, и протянул его сыщику.
Бастиан Моран отпустил подчиненного и спросил:
— Что было дальше?
— Дальше я проверил подвал.
— Ведите.
Я прошел к лестнице и замялся, не решаясь спускаться по шатким ступенькам в полнейшей темноте. Да и вообще идти в подвал не было ни малейшего желания. Но тут один из констеблей притащил увесистый электрический фонарь и пришлось лезть в люк.
Свечи в подвале давно прогорели и блестели в свете фонаря желтоватыми лужицами воска; луч скользнул по засыпному полу и высветил покойницу, неприглядную и пугающую.
Тела как такового не осталось; ссохшаяся плоть кое-как облепляла костяк и череп с пучком черных волос. Грудная клетка белела обломками ребер; должно быть, их повредили, когда доставали пули.
— Стреляли из «Цербера»? — спросил старший инспектор. — Криминалисты обнаружили три пули десятого калибра с алюминиевой оболочкой.
— Из «Цербера», — подтвердил я. — Сдать?
— Смысл? — фыркнул Морис Ле Брен. — Нарезов все равно нет.
— Первый раз выстрелил из «Рот-Штейра», — припомнил я, — но она просто рассмеялась и вытащила пулю из раны. Пуля должна быть где-то здесь.
— Невосприимчивость к меди, — задумчиво протянул Бастиан Моран и вдруг резко обернулся: — Что вы здесь видите, констебль? Что это за место?
Я огляделся по сторонам.
— Что вижу? — повторил, глядя на залитый воском туалетный столик. — Вижу охотничьи трофеи. Много трофеев, их собирали не один год.
— Ну и фантазия у вас, — пробурчал Морис Ле Брен и спросил: — Бастиан, что это за тварь?
Старший инспектор промолчал, тогда ответил я:
— Она считала себя музой.
— Настоящей музой? — опешил глава сыскной полиции. — Греческой?
— Именно.
— Больная стерва, — поежился Ле Брен.
А вот Бастиан Моран с выводами спешить не стал. Полагаю, ему было прекрасно известно, что малефики умирают точно так же, как обычные люди. Они не достают пуль из простреленной груди и не смеются при этом вам в лицо.
— Что влекло ее к этим людям? — спросил старший инспектор Моран и попытался взять дирижерскую палочку с края стола, но та застыла в воске. — Что их всех объединяло, констебль? Как думаете?
— Все они были талантливыми, — предположил я, помолчал и добавил: — А еще сиятельными…
Бастиан Моран посмотрел на меня и его губы изогнулись в непонятной ухмылке.
— Сиятельными! — язвительно произнес он. — Что ж, чего-то в этом роде и стоило ожидать. Проклятие крови падших — бич нашего времени!
— Простите, Бастиан, что вы сказали? — изумился Морис Ле Брен.
Я был ошарашен ничуть не меньше главы сыскной полиции; подобное высказывание вполне тянуло на государственную измену; вдвойне удивительно было слышать его из уст того, кому полагалось искоренять крамолу по долгу службы.
Старший инспектор нашего удивления, казалось, не заметил.
— Кровь падших чужда людям, — наставительно заявил он. — Она будто кислота, залитая в механизм часов. Сколько сиятельных умерло от аггельской чумы? Сколько превратилось в калек и лишилось способности к деторождению? У ее императорского величества из всей родни одна только внучка!
— Меньше наследников, меньше грызни за трон, — возразил Ле Брен, промокая платочком вспотевшую шею.
— Это так, — согласился Бастиан Моран, — но кровь не вода. У ее императорского высочества больное сердце, а врачи за последние годы хоть и достигли серьезных успехов в трансплантологии, но для пересадки органов требуется подходящий донор. Не просто сиятельный, а близкий родственник. Иначе происходит отторжение тканей.
— Отторжение? Вы говорите о трансплантологии?! — опешил глава сыскной полиции. — Это немыслимо! Отдать наследницу престола под нож этим живодерам, подумать только! Как можно вырезать из человека живое сердце? Как можно даже помыслить об этом?!
— Наука не стоит на месте, — пожал плечами Бастиан Моран и подлил масла в огонь. — И тело человеческое не подарок небес, а всего лишь инструмент.
Ле Брен вытер платком покрасневшие щеки и с выражением произнес:
— Вот уж не думал, Бастиан, что вы механист до мозга костей!
Старший инспектор заметил неосторожную улыбку, скользнувшую по моим губам, и немедленно потребовал объяснений:
— Констебль, что вас так развеселило? Вам неизвестно значение слова «механист»?
— Известно, старший инспектор, — почтительно ответил я. — Только вы, скорее, провокатор, нежели механист.
Начальник сыскной полиции не удержался от возмущенного фырканья, а вот Моран предъявлять мне претензий не стал и лишь похлопал коллегу по плечу.
— Извини, Морис, не зря говорят, что привычка — вторая натура. Увлекся. Не принимай на свой счет.
— И в мыслях не было, — ответил Ле Брен и направился к лестнице. — Бастиан, я надеюсь, мы здесь уже закончили? — обернулся он на полпути.
— Это все, констебль? — уточнил старший инспектор.
— Мне больше нечего вам сказать, — ответил я и двинулся вслед за главой сыскной полиции.
— Что ж, пусть будет так.
Мы поднялись из подвала, и уже там я напомнил:
— Исаак Левинсон рассчитывает получить материалы по налету на банк.
— Подъем броневика грабителей назначен на четыре часа, — оповестил меня Ле Брен и нехотя пообещал: — Я распоряжусь, чтобы к этому времени для вас подготовили копии протоколов.
— Будьте так любезны, — кивнул я и повернулся к Бастиану Морану.
— Вы свободны, констебль, — отпустил меня тот.
Покинув дом, мы вышли за ограду особняка, и полутьму раннего утра немедленно разорвала ослепительная магниевая вспышка. Пока все пытались избавиться от мельтешивших в глазах серебристых отблесков, газетчик сгреб в охапку штатив громоздкого фотоаппарата и перешел на новое место. Ассистент насыпал на полку очередную порцию горючего порошка и поспешил вслед за ним.
— Вы и в самом деле очень предусмотрительны, детектив-констебль Орсо, — высоко оценил Бастиан Моран мою идею оповестить о случившемся не только полицейское руководство, но и редакцию «Атлантического телеграфа». Он закурил и многозначительно добавил: — Но, к вашей беде, еще и непомерно тщеславны…
Я пропустил это замечание мимо ушей.
Быть может, я действительно самую капельку тщеславен, да только кто из нас без греха?
Вот каким я не был, так это наивным. Рассчитывать на поездку в самоходной коляске больше не приходилось, поэтому, откланявшись, я с обреченным вздохом захромал по переулку в поисках свободного извозчика. Но тщетно; увы, улицы были пусты.
Нестерпимо разболелась отбитая при прыжке нога, и подъем на Кальварию стал представляться мне деянием, равным посмертному проклятию Сизифа, поэтому при всем желании поскорее очутиться в постели я смалодушничал и отправился в греческий квартал. И хоть «Прелестная вакханка» в столь ранний час была заперта, колотил в дверь до тех пор, пока ночной сторож не выглянул на шум и не запустил меня в зал, где после вечернего представления еще стоял дух разгоряченной толпы, сигаретного дыма, терпких благовоний и перегара.
Пошатываясь, я поднялся на второй этаж и толкнулся в апартаменты поэта с опасением застать там пьяную оргию, но нет — на Альберта снизошло вдохновение. Склонясь над залитым вином столом, он будто в горячечном бреду что-то часто-часто бормотал себе под нос и торопливо переносил переполнявшие его рифмы на писчую бумагу. Многочисленные черновики громоздились на краю стола, валялись на полу и в мусорном ведре.
На шум распахнувшейся двери поэт даже не обернулся, а я не стал его отвлекать, да и вряд ли сумел бы это сделать, не прибегая к выстрелу в потолок. Молча снял пиджак, повесил его на ручку одного из ящиков секретера и устроился на оттоманке.
Спать!
Проснулся ближе к полудню. Зуд вдохновения к этому времени уже оставил Альберта, он развалился в кресле у распахнутого окна и поправлял здоровье содовой и апельсиновым соком.
— Извини, Лео, — повернулся поэт, заслышав скрип пружин, — я не помню, как ты пришел. — Он потеребил цепочку карманных часов, которую по-прежнему оттягивало увесистое студенческое кольцо, и спросил: — Так где все же ты умудрился отыскать мой перстень?
— Ерунда, — отмахнулся я и, памятуя о сдвинутой поэтом со своих мест мебели, не стал врать о глубокой щели в полу. — Кто-то сдал его в ломбард. Один мой товарищ опознал кольцо по описанию.
— Вот пройдохи! — восхитился Альберт мастерством выдуманных мной жуликов. — На ходу подметки режут!
— Если только ты сам не снял его на спор, — пошутил я и, желая поскорее закрыть скользкую тему, спросил: — Не пора ли нам подкрепиться?
Поэт откровенно позеленел.
— Не думаю, — покачал он головой. — Проклятье! Куда подевалась Кира? Она делала лучший в моей жизни сорбет!
Я поднялся с оттоманки, снял с ручки секретера пиджак и не удержался от усмешки:
— Полагаю, не только сорбет.
Альберт досадливо поморщился:
— Зря смеешься. Сорбет был просто исключительный.
— Я оценил, да. Выходи, буду ждать на улице.
— Тебе разве не надо на службу? — удивился поэт.
— Не сегодня, — покачал я головой.
Вообще, стоило бы прямо с утра повидаться с Исааком Левинсоном и ввести его в курс дела, но я решил отложить визит в Банкирский дом до вечера, когда на руках уже будут предварительные результаты расследования.
Внизу я заказал кофе, яичницу и тосты, занял один из столиков перед варьете и поудобнее устроил отбитую ногу. Глядя на канал, мутную воду которого время от времени рассекали тяжело груженные лодки, без лишней спешки позавтракал, потом стал пить кофе с бисквитным печеньем.
Альберт Брандт соизволил спуститься лишь через час. Он с недовольной гримасой глянул в пасмурное небо, надвинул шляпу и заявил:
— Обыкновенно я не имею привычки появляться на людях в столь раннее время.
Я с усмешкой кивнул:
— И в самом деле, еще только первый час дня…
— Что у тебя на уме? — спросил поэт, усаживаясь напротив.
— Не знаю, — пожал я плечами. — Просто надо как-то убить время. На четыре часа у меня назначена встреча, решай сам, что можно предпринять.
Альберт поморщился.
— Куда пойти с человеком, который не пьет? В музей?
— Может, сходим на ипподром? — произнес я неожиданно даже для самого себя.
Поэт только головой покачал.
— Лео, если ты настолько стеснен в средствах, что готов положиться на благосклонность Фортуны, со следующего гонорара могу ссудить тебе немного денег.
— Брось, Альберт! — отмахнулся я. — Ты же знаешь, я не терплю азартных игр.
— А еще тебе не нравятся большие скопления людей, — напомнил приятель. — С чего тогда тебя потянуло на ипподром?
— Не знаю, — сознался я. — Но в городе совсем дышать нечем, а с океана хоть немного веет свежестью.
Из-за безветрия над крышами домов сегодня растеклось настоящее облако гари, небо затянула туманная пелена, и солнце едва-едва проглядывало через нее бесцветно-белым пятном.
Поэт задумчиво потер песочного цвета бородку и сдался.
— Твоя взяла! Едем! — А когда я достал бумажник, великодушно махнул рукой: — Оставь, угощаю.
Не став спорить, я поднялся из-за стола и поморщился от пронзившей ногу боли.
— Проклятье! — выругался, опираясь на край стола. — Альберт, придется отрядить кого-нибудь за извозчиком.
— Что такое?
— Отбил ногу, спрыгнув со второго этажа. Ты бы только видел, какие высокие там потолки!
Альберт удивленно присвистнул:
— Как это тебя угораздило?
Я опустился на стул и напомнил:
— Что насчет экипажа?
Поэт свистнул, подзывая уличного мальчонку, сунул ему мелкую монету и велел отыскать свободного извозчика.
— Так что стряслось? — повторил он вопрос, когда посыльный убежал.
Я в двух словах поведал о налете на банк, и поэт покачал головой в непритворном удивлении:
— Ну надо же! А я вчера целый день проработал и даже не читал газет!
Он принялся выспрашивать у меня подробности, а потом мы уселись в подъехавшую к варьете коляску, и я скомандовал:
— На скачки!
Ипподром своим неприступным внешним видом напоминал береговой форт. Это массивное и огромное сооружение возвели на мысу, пару ему на другом краю гавани составляла столь же колоссальных размеров башня маяка.
Странное место для амфитеатра, скажете вы?
Что ж, пути падших неисповедимы.
Здесь не всегда располагался ипподром — некогда песок арены обагряла кровь гладиаторов, а лошадиные бега стали устраивать, лишь когда тогдашним властителям города наскучило зрелище убивавших друг друга людей, животных и инфернальных химер. Впоследствии амфитеатр намеревались перестроить в крепость, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки; да и не нашлось врага, способного угрожать столице всемогущей Второй Империи.
Когда коляска остановилась на площади перед ипподромом, я выбрался на красноватый гранит брусчатки и запрокинул голову, обозревая мрачное сооружение, чью серую строгость нарушали лишь многочисленные флаги и пестрые вымпелы.
Каменные башни, арки, переходы, высоченные стены — амфитеатр не был крепостью, но ни в чем древним оборонительным строениям не уступал. И неизвестно, как бы сложилась его судьба, не сделай развитие артиллерии создание подобных фортификационных сооружений занятием неблагодарным и лишенным всякого смысла.
Еще одной особенностью ипподрома было отсутствие у него названия. Своеобразная шутка падших — возвести грандиозное сооружение, по всем статьям превосходящее знаменитый римский Колизей, и оставить его безымянным.
Альберт расплатился с извозчиком и направился к кассам, я поспешил следом, шипя сквозь зубы из-за боли в отбитой ноге.
— Один мой знакомый держит лавку со всякими диковинами, — сообщил тогда поэт, — думаю, отыщется у него и трость.
Долговязый молодой человек в модном костюме со старинной тростью представлял бы собой зрелище без всякого преувеличения комичное, поэтому я категорично мотнул головой.
— Не стоит!
— Как скажешь, — не стал настаивать Альберт и указал на зависший над ареной дирижабль. — Возьмем места на самом верху?
— Ценю твое чувство юмора, — проворчал я в ответ, — но сегодня оно начинает меня утомлять.
— Неужели ты не наскребешь каких-то жалких пятнадцать франков на билет?
— Довольно!
Поэт только рассмеялся.
— Идем, Леопольд! Идем! Попробуем поймать удачу за хвост!
Я спускать на скачках остатки аванса вовсе не собирался и последовал за приятелем, озадаченно размышляя, откуда вообще взялась мысль посетить прибежище азарта. Ветер с океана — это, конечно, хорошо, но вряд ли кто-либо кроме меня приехал сюда подышать свежим воздухом.
А зрителей на бегах хватало с избытком. Через одни ворота длинной вереницей они втягивались внутрь, через другие беспорядочной толпой — разочарованной, взволнованной и охрипшей от крика — вываливались наружу и разбредались по округе. Мостовую с той стороны усеивали билетики несработавших ставок.
И, разумеется, всюду в толпе сновали шустрые мальчонки. Нет, не юные карманники, а разносчики всего и вся: газет, пива, сэндвичей, сплетен…
— Чудовищное преступление! — верещал один из них, потрясая свежим выпуском «Атлантического телеграфа». — Ужасное убийство!
Я встрепенулся, рассчитывая услышать о «музе», но пацан набрал полную грудь воздуха и со скоростью пулемета выпалил:
— Прокруст вернулся! Тело страшно изуродовано! Оторванные конечности! Покупайте! Прокруст вернулся!
Что?! Прокруст вернулся?! Опять газетчики раздувают сенсацию, вороша дела давно минувших дней?
Альберт Брандт немедленно сунул пареньку монету в десять сантимов и принялся с интересом просматривать первую полосу.
— Вот это да! — только и присвистнул он. — Потрясающе!
Не выдержав, я последовал примеру поэта и тоже купил газету, но открыл ее сразу на странице с криминальной хроникой. Потесненная неожиданной сенсацией заметка об убийствах в среде творческой интеллигенции обнаружилась именно там, и ни моей фотографии, ни даже простого упоминания имени в ней не оказалось.
Я вспомнил замечание Бастиана Морана о чрезмерном тщеславии, нервно смял газету и в раздражении швырнул в урну. Не попал, но поднимать не стал.
К дьяволу ее! Пропади она пропадом!
— Ну, идем? — дернул я увлеченного чтением Альберта.
— Погоди! — отмахнулся тот. — Прокруст вернулся! Представляешь?
— Верь больше газетчикам!
— Лужи крови! Оторванные конечности! — и не подумал уняться Альберт Брандт. — Знаешь, Лео, ты был слишком мал, а я с большим интересом следил за публикациями о Прокрусте. Это его почерк!
Прокрустом газетчики прозвали убийцу, который имел обыкновение рвать жертв голыми руками. Всякое новое его преступление неизменно вызывало огромный общественный резонанс, и на протяжении многих лет газеты периодически выходили с броскими заголовками: «Чудовищная бойня!» или «Прокруст водит полицию за нос!».
Убийства случались каждые полгода или немного чаще, но сыщики за все это время не приблизились к разгадке ни на миллиметр. А потом Прокруст просто исчез.
Умер.
— Забудь, Альберт! — оборвал я приятеля. — Он давно мертв. Сколько лет о нем ничего не слышно, шесть? Семь? Слишком долгий срок!
Поэт лишь отмахнулся.
— Оборотни не останавливаются! Они не способны побороть свою звериную натуру! — безапелляционно заявил он. — Долгий перерыв? Что ж, Прокруст мог уехать из города. А теперь вернулся!
— Еще он мог умереть, — резонно заметил я, — а газетчики могли высосать сенсацию из пальца. Ставлю на этот вариант.
— Поэма «Живущий в ночи», как тебе? — будто не услышал меня Альберт. — Если Прокруст действительно вернулся, это станет горячей темой.
— Выставишь себя на посмешище, — предупредил я и протянул в окошечко кассы мятую пятерку. — Два билета, будьте добры, — потом повернулся к поэту и посоветовал: — Лучше выкинь эту глупость из головы…
Альберт ответил взглядом, полным скепсиса, и аккуратно свернул газету в трубочку.
— Ты меня не убедил.
— Пожалеешь.
— Не спорь, дружище, это золотая жила!
Переругиваясь, мы прошли в высоченную арку, и там Альберт сразу убежал делать ставки. Я деньги на ветер бросать не стал и якобы небрежно облокотился на каменные перила лестницы в ожидании приятеля, а на деле — просто давал отдых усталым ногам.
И вдруг по спине холодок пробежался, словно под пиджак сквозняк забрался. Лютый такой сквозняк, колючий, как куст чертополоха.
Я незамедлительно обернулся, сдвинул дужку очков на самый кончик носа и оглядел проходящую мимо публику поверх затемненных линз. Не заметил ничего подозрительного и уже собирался вернуть очки на место, как вдруг краешком глаза уловил на плече одного из зрителей странную тень. Она то расплывалась в смутное марево, то приобретала некую долю реальности, но и так и так взгляд соскальзывал с нее, не давая рассмотреть.
Я немедленно ринулся вдогонку за незнакомцем и, без всякого сомнения, нагнал бы его, не подвернись на ступеньке отбитая нога. А так, пока охал от боли и восстанавливал равновесие, странный господин уже скрылся из виду, и меня перехватил Альберт.
— Лео! — удивился он. — Ты куда?
— Уже никуда, — поморщился я, сообразив, что не сумел запомнить ни лица, ни даже одежды странного незнакомца.
Да и что бы я ему сказал? «У вас тень на плече?»
Бред!
— Идем! — поторопил меня поэт. — Начинается забег!
В одной руке у него была зажата стопка билетиков со ставками, в другой — взятый напрокат театральный бинокль, и стало ясно, что Альберт твердо намерен провести время с толком; от его былого скептицизма не осталось и следа.
Мы прошли на ипподром и по вытертым за долгие века ступеням поднялись на второй ярус. Зрителей хватало и здесь, но в силу огромных размеров амфитеатра отыскать свободное место не составило никакого труда; древние строили с размахом, этого у них не отнять.
Перед нами раскинулось настоящее поле; в центре зеленел газон, вокруг него вытянутым овалом тянулась беговая дорожка. Одновременно здесь могло идти до полудюжины спортивных соревнований, неспроста барон де Кубертен настоял на проведении Третьих Олимпийских игр именно в Новом Вавилоне.
Столпотворение тогда царило изрядное…
Небо по-прежнему затягивала серая пелена облаков, поэтому Альберт отмахнулся от предлагавшего солнечные зонтики старика, уселся на каменную скамью и достал фляжку. Свернул пробку, и до меня донесся тонкий аромат кальвадоса.
Я забрал у поэта отделанный пожелтевшей слоновой костью бинокль и задрал голову, разглядывая паривший над ареной дирижабль. Несмотря на порывы ветра, тот висел на одном месте, словно приклеенный; весь ипподром был оттуда как на ладони.
— Лошади бегают по земле, не по небу, — напомнил Альберт, сделав очередной глоток.
— В курсе, — буркнул я и перевел бинокль на ложу для почетных гостей.
Елизавета-Мария фон Нальц сидела там рука об руку с племянником министра юстиции, рыхлым юношей в костюме ценой в полдюжины моих, и сердце заныло, будто его проткнули ржавой иглой.
— И по ложам для богатеев лошади тоже не бегают, — усмехнулся поэт, проследив за моим взглядом.
Я оторвался от бинокля, выразительно глянул на приятеля и спросил:
— Много денег просадил на ставках?
— С чего ты взял, что я их просадил? — возмутился Альберт, задетый моим выпадом за живое. — Да я только с Адмирала все остальные ставки отобью, а он точно придет первым!
— Верный фаворит? Кто подсказал?
Поэт лишь многозначительно фыркнул, забрал бинокль и принялся следить за сорвавшимися с места лошадьми. С невероятной скоростью основная группа пронеслась мимо нас; тогда я толкнул поэта в бок и поинтересовался:
— Ну что?
— Адмирал выставлен на следующий забег, — сообщил Альберт, не отрываясь от окуляров.
— Да ну тебя! — отмахнулся я и покачал головой: — Как можно доверять свои деньги неразумным тварям и наездникам, главным достоинством которых является малый вес?
— Напомни, Лео, кто вытащил меня сюда?
— Интересуюсь с целью поддержать беседу.
— Ах так! — Поэт принял вызов и без малейшей заминки парировал: — Игроки в кости и рулетку куда больше полагаются на случайности, нежели завсегдатаи бегов. Те смотрят на лошадь, смотрят на жокея. Изучают статистику, выясняют, в каком состоянии подошли к гонке всадник и скакун. Как они ладят друг с другом, как работают против выставленных на забег конкурентов. Это целая наука, друг мой. Целая наука!
Я рассмеялся.
— Но занимается всем этим какой-то жучок, который не постеснялся содрать с тебя и еще дюжины простаков пару десяток за якобы верную ставку.
— Пятерку, всего лишь пятерку, — поправил меня Альберт. — И ставка действительно верная, Адмирал придет первым.
— Ты выкинул деньги на ветер и скоро в этом убедишься.
— Пари? — предложил поэт.
— Было бы бесчестно с моей стороны усугублять твои потери, — отказался я. — Смотри, уже выводят лошадей.
Альберт вновь приник к биноклю, потом сунул его мне.
— Ты только посмотри на этого красавца! Он просто обречен на победу!
Я взглянул и невольно проникся уверенностью приятеля. Адмирал впечатлял, жгуты мускулов перекатывались под лоснящейся шкурой грациозного животного, движения были плавны и уверенны.
— Позволь! — Поэт забрал бинокль и замурлыкал себе под нос неразборчивую песенку. Потом пихнул меня в бок и кивнул на арену. — Нет, ты только посмотри!
— Да смотрю я, смотрю, — пробормотал я без особого, впрочем, энтузиазма.
Старт! Лошади сорвались с места, и вперед сразу вырвался Адмирал. Он несся подобно ветру и после второго поворота опережал ближайшего преследователя более чем на два корпуса.
— Давай! — заорал Альберт, когда скакуны проносились мимо нас. — Жми! Быстрее!
А вскоре добавил еще пару слов, целиком и полностью нецензурных.
И было от чего!
Бежавший на вторых ролях жеребец с белой отметиной на лбу неожиданно прибавил и начал сокращать отделявшее его от фаворита расстояние. Жокей в черном шлеме и красном камзоле приник к его спине, словно приклеенный.
— Беги, черт тебя дери! — взвыл поэт. — Беги!
Но вот уже отставание сократилось до половины корпуса, затем лошади помчались ноздря в ноздрю, совершили очередной поворот, и Альберт вновь прилип к биноклю.
— Шевели копытами, старая кляча! — зло бормотал он себе под нос, временами перемежая призывы такими заковыристыми словечками, которые заставили бы озадаченно почесать затылок и портового грузчика.
А потом поэт вскочил на ноги, размахнулся и запустил в воздух билеты со ставками, и я ободряюще похлопал его по плечу.
— Денежки на ветер?
— Аргентум! — простонал Альберт. — Лео, ты видел это? Аргентум обошел Адмирала как стоячего!
Я не стал сыпать приятелю соль на душевные раны, просто забрал у него бинокль. Посмотрел на ложу для важных гостей и на миг просто опешил, когда показалось, будто встретился взглядом с Елизаветой-Марией. Быстро опустил бинокль и перевел сбившееся дыхание.
Елизавета-Мария, должно быть, смотрела куда-то в сторону. Не на меня. Она давно уже позабыла о существовании нескладного детектива-констебля, давно выбросила его из головы. Главный инспектор прав — я ей не пара.
И все же я мог бы невзначай перекинуться с ней парой слов. Даже нашел бы повод для этого, вот только охочие до сенсаций газетчики клюнули на мнимое возвращение Прокруста и задвинули статью о музе-убийце в раздел криминальной хроники.
Проклятье!
Настроение враз испортилось, я взглянул на хронометр и спросил:
— Альберт, ты идешь?
— А? Нет! Еще три забега! — отозвался мой излишне азартный приятель, перебирая билеты с оставшимися ставками.
— Мне пора. Увидимся.
— До встречи! — отмахнулся поэт и приложился к фляжке с кальвадосом, но сразу опомнился: — Лео! Заходи завтра! Обязательно! Слышишь?
— Слышу, — ответил я и принялся осторожно спускаться по скользким ступеням на нижний ярус. Нога болеть меньше не стала, и любой неосторожный шаг грозил закончиться падением, столь же нелепым, сколь и болезненным.
Но обошлось. Даже равновесия ни разу не потерял.
А потом, уже выйдя на площадь перед ипподромом, я вдруг почувствовал неладное, недоуменно обернулся и опешил от неожиданности, лицом к лицу столкнувшись с Елизаветой-Марией.
Моей Елизаветой-Марией, суккубом!
Меня аж передернуло от возмущения, но скандала я устраивать не стал.
— Какого черта ты здесь делаешь? — лишь тихонько прошептал я, когда девушка нагнала меня и взяла под руку.
— Ты не пришел ночевать, — напомнила Елизавета-Мария, — и я начала волноваться.
— Как ты меня нашла?
— Мы с тобой связаны, не забывай об этом.
— Не делай так больше! — приказал я.
— Леопольд, — недобро прищурилась девушка. — Все зависит только от тебя. — И, без какого-либо перехода вновь став милой и заботливой, проворковала: — Едем домой, дорогой?
Я покачал головой:
— У меня дела.
— Могу я пойти с тобой?
— Нет, — отрезал я и нехотя объяснил свое решение: — Твое присутствие будет неуместно.
— Очередные покойники?
— Не мои, — ответил я, слегка покривив душой.
— От тебя по-прежнему пахнет смертью, Лео, — понизила голос Елизавета-Мария. — Смертью и страхом.
— Хватит!
Но суккуба не так легко было отшить.
— Правда глаза колет? — улыбнулась она. — Знаешь, дорогой, а я ведь заблуждалась на твой счет. Я полагала, будто некая болезненная стеснительность мешает тебе открыться в своих чувствах той дылде-сиятельной. Но нет, ты просто не способен на это. Ты до смерти боишься оказаться отвергнутым! У тебя столько страхов…
— Вы все сговорились, что ли?! — не выдержал я, но сразу взял себя в руки и подозвал извозчика. — Отвезешь госпожу домой! — приказал ему, усадив Елизавету-Марию в коляску, и передал мятую пятерку. — Поговорим позже.
— Как скажешь, дорогой, — холодно ответила та.
Я ее недовольный тон проигнорировал и отправился на поиски свободного экипажа. Пора было ехать на подъем броневика…
На мост Эйлера в итоге я приехал загодя. Купил у лоточника засахаренных орешков, грыз их и слонялся по набережной, глядя в мутную воду реки.
Небо к вечеру так и не прояснилось, напротив — город затянуло серой хмарью, и потому сначала я заметил клубы черного дыма, вырывавшиеся из трубы буксира, и только потом из стелившегося над водой тумана показалась рубка ржавой посудины и низкие, облезшие борта.
Предположив, что на подъем броневика отрядили именно это корыто, я направился к дыре в ограждении моста, которую ради безопасности перетянули прочной веревкой с красными флажками.
Вплотную к пролому подходить не стал и перегнулся через перила в паре шагов от него. Нет, страх высоты не входил в число моих многочисленных фобий, но рухнуть вниз из-за внезапного порыва ветра совсем не весело вне зависимости от состояния вашей психики. С такой высоты что вода, что бетон — разницы никакой.
Как я и предполагал, буксир встал на якорь точно напротив дыры в ограждении, и вскоре на его палубу выбрался облаченный в резиновый костюм с жестким круглым шлемом водолаз; тщедушный матросик сноровисто прикрепил к нему шланг и, вращая ворот компрессорной машины, принялся нагнетать воздух. Водолаз выставил вверх большой палец, ухватился за трос паровой лебедки на корме буксира и медленно опустился в воду.
Я огляделся по сторонам, недоумевая, по какой причине задерживаются следователи, и только тогда заметил на площадке каменного дебаркадера с уходящими в воду ступенями Мориса Ле Брена и Бастиана Морана. Они уже спустились к реке и с интересом наблюдали оттуда за действиями команды буксира. Неподалеку стояла полицейская карета, четыре констебля не подпускали газетчиков и случайных зевак.
Предположив, что броневик доставят именно туда, я поспешил к руководству, но давешний детектив-сержант, рыжеусый и желтоглазый, при моем приближении оторвался от бумаг и взмахом руки подозвал к себе. Когда я приблизился, он слез с козел и протянул несколько листов, заполненных ровными строчками печатных букв, смазанных и тусклых из-за использования копирки.
— Экземпляр Банкирского дома Витштейна, — сообщил сыщик и потребовал: — Распишись.
Я поставил закорючку и указал на дебаркадер.
— Могу я…
— Да, проходи, — разрешил детектив-сержант и склонился над планшетом, заранее заполняя шапку протокола осмотра броневика.
Свернув листки в трубочку, я спустился на дебаркадер и встал поодаль от высокого начальства, но подслушать, о чем они вели беседу, не получилось. Старший инспектор Моран немедленно обернулся и расплылся в ехидной улыбке:
— Виконт! Вижу немой вопрос в ваших глазах!
Исчезновение из обращения привычного «констебль» резануло по живому, но виду я не подал и лишь беспечно пожал плечами.
— Странно видеть здесь людей из Третьего департамента, да, — подтвердил я, примеряя на себя роль представителя Банкирского дома. А заодно смиряясь с тем, что скорое восстановление на службе становится чем-то донельзя эфемерным. Если не сказать — маловероятным.
— И почему же? — удивился старший инспектор.
— В ограблении не замешаны ни инфернальные создания, ни шпионы. Как по мне — дело ясное.
— Ясное? — вспылил Морис Ле Брен. — Молодой человек изволит говорить о ясности в этом деле?!
Бастиан Моран похлопал главу сыскной полиции по плечу и кивнул.
— Не могу не согласиться в этом вопросе с господином Ле Бреном, — наставительно произнес он, глядя мне в глаза, — ясности в этом деле — ни на сантим. Виконт! Даже в наше беспокойное время налеты на банки с применением огнеметов и ручных мортир — нечто из ряда вон. Или вы так не считаете?
Пристальный взгляд старшего инспектора давил и сбивал с толку, но темные линзы очков помогли сохранить присутствие духа. Я спокойно повторил:
— Дело ясное, — и свернутыми в трубочку протоколами указал на буксир, нос которого приподнялся над водой, а вот корма, наоборот, заметно просела. — Или станет таковым через четверть часа.
— Эх, молодость, молодость, — покачал головой старший инспектор Моран, достал пачку «Честерфилда», закурил и улыбнулся. — Мне бы вашу уверенность.
— И не говорите! — согласился с ним Морис Ле Брен и полез в карман, но вместо папирос достал жестянку леденцов.
Решил полакомиться конфетами и я.
— Мне чрезвычайно выгодно участие в раскрытии таинственного заговора, — заявил я, отправляя в рот мятный леденец, — но подмеченное вами стремление прославиться не мешает мне отличать желаемое от действительного.
— Возможно, возможно, — покивал Бастиан Моран.
А глава сыскной полиции участливо поинтересовался:
— Неужто иудеи расщедрились на приличный аванс?
— Что вы, старший инспектор! — рассмеялся я со всей возможной непринужденностью. — Аванс — это простые формальности, лишь повод разобраться во всем самому.
— Разве дело не ясное? — немедленно припомнил мне недавнее утверждение инспектор Моран.
— Оно станет таковым, как только поднимут броневик, — вывернулся я и посмотрел на буксир, который начал понемногу отплывать с середины реки к берегу. Следом тянулись белые буруны, и в них время от времени проглядывала крыша бронированной самоходной коляски.
Бастиан Моран проследил за моим взглядом и пожал плечами:
— Поживем — увидим.
Морис Ле Брен и вовсе хмыкнул как-то совсем уж неопределенно.
Возникло даже ощущение, что с момента последней нашей встречи произошли некие подвижки, но от расспросов я решил воздержаться.
Скоро все прояснится само собой.
Буксир тем временем приблизился к дебаркадеру, и нас накрыли клубы черного едкого дыма. Ржавая посудина понемногу начала сдавать назад, паровая лебедка надсадно загудела, выматывая уходящий под воду трос. Корма окончательно просела, но прежде чем невысокая волна перехлестнула через борт, показался броневик. Из всех щелей самоходной коляски потекли мутные струи, а потом колеса изгвазданного речным илом и водорослями средства передвижения коснулись дебаркадера, и перескочивший на берег матрос принялся возиться с тросом.
Я представил, каково было лететь с моста в этом железном гробу, а затем медленно погружаться на дно без всякой надежды на спасение, и невольно ощутил нервную дрожь.
Впрочем, грабители погибли еще при ударе о воду.
Когда матрос отцепил трос, вперед выдвинулся констебль в непромокаемом комбинезоне и высоченных резиновых сапогах. Используя в качестве рычага лом, он приналег, и заклинившая дверь вдруг распахнулась одним резким рывком. Хлынула под ноги мутная вода, и я поспешно отскочил, опасаясь промочить туфли.
Но что кабина пуста, успел заметить и так.
Ни на водительском сиденье, ни на пассажирском месте утопленников не оказалось; лишь пестрел свежей ржавчиной непонятный железный ящик с закрепленными на рулевом колесе металлическими рейками.
А люди где? Где люди?!
— Заднюю дверь! — распорядился Бастиан Моран.
Констебль несколькими уверенными ударами выбил замок, затем просунул сплюснутый конец лома между створок и легко взломал их, но кузов броневика так же оказался пуст.
Ни тел, ни похищенных ценностей внутри не оказалось.
— Какого дьявола? — не удержался я от удивленного возгласа, прямо по натекшей луже подобрался к броневику и заглянул внутрь. — Куда они подевались?
— Как видите, виконт, в этом деле не все так однозначно, — наставительно заметил старший инспектор Моран.
Морис Ле Брен выдавил из себя кислую улыбку и к броневику приближаться не стал.
— Бастиан, вы оказались совершенно правы. Вам и карты в руки, — проворчал он, подозвал детектива-сержанта и приказал: — Отметь в протоколе!
— Будет исполнено, — по-военному четко отчитался тот.
А я просто стоял и хлопал глазами, слабо представляя, о чем идет речь.
Моран воспринял заявление главы сыскной полиции как должное и указал констеблю в непромокаемом комбинезоне на железный ящик в кабине.
— Этот короб! Вытащи его! — потребовал он.
Полицейский попытался выполнить распоряжение, но рейки оказались закреплены на совесть.
— Ломайте! — разрешил старший инспектор. — Главное — не повредите короб… больше необходимого.
Тогда констебль без лишних церемоний отодрал рейки и выволок коробку из кабины. Поставил ее на землю и выпрямился в ожидании дальнейших распоряжений.
— Вскрывай! — приказал Бастиан Моран, оглянулся на Мориса Ле Брена и расплылся в довольной улыбке.
Охвативший его азарт ощущался буквально физически.
— Вот это — всем загадкам загадка! Исчезновение из запертой изнутри комнаты — просто детская шарада по сравнению с ней!
Я в кои-то веки оказался со старшим коллегой целиком и полностью согласен.
Если людей в броневике не было, кто им управлял? Неужели в эту непонятную железную коробку неведомый мастер вложил маршрут движения броневика, как закладывает механик мелодию в шарманку?
Но разве можно учесть все возможные нюансы? Абсурд!
Впрочем, сейчас все прояснится…
Констебль сорвал с металлического ящика крышку, но тут нас ждало жестокое разочарование: короб заполняли металлические обломки исковерканного механизма.
— Перед падением свидетели слышали хлопок, похожий на взрыв, — напомнил детектив-сержант.
Бастиан Моран задумчиво кивнул, затем уставился на меня.
— Виконт! — улыбнулся он. — Поскольку имущества доверителя в броневике не оказалось, полагаю, ваше дальнейшее присутствие здесь является излишним. Извините, но тайну следствия пока еще никто не отменял.
Я заколебался, тогда Морис Ле Брен махнул рукой стоявшим поодаль констеблям.
— Не стоит, — улыбнулся я. — У меня как раз возникла необходимость оповестить нанимателя о вновь открывшихся обстоятельствах.
И я зашагал вверх по ступеням, не желая оказаться выброшенным за полицейское оцепление на глазах у случайных зевак и коллег. Или уже бывших коллег?
Как бы то ни было, на набережной, где толпились горожане, я задерживаться не стал и направился к ближайшему кафе, намереваясь перекусить и собраться с мыслями, прежде чем сообщить Исааку Левинсону о возникших осложнениях.
Ближайшей закусочной оказалась «Золотая лилия» — небольшая кофейня с открытой террасой над набережной Ярдена. На небе собирались тучи, но в случае непогоды от дождя мог защитить полотняный навес, поэтому я выбрал место с видом на реку и развалился на кресле с мягкой набивкой в ожидании официанта. Сквозняки меня не страшили.
Когда принесли меню, заказал пару круассанов и чайничек черного цейлонского и посмотрел на проплывавший по реке трехпалубный пароход. Громада ходко шла против течения, и на какой-то миг показалось, будто это я путешествую по воде, а вовсе не пассажиры «Сэмюеля Морзе».
Впрочем, мысль эта недолго занимала меня; я отвернулся от окна и принялся изучать полученные от детектива-сержанта документы. Поначалу ничего интересного на глаза не попадалось, но вскоре очередь дошла до описи похищенных из банка ценностей, и тогда мне едва удалось удержаться, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу и не выругаться в голос.
Я понял! Я понял, по какой причине так неправильно вел себя Бастиан Моран!
Опись оказалась пуста; прочерк — вот и все, что она содержала. Грабители не взяли ничего; не было взломано ни единого сейфа.
И возникал резонный вопрос: что-то пошло не так уже в ходе налета или злоумышленники лишь следовали заранее оговоренному плану?
Я отпил горячего чая и пришел к выводу, что никакой паники не было и в помине. Каждый налетчик выполнял отведенную ему роль: подрывник разрушил стену и заложил в хранилище термитный заряд; огнеметчик прошел в банк и методично зачищал особняк, а боец с ручной мортирой и пулеметчик отогнали полицейских и обеспечили броневику беспрепятственный отход. Это была самая настоящая войсковая операция.
И о засаде преступники тоже знали заранее — цирюльню расстреляли, прежде чем хоть как-то успели проявить себя засевшие там полицейские. Без предателей в Ньютон-Маркте точно не обошлось.
Если подрывник не ошибся с зарядом взрывчатки и налетчики пошли на риск прямого столкновения с полицией не из-за грабежа — а сейфы вскрыты не были! — то оставалось лишь одно логическое объяснение случившегося: преступникам поручили уничтожить банковское хранилище. Вероятно, некие документы, поскольку бумага сгорела дотла, а ювелирные украшения, золотые монеты и слитки драгоценных металлов пусть и поплавились, но полностью уничтожены огнем не были.
Итак, бумаги. Логично? Логично.
И вместе с тем — тупик. Я и понятия не имел, что именно было целью грабителей. Единственной зацепкой по-прежнему оставался броневик.
Каким образом налетчикам удалось обвести вокруг пальца погоню? Даже если принять на веру невероятный факт, что самоходной коляской управлял таинственный механизм, никакой гений не сумел бы заранее вложить в него верный порядок действий на узеньких улочках старого города.
По крайней мере, в иудейском квартале за рулем броневика точно сидел человек. Но тогда на каком этапе появился ящик? Короб был прикручен на совесть, это дело не пяти минут, а полицейские ни разу не теряли броневик из виду на столь продолжительное время.
И, в конце концов, куда делась пулеметная установка? Старший инспектор Моран упустил это обстоятельство из виду, а ведь весила та немало, крепилась намертво, и на полный демонтаж понадобилось бы никак не меньше четверти часа.
Нужели утопили обманку, дабы сбросить с хвоста погоню?
Я подозвал убиравшего со столов мальчишку, выдал ему пять франков и послал в книжную лавку купить самую подробную карту города, какую только найдет. Затем стал подчеркивать в протоколе места, где и когда свидетелями был замечен броневик грабителей, попутно размышляя о мотиве преступления.
Зачем? Какое чрезвычайное обстоятельство могло подвигнуть людей на столь опасную авантюру? С убийцами полицейских не церемонятся, их затравливают, как бешеных псов! Что же поставлено на кон?
Когда вернулся отправленный за картой паренек, я на радостях оставил ему всю сдачу до последнего сантима — сразу пожалел, но было уже поздно, развернул на столе огромное бумажное полотнище и принялся отмечать предполагаемый маршрут броневика с указанием ключевых точек и времени, когда он был там замечен. Сыщики, которые вели предварительное дознание, проделали огромную работу и даже не поленились привести к общему знаменателю показания часов всех свидетелей, но вычерчивать маршрут на карте нужным не посчитали. Оно и неудивительно — на тот момент самоходная коляска уже покоилась на дне.
Официанты косились на странного посетителя и шушукались между собой, но подойти и сделать замечание не решались, а я не обращал на пересуды внимания — у меня в очередной раз не сходились концы с концами.
Броневик оторвался от полицейского экипажа на выезде из иудейского квартала, дальше его видел постовой на проспекте Менделеева, а на перекрестке с улицей Галилея самоходная коляска едва не сбила регулировщика. Дальше налетчики вновь пропали из виду, а уже через пару минут объявились на мосту Эйлера.
Проблема заключалась в том, что за эти самые пару минут домчаться туда они просто не успевали!
Ошибка была исключена — первое, что вдалбливают констеблям сразу после приема на службу, — это запоминать, когда произошло то или иное событие. Ошибиться мог один, от силы двое, но никак не трое и четверо.
Выходит, броневиков и в самом деле было два?
Обсосав эту мысль со всех сторон, я очертил квартал, где налетчики оторвались от погони во второй раз, расплатился за чай и отправил все того же шустрого пацана на поиски свободного извозчика.
Поехал в контору риелтора, которого пару месяцев назад порекомендовал собственный поверенный. Украшенная золотым тиснением визитная карточка все это время впустую обшаркивалась в бумажнике — и вот пригодилась.
В конторе я небрежно бросил клерку в старомодном сюртуке с натянутыми поверх рукавов тряпичными налокотниками:
— Виконт Крус… — и оказался немедленно препровожден в кабинет старшего партнера.
Громкое имя и броский наряд — великая вещь! И не имеет значения, что сиятельный аристократ — банкрот с кучей неоплаченных счетов.
— Виконт! — поднялся из-за стола господин представительной наружности в костюме, столь идеально подогнанном под его уже начавшую слегка расплываться фигуру, что мое мнение о собственном поверенном заметно упало.
Если тот взялся рекомендовать человека с такими тратами на портных, значит, совершенно не ценит денег нанимателя.
— Вино? Коньяк? — предложил хозяин кабинета. — Или, если угодно, сигару?
— Предпочту перейти сразу к делу! — решительно отказался я и расстелил на письменном столе испещренную пометками карту. — Меня интересует аренда недвижимости вот в этом квартале. Просторный сарай или складское помещение с прямым подъездом.
— Позвольте подумать… — замялся риелтор.
Не тут-то было!
— Нет времени на раздумья! — отрезал я. — Завтра из Рима прибывает мой деловой партнер, а его тупица-секретарь удосужился отправить телеграмму об этом только час назад. Дело не терпит отлагательств!
— Нужен именно этот район?
Да, черт побери! Мне был нужен именно этот район и никакой иной!
— Деловое предприятие, подробностей которого я не вправе разглашать, требует аренды склада именно там и только там. Скажу больше: я готов перекупить аренду или оформить субаренду, если кто-то будет готов уступить свои права.
Риелтор взглянул на карту с неприкрытым сомнением, недолго подумал и ткнул пальцем в западную часть очерченного мной пространства.
— Здесь угольные склады. Предлагаю начать с них.
Проклятье! Мог бы и сам догадаться! С поздней осени по начало весны склады ломились от угля, предназначенного для отопления частного жилья, контор и лавок, но с потеплением спрос на топливо падал и часть помещений оставалась пустовать до нового сезона. Проще не трогать их вовсе, чем отмывать дочиста и пытаться найти арендатора, готового съехать уже в конце сентября.
Я не удержался и прищелкнул пальцами, благо это лишь играло на созданный мной образ эксцентричного аристократа и полного профана в деловых вопросах.
— Угольные склады, конечно же! Скорее едем туда!
Риелтор обреченно вздохнул, не горя желанием изгваздать в угольной пыли свой шикарный костюм.
— К сожалению, у меня назначена встреча, которую нельзя отменить. Отправлю с вами помощника, — легко нашел он выход из сложной ситуации. — Уверяю, мой человек полностью компетентен в этом вопросе.
— Отлично! — обрадовался я. — Едем!
И мы поехали.
Угольные склады оказались жуткой дырой. С одной стороны к ним примыкали предназначенные на снос бараки с выломанными окнами и дверьми, с другой — заросший бурьяном пустырь, забор котельной и зады красильной мастерской. При этом уже за соседним зданием шумела оживленная дорога.
Идеальное место. Никто ничего не видит, не слышит, не знает.
Надежней не придумаешь — да вот только сторож на воротах должен был видеть броневик. Интересно, как с ним обошлись? Сунули четвертной или это их человек?
Как оказалось — ни то ни другое. Выдумки налетчикам было не занимать.
Когда я прошел в распахнутые ворота и заглянул в сторожку, то сразу решил, что вид у скучавшего там господина для простого охранника слишком уж благообразный. Но все же уточнил:
— Уважаемый, как бы мне управляющего увидеть?
Упитанный мужчина лет тридцати вздохнул и с плохо скрываемым раздражением ответил:
— Вы смотрите на него!
— В самом деле? — не сдержал я удивления. — Дела идут так плохо, что подменяете ночного сторожа?
— Дела идут просто замечательно, пока арендаторы не начинают угощать ночного сторожа ромом! — фыркнул управляющий. — О чем только люди думают? Снимают склад и спаивают сторожа! Бред!
— Действительно, бред, — согласился я. — И что, в запое, болезный?
— Третий день пьет, — подтвердил собеседник и насторожился: — А вам-то что?
— Да нам бы склад арендовать, — влез в разговор помощник риелтора.
— Зачастили! — всплеснул руками управляющий. — То месяцами арендаторов найти не могу, то уже вторые за неделю приходят!
Я не колебался ни мгновения и экспромтом выдал гневную тираду:
— Проклятье! Телеграмма задержалась вовсе не случайно! Меня хотят выбросить за борт!
Управляющий разинул рот от удивления:
— О чем это вы?
— Мы с компаньоном уговорились арендовать… — Я оборвал рассказ на полуслове и резко спросил: — Кто подписал договор? Гальямо? Чернявый, с усиками, как у циркового борца?
— Вовсе нет, — пробормотал управляющий, сбитый с толку неожиданным напором. — Приходил седой старик, представился Мартином Гишаром.
— Этот каналья нанял подставного! Он оставил адрес? Платил чеком?
— Нет, наличными.
— Он сейчас здесь?
Я сделал шаг на территорию, и управляющий немедленно выскочил из сторожки:
— Да объясните вы толком, что происходит!
— Он сейчас здесь? — повторил я вопрос.
— Нет! — разгневанно выкрикнул управляющий. — Споил сторожа, подлец, и не появляется уже второй день! Но вам-то что?
— Все пропало, — поник я, нисколько не преувеличивая.
Налетчики съехали, не оставив адреса. Ищи теперь ветра в поле!
— Нам, наверное, следует уйти, — засуетился помощник риелтора.
Я окинул взглядом мрачные строения и усыпанную угольной пылью землю, перевел взгляд на лоснящуюся физиономию управляющего и доверительно склонился к нему:
— Скажите, а могу я хоть одним глазком взглянуть на их склад? Слово чести — ничего не трону. Даже внутрь проходить не будут. Это очень важно для меня, очень. Проклятье! Да я даже готов выкупить их аренду! Хотя если вы заняты, если вам нельзя оставлять ворота…
Сказать по чести, я не люблю уговаривать людей, да и самих людей тоже не особо жалую, но чему научился в жизни, так это играть на чужих слабостях и страхах. Управляющему до жути не хотелось сидеть в темной будке, и наш визит сюда виделся ему бесплатным представлением, ниспосланным самой судьбой. Отказать себе в удовольствии немного развлечься простак не смог.
— Покажу, не вопрос! — махнул он рукой и попросил помощника риелтора: — А вы присмотрите пока за воротами.
Мы прошли к пакгаузу, сразу за которым начиналась усыпанная угольной крошкой площадка под открытым небом, и управляющий принялся возиться с тяжелым навесным замком.
— Они ведь так ничего и не завезли, — пробормотал он, проворачивая ключ. — Если б имущество было, тогда — ни-ни, а пустой склад почему не показать? Склад обычный…
Я заметил отпечатанный в угольной пыли след протектора резиновой шины и на всякий случай сунул руку в карман к «Церберу», но помещение и в самом деле оказалось абсолютно пустым.
Мой спутник включил электрический фонарь и посветил на дальнюю стену.
— Внушает? — обернулся он ко мне. — Столько добра можно летом хранить! Остальные-то мы не чистим, а этот вон как отдраили!
Отдраили склад и в самом деле на совесть; я переступил через порог, снял очки и покачал головой в притворном восхищении.
— Просторно!
— А знаете что? — азартно махнул вдруг рукой управляющий. — А приходите в пятницу! Если эти прохвосты так и не появятся, сдам склад вам.
— Договорились! — расплылся я в улыбке и пожал протянутую руку.
В том, что сюда еще придется вернуться, нисколько не сомневался. Луч фонаря высветил на полу сразу несколько гильз, и это обстоятельство окончательно убедило в правильности своих предположений. Грабители пережидали облаву именно здесь.
Загвоздка заключалась в том, что вести самостоятельное расследование я мог, а скрывать улики — нет. Вот если выправить патент частного сыщика…
Я вышел на улицу и указал управляющему на подъехавшую к воротам подводу.
— Это к вам!
— Ах ты незадача! — всплеснул тот пухлыми руками и побежал к сторожке. — Приходите в пятницу! — крикнул он уже на бегу.
— Обязательно, — пообещал я и зашагал в коляске.
— Ну что? — нагнал меня помощник риелтора.
— Аренда выправлена на месяц, — вздохнул я и повторил привязавшееся словечко: — Такая вот незадача…
От ненужного более спутника избавился легко — просто высадил его перед конторой, затем велел извозчику ехать в иудейский квартал.
Исаак Левинсон жил на тихой улочке, где трехэтажные особняки теснились друг к другу, как прижимаются к собратьям по несчастью холодной ночью бездомные бродяги. Крыши соседних строений повсеместно соприкасались краями, некоторые дома и вовсе имели общие стены, поэтому создавалось ощущение некоей крепостной стены, которая скрывает от посторонних внутреннюю жизнь иудейской общины. Но к банкиру меня пропустили без всяких проволочек, достаточно оказалось просто представиться.
Впрочем, и здесь не обошлось без нюансов — подниматься на второй этаж пришлось по отдельной лестнице. Дверь кабинета, как я успел заметить, была укреплена стальными уголками, а окна забраны решетками, при этом ничего ценного в помещении не оказалось: стол с графином и телефонным аппаратом, часы с тремя циферблатами, пара кресел для посетителей, переполненное телеграфными лентами ведро для бумаг да забитый папками шкаф. Разве что за портретом ее императорского величества мог скрываться встроенный в стену сейф…
— Леопольд, рад видеть вас в добром здравии! — улыбнулся при моем появлении Исаак Левинсон и даже поднялся из-за стола, но чувствовалась в нем некоторая скованность. Полагаю, он никак не мог решить, на каком основании потребовать возврата аванса.
Отсчитывая мне сотенные банкноты, иудей совершенно точно пребывал в состоянии помраченного рассудка: ограбление, поджог, убийство — такое кого угодно из колеи выбьет. А когда улеглись эмоции и стало известно, что ничего не похищено, в голове банкира наверняка угнездилась мысль: «А зачем платить кому-то за работу, которую полиция выполнит совершенно бесплатно?»
Месть? Бросьте! Месть — это нечто эфемерное, а пятьсот франков — это пятьсот франков.
Мне даже стало немного совестно. Впрочем, не настолько совестно, чтобы вернуть деньги; если длинная череда благородных предков чем-то и наделяет, так это здоровым цинизмом.
Нерешительность же господина Левинсона объяснялась вовсе не порядочностью, а тем простым фактом, что он намеревался неплохо заработать на выкупе моих долгов; только и всего. Иначе наверняка встретил бы меня требованием завизировать расписку о получении пятисот франков с обязательством вернуть их в кратчайшие сроки и под совершенно грабительский процент.
Нисколько, кстати, не удивлюсь, если расписка уже лежит в ящике стола.
Именно поэтому я с ходу перешел в наступление.
— Дурные вести, господин Левинсон! Дурные вести!
Заявление это банкира не ошеломило, но вместо уже заготовленной фразы он невольно спросил:
— Что случилось?
— Броневик оказался пуст! — объявил я. — При падении грабителей внутри не было!
— Вы уверены?!
— Я лично наблюдал за поднятием его со дна! В самоходной коляске никого не оказалось. Протокол будет завтра.
Исаак Левинсон грузно опустился за стол, выпил воды и тяжко вздохнул:
— Час от часу не легче.
— Да, известие не из приятных, — кивнул я, уселся в кресло и закинул ногу на ногу, а когда к иудею начало возвращаться спокойствие, выдал следующую порцию плохих новостей: — Мои коллеги полагают, что это не было попыткой ограбления!
Исаак Левинсон нервно встрепенулся и спросил:
— А как полагаете вы, Леопольд?
— Ограблением здесь и не пахнет, — безапелляционно заявил я, не став делиться предположением о стремлении злоумышленников уничтожить некие документы. Вместо этого спросил: — Господин Левинсон, не знаете, кто может желать вам смерти?
Версия была шита белыми нитками, но чем выше забирается по социальной лестнице человек, тем более значимой полагает собственную персону в системе мироздания. К тому же покажите мне иудея, который упустит возможность объявить себя жертвой погрома?
— Это невозможно, — решительно отрезал Исаак Левинсон, но я-то видел, что семена сомнений попали на благодатную почву, и потому ничего добавлять не стал.
С минуту в кабинете царило молчание, затем банкир добавил:
— Так у нас дела не делаются! — и сразу засыпал меня вопросами: — Как продвигается следствие? Уже есть подвижки? Какие версии рассматривает полиция?
Сожаление о впустую потраченных пятистах франках если и не покинуло его полностью, то отступило на задний план, оттесненное новой, куда более значимой проблемой. Иной раз просто ненавижу свой талант…
— Полиция топчется на месте, — без обиняков заявил я. — Они даже не нашли место, где преступники покинули броневик.
— А вы? Вы нашли его?
— Нашел, — подтвердил я. — И прямо сейчас еду в Ньютон-Маркт ставить в известность руководство.
— Сделайте это, — благосклонно кивнул Исаак Левинсон.
— А как продвигается выкуп долгов? — спросил я тогда.
— Предложил пять сантимов с франка, но никто не согласен меньше чем на тридцать, — улыбнулся иудей, вновь почувствовав себя в родной стихии. — Не беспокойтесь, это еще граф Косице не сделал заявления о вашей безвременной кончине в возрасте пяти лет. Помяните мое слово — десять сантимов скоро покажутся им щедрым предложением.
— Положусь в этом вопросе на вас.
— Но есть одна тонкость, — неожиданно подался вперед банкир. — Я веду ваши финансы, но не контролирую процесс вступления в наследство. Это может привести к ненужным осложнениям.
Я вспомнил стоимость костюма риелтора, к которому меня направил собственный поверенный, и с чистой совестью предложил:
— Подготовьте документы, в следующую нашу встречу я все подпишу.
— Вот и замечательно, — расслабился банкир. — Продолжайте расследование и держите меня в курсе дела. А теперь прошу меня извинить, надо сделать несколько деловых звонков.
— В столь поздний час? — удивился я, бросив взгляд на настенные часы.
На тех было без десяти семь.
— Трансатлантический кабель — это просто чудо, — рассмеялся иудей. — В Нью-Йорке сейчас самый разгар рабочего дня.
— Тогда не смею вас больше задерживать, — поднялся я из кресла и направился на выход.
Неразговорчивый слуга проводил меня до входной двери, и я отправился в Ньютон-Маркт.
Деньги — это зло? Или же все зло из-за денег?
Вопрос спорный. Но знаю одно: не будь я таким скрягой, очень многих проблем в дальнейшем удалось бы избежать. Или, по крайней мере, отсрочить их на неопределенное время. А так, написав рапорт на имя главы сыскной полиции, я поскупился нанять извозчика и отправился домой на паровике, чтобы потом неспешно двинуться вверх по вившейся по склонам Кальварии дороге; с этого все и началось.
Но если начистоту, мне всегда нравилось подниматься на холм именно пешком. Идти по извилистой тропе и смотреть на город; ощущать, как с каждым шагом свежеет воздух и проявляются задавленные городской гарью запахи — ароматы влажной листвы, подстриженной травы, весенних цветов.
Всякий раз создавалось впечатление, будто поднимаюсь из царства мертвых, покидаю не зловонное облако смога, но подземное царство Аида. И понемногу отступали давившие на спину тяжким грузом печали и заботы.
Я словно возвращался в детство.
Только не в этот раз.
Китаец ждал у моста.
Подручный господина Чана подпирал плечом вкопанный в землю столб и демонстративно чистил ногти недоброго вида кинжалом. В своей обтрепанной кепке и великоватом пиджаке он казался сбежавшим с поля пугалом; не знаю, как птиц, а меня его вид напугал едва ли не до икоты.
— Господин Орсо! — улыбнулся костолом безмятежно и радостно, словно невинный ребенок. — Господин Чан недоволен вами!
— Чем на этот раз? — уточнил я и остановился, не доходя до собеседника несколько шагов. Приближаться вплотную к человеку с кинжалом не самая удачная идея, если только вы не оборотень или суккуб.
Ну как тут не вспомнить об Елизавете-Марии? Но она далеко…
Китаец усмехнулся и начал перечислять:
— Долг не погашен в срок. Иудей скупает долги за бесценок. Родной дядя отказался признавать родственником. Потерял работу. Не сможешь вернуть долг.
Я не стал спорить — глупо спорить с проводником чужой воли — и только спросил:
— И что из этого следует?
Костолом рассмеялся и отлип от столба.
— Твой долг не велик по меркам господина Чана, но если дать спуск одному, что остановит других?
— Чего хочет господин Чан? — нахмурился я, левой рукой снимая темные очки.
— Твое ухо, белоглазый, — последнее слово китаец повторил, не скрывая издевки.
Возможность безнаказанно покалечить сиятельного приводила его в восторг.
— Очень неосмотрительно.
— Никто не обманывает господина Чана.
— Никто и не обманывал господина Чана. Он получит свои деньги до последнего сантима.
Китаец кивнул.
— Получит. Но сначала он получит твое ухо.
— Поступить так с полицейским не очень умно, — веско произнес я, глядя на собеседника сверху вниз. Костолом не дотягивал до моего роста две головы, но при этом был быстрым и юрким, словно хорек.
— Ты больше не спрячешься за карточкой фараона, белоглазый, — рассмеялся худощавый головорез и шагнул ко мне. — Не дергайся, и все случится быстро.
Быстро? Я сделал глубокий вдох, дождался, пока отпустит приступ накатившей вдруг злости, и уже потом совершенно спокойным голосом потребовал:
— Стой, где стоишь.
— А то что? — ухмыльнулся китаец, но немедленно замер на полушаге, стоило только возникнуть в моей руке «Церберу». — Не стоит все усложнять, — прошипел он.
— Не стоит, — согласился я.
— Убьешь меня?
Я ничего не ответил, прислушался к шелесту кустов за спиной и предупредил:
— Не остановишь своих мартышек — схлопочешь пулю в живот. Гнить будешь неделю, а то и две. Перитонит, слышал такое слово?
Полной уверенности, что угроза сработает, не было, но талант в очередной раз не подвел, и китаец нервно махнул рукой; шелест кустов стих.
— Ты ответишь за это, белоглазый! — пообещал головорез, которого просто трясло от бешенства.
Он не боялся смерти, его страшило оказаться прикованным к больничной койке. Да и будет ли она, больничная койка? Скорее уж грязный матрац в каком-нибудь опиумном притоне. А только оступись, только выкажи слабость — и люди выстроятся в очередь полюбоваться на твои мучения.
Китаец такой участи для себя не хотел. И мы оба знали, что отвечать мне теперь придется не только за просроченный долг, но и за этот его внезапный страх. Я сунул палец в старую рану и тем нажил себе смертельного врага.
— Брось, — потребовал я.
Головорез откинул кинжал в траву.
— Теперь отойди с дороги.
Китаец послушно освободил проход; на губах его играла презрительная ухмылка. Он твердо намеревался отомстить и знал, что случится это очень и очень скоро.
Я обошел его, продолжая удерживать на прицеле пистолета, уже на мосту развернулся и произнес:
— Передай господин Чану… — а потом замолчал, понимая, что словами ничего не изменить.
— Что передать?
— Ничего, — мотнул я головой. — Он сам все поймет.
И прострелил китайцу колено.
Головорез со сдавленным вскриком повалился на землю, из кустов выскочили две тени и бросились к раненому главарю. Я быстро попятился и продолжал пятиться до тех пор, пока мост не скрылся из виду за поворотом. Тогда развернулся и со всех ног припустил к дому.
Погони не было, но в безопасности я себя почувствовал лишь в мертвом саду. Проклятие обожгло легким касанием, но теперь оно вызвало не привычный озноб, а вздох облегчения.
Заходите в гости! Заходите, если жизнь дорога!
Я тихонько рассмеялся и зашагал к особняку, призывно светившемуся в темноте окнами гостиной.
— Ты бежал? — удивилась Елизавета-Мария, когда я прошел в дом.
— Не хотел опоздать на ужин, — буркнул в ответ.
— Ты и не опоздаешь, — рассмеялась девушка и скомандовала дворецкому: — Теодор, пора накрывать на стол.
Ссылаться на отсутствие аппетита я не стал, только уточнил на всякий случай:
— Опять потроха?
— Ты слишком плохо обо мне думаешь, — лукаво улыбнулась Елизавета-Мария.
На ужин подали поджарку с овощным рагу.
Мясо оказалось жестким и переперченным, и все же я критиковать кулинарные таланты девушки не стал. Та была сегодня на редкость молчалива, и это меня вполне устраивало.
Ужин прошел в гробовой тишине.
Лишь когда тарелка опустела, я откинулся на спинку стула и удивился:
— Ты решила перейти на белое вино?
Елизавета-Мария поглядела на бокал и озадаченно покачала головой:
— Знаешь, Леопольд, я уверена, что купила три бутылки красного, но две из них куда-то пропали.
— На меня не смотри, я не пью. И Теодор тоже алкоголем не злоупотребляет.
— Это и удивительно, — задумчиво протянула девушка.
Я не придал этому обстоятельству особого значения и отправился в спальню. Уже в коридоре навстречу попался дворецкий, он нес в столовую поднос с чайными принадлежностями.
— А как же десерт, виконт? — удивился Теодор.
— Подними наверх, — попросил я, а сам завернул в ванную комнату. Снял пиджак, закатал рукава сорочки, с интересом оглядел обожженные кровью падшего руки. Бубоны аггельской чумы потускнели и не беспокоили весь день, но к вечеру вновь начали нестерпимо чесаться. И сколько ни держал их под холодной водой, лучше не становилось. Наоборот — начала кружиться голова.
Когда зашел в спальню, поднос с чайником и корзинкой печенья уже стоял на прикроватной тумбочке; я запер за собой дверь, проверил ставни и улегся в постель. Налил чаю, взял потрепанный томик «Приключений Алисы в Стране чудес» и неожиданно понял, что не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.
Усталость навалилась неподъемным грузом, и сколько ни старался побороть ее и сосредоточиться на чтении, глаза закрывались сами собой. В очередной раз клюнув носом, я сдался и обессиленно откинулся на подушку.
Уснул в один момент.
Проснулся от явственного ощущения чужого присутствия.
В спальне кто-то был. Шелестел бумагами, рылся в буфете, ворошил содержимое платяного шкафа.
Кто-то что-то искал. Искал и приглушенно ругался себе под нос.
— Драть! Драть! Драть! — бухтел некто, переворачивая комнату вверх дном.
А я просто лежал на кровати с закрытыми глазами и ждал, когда сгинет порожденный моим беспокойным воображением морок.
Оцепенение скинул пронзительный гудок клаксона.
Я приподнялся на одном локте, но ставни были закрыты и в спальне сгустились непроглядные тени. Не виднелось ни единого проблеска света: не проникали лучи в щель под дверью, не светились усеявшие предплечья алые бубоны.
Последнее даже радовало, но…
Но в комнате по-прежнему кто-то был.
Чиркнув длинной спичкой по боковине коробка, я зажег газовый рожок и сощурился, дожидаясь, пока привыкнут к свету глаза. А потом не удержался и выругался:
— Будь я проклят! Только не ты!
В ответ послышалось бульканье, словно некто приложился к горлышку и влил в себя пару глотков вина.
Впрочем, никаких «словно» — так оно все и было на самом деле.
На подоконнике сидел беловолосый лепрекон в смятом гармошкой цилиндре, распахнутом на груди зеленом камзоле и слишком маленьких башмаках, из обрезанных носов которых торчали толстые пальцы с неровно обгрызенными ногтями. За широкий кожаный ремень с медной пряжкой был заткнут немалых размеров кухонный нож.
Красноглазый коротышка-альбинос — а рост незваного гостя не дотягивал даже до метра — оторвался от опустевшей бутылки, рыгнул и вдруг спросил:
— Где нормальное пойло, Лео? Ром, виски, водка, коньяк? Ты уже большой мальчик, большие мальчики не пьют эту сладкую водичку!
— Сгинь! — потребовал я, откинулся на подушку и зажмурился, прогоняя выбравшееся на волю воспоминание.
Голова раскалывалась, как если б я сам, а не лепрекон вылакал все купленное Елизаветой-Марией вино и теперь маялся от жуткого похмелья.
— Поцелуй меня в зад! — отозвался коротышка, предусмотрительно спрыгнув с подоконника, на котором представлял собой слишком хорошую мишень.
Но я кидаться в него подушками не стал, вместо этого сделал несколько глубоких вздохов и попытался выкинуть безумное видение из головы. И мне это почти удалось, но тут раздался стук в дверь и послышался голос Елизаветы-Марии.
— Лео, открывай! — позвала она. — За тобой приехали!
Прежде чем я успел подняться на ноги и отпереть дверь, возле нее оказался выбравшийся из-под стола лепрекон. Он отодвинув засов и проворно отступил в тень, а когда в спальню прошла Елизавета-Мария, со всего маху шлепнул ее пониже спины и под пронзительный девичий визг стремительно выскочил в коридор.
— Драть! Вот это зад! — донесся до нас его раскатистый смех.
— Что это было?! — зарычала на меня взбешенная Елизавета-Мария.
— А на что это было похоже?
— На седого лепрекона, который распускает руки!
Я лишь вздохнул и принялся натягивать брюки.
— Лео! — повысила голос девушка. — Что это было?
— Ночной кошмар, — ответил я, застегивая пуговицы сорочки.
— С каких это пор твои кошмары отвешивают мне шлепки? — нахмурилась Елизавета-Мария, но сразу улыбнулась: — Лео, неужели это твое тайное желание?
— Скорее, твой тайный страх.
— Вздор! Можешь шлепать меня сколько вздумается, если пожелаешь!
— Не это, — досадливо мотнул я головой, — тебя страшит потеря контроля. Подумай об этом на досуге. И запирай ящики с вином, в доме завелись вредители.
Елизавета-Мария смерила меня оценивающим взглядом, но ничего не сказала, лишь распахнула окно, стремясь выветрить запах застарелого перегара.
— Зачем ты понадобился на работе в такую рань? — спросила девушка, выглянув на улицу.
И в самом деле: еще только-только светало, багряный шар солнца лишь самым краешком выглядывал из туманной пелены на горизонте. Часов пять-шесть, не больше.
Посмотрел на хронометр — так и есть.
— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, — пробормотал я, нисколько не сомневаясь, что вызов связан с обнаруженным мной вчера убежищем грабителей.
Либо сыщикам удалось выйти на след налетчиков и понадобилось уточнить показания, либо старший инспектор Моран решил намылить мне шею за самодеятельность. В то, что руководство воспылало желанием вынести благодарность, не верилось совершенно.
— Позволь! — Елизавета-Мария поправила небрежно повязанный шейный платок, затем мило улыбнулась и предупредила: — Держи свои страхи при себе, Лео. Иначе поотрываю им руки!
— Сначала поймай, — хмыкнул я, заменил стреляный патрон в кассете «Цербера» новым и убрал пистолет в боковой карман пиджака.
Затем выдвинул нижний ящик комода и достал оттуда замотанный в полотенце «Рот-Штейр», свой собственный, не табельный. Заколебался на миг, брать ли его с собой, но вспомнил о китайцах и решил, что лишний ствол точно не помешает.
Но вообще — чем раньше навещу господина Чана и уверю старого выжигу, что в скором времени долги будут возвращены, тем мне же лучше. Заодно напомню, что некоторая расплывчатость формулировок заключенного нами соглашения не позволяет ему в одностороннем порядке настаивать на немедленном возврате всей суммы долга и стоит проявить терпение.
Думаю, мы придем к соглашению. Если я чему-то за свою жизнь и научился, так это находить общий язык с ростовщиками.
В прихожей я прихватил котелок, вышел под хмурое-хмурое небо, сплошь затянутое облаками, и привычным движением нацепил на нос темные очки. Затем отпер калитку, шагнул на улицу и замер как вкопанный под прицелом сразу трех автоматических карабинов Мадсена — Бьярнова.
— Руки за голову! — скомандовал рыжеусый детектив-сержант, тот самый, что вручил мне вчера протоколы расследования. — На колени!
Иногда требуется выполнять распоряжения без промедления и лишних вопросов. Просто сделать то, что велят, и уже потом пытаться прояснить ситуацию.
И сейчас был именно такой случай. Когда пальцы трех констеблей дрожат на спусковых крючках, не стоит качать права и требовать объяснений; у кого-нибудь могут просто не выдержать нервы.
Поэтому я опустился на колени и положил ладони на затылок.
Медленно и молча.
Детектив-сержант тут же оказался за спиной, он сноровисто выкрутил мне сначала одну руку, затем другую и сковал запястья наручниками, потом начал охлопывать карманы.
— Что происходит? — заикнулся было я, но сыщик лишь шикнул в ответ, ловко вытягивая из кобуры «Рот-Штейр».
Стало страшно; слишком уж напряжены были констебли. Я просто чувствовал, как звенят их нервы, как чешутся руки открыть стрельбу при малейшем неповиновении.
И это пугало. Пугало своей неправильностью.
Какая напасть должна была приключиться, что они смотрят меня как на врага?
Чушь какая-то…
В этот момент из-за самоходной коляски вышел лепрекон. Почесывая шею, он отвернулся к заднему колесу броневика и принялся мочиться на него, деловито, спокойно и без всякой спешки. Но когда ближайший констебль оглянулся, коротышка уже скрылся в кустах, лишь растекалась по земле желтая лужица.
— Собаки… — неуверенно нахмурился полицейский.
Детектив-сержант тем временем избавил меня от ножа, «Цербера», зажигалки, бумажника и часов, затем отступил на шаг назад и скомандовал:
— Подымайся, — и сразу предупредил: — Медленно!
Я качнулся вперед, встал на ноги и оглянулся:
— Объясните?
Не тут-то было! Детектив-сержант попросту толкнул меня к броневику. Пришлось лезть в кузов с зарешеченными окошками; бронированную дверь немедленно захлопнули, лязгнул замок.
Проклятье! Да что такое стряслось?
Отвезли меня прямиком в Ньютон-Маркт, но выпустили из кузова не на улице и даже не в обычном гараже, а в помещении для арестантов. И ладно бы просто выпустили, так нет — под прицелом винтовок сковали ноги кандалами и соединили их стальной цепочкой с наручниками.
Обычно такое проделывали только с особо опасными рецидивистами и малефиками, поэтому спина враз взмокла от пота, но справиться с паникой оказалось на удивление легко.
Никто даже не попытался задержать Елизавету-Марию, а значит, о суккубе просто не знали, и что бы мне ни собирались поставить в вину, связь с инфернальным созданием не имела к этому никакого отношения. Выходит, дело не в смерти инспектора Уайта…
Так успокаивал я себя, звеня кандалами, которые заставляли семенить, будто китайская наложница перед бессмертным императором. По Ньютон-Маркту меня конвоировали трое сыщиков в штатском с револьверами на изготовку и детектив-сержант, шагавший впереди. Брели мы какими-то пустыми переходами и непонятными коридорами, но когда очутились перед знакомой дверью Третьего департамента, я этому обстоятельству нисколько не удивился.
Неприятным сюрпризом стал тот факт, что от кандалов меня не освободили даже в помещении для допросов. Более того — ноги дополнительно пристегнули к вмурованным в пол кольцам, наручники — к железным петлям стола.
Причинами столь чрезмерных мер безопасности я интересоваться не стал.
Знал уже — бесполезно.
Смотреть на голые стены без окон не было никакого желания, поэтому я откинулся на высокую спинку стула и смежил веки. Беспокоившая с самого пробуждения головная боль начала понемногу отпускать, но стоило только подступить дремоте, как лязгнул дверной замок и в камеру прошел Бастиан Моран.
Если старший инспектор и оказался разочарован моим безмятежным видом, то никак своего разочарования не выдал. Кинул на стол пухлую папку, уселся напротив и закурил.
Я продолжал молчать. Он тоже.
— Не интересует причина ареста, господин Орсо? — спросил Бастиан Моран, когда докурил сигарету до конца.
— При аресте принято озвучивать причину задержания, старший инспектор, — напомнил я, подавляя невольную дрожь, — так что формально это не арест, а похищение. Чисто для протокола.
Старший инспектор Моран, без всякого сомнения, уловил предательскую дрожь в моем голосе и улыбнулся.
— Леопольд, — мягко произнес он, — придержи эти заявления для протоколиста. А сейчас ответь, зачем ты здесь.
— Понятия не имею, — пожал я плечами, насколько это позволили кандалы.
— Никаких предположений?
Предположения меня просто переполняли, но я лишь отрицательно помотал головой:
— Нет.
— Ты не кажешься слишком удивленным.
— Внезапный арест — обычное дело для тех, кто попадает в поле зрения Третьего департамента.
Бастиан Моран заломил высокую бровь в неприкрытом удивлении.
— Обвиняете меня в предвзятости? — поинтересовался он, и на его тонких губах заиграла непонятная полуулыбка.
Я не стал поддаваться на провокацию и ответил, не переходя на личности:
— За вашими коллегами закрепилась репутация людей нетерпеливых, склонных к поспешным выводам и еще более поспешным поступкам. Уж не знаю почему…
Старший инспектор кивнул, принимая мои слова к сведению, и раскрыл лежавшую перед ним папку.
— Некоторые мои коллеги и в самом деле не слишком терпеливы, только не я, — заявил он, оторвался от бумаг и вдруг сменил тему: — Полагаю, вам известен принцип удержания равновесия? Если некто балансирует на одной ноге, то достаточно простого толчка, чтобы он оступился и упал. Того, кто крепко стоит на обеих ногах, так легко не повалить, но дабы не упасть при резкой остановке паровика, следует держаться за поручень. И лучше делать это двумя руками.
В полном замешательстве я внимал рассуждениям старшего инспектора и никак не мог понять, к чему он ведет.
— Я никогда не выдвигаю обвинений на основании одних лишь косвенных улик, пока их не становится достаточно для передачи дела в суд. Виконт, я могу связать вас с преступлением, и я это сделаю.
— Попытайтесь, — просто ответил я.
— Связь первая — это вы сообщили инспектор Уайту о готовящемся ограблении Банкирского дома Витштейна, — заявил Бастиан Моран. — Более того — вас в этот банк привели дела.
Я не стал этого ни подтверждать, ни опровергать, лишь потребовал:
— Дальше!
— Вы привели инспектора в подвал цирюльни, где он и был обнаружен убитым несколько дней спустя.
— Меня там не было, — счел нужным напомнить я о своих прежних показаниях.
— Очень сомневаюсь, — резко бросил Бастиан Моран и выложил на стол фотографию Джимми, сожженного приступом аггельской чумы. — Какова причина смерти констебля, как вы думаете?
— Понятия не имею, — заявил я без промедления. — Какое-то темное колдовство?
— Аггельская чума. Точнее, одно из редких проклятий, вызывающих эту болезнь.
— И каким образом это связывает меня со смертью инспектора? — не удержался я от вопроса, сразу осознал свою ошибку, но было уже поздно.
Ловушка захлопнулась.
— В самом деле, как? — с довольным видом рассмеялся старший инспектор. — Не напомните, что случилось в вашем особняке шестнадцать лет назад? По какой причине скончалась ваша мать и все слуги?
— От аггельской чумы, — сообщил я и едва не скрипнул зубами с досады.
Болван!
— Вот и еще одна связь!
— Это ничего не доказывает!
Бастиан Моран смерил меня надменным взглядом, потом достал пачку «Честерфилда» и вытащил сигарету.
— А мне не нужны доказательства, — заявил он, закуривая. — Я знаю, что вы виновны. И знал с самого начала.
— Попахивает предвзятостью.
— Вовсе нет. — Старший инспектор стряхнул пепел и выложил передо мной несколько пожелтевших от времени фотокарточек. — Полагаю, виконт, вам знакомы эти снимки?
Слово «виконт» прозвучало столь вежливо, что ничем иным, кроме тонкой издевки, быть не могло, но я не обратил на ядовитые интонации никакого внимания.
Смотрел на фотоснимки.
Они и в самом деле оказались мне прекрасно знакомы — на них были запечатлены погибшие от аггельской чумы люди. Наши слуги, которым хватило сил выбраться за ворота и умереть на улице. Запеченные изнутри тела, скрюченные конечности, грязь осенней дороги.
Это случилось шестнадцать лет назад, но прошлое не отпускало и тянуло меня на дно.
— Вижу, знакомы, — кивнул Бастиан Моран. — Вероятно, вы и протокол расследования изучали?
Смысла отрицать очевидное не было никакого — дела в архиве выдавались под роспись, поэтому я просто кивнул.
Старший инспектор улыбнулся и выудил из заветной папки тоненькую стопочку сшитых листков — тот самый протокол, что не дал мне никаких зацепок ранее.
— Будьте добры, виконт, — попросил Бастиан Моран, — откройте последнюю страницу.
Кое-как развернув протокол к себе, я раскрыл его в указанном месте, и тогда старший инспектор подсказал:
— Обратите внимание на подписи.
Я посмотрел в самый низ страницы, потом вскинул взгляд на собеседника.
— Детектив-сержант С. Моран, — озвучил одну из строчек, на которые раньше просто не обращал внимания.
— Все верно, — подтвердил Бастиан Моран. — Я принимал участие в том расследовании.
— Расследовании? — фыркнул я и бросил протокол обратно. — Вы называете это расследованием? Не очень-то вы старались отыскать убийц!
Старший инспектор безучастно пожал плечами и затушил окурок об испятнанную ожогами столешницу.
— Интерес Третьего департамента заключался несколько в ином, — сообщил он.
— И в чем же?
— Мы собирались арестовать вашего отца по обвинению в связях с христианами, — спокойно сообщил Бастиан Моран. — Также Борис Орсо подозревался в причастности к убийству графа и графини Косице.
— Чушь собачья! — не сдержался я.
— О, уверяю вас, господин Орсо, — покачал головой собеседник. — Доказательств по первому пункту обвинения у нас было предостаточно. А учитывая натянутые отношения с родителями супруги и способ убийства, лично у меня сомнений не было и по второму.
— Пустые слова!
— В карету вашего деда и бабки бросили бомбу, — напомнил старший инспектор. — Почерк анархистов.
— Не хватает мотива.
— Ваш отец испытывал финансовые затруднения, поскольку большую часть собственных средств направлял на поддержку запрещенных христианских сект. И поверьте, доказательств этого было собрано предостаточно, просто они находились в другом деле. Деле Бориса Орсо.
Звякнув цепями, я откинулся на спинку неудобного стула и спросил, желая увести разговор в сторону от опасной темы:
— С чего вообще все взъелись на христиан? Они выступили на стороне императора, но после свержения падших подверглись гонениям, еще более жестоким, чем прежде!
— Христиане — это деструктивная секта, — спокойно ответил Бастиан Моран. — Они опасны. Мистицизм и заговоры никого не доводили до добра, а христиане жили этим долгие века. Они выдумали себе бога…
— Выдумали? — охнул я. — А падшие? А инфернальные твари? Ад существует — этому есть множество доказательств, а раз так…
— Ад, рай, душа… — презрительно махнул рукой старший инспектор. — Мракобесие невежд! Придумали сказочку и цепляются за мнимое бессмертие души, будто утопающий за соломинку. Это все от страха смерти. Вам ли, виконт, не знать?
— Падших не существовало?
— А кто сказал, что они спустились с небес?
— Откуда же, если не оттуда?
— С Венеры или Марса. С Юпитера или обратной стороны Луны. С других звезд. Да откуда угодно! Забудьте о мистике и сакральных тайнах, доверьтесь науке!
— Вы все же механист…
— И что с того?
— Неважно, — отмахнулся я и спросил: — Мой арест вызван поддержкой христиан отцом?
— Разумеется нет! — мягко улыбнулся старший инспектор. — Я лишь объяснял, по какой причине вы попали в поле моего зрения. Дабы развеять подозрения в предвзятости.
— Пока вам это не удалось, — заметил я.
— Разве? — удивился Бастиан Моран. — Ваш отец подозревался в причастности к убийству графа и графини…
— Обвинений предъявлено не было! — перебил я собеседника.
— Не было, — не стал спорить тот. — Но лишь потому, что все сочли Бориса Орсо погибшим от аггельской чумы. К сожалению, из-за карантина сыщики не смогли проверить особняк, но со слов очевидцев, ваш отец находился в тот вечер дома. Как, впрочем, и вы с матерью. Теперь понимаете причину моего удивления, когда среди подчиненных инспектора Уайта я наткнулся на фамилию Орсо? Детектив-констебль Леопольд Орсо, подумать только! Десять лет вы пропадаете невесть где, а потом вдруг выпрыгиваете, как чертик из коробочки, оформляете свидетельство о смерти отца и начинаете жить в доме, который до сих пор находится под карантином!
— У меня оказался иммунитет.
— Чушь! — отмахнулся Бастиан Моран. — Я расскажу, что произошло на самом деле! Ваш отец узнал о грядущем аресте и пустился в бега, заставив всех поверить в свою гибель! Он использовал аггельскую чуму как прикрытие! Не было никаких убийц, кроме него самого.
— Вовсе нет, — покачал я головой. — Он никогда бы не поступил так с мамой, не оставил бы ее умирать…
Но мое утверждение уверенности старшего инспектора в собственных выводах нисколько не поколебало.
— Ваша мать была тяжело больна, — заявил Бастиан Моран. — Брать ее с собой было неразумно. Полагаю, Борис просто решил избавить ее от лишних страданий.
— От лишних страданий? — разозлился я. — Да вы видели когда-нибудь, как умирают от аггельской чумы?!
— А вы? — спросил старший инспектор. — Вы, Леопольд, это видели?
— Видел, — подтвердил я. — В ту ночь я был дома. Я видел, как умирали наши слуги. Отец спас меня, проклятие наслал не он. Мы были в доме.
Вероятно, старший инспектор Моран своим провокационным вопросом рассчитывал выудить из меня показания о смерти Джимми, поэтому он кисло улыбнулся и процедил:
— А любил ли отец вашу мать? Или она была для него лишь источником средств к существованию?
Глаза заволокла красная пелена, нестерпимо захотелось перескочить через стол и выбить из наглеца дух, но мне удалось побороть клокотавшую внутри злобу и размеренно задышать, успокаивая дыхание.
Помогло ясное понимание, что именно такой реакции от меня и ждут. Ну и кандалы на руках и ногах немало поспособствовали рассудительности, не без этого.
Я поморщился и посмотрел на старшего инспектора с нескрываемым скептицизмом.
— Итак, у вас есть, — начал я подводить итог допроса, — моя связь с банком, убитыми и местом преступления. А что с мотивом?
Бастиан Моран легкомысленно пожал плечами.
— Наследство, возможно? — предположил он и вдруг объявил: — Но — довольно! Леопольд Орсо, вы арестованы по обвинению в убийстве Исаака Левинсона, его домочадцев и слуг.
Меня словно в солнечное сплетение лягнули.
— Что вы сказали? — не поверил я собственным ушам.
— Вчера вы проникли в особняк, где проживала жертва, и убили всех, кто там находился. Не уверен, произошло это на почве личных неприязненных отношений или всему виной финансовые разногласия, но факт остается фактом. Вы убили их! Женщин, детей…
— Хватит! — рявкнул я и, звякнув цепями, саданул ладонями по столу. — Что за бред вы несете?
— Это не бред, — посмотрел старший инспектор на меня с нескрываемым презрением. — Документально зафиксировано, что вы посетили жилище банкира вечера вечером в двадцать четыре минуты седьмого. Больше никто в дом не входил и на улицу не выходил, а на рассвете вернувшаяся в дом кухарка обнаружила тела. Бесспорное доказательство вашей вины!
— Ерунда какая-то! — пробормотал я, пытаясь осмыслить услышанное.
Двадцать четыре минуты седьмого. Никто в дом не входил и не выходил.
Двадцать четыре минуты… Не входил и не выходил…
На рассвете…
И вдруг в голове щелкнуло: обычными свидетельскими показаниями подобную точность не объяснить, а ведись слежка за мной, арестовали бы еще вчера, сразу после выстрела в китайца.
— Вы установили наружное наблюдение за домом Левинсона? — спросил я и выжидающе уставился на старшего инспектора.
Тот кивнул.
— После столь странного налета на банк это показалось мне не лишенным смысла, — подтвердил он.
— И филеры зафиксировали, в какое время я вошел в дом, во сколько покинул его, и тот факт, что до утра никто больше не входил и не выходил?
— Именно!
— И в какое время я покинул особняк? — уточнил я.
Бастиан Моран полистал лежавшую перед ним папку и сообщил:
— Вы пробыли в доме двадцать восемь минут, — затем понимающе улыбнулся и заметил: — У вас было достаточно времени для убийства.
Но я досадливо отмахнулся.
— Сотрудники Третьего департамента подтверждают, что я покинул дом покойного в шесть часов пятьдесят две минуты?
Старший инспектор посмотрел на меня с неприкрытым подозрением, но все же подтвердил:
— Так и есть. Не понимаю, почему это вас так радует!
— Неважно, — расплылся я в беспечной улыбке. — Предъявляйте обвинение, этот разговор меня уже утомил.
Я беспечно улыбался — да, но внутри все так и леденело от ужаса. Если вчера Исаак Левинсон не сумел дозвониться до своих деловых партнеров в Новом Свете, от виселицы меня спасет только чудо.
— Вот как? — прищурился старший инспектор. — Могу поинтересоваться, на чем основывается ваша уверенность в удачном исходе процесса?
— В Нью-Йорке сейчас глубокая ночь, — просто ответил я. — К полудню все прояснится.
— В Нью-Йорке?
— У господина Левинсона были обширные деловые интересы.
— Вы хотите сказать…
Я кивнул и подтвердил:
— Когда мы расставались, Исаак намеревался сделать звонок в Новый Свет. Телефонистка должна была зафиксировать время начала переговоров и время их окончания, а собеседник банкира наверняка подтвердит, что разговаривал именно с ним.
Бастиан Моран молча поднялся из-за стола, убрал все документы обратно в папку и покинул камеру.
Я рассмеялся ему в спину, вытянул ноги и откинулся на спинку стула.
Подождем…
Старший инспектор вернулся нескоро.
Уселся напротив, задумчиво поглядел на меня, потом с неприкрытым ожесточением произнес:
— Вы могли покинуть особняк и прокрасться обратно через крышу.
Я с демонстративной ленцой спросил:
— Неужели обнаружили следы взлома? И что мешало вам осмотреть место преступления раньше?
— Вы вполне могли обеспечить себе алиби, — продолжил Бастиан Моран, словно не услышав моих слов.
— Кто угодно мог это сделать! — возразил я, вновь начиная понемногу закипать. — Кто угодно мог пробраться внутрь!
— Вы связаны с убитым и с местом преступления. Мотив мы отыщем, не сомневайтесь. А пока остается доказать, что вы имели возможность совершить преступление. Для начала этого будет достаточно.
Старший инспектор поднялся из-за стола, распахнул дверь и запустил в камеру худого господина в белом докторском халате. Медик с изможденным лицом запойного пьяницы выставил на стол оцинкованную жестяную коробку и, откинув крышку, достал скальпель и на треть заполненную маслянистой суспензией пробирку.
— Можно приступать? — уточнил он.
— Да, прошу вас, — разрешил Бастиан Моран.
— Тогда во избежание недоразумений зафиксируйте пациенту голову.
Старший инспектор зашел мне за спину и, положив ладонь на лоб, притянул затылок к высокой спинке стула.
— Вы что творите?! — возмутился я. — Перестаньте!
Невозмутимый медик смочил ватку спиртом, ухватил меня за указательный палец и тщательно продезинфицировал его подушечку.
— Успокойтесь, достаточно будет пары капель крови.
— Зачем? — рыкнул я, но вырывать руку все же перестал.
Скальпель выглядел чертовски острым, и мне вовсе не хотелось оказаться с перерезанным сухожилием или с пальцем, распоротым до кости.
Укол вышел совершенно безболезненным; медик подставил край пробирки к порезу, собрал несколько капель крови и приложил к ране ватку.
— Зажмите, — подсказал он, взбалтывая содержимое колбочки. Подсказал не из симпатии лично ко мне или абстрактного человеколюбия, а в силу намертво въевшегося в его натуру профессионализма.
Бастиан Моран отпустил мою голову и поинтересовался:
— Этого и в самом деле достаточно?
— Более чем, — подтвердил медик.
После интенсивного встряхивания содержимое пробирки приобрело однородный розовато-серый оттенок, потом жидкости начали расслаиваться.
— Долго ждать реакции?
— Не дольше трех минут, — ответил медик, сунул руку под халат и достал карманные часы. — Даже меньше.
— Что вы задумали, черт вас дери? — возмутился я, но ответа не получил.
Меня попросту проигнорировали.
Медик с интересом наблюдал за пробиркой, а Бастиан Моран уселся за стол, закурил, потом уточнил:
— Насколько надежен результат?
— Результат объективен, — ответил медик. — Либо да, либо нет.
— Уверены?
— Абсолютно. Успешная диагностика активной стадии этого наследственного заболевания возможна в ста случаях из ста!
Но старшему инспектору это заверение убедительным не показалось.
— В активной стадии? — нахмурился он. — Что вы подразумеваете под активной стадией, доктор? Меня об этом не предупреждали!
— Активная стадия — это месяц со дня последней трансформации, — сообщил медик, продолжая изучать содержимое пробирки на просвет.
— Какого черта! — рявкнул я и со всей силы шибанул руками по столу. — Что вы задумали? Объясните!
Медик посмотрел на старшего инспектора; тот затянулся, выпустил к потолку струю дыма и невесело усмехнулся:
— В доме Левинсона порезвился оборотень, что дает убийце неплохой шанс избежать петли. — Бастиан Моран вновь затянулся и повернулся к медику: — Доктор, что грозит страдающему этим, как вы изволили выразиться, наследственным заболеванием, если адвокат в суде сумеет доказать его невменяемость на момент совершения преступления?
— Электротерапия вкупе с медикаментозным лечением в целом показывает неплохой результат, но я бы настаивал на лоботомии, которая гарантирует полное излечение в ста случаях из ста. И, разумеется, обязательная стерилизация.
— Видите, Леопольд, чистосердечное признание позволит сохранить вам жизнь. Просто скажите, что действовали во сне, как сомнамбула. Возможно, суд примет это во внимание.
— Непременно примет, — подтвердил медик.
— К дьяволу ваши советы! — выругался я. — Я никого не убивал! Я не оборотень!
Но зерна сомнений упали на благодатную почву, и меня затрясло.
Скажи, что действовал во сне. Как сомнамбула…
А могу я быть уверен, что это не мой очередной кошмар? Что напряжение последних дней не сказалось и не подтолкнуло мое больное воображение в этом направлении? Не превратил ли мой беспокойный талант в зверя меня самого?
Бред! Реагент может показать реакцию, но это не сделает меня убийцей!
Жидкости в пробирке продолжали расслаиваться; кровь тонким слоем скапливалась на самом верху.
— Ну что? — не выдержал я. — Что скажете?
Медик в мою сторону даже не взглянул. Вновь достал из жилетного кармана часы, отщелкнул крышку, хмыкнул и поставил пробирку на стол.
— Ничего, — оповестил он после этого старшего инспектора.
— Вы уверены? — вскинулся Бастиан Моран.
— Смотрите сами, — указал медик на пробирку. — Никакой реакции на серебросодержащий реагент. Ни малейшей.
— Это доказывает, что подозреваемый не оборотень?
— Это доказывает, что в течение последних тридцати дней он не претерпевал известных метаморфоз, — уточнил медик свой вердикт.
Я рассмеялся.
— Ну? Убедились? Какие доказательства еще вам нужны? — потом демонстративно позвенел кандалами и потребовал: — Выпустите меня отсюда! Немедленно!
— Всему свой черед! — нахмурился Бастиан Моран и вместе с медиком вышел из камеры.
Снять кандалы он не удосужился.
Сволочь! Надменная самоуверенная сволочь!
В камеру Бастиан Моран больше не вернулся.
Вместо него какое-то время спустя пришли два констебля и уже знакомый детектив-сержант. Один из рядовых отпер наручники, другой занялся ножными кандалами; тогда я встал с жесткого стула, растер саднящие запястья и забрал у сыщика бумажный пакет с вещами.
— Распишитесь, — придвинул детектив-сержант ко мне журнал регистрации, макнул железное перо в дорожную чернильницу с медной крышкой и указал, где следует поставить подпись. После этого выложил на стол еще один лист.
— Подписка о неразглашении, — сообщил он, но я это уже видел и сам.
Расписался.
— И обязательство являться на допросы в качестве свидетеля.
Я поставил очередную подпись и поморщился.
— Надеюсь, на этом все?
— Все, — кивнул сыщик и протянул заклеенный конверт. — Держите.
— Это что? — удивился я.
— Уведомление, — не очень понятно ответил рыжеусый и приказал констеблям: — Проводите господина Орсо на выход.
С пакетом в одной руке и конвертом в другой я вышел в коридор и в сопровождении бдительных конвоиров покинул помещение Третьего департамента. На паровом подъемнике мы спустились на цокольный этаж, а там меня препроводили к одному из многочисленных служебных входов и выставили за дверь.
Наслаждаясь воздухом свободы, я спустился с крыльца, а потом от Ньютонстраат повеяло дымом и гарью, и сразу накатил короткий нервный кашель. Погода по сравнению со вчерашним днем нисколько не изменилась, небо по-прежнему затягивали низкие облака, и смог безраздельно властвовал в городе, серой пеленой стелясь между домами и над самой землей.
«Хоть бы дождь наконец пошел!» — подумал я и двинулся в обход полицейской штаб-квартиры, но тело было словно неродное и на выходе из переулка меня повело в сторону. Тогда опустился на ближайшую скамью и осторожно дотронулся кончиками пальцев до головы, с правой стороны которой поселилась ноющая боль. Легкое нажатие отозвалось резкими уколами боли, словно касание побеспокоило оголенные нервы, но вскоре неприятные ощущения пошли на убыль, вернулась ясность мысли.
Повезло. Сегодня мне откровенно повезло.
Нет, смерть Исаака Левинсона и его домочадцев еще выйдет боком, но старший инспектор Моран здорово дал маху, решив закрыть это резонансное дело лихим кавалерийским наскоком. Его понять можно — важные персоны требуют результатов, вот и возник соблазн припереть меня к стене якобы бесспорными уликами. Но не вышло.
Раскрыв пакет, я рассовал по карманам бумажник, нож и зажигалку, затем проверил оружие. «Рот-Штейр» убрал в кобуру, «Циклоп» положил в боковой карман пиджака. Отряхнул замаранные при аресте колени и только потом вскрыл врученный при освобождении конверт.
Внутри оказался приказ о моем увольнении с полицейской службы.
Я аккуратно сложил его, сунул во внутренний карман и привычным маршрутом зашагал на площадь Ома, через которую проходила ближайшая ветка паровика. Оттуда поехал в магистрат; прибыл как раз к открытию, прошелся по кабинетам, поговорил с клерками, заполнил пару заявлений и уже через полтора часа вышел на улицу с новеньким патентом частного сыщика.
Нет, я вовсе не надеялся, что клиенты выстроятся в очередь к отставному детективу-констеблю, все было много проще — клиент на примете у меня уже был.
И я отправился прямиком в иудейский квартал.
Иудейский квартал гудел. Узенькие улочки чернели одеяниями ортодоксальных иудеев, люди безостановочно переходили от одной компании к другой, что-то активно обсуждали и спешили дальше. Одними ортодоксальными иудеями дело, разумеется, не ограничивалось — хватало на улицах и обычных горожан, а на каждом перекрестке в обязательном порядке мелькали мундиры констеблей.
Впрочем, ситуация оказалась далеко не столь накалена, как того стоило ожидать. Как ни странно, свою роль в этом сыграли разносчики газет. Люди читали свежую прессу, до хрипоты спорили, но громы и молнии на Ньютон-Маркт и магистрат не призывали. Почти никто не рассматривал убийство иудейского банкира как выпад против общины, на каждом углу звучало одно и то же: «Прокруст вернулся!»
Все твердили о Прокрусте, и это обстоятельство давало полиции метрополии шанс отыскать убийцу, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля; на этот раз газетчики, высосав из пальца очередную сенсацию, сыграли им на руку.
Тихая улочка, на которой жил банкир, была единственным спокойным местом во всем иудейском квартале. Полицейские попросту оцепили ее, выставив усиленные наряды на двух соседних перекрестках, а рядом как бы невзначай прохаживались крепкие ребята в повседневной одежде, смуглые и носатые. Стоило только начать кому-нибудь из местных обитателей проявлять излишнее любопытство или выкрикивать проклятия в адрес стражей порядка, они немедленно вмешивались, что-то тихонько объясняли буянам, и ситуация разрешалась сама собой.
Некоторое время я оценивал происходящее, затем направился прямиком к оцеплению. Когда навстречу выдвинулся констебль, я замедлил шаг и достал поручение Исаака Левинсона о расследовании налета на банк.
— Проход закрыт, — предупредил полицейский. На случай возможных беспорядков на голове у него был шлем, под рукой на поясе болталась дубинка.
— Я работаю на Банкирский дом Витштейна, — сообщил я и протянул подписанное покойным банкиром поручение.
Констебль смерил меня настороженным взглядом — возможно, даже узнал, — но с протянутым документом все же ознакомился.
— Это не в нашей компетенции. Ждите, — сообщил он после недолгих колебаний и отошел переговорить с одним из представителей самообороны.
Поручение полицейский забрал с собой, а я остался стоять посреди улице и задался вопросом, не свалял ли дурака, предварительно не согласовав свой визит сюда с руководством Банкирского дома. Возможно, стоило действовать через Аарона Малка, помощника погибшего?
Но — обошлось.
Плотного сложения иудей, носатый и лысоватый, подошел минут через пять. Не выходя за пределы полицейского оцепления, он поманил меня к себе, и я решительно зашагал через перекресток. Констебли на этот раз чинить препятствий не стали, и мы с провожатым поспешили к дому покойного Левинсона.
Всюду там стояли конные экипажи и фургоны; помимо сыщиков на место преступления съехались криминалисты, полицейские фотографы, ассистенты коронера, законники и прочий непонятный люд.
К одной из таких карет иудей меня и подвел. Он распахнул дверцу и отступил, приглашая забраться внутрь; я поднялся на подножку, выждал мгновение, разглядывая пожилого господина в черной визитке и полосатых брюках, затем опустился на сиденье напротив.
Дверцу немедленно закрыли, отгораживая нас от уличной суеты, и незнакомый иудей спросил:
— Виконт Крус, полагаю?
— Просто Леопольд, — ответил я, небрежно закидывая ногу на ногу.
— Авраам Витштейн, — представился тогда мой собеседник и разгладил на колене поручение на проведение расследования. — Вице-президент Банкирского дома по континентальной Европе.
— Ведете дела по обеим сторонам Атлантики?
— А также в обеих Индиях, африканских колониях и Поднебесной, — подтвердил банкир. — Поправьте меня, Леопольд, если ошибаюсь, но не вы ли считаетесь главным подозреваемым в убийстве бедного Исаака?
— О, нет, — спокойно улыбнулся я в ответ. — Всего лишь свидетель. После моего ухода господин Левинсон успел пообщаться со своими партнерами в Новом Свете.
— Отрадно слышать, — кивнул Авраам Витштейн и машинально погладил пальцем крупный зеленый самоцвет — изумруд? — в заколке галстука. — И что же привело вас сюда, позвольте узнать?
— Как видите, — указал я на документ в руках собеседника, — мы с господином Левинсоном были, в своем роде, деловыми партнерами. Я взялся расследовать налет на банк, он, в свою очередь, выразил желание вести мои дела в части выкупа долгов и вступления в права наследования. В результате этого прискорбного инцидента мои потери составят, по меньшей мере, тридцать тысяч франков.
— Внушительная сумма, — заметил банкир без всякой усмешки, — но покойный заключил договор с вами от всего предприятия, поэтому не вижу причин, мешающих продолжению нашего сотрудничества.
— В полной мере?
— Виконт, — поморщился Витштейн, и в его голосе впервые послышалось раздражение, — скажу прямо: не вижу смысла платить за работу полиции что-либо помимо налогов.
Я с невозмутимым видом достал новенький патент частного сыщика и протянул его собеседнику.
— Во-первых, на текущий момент я представляю себя и только себя. Во-вторых, когда люди заинтересованы в конечном результате, они работают не за страх, а за совесть.
Банкир изучил документ, затем пристально посмотрел на меня и напомнил:
— Исаак выдал вам аванс в размере пятисот франков, это деньги из кассы банка, не его личные. Могу я узнать, каким образом вы отработали эту сумму?
Я на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями, потом поведал собеседнику о предпринятых шагах. Авраам Витштейн выслушал доклад и спросил:
— И что дальше? Вы ведь явились сюда неспроста?
— Хочу осмотреть место преступления.
— Вы расследуете ограбление банка, не убийство Исаака.
— Не смешите меня! — фыркнул я и в сердцах взмахнул рукой. — Эти преступления связаны между собой, иначе и быть не может! Сначала лишенный всякого смысла налет на банк, теперь убийство управляющего! Это звенья одной цепи!
— Говорят, это Прокруст, а Прокруст все равно что стихийное бедствие. Он неуправляем.
— Обеспечьте мне проход внутрь, и я скажу, Прокруст это или нет. — Я посмотрел на равнодушную, без малейшего проблеска интереса физиономию собеседника и добавил: — Скажу только вам как представителю нанимателя, дальше поступайте с этой информацией так, как посчитаете нужным.
— Вам-то что с того? — поинтересовался банкир. — Помимо желания сделать имя на деле, получившем столь широкую огласку?
— Я должен во всем разобраться.
— Должны?
— Именно. — Я поднял руки и продемонстрировал запястья, испещренные подсохшими ссадинами. — Выводит из себя, знаете ли, когда заковывают в кандалы и обвиняют в убийстве, которого не совершал.
— Месть и тщеславие, но не чувство справедливости?
— Еще забыли добавить корыстолюбие.
— Что вы рассчитываете увидеть внутри?
— Да уж ничего приятного, полагаю.
— Никакого общения с газетчиками! — объявил тогда банкир. — Вы не должны говорить о том, что увидите, ни с кем, кроме меня. Даже с полицией.
— Патент позволяет это, — подтвердил я.
— Я пока еще не нанял вас, виконт, — покачал головой Авраам Витштейн. — Возможно, найму по результатам осмотра особняка. А возможно, и не найму. Просто держите язык за зубами, договорились?
— Хорошо. Так вы распорядитесь пропустить меня в дом?
— Идите! — разрешил банкир, вслед за мной выглянул из кареты и что-то коротко произнес на незнакомом языке.
Носатый крепыш отлип от стены и указал на входную дверь, но бдительный констебль наотрез отказался запускать нас в дом и велел ждать на крыльце. Чего ждать — не сказал.
Через пару минут подошел сыщик в штатском, выслушал моего провожатого и с недовольной миной начал инструктаж.
— Ничего не трогать, в кровь не наступать, — перечислял он, загибая пальцы, — людей вопросами не отвлекать, в обморок не падать, — посмотрел на мизинец и добавил: — А главное — не блевать.
— Справлюсь, — ответил я, но только переступил через порог и сразу порадовался, что не успел позавтракать, иначе последнее правило выполнить бы не удалось.
В доме пахло. Даже у входной двери ощущалась смрадная вонь разложения, свернувшейся крови и прочих сопутствующих смерти ароматов. В свое время мне доводилось бывать на скотобойне, так вот, здесь пахло еще хуже.
В прихожей никого не оказалось, лишь темнели очерченные мелом кровавые мазки на полу. Ступая мимо них, мы прошли в коридор и уже там наткнулись на первое тело. Крепкий парень, по виду — один из ночных сторожей, сидел, прислонясь спиной к стене рядом с распахнутой настежь дверью. Голова у покойника свешивалась набок, как бывает при сломанных позвонках.
Из комнаты тянулись кровавые следы, отпечатки голых подошв четко выделялись на крашенных бежевой краской досках. Сыщик позволил заглянуть внутрь — в темной клетушке с единственным окном оказалось еще двое мертвецов. У одного, с оторванной рукой, ударом когтистой лапы было страшно изуродовано лицо; второму убийца мощным укусом вырвал гортань. На синих с золочеными узорами бумажных обоях всюду чернели брызги засохшей крови.
С покойниками возились двое привычных ко всему ассистентов коронера, а полицейский фотограф с позеленевшим лицом приник к открытой форточке и часто-часто вдыхал свежий воздух.
— Больше на первом этаже никого нет, — сообщил сыщик и повел меня наверх.
По дороге я определил, что расстояние между кровавыми следами на полу слегка превышает длину моих шагов, присел и с помощью широко расставленных пальцев правой руки замерил размеры ступней. Затем вслед за сопровождающим поднялся на второй этаж и оперся на перила, давая отдых отбитой ноге.
В одной из комнат полыхнула магниевая вспышка, послышался перестук каблуков и мимо нас проскочил еще один фотограф.
— К ведру побежал, — сообщил сыщик, который и сам выглядел не лучшим образом.
— Это случилось там? — уточнил я, заранее готовясь к неприглядному зрелищу.
— Нет, здесь комната гувернантки.
Я заглянул в комнату, где на пропитанной кровью перине лежало обнаженное тело, и поспешно отступил от дверного проема. Оставленные мощными челюстями раны выглядели просто ужасно, голова держалась на лоскуте кожи; особого беспорядка в комнате заметно не было.
— Куски? — спросил у сыщика.
— Не нашли, — сообщил тот и предупредил: — Дальше будет хуже.
— Все в одном месте? — предположил я.
— Так и есть. Хозяйскую часть будете смотреть?
— Нет.
И мы отправились в рабочий кабинет Исаака Левинсона, но, честно говоря, ничего толком там рассмотреть я не сумел. Только вдохнул густого зловония, окинул взглядом сваленных в кучу мертвецов и пулей выскочил обратно.
— Не блевать! — строго напомнил сыщик.
Я несколько бесконечно долгих мгновений успокаивал дыхание, затем спросил:
— Все там?
— Вся семья. Но пытали только банкира. На запястьях — синяки от веревок, их потом сняли.
Жуткая атмосфера давила на сыщика, иначе такими подробностями он бы делиться не стал.
— Это все? — уточнил я, отойдя к лестнице.
— Еще в ванной комнате полно крови, но следов борьбы там нет.
— На улицу!
Мы спустились на первый этаж, я едва ли не бегом добежал до прихожей и склонился над задвинутым в угол ведром, заполненным рвотой уже наполовину. Когда вывернуло желчью, вытер губы носовым платком и уже совершенно спокойно зашагал к карете вице-президента Банкирского дома. Забрался внутрь и сразу достал из кармана жестянку с леденцами, стремясь перебить мерзкий вкус во рту; Авраам Витштейн вдруг протянул руку:
— Вы позволите?
— Угощайтесь! — разрешил я.
— Надеюсь, они кошерные? — пошутил банкир и сам же нервно рассмеялся над собственной шуткой. Он положил в рот леденец, вытер пальцы батистовым платочком и спросил: — Ваше мнение?
— Это не Прокруст, — уверенно ответил я.
— И почему вы так решили?
— Прокруст никогда и никого не кусал. Только бил и рвал. Поднимите газетные архивы, направьте запрос в Ньютон-Маркт.
— Если не он, то кто?
— Тот, кому хотелось что-то получить непосредственно от Исаака Левинсона. Очень быстрый, умный и хладнокровный. Скорее всего, оборотень. Проник через крышу. Разделся и только потом разобрался с охраной. Кроме гувернантки всех домочадцев согнал в кабинет хозяина и убивал на его глазах. Потом пытал его. Под конец утолил голод, вымылся и ушел, как пришел, — через крышу.
— Утолил голод?
— Гувернанткой. К этому времени он уже почти вернул себе человеческое обличье. Укусы там заметно меньших размеров, чем следы челюстей на шее охранника.
— Убийца получил то, что хотел? — неожиданно спросил банкир.
— Сомневаюсь, — покачал я головой. — Левинсон должен был отдать все, что угодно, но его запытали до смерти.
— Возможно, убийца садист?
Вопрос собеседника угодил в цель. Неожиданно я вспомнил о тех, кто наслаждался пытками, убийствами и поеданием человечины. Кто мог оборачиваться зверем и двигаться столь стремительно, что обычный человек даже вскрикнуть не успевал, прежде чем ему в шею вонзались острые клыки. А после уже не кричал, поскольку захлебывался кровью.
Лисы-оборотни, китайские отродья.
Мог господин Чан заплатить лисам за убийство перешедшего ему дорогу иудея?
Предложенная Левинсоном подачка в виде пяти сантимов с франка моего долга китайского ростовщика точно не порадовала, раз он послал за моим ухом своего ручного головореза. А тот, к слову сказать, приполз обратно с простреленной коленной чашечкой…
Есть много способов вывести из себя человека; можно обругать его последними словами, плюнуть в лицо или попросту хорошенько двинуть ботинком промеж ног, но все это — невинные детские шалости по сравнению с попыткой залезть в карман к старому узкоглазому скряге.
Лисы-оборотни, ну надо же…
— Леопольд! — оборвал ход моих мыслей Авраам Витштейн, достав дорожный набор письменных принадлежностей. — Продолжайте расследовать ограбление банка. — Он сделал небольшую приписку внизу старого поручения, затем подышал на печать и приложил поверх подписи. — Что же касается убийства Исаака, то я не могу поручить вести его вам. Оно получило слишком большой резонанс.
— Объявите награду?
Банкир досадливо поморщился и признал:
— Иначе нас просто не поймут партнеры.
— И сколько?
— Тысячу — за достоверные сведения об убийце. Пять тысяч — за него самого.
— За живого?
— Всенепременно, — подтвердил банкир. — Иначе разоримся на катафалках — увозить в морг выкопанные на кладбище тела.
Я кивнул. И в самом деле, пять тысяч франков — сумма вовсе не малая. Проходимцы выстроятся за ней в очередь.
— Но между нами, — доверительно сообщил господин Витштейн, — при наличии веских доказательств лично вам мы выплатим за тело убийцы в три раза больше, чем просто за сведения о нем, — и сразу поправился: — Мы не поручаем вам его убивать! Но мы никоим образом не ограничиваем ваше право на самозащиту и с пониманием отнесемся, если эту тварь придется убить. Но только в случае крайней на то необходимости!
Я кивнул. Ловить оборотня живьем — затея самоубийственная, изначально обреченная на провал.
— Если возникнут вопросы, ищите меня в «Бенджамине Франклине», — предупредил банкир.
Я выбрался из кареты, направился к ближайшей остановке паровиков, и прогорклый запах смога показался ароматом чудесной амброзии; мерзкий привкус во рту он перебил лучше всяких леденцов.
Первым делом я отправился переговорить с Рамоном Миро. Время было обеденное, и особого труда разыскать констебля не составило — оказалось достаточно просто заглянуть в «Винт Архимеда».
Впрочем, сам я в бар заходить не стал и отправил за приятелем крутившегося на улице со стопкой свежих газет мальчонку. Попадаться на глаза бывшим коллегам по понятным причинам не хотелось.
Рамон вышел из бара минут через пять. При виде меня он скорчил гримасу отвращения и молча зашагал по тротуару. Я нагнал его и пристроился рядом.
— Далеко собрался? — спросил, приноравливаясь к чужому шагу.
— Выпить! — буркнул в ответ констебль.
— Смена разве уже закончилась? — удивился я.
Рамон Миро отправился за выпивкой в форме, при этом вместо обычной фуражки голову его закрывал шлем, пояс оттягивала дубинка, рядом болтались наручники.
— Плевать! — отмахнулся крепыш.
— В смысле? — удивился я.
— Меня рассчитали! — горько усмехнулся констебль, сворачивая в неприметный переулок. — Дали пинка под зад! Завтра последняя смена, а там получаю выходное пособие и свободен как ветер!
— Рассчитали? — не поверил я собственным ушам. — Почему?
— Ты еще спрашиваешь! — фыркнул Рамон. — Из-за ваших с инспектором делишек, вот из-за чего!
— Не было никаких делишек.
— Надо было сразу сообщить о подкопе под банк.
— У нас был приказ инспектора, — напомнил я.
— Замечательно! Только теперь инспектор мертв, а я лишился работы, да и ты, как поговаривают, тоже.
— Есть такое дело.
— Есть такое дело! — передразнил меня констебль. — А мне, между прочим, семью кормить!
Он остановился перед обветшалым питейным заведением, но прежде чем успел распахнуть дверь, я придержал его за руку.
— Рамон! Когда это ты успел жениться?
— И не женюсь никогда, если не найду новую работу! — буркнул приятель. — Знаешь, чего стоило получить это место? Никто не хотел принимать полукровку!
Я бы мог пошутить, что жениться полукровке будет еще сложнее, но решил не нарываться и толкнул констебля в бар.
— Заходи уже! — А когда Рамон получил кружку светлого и встал за грязный обшарпанный столик в углу, многозначительно заметил: — Так, говоришь, работа интересует?
— Предлагаешь ограбить банк?
— Нет, — покачал я головой. — И даже не предлагаю заняться поисками грабителей.
— Что тогда?
— Есть место ночного сторожа на угольных складах.
Констебль глянул на меня с неприкрытым сомнением, но все же кивнул:
— Сойдет на первое время.
Я продиктовал ему адрес и посоветовал:
— Сходи туда в форме. Управляющий ищет надежного человека.
— Схожу, — решил Рамон, отпил пива, поверх которого плавала жиденькая пена, и прищурился: — Но ты ведь искал меня не за этим, так?
— Что ты знаешь о лисах-оборотнях? — спросил я, решив не тратить время на долгие осторожные расспросы.
Сам я в китайском квартале ориентировался не лучшим образом, а попытка расспросить тамошних обитателей с учетом последних событий могла закончиться бесследным исчезновением в одной из темных подворотен. Господин Чен имел среди тамошних бандитов определенный вес.
Рамон Миро с интересом присмотрелся ко мне, затем покачал головой.
— Рассказывай! — потребовал он. — Рассказывай все с самого начала или не мешай пить и проваливай!
Я отвернулся к мутному окошку под потолком, собрался с мыслями и усмехнулся.
— Да нечего особо рассказывать, Рамон. Просто хочу знать, где можно отыскать этих ублюдков.
Лисы-оборотни были легендой китайского квартала; его страшной сказкой.
Когда в сточной канаве находили очередной изуродованный труп или бесследно пропадал разозливший местные триады упрямец, когда лишившиеся ушей и пальцев бедолаги наотрез отказывались говорить о своих мучителях, все знали, что за этим стоят лисы. И как всякая легенда, лисы были неуловимы. При этом на рожон они никогда не лезли и работали только в пределах китайского квартала.
Именно так и заявил Рамон, выслушав мой рассказ об убийстве Исаака Левинсона.
— Во всех газетах пишут о Прокрусте, — добавил он.
— Это не Прокруст! — разозлился я. — Ты меня слушал вообще? Прокруст никогда не кусал свои жертвы!
— А лисы-оборотни никогда не выбирались из китайского квартала, — парировал констебль. — Узкоглазым прекрасно известно, что с ними станется, если разозлить Третий департамент.
— Последнюю пару дней все твердят о Прокрусте. Лисы могли решить, что преступление спишут на него!
— Лео! — вздохнул Рамон. — Признайся, ты просто хочешь повесить убийство на своего ростовщика, чтобы не отдавать долги.
Я не стал открещиваться от этого мотива. От желания раз и навсегда избавиться от господина Чена у меня разве что руки не чесались.
— Сколько ты ему должен? — спросил вдруг Рамон.
— С процентами? — задумался я. — Около десяти тысяч франков.
— Адский пламень! — вырвалось у констебля. — За такие деньги можно и убить.
— Вот видишь.
— Я имею в виду тебя, не его, — поправился Миро. — Ты замешан в этом деле по уши, дружище, но у тебя есть мотив. А я и близко к нему не подойду.
В словах приятеля крылся вполне откровенный намек, поэтому я достал бумажник и выложил на стол последнюю сотенную банкноту, оставшуюся от аванса.
— Мне нужна информация.
Рамон накрыл деньги ладонью и уточнил:
— Информация — и только?
Я заколебался. Одному в китайский квартал соваться чрезвычайно опасно. Никакой талант не поможет, если ударят в спину. Рамон бы в этом деле чрезвычайно помог, к тому же у него были нужные связи.
— Информацию об убийце Левинсона оценили в тысячу франков, — медленно произнес я. — За мертвого убийцу с доказательствами вины заплатят три тысячи. За живого — пять.
— Пять тысяч — это немало, — прищурился Рамон.
— Пять тысяч на двоих.
— Вот уж нет! — отрезал констебль. — Прижав ростовщика, ты спишешь десять тысяч долга, а рискуем-то мы одинаково! Ищешь моей помощи — играй честно!
Я какое-то время обдумывал его слова, потом выдвинул встречное предложение:
— Три тысячи тебе, остальное мне. Идет?
— По рукам, — легко согласился констебль, понимая, как непросто захватить оборотня живым.
Поговорку о дележе шкуры неубитого медведя, которую неоднократно повторял отец, я упоминать не стал. Рамон и без того прекрасно осознавал, сколь невелики шансы у нашей авантюры на успех. Лишь немалый куш на кону заставил его рискнуть и поддержать мою опасную затею.
Когда констебль отставил пустую кружку, я предупредил:
— Понадобится лупара.
Рамон скривился, будто разом выхлебал стакан лимонного сока, и потребовал:
— Гони пятьдесят франков.
— С чего бы это? — нахмурился я. — Сержанту в арсенале за глаза хватит десятки! Тебя ведь еще не уволили!
— А патроны? — напомнил Рамон. — Сам посуди — десятый калибр с серебряной оболочкой задешево не найти. А я не собираюсь охотиться на Прокруста с голым задом!
— Забудь о Прокрусте!
— Лисы-оборотни — обычная банда, — уверил меня констебль. — Лисы, ниндзя, душители Кали — все они простые убийцы, никак не связанные с преисподней. Зловещая репутация — вот и все, что у них есть. На дворе — конец девятнадцатого века, черт побери! Лео, время магии ушло!
— На прошлой неделе мы охотились на суккуба, — напомнил я.
— Разве я что-то говорил об инфернальных созданиях? — пожал Рамон широкими плечами. — Потустороннего отребья остается в нашем мире немало, но тайных магических орденов давно нет! Люди просто не способны хранить секреты, тебе ли не знать? Банда оборотней — это даже не смешно. Думаешь, у Третьего департамента нет осведомителей в китайском квартале? Да эти лисы просто напускают тумана и запугивают мистикой безграмотных олухов…
Я скептицизма приятеля не разделял, но не преминул им воспользоваться.
— Зачем тогда тебе серебряные патроны?
Рамон рассмеялся:
— Лео! Я же тебя знаю. Сейчас мы пытаемся прижать бандитов, а через пять минут охотимся на Прокруста. И кто бы что ни говорил, оборотни — это не сказки…
— …но всего лишь жертвы наследственного заболевания, — закончил я высказывание приятеля.
— С острой аллергией на серебро, — подтвердил Рамон.
— Механист!
— Реалист, — возразил констебль.
— А господин реалист не желает заплатить за патроны из полученной сотни?
— Лео, своей мещанской мелочностью ты меня просто убиваешь! Ты же аристократ, представитель старинного рода Косице!
— Сто франков — это сто франков.
— Сто франков — это четыре констебля, которые постоят рядом, пока мы будем задавать вопросы, — заявил Рамон. — Лео, что с тобой? Ты всерьез собирался сунуться в эту клоаку без прикрытия?
— Я полагал, что позаботиться об этом — твое дело, — хмыкнул я, отсчитывая пять десяток.
— Считай, я позаботился. — Приятель забрал у меня деньги и направился на выход. — В восемь на станции подземки у Ньютон-Маркт, — предупредил он, прежде чем захлопнуть за собой дверь.
— Договорились, — кивнул я и только тогда сообразил, что приятель не удосужился расплатиться за пиво.
И это у меня мещанская мелочность?!
Остаток дня прошел как в тумане.
Я вернулся домой, пообедал, а когда в очередной раз накатил приступ аггельской чумы, прилег отдохнуть и в итоге проснулся уже на закате с пересохшим горлом и тяжелой головой.
Из правой ноздри сочилась кровь, я ушел в ванную и велел Теодору принести льда. Унял кровотечение, побрился, чего не успел сделать с утра, и начал собираться на вылазку.
Новый костюм надевать не стал, благо прислали из прачечной старый. Туфли, памятуя о том, куда придется идти, поменял на сапоги, потом выглянул в окно и решил дополнительно накинуть сверху легкую брезентовую куртку.
На небе собирались тучки.
Слегка припадая на отбитую ногу, я спустился на первый этаж, взял с полки котелок и повернулся к выглянувшей на шум Елизавете-Марии.
— Когда тебя ждать к ужину, дорогой? — проворковала девушка.
— Понятия не имею, — признался я. — Возможно, к утру.
— Лео, домоседом тебя точно не назовешь.
Я ничего не ответил и вышел на улицу. Низкое небо нависало над самой головой, с востока уже подкрадывались сумерки. Ветер раскачивал черные ветви мертвых деревьев и завывал в дымоходах. Приближалось ненастье.
Я чувствовал это.
Очень скоро резкие порывы и проливной дождь оборвут белые лепестки цветущих яблонь и смешают их с грязью, но заодно они смоют с домов пыль и свежий нагар. В этом городе нет плохого и хорошего, отвратительного и ужасного, черного и белого. Одни лишь полутона и оттенки серого, плавные переходы между дурным и приемлемым.
Граница — она внутри нас. Только мы решаем в каждой конкретной ситуации, какая она, эта серость, черная или белая. Но есть нечто незыблемое. Мерзость. То, что не может считаться добром ни при какой точке зрения, какую бы выгоду ни сулили последствия. Убийство семьи банкира относилось как раз к таким случаям, и у меня все просто зудело внутри от желания добраться до повинного в случившемся чудовища.
А при одной только мысли о том, что этим чудовищем может оказаться господин Чен, зудело вдвойне и начинало дергаться правое веко.
Праведный гнев и корыстолюбие — воистину адская смесь.
Как и условились, Рамон Миро ждал меня перед станцией подземки на Ньютон-Маркт. Когда я дохромал до нее, уже порядком стемнело и всюду загорались электрические лампы. В китайском квартале на подобную иллюминацию рассчитывать не приходилось, но, к счастью, Рамон оказался предусмотрительней меня — на мраморном ограждении фонтана рядом с четырехствольной лупарой стоял мощный квадратный фонарь, вроде того, что брал с собой в подкоп инспектор Уайт.
— Узнал? — спросил я, подойдя к напарнику.
— Порядок, — подтвердил констебль.
На розыски лис-оборотней он надел форменный прорезиненный плащ без знаков различия и, если б не оружие, в своей мятой кепке и потертых сапогах вполне мог сойти за недавнего отставника, небогатого и опасного. Такого народу в тех местах, куда мы направлялись, хватало с избытком. Опиумных курильщиков среди ветеранов было более чем достаточно.
Мне затеряться в толпе, несмотря на неброскую одежду, было несравненно сложнее — подводил высокий рост. Когда в тебе два метра, на фоне коротышек-китайцев ты смотришься, будто пожарная каланча.
— Что узнал? — повторил я вопрос, когда мы спустились на перрон и остановились в ожидании поезда.
— Все не так плохо, — подмигнул Рамон с таким видом, словно чек на три тысячи уже лежал у него в кармане.
— А конкретней? — уточнил я, начиная понемногу закипать.
— Лисы действительно были оборотнями.
— Были? — неприятно удивился я. — Что значит — были?
— То и значит, — фыркнул констебль. — Они работали на триады, но пока за границы китайского квартала не высовывались, наши их не трогали.
Я кивнул. Полицию метрополии мало волновало соблюдение законности в пределах китайского квартала; порядки там устанавливали триады. А дабы приезжие не распространяли свое влияние на соседние улицы, выходцам из Поднебесной позволялось селиться вне исторических границ округи лишь с позволения министерства иностранных дел; китайцам, принявшим подданство Второй Империи, для этого было достаточно разрешения магистрата. И уж это правило соблюдалось неукоснительно.
— Что изменилось? — поторопил я напарника, который отвлекся на перекрученный ремень лупары.
— После! — отмахнулся тот.
Прокатился длинный гудок, из тоннеля вырвался окутанный клубами дыма паровоз, заскрипели тормоза. Расталкивая горожан, мы забрались в вагон третьего класса и заняли угол, бесцеремонно вытеснив оттуда пару работяг.
— Помнишь беспорядки после поражения в Третьей опиумной войне? Лет пять назад было дело.
— Помню.
Неожиданный союз Поднебесной и Японии позволил объединенным силам восточных государств нанести ряд чувствительных поражений русской армии, усиленной колониальными корпусами французов и англичан.
— Беспорядки были знатные, — невесело усмехнулся Рамон. — Ты тогда еще не работал, а мне довелось стоять в оцеплении. Такого насмотрелся, до сих пор те места стороной обхожу.
— Ближе к делу, — потребовал я, вцепившись в поручень. Вагон мотало из стороны в сторону, и возникли даже опасения, что еще немного — и он сойдет с рельсов. Но нет — паровоз постепенно сбросил скорость, выкатил на станцию и остановился.
Констебль отпихнул в сторону притиснутого к нам толпой мужичка и продолжил рассказ:
— Китайцы пытались закрепиться за пределами квартала, лисы сделали несколько вылазок.
— И у Третьего департамента лопнуло терпение? — догадался я.
— Именно так, — подтвердил Рамон. — Триадам пришлось сдать исполнителей, после подавления беспорядков им просто выкрутили руки. Как говорят, о той истории среди местных распространяться не принято. Все делают вид, будто ничего не было.
— Так понимаю, поймали не всех?
— Мне рассказали об одном счастливчике, — подтвердил констебль, — который пропустил все веселье на континенте.
— И?
— Когда он вернулся, то набрал уличных малолеток, таких, что мать родную за пару франков зарежут. Настоящего таланта ни у кого нет, эти звереныши берут числом и напором. Как я и говорил, лисы теперь — обычная банда.
— Тем проще, — усмехнулся я и спросил: — Патроны достал? По крайней мере один оборотень в банде настоящий.
Рамон похлопал по цевью лупары.
— Отменные пилюли: свинцовые, с оболочкой из серебра. То, что доктор прописал.
Тут поезд начал вновь замедлять свой ход, и констебль принялся протискиваться к двери.
— Выходим, — позвал он меня за собой.
Когда состав под шипение пара остановился, мы вышли на перрон и поднялись на улицу. Станция подземки находилась посреди китайского квартала, и жизнь вокруг била ключом.
Всюду горели китайские фонарики, светились огни в витринах харчевен и игорных домов. Босоногие рикши катили за собой коляски, сновали по своим непонятным делам местные обитатели, глазели по сторонам заглянувшие развлечься чужаки.
Внешне все было очень пристойно, но я знал — стоит только сойти с центральной улицы, и все это благолепие как рукой снимет. На каждом шагу начнут попадаться опиумные курильни и притоны, на каждом перекрестке будут приставать к прохожим малолетние проститутки.
— Кого ждем? — спросил я Рамона, который остановился на краю дороги и озадаченно вертел головой по сторонам.
К нам сунулся было нищий с кружкой для милостыни, но констебль рявкнул на попрошайку с таким остервенением, что того словно ветром сдуло.
— Нервничаешь? — удивился я, поскольку Рамон обычно отличался просто непрошибаемой невозмутимостью.
— Не терплю убогих, — передернул констебль плечами. — Мать говорила, они притягивают несчастья.
— Боишься? — прищурился я.
— Один мой кузен угодил под поезд, и ему отхватило полруки. А еще у Новака из второго отряда после удара ножом кисть отсохла, — припомнил Рамон, замолчал и с подозрением уставился на меня. — Твои штучки, да? Только попробуй воспользоваться — в бараний рог сверну.
— Ждем, говорю, кого? — усмехнулся я, на всякий случай делая зарубку на будущее.
Раньше подобной слабости я за приятелем не замечал.
— Наряд, — пояснил Рамон и потянул меня за собой к лапшичной, перед которой под стук барабанов вышагивали забравшиеся в матерчатого дракона зазывалы. — Вон они!
Пусть полиция метрополии и смотрела сквозь пальцы на творящееся внутри китайского квартала беззаконие, но на главных улицах белые господа могли не волноваться, что их ограбят, зарежут или попросту обольют помоями с ног до головы. Присутствие полицейских напоминало триадам о необходимости хранить благоразумие. Правда, работало это только на главных улицах, за то, что творилось в глухих переулках, ответственности не нес никто.
При нашем приближении дверь лапшичной распахнулась, и на веранду вышли четыре констебля, один из них оказался местным. Китаец тащил на плече самозарядный карабин Мадсена — Бьярнова, у остальных пояса оттягивали револьверы и дубинки.
Рамон незаметно сунул сотенную купюру в руку старшего и спросил:
— Есть адрес?
Седоусый констебль с морщинистым лицом ничего не ответил и уставился на меня.
— Сиятельный? — поморщился он, пожевал обветренную нижнюю губу и предупредил: — Не снимайте очков, здесь вашего брата не любят.
— Не проблема.
— Франц! — дернул седоусого Рамон. — Так ты узнал адрес или нет?
— Лис в «Нефритовом жезле», здесь недалеко.
— Это бордель? — предположил я, исходя из названия.
— Бордель, — подтвердил констебль, застегнув мундир на верхнюю пуговицу. — Мы присмотрим за улицей, вы работаете внутри. Подходит?
Седоусый явно рассчитывал стрясти с нас за помощь еще пару сотен, но Рамон его разочаровал.
— Подходит! — кинул он, расстегнул плащ и выпростал хлястик кобуры с автоматическим револьвером Веблей — Фосбери четыреста пятьдесят пятого калибра. Весила эта махина больше килограмма и особой надежностью не отличалась, зато превосходила обычные револьверы точностью боя.
Констебль с досадой сплюнул себе под ноги и пожал плечами.
— Давайте за мной! — позвал он и зашагал по тротуару.
Мы поспешили за ним, полицейские двинулись следом.
Пока шли по главной улице, людей вокруг меньше не становилось. Местные обитатели в традиционных китайских одеяниях зазывали многочисленных зевак в харчевни, ювелирные салоны и букмекерские конторы, но тех в большинстве своем интересовали совсем иные развлечения. Многие из прохожих едва держались на ногах. Таких отличал либо мутный взгляд и бледная кожа опиумных курильщиков, либо раскрасневшиеся физиономии записных выпивох. Женщин навстречу почти не попадалось.
Вскоре констебль свернул в один из боковых переулков, и мы словно попали в другой мир. Сгустилась темень, зачавкала под ногами грязь, перехватило дыхание от нестерпимого зловония; к амбре выплеснутых из окон нечистот примешивался стелившийся по земле едкий дым и запах готовящейся еды. Всюду на нас глядели наглухо закрытые ставни и запертые двери, идти приходилось по узеньким проходам меж засаленных стен домов, где не разойтись со встречным, не задев его плечом. Поблизости гремели барабаны и взрывались шутихи, но звуки доносились приглушенные, они быстро терялись в извилистых переходах.
Новый Вавилон — город, в котором нет черного и белого, но в китайском квартале чертовски непросто отыскать хоть что-то положительное.
Я его не выносил и по возможности старался избегать.
— Люди не должны жить в подобных условиях, — пробормотал я, перешагивая через очередное тело, валявшееся поперек прохода. Судя по стойкому запаху опиума, курильщик употреблял свое зелье прямо посреди улицы.
— Предлагаешь отправить их обратно в Поднебесную? — хмыкнул Рамон, расслышав мои слова.
— Забудь, — отмахнулся я.
Головная боль понемногу стихла, дурные предчувствия позабылись, начал подкрадываться азарт. На центральной улице соглядатаи господина Чена еще могли опознать меня, но не здесь, не в лабиринте запутанных улочек, где безраздельно властвовал мрак.
Седоусый констебль намеренно выбирал дорогу, на которой нам мало кто мог повстречаться, и потому, когда мы подошли к кособокому домишке с непонятными иероглифами на вывеске, никто не голосил, предупреждая жуликов о полицейской облаве, не улепетывал со всех ног, не баррикадировал окна и двери.
Тишина и спокойствие.
— На вас — черный ход, — отрядил старший двух подчиненных на задворки борделя.
— Просто смотреть? — уточнил китаец.
— Просто смотреть, — с нажимом произнес констебль и предупредил: — У вас две минуты. — А когда те растворились в ночной темноте, достал луковицу карманных часов и повернулся к нам. — Внутри старший лис и двое пацанов из банды. Спиной к ним не поворачивайтесь.
— Где лис? — спросил я, доставая из кобуры «Рот-Штейр».
— В номерах на втором этаже, в каких точно — не скажу. У входа сидят свободные девочки, дальше курильня и лестница, — пояснил седоусый констебль и попросил: — Очень вас прошу, обойдитесь без стрельбы.
— Хорошо, — пообещал я и оттянул затвор пистолета, досылая патрон.
— Время! — скомандовал тогда констебль.
Мы подбежали ко входу в «Нефритовый жезл»; я толчком распахнул дверь, и Рамон первым заскочил в освещенное разноцветными фонариками помещение с полуголыми девицами, чьи худосочные тела прикрывали лишь полупрозрачные накидки. Девицы пронзительно завизжали, а невысокий паренек отпрянул от бильярдного стола и набросился на нас с кием в руках. Рамон сшиб его с ног ударом приклада; что-то мерзко хрустнуло, и бандит неподвижно распластался на полу.
Я перешагнул через него, ухватил бильярдный шар и со всего маху запустил в китайца, бросившегося наутек. Попал в затылок, парень рухнул, проехался по крашеным доскам и замер, уткнувшись макушкой в стену.
— Отличный бросок левой, — похвалил меня Рамон и настороженно заглянул в курильню. — Чисто! — сообщил он, оглядев затянутое клубами сладковатого дыма помещение.
Сграбастав на всякий случай с бильярдного стола еще один шар, я присоединился к напарнику и подтолкнул его к лестнице, что вела на второй этаж. Но уже миг спустя некая деталь заставила меня замедлить шаг и окликнуть Рамона:
— Стой!
От разлитого в воздухе дурмана закружилась голова, и даже не знаю, что именно заставило насторожиться: легкий сквозняк, приоткрытая дверь на кухню или беловолосый лепрекон, который развалился на свободной лежанке, закинув ногу на ногу и покачивая ботинком с обрезанным носком.
Скорее всего, все сразу.
А когда коротышка оторвался от курительной трубки, выдохнул густую струю дыма и кивнул на приоткрытую дверь, я отбросил сомнения и рванул в указанном направлении.
— Сгинь, — приказал ему на бегу.
— Лео, ты куда?! — опешил Рамон.
Я заметил вырванный крючок, словно кто-то стремился унести ноги из заведения, прежде чем его возьмут за жабры охотники за головами, и повернулся к приятелю:
— Они предупредили его! Эти сволочи предупредили лиса!
Рамон заковыристо выругался и протянул мне фонарь.
— Надо было заплатить им больше, — заявил он. — Твой промах.
— Иди ты! — выругался я, взял фонарь в левую руку и скомандовал: — Давай! Двигай!
Крепыш с лупарой на изготовку шагнул на кухню. Я прошмыгнул следом, сразу отступил в сторону и осветил помещение.
Никого, одни печи, котлы и сковороды. Никого — да, но дверь на улицу распахнута настежь.
Спешить мы не стали. Одно дело — попытаться застать оборотня врасплох, и совсем другое — преследовать тварь, которую успели предупредить.
— Прикрывай! — тихонько выдохнул Рамон, собравшись с духом. — Давай заработаем мои три тысячи!
Вслед за приятелем я вышел во двор борделя, где во мраке ночи белело сохшее на веревках белье, и сразу уловил отголосок застарелого страха. Словно кислинка по языку растеклась, едкая-едкая, как настоявшаяся моча.
Лис не собирался бежать. Лис боялся, но готовился дать чужакам отпор.
Одиночество и страх переполняли оборотня, некогда привыкшего во всем полагаться на стаю, инстинктивная боязнь более сильного хищника въелась в его натуру. Именно она заставляла одиночку с остервенением накидываться на конкурентов, раз за разом доказывать всем — и в первую очередь самому себе! — что именно он — самый страшный зверь в этом лесу.
— Не отходи от меня! — предупредил я напарника, поспешно переводя луч фонаря с одного темного угла на другой. — Что бы ни случилось, не отходи от меня ни на шаг!
На поддержку констеблей надежды не было ни малейшей; во двор они не сунутся, в лучшем случае станут караулить у выхода на улицу.
Рамон первым двинулся вперед, откинул в сторону простыню и сразу крутнулся на месте, встревоженный непонятным шорохом за спиной; с лупарой он управлялся с такой легкостью, словно она ничего не весила. Я, как приклеенный, двигался следом и пытался предугадать, откуда ждать нападения. На белых простынях, словно экранах синематографа, вырастали зловещие тени; сердце бешено колотилось, воображение подстегивало нервы, оживляя забравшиеся в голову страхи.
Мы и не заметили, как из охотников превратились в дичь.
Понемногу начал сгущаться туман, и почудилось, будто мы блуждаем посреди ипподрома, а вовсе не по внутреннему двору борделя, который при желании можно переплюнуть что вдоль, что поперек.
— Возвращаемся! — решил Рамон, когда рядом прозвучал неприятный смешок.
И мы двинулись в обратный путь. Время от времени поблизости раздавался дробный перестук быстрых шагов, а на простынях мелькали чужие тени, и крепыш стал попросту срывать белье и кидать его под ноги, но ни вернуться на кухню, ни добраться до выхода со двора у нас так и не получалось.
Проклятый туман!
Поджилки тряслись, страх накатывал волнами, сотнями игл впивался в душу, лишал сил. Лис мог вынырнуть из-за любой простыни, наброситься на спину, прокусить шею…
Вдруг раздался тихий шорох, и полотнище ближней простыни раззявилось длинным порезом. Рамон стремительно сунулся туда, но кто-то гаденько рассмеялся уже совсем в другой стороне.
— Не отходи от меня! — прошипел я, притягивая приятеля обратно.
Мы встали спина к спине и стали напряженно вслушиваться в шум ночи. Топоток стремительной перебежки, шорох распоротой ткани, шумное дыхание. И сразу — движение на самой границе зрения, которое цепляешь лишь краешком глаза, а повернешься — никого.
Луч фонаря в моей руке метался из стороны в сторону, но никак не успевал осветить кружившую вокруг тварь. Лис играл с нами. Лис развлекался.
А мы? Нам пришлось принять навязанные правила игры. Страх понемногу притупился, пришло понимание, что лупара и фонарь позволяют свести преимущество оборотня на нет. Пусть только сунется…
И тут с явственным щелчком перегорел фонарь. Я попытался реанимировать его, но сколько ни жал кнопку включения, ничего не добился, лишь еще сильнее запахло паленой проводкой.
— Не бежать, — прошептал Рамон. — Главное — не бежать…
Движение во тьме, шелест на грани слышимости, движение воздуха.
Зверь был рядом. Зверю надоели игры.
Ему хотелось крови.
И тогда я позволил страху захлестнуть себя с головой, полностью заполонить сознание и воскресить скрытые там фобии.
Я боялся зверя. Но еще больше я боялся уподобиться ему, боялся выпустить на волю все недоброе, что прятал в глубине души.
Пустые фантазии? О нет, у меня было достаточно оснований опасаться этого…
Я сделал глубокий вдох, закрыл глаза и хрипло рассмеялся.
— Любишь игры? — негромко проскрипел чужим голосом, прокуренным и пропитым, и моментально наступила тишина. Лис почувствовал присутствие другого хищника и замер, не зная, что предпринять.
Пересохшие губы неприятно натянулись на зубах, я ухватил Рамона за руку, не давая ему отступить, и продолжил:
— Я тоже люблю игры! — Хриплый голос вырывался из меня с шумной одышкой, но сейчас это нисколько не мешало. — Поиграем? — предложил я Лису. — Давай поиграем в прятки! Я люблю искать. Очень люблю…
Смех болью вырвался из грудной клетки, и я окончательно растворился в своих страхах; они ломотой растеклись по телу, навалились, скрутили, попытались сломать.
Я выстоял, хоть и пришлось опереться на Рамона.
— Можем поиграть, а можем и поговорить. Выбирай! — вновь проскрипел я чужим голосом. — Но поверь на слово: выиграть в моей игре тебе не светит, а проиграть сможешь только раз… — и хриплый смех продрал горло жестким наждаком.
Не знаю, как долго я смог бы балансировать на самой грани, удерживая в узде подкравшиеся кошмары и одновременно не давая им отступить, но тут туман и тени закружились и соткались в фигуру невысокого китайца. Подвижного и гибкого, как ртуть или расплавленное золото, которым были залиты его лишенные зрачков желтые глаза.
Проклятье! Да это не лис, а лиса! Лиса-оборотень!
И в самом деле — из темноты выступила миниатюрная китаянка с мальчишеской фигурой, стройной, если не сказать, плоской. И мне даже думать не хотелось, что понадобилось ей в борделе.
Крылья узкого носа трепетали, лиса распахнула рот, полный кривых зубов, и принюхивалась, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Она видела слабого человека, но чутье зверя, которому тварь привыкла доверять несравненно больше, твердило ей, что в игру вступил более сильный хищник.
Последние годы лиса жила с опасением, что однажды на ее территорию вторгнется другой зверь, и я не преминул им воспользоваться. Вцепился в чужой страх, соединил его с собственными фобиями и одержал верх. Талант не подвел…
Отпустив Рамона, я шагнул к лисе, левой рукой ухватил ее за узкую челюсть, решительным движением притянул к себе.
— Это ты распотрошила иудея? — прохрипел, нависая над китаянкой.
Лиса бестолково замотала головой, не в силах ответить. Страх свился в стальной силок, и оборотню и в голову не пришло пустить в ход острые когти, венчавшие пальцы рук.
— Не ты… — понял я и отбросил ее в сторону. — Сгинь! — приказал я, и лиса немедленно растворилась в тенях.
Туман начал понемногу рассеиваться, метрах в десяти от нас засветились желтыми огнями окна борделя.
— Лео, когда ты выучился чревовещанию? — подступил ко мне Рамон, настороженно вертя головой по сторонам. В то, что опасность отступила, он не верил.
— Я полон талантов, — ответил я и заставил убраться страхи в мрачные бездны собственного подсознания.
Меня второй раз за день вырвало, но вместо кислого привкуса рвоты рот заполонило послевкусие жестокого похмелья. Руки и ноги задрожали, едва не упал. Было плохо и больно. Никак не отпускала мысль, что я ничем не отличаюсь от лисы, что и внутри меня прячется зверь.
Бред! Это просто страх. Дурацкий страх, которому просто не следует давать волю.
Я выпрямился, тряхнул головой и убрал пистолет в кобуру. Очки почему-то оказались в нагрудном кармане пиджака. Вернул их на место, затем поднял с земли перегоревший фонарь и сунул в рот сразу два мятных леденца.
— Лео, ты в порядке? — спросил Рамон, которому не терпелось отсюда убраться.
— Вполне, — подтвердил я, морщась от боли. — Идем!
Двор мы покинули через заднюю калитку. Отпустили констеблей, не выказав им никаких претензий, и поспешили к станции подземки; Рамон уверил меня, что без труда отыщет обратный путь.
Я не спорил. Усталость навалилась тяжким грузом, вновь разболелась голова.
— Я одного понять не могу, Лео, — произнес крепыш, когда мы уже стояли на перроне в ожидании поезда. — Почему ты отпустил ее? Почему дал уйти?
— Это не она, Рамон, — поморщился я и повертел головой из стороны в сторону под тихие щелчки позвонков. — В иудейском квартале порезвилась не она, только и всего.
— С чего ты взял? Ты ведь был уверен, что это твой ростовщик натравил оборотня на банкира!
— Во мне говорила предвзятость.
— И все же?
Я посмотрел на приятеля, тяжело вздохнул и снизошел до объяснения.
— Не совпадают рост и форма челюстей.
— Поясни.
— Убийца из дома банкира — он высокий, возможно, даже выше меня. Длина его шагов чуть больше, чем у меня.
— А если он бежал?
— Нет, отпечатки смазаны не были. Длина ступней — от двадцати девяти до тридцати сантиметров, а это с учетом индекса де Парвиля дает рост убийцы…
— …от двух метров или даже больше. Если только он не карлик.
— Не забывай про длину шага.
— Ясно, — кивнул Рамон. — Что еще?
— Форма укуса, — пояснил я. — В звериной ипостаси у него чрезвычайно широкая челюсть, он запросто вырвал глотку одному из охранников.
— А китаец и мельче, и укус был бы узкий, — вздохнул напарник и досадливо выругался: — Дьявол! Плакали мои денежки!
Я усмехнулся и хлопнул его по плечу:
— Не переживай, у нас ведь с тобой уговор.
Рамон фыркнул и язвительно уточнил:
— Решил все же поохотиться на Прокруста?
— Прокруст давно мертв. Мы выследили одного оборотня, выследим и другого.
— Вот как? — ухмыльнулся Рамон. — Каким образом, хотелось бы мне знать? Что вообще тебе известно о нем, помимо высокого роста?
— Помимо высокого роста? — Я задумался, припоминая увиденное в особняке иудея, и начал перечислять: — Он худой, ступни едва отпечатались, подъем высокий. Шаг левой ноги немного длиннее правой и шире, думаю, он левша. И наверняка приезжий. Такие типы не могут не убивать, он бы уже засветился.
— Да ты просто Шерлок Холмс! — рассмеялся крепыш. — Как думаешь, сойду я за доктора Уотсона?
— Сойдешь за того, кто прикроет меня и заработает на этом деле три тысячи и признательность Банкирского дома Витштейна.
— Признательность оставь себе, — отрезал Рамон, — возьму деньгами. Я справлялся насчет должности ночного сторожа на угольных складах — платят там не так чтобы сильно много.
— Когда выходишь на работу?
— Послезавтра.
— Найду тебя, — пообещал я.
— Уж будь любезен.
В этот момент к перрону подкатил паровоз, мы прошли в вагон и под перестук стальных колес покинули китайский квартал.
Я надеялся, что больше сюда возвращаться не придется. Никогда.
Страхи токсичны.
Слишком заумно? Хорошо — страхи отравляют.
Сам по себе испуг мимолетен, но его последствия могут проявляться долгие годы, а уж первые минуты людей и вовсе трясет.
Трясло и меня.
Стоило бы поскорее лечь спать — это всегда помогает, но при одной мысли, что всю ночь буду валяться в пустом доме и вслушиваться в скрип ставень, пробрала нервная дрожь.
Не хочу. Только не сегодня.
И я отправился в гости к Альберту Брандту.
В «Прелестной вакханке» дым стоял коромыслом. Разгоряченные зрители курили, пили вино и пожирали взглядами скакавших во фривольной пляске танцовщиц. Да я и сам немного постоял в дверях, наблюдая за сценой, пока не поймал себя на мысли, что гадаю, так ли стройны ножки Елизаветы-Марии фон Нальц…
Аж передернуло всего.
Тогда протолкался к бару и спросил хозяйку, указав на потолок:
— У себя?
— У себя, — подтвердила та и с гордостью добавила: — Весь день работает!
Альберт и в самом деле работал. Когда я поднялся на второй этаж и заглянул в дверь, он склонился над столом и в неровном свете керосиновой лампы что-то увлеченно выводил пером на листе бумаги, но при моем появлении сразу отвлекся, сгреб рукопись и кинул ее в верхний ящик стола.
— Накатило вдохновение? — спросил я, стягивая заляпанные грязью сапоги.
— Лучше! — рассмеялся всецело довольный жизнью поэт, взял лежавший перед ним студенческий перстень и прицепил на цепочку карманных часов. — Я встретил
Заявление это нисколько не удивило; Альберт всегда отличался изрядной любвеобильностью.
Я выставил грязные сапоги за дверь, выложил на полку забытый в кармане брезентовой куртки бильярдный шар и только тогда устало вздохнул:
— Кого — ее?
— Настоящую любовь! Смысл всей своей жизни! Огонь, что согреет и расцветит яркими красками мое унылое бытие.
Сняв куртку, я налил себе воды, мимоходом отметил, что поэт сегодня пьет одну лишь содовую, а потому в излиянии своих чувств вполне серьезен, осушил стакан и усмехнулся:
— Очередная смазливая мордашка?
Киру другу припоминать не стал. Не стоило лишний раз наступать на больную мозоль — у всех этих деятелей искусств и без того крайне подвижная психика.
— Смазливая? — охнул поэт. — Леопольд, продолжишь в том же духе, и мне придется вызвать тебя на дуэль!
— Ого! Так это очередная Прекрасная Дама?
— Не очередная, а единственная и неповторимая! Я ждал ее всю жизнь. Ее и только ее. Красота, от которой замирает в сладкой истоме сердце, чарующие звуки голоса, заставляющие молить о следующей встрече…
Симптомы были прекрасно знакомы, поэтому я уселся на оттоманку и со снисходительной улыбкой спросил:
— И как зовут твою новую даму сердца?
— Она не представилась, — посмурнел Альберт, словно вспомнил о чем-то чрезвычайно неприятном. — Представляешь, Лео? Даже имени своего не назвала! Сказала лишь, что скована не узами брака, а обязательствами, которые превыше ее.
— Но вы условились о новой встрече? — уточнил я, заранее зная ответ.
— Ну да, — спокойно подтвердил поэт и облокотился на стол: — А у тебя как дела?
— Не поверишь.
— Все так хорошо?
— Все так плохо. — Я развалился на оттоманке и напомнил: — Ты говорил о знакомом, у которого можно раздобыть трость?
— Так и хромаешь? Хорошо, завтра заглянем к нему с утра, если у тебя будет время.
— Будет, — подтвердил я и в свою очередь поинтересовался: — Хозяйка сказала, ты работал весь день. Над чем трудишься?
— Тружусь? — задумчиво протянул Альберт, поправляя ладонью расчесанную на прямой пробор шевелюру. — О да! Поэзия — это тяжкий труд, когда все мысли заняты образом…
— Таинственной незнакомки, — вздохнул я. — Но ты ведь не ей оды строчишь?
— Я же говорил, — поморщился Альберт, — поэма «Живущий в ночи»!
Меня передернуло.
— О Прокрусте?
Поэт кивнул.
— Сейчас весь город только о нем и говорит, не минуло это поветрие и меня. Мы, люди творческие, подвержены настроению масс…
— И ты замахнулся на целую поэму?
— Ну да, — рассмеялся Альберт. — Конъюнктура, черт меня дери, но надо же как-то оплачивать счета, тебе ли не знать.
— Торгуешь талантом.
Глаза поэта неестественно посветлели, и он хрипло рассмеялся:
— Распродаю душу по частям, людям нравится! Всегда зовут на бис! В полночь выступаю перед почтеннейшей публикой…
Я невольно поморщился.
Все выступления Альберта неизменно заканчивались одним и тем же — дебошем и мордобоем. Поэт обладал талантом зачаровывать людей звуками своего голоса, а когда его врожденный талант декламатора и отточенный до совершенства дар стихотворца соединялись воедино, в экстаз впадали не только экзальтированные дамочки, но и убеленные сединами господа. На творческих вечерах сиятельного Брандта неизменно творился истинный кавардак, но хозяйка «Прелестной вакханки» просила Альберта выступать вновь и вновь, поскольку заведение всякий раз попадало в светские хроники большинства городских газет.
Похоже, этой ночью выспаться не получится.
Альберт катнул под диван, откуда, как ему почудилось, донесся шорох мыши, пустую бутылку и предложил:
— Спустишься послушать?
Обычно я с удовольствием внимал поэту, но сегодня предпочел отказаться.
— Боюсь, поэма о Прокрусте не то произведение…
— Брось! — отрезал Альберт, не принимая отказа. — Не будь таким ограниченным ханжой! Вот послушай вступление…
Можно было просто встать и уйти вниз, как я нередко поступал в пору увлечения Альберта любовной лирикой, но сейчас усталость давила вполне ощутимым грузом, и против своего желания я махнул рукой.
— Валяй! — и, запрокинув голову, уставился в потолок.
Альберт прочистил горло и с выражением произнес:
В голосе поэта прорезались странные интонации, они западали в душу и бередили старые воспоминания, и я не удержался от короткого смешка.
— Что? — встрепенулся Альберт, враз растеряв сосредоточенность. — Чего ты ржешь?
— Кто ржет?
— Ты ржешь, как конь, Леопольд! — возмутился приятель, чрезвычайно щепетильно относившийся к оценке своих виршей. — Может, объяснишь, что именно тебя так рассмешило?
Поэт напоминал рассерженного учителя гимназии, отчитывающего нерадивого ученика, но я этой аналогией доводить его до белого каления не стал и неопределенно помахал рукой:
— Просто возникли смутные ассоциации. Как же там было… Тело — подарок небес?..
— Блейк?! — вскричал Альберт. — Ты говоришь о сходстве со стихами Уильяма Блейка?
— Просто возникла ассоциация…
— Ассоциация! — протянул Альберт, насупился и отвернулся. — Это только вступление, — проворчал он некоторое время спустя.
— Не обижайся, — примирительно попросил я.
Поэт развернулся, готовясь разразиться гневной отповедью, но тут в буфете звякнули бутылки.
— Чертовы крысы! — прорычал Альберт, в сердцах хватая одну из дуэльных сабель, что вместе с зонтами стояли в тубе из слоновьей ноги.
Я приподнялся на локте в ожидании бесплатного развлечения, но никаких крыс в буфете не оказалось, а шорох послышался уже из платяного шкафа.
Поэт грязно выругался, помянув весь крысиный род разом, открыл дверцу и резво отпрянул, когда под ногами у него прошмыгнул лепрекон-альбинос в зеленом сюртуке, гармошкой смятом цилиндре и ботинках с обрезанными носами.
В один миг коротышка оказался рядом с буфетом, схватил крайнюю бутылку и с проворством мартышки взлетел на антресоль. Там зубами выдернул пробку, принюхался и расплылся в блаженной улыбке:
— Абсент! — Он приложился к горлышку, шумно выдохнул: — Драть, хорошо! — И глянул на меня с нескрываемым превосходством. — Амброзия, Лео! Нектар!
Голову прострелила острая боль, я страдальчески стиснул ладонями виски и зажмурился в надежде, что наваждение сгинет само собой, но — тщетно.
— Леопольд, — дрожащим голосом произнес Альберт, — мой абсент!
— Жадина! — Лепрекон высунул длинный бледный язык, достал кисет, бумагу и принялся крутить сигаретку. — Противный гадкий жадина! — бормотал он, сплевывая попадавшие на язык крошки табака.
Поэт растерянно опустился на диван и повернулся ко мне:
— Я брежу, да? Лео, не молчи, скажи хоть что-нибудь!
Вместо меня отозвался лепрекон.
— Огоньку? — промычал он, зажав самокрутку в уголке рта.
— Сгинь! — потребовал я.
Два раза просить не пришлось; в мгновение ока альбинос спустился с антресолей и выскочил за дверь.
— Раз ты его тоже видел, это не бред, — рассудительно отметил Альберт и, позвякивая горлышком бутылки о край стакана, налил себе вина. — Что это было, Лео?
Я вздохнул.
— Иногда у детей появляются воображаемые друзья, которых не видит никто, кроме них самих, — произнес я, разглядывая трещины в побелке потолка. — Так вот, Альберт, в этом нет ничего страшного. Это нормально. Проблемы возникают, когда твоих воображаемых друзей начинают замечать другие.
Поэт подавился вином и уставился на меня в крайней степени изумления.
— Эта образина — твой воображаемый друг?!
— Друг детства, — подтвердил я. — Не видел его с пяти лет. Понятия не имею, с чего он вернулся. Должно быть, дело в хроническом стрессе.
В хроническом стрессе и обострении аггельской чумы.
— Он всегда был таким… экстравагантным? — спросил Альберт, промакивая забрызганную вином сорочку.
— Обычно мы играли в шахматы, — улыбнулся я полузабытым воспоминаниям. — Или забирались на крышу и смотрели оттуда на город. Вырезали из коры кораблики и запускали в фонтане. Бегали по саду, играли в прятки. Выигрывал я нечасто…
— Вот черт, — выдохнул поэт. — Но почему лепрекон?
— Понятия не имею, — сознался я. — Возможно, дело в ирландских корнях одной из бабушек. Она читала мне на ночь сказки.
— А что у него с ботинками?
— В детстве мне жали сандалии. И не спрашивай о цилиндре — просто не знаю, откуда он взялся.
В этот момент музыка внизу стихла; Альберт допил вино и принялся собирать в одну стопку разбросанные по столу бумаги.
— Ты полон сюрпризов, мой друг, — покачал он головой.
— И это у меня в воздыхательницах таинственная незнакомка? — не удержался я от ответной шпильки.
Поэт махнул рукой, небрежно повязал яркий шейный платок и достал из шкафа визитку.
— Так понимаю, на твое присутствие можно не рассчитывать? — искоса глянул он в мою сторону, встав перед зеркалом.
— Нет! — отрезал я.
— Как только можно быть столь приземленным… — фыркнул Альберт и отправился читать стихи.
А я остался лежать на оттоманке. Лежал, смотрел в потолок и ломал голову, как отыскать убийцу банкира, прежде чем это сделает полиция. Сыщики из Третьего департамента не станут отвлекаться на мифическое возвращение Прокруста. Они изучат улики и в самом скором времени начнут — если уже не начали! — розыски приезжего левши, высокого и худого. И в отличие от меня, полиции достанет сил и возможностей перетряхнуть все гостиницы и доходные дома, где мог остановиться заезжий оборотень.
Оставался лишь один шанс опередить следствие — понять, что именно убийца добивался от банкира и как это связано с налетом на банк.
С этой мыслью я и уснул.
Проснулся поздно, с затекшей от неудобной позы шеей.
Уселся на оттоманке и с удивлением отметил, что Альберт уже успел куда-то убежать. Тогда протиснулся мимо дивана к окну, отдернул штору и кивнул, получив подтверждение своей догадки, — собирался дождь, небо затянули рыхлые серые тучи. Показалось, будто на улице поздний вечер.
Альберт не выносил прямых солнечных лучей, но в такую погоду чувствовал себя полным сил. А у меня ломило затылок.
Постояв перед зеркалом, я придирчиво оглядел свою осунувшуюся физиономию, с немалой долей облегчения решил, что алый отсвет глаз начинает сменяться прежней бесцветной светлостью, и нацепил на нос темные очки. Застегнул пиджак и с курткой в руках выглянул за дверь в поисках сапог.
Сапоги оказались вычищены и натерты ваксой.
Когда спустился на первый этаж, уловил тяжелый запах перегара, не помогали даже распахнутые настежь окна. Припадая на отбитую ногу, я доковылял до двери, но столики уличного кафе еще не накрыли, пришлось отправить крутившегося поблизости мальчишку в ближайшую кофейню и вернуться к бару.
— Куда подевался Альберт? — спросил у протиравшего стойку племянника хозяйки. — Очередная воздыхательница украла?
— Не знаю, — качнул головой черноволосый и курчавый паренек, — но перед уходом он посылал в цветочную лавку за букетом роз.
— Транжира, — усмехнулся я и попросил налить кофе.
Прибежал мальчишка, я забрал у него яблочный штрудель и поднялся в апартаменты поэта. Дольше необходимого задерживаться в пропахшем духами, перегаром и потом помещении не хотелось.
Альберт Брандт вернулся, когда я уже закончил завтракать и раздумывал, с чего начать расследование. Вид у поэта был несчастный-несчастный, и мне не удалось удержаться от цитаты русского классика:
— Навек другому отдана?
— И буду век ему верна, — подхватил Альберт, но вдруг подмигнул: — Нет, Лео, не все так плохо. К тому же мое вчерашнее выступление имело феноменальный успех! Я бы даже сказал — феерический!
— О Прокрусте скоро забудут, — уверил я поэта.
— Ерунда!
— Он мертв, Альберт!
— С чего ты это взял? О нем во всех газетах пишут!
Можно было попытаться переубедить поэта или пошутить, что выбраться из могилы, оставив нетронутой плиту, не под силу даже Гудини, но я промолчал и только поморщился:
— Вся эта шумиха… — и сразу осекся. — Постой! А когда она началась? Ведь не с убийства банкира? Были еще публикации!
— Было еще одно убийство, — подтвердил поэт. — Помнишь, в день, когда мы ходили на ипподром?
Точно!
Я прищелкнул пальцами и перешел к тумбочке, на которой громоздилась высоченная стопка газет.
— Ты ведь не выкинул тот номер? — спросил, перебирая пожелтевшие листы.
— Не выкинул. Ищи, он где-то там.
Вскоре я и в самом деле отыскал нужную газету и углубился в чтение.
Случившееся позапрошлой ночью в окрестностях императорского парка убийство привлекло внимание газетчиков своей звериной жестокостью: крепкому тридцатилетнему мужчине оторвали руку и вырвали глотку. По мнению экспертов, нанести подобные увечья погибшему не смог бы даже самый сильный человек.
На зернистой фотографии была запечатлена стена дома, серая побелка пестрела брызгами крови. Крови было чрезвычайно много. И никто ничего не слышал и не видел.
Поэт подошел и заглянул через плечо.
— Что ты задумал?
— Начну с осмотра места преступления. Альберт, что с тростью?
Отказывать в помощи поэт не стал.
— Здесь недалеко, отведу тебя и засяду за работу. — Поэт примерил соломенное канотье и язвительно добавил: — Надо заканчивать поэму о Прокрусте, пока ты не растоптал эту легенду.
Я тяжко вздохнул:
— Поверь, Альберт, тебе бы не захотелось повстречаться с этой легендой, когда она пребывала не в духе.
— Прокруст не в духе? — рассмеялся поэт, поправляя перед зеркалом шейный платок. — Леопольд, твое чувство юмора чернеет день ото дня!
В сердцах я махнул рукой и вышел за дверь, не дожидаясь приятеля. Спустился на первый этаж, встал под тентом и сразу обратил внимание на открытую самоходную коляску с худощавым водителем-китайцем в щегольских белых перчатках. Рядом, опираясь на дорогую трость, стоял сухонький старичок в военного покроя френче.
Проклятье! Господин Чан решил самолично переговорить с нерадивым должником!
Накатила нервная дрожь, но я сразу взял себя в руки и спокойно подошел к ростовщику. Тот забрался на заднее сиденье самоходной коляски и приказал водителю:
— Оставь нас!
Когда слуга отошел, я прикрыл оставленную открытой дверцу и молча облокотился на нее. Первым разговор начинать не стал.
— Господин Орсо, — произнес тогда ростовщик и поджал губы. — Господин Орсо! Посмотрите на меня! Я с вами разговариваю!
Негромкий, слегка присвистывающий голос обычно наводил на должников самый настоящий ужас, обычно — но только не сегодня.
— Новый Вавилон — удивительный город, — медленно проговорил я, продолжая разглядывать спокойную гладь канала, — прекрасное и ужасное столь тесно сплетаются здесь воедино, что с ходу и не отличить одно от другого. И никаких стыков, никаких острых граней, одни лишь оттенки и смазанные полутона. Одна лишь серость.
— Вы бредите? — удивился господин Чан. — Я не давал вам слова!
— Серость, — кивнул я, соглашаясь со своими мыслями, — одна лишь серость. Сверху — небольшой слой белого, слишком маленький, чтобы быть заметным. Снизу все однозначно черное, такого немногим больше, но зло более активно, оно сильнее бросается в глаза.
— Перестаньте!
Я снял очки и посмотрел на ростовщика.
— Господин Чан! Прислав своего головореза с приказом отрезать мне ухо, вы погрузились так глубоко на дно, что не можете больше считаться серым. Вы — зло. И как бы я с вами ни поступил, совесть моя окажется чиста.
— Какая наглость! — оскалился старик.
Но взгляд он отвел первым. Гладкое ухоженное лицо треснуло, словно фарфоровая чашка, и пошло бессчетными морщинами.
Господин Чан бежал из Поднебесной от гнева бессмертного императора, ему льстило, что один из сиятельных оказался у него в должниках, ему нравилось повышать мне проценты и выставлять все новые и новые условия, но в основе всего лежал обычный страх.
Страхи отравляют. Уже говорил, да?
Я улыбнулся и продолжил:
— Теперь ничто не мешает мне вслух высказать предположение, что именно вы, господин Чан, натравили лис-оборотней на моего партнера Исаака Левинсона.
— Это ложь! — быстро ответил старик.
Я рассмеялся.
— Полагаю, вы сумеете убедить в этом иудеев, но представьте, сколько пяток при этом придется вылизать!
Господин Чан представил, и лицо его налилось дурной кровью.
— Не стоит со мной шутить, мальчишка!
— Чего не стоит делать, так это подсылать ко мне головорезов.
— Верни долг!
— Верну, когда придет срок.
— Срок наступил!
— Господин Чан, — произнес я со всем возможным уважением, — поднимите документы и расписки. В них нет конкретных дат. Я верну долг, как только получу контроль над фондом, но не раньше. Таково условие нашей сделки.
— Моя репутация страдает…
— О компенсации поговорим, когда я вступлю в права наследования, — отрезал я. — Кстати, не хотите стать моим поверенным? Предыдущий, к сожалению, скоропостижно скончался…
— Мы поговорим об этом позже, — угрожающе произнес ростовщик.
Он был сильным человеком и не позволял эмоциям брать над собой верх, но трезвый расчет подсказывал не загонять крысу в угол.
Загнанные в угол крысы чрезвычайно опасны.
Я никогда об этом не забывал, поэтому дружелюбно улыбнулся, отвесил неглубокий поклон и отступил от самоходной коляски, не дожидаясь приказа убираться прочь.
Поджилки дрожали, колени подгибались, и все же когда подошел к стоявшему под тентом Альберту Брандту, никак не выказал охватившего меня беспокойства.
— Идем? — только и спросил у поэта.
— Это кто? — указал Альберт на самоходную коляску, что отъехала от варьете под размеренные хлопки порохового двигателя.
— Деловой партнер.
— Попросил бы нас подвести.
— Не хочу утруждать старика, — рассмеялся я в ответ.
Альберт многозначительно хмыкнул, и мы отправились в путь.
Пешком.
И дело было вовсе не в мелочной мстительности поэта, просто лавка его знакомого располагалась неподалеку от Императорской академии и быстрее было пройти запутанными улочками греческого квартала напрямик, нежели ловить извозчика и катить по перегруженным проспектам в объезд.
— Александр Дьяк отлично ладит с механистами, — сообщил Альберт, поправляя гвоздику в петлице визитки. — Он сам — из непризнанных изобретателей, вечно возится с непонятными приборами и мастерит трансформаторы. Студенты тащат ему старинные безделушки, преподаватели заходят пополнить собственные коллекции редкостей. Не поверишь, Лео, чего только не собирают люди! Ты на это и второй раз не взглянешь, а они огромные деньги выкладывают! Зайдут за новой электрической банкой, а уходят с потрескавшейся от старости фарфоровой статуэткой. Странные люди!
— Коллекционеры, — пожал я плечами.
— А студенты, они как сороки — тащат все, что на глаза попадается. Один умудрился крышку канализационного люка прикатить. Редкий год выпуска, говорит!
Я посмеялся и спросил:
— А что твой приятель? Он в какой области подвизается?
— Понятия не имею, — легкомысленно ответил Альберт. — У него в подвале целая лаборатория, но ты же знаешь — с науками я не дружу.
По каменному мосту мы перешли через узкий канал в историческую часть города и зашагали напрямик через сквер. Всюду на лужайках стояли скамейки, студенты гнездились на них, будто беспокойные воробьи. Те, кому мест не досталось, занимали мраморные ограждения фонтанов, а то и попросту валялись на траве.
Вся округа была застроена аккуратными двух— и трехэтажными домами с неизменными книжными лавками, недорогими закусочными, прачечными и магазинчиками, торгующими канцелярией. На открытых верандах кафе свободные места если и попадались, то нечасто, но особой выгоды владельцы от многочисленных посетителей не имели — большинство заказывало лишь чай и кофе, а из еды ограничивалось гранитом науки. Основной заработок шел местным предпринимателям от вечерней торговли алкоголем и арендных платежей за сданные внаем комнаты верхних этажей и мансард.
На первый взгляд, всюду здесь царили чистота и порядок, но достаточно было свернуть в подворотню или пройтись по узеньким переулкам от одного кабака к другому, чтобы в полной мере насладиться запахом свободы и вольнодумства. Свобода пахла мочой, вольнодумство своим ароматом было обязано потекам рвоты; вырвавшиеся из-под родительской опеки студенты обычно постигали премудрости избавления от излишков дешевого пива уже в самом начале обучения.
Мы плутать по улочкам с местными злачными местами не стали и вскоре оказались на Леонардо да Винчи-плац. На просторной площади людей заметно прибавилось, и строгость деловых сюртуков убежденных механистов там оказалась изрядно разбавлена фривольными и цветастыми одеяниями творческого люда; помимо факультета естественных наук, Императорская академия включала в себя и высокую школу искусств.
Кто-то играл на скрипке, кто-то танцевал прямо посреди улицы, художники рядком выстроили свои мольберты и оттачивали навыки, зарисовывая стройные шпили академии, нестерпимо блестящие в солнечные дни и благородно-желтые в непогоду. Впрочем, отдельных молодых людей занимали не архитектурные изыски, а фланировавшие неподалеку модницы, которые из-за соломенных шляпок, угловатых жакетов и широких юбок с перетянутыми кушаками талиями напоминали ожившие керосиновые лампы.
Моя брезентовая куртка явно проигрывала в элегантности визитке Альберта, а сапоги хоть и сверкали свежей ваксой, все же не могли сравниться с лакированными туфлями поэта, и я непроизвольно ускорил шаг.
У памятника Леонардо да Винчи несколько человек фехтовали деревянными шпагами, рядом репетировали учащиеся театральных курсов. Лоточники с подносами и пузатыми кофейниками разносили пирожки, бегали мальчишки с листовками.
Один из них обратил внимание на щеголеватый вид Альберта, сунул ему театральную программку и побежал дальше, крича сиплым голосом:
— Последнее представление «Лунного цирка» в рамках большого турне! Не пропустите! Канатоходцы и бородатая женщина! Самый сильный человек в мире! Акробаты и дрессированные львы! Маэстро Марлини — виртуоз научного гипноза! Не пропустите!
Поэт хмыкнул и спрятал листок в карман.
— Надо иногда выбираться в свет, — сообщил он в ответ на мой вопросительный взгляд.
Покинув площадь, мы свернули на соседнюю улочку и почти сразу очутились перед лавкой «Механизмы и раритеты».
— Нам сюда! — указал на нее Альберт.
Внутри оказалось странно. Нет, не так. Мне доводилось бывать в некоторых по-настоящему странных местах, и по сравнению с ними эта лавка выглядела обычнее некуда; ни чучел крокодила под потолком, ни сыплющих искрами электродов. Удивление вызывало сочетание несочетаемого.
Витрины с одной стороны занимали новейшие электрические банки, измерительные приборы и канцелярские принадлежности, стеллажи с другой заполняли кляссеры с почтовыми марками и монетами, фарфоровые статуэтки, часы и прочее антикварное барахло, представляющее интерес лишь для истинных ценителей.
Одна только вещь категорически не вписывалась ни в категорию «механизмов», ни в категорию «раритетов»: прямо над прилавком висело полотно с панорамой прибрежных крепостных сооружений под хмурым осенним небом, сыпавшим на серое море мелким холодным дождем. Картину освещали две электрических лампочки; их лучи придавали изображению странную глубину.
Я так увлекся полотном, что даже не сразу обратил внимание на хозяина лавки — пожилого худощавого господина лет шестидесяти в сюртуке старомодного покроя. Зачесанные назад волосы подчеркивали высокий лоб с глубокими залысинами, усы и редкую бородку тронула седина.
Альберт Брандт обменялся с владельцем лавки рукопожатием, затем представил меня:
— Леопольд, мой хороший друг.
Александр Дьяк радушно поздоровался со мной, затем вышел из-за прилавка и запрокинул голову, рассматривая привлекшую внимание нового знакомого картину.
— Это Кронштадт, — пояснил он. — Окрестности Петрограда, столицы российской провинции.
Я кивнул и неожиданно для себя сообщил:
— Мой дед из России.
— О! — воодушевился хозяин лавки. — И как вас по батюшке?
— Отца звали Борисом.
— Леопольд Борисович! Приятно познакомиться!
Я улыбнулся непривычному звучанию и спросил:
— Вы вгоняете меня в краску. Теперь мне неудобно будет обращаться к вам без отчества.
— Пустое! — рассмеялся Александр Дьяк. — Я покинул Россию пятнадцать лет назад, если кто-то назовет меня по отчеству, вот это будет действительно странно!
Мы посмеялись; поэт обвел рукой витрины и сообщил с гордостью:
— Лео, что бы тебе ни понадобилось: отвертка или пороховой двигатель, — все это отыщется на складе нашего хозяина. А что не отыщется, он достанет по схожей цене!
— Ну, пороховой двигатель мне пока без надобности!
— А что интересует? — деловито уточнил господин Дьяк.
— Трость, — ответил Альберт Брандт, склоняясь над витриной с золотыми гинеями. — Леопольд повредил ногу, и ему нужна трость.
— В этом случае лучше обратиться к врачу, — рекомендовал владелец лавки.
— Брось, Александр! На молодых все заживает лучше, чем на помойных кошках!
— Сколько помойных кошек ты наблюдал?
Поэт расхохотался.
— В голодные годы…
— Перестань, Альберт, — урезонил я приятеля. — Видите ли, господин Дьяк, в ближайшее время мне придется много ходить, и без трости никак не обойтись…
— А поскольку мой друг несколько стеснен в средствах, — без обиняков добавил Альберт Брандт, — мы решили обратиться к тебе. Помнится, ты рассказывал о своем изобретении…
— Да какое там изобретение… — поморщился господин Дьяк. — Просто соединил пару механизмов. Зачем ты слушаешь стариковские бредни? Мало ли что я говорил?
Кого-нибудь другого после подобной отповеди я бы давно потянул на выход, а так только стоял и заинтересованно переводил взгляд с одного спорщика на другого. Если Альберт что-то вбил себе в голову, его было не переубедить, но старик оказался крепким орешком.
— Всего на пару дней! — продолжал настаивать поэт.
Горевшие под потолком лампочки неожиданно замигали; Александр Дьяк нервно поежился и выругался:
— Чертовы перепады напряжения!
— Александр! — строго постучал поэт пальцем о край прилавка. — Не отвлекайся! О скачках напряжения поговорим в следующий раз. Что с тростью?
— Ты и мертвого уговоришь, Альберт! — пожаловался хозяин лавки и полез под прилавок. — Вот, смотрите, — продемонстрировал он нам трость с резиновой накладкой и небольшим утолщением в нижней трети, словно там соединялось два колена.
Поэт немедленно выхватил ее и протянул мне.
— Пробуй!
— Альберт! — возмутился старик и вновь отвлекся на лампочки, заморгавшие часто-часто. — Надо проверить проводку… — встревоженно пробормотал он себе под нос.
— Проверишь…
— Прямо сейчас! — отрезал господин Дьяк. — Еще не хватало пожара!
— Лео, — скомандовал мне поэт. — Проверь!
Я сделал несколько шагов, опираясь при движении на трость, и всякий раз та мягко-мягко подавалась под моим весом. Дело было точно не в резиновом башмаке, скорее, проседала мощная пружина внутри.
— На торце рукояти крышечка, — подсказал владелец лавки. — Под ней фонарь, проверьте.
Сияла миниатюрная лампочка необычайно ярко, но из-за небольшого рефрактора луч быстро рассеивался и потому светил не очень далеко.
— Здесь динамо-машина и электрическая банка! — будто мальчишка, обрадовался Альберт Брандт. — Представляешь? Разве это не прелестно? Больше никакой нужды в замене батарей! Просто бери и используй! Конгениально!
— Очень удобно, — согласился я.
Александр Дьяк посмотрел на нас, словно на маленьких детей, и покачал головой.
— Осторожней с лужами, — предупредил он, забирая трость. — Электрическая банка повышенной емкости, разряд при замыкании будет чрезвычайно силен. Категорически не рекомендую погружать в воду более чем на треть. — Он постучал пальцем по утолщению и вернул трость мне. — Могу я рассчитывать на ваше благоразумие, Леопольд Борисович?
— Всенепременно, — уверил я изобретателя.
— Насчет дождя не волнуйтесь. Ни капли, ни брызги не опасны.
— А мне ты об этом не говорил! — укорил владельца лавки Альберт.
— Я еще не окончательно выжил из ума, чтобы доверить трость тебе! — отмахнулся Александр Дьяк. — Хотя насчет здравости собственного рассудка уже не вполне уверен…
— Сколько мы должны вам за аренду? — спросил тогда я.
— Просто верните ее в целости и сохранности, — попросил старик. — Мне дюже интересно, насколько надежным и долговечным окажется соединительный механизм. Сам я много уже не хожу, а иначе износ никак не оценить.
— К концу недели будет нормально?
— Да. А теперь простите, мне надо разобраться с проводкой!
Лампочки под потолком мигали уже без перерыва: я не стал отвлекать хозяина, еще раз поблагодарил его и отошел к входной двери. Альберт на миг задержался и спросил:
— Для меня ничего не было?
— Я бы написал! — Старик вытолкал поэта за дверь и вывесил табличку: «Закрыто».
Судя по его обеспокоенному виду, дело было вовсе не в электрической проводке, а в очередном изобретении.
— Мировой человек! — уверил меня Альберт, вздохнул и добавил: — Только излишне увлекающийся.
— Как ты с ним познакомился? — спросил я и на пробу изо всех сил оперся на трость; та мягко спружинила, но и только. — Вряд ли он любитель поэзии.
— Марки, — просто ответил поэт.
— Марки?
— Почтовые марки, — подтвердил Альберт. — Здесь учатся студенты со всего света, родные и друзья пишут им письма. Знал бы ты, какие иногда попадаются раритеты!
— Понятия не имел, что ты филателист.
— Я — нет, — уверил меня приятель. — Но друзья моих друзей имеют к этому делу определенный интерес. В общем, все непросто…
«Просто» у поэта получалось нечасто, поэтому я с расспросами приставать не стал. Прошелся, приноравливаясь к трости, и поинтересовался:
— Зачем ты притащил меня сюда? Ведь не из-за трости?
Брандт пожал плечами.
— Александр одинок, — произнес он. — Ни семьи, ни друзей. Эмигрировал из России невесть когда, но близко так ни с кем и не сошелся. Вечно возится со своими изобретениями и никому их не показывает. Это накладывает определенный отпечаток, знаешь ли. Старик начал сдавать.
— И ты решил его развлечь?
— Я рассчитываю покупать у него марки еще долгие годы, — рассмеялся Альберт и достал карманные часы. — А теперь прошу извинить — у меня свидание.
— Таинственная незнакомка?
— Она. — Поэт мечтательно вздохнул и предупредил: — Если решишь заночевать в городе, поищи другое пристанище. Боюсь, сегодня не смогу тебя принять.
— Боишься или надеешься?
— Лео, ты, как всегда, зришь в корень! — рассмеялся Альберт, хлопнул меня по плечу и зашагал к главному корпусу Императорской академии. До меня донесся насвистываемый им мотивчик.
Я покачал головой и отправился в противоположном направлении.
Меня ждали дела.
Пока шел до ближайшей остановки паровика, окончательно приноровился к трости. Мягко пружиня вначале, она плавно принимала на себя вес и при этом нисколько не елозила в руке, когда пружина сжималась до упора и появлялась жесткость. Никаких люфтов — только вверх и вниз, вверх и вниз.
Единственное, что немного смущало, — это негромкое жужжание динамо-машины, но на оживленных улицах оно полностью растворялось в городском шуме и не привлекало ко мне внимания прохожих.
Дома застать Рамона не получилось, тогда я заглянул в небольшую закусочную неподалеку, где констебль имел обыкновение обедать перед выходом на дежурство. Он и в самом деле был там. Я прошел в просторное помещение со свисавшими с перекладин свиными окороками, уселся рядом и спросил:
— Как дела?
Рамон бросил ковыряться вилкой в паэлье и смерил меня мрачным взглядом.
— Суббота! — вздохнул он. — Последний день на службе!
— К слову, о последнем дне, — я достал из кармана номер «Атлантического телеграфа» за одиннадцатое число и передвинул его приятелю, — предлагаю потратить его с толком.
Констебль начал читать передовицу; я заказал сладкий пирог и чашку кофе.
Стоило бы взять что-нибудь более существенное, но после сытного обеда меня всякий раз клонило в сон.
— И что, — озадаченно хмыкнул Рамон, просмотрев заметку о жестоком убийстве, — теперь ты собираешься охотиться на Прокруста?
— Забудь о Прокрусте!
— Лео, тебя не понять! Чего ты хочешь от меня, скажи прямо!
Я едва подавил тяжкий вздох.
— Рамон! Какова вероятность одновременного появления в городе двух разных оборотней с одинаковыми повадками?
— Здесь ничего не говорится об оборотне, — возразил констебль. — К тому же убийство случилось через три дня после новолуния, а оборотни в это время квелые.
— Обычные оборотни, — поправил я приятеля.
Констебль отодвинул от себя недоеденную паэлью, взял стакан с сангрией и откинулся на спинку стула.
— Обычные оборотни? — не понял он. — Это как?
— Низшие выродки, которых корежит при полной луне, — пояснил я. — Такие даже в Новом Вавилоне не редкость.
— В императорском парке каждое полнолуние усиленные патрули, — подтвердил Рамон. — Правда, болтают, большей частью ловят лунатиков.
Принесли пирог, я откусил его, прожевал, запил кофе и кивнул.
— В новолуние обычные оборотни на людей не нападают, поэтому газетчики и вспомнили о Прокрусте.
— Но если это не Прокруст, — скептически поморщился констебль, — и не «обычный», как ты выразился, оборотень, тогда кто?
— Оборотень, который контролирует свою звериную сущность в любое время, вне зависимости от фаз луны, — ответил я.
— Такое возможно?
— Разумеется.
Рамон задумчиво потер подбородок.
— Допустим, ты прав…
— Я прав без всяких «допустим»! — отрезал я. — Характер ранений у первого покойника полностью совпадает с почерком нашего убийцы.
— Ты не видел первого покойника.
— Здесь написано достаточно.
Констеблю надоело со мной спорить, он посмотрел на часы и поставил вопрос ребром:
— Даже если ты прав, что это нам дает?
— Мы можем выследить убийцу.
Рамон рассмеялся:
— Высокого худого левшу, возможно, приезжего? В Новом Вавилоне? Лео, это все равно, что искать монетку, переворачивая камни на морском берегу! Придется опросить миллионы человек!
— Вовсе нет, — спокойно возразил я. — Скажи, что ты видишь на снимке?
Констебль взял газету, какое-то время рассматривал ее, потом предположил:
— Подворотню? — но сразу поправился: — Кровь?
— Именно! — подтвердил я. — Убийца не мог не перепачкаться в ней с ног до головы. Неужели ты полагаешь, что он ходил в таком виде по улицам?
— Был поздний вечер, — пробормотал Рамон, — магазины готового платья давно закрылись. Но рядом парк. Он мог отстирать одежду там.
— В грязной воде и без мыла? — усомнился я, обдумал это предложение и кивнул. — Да, мог. Но сомневаюсь, что у него хватило на это выдержки.
— Полагаешь, опасался облавы?
— А ты бы не опасался на его месте? Жестокое убийство, кровавые следы ведут в парк — прочесать заросли в такой ситуации вполне логично, не так ли? Оборотень не мог знать, когда именно обнаружат тело. Он спешил.
— Допустим. Но ты представляешь, сколько людей придется опросить? И заметь — опросить повторно! Думаешь, сумеешь найти хоть кого-нибудь, у кого расспросы сыщиков уже в печенках не сидят?
— Следователи просто не знали, кого надо искать и что именно спрашивать, — заявил я.
Рамон допил вино и усмехнулся:
— А ты знаешь?
— Голод и боль, — произнес я и повторил: — Голод и боль.
— Голод? — прищурился констебль, припоминая мой рассказ о бойне в доме Левинсона. — Объеденная гувернантка?
— Именно. Задерживаться на месте преступления было чрезвычайно опасно, но убийца не только смыл с себя кровь, что логично, но и перекусил. Его мучил голод. И мучит всякий раз после обращения в зверя.
Вопреки досужим вымыслам, оборотни вовсе не испытывают противоестественной тяги к человечине. Они просто хотят есть и не слишком в этом вопросе привередливы.
— Поверю на слово, — вздохнул Рамон. — А вывод о перепачканной кровью одежде ты сделал на основании того, что он разделся перед убийством и вымылся после? Он учел предыдущий опыт?
— Да, это подтверждает мою теорию.
— Хорошо, а боль?
— Всякое обращение в зверя и обратная метаморфоза сопровождается болью. В полнолуние она слабее, на малой луне — просто запредельная. Если оборотень не носит с собой дозу морфия, в чем я очень сомневаюсь, способ понизить чувствительность только один — напиться.
— Откуда ты все это знаешь?
— Знаю и все.
— Предлагаешь искать обжору и пьяницу? — Констебль встал из-за стола и взял брошенный на пол вещевой мешок с формой.
Я поднялся следом, рассчитался и прихватил газету.
— Рамон, послушай! — произнес, нагнав приятеля в дверях. — Нам просто надо обойти питейные заведения неподалеку от места преступления. Вряд ли сыщики уделили много времени проверке закусочных, ведь всякий нормальный убийца поспешит убраться с места преступления как можно дальше.
— Ладно, — сдался констебль, — походим, поспрашиваем. Один черт, топтать улицы до самой ночи.
— Только договорись насчет лупары.
— Всенепременно, — пообещал Рамон. — Без лупары я и близко к этой твари не подойду. С тебя десятка.
Мы условились встретиться в шесть вечера у ближайшего к месту преступления входа в императорский парк, и Рамон Миро отправился на службу. Я проводил его задумчивым взглядом и проверил содержимое бумажника.
Если не изловим убийцу в самое ближайшее время, придется побираться.
Или ограбить банк.
Надо сказать, последняя мысль особого отторжения уже не вызвала…
Бездельничать в ожидании вечера я не стал. Для начала прочертил на карте вокруг места преступления несколько кругов разного диаметра, затем отметил выходы из парка и выспросил у местных мальчишек адреса всех таверн, баров, кофеен и закусочных, которые работали допоздна. Заодно интересовался гостиницами и доходными домами.
Обход начал с ближайших питейных заведений и ожидаемо ничего интересного не выяснил. Высокого хромого левшу никто припомнить не смог, зато через раз упоминали о недавнем убийстве, назойливых газетчиках и наводнивших округу полицейских.
В свое время мне частенько доводилось слышать от отца, что волка ноги кормят; я вспоминал это высказывание за время службы в полиции не раз и не два, но лишь сегодня в полной мере прочувствовал его на собственной шкуре.
Вот уж кого действительно ноги кормят, так это частного сыщика.
Ходить, ходить и снова ходить.
А еще — спрашивать.
«Здравствуете! Не заглядывал к вам пару дней назад очень высокий и худой господин в грязной или мокрой одежде? Мог много пить или заказать еду на компанию, ужинать в одиночестве. Почему интересуюсь? Я частный сыщик, вот патент, этот дебошир повздорил с моими клиентом и вывозил его в грязи. В парке, представляете? Не припомните такого? Точно? Он левша, может, обратили внимание? Пьяница, спиртным от него так и разило. Нет, не было? А не подскажете, где подобная публика собирается? Одну минуту, записываю».
И снова на улицу. А улицы просто бурлили. Утром еще никто ничего не знал, а во второй половине дня вышли свежие газеты, и на каждом углу только и слышалось: «Экстренный выпуск! Новое злодеяние Прокруста! Бойня в иудейском квартале! Десятки убитых! Разорванные тела!»
Я страдальчески морщился и брел от одного питейного заведения к другому. Без трости отбитая нога давно бы уже отнялась окончательно и бесповоротно, да и так после нескольких часов блужданий по мощенным брусчаткой улочкам мне хотелось лишь одного: присесть где-нибудь и перевести дух.
Но времени на это уже не оставалось; пора было идти на встречу с Рамоном.
Когда подошел к условленному месту, констебль сидел на лавочке с лупарой на коленях и наблюдал за покидавшей парк публикой. Сгущались сумерки, уличные торговцы понемногу сворачивали торговлю.
Я купил стакан газированной воды с сиропом и промочил пересохшее горло, потом уселся рядом с напарником и с облегчением перевел дух. Ноги так и гудели.
— Вымотался, сил никаких нет, — пожаловался Рамону, доставая карту. — Смотри, вот эти улицы я уже обошел.
Констебль оценил проделанную мной работу и спросил:
— Никаких зацепок?
— Никаких, — подтвердил я.
— А я тут пообщался с нашими, — задумчиво произнес Рамон. — Говорят, по убитому никто слез лить не станет. Полный букет: торговля морфием, уличные грабежи, поножовщина. Как его занесло в тот район — непонятно.
— Еще что говорят?
— По следу пускали ищеек, но уже на следующий день. Собаки смогли довести только до прудов.
— Это где? — заинтересовался я, нашел нужное место на карте и кивнул. — Ага, понял.
— Там нашли место, где убийца смывал кровь. Получилось залить гипсом отпечатки ботинок. Ты был прав — если судить по размеру обуви и длине шага, убийца чрезвычайно высок. Но самое интересное не это: рисунок протектора характерен для теннисных туфель. Последний писк моды в Новом Свете.
— Вот оно как? — задумался я и поведал приятелю историю, которую скармливал владельцам питейных заведений и официантам.
Рамон поморщился.
— Не пойдет.
— Почему?
— Никто не сдаст сыщику клиента, если тот не доставил хлопот и расплатился по счету. По крайней мере, не станет напрягать память. Инспектор Уайт всегда говорил: желаешь что-нибудь разузнать, сделай так, чтобы люди сами захотели тебе помочь.
— Легко сказать!
— Убийца чрезвычайно высок, ты тоже. Быть может, вы родственники?
Меня аж передернуло.
— Не шути так!
— Вы родственники, — продолжал гнуть свою линию Рамон Миро. — Твой дядя, приехал из Нового Света и пропал. А лучше не дядя, а кузен. Это звучит более правдоподобно.
Я кивнул.
— Может сработать, — решил я, обдумав это предложение со всех сторон. — Кузен отличается пристрастием к алкоголю, и один наш общий знакомый видел его несколько дней назад в императорском парке, где тот свалился с мостков в воду на потеху публике.
Констебль поднялся с лавочки и закинул лупару на плечо.
— Предлагаю начать от ближайших к прудам ворот, — предложил он.
У меня возражений не было, и мы отправились в путь.
Думаете, нам сопутствовала удача? Черта с два! Поиски человека в Новом Вавилоне напоминают поиски иголки в стоге сена, когда у вас нет ни спичек и сита, ни магнита. Всей полиции метрополии порой непросто разыскать уже известного преступника; что уж говорить о двух любителях, лишенных даже словесного портрета подозреваемого!
Высокий худой левша. Грязный, сильно пьющий чревоугодник. Новый Свет.
Вот и все, чем мы располагали вначале. И только этим мы располагали в конце.
— Давай плюнем на все, а? — страдальчески поморщился Рамон Миро после четырех часов безрезультатных блужданий по злачным местам.
— Можешь позволить себе плюнуть на три тысячи франков? — хмыкнул я, хотя сам едва переставлял от усталости ноги.
— Пройдем этот квартал — и баста! — решил констебль. — Надо еще форму сдать. У меня последний день на службе, не забыл?
Особых надежд отыскать оборотня прямо сегодня у меня не было с самого начала, но субботним вечером шанс наткнуться на нужного человека был высок как никогда, поэтому я поправил приятеля:
— Этот квартал и следующий. До полуночи еще два часа.
— Черт с тобой, — сдался Рамон и указал на вывеску «Роза Дуная». — Заходим?
Я спустился на три ступеньки, распахнул дверь и шагнул в полуподвальное помещение, освещенное тусклым светом керосиновых ламп. Пахнуло аппетитным ароматом незнакомой стряпни, и сразу желудок подвело, а рот наполнился слюной.
Словно в подтверждение отменного качества местной кухни, свободных мест в закусочной не оказалось вовсе. За столами сидели черноволосые мужчины средних лет, они неспешно ужинали, выпивали и переговаривались на каком-то гортанном языке.
Мадьяры или румыны?
Я попытался остановить мальчишку-разносчика, но он лишь мотнул головой и убежал, сгибаясь под тяжестью заставленного тарелками подноса. Прошел к стойке, да только выглянувший с кухни повар смущенно развел руками; меня он не понимал. Или делал вид, что не понимает.
В подобных местах не разговаривают с полицейскими, частными сыщиками и просто чужаками. В таких местах не любят, когда люди со стороны суют нос в дела их маленькой общины, и неважно, мадьяры это, китайцы, итальянцы или русские.
Это не страх, вовсе нет. Просто так заведено.
Я обернулся к Рамону и во всеуслышание объявил:
— Сколько мы еще будем его искать? Уже ночь на дворе! Этот пьяница позорит семью!
— Не стоит так говорить о своем кузене, — привычно укорил меня констебль.
— Он и твой кузен тоже! — без промедления вставил я следующую реплику.
— Он всего лишь племянник мужа сестры моей матери!
— Неважно! — отмахнулся я. — Если не найдем его, нам точно не поздоровится! Лучше бы он оставался в своем Нью-Йорке! Зачем только вернулся? Кто его звал?!
Люди любопытны. Людей зачастую интересует то, что их совершенно не касается.
Гомон понемногу стих, и к нам вышел пожилой господин представительной наружности с пышной седой шевелюрой и столь же белыми усами.
— Молодые люди кого-то разыскивают? — поинтересовался он с явным акцентом. Шум голосов окончательно смолк, все уставились на нас в ожидании ответа.
— Кузен! — вздохнул я. — Вернулся из Нового Света и ударился в загул! А нам искать!
— Он, случайно, не заходил сюда день или два назад? — присоединился к разговору Рамон. — Поговаривают, на днях он упал в пруд. И не стыдно же смотреть людям в глаза!
— Упал в пруд? — задумался пожилой мадьяр и покачал головой. — Нет, мокрых не было.
Я не стал скрывать своего разочарования и понурил плечи без всякого преувеличения, но все же предпринял еще одну попытку:
— Очень вас прошу, попробуйте вспомнить. Кузен высокий, даже выше меня! Такого нельзя не запомнить.
Посетители вновь зашумели, и, полагаю, кто-то что-то старику подсказал, поскольку в глазах нашего собеседника мелькнул интерес:
— А как он выглядит?
Мы с Рамоном озадаченно переглянулись.
— Высокий и худой, — сообщил я все известные приметы и всплеснул руками. — Проклятье! Да я его пятнадцать лет назад последний раз видел! За все это время он ни единой фотокарточки не прислал!
Мадьяры о чем-то посовещались, и пожилой господин заявил:
— Высокий и худой заходил. Но куда пошел, мы не знаем.
— Час от часу не легче! — горестно вздохнул Рамон, демонстрируя недюжинный талант лицедея. — И где нам теперь его искать?
— Ты меня спрашиваешь? — возмутился я. — Да как по мне, пусть он хоть все кабаки окрестные обойдет! — И уже седоусому: — Он хоть прилично выглядел? Не был перепачкан тиной с ног до головы, как нам рассказали?
— Пиджак он снял, было жарко. На ногах держался твердо, пьяным не показался, — уверил нас седой мадьяр. Затем перекинулся парой фраз с поваром и мальчишкой-разносчиком и покрутил ус. — Нет, пьяным он не был.
— Хоть поел? — вздохнул Рамон. — Или только пил?
Пожилой господин вновь расспросил повара и сообщил:
— Перекусил, и плотно. Заказывал гуляш и половину поросенка.
— И выпивку? — предположил я.
— Бутылку сливовицы, — подтвердил мадьяр.
— Для него это, как для слона дробина, — махнул я рукой, лихорадочно размышляя, что еще получится вытянуть, прежде чем расспросы вызовут подозрение. — Вы говорили, у него был пиджак? Какого цвета?
— Темный. Черный, вероятно.
— Понятно. А он не говорил, куда собирался отправиться дальше?
— Нет, но взял связку салями — большую! — и еще две бутылки сливовицы. Хотел угостить друзей.
Я кивнул и напоследок уточнил:
— Не помните, в какую сторону пошел?
Седой мадьяр только покачал головой.
Поблагодарив его за помощь, мы покинули закусочную, и я развернул карту под ближайшим уличным фонарем.
— Полагаешь, он отправился на съемную квартиру? — спросил Рамон, наблюдая за тем, как я вычерчиваю на бумаге предполагаемый маршрут убийцы от ближайших ворот императорского парка до «Розы Дуная».
— Или в гостиницу. Если предположить, что оборотень оказался на этой улице не случайно, то стоит пройтись по округе. Он мог завтракать где-то здесь или обедать.
— Ставлю на то, что убийца остановился поблизости, — решил Рамон. — Сам посуди, стал бы ты брать связку салями, не снимай угол неподалеку?
Слова приятеля звучали разумно, и я в задумчивости оглянулся на освещенную фонарем вывеску мадьярской харчевни. Вокруг этого светлого пятна сгустился мрак; редко-редко меж ставен или неплотно задернутых штор выбивались лучики света. Округа словно вымерла.
— Ну и куда он мог пойти? — пробормотал я. — Был поздний вечер, совсем как сейчас.
— Давай осмотримся, — предложил напарник.
Мы дошли до соседнего перекрестка и сразу сделали стойку, завидев вывеску с лаконичной надписью «Отель», освещенную парой газовых рожков.
— Думаешь, нашли? — толкнул меня в бок Рамон.
— Лупару проверь, — предупредил я его и на всякий случай расстегнул кобуру с пистолетом, а «Цербер» переложил из правого кармана куртки в левый.
Констебль снял ружье с предохранителя, и мы направились к отелю, внимательно посматривая по сторонам. Хоть ни кустов, ни темных закутков на узенькой улочке не было, но сердце принялось постукивать как-то очень уж неровно, а во рту появился привкус желчи. Стало страшно.
Впрочем, волю своим страхам я не давал, первым поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Никто не ответил. Тогда, надеясь, что визит в неурочное время не привлечет внимание опасного постояльца, постучал еще раз, и вскоре открылась смотровая щель.
— Слушаю вас, уважаемый, — позевывая, произнес заспанный портье.
— Номера есть свободные? На ночь?
Где-нибудь ближе к центру города мою внешность могли счесть недостаточно презентабельной, здесь же все было много проще.
Служащий отеля гостеприимно распахнул дверь, запуская внутрь припозднившегося гостя.
— Номеров хватает! — сообщил он.
Я переступил через порог, следом заскочил Рамон.
— Полиция! — страшно прошипел констебль, притискивая ночного портье к стене. — Ни звука! Понял?
Манерный мужичонка с напомаженными волосами молча кивнул. Внезапные рейды полиции по окраинным гостиницам — дело обычно; должно быть, успел привыкнуть.
Я быстро проверил вестибюль, по пути заглянув в комнату, где по утрам накрывали столы для постояльцев, и вернулся к портье.
— Постоялец, высокий и худой. Пару дней назад притащил связку салями, он здесь? — спросил, не спуская взгляда с лестницы на второй этаж.
— Только тихо! — не забыл предупредить Рамон.
Тщедушный мужичок кивнул, но как-то очень уж неуверенно.
— Двадцать второй номер, — прошептал он, — но его нет.
— Как нет? — обмер я. — Съехал?
— Обыкновенно уходит куда-то вечерами, возвращается за полночь, — пояснил служащий отеля. — У него свой ключ.
— Под каким именем записан?
— Смит. Джек Смит.
— Ключ от комнаты, — потребовал тогда Рамон Миро. — Быстро!
— Но я не могу! — возмутился ночной портье. — Это против правил!
— Прокруст, слышал о таком? — придвинулся к нему констебль.
И вот тут мужичонку проняло, да так, что он чуть не обмочился.
— Это он? — просипел портье, враз поверив нашим словам.
— Он, — подтвердил я и достал служебную карточку, которую совсем позабыл сдать. Совершенно случайно, разумеется. — Читай!
Портье повернул удостоверение к свету.
— Детектив-констебль Леопольд Орсо, — вслух произнес он. — Сыскная полиция.
Я забрал документы и скомандовал:
— Ключи, быстро!
Мы перешли к конторке, там служащий отеля снял с гвоздика ключ от двадцать второго номера и отдал его нам.
— Сколько комнат? — не забыл уточнить Рамон.
— Одна. Удобства на этаже.
— Сиди и не дергайся, — приказал констебль; в ответ раздалось позвякивание горлышка графина о край граненого стакан.
Я прошелся по вестибюлю, запоминая на всякий случай расположение входов и выходов, потом обернулся и спросил:
— Чердак?
Ночной портье сделал несколько жадных глотков, отставил пустой стакан и сообщил:
— Заколочен.
Рамон приблизился ко мне и тихонько прошептал:
— Ну и что делать будем? Одного оставлять его не дело.
— Проверим номер, потом вернешься.
— Сойдет, — кивнул констебль и предупредил портье: — Чтоб без фокусов. Понял?
— Да! — сдавленно пискнул тот. Известие о том, что одним из постояльцев оказался легендарный убийца, полностью выбило его из колеи.
Мы с Рамоном поднялись на второй этаж; там я убрал в нагрудный карман темные очки, потом снял крышечку с рукояти трости и включил фонарь.
— Заходишь первым, — предупредил напарника, доставая «Цербер».
— Понял, — кивнул констебль, встав напротив двери с номером «двадцать два».
Я сунул трость под мышку и осторожно провернул ключ в замочной скважине.
Механизм оказался смазан, даже не скрипнул; раз — и готово.
Рамон стремительно ворвался в номер, я заскочил следом и повел фонарем, освещая комнату. Шкаф, кровать, стол у окна — спрятаться негде, но напарник так не считал.
— Шкаф, — хрипло выдохнул Рамон, взяв на прицел покосившуюся громаду.
Я распахнул створки; среди развешанных на плечиках пиджаков и брюк никто не таился. Тогда констебль указал на кровать.
— Свети!
Под кроватью обнаружился лишь дорожный чемодан; я вернул покрывало на место, сунул «Цербер» в карман и скомандовал напарнику:
— Бегом вниз!
Рамон поспешил к портье, а я натянул перчатки и занялся обыском. Отсутствие ордера и прочие процессуальные тонкости волновали меня сейчас меньше всего.
Победителей не судят.
Газовые рожки зажигать не стал, так и продолжал подсвечивать себе фонарем в рукояти трости, стараясь лишний раз не направлять его в сторону занавешенных окон. Мусорное ведро было забито очистками сарделек, у стены стояла пара пустых бутылок из-под сливовицы, их решил не трогать, вместо этого выдвинул из-под кровати потертый чемодан и наскоро проверил его содержимое, но помимо погашенного билета на дирижабль рейса «Нью-Йорк — Новый Вавилон» ничего интересного там не оказалось. Нижнее белье, зубной порошок, бритва, прочая мелочовка.
Тогда перешел к шкафу и охлопал одежду; ровно с тем же успехом.
Все пиджаки и брюки были новенькими, пошитыми по индивидуальному заказу из дорогой черной ткани. Все одинаковые, словно горошины в стручке. И все со споротыми ярлыками.
Одного пиджака не хватало.
Крайне предусмотрительно. И кровь на черном не так бросается в глаза, и никто не удивится, если сегодня на тебе не тот пиджак, что вчера.
Я проверил ящики стола и даже стащил с кровати матрац, потом взобрался на стул и осветил шкаф — там одна лишь пыль. Привстав на цыпочки, потянулся к деревянной решетке вентиляционного отверстия, только прикоснулся — и она осталась в руке.
Вот он, тайник!
Впрочем, тайник — это громко сказано. Просто потайное место, чтобы уберечь ценные вещи от вороватой прислуги, и не более того.
Я извлек из вентиляционного отверстия металлическую шкатулку и, поскольку вскрывать нехитрый замок гнутой скрепкой просто не было времени, взломал его, просунув под крышку нож.
Сверху лежали стеклянный шприц, жгут и пузырек с раствором морфия, и сразу стало ясно, что первое убийство вовсе не было случайным. Либо оборотень не сошелся с жертвой в цене, либо покойник попросту решил ограбить заезжего наркомана. Скорее второе — перетянутая аптечной резинкой пачка колониальных долларов вызывала завистливое уважение.
Сунув деньги в карман куртки, я взял пухлый конверт и вытряхнул из него два паспорта. Первый был выдан некоему Герхарду Ланке, жителю колониального штата Нью-Йорк, сорока двух лет от роду; владельцем второго оказался сорокалетний Джонатан Барлоу из Мельбурна, Зюйд-Индия. Что характерно — отметка о въезде не была проставлена ни в одном из них.
Значит, есть и третий.
Отложив паспорта, я удостоверился, что в шкатулке ничего больше не осталось, и покинул номер, не трудясь хоть как-то скрыть устроенный при обыске беспорядок. Дошел до лестницы и уселся на верхнюю ступеньку, давая отдых усталым ногам.
— Ну что? — спросил Рамон Миро, опуская лупару.
— Это он, — подтвердил я, совсем позабыв о портье.
А того при этих словах едва удар не хватил; аж обмер весь и навалился на конторку.
Констебль досадливо поморщился, поднялся по лестнице и протянул руку.
— Не стоит сидеть на виду, — проворчал он, помогая мне встать.
И тут совершенно бесшумно распахнулась входная дверь.
Мы бы этого не заметили даже, если б перепуганный до полусмерти ночной портье не пискнул:
— Прокруст!
Рамон отпустил меня и крутанулся на месте, вскидывая лупару. Едва устояв на узеньких ступеньках крутой лесенки, он упер в плечо приклад тяжеленного ружья и рявкнул на высокого болезненного вида господина лет сорока, что шагнул через порог:
— Ни с места, полиция!
В тот же миг постоялец неуловимым прыжком сорвался с места и рванул через вестибюль. Его нескладная долговязая фигура просто расплылась в смазанную тень, но Рамон уже держал убийцу на прицеле и потому сразу утопил спусковой крючок.
Грохнул выстрел, оборотень невероятным акробатическим кульбитом разминулся с пулей, оттолкнулся ногой от подоконника и в одно касание отпрыгнул в сторону. Да так лихо, что Рамон промахнулся и второй раз: покрытая серебром свинцовая болванка, пробив оконное стекло, улетела на улицу.
Невредимый убийца метнулся к лестнице, констебль пальнул в него вновь, и огненный язык дульной вспышки впустую лизнул затылок втянувшего голову в плечи оборотня; только запахло паленым волосом.
Спасли нас крепкие дубовые балясины. Убийца с разбегу врезался в них, и лишь поэтому не успел дотянуться до резко отпрянувшего назад констебля. Рамон врезался в меня, мы кубарем вывалились с лестницы на второй этаж. Сразу захлопнули двери и для верности даже сцепили их ручки наручниками.
— В номер! — рявкнул констебль, с ружьем на изготовку отступая по коридору; три ствола лупары из четырех курились сизым пороховым дымком.
Я бросился наутек, и сразу снаружи будто таран ударил. Раздался страшный треск, но каким-то чудом створки выдержали и не слетели с петель.
— Отпирай номер! — поторопил меня Рамон. — Живее!
Новый, еще более сильный удар вышиб дверь, и констебль замедлил шаг, пытаясь поймать на прицел скользнувшую в коридор тварь.
Уже именно тварь! Лицо превратилось в морду с жуткой пастью, плечи раздались вширь, сухощавый торс оплели жгуты мускулов, и одежда жалкими обрывками болталась на заросшем жесткой щетиной теле.
Оборотень плавно двинулся по коридору; Рамон продолжил пятиться и не стрелял, опасаясь впустую потратить последний патрон. Он выгадывал мне время, а я трясущимися руками совал ключ в замочную скважину, совал и никак не мог попасть.
Было страшно.
Проклятье! Да меня всего колотило от ужаса!
Но — оборот, еще один, и вот уже плавно подалась ручка, а потом внутри возникла физиономия лепрекона, и дверь с оглушительным грохотом захлопнулась прямо у меня перед носом!
В тот же миг оборотень стремительным прыжком ринулся в атаку; Рамон спешно утопил спусковой крючок и хоть стрелял едва ли не в упор, вновь промахнулся!
Оборотень совершенно невероятным образом скрутил корпус, используя инерцию движения, пробежался по стене и с разбега прыгнул на констебля. Но тот уже метнулся прочь, и запоздалый удар просто придал дополнительное ускорение. Рамон так и прокатился по коридору, оставив меня с оборотнем один на один.
Страхи? Все страхи были в моей голове, зверь страхов не знал.
Зверь знал лишь, что он хочет жрать. Жрать и убивать, но в первую очередь — жрать.
Голод понукал его лучше всяких страхов, и когда он прыгнул на меня, я не стал искать спасения в таланте сиятельного, а просто распахнул дверь номера, которая открывалась наружу! Оборотень подобно пушечному ядру врезался в неожиданное препятствие; острые когти пробили филенку, а миг спустя в нее всем своим весом ударилась немаленькая туша, и дверное полотно просто сорвало с петель. Зверь шибанулся о косяк, взвыл, выламываясь из деревянных кандалов, и я бросился наутек. Сразу налетел на поднимавшегося с пола напарника, вновь сбил его с ног и сам рухнул рядом.
Проклятье!
Когда оборотень отшвырнул в сторону выломанную филенку, я перевалился на спину и выставил перед собой трость в тщетной попытке хоть ненадолго задержать взбесившуюся зверюгу.
Надежды на это было немного, но тут грохнул выстрел.
Револьвер Веблей — Фосбери в руке Рамона плюнул огнем, враз лишив слуха и ослепив на правый глаз; оборотень поймал пулю широкой грудью и оступился. Миг спустя страшная рана затянулась сама собой, словно чудовище растворило в себе семнадцать граммов свинца и меди, но констебль не переставал жать на спуск автоматического револьвера, пока не расстрелял весь барабан.
Шесть пуль четыреста пятьдесят пятого калибра — это вовсе не мало. Шесть пуль четыреста пятьдесят пятого калибра позволили выгадать несколько драгоценных секунд.
Этого времени хватило мне, чтобы подняться с пола, приставить трость под углом к стене и со всего маху приложить ее подошвой сапога точно в стык нижней трети. Хрустнуло дерево, заскрипел сминаемый металл, механизм разломился надвое, и оборотня я встретил тычком расщепленной деревяшки. Просто выставил перед собой обломок и ткнул им в оскаленную пасть.
Чудовище никак не успевало уклониться, да не стало и пытаться. Страшенные зубы попросту перехватили трость и легко перекусили палку, а заодно и электрическую батарею внутри.
Сверкнул ослепительный разряд! Оборотень отлетел назад и навалился на стену. Затем, оставляя на побелке глубокие царапины, он сполз на четвереньки и замер, растерянно потряхивая головой. Из раскрытой пасти текла слюна вперемешку с кровью. Удар электрического тока не поджарил его внутренности, просто дезориентировал и сбил с толку.
Я выругался, достал «Рот-Штейр» и открыл огонь.
Хлоп! Хлоп! Хлоп! — полетели выбиваемые пулями брызги крови, а когда магазин пистолета опустел, Рамон уже переломил «Веблей — Фосбери» и заменил стреляные гильзы клипом с новыми патронами.
Медь и свинец не причиняли зверю никакого вреда, раны, как и прежде, затягивались сами собой, но оборотень, который все еще не мог прийти в себя после удара электрическим током, вдруг пополз на выход, шустро-шустро перебирая по полу лапами. Стреляя на ходу, констебль ринулся вдогонку, а чудовище лишь горбилось, принимая широкой спиной пулю за пулей. С лестницы оно попросту скатилось, один миг — и оборотень скрылся на улице.
— Дьявол! — выругался Рамон, подбежав ко входной двери. — Он ушел!
— Черт с ним! — прохрипел я, спускаясь следом. — Портье! Рамон, куда подевался этот слизняк?
Задвинул засов, констебль подошел к конторке и поморщился:
— Тут он, не кричи.
Да и сам я уже заметил черневшую в том углу лужу крови.
— Мертв? — спросил у Рамона.
— Мертв, — подтвердил напарник, перезаряжая дрожащими руками револьвер. — Мы облажались, Лео, — выдохнул он. — Мы крепко облажались!
И с этим было не поспорить.
Убийца скрылся, портье мертв, вот-вот начнут выглядывать из своих номеров перепуганные стрельбой постояльцы, а на звуки стрельбы уже спешат все окрестные постовые.
— Интересно, здесь есть черный ход? — усмехнулся я, когда с улицы донеслась пронзительная трель полицейского свистка.
— Лео, даже не заикайся, — нахмурился Рамон. — Мы не уйдем через черный ход, ясно?
Я беззлобно выругался и уселся на нижнюю ступеньку, не став подбивать своего излишне принципиального товарища на побег с места преступления. С учетом оставленных нами улик более глупой затеи в голову прийти просто не могло.
Но от подначки все же не удержался:
— Просто скажи, что боишься выйти на улицу.
— Боюсь, — подтвердил Рамон. — А ты будто сам не видел, как эта сволочь от серебра уворачивалась! В упор ведь стрелял! Нет, дальше без меня! Три тысячи — это куча денег, но голову взамен оторванной точно не хватит пришить.
— Слабак! — рассмеялся я, хоть самого так и потряхивало. — Лучше подумай, что расскажешь коллегам.
Рамон фыркнул:
— Сам выкручивайся! Ты попросил меня помочь, подробностями делиться не пожелал. Вот и все, что я знаю.
— Сойдет, — кивнул я, поскольку патент частного сыщика и поручение от Банкирского дома Витштейна оставляли достаточное пространство для маневра.
Но врать не собирался. Более того, намеревался выложить все без утайки.
Честность в таких делах — лучшая линия защиты.
Ну или почти…
Я достал зажигалку и подпалил уголок полицейской карточки. Понаблюдал за разгорающимся огоньком и предупредил приятеля:
— Портье сам вызвался показать нам номер подозреваемого. Мы зашли, а там такой беспорядок…
И тут в дверь беспорядочно заколотили.
— Откройте, полиция! — заголосили на улице.
— Еще есть время сбежать через черный ход, — пошутил я, потом вздохнул и махнул рукой. — Ладно, отпирай…
Отпустили нас уже утром.
Сначала меня, через полчаса Рамона. Я дождался приятеля на скамье во внутреннем дворике Ньютон-Маркта и вместе с ним вышел на улицу. Там мы переглянулись и, не сговариваясь, заковыляли в «Винт Архимеда». Шли молча; сил на разговоры уже не осталось.
Разговорами нас занимали всю ночь.
Сначала опрашивали первыми прибывшие на место преступления сыщики, потом допрос продолжили два въедливых детектива-сержанта, а закончилось все крайне неприятной беседой с главой сыскной полиции Морисом Ле Бреном.
Наличие патента частного сыщика и поручение от Банкирского дома Витштейна изрядно выводило из себя бывших коллег, но уверен — без предъявления обвинений обошлось лишь потому, что никому не хотелось раздувать очередной скандал. Слишком уж резонансным оказалось убийство Исаака Левинсона и всей его семьи.
Вот и отпустили, взяв очередную расписку о неразглашении.
Плевать! Делиться подробностями с газетчиками я в любом случае не собирался. Не тот случай…
«Винт Архимеда» в силу раннего времени оказался полупустым, но мы все равно уселись в самый дальний угол.
— Наломали дров, да? — вздохнул Рамон, когда хозяин принес бокал белого вина и содовую ему и кувшин лимонада мне, получил несколько мелких монет и оставил нас в покое.
— Не без этого.
— Меня бы точно уволили, — с усмешкой протянул бывший констебль, — если бы не успели уволить до того.
— Видишь, как удачно получилось, — улыбнулся я, наполняя бокал лимонадом.
Рамон кисло глянул в ответ.
— Знаешь, сколько платят ночному сторожу на угольном складе? — спросил он.
— Кстати, раз уж речь зашла о деньгах! — Я достал из правого сапога пачку колониальных долларов и принялся, загибая уголки банкнот, их пересчитывать.
— Что это?! — всполошился Рамон.
Я погрозил ему пальцем, дошел до конца и разделил пачку на две равные части. Одну протянул приятелю.
— Что это? — повторил он вопрос, не притрагиваясь к деньгам.
— Это аванс. Восемьдесят долларов, — ответил я, убирая изрядно похудевшую пачку во внутренний карман пиджака.
— По нынешнему курсу это франков четыреста, так? — уставился на меня Рамон, который еще не отвык быть полицейским. — Лео, ты что — утаил восемьсот франков?
— Не утаил, — возразил я, поправляя очки, — а изъял в целях осуществления следственных мероприятий.
— Обоснуй.
— Оборотень знает о деньгах? Знает. Если через сообщника в Ньютон-Маркте он получит опись изъятых из номера вещей и не увидит в списке сто шестьдесят долларов, то наверняка захочет их вернуть. Сам придет!
— А мне тогда зачем половину отдал?
— Если я с ним не справлюсь, то за остатком отправлю к тебе. Я верю в тебя, Рамон.
Крепыш уставился на макет винта Архимеда, что висел прямо над столом, и какое-то время раздумывал над моими словами, потом убрал деньги в карман и потребовал:
— А теперь обоснуй, почему мы имеем право потратить эти деньги на собственные нужды.
— Все просто, — рассмеялся я. — Ты же не хочешь снабдить преступника деньгами, пусть даже и невольно? Чем больше ты успеешь потратить, тем меньше денег вернется оборотню! Или ты рассчитываешь справиться с ним один на один?
Рамон в существование гипотетического сообщника убийцы нисколько не верил, но все же досадливо поморщился:
— Типун тебе на язык! — Затем откинулся на спинку стула и сообщил: — Пока в Ньютон-Маркте мурыжили, успел перекинуться парой слов со знакомым констеблем; всем причастным строго-настрого приказали держать язык за зубами. Предупредили, что, если история просочится в газеты, поиском виновного займется лично главный инспектор.
Меня передернуло. Не хотел бы я привлечь внимание этого жуткого старика.
Но сказал не об этом. Вылил в стакан остатки лимонада и с досадой произнес:
— Надо было сразу оглушить его электричеством!
— Надо было, кто спорит? Теперь ты к нему с электрощупом и близко не подойдешь. Такой трюк мог сработать только раз, — резонно отметил Рамон, поднимаясь из-за стола. — Забудь об оборотне, пусть его выслеживает Третий департамент.
— Куда собрался?
— Спать! В ночь выхожу на новую работу. — Крепыш склонился ко мне и посоветовал: — Лео, займись ограблением банка. Нужна будет помощь — обращайся. Но насчет оборотня больше даже не заикайся. Я не самоубийца.
И он зашагал на выход.
Я пожал плечами и вышел следом.
Погода портилась. Затянувшая небо серая пелена превратилась в кудлатые облака, темные и недобрые, появился ветер. Резкие порывы раскачивали деревья и завывали в печных трубах, рвали клубы дыма и в мгновение ока развеивали, уносили прочь.
Я немного постоял, собираясь с мыслями, затем поймал извозчика и велел ехать на Леонардо да Винчи-плац. Оттуда зашагал к лавке «Механизмы и раритеты», заранее готовясь к неприятному разговору с изобретателем, но Александр Дьяк, к моему немалому удивлению, из-за поломки трости возмущаться не стал. Только рукой махнул:
— А на что я еще мог рассчитывать? Будто сам не был молодым! Сломать или потерять в вашем возрасте, Леопольд Борисович, — обычное дело. Ничего страшного.
Мне стало самую малость совестно, и я достал деньги.
— Не стоит! — отмахнулся владелец лавки и огладил редкую бородку. — Я не понес особых убытков. Когда все делаешь сам, не приходится платить подрядчикам.
Я усмехнулся и продолжил отсчитывать банкноты.
— Трость-то мне в любом случае нужна.
— Купите обычную! — возмутился Александр Дьяк. — Меня интересуют не деньги, а научные изыскания!
— Не сомневайтесь, прикладных изысканий мной было проведено с избытком, — спокойно заметил я и выложил на прилавок двадцать долларов. — И могу со всей уверенностью заявить, что разряда вашей электрической банки не хватит, чтобы полностью парализовать оборотня, но будет достаточно для его дезориентации в пространстве и судорожного сокращения конечностей. Слабым местом конструкции является крепление амортизирующей пружины, но проблемы возникают только при неправильной эксплуатации. До момента… э-э-э… поломки я успел пройти километров двадцать, и все работало, как часы.
Изобретатель покачал головой, но деньги все же принял. Сунув их в карман халата, он вышел из-за прилавка и запер входную дверь.
— Леопольд Борисович, прошу за мной, — позвал, направляясь в заднюю комнату.
Я двинулся следом и восхищенно присвистнул, разглядывая оснащенную по последнему слову техники мастерскую. У одной стены стояли слесарные станки и верстак, другую занимали чертежный пульман и огромная доска, на которой виднелись белесые разводы мела. Всюду громоздились ящики, в углу нашлось место динамо-машине, туда же задвинули шкаф с химической посудой, а на письменном столе помимо микроскопа и набора реактивов громоздилось сразу две газовых горелки.
Александр Дьяк указал на деревянный табурет, макнул железное перо в чернильницу и склонился над толстенной амбарной книгой.
— Начинайте с самого начала, — потребовал он. — Особое внимание уделите симптомам поражения током и времени, в течение которого они наблюдались.
Я принялся расстегивать куртку и спросил:
— Вас интересует воздействие электричества на потусторонних существ?
Изобретатель строго глянул на меня, но смягчился и снизошел до объяснений:
— В числе многих моих интересов значится и этот. Впрочем, не уверен, что оборотней правомерно относить к потусторонним существам.
— Жертвы наследственного заболевания? — усмехнулся я, с облегчением усаживаясь на табурет.
— Это подтвержденный наукой факт, — важно кивнул владелец лавки. — А теперь, Леопольд Борисович, умоляю — соберитесь. Важна каждая деталь.
Я подавил обреченный вздох — опять допрос! — и принялся описывать, как отреагировал оборотень на удар электрического тока, его конвульсии, потерю ориентации, замедленную реакцию.
Александр Дьяк благосклонно внимал мне, время от времени требуя уточнить, сколько времени длилось то или иное состояние, и всякий раз с этим возникали определенные сложности — схватка отложилась в памяти рваными обрывками, да и заняла она от начала и до конца не дольше пары минут.
— Итак, вам нужна еще одна трость? — спросил изобретатель, когда выжал меня досуха, отодвинул книгу и захлопнул медную крышку чернильницы.
— Было бы неплохо. Если вас это не затруднит.
Владелец лавки задумчиво кивнул и вдруг предложил:
— Для удобства использования могу снабдить ее двумя выдвижными спицами — электродами. Много времени это не займет.
Я только рассмеялся.
— Не думаю, что еще раз сойдусь с этой тварью врукопашную.
Теперь рассмеялся изобретатель.
— Поверьте моему опыту, Леопольд Борисович, жизнь непредсказуема! Мог ли я полагать, что оставлю техническое училище… — при этих словах он осекся и досадливо махнул рукой. Затем раскрыл один из ящиков и достал трость, на вид куда более неказистую, нежели первая. — Вам придется немного подождать.
— Как скажете, — сдался я, поскольку с моей стороны было бы не слишком умно упорствовать. Человек желает помочь, не бить же его по рукам?
Александр Дьяк зажал трость в тисках, сноровисто снял с нее резиновый башмак и разводным ключом принялся откручивать гайку.
— В следующий раз жду от вас более подробного отчета, — предупредил он. — Надеюсь, нехитрое усовершенствование окажется полезным…
— Что было бы действительно полезным, так это серебряные пули, которые попадают в цель, — вздохнул я. — Мой товарищ стрелял едва ли не в упор и все четыре раза промахнулся. Еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь двигался столь быстро.
— Вообще ни разу не попали? — спросил изобретатель, продолжая разбирать трость.
— Серебряными — нет. Обычных всадили под два десятка, да только раны сами собой затягивались.
Александр Дьяк вытер пот со лба и сообщил:
— Полагаю, дело в безусловных рефлексах.
— Что, простите? — не понял я.
— Вы слышали о работах Ивана Петровича Павлова? Он уделил этой теме немало времени.
— Нобелевский лауреат? — припомнил я смутно знакомое имя и сознался: — К стыду своему, не могу похвастаться знакомством с его трудами.
— Хорошо, тогда попытаюсь объяснить. — Изобретатель извлек из трости динамо-машину и электрическую банку и принялся копаться в шкафах в поисках нужных деталей. — Тело обладает собственной памятью и набором реакций на внешние раздражители. Как ваша рука отдергивается от огня бессознательно, так и оборотень рефлекторно увертывается от серебра. Эти создания и сами по себе много быстрее человека, а в подобных случаях действуют и вовсе без всякого промедления. Это не мое предположение, академик Павлов доказал это на практике.
— Он ставил опыты на оборотнях?
— В России к таким вещам относятся проще, — подтвердил Александр Дьяк. — При этом неважно, в каком виде пребывает серебро, в дело вступает некое противоестественное или, если угодно, интуитивное чутье. Оборотень просто знает, и его тело реагирует само.
— Ерунда! — отмахнулся я. — Оборотни не такая уж редкость, время от времени их отстреливают. И отстреливают серебряными пулями.
— К сожалению, эта болезнь передается не только по наследству. Предрасположенные к ней люди зачастую заражаются уже во взрослом возрасте.
— И?
— А вот безусловные рефлексы передаются исключительно по наследству, — сообщил Александр Дьяк. — Те, о ком вы говорите, если так можно выразиться, оборотни низшие, их лишены.
Владелец лавки закрепил динамо-машину на стальной планке, к ней же прикрутил электрическую банку и принялся возиться с металлическими тросиками.
— Мне крайне любопытно, Леопольд Борисович, — улыбнулся он, — как сказалось на рефлексах поражение электрическим током.
— А нет никакого другого научного способа поразить оборотня на расстоянии? — поинтересовался я.
— Боюсь, не смогу вам в этом помочь, — покачал изобретатель головой. — Яды на оборотней не действуют, алюминий никакого особого вреда не оказывает, ведь организм исцеляет себя сам. Любые раны от металлов, дерева, камня и кости затягиваются в течение нескольких секунд.
— Секунд! — фыркнул я. — Да пули даже не выталкивало наружу! Такое впечатление, что они просто растворялись в теле!
— Растворялись? — удивился Александр Дьяк. — Метаболизм этого создания просто невероятен! — Он вскочил на ноги и принялся ходить из угла в угол, о чем-то напряженно размышляя. — Но в этом случае… моментально расходится по всему организму… икс-лучи… — бормотал он себе под нос. — Радон… язвы… Кюри…
Я сидел молча, боясь отвлечь изобретателя, а тот вернулся за верстак, начал собирать трость и предупредил:
— Не отвлекайте, я думаю. Почитайте пока газету.
Газеты меня интересовали мало, еще меньше интересовали газеты недельной давности, но перечить владельцу лавки я не решился. Взял пачку старых номеров, пролистал, дивясь странной подборке. Сверху оказался «Атлантический телеграф» с кричащим заголовком «Бесследное исчезновение инженера», дальше шли номера «Биржевого вестника», там красным карандашом были отмечены котировки корпораций, которые имели то или иное отношение к добыче каменного угля.
— Удивительно! — рассмеялся вдруг Александр Дьяк. — Наука может творить настоящие чудеса, но мы с упорством дикаря забиваем гвозди микроскопом! Леопольд Борисович, вы ведь знаете, что такое микроскоп? Вот именно микроскопом мы и забиваем самые обычные гвозди! — Хозяин лавки вдруг пришел в дурное расположение духа, в голосе его зазвучала неприкрытая горечь.
— Если моя просьба неприятна вам… — начал было я, но изобретатель только махнул рукой.
— Оставьте! — вздохнул он. — Дело вовсе не в вас и даже не во мне. Просто всех нас поставили в такие условия, что мы вынуждены растрачивать свои силы на совершенно бесполезные прожекты. Наука топчется на месте, и, как ни печально это признавать, определенных людей такое положение дел всецело устраивает. Более того, они прилагают немалые усилия, чтобы так продолжалось и впредь.
— Боюсь, не совсем понимаю вас, — озадаченно пробормотал я, откладывая газеты.
— Рудольф Дизель — это имя что-нибудь говорит вам? — спросил тогда Александр Дьяк.
— Инженер-изобретатель, — припомнил я недавнюю статью. — Пропал из каюты парома, плывшего из Лиссабона в Новый Вавилон. Полиция подозревает самоубийство. Не понял только, какое изобретение он намеревался представить на суд общественности.
— Об его изобретении в газетах не было ни слова, — уверил меня владелец лавки. — А теперь эти писаки и вовсе пытаются выставить его шарлатаном.
— Но вы так не считаете?
— Дизель пытался создать двигатель, способный работать на жидком топливе. Например, на керосине, — сообщил изобретатель, открутил рукоять и заменил ее обрезиненной. — Фонаря на этот раз не будет, — предупредил он.
— Неважно. Так что вы говорили о новом двигателе?
Двигатель, потребляющий керосин? Звучало непривычно.
— Это была реальная альтернатива паровым машинам. Но сначала идеи Дизеля не приняли в Петрограде, затем наемные бумагомараки высмеяли его в Париже, а теперь он просто исчез вместе со всеми своими разработками. Очень удобно, не находите?
— Подозреваете убийство? — уточнил я, не зная, как отнестись к откровениям владельца лавки.
— Я не сыщик и не криминальный репортер, чтобы рассуждать о таких вещах, — пожал плечами Александр Дьяк и оперся на трость. — Я знаю лишь, что в отдаленном будущем его двигатель заметно снизил бы потребление угля. Убивают и за меньшее.
Я кивнул.
В Новом Свете полным ходом шло производство самоходных колясок на компактных паровых движках, о жидком топливе там никто даже не помышлял, а пороховые двигатели Нобеля не получили широкого распространения из-за невысокой надежности и ограничений на продажу гранулированного тротила, на котором они работали.
— И все же… — задумчиво пробормотал я, — и все же прогресс не остановить. Лень и жадность непобедимы. Уверен, работы господина Дизеля в том или ином виде всплывут в самое ближайшее время.
Изобретатель прошелся по комнате и протянул мне трость.
— Сомневаюсь, — покачал он головой, вытирая перепачканные машинным маслом ладони. — Вы, Леопольд Борисович, даже не представляете, как далеко способна завести жадность. Дизель вовсе не первый, Ленуар и Отто еще успели опубликовать свои работы, но как только Костович предложил переход на керосин, его мастерская сгорела. Он был первой жертвой, полагаю.
— Но не единственной?
— Смерти Даймлера и Майбаха всегда казались мне подозрительными. Дизель долгое время держал свои разработки в секрете, но… — Изобретатель раздосадованно махнул рукой и сменил тему: — Да что мы заладили об одном и том же? Как вам трость?
— Не хуже первой, — решил я после нескольких шагов, а когда мы вышли в торговый зал, спросил: — И все же, почему вы считаете, что работы Дизеля не опубликуют под чужим именем? Это как-то связано с ростом биржевых котировок угольных компаний?
Александр Дьяк рассмеялся.
— Вы очень сообразительный молодой человек, — произнес он, вставая за прилавок. — Хотите знать, почему? Я вам скажу. Дело в жадности. Когда после франко-прусского конфликта Эльзас-Лотарингия и Рур перешли под прямое императорское управление, многие придворные нагрели на этом руки. Ведь Рур — это уголь, а уголь — это деньги. А если денег не хватает, можно взять кредит под будущий доход и вложиться, к примеру, в Донецкий угольный бассейн. А потом вновь занять и начать освоение угольных бассейнов уже в Сибири. Можно создать промышленную империю, погашение долгов которой расписано на десятилетия вперед. Что на фоне этого жизнь человека?
— Никаких имен? — прищурился я.
— Никаких! — рассмеялся владелец лавки и забрал у меня трость. — Для начала надо провернуть стопор, — щелкнул он уплотнением в нижней трети, — потом просто сгибаете.
По мере того как трость складывалась надвое, из верхней ее половины выдвигались стальные спицы. Александр Дьяк утопил кнопку, которая прежде включала фонарь, и между электродами засверкала дуга электрического разряда.
— Не самая простая конструкция, — вздохнул изобретатель, — но иначе внутрь может попасть вода или забиться грязь. Приходите завтра, я подумаю над задачкой, что вы мне задали. Есть у меня одна идея, но потребуются специфические реактивы.
— Буду премного благодарен! — Я разложил трость, отпер входную дверь и махнул на прощание изобретателю. — До завтра!
Вышел на улицу и отправился на поиски свободного извозчика.
Мысли о глобальном заговоре угольных магнатов недолго волновали меня. Своих проблем хватало.
Думаете, поехал спать?
С удовольствием бы, но жизнь частного сыщика вовсе не так привольна, как ее расписывают бульварные писаки. По меньшей мере иногда приходится отчитываться перед нанимателями.
И я отправился в отель «Бенджамин Франклин».
Небо к этому времени окончательно потемнело, понемногу начинал накрапывать мелкий дождь, и, как это часто бывает в преддверии непогоды, резкие порывы ветра гнали по улицам пыльные вихри.
Надвигалось ненастье. Я отчетливо ощущал это, только не понимал, насколько оно близко.
Отель «Бенджамин Франклин» занимал старинный особняк, мрачный и крепкий, сложенный из темного камня, с узкими окнами-бойницами первых этажей и открытыми террасами верхних. Фасадом он выходил на площадь императора Климента, столь вытянутую, что она больше напоминала широкий проспект. Именно здесь располагались самые дорогие магазины и гостиницы Нового Вавилона, а стоимость чашки кофе в местных ресторанах давно стала предметом сатирических высмеиваний и газетных карикатур.
Всю дорогу я размышлял, как выстроить разговор с Авраамом Витштейном, дабы представить свое расследование с наиболее выгодной стороны, но все умные мысли враз вылетели из головы, когда на глаза попался Бастиан Моран. Старший инспектор пил кофе в баре на первом этаже и при моем появлении не удержался от досадливой гримасы.
Нелюбовь наша была взаимна.
Я поспешил к портье, представился и — о, чудо! — оказалось, что господин Витштейн включил меня в перечень своих гостей. На всякий случай клерк сделал предварительный звонок, выслушал инструкции и указал на лифт.
— Пятый этаж. Вас встретят.
Пройдя в кабину подъемника, я озвучил цель своего визита оператору; тот закрыл двери, перевел рычаг в крайнее правое положение, и мы плавно, почти без рывка поднялись на верхний этаж.
Там меня и в самом деле встретили. Плотного сложения иудей — тот самый, лысоватый и носатый — запустил внутрь и сопроводил в холл «императорского» номера, где читал газету Авраам Витштейн. Всюду висели оригиналы картин знаменитых мастеров, одну из стен занимал известный диптих «Штурм имения блистательного Рафаила» и «Император Климент повергает падшего», а позолоты на мебели было больше, чем золота в короне ее величества.
— Кофе, сигару? — предложил банкир. — Быть может, виски?
— Нет, благодарю, — отказался я, опускаясь в кресло у журнального столика.
Роскошный интерьер отеля подействовал на меня угнетающе. Человеку в брезентовой куртке здесь было не место.
— Я впечатлен, господин Орсо, — произнес Витштейн, не успел я перейти к делу. — Вы крайне многообещающий молодой человек.
— Простите? — не понял я.
Банкир рассмеялся, отпил кофе и покачал головой:
— Вы работаете на меня меньше суток, а мне уже выкручивают руки, требуя взять вас на короткий поводок.
Я вспомнил о встреченном внизу Бастиане Моране и облизнул пересохшие губы.
— В самом деле?
— Именно, господин Орсо. Именно так.
— Могу узнать подробности?
— Подробностей не будет, — отрезал Авраам Витштейн, враз став собранным и серьезным. — Поручение на расследование, будьте добры.
Носатый иудей зашел со спины и протянул руку.
Я не стал протестовать, не стал требовать объяснений. Просто отдал документ, откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу.
— Так понимаю, это не все? — спросил я, положив в рот малиновый леденец.
— Вы очень проницательны, — вздохнул банкир, — но должны научиться следовать правилам игры. Я не поручал вам расследовать убийство бедного Исаака, а вы сослались на меня и тем самым поставили в чертовски неловкое положение. Больше такого не повторится.
Я обдумал услышанное и уточнил:
— Правильно понимаю, что теперь придется действовать неофициально?
— Мне настоятельно рекомендовали не мешать полиции заниматься своей работой, — произнес Авраам Витштейн, отстраненно глядя в окно. — Но ситуация, когда налетчики остаются безнаказанными, неприемлема. Больше мне нечего вам сказать.
— Неприемлема, — повторил я, пробуя слово на вкус. Звучало оно многообещающе, примерно как последний шанс на помилование для смертника, голову которого уже сунули в петлю. В том смысле, что я оставался в игре, но в случае малейших осложнений меня спишут на берег окончательно и бесповоротно.
Тем не менее я не удержался от вопроса:
— Господин Витштейн, вы уже объявили награду за голову убийцы Левинсона и его семейства?
Банкир посмотрел на меня как на умалишенного.
— Дорогой Леопольд, — обманчиво мягко произнес он, — вы меня очень обяжете, если выбросите мысль о поисках убийцы из головы раз и навсегда.
— Уже выбросил, — ответил я, нисколько не покривив при этом душой.
Охота на оборотня больше не входила в мои планы — безусловные рефлексы, чтоб их! — но вопрос о награде вовсе не был праздным любопытством, поэтому я его повторил:
— Так объявили или нет?
— Объявил, — ответил банкир и загородился газетой.
Не став больше навязывать нанимателю свое общество, я спустился на первый этаж и вновь поймал недобрый взгляд Бастиана Морана. Тогда подступил к столу старшего инспектора и, не спрашивая разрешения, уселся напротив.
— Ну и что вы беситесь, господин Моран? — в упор уставился я на полицейского. — Вы ведь добились своего, разве нет?
Старший инспектор поставил миниатюрную чашечку из белого фарфора на столь же белоснежное блюдечко, поправил накинутое на шею кашне и заломил бровь.
— И чего, по-вашему, я добился, виконт?
— Господин Витштейн больше не нуждается в моих услугах. Так понимаю, это ваших рук дело?
Бастиан Моран улыбнулся, и улыбка эта не понравилась мне категорически.
Так улыбаются, когда слышат известие приятное и неожиданное одновременно.
Старший инспектор ничего не знал! Но какого черта?! Кто выбил меня из седла, если не он?
— Вот уже не мог подумать, виконт, — покачал головой Бастиан Моран, — что мы с вами окажемся товарищами по несчастью.
— В смысле?
— Главный инспектор распорядился создать специальную комиссию для расследования налета на банк и убийства Левинсона. Он полагает, что эти преступления связаны теснее, чем кажется на первый взгляд.
— Вас отстранили от расследования? — не сдержал я удивления.
— Отстранили, — подтвердил старший инспектор. — Из-за вашего ареста, который многие сочли чрезмерно… поспешным. — Он отпил кофе и вдруг спросил: — Хотите совет?
Я поднялся из-за стола и уточнил:
— Держаться от этого дела подальше?
Бастиан Моран кивнул.
— А сами? — укорил я его. — Если вас отстранили, что вы здесь делаете?
— Пью кофе? — предположил полицейский.
Софистика никогда не увлекала меня, поэтому я промолчал и отправился на выход. В одной из кредитных касс обменял колониальные доллары на франки, спрятал толстую пачку банкнот в бумажник и зашагал к ближайшей станции подземки.
Голова была тяжелой-тяжелой, мысли роились в ней, подобно встревоженному рою, но сил на разгадку шарад уже не осталось. Хотелось завалиться в кровать и проспать несколько суток кряду. Тем более, я и понятия не имел, с какого конца подступиться к расследованию налета на банк.
Единственное, что пришло на ум, — попытаться расспросить уволенного за пьянство сторожа угольных складов.
Я решил ближе к ночи съездить к Рамону Миро и попросить его выяснить адрес предшественника, но ночь наступила неожиданно скоро. В один миг она накатила непроглядной чернотой и рассыпалась огонечками звезд.
Проще говоря, на голову мне накинули полотняный мешок, а потом от души приложили по затылку свинчаткой.
Тьма и звезды. Вот и отдохнул…
Полагаю, затем меня куда-то утащили и вывернули наизнанку карманы.
Я этого уже не чувствовал. Ничего не чувствовал, пытался выплыть из темной бездны забытья и не мог.
Очнулся от холода и боли. В носу засвербело от пыли, а чихнул — и в голове словно взорвался начиненный тротилом фугас.
Застонав, я попытался ощупать разбитый затылок и не сумел пошевелить ни рукой, ни ногой. Тогда кое-как разлепил глаза и сразу понял, что виновник моего плачевного состояния вовсе не уличный грабитель, позарившийся на толстую пачку банкнот.
В одних кальсонах я сидел посреди заставленного деревянными ящиками склада, а запястья и лодыжки были крепко-накрепко притянуты рассохшимися от старости кожаными ремнями к подлокотникам и ножкам массивного стула с высокой спинкой, еще один ремень перетянул грудь.
На улице шел дождь. Он размеренно шуршал по крыше, где-то позади меня беспрестанно раздавалась веселая капель, под ноги натекла целая лужа.
Я не в больнице.
Несмотря на головную боль, я понимал это совершенно отчетливо.
Даже если удар по голове привел к временному помутнению рассудка и меня поместили в клинику для умалишенных, это не объясняло странных ящиков вокруг, пыли на полу, растрескавшейся штукатурки и наглухо заколоченных окон с ржавыми отметинами загнанных в потемневшие доски гвоздей.
И где тогда санитары? Где врачи, черт меня дери?
Я вспомнил об участи Исаака Левинсона и лихорадочно задергал рукам и ногами, пытаясь освободиться. Тщетно — кожаные ремни пусть и рассохлись от времени, но были затянуты на совесть. Попробовал раскачаться и опрокинуться, но тоже безуспешно. Стул оказался слишком массивным — его ножки для дополнительной устойчивости прикрутили к немалых размеров деревянному щиту.
В изнеможении я запрокинул голову и увидел, как с потолка одна за другой срываются капли воды. Казалось, они летели прямо в лицо, но всякий раз ударялись об пол где-то за спиной.
Умирать не хотелось.
И я начал молиться. Просто проговаривать про себя единственную молитву, которую знал. Единственную молитву, которую оставил нам Спаситель, прежде чем уйти.
Да, я молился! А что еще оставалось человеку в моем положении?
«Возможно, не стоило присваивать деньги оборотня, — мелькнула запоздалая мысль. — Возможно, мы с Рамоном разозлили его куда сильнее, нежели могли представить. Вряд ли теперь он удовлетворится простыми извинениями».
И тут за спиной скрипнула дверь.
Я не стал вертеть головой, только стиснул зубы в ожидании скорой развязки, но вместо оборотня появились три нелепых фигуры в белых балахонах и колпаках с прорезями для глаз, светившимися изнутри.
Сиятельные! Меня похитили сиятельные!
— Где шкатулка, виконт? — спросил вдруг похититель, что стоял в центре.
Я подвигал челюстью, несколько раз растянул в улыбке занемевшие губы, потом уточнил:
— Вы меня точно ни с кем не перепутали?
Левая фигура дернулась, намереваясь отвесить затрещину, но неловко замерла, словно резкое движение вызвало боль. Главарь придержал подельника под локоть и спокойно пояснил свой вопрос:
— Нас интересует алюминиевая шкатулка с выгравированным на крышке рунным знаком молнии.
— Откуда мне знать?
— Эту шкатулку ваша бабка, графиня Косице, положила на хранение в Банкирский дом Витштейна незадолго до своей смерти, — произнес сиятельный все тем же ровным, лишенным всякого выражения голосом.
Я прочистил горло и не удержался от нервного смешка.
— Алюминий неплохо плавится, — сообщил я похитителям. — Насколько мне известно, хранилище полностью выгорело при налете на банк.
— Вздор! — резко выдохнула фигура справа. — Нас подлогом не обмануть!
— Подлогом? — озадачился я, бестолково хлопая глазами.
Похититель в центре печально вздохнул и проникновенно произнес:
— Виконт! С вашей стороны было крайне неосмотрительно изготовить дубликат шкатулки из сплава алюминия с медью. Пятнадцать лет назад подобных сплавов не существовало в природе. — Сиятельный сунул руку в прорезь балахона и достал несколько заполненных печатным текстом листков. — Согласно проведенной экспертизе слиток, оставшийся от шкатулки, содержит не менее четырех процентов меди. Подобный сплав был запатентован всего год назад и является тайной за семью печатями. Египтяне и персы предлагали за него любые деньги, но им отказали, знаете почему? Да просто он используется при производстве корпусов дирижаблей! Дюралюминий, слышали, наверное?
И вновь ко мне придвинулся левый похититель.
— Где настоящая шкатулка, виконт? — потребовал он ответа.
— Понятия не имею, о чем вы говорите.
Фигура справа откашлялась и хриплым голосом пожилого курильщика начала вбивать гвозди в крышку моего гроба:
— Вы общались с управляющим. Вы узнали о шкатулке из описи содержимого сейфа. В сейфе обнаружены остатки подделки, а после очередного разговора с вами банкир был найден мертвым. По моему мнению, этого более чем достаточно для вынесения обвинительного приговора!
— Не торопись! — остановил его сиятельный в центре. — Из уважения к памяти нашего доброго друга Эмиля Ри даю последнюю возможность вернуть шкатулку по доброй воле. Иначе нам придется прибегнуть к иным… методам убеждения.
Из уважения к памяти Эмиля Ри?!
Я так и замер с отвисшей от удивления челюстью.
Эмиль Ри был более известен как великий герцог Аравийский и еще более — как родной брат императора Климента, его бессменный канцлер. В какие игры со мной играют?!
Но нет, игры кончились.
— Увы, без допроса третьей степени никак не обойтись, — заявил похититель справа.
Похититель слева кивнул, соглашаясь с этими словами.
— Эй, стойте! — всполошился я. — У меня нет никакой шкатулки! Я ничего не подменял!
— Вот видишь, — вновь вздохнул правый и похлопал стоявшего рядом с ним товарища по плечу, — он просто не оставляет нам выбора.
— Не буду на это смотреть! — передернул плечами главарь. — Увидимся в клубе.
— У меня тоже полно дел, — пробурчал тогда правый, выпрастывая из-под балахона цепочку с карманными часами, — а из-за непогоды мы рискуем застрять здесь надолго.
— Езжайте! Я все сделаю сам, — предложил им подельник. — Только помогите сначала с аппаратом.
Похитители переглянулись, и меня захлестнул приступ паники.
— Перестаньте! — заорал я. — Я ничего не знаю! Я оказался в банке совершенно случайно! Меня пригласил Левинсон, только и всего!
Этих криков просто не услышали. Главарь зашел сзади и, как ни мотал я головой, прижал ее к спинке стула и зафиксировал ремнем. Его подручные прикатили тележку с непонятного вида аппаратом и принялись прицеплять выходящие из него провода к болтам креплений стула.
Я ругался, призывал на их головы гром и молнии, уверял в своей невиновности.
— Нет у меня вашей шкатулки! В глаза ее не видел! — вопил я, извиваясь на стуле не столько даже в тщетной попытке освободиться, сколько желая ослабить натяжение ремней. Левый ощутимо подавался, но пересохшая кожа полностью потеряла эластичность и до боли врезалась в кисть.
— Чем раньше расскажешь, тем быстрее все это закончится, — посоветовал напоследок главарь, похлопал меня по плечу и отошел.
Вслед за ним направились и остальные. Их шаги застучали по железным ступенькам лестницы, потом голоса начали доноситься снизу, как если бы похитители спустились на первый этаж. Вскоре раздался скрип ржавых петель и гулко хлопнула дверь, минуту спустя затарахтел пороховой движок, а когда его шум постепенно стих, весь мир заполонил один лишь шорох дождя по крытой шифером крыше.
Все это время я дергался, как безумный, левый ремень поддавался все сильнее, и дело было вовсе не в небрежности похитителей, просто путы, даже затянутые до упора, не были рассчитаны на столь тощие запястья. Моя худоба давала неплохой шанс спастись, и в конце концов я бы точно высвободился, но не успел. На лестнице зазвучали тяжелые шаги.
Похититель вернулся, и сразу не осталось ни малейших иллюзий, что получится выбраться из этой передряги живым, ведь вернулся он со снятым колпаком.
Болезненно покрякивая, сиятельный стянул через голову белый балахон и кинул ненужное более одеяние на штабель ящиков, затем обернулся и криво ухмыльнулся.
— Ты все верно понял, — подтвердил он, оценив мою перекошенную физиономию. — Все верно.
— Вы совершаете ошибку! — взмолился я.
— Вовсе нет, — отрезал старик с перебинтованным плечом и рукой на перевязи, как если бы выпущенная сверху пуля угодила в стык пластин бронекирасы. Несмотря на преклонный возраст и недавнее ранение, держался он уверенно и не казался ни дряхлым, ни больным.
Он меня пугал.
— Понятия не имею ни о какой шкатулке! — вновь уверил я похитителя.
— Неважно! — хрипло рассмеялся сиятельный, начал закатывать правый рукав, и в глаза бросилась черная руническая молния на предплечье; татуировка выглядела старой и выцветшей.
Посмеиваясь себе под нос, старик сходил за ведром с углем и поставил его у непонятного аппарата, одной из составных частей которого была паровая машина. С помощью совка он загрузил бункер, долил жидкости для растопки и чиркнул спичкой по боковине коробка. Сверкнул дымный огонек, и сразу полыхнуло в топке.
Сиятельный выпрямился и уставился на меня своими бесцветными глазами.
— Ты убил Густава, и ты за это ответишь, — спокойно произнес он.
— Я никого не убивал!
Не убивал? Если б так…
— Я знал Густава больше полувека, — продолжил похититель, словно не услышал моих слов, — а ты поджарил его, будто свинью. Кто бы простил такое на моем месте?
— Я никого не поджаривал! — повторил я.
Старик покачал головой взял оставленные главарем бумаги, пролистал их и зачитал выдержку из моих показаний:
— «Я выстрелил в налетчика с огнеметом, и произошел взрыв».
— Это была самооборона!
— Он уже уходил!
— Он сжег два десятка человек! — разозлился я, несмотря на леденящий душу ужас. — Просто взял и сжег! Что насчет этого?!
— Плевать! — скривился похититель. — Я их не знал. К тому же, это были иудеи.
— Иудеи не люди?
— Вина иудейского народа столь велика, — спокойно ответил старик, запуская паровую машину, — что он просто не имеет права на существование.
Я на миг просто опешил.
— Вина? — переспросил, начиная кое-что понимать. — Они виновны в том, что их предки распяли Спасителя?
Старик лишь рассмеялся в ответ.
— Меня мало волнует, кого они там распяли, — сообщил он, откашлявшись. — Но дорогу падшим открыли именно они, это неоспоримый факт.
— Спаситель вознесся с креста на небо, — возразил я. — Создатель разочаровался в нас и оставил своей заботой, падшие — лишь следствие этого…
— Пусть так, — пожал плечами похититель, болезненно поморщился и потер ключицу. Затем передвинул один из рычагов и включил динамо-машину. — Вижу, ты подкован в этом вопросе, но пустой крест на спине не защитит от электричества.
— Стойте! — крикнул я. — Так нельзя!
— Можно! — спокойно ответил старик и резким движением опустил рубильник.
Меня тряхнуло от жесткого разряда, и на глазах выступили слезы, но в целом удар тока оказался не таким уж и болезненным.
Старик улыбнулся и заявил:
— Все закончится, как только ответишь на вопросы. Тогда умрешь легко и без мучений.
— Пошел ты! — выругался я и сплюнул кровь из прикушенной губы.
— Тогда все только начинается! — уверил меня похититель и сдвинул переключатель на одно деление по часовой стрелке. — Хочешь помучиться — твое право. В любом случае ты расскажешь все, что знаешь. Все рассказывают.
— Я ничего не знаю ни о какой шкатулке!
— Избавь меня от вранья, — отрезал похититель и вновь подал напряжение на провода.
Теперь тряхнуло ощутимо сильней, но когда я отдышался, то решил, что было бы несравненно хуже, возьми меня в оборот настоящие живодеры.
Старик словно мои мысли прочитал.
— Думаешь, тебя только пугают и главное — перетерпеть боль? — При этих словах глаза сиятельного не просто побелели, но засветились изнутри. — Веришь, что память об Эмиле защитит тебя? — Старик прервался, чтобы ослабить шейный платок, и вдруг сорвался на крик: — Да плевать я на него хотел! Этот бездарь и в подметки Клименту не годился! Своими нелепыми амбициями он поставил под удар всех нас, все наше дело! Безмозглый кретин!
Я хотел спросить, какое отношение к нам имеет покойный брат покойного императора, но похититель вновь опустил рубильник, и меня затрясло в конвульсиях из-за проходящего через тело электричества.
Эта экзекуция оказалась болезненней предыдущих, в чувства пришел после выплеснутого мне в лицо ведра воды.
Старик похлопал меня по щеке и встал за спиной.
— Слышал об электрическом стуле? — спросил он с неприятным смешком. — В колониях Нового Света с помощью этого чудесного изобретения казнят ведьм, малефиков и прочую нечисть. Получается быстрее и надежнее, чем сжигать на костре. И дешевле.
Я попытался выдавить из себя проклятие, но зубы выбивали безостановочную дробь.
— Мы не станем так торопиться, — уверил меня зловещий старик и вновь перешел к динамо-машине. — Мы будем увеличивать силу тока понемногу, чтобы ты в полной мере прочувствовал ощущения человека, который сгорает заживо!
И вновь разряд!
Меня затрясло и трясло, казалось, целую вечность. Когда очнулся, сильно пахло горелыми волосами.
— Электричество запечет тебя изнутри, — поведал сиятельный, пробрался по узкому проходу меж штабелей деревянных ящиков к ближайшему окну и выбил сначала одну доску, затем вторую и третью, открывая доступ в помещение свежему воздуху.
Пока он отвлекся, я изо всех сил потянул на себя левую руку, но хоть выплеснутое на меня ведро воды и смочило кожаный ремень, кисть намертво застряла, и выдернуть ее не получилось.
Ну же! Еще немного!
Не успел.
Похититель вернулся и без предупреждения опустил рубильник. Регулятор силы тока он в этот раз не докручивал, но и так меня продрало до искр в глазах, судорог и галлюцинаций.
Галлюцинация забралась на ящик за спиной старика, переворошила белый балахон и с брезгливой гримасой скинула его на пол. Потом лепрекон достал кисет и принялся сворачивать самокрутку. Помогать мне вымышленный друг, порожденный талантом сиятельного, болью и одиночеством, не собирался, а ведь хватило бы одного удара кухонным ножом…
— Сволочь, — выдохнул я и обмяк на стуле.
Старик воспринял ругательство на свой счет и в очередной раз докрутил регулятор силы тока.
— Ты сам себя мучаешь, — произнес он. — Просто скажи, где шкатулка. Просто скажи — и все закончится.
— Нет, — покачал я головой.
— Это твой выбор.
Электричество пронзило яростью сотен молний, но сознания я на этот раз не потерял. Хотел бы, да не смог — помешала боль. Она скопилась позади глаз и пронзала голову при всякой попытке смежить веки.
Вновь запахло паленым, а когда старик наконец прервал экзекуцию, я не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело просто отнялось.
— Ставки повышаются, — спокойно сообщил мой мучитель. — Очень скоро начнут поджариваться внутренние органы.
— В задницу тебя, — прохрипел я. — И тебя тоже в задницу…
Последние слова адресовались лепрекону. Зажав самокрутку в уголке широкого лягушачьего рта, тот просунул кухонный нож под крышку соседнего ящика и пытался отодрать ее, но гвозди оказались заколочены на совесть.
— Электричество полагают всеблагим, но оно может быть и карающим, — прошептал старикан. — Подумай, каково было Густаву! — И, не отрывая от меня пронзительного взгляда сияющих глаз, он потянулся и рывком опустил рубильник.
Мой крик, должно быть, слышали на другом конце города. Спину выгнуло дугой, голова выскользнула из перетянувшего лоб ремня, а потом затылок со всей силы приложился о деревянную спинку стула, да так, что из глаз искры посыпались.
Тогда старик выпрямился и разомкнул электрическую цепь.
— Чего ради терпеть такую боль? — спросил он.
— Потому что у меня нет никакой шкатулки, идиот! — хрипло выдохнул я.
И тотчас тело пронзил новый разряд.
— Не терплю неуважения, — предупредил сиятельный. — Скоро у тебя не выдержит сердце, так что лучше начинай говорить.
Я только головой помотал.
Лепрекон наконец справился с крышкой и вытащил из ящика старинную ручную гранату — круглую, в литом чугунном корпусе. Находка озадачила альбиноса, он несколько раз подкинул ее к потолку, потом зачем-то принялся вкручивать фитиль.
Ситуация нравилась мне все меньше и меньше. Хотя, казалось, куда уж хуже…
Похититель по-своему оценил направленный мимо него взгляд и от кнута перешел к прянику:
— Быть может, я даже сохраню тебе жизнь, — закинул он удочку и озадаченно зашмыгал носом, уловив пробившийся через вонь паленых волос аромат крепкого табака.
А лепрекон, будто нарочно, сделал еще несколько глубоких затяжек.
— Адский пламень! — выругался я, когда коротышка приложил алую точку уголька к бикфордову шнуру, выставил гранату на ящик и спрыгнул на пол.
Горящий запал, бомба, ящик. Штабеля ящиков.
Пустых? Ни в коем случае!
По крайней мере, старик так не считал. Он сорвался с места столь молниеносно, что никакого иного объяснения подобной стремительности, кроме как проявление таланта сиятельного, быть не могло. В один миг старик перескочил через загородившие ему дорогу ящики и схватил чугунный шар, но огонек уже скрылся внутри корпуса; потушить фитиль не получилось.
Сиятельный не растерялся и мощным замахом швырнул бомбу в окно с оторванными досками. Тотчас грянул взрыв; сгустившийся воздух больно боднул меня в грудь, опрокинул стул, и многострадальный затылок в очередной раз со всего маху приложился о такие твердые доски…
Очнулся я из-за лившейся в лицо воды. Тоненькая струйка падала с потолка; ударялась о лоб, разбрызгивалась, заливала глаза и рот.
Я лежал и никак не мог поверить в свою удачу. Осколки рифленого чугунного корпуса прошли стороной, взрыв бомбы не привел к детонации содержимого ящиков, а старик…
Кстати, что со стариком? Где эта сволочь?
И тут раздались медленные шаги.
Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп.
Я задергался, лихорадочно высвобождая левую руку, но мог бы и не суетиться — из-за ящиков вышел растрепанный леперекон.
— Помоги! — попросил я.
Коротышка-альбинос сдвинул цилиндр на затылок, задумчиво поглядел сверху вниз, затем выкинул окурок в лужу рядом с моей головой и скрылся из виду. В следующий миг ботинки с обрезанными носами уже стучали по ступенькам железной лестницы.
— Сволочь! — крикнул я вдогонку и поперхнулся лившейся с потолка водой.
Полежал, собираясь с силами, затем поймал ртом лившуюся с потолка струйку и, приподняв голову, выплюнул воду на неподатливый ремень. А потом еще раз и еще.
Если не успею убраться отсюда до возвращения приятелей злобного старикана, все начнется заново. А если очнется он сам…
О такой возможности не хотелось даже думать.
Промокнув, ремень стал куда более податливым, и через несколько минут мучений я наконец выдрал руку из его чересчур навязчивых объятий.
Дальше пошло проще. Ремни фиксировались не винтами, а застежками, и освободиться от них удалось без особых сложностей. Я перевалился со стула в лужу, полежал, собираясь с силами, потом, тихонько шипя сквозь стиснутые зубы, поднялся на ноги. А когда стихло головокружение, заглянул за перекошенный взрывной волной штабель деревянных ящиков.
Старик валялся у стены. Разлетевшийся на несколько крупных кусков чугунный корпус размозжил ему голову и почти оторвал руку, остальные осколки попали в стену и окна; всюду валялось крошево сорванной побелки и щепки.
Мне повезло вдвойне — старик не только отправился на тот свет, но и принял на себя основной удар. Иначе здесь случилась бы настоящая геенна огненная — вскрытый лепреконом ящик был заполнен бомбами от стенки до стенки.
Взрывчатки в комнате было достаточно, чтобы запустить нас на Луну.
Я выругался и попятился на лестницу. С опаской перегнулся через металлическое ограждение и оглядел небольшой склад или каретный сарай. Тот оказался забит оружейными ящиками, а у ворот и вовсе стоял загнанный внутрь полицейский броневик; бьюсь об заклад — тот самый, что участвовал в налете на банк.
Но неважно, быстрее вниз. Вниз!
Мои сваленные в кучу пожитки обнаружились на верстаке под лестницей. Я отыскал в ворохе одежды кобуру с «Рот-Штейром» и, как был, босиком и в одних кальсонах поспешил к калитке у ворот. С пистолетом в руке выглянул на улицу, но дождь лил стеной и не было видно даже соседних зданий. Впрочем, во дворе было пусто…
Заперев дверь, я распахнул кузов броневика и забрался за установленный там шестиствольный гатлинг. Сначала заправил ленту, потом проверил заряд электрических банок, несколько раз вхолостую провернув ствольные блоки.
Все работало как часы. Точнее, как швейная машинка.
Броневик очень удачно стоял к воротам задним бортом, и у меня появился весомый аргумент против двух беспокойных старичков, если те надумают вернуться и застукают меня в своем тайном логове.
Пару минут я просто сидел, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, потом проверил, надежно ли заблокированы железными прутками-стопорами ворота, и лишь после этого, по возможности щадя обожженные запястья и лодыжки, оделся и обулся. Ухватил с верстака короткий ломик, расплющенный на конце, вскрыл им первый попавшийся ящик и обнаружил внутри завернутые в промасленную бумагу самозарядные винтовки Мадсена — Бьярнова.
Короб с патронами стоял по соседству, я распотрошил его и снарядил пару магазинов. Воткнул один в трофейный карабин, сразу дослал патрон и тихонько рассмеялся себе под нос.
Жизнь налаживалась.
Самозарядный карабин с боекомплектом под рукой, пулемет в броневике — чего еще не хватает для полного счастья?
Как оказалось, не хватало ручных гранат. Не чугунных монстров с фитилями, а современных, с деревянными ручками и химическими запалами. Гранат я закинул в кузов два ящика. Туда же по наклонной доске втащил неподъемный короб с гранулированным тротилом для движка, ручной пулемет Мадсена в заводской упаковке и патроны к нему, потом встал у стола с ранцевым огнеметом и задумался, нужен ли мне этот монстр вовсе. В итоге все же осторожно уложил баллоны в броневик, сверху бросил шланг, брандспойт и маску со стеклянными окулярами.
Еще заинтересовался ручной мортирой с питанием из заплечного ранца. Пневмоподача посылала заряды по гибкому шлангу, позволяя тем самым выдерживать высокий темп стрельбы, но с учетом баллона сжатого воздуха конструкция весила никак не меньше двух десятков килограмм.
Навьючивать на себя эдакую тяжесть? Зачем?
И вообще, зачем это все?
Зачем вывозить оружие? Как его потом использовать? Развязать небольшую войну?
Но здравый смысл капитулировал перед жадностью, и я продолжил вскрывать ящики и потрошить коробки. Вскоре среди пистолетов и карабинов отыскал уже виденную в деле барабанную мортиру, к ней взял полсотни зарядов, потом решил не ограничивать себя и прихватил еще пару винтовок с ящиком боеприпасов.
В крайнем случае, продам.
С этой мыслью я заволок в кузов машинку для набивки пулеметных лент, не забыл и о восьмимиллиметровых патронах для своего «Рот-Штейра». Оценивающе оглядел рессоры — те просели, но вовсе не столь сильно, как того стоило ожидать, и начал прикидывать, какое из средств умерщвления ближнего своего сгодится, если доведется вдруг схватиться с оборотнем.
К сожалению, крупнокалиберных ружей на складе не хранилось.
В результате я позаимствовал ящик с самозарядными маузерами «К63», а на обратном пути к броневику с патронами для них обратил внимание на вытянутые ящики, в отличие от остальных не покрытые толстым слоем пыли. На некрашеных досках отчетливо выделялось выжженное клеймо — та самая руна молнии, черная и угловатая.
Вскрыл крайний — внутри обнаружилась труба с рукояткой, спусковым крючком и запорным устройством посередине; на одной стороне был смонтирован раскладной прицел, другая заканчивалась раструбом. Туда же положили маску из плотной кожи со стеклянными окулярами и нелепым наростом респиратора. Во второй короб убрали два удлиненных снаряда с железными лопастями стабилизаторов. Боеприпасы эти напоминали уменьшенные вариации бомб, сбрасываемых с дирижаблей, но было в них нечто и от зарядов к полевым мортирам.
Несколько лет назад в сводках с фронтов Третьей опиумной войны проскакивали сообщения об изобретении русским военным инженером некоего
Но как сюда попало столь современное оружие?
Я мельком пролистал отпечатанное в типографии руководство, задумчиво ткнул носком сапога ящик с пусковой трубой, а потом взял и перетащил его к броневику. Заволок по доскам в кузов, туда же отправил короб со снарядами, а сам, тяжело отдуваясь, уселся на нижнюю ступеньку лестницы.
Когда утихло головокружение, поднялся на ноги и вернулся на второй этаж к телу пытавшего меня старика; пусть покойники — те еще молчуны, иногда бывает польза и от них.
Стараясь не ступать в кровь, я склонился над мертвым телом и обшарил карманы, но ни бумажника, ни документов отыскать не сумел. Тогда складным ножом перерезал сухожилия и лоскут кожи перебитой руки, завернул оторванное предплечье в брезент, собрал разлетевшиеся по всей комнате листы полицейских протоколов и спустился во двор.
Для начала выглянул из калитки и убедился, что поблизости по-прежнему никого нет, потом выдернул стопоры ворот, распахнул их и забрался в кабину броневика.
Управление самоходными колясками преподавали на полицейских курсах, но последний раз сидеть за баранкой мне доводилось пару лет назад, поэтому пришлось изрядно напрячь память, припоминая верный порядок действий.
Зажигание, подача гранулированного тротила, задняя передача…
Броневик неожиданно резко дернулся, меня бросило на рулевое колесо, и лишь в самый последний момент удалось предотвратить столкновение с воротами. Успокоив дыхание, я легонько надавил подошвой сапога педаль газа, в несколько приемов вывел самоходный экипаж из сарая, и сразу оказалось, что через прорези лобового бронелиста ничего толком не видно. Откинул его, но и так обзор особо лучше не стал, поскольку ливень попросту заливал ветровое стекло. Встав на подножке, я огляделся; вокруг, сколько хватало взгляда, простиралось чистое поле, терявшееся в серой мути дождя.
Меня вывезли за город! Что ж, так даже лучше…
Оставив движок работать на холостом ходу, я перебежал на склад, вытащил из-под верстака примеченную при обыске канистру керосина и провел дорожку горючей жидкости вглубь помещения. Там опрокинул емкость набок и поспешил на выход. В дверях чиркнул зажигалкой и опрометью бросился вон.
Сев за руль, я с непривычки слишком сильно утопил педаль газа, и броневик неожиданно резво прыгнул вперед, снес ворота и едва не вылетел в кювет. Пробуксовывая в глубокой грязи, самоходный экипаж рывками вернулся на дорогу, а только он, понемногу набирая скорость, покатил прочь, как позади жахнул мощный взрыв! Крышу склада приподняло, первый этаж разметало по полю горящими щепками и кирпичными осколками. Новый взрыв — и от арсенала остались дымящиеся руины.
«Будет непросто определить, сколько человек находилось внутри», — решил я, потом вспомнил об угнанном броневике и расстроился собственной непредусмотрительности.
Но не возвращаться же в город по такой погоде пешком?
Тут доехать бы…
Броневик я загнал в каретный сарай.
Чумное имение не то место, где следует опасаться обыска; в проклятии есть свои преимущества.
В доме я попросил дворецкого отнести брезентовый сверток на ледник, сам прошел в гостиную, из которой доносились странные скрежетания.
Как оказалось, Елизавета-Мария сидела в кресле и размеренными движениями точильного камня правила режущую кромку сабли. На меня суккуб даже не взглянула.
Я негнущимися пальцами расстегнул куртку, отдал ее вернувшемуся с ледника Теодору, ему же протянул мокрый котелок.
— Растопи котел в ванной комнате. И еще мне понадобится мазь от ожогов, — предупредил дворецкого, прежде чем тот ушел.
— Ты опять не ночевал дома, — произнесла Елизавета-Мария обвиняющим тоном, ни на миг не прекращая своего занятия. Вжик-вжик, вжик-вжик.
— Не ночевал, — подтвердил я.
— И пропустил обед.
— Пропустил.
— Если я не буду знать, где тебя искать, не смогу помочь.
Помочь? Суккуб — мне?
Я чуть не расхохотался в голос.
— С чего такая забота? — спросил, прислонясь к дверному косяку. — Разве моя безвременная кончина тебя не устроит?
Суккуб подняла голову, и сквозь личину симпатичной девушки на миг проступил образ чуждого этому миру создания.
— Мне не выгодна твоя смерть, — заявила Елизавета-Мария и, видя мое недоверие, уточнила: — Прямо сейчас.
— Увяз недостаточно глубоко?
— Недостаточно, — подтвердила девушка. — Лео, твоя преждевременная кончина расстроит нас обоих, поэтому прошу — ставь меня в известность о своих планах на день.
— Всенепременно, — усмехнулся я и указал на живые цветы в вазе. — Выбиралась в город в такое ненастье?
— Еда в этот дом сама по себе не приходит.
— Обошлись бы.
— Вовсе нет, — уверила меня Елизавета-Мария, — правильное питание — залог крепкого здоровья. — Она отложила точильный брусок и спросила: — Расскажешь, где пропадал всю ночь?
— В самом безопасном месте на свете — Ньютон-Маркте.
— Проблемы с коллегами?
— Ничего серьезного, — ответил я, отлипая от дверного косяка. — Что не так с саблей?
Елизавета-Мария возмущенно фыркнула:
— Оружие требует ухода, Лео! Она была просто в ужасном состоянии!
Я кивнул, но достаточной для столь усердной работы эту причину все же не счел.
— Что еще?
— Твой лепрекон! — прорычала девушка, и глаза ее загорелись недобрым огнем. — Он шныряет по дому, вынюхивает, подсматривает за мной в ванной, ворует вино! Это просто сводит с ума! Я поймаю его и порублю на куски!
При этих словах штора дальнего окна колыхнулась, и тихий шорох сложился в самодовольное:
— Драть!
Впрочем, всему виной мог быть сквозняк и звон в ушах.
— Уверена, что его проймет обычная сталь? — спросил я напоследок.
— Обычная сталь? — тихонько рассмеялась Елизавета-Мария. — Твой дед изрядно потрудился, напитывая саблю кровью и смертью. Поверь, она упокоит даже демона!
— Отлично! — кивнул я. — Если поймаешь этого фигляра, начни с ног. Укороти пальцы до размера башмаков.
— Непременно, — пообещала девушка. — Но не могу гарантировать, что ограничусь только этим.
— Проверь за шторой, — посоветовал тогда я и вышел в коридор.
Некоторые вещи нельзя спускать даже друзьям, хоть воображаемым, хоть нет.
Из гостиной донесся пронзительный визг и грохот перевернутого кресла; я только покачал головой и, тяжело опираясь на перила лестницы, поднялся на третий этаж. В ванной комнате постоял перед зеркалом, бездумно глядя на отражение своей осунувшейся физиономии, затем избавился от одежды и вдруг понял, что мыться просто не осталось сил. Смазал целебной мазью ожоги на запястьях и лодыжках, ушел в спальню и завалился спать.
Проснулся глубоким вечером. Долго лежал на кровати и бездумно смотрел в потолок, потом заставил себя подняться и закрыть окна. Голову словно набили ватой, во рту стоял мерзкий привкус засахаренных слив, но в целом самочувствие никаких неприятных сюрпризов не преподнесло.
Просто поспал на закате, только и всего.
Поспал на закате, получил по голове, подергался от электрических разрядов…
Плевать!
Остался жив — и ладно. Не все могут похвастаться тем же.
Я отправился в ванную, наскоро сполоснулся и вновь смазал волдыри ожогов целебной мазью. Потом намотал вокруг бедер полотенце и босиком дошлепал до спальни, а там уже хозяйничала Елизавета-Мария. На прикроватную тумбочку она выставила поднос с накрытым крышкой блюдом, чайничком и корзинкой нарезанного на куски лимонного кекса.
— Тебе надо поужинать, — заявила она тоном, не терпящим возражений, потом пристально взглянула на меня и скривилась: — Если скажешь, что это стигматы, меня стошнит.
— Глупая шутка, — поморщился я, опускаясь на кровать.
— Ну, крест на спине ты носишь…
— Хватит! — потребовал я, не желая обсуждать ни татуировки, ни ожоги на запястьях и лодыжках. Поднял крышку с блюда и озадаченно посмотрел на непонятное кушанье из поджаренных овощей и мяса, мелко нарубленных и смешанных друг с другом. — Что это?
— Тебе понравится, — улыбнулась девушка. — Это традиционное индийское угощение…
— Не терплю экзотики.
— Тебе надо поесть, — заявила Елизавета-Мария, не слушая возражений.
Я хотел было вызвать Теодора и велеть ему унести ужин, но неожиданно осознал, что безумно голоден. Поэтому лишь спросил:
— Поймала лепрекона?
Суккуб обернулась, окинула меня недобрым взглядом, подозревая издевку, и многообещающе произнесла:
— Поймаю.
Откуда донеслось довольное: «Драть!», — когда она вышла за дверь, я не разобрал. Просто было не до того — сунув в рот ложку экзотического угощения, я словно расплавленного свинца проглотил.
Очень остро, очень вкусно.
Я налил чаю, хлебнул, и горячий напиток обжег небо и язык, да так, что на глазах выступили слезы. И все же экзотическое кушанье мне скорее понравилось, чем нет.
В итоге доел до конца, хоть порой и казалось, будто поглощаю чистое пламя.
После ужина достал прихваченную из логова грабителей копию полицейского отчета и начал читать, но не сумел разобрать ни слова. Буквы прыгали перед глазами, веки слипались, и после несколько минут мучений я в изнеможении откинулся на подушку.
Спать!
Уснул мгновенно и проспал всю ночь как убитый.
Снилась Елизавета-Мария фон Нальц. Дочь главного инспектора мило улыбалась и протягивала для поцелуя руку, но всякий раз, когда я прикасался к нежной коже губами, меня бил разряд электрического тока.
Да что ж такое…
Когда проснулся, лепрекон сидел на подоконнике, по-турецки скрестив ноги, листал полицейский отчет и время от времени сплевывал на пальцы, дабы перевернуть очередную страницу. Под глазом у него налился свежий синяк, а нижняя губа распухла, и эти штришки придавали образу альбиноса удивительную завершенность, делая его куда реальней моих обычных фантазий.
— Влип! — злорадно глянул на меня коротышка, стоило только продрать глаза. — Встрял! Попал! — Он для убедительности провел большим пальцем поперек горла, но стоило только потянуться за сапогом, мигом спрыгнул на пол, зашвырнул отчет к потолку и выскочил за дверь.
Я поднялся с кровати, собрал разлетевшиеся по всей комнате листы и подошел к окну. На улице только-только начинало светать, и оставалось лишь радоваться, что ставни открыл лепрекон, а не какая-нибудь тварь с той стороны.
С тяжелым вздохом я уселся на подоконник, собрал в нужном порядке страницы отчета и вдруг вспомнил, что когда-то места здесь хватало нам обоим.
Мне и моему воображаемому другу. И еще влезала шахматная доска.
Тогда лепрекон не был такой сволочью.
Впрочем, стоило только вчитаться в полицейский отчет, как ностальгические воспоминания враз вылетели из головы.
Экспертизу содержимого сейфа заказал старший инспектор Бастиан Моран, и в запросе его черным по белому был указан номер ячейки, арендованной моей бабкой, графиней Косице. По другим ячейкам аналогичных поручений составлено не было.
Я кинул отчет на кровать и взял с тумбочки хронометр. На часах было без четверти семь, но сна не осталось ни в одном глазу, и я решил потратить время с пользой. Быстро собрался, вышел в коридор, а только начал спускаться на первый этаж, меня обогнал оседлавший перила лепрекон. В один миг он скатился вниз, ловко соскочил на пол и умчался на кухню.
Теодор проводил его невозмутимым взглядом, протянул мне плащ и трость, потом как бы между прочим отметил:
— Не хочу никого ни в чем обвинять, виконт, но в доме опять начало пропадать столовое серебро. И на этот раз дело точно не в вороватом поваре!
— О! — восхитилась Елизавета-Мария, присоединяясь к нам. — Маленький уродец решил пополнить клад? — Она заглянула на кухню, но лепрекона уже и след простыл.
— Я никого ни в чем не обвиняю, — повторил дворецкий.
— Разберемся, Теодор, — пообещал я. — Пропало только серебро?
— Да, только серебряные вилки.
— Их и так оставалось немного, — пожал я плечами и направился на выход, но был остановлен суккубом.
— Леопольд! — выразительно произнесла девушка. — Могу я рассчитывать на твое благоразумие?
— Без всякого сомнения.
— И ты вернешься домой к обеду?
— К ужину точно буду, — пообещал я и вышел на улицу под сыпавшую с неба морось.
Погода за ночь особо не изменилась, разве что ливень сменился обложным дождем, да ветер раскачивал верхушки деревьев не столь сильно, как вчера. Было пасмурно. Город окутала сырая серость, и железная башня на вершине холма едва-едва проглядывала из полупрозрачной пелены заполнивших воздух капель.
Уверен, Альберт Брандт от подобного ненастья в полном восторге.
Я уже дошел до ворот, когда вспомнил об оставленном на леднике свертке, вернулся в дом и попросил Теодора сходить и принести его.
— Только убери в портфель! — предупредил дворецкого, вновь выходя из дому. — Я буду в каретном сарае.
В сарае я повесил плащ и котелок на прибитую к стене вешалку, распахнул задний борт броневика и выругался при виде заваливших весь кузов ящиков, из-за которых самоходная коляска заметно кренилась на левый бок.
Я вытащил крайнюю коробку, отволок ее к стене и со стоном распрямил занывшую поясницу. Решив лишний раз не надрываться, принес пару досок, приставил их к кузову и принялся разгружать броневик. Когда пришел дворецкий, внутри оставался лишь ящик гранат да длинные короба с непонятными снарядами и пусковой трубой. Их вытаскивать не стал — и без того спина уже не разгибалась.
— Виконт! — произнес Теодор, никак не выказав удивления при виде полицейского броневика. — Ваш портфель.
— Оставь! — велел я, отыскал среди составленных к стене ящиков коробку с маузерами «К63» и взял верхний пистолет. Отложив на место ненужную кобуру-приклад, убрал вощеную бумагу, взвел курок, оттянул затвор. Оружие в дополнительной чистке не нуждалось, поэтому сразу зарядил его, вставляя один патрон за другим. Этим ограничиваться не стал, дополнительно снарядил еще две обоймы. Они уместились в накладных кармашках кожаного портфеля, сам пистолет пришлось убрать к промороженному свертку.
Но хоть я и вооружился до зубов, лишний раз судьбу решил не искушать и покинул имение через заднюю калитку. По крутому склону, прыгая с камня на камень и подныривая под мокрые ветви кустов, спустился к дороге и перескочил через мутный ручей на обочину.
Если кто-то караулил меня у ворот или моста, его ждало жестокое разочарование.
Спустившись с холма, я сразу отправился на угольные склады и успел перехватил Рамона Миро, прежде чем тот ушел с работы.
— Давай угощу тебя кофе, — предложил я, когда приятель, позевывая, вышел за ворота своего нового места службы.
— Вот так, по доброте душевной, возьмешь и угостишь? — недоверчиво прищурился тот.
— Вовсе нет, — рассмеялся я. — Нужен совет.
Рамон тяжело вздохнул и махнул рукой:
— Ладно, идем.
Мы зашагали по дороге, в дождевых канавах вдоль которой текли черные от угольной пыли и сажи ручьи, и заглянули в первую попавшуюся кофейню на проспекте Менделеева.
Я ограничился чаем и поджаренными тостами; Рамон взял кофе и глазунью из трех яиц.
— Что у тебя, Лео? — спросил он, когда нам принесли заказ.
— Ничего хорошего, — поморщился я. — Мне удалось отыскать убежище грабителей, но их там уже не было.
— Не думал сообщить об этом в полицию? — выразительно глянул на меня Рамон покрасневшими от недостатка сна глазами.
— Грабители туда больше не вернутся, — покачал я головой. — К тому же не уверен, кому в Ньютон-Маркте можно доверять.
Рамон Миро отпил кофе и попросил:
— Рассказывай!
В двух словах я поведал ему шитую белыми нитками байку о случайно найденном складе оружия и еще более случайном пожаре, но, к счастью, нестыковки и недосказанности крепыша нисколько не заинтересовали; он вытер пальцы о салфетку и протянул руку:
— Дай посмотреть!
Получив копию полицейского протокола, Рамон ознакомился с выводами экспертов, затем наскоро просмотрел остальные листы и вернул их мне.
— Кто-то в Ньютон-Маркте замаран в этом деле по уши, — пришел он к тому же выводу, что и я. — Но меня больше интересует алюминиевая шкатулка. Ты точно ничего не знаешь о ней?
— Ничего! — уверил я приятеля. — Тебе поклясться могилой матери?
— Не кипятись! — успокоил меня Рамон, отправил в рот кусок яичницы, прожевал и спросил: — Зачем понадобилось изготавливать дубликат шкатулки?
— Нужно было совершить подмену, чтобы никто не заподозрил обман. Думаю, это дело рук кого-то из банка, злоумышленник не хотел навлечь на себя подозрения.
— А еще он имел доступ к сейфам лишь время от времени, — решил Рамон Миро.
— Почему? — удивился я, наполняя чаем опустевшую чашку.
Приятель посмотрел на меня, как на неразумного стажера.
— Шкатулка сама по себе никому не интересна, так? — начал он издалека. — Важно содержимое. Так почему тогда вороватый служащий не взял шкатулку домой, спокойно не вскрыл ее и не вернул обратно? Это не имеет смысла, если только он не должен был провернуть свою аферу за один раз. И не страшно, если шкатулки будут отличаться, ведь в описи указан лишь материал и руна.
— Логично, — кивнул я и в задумчивости взглянул на залитое дождем окно.
На улице поднялся ветер, мелкие серые капли летели теперь скорее горизонтально, нежели падали вниз.
— Алюминиевые шкатулки с рунами на крышке изготавливают не каждый день, — произнес я некоторое время спустя. — Как думаешь, есть возможность отыскать мастерскую?
Рамон допил кофе и развел руками:
— Слесарка — большая.
Слесаркой именовался обширный район фабричной окраины, где работали и кустари-одиночки, и целые артели.
— Хотя алюминий не самый востребованный материал, — продолжил рассуждать Рамон. — Не так важно, какой именно мастер взялся изготовить подделку, достаточно узнать, кто искал людей для работы по алюминию.
Я посмотрел на приятеля с искренним уважением.
— А ты соображаешь!
— Да, кстати! Пару недель назад в газетах писали о налете на завод барона Дюрера. Грабители вывезли партию алюминия, приготовленную к отправке на фабрику фон Цеппелина.
— Вот как? Металл нашли?
— Понятия не имею.
— Понимаешь, поддельную шкатулку изготовили из какого-то хитрого сплава, предназначенного как раз для производства корпусов дирижаблей! Вряд ли это совпадение.
— Одно к одному! — хлопнул Рамон Миро по столу. — Один мой кузен держит мастерскую на Слесарке, могу с ним поговорить, но что мне с того?
— Половина.
— Половина от чего? — уточнил приятель.
— Половина от гонорара, который выплатит Банкирский дом, если раскроем это дело.
— Ты разве не получил аванса?
Я достал бумажник, отсчитал пять десяток и кинул их на стол.
— Достаточно?
— Вполне, — кивнул Рамон, пряча деньги в карман. — Можешь описать руну?
— Лучше нарисую, — предложил я, набросал в блокноте ломаную молнию и вырвал листок. — Вот, держи.
— Где встретимся? Только учти — я сейчас спать, на Слесарку поеду уже после обеда.
— Тогда ищи меня в «Прелестной вакханке». Помнишь, заходили как-то туда после смены?
— Найду.
Рамон Миро нахлобучил кепку и вышел за дверь; я убрал копии полицейских отчетов обратно в портфель, расплатился за нас обоих и нехотя натянул плащ.
Выходить под сыпавшуюся с неба морось не хотелось категорически, но зачастую наши симпатии и антипатии не имеют ровным счетом никакого значения. Надо, значит, надо. Та самая объективная целесообразность, во имя которой меня вчера едва не поджарили на электрическом стуле.
На улице оказалось уныло. Серое небо, серые здания, серые дороги. Разве что грязь выделялась темными красками, да мелькали яркие пятна зонтов записных модниц. Почтенная публика предпочитала дождевые зонты строгого черного цвета.
У меня зонта не было, и, не желая мокнуть, я поймал извозчика. Раскошелился, зато уже через десять минут подошел к лавке «Механизмы и раритеты». Та, несмотря на ранний час, была открыта, а озадаченный хозяин стоял с запрокинутой головой и смотрел на моргавшие под потолком лампочки.
— Опять напряжение скачет, — сообщил Александр Дьяк вместо приветствия.
— Утро доброе, Александр, — поздоровался я. — Я не вовремя?
— Что вы, Леопольд Борисович! — всплеснул руками владелец заведения. — Не вовремя — это про дождь, а вас я как раз жду с нетерпением.
Я насторожился:
— Что-то придумали?
Александр Дьяк лукаво улыбнулся.
— Все уже придумано до нас, вопрос упирается исключительно в реализацию, — сообщил он и спросил: — Патроны принесли?
— Патроны? — задумался я, припомнил габариты оборотня и нервно поежился. — Десятого калибра сделаете?
— Это на ваше усмотрение, Леопольд Борисович! — уверил меня Александр Дьяк.
Я озадаченно кивнул, поскольку нуждался не только в патронах, но и в ружье.
— Вернусь через полчаса, — предупредил я владельца лавки и вновь вышел под дождь.
На улице подставил лицо мороси, постоял так, припоминая расположение ближайшего оружейного магазина, и зашагал по тротуару, разбрызгивая сапогами воду из неглубоких луж.
Поиски оружейного магазина много времени не заняли — один располагался в соседнем квартале. Похвастаться избытком покупателей в столь ненастную погоду заведение с гордым названием «Золотая пуля» не могло, поэтому стоило только пройти внутрь, как рядом немедленно оказался приказчик.
— Интересует что-то конкретное?
— Десятый калибр, — озвучил я свое требование, внимательно оглядывая завешенные охотничьими ружьями стены.
Моложавый продавец ненадолго задумался, затем отпер один из шкафчиков и достал одноствольное ружье со скобой Генри.
— Винчестер восемнадцать шестьдесят восемь, — протянул он мне его. — Пять патронов в трубчатом магазине, один в стволе.
Я повертел оружие в руках, оценивая баланс, и спросил:
— Сколько?
— Сто шестьдесят четыре франка пятьдесят сантимов, — без запинки ответил приказчик. — Дешевле не найти, у нас прямые поставки из Нового Света. И при покупке — десять патронов в подарок!
Цена меня устроила; не став торговаться, я полез за бумажником.
— Беру.
— Чехол?
— Не стоит, — отказался, отсчитывая деньги, поймал удивленный взгляд приказчика и пояснил: — Это подарок.
— Понятно, — кивнул тот и спросил: — Что-то еще?
— Есть патроны к «Церберу»?
— Десятимиллиметровые? Есть.
— А серебряные?
Приказчик отошел к прилавку, пролистал каталог и с нескрываемым разочарованием сообщил:
— Нет, к сожалению, в наличии нет. Товар не самый ходовой, как понимаете. Но можем привезти во второй половине дня.
— Давайте так, — решил я, — винчестер пусть полежит у вас до вечера, заберу все сразу. Сколько с меня с учетом трех серебряных патронов?
— Сто семьдесят франков тридцать пять сантимов, — озвучил продавец окончательную сумму.
Я расплатился, сунул в портфель коробку патронов и уточнил:
— Разбираетесь в пистолетах?
— Желаете купить или продать?
— Партнер с материка предлагает крупную партию маузеров шестьдесят третьей модели, но опасаюсь, как бы ему не подсунули списанные армейские.
Приказчик неопределенно пожал плечами:
— Эта модель на вооружение нигде в пределах империи не принималась, на этот счет беспокоиться не стоит. Но за определенный процент мы можем осуществить сопровождение сделки.
Я кивнул, но показывать маузер не стал; ответ продавца серьезным образом пошатнул мое предположение, что сиятельные разжились оружием на армейских складах.
В глубокой задумчивости я покинул магазин и под моросящим дождем поспешил обратно в лавку «Механизмы и раритеты».
Александр Дьяк, как и прежде, скучал за прилавком и нервно поглядывал на мигавшие под потолком лампочки. При моем возвращении он сразу оживился и попросил:
— Повесьте табличку «Закрыто».
— Мне, право, неудобно лишать вас заработка…
— Бросьте! — рассмеялся изобретатель. — Кто в такую собачью погоду решится на поход по магазинам? К тому же дверь снабжена электрическим звонком!
С этим утверждением было не поспорить; я вывесил требуемую табличку, запер дверь и вслед за хозяином прошел в заднюю комнату.
— Патроны, будьте любезны, — попросил хозяин лавки, доставая из ящика с инструментами штангенциркуль.
Я распаковал картонную коробку и протянул изобретателю ружейный патрон десятого калибра.
Александр Дьяк измерил диаметр латунной гильзы и предупредил:
— Смогу изготовить десять пуль. Этого будет достаточно?
— Более чем, — улыбнулся я. — А что за пули?
— Экспериментальные, — уклончиво ответил хозяин лавки. — Снимайте плащ, Леопольд Борисович, это займет какое-то время. И мне потребуется ваша помощь.
Я повесил плащ и котелок на крючок у входной двери и спросил:
— Что надо делать?
— Подготовьте патроны. Пороховой заряд не трогайте, извлеките пули.
— Они с картечью.
— Не имеет значения, — отмахнулся Александр Дьяк, разжег газовую горелку и принялся загружать в тигель над ней брусочки темно-серого металла.
— Это свинец? — удивился я.
— Ожидали чего-то более экзотического? — рассмеялся изобретатель. — Будет и экзотическое! Леопольд Борисович, вам знакомо явление, именуемое радиоактивностью? Его отрыли супруги Кюри.
Я только покачал головой.
Хозяин лавки запалил вторую горелку, загрузил в тигель над ней алюминий и принялся возиться с формами для заливки, тщательно выверяя их размеры все тем же штангенциркулем.
— Суть этого явления в том, что определенные химические элементы, в частности металлы, способны испускать некие частицы… — Александр Дьяк взглянул на меня и махнул рукой. — Неважно! Пробелы в теории не помешают вам спустить курок.
— И все же хотелось бы понимать, с чем придется иметь дело, — произнес я, потроша очередной патрон.
Слова об экзотике меня нисколько не воодушевили. Серебро убивает оборотней — это бесспорный факт, ни про какие иные металлы подобного слышать не доводилось.
А изобретатель тем временем открыл один из шкафов и достал железный ларец, в котором лежали горошины серовато-серебристого металла.
— Это уран, — сообщил он, подцепляя одну из них пинцетом. — Радиоактивный металл. Не опасен для человека, если только не носить его на теле и не принимать внутрь. Тот же радий обладает несравненно более сильным излучением; после работы с ним руки супругов Кюри покрылись гнойниками и язвами.
— Как это способно помочь нам?
— Воздействие радиоактивного излучения на организм изучено мало, но некоторые ученые полагают, что оно может привести к серьезным нарушениям жизнедеятельности…
— Насколько серьезным?
— Вплоть до летального исхода, — уверил меня Александр Дьяк. — И оборотни должны быть подвержены воздействию радиации сильнее других. Главная их особенность — невероятная регенерация, которой сопутствует растворение посторонних предметов в организме и последующее выведение их в виде шлаков. Пули не выталкиваются из ран, ведь так?
— Так, — подтвердил я. — Вы полагаете, этот металл сможет нанести достаточный урон?
— Документальное подтверждение моего предположения — это и есть цель нашего эксперимента, — пробурчал изобретатель, заливая помещенный в форму шарик расплавленным свинцом.
Я был с такой постановкой вопроса в корне не согласен.
— Это не эксперимент, это жизнь.
— Многие ученые жертвовали жизнями ради науки, — спокойно произнес Александр Дьяк.
— Мне бы не хотелось разделить их судьбу.
Хозяин лавки улыбнулся и отработанным движением выбил из охлажденной формы заготовку пули.
— Леопольд Борисович! — покачал он головой. — Я не обещал вам чуда. Но с научной точки зрения шансы на успешный исход эксперимента крайне высоки. Просто нельзя сказать заранее, как скоро скажутся последствия ранения. Метаболизм оборотня много быстрее обмена веществ человека, поэтому ориентируйтесь на пять-десять минут. Но стреляйте в корпус. Пули должны остаться в теле, это ясно?
— Ясно, — кивнул я. — Извините за несдержанность, просто нервы.
— Ничего страшного.
— В любом случае я не планирую полностью отказываться от серебряных пуль.
— Истинно научный подход, — похвалил мою предусмотрительность изобретатель и вдруг спросил: — У вас хороший хронометр?
— Да, а что?
— Могу я рассчитывать на подробный отчет с указанием точного времени и воздействия на оборотня моих пуль? Это воистину бесценный для науки материал.
— Меньшее, что могу сделать для вас, — кивнул я, — но нет никакой гарантии, что мы с оборотнем встретимся сегодня, завтра или в обозримом будущем.
— Давайте надеяться на лучшее! — рассмеялся изобретатель, составляя в ряд десяток заготовок.
Меня передернуло.
Александр Дьяк подмигнул и принялся покрывать свинцовые пули расплавленным алюминием.
— Свинец подвержен воздействию защитных чар, — пояснил он. — Вы задали оборотню хорошую взбучку, он может подстраховаться. Алюминий в этом плане гораздо надежней.
— Да, алюминиевая оболочка лишней не будет, — согласился я, без особого, впрочем, энтузиазма.
Одна-единственная схватка с оборотнем отбила всякое желание охотиться на эту тварь. И пропади пропадом вознаграждение за его голову…
Изобретателя я покинул через полтора часа с десятком патронов и без какой-либо уверенности в том, что с их помощью получится прикончить оборотня или хотя бы нанести ему серьезное увечье. Но пятьдесят граммов свинца, алюминия и урана отличаются ничуть не меньшей убойной силой, нежели пятьдесят граммов просто свинца; выстрел десятым калибром способен сбить с ног не только оборотня, но и легендарного северного тролля. Пусть только сунется…
На улице по-прежнему моросил дождь, вдоль тротуаров текли ручьи, весело журчала в стоках ливневых канализаций грязная вода. Горожане отчаялись переждать ненастье и перестали отсиживаться по домам; тут и там мелькали дождевики и зонты. Извозчики подняли кожаные и брезентовые верхи колясок, и понурые лошаденки с несчастным видом цокали подковами по мостовым, разбрызгивая воду из луж.
В одном из газетных киосков я накупил свежей прессы, затем поймал свободный экипаж и велел ехать на окраину, заселенную выходцами из Восточной Европы. Извозчик затребовал плату вперед и только после франка задатка согласился ехать в район, овеянный дурной славой места не самого спокойного, а то и вовсе беззаконного.
Я не появлялся там шесть лет, но за это время ничего особо не изменилось. Те же люди, те же лица. Разве что дома стали чуть обшарпанней, да прибавилось заколоченных окон.
Нет, не упадок, просто никто из местных обитателей не относился к этому месту всерьез. Кто-то останавливался здесь по пути в Новый Свет, кто-то намеревался со временем перебраться в более престижный район или даже подзаработать и вернуться на родину. Одни уезжали, другие приезжали, но своим домом эти унылые кварталы не считали даже те, кто родился здесь и кому здесь было суждено умереть.
Мы с отцом провели тут немало времени, но привела меня обратно вовсе не сентиментальность. Интересовала дверь без вывески на углу Ломоносова и Сибирской.
Дверь оказалась на месте, все такая же потрепанная и замызганная, только теперь к ней приколотили рекламный плакат со знойной красоткой и надписью: «Кури и худей!»
Я впустую подергал ручку — заперто! — огляделся по сторонам и зашагал через дорогу к закусочной с цветастой красно-оранжевой птицей на фасаде.
Надписи были у местных обитателей не в чести; либо ты ориентируешься здесь без всяких вывесок, либо ты чужак и тебе здесь не рады.
Закусочная называлась «Жар-птица». Я знал это, хоть никогда не считался на этих улочках своим.
— Мастер подходит к часу, — сообщил мне пожилой официант в белом переднике, который стоял у входной двери и смотрел на улицу через забрызганное дождем окно. Говорил он, разумеется, вовсе не о шеф-поваре.
Я взглянул на хронометр и повесил котелок и плащ на свободный крючок вешалки. Потом уселся за стол у окна, откуда просматривался весь перекресток, и задумался, что заказать.
— Чай, блины с медом, — неожиданно даже для самого себя произнес, когда подошел официант, — и вареники с картошкой. С салом и луковой поджаркой.
Раньше мы заглядывали в «Жар-птицу» с отцом раз в месяц или два. Сначала стучались в неприметную дверь через перекресток, затем шли сюда. И несмотря на хроническую безденежность, папа никогда не скупился и заказывал все сладости, которые я просил. Пирожные с взбитым кремом, сладкие пироги, сахарных петушков, мороженое…
В ожидании заказа я вытащил из портфеля стопку газет и наскоро просмотрел их, уделяя особое внимание криминальной хронике. Но нет, ни о нашей неудачной попытке задержать оборотня, ни о взрыве за городом нигде не упоминалось. Ни в «Атлантическом телеграфе», ни в «Столичных известиях» и «Вестнике империи», не говоря уже о «Биржевом вестнике».
Ничего. Тишина.
Все как одна передовицы были посвящены грядущему визиту в Новый Вавилон Николы Теслы и Томаса Эдисона; острые на язык газетчики едва ли не прямым текстом заявляли, что конференция «Всеблагого электричества» просто обречена завершиться смертоубийством. Чуть меньше писали о том, что наследница престола в очередной раз легла на обследование в госпиталь, но тут уж сенсацию высосать из пальца не получалось при всем желании — о больном сердце кронпринцессы Анны стало известно вскоре после ее рождения.
В этот момент официант выставил на стол глубокую тарелку с варениками и блюдечко со сметаной.
— Остальное нести сразу? — уточнил он.
— Сразу, — кивнул я, и вскоре передо мной оказался чайничек, блюдо с блинами и розетка с медом.
Я закрыл глаза, наслаждаясь восхитительными ароматами из детства, сглотнул слюну, потом без всякого сожаления поднялся на ноги, кинул на край стола мятую пятерку и принялся одеваться.
Официант не сказал ни слова. Он помнил меня по старым временам.
Как я уже говорил: все те же люди, все те же лица; ничего не меняется.
Не застегивая плащ, я перешел через дорогу и без стука распахнул дверь, в которую незадолго до того прошел сгорбленный человечек в сером дождевике. Пригнув голову, поднырнул под низкую притолоку, выпрямился и заявил:
— У меня есть пара вопросов.
Согбенный башмачник посмотрел на меня снизу вверх и улыбнулся.
— Неприятных, полагаю? — предположил он. — Слышал, ты стал полицейским, Лео.
— Все течет, все меняется, — пожал я плечами, выставил на край стола портфель и достал из него только-только начавший оттаивать сверток.
Старый мастер развернул брезент и поднял на меня озадаченный взгляд.
— Что это, Лео? — отодвинул он от себя оторванное взрывом предплечье сиятельного.
— Мне нужно знать, кто набил эту татуировку, — спокойно произнес я, словно речь шла о починке каблука.
Ремесло башмачника никогда не приносило много денег в этом квартале, и Сергей Кравец сводил концы с концами, делая наколки местным бандитам. Когда на улицах находили очередного изукрашенного наколками покойника и полицейские приходили к башмачнику с требованием назвать имя жертвы, он не говорил им ничего, а потом запирал лавку и шел сообщать дурные вести родне.
Я прекрасно знал о его принципах, но нисколько не сомневался, что тем или иным образом получу ответ.
Мастер откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с непонятным выражением, в подслеповатых глазах мелькали отблески керосиновой лампы.
— Это неправильно, — заявил он.
— Ты же сам сказал, что вопросы будут неприятными, — напомнил я.
Мастер покачал головой.
— Говорят, ты больше не полицейский, — заявил он многозначительно.
— Все течет, все меняется, — повторил я.
— Лео, ты убил его?
Я только пожал плечами, не став отвечать ни да, ни нет.
Просто не знал ответа на этот вопрос.
Сергей Кравец расценил молчание по-своему, разжег еще одну лампу и достал мощное увеличительное стекло. Изучил вытатуированную руну и объявил:
— Очень старая работа.
— Старая насколько?
— Судя по всему, человек прожил с ней большую часть жизни.
Я кивнул. Скорее всего, так оно и было. И поскольку старику было за семьдесят, сделавший наколку мастер давно мертв.
— Я не назову тебе имени, — ожидаемо продолжил Кравец. Помолчал и добавил: — Знаешь, Лео, на самом деле это мог быть кто угодно.
— Как так?
— Работа идеальная, ни единой помарки. Если интересует мое мнение — это не татуировка, это клеймо. Кто-то закрепил иглы в специальной форме.
— Понятно, — вздохнул я и уточнил: — Что-то еще?
— Нет, — покачал головой мастер.
Я завернул руку в брезент и убрал сверток обратно в портфель.
— Ничего больше не хочешь спросить? — остановил меня Кравец.
Вопрос угодил в больное место, я медленно обернулся и прислонился к дверному косяку.
— Ты не знаешь! — возразил мастеру. — Он бы тебе не сказал!
— Не сказал, — подтвердил старый башмачник.
— Тогда о чем речь?
Делать татуировки отец водил меня исключительно сюда. Он никогда ничего не объяснял, и до сих пор я не мог решить для себя, была ли это пьяная блажь или же в моих наколках скрывался некий сакральный смысл.
— Левая рука, — произнес Кравец. — Он оставил эскиз для левой руки и даже оплатил работу.
— Нет, — ответил я и быстро вышел за дверь.
Нет, нет и нет.
Я не собирался проходить через это снова.
Мне нужны были ответы. Ответы, а не новые загадки.
Оторванную руку выкинул в первый попавшийся канализационный люк.
В «Прелестную вакханку» я приехал продрогшим, промокшим и голодным. Всю дорогу перед глазами стояли блины и вареники, под конец даже начало немного мутить. В варьете я попросил сделать пару сэндвичей и травяной чай, прихватил попавшийся на глаза ореховый пудинг и поднялся в апартаменты Альберта с подносом, заставленным едой.
Поэт работал. Судя по размашистым движениям, он рисовал, но при моем появлении сразу убрал тетрадь в верхний ящик стола и даже запер его на ключ.
Я уловил аромат женских духов и не удержался от усмешки:
— Надо понимать, прекрасная незнакомка решилась посетить этот приют порока?
— Ничего ты не понимаешь в настоящих чувствах! — отмахнулся Альберт и язвительно поинтересовался: — Ты сегодня один, без своего вымышленного друга?
— Уже успел по нему соскучиться?
— Туше! — всплеснул руками Альберт Брандт и спросил: — С чем пожаловал?
— Два сэндвича, ореховый пудинг…
— Новости! — перебил меня поэт. — Какие новости о Прокрусте?
Я поморщился, отпил травяного настоя и посоветовал:
— Забудь о Прокрусте. Лучше напиши оду «Всеблагому электричеству». К нам приезжают Тесла и Эдисон.
— Телса и Эдисон приедут и уедут, Прокруст останется.
— Прокруст давно мертв.
Альберт обиделся и отвернулся к окну. Я только пожал плечами и принялся обедать, затем убрал опустевший поднос на полку, где по-прежнему валялся принесенный мной из китайского квартала бильярдный шар, и примирительно произнес:
— Кстати, Александр Дьяк мне очень помог.
— Рад за тебя! — буркнул поэт, глядя на улицу.
— Перестань!
— Леопольд, ты меня удивляешь! — взорвался Альберт. — Ты же знаешь, как мимолетно вдохновение! Я не пишу на заказ, только по велению души! Сейчас меня увлекла тема Прокруста, а ты все портишь. Своим неверием ты сбиваешь мне весь настрой!
Я с сочувствием посмотрел на поэта, но извиняться не стал.
— Альберт, он мертв, — уверил я приятеля и развалился на оттоманке. — И мертв уже давно.
— Ты не можешь знать этого наверняка!
— Могу. Иногда я бываю на его могиле. Так вот, надгробие в полном порядке. Он там, на два метра под землей, Альберт.
Поэта при этих словах будто паралич разбил. Какое-то время он молча хлопал глазами, затем подошел к оттоманке, навис надо мной и уточнил:
— Что ты сказал? Ты бываешь на его могиле?
— Ну да, — делано беззаботно подтвердил я. — Прокрустом был мой отец.
Альберт скинул мои ноги на пол, уселся рядом и поджал губы:
— Если это какая-то шутка…
— Какие могут быть шутки? — вздохнул я и уставился в потолок.
— Хватит меня разыгрывать! — возмутился поэт. — Проклятие оборотней передается по наследству по мужской линии! Это наследственное заболевание. Наследственное! А ты, насколько мне известно, не имеешь склонности выть на полную луну! Как такое может быть, а?
Я пожал плечами.
— Не знаю.
— Не знаешь?
— Думаешь, я не ломал над этим голову? Знаю одно — во мне этой заразы нет. Я бы почувствовал.
— Возможно, она просто дожидается своего часа? Что, если до сих пор продолжается латентный период?
— Альберт, это вздор! Латентный период заканчивается в подростковом возрасте, тебе любой скажет. А я не вою на луну, не боюсь серебра, и мои раны не затягиваются сами собой.
— Не знаю, не знаю….
— Тебе так хочется, чтобы я оказался оборотнем? — рассмеялся я. — Брось! Возможно, все дело в проклятии. Отец очень сильно изменился после смерти мамы, стал другим, нервным и раздраженным. В нем будто что-то сломалось. Мы вечно переезжали с места на место, словно от кого-то убегали. Нигде не задерживались подолгу, отцу все время казалось, что за ним следят. Он был связан с подпольными ячейками анархистов и христиан, ходил по самому краю, много пил. Иногда срывался.
— Убивал людей, — поправил поэт, больше не ставя под сомнение мои слова.
— Срывался, — покачал я головой. — Он вел дела с опасными людьми, и иногда эти люди думали, что могут безнаказанно на него надавить. Они заблуждались. А нам приходилось перебираться на новое место.
— Ты когда-нибудь видел сам, как он… убивал?
Я кивнул.
— Однажды мы припозднились домой, и нас решила взять в оборот шайка египтян.
— И что?
— Волонтеры три дня собирали разбросанные по парку конечности, — поморщился я от не самых приятных воспоминаний, — а папа неделю не просыхал. Он не любил убивать, просто не мог остановиться, когда на него накатывало.
— Но тебя не трогал?
— Нет.
— Как он умер?
— Я же говорю: не умел вовремя остановиться. Допился до смерти.
Альберт поднялся с оттоманки и какое-то время молча ходил по апартаментам, обдумывая услышанное. Потом начал говорить вслух.
— Анархисты, христиане, полиция, бандиты. Темные улицы и ребенок. Это все меняет, это меняет решительно все!
Он посмотрел на меня, словно первый раз увидел, и попросил:
— Лео, извини, мне надо побыть одному.
Я без лишних слов поднялся с оттоманки, взял плащ и вышел за дверь. Уже подходил к лестнице, когда Альберт высунулся следом и крикнул:
— Постой! Что ты делаешь завтра вечером?
— Понятия не имею, — ответил я. — А что?
— Ничего не планируй! У меня две контрамарки на последнее представление «Лунного цирка», — сообщил поэт и скрылся в комнате.
Решив выяснить подробности, я вернулся к апартаментам, но, когда заглянул в дверь, Альберт уже склонился над столом и что-то лихорадочно записывал, то и дело макая перо в чернильницу.
Не став отвлекать поэта, я спустился на первый этаж, уселся за дальний от сцены стол и, глядя на серый канал и падавшие с неба капли дождя, попытался понять, что изменилось во мне после недавнего признания.
Я ведь раньше никогда и никому не говорил об этом, да и сам вспоминать не любил.
Зачем рассказал Альберту? Ради его поэмы? Вовсе нет. По какой-то причине это нужно было мне самому. Но как ни силился понять, так и не решил, по какой именно.
А потом с улицы зашел Рамон Миро и стало не до того.
— Рамон! — махнул я рукой крепышу, подзывая к столу. — Садись!
Сам сходил в бар и принес еще один чайник горячего травяного настоя.
— Благодарю, — поежился Рамон, принимая чашку. Вокруг вешалки с его насквозь промокшего плаща моментально натекла целая лужа.
— Что узнал? — спросил я у приятеля, когда тот сделал несколько глотков и принялся греть озябшие пальцы о горячее стекло.
Рамон досадливо поморщился и признался:
— Немного. Мастерскую, где склепали подделку, отыскать не получилось, но кузен пообещал что-нибудь об этом разузнать.
— Уверен, что шкатулку вообще сделали на Слесарке? — засомневался я.
— Ах да! — хлопнул вдруг крепыш себя ладонью по лбу. — Совсем забыл сказать! Ходил там один иудей, справлялся насчет изделий из алюминия. Так что найти мастерскую — это только вопрос времени.
— Что за иудей? — насторожился я.
— Да непонятный, — вздохнул Рамон. — Никто толком описать не может. Воротник поднят, шляпа на лицо опущена — вот и все, что говорят. Надо найти мастера, которому он заказ поручил, тот сможет его описать. А вообще, говорят, на щеке у него бы приметный ожог.
— У иудея?
— Да, на щеке.
Я глубоко вздохнул, постучал пальцами по краю столешницы, потом спросил:
— А может, не ожог, а родимое пятно?
— У тебя есть кто-то на примете с родимым пятном?
— Аарон, чтоб его, Малк! — выругался я. — Помощник управляющего! И он точно имел доступ к хранилищу банка! По крайней мере, в день налета!
Рамон поднялся из-за стола, встряхнул плащ и деловито поинтересовался:
— Берем его сами?
— Еще спрашиваешь! — воскликнул я, вовсе не горя желанием делиться этой информацией с полицией. — Только сначала заедем в одно место…
Когда я вышел из оружейного магазина с винчестером десятого калибра, дожидавшийся меня в коляске Рамон заметно переменился в лице.
— Это еще зачем? — опешил он.
Я спрятался от сыпавшейся с неба мороси под брезентовый верх и велел извозчику ехать в иудейский квартал, потом спросил приятеля:
— Есть вероятность, что оборотень охотится за шкатулкой?
Крепыш поморщился, но все же признал:
— Есть.
— Если мы с оборотнем выслеживаем одного и того же человека, можем мы случайно оказаться с ним в одном и том же месте?
Рамон откинулся на спинку скамьи и признал:
— Можем.
— Ружье не помешает, так? — хмыкнул я и достал из портфеля коробку патронов, над которыми потрудился Александр Дьяк. — И учти — это не серебро. Твоя задача — удержать оборотня на расстоянии в течение хотя бы пары минут, пока подействует отрава.
— А она подействует? — с сомнением спросил Рамон, заряжая патрон за патроном в трубчатый магазин под стволом.
Я демонстративно вставил в «Цербер» кассету с серебряными пулями и многозначительно улыбнулся:
— Просто попади в него. Хорошо?
— Надеюсь, стрелять не придется, — нахмурился Рамон.
— А уж я как на это надеюсь!
Отыскать квартиру Аарона Малка труда не составило. Получив от покойного господина Левинсона аванс, я этим не ограничился и стребовал с него список работников банка — всех, вне зависимости от того, пережили они налет или нет. Выявлять наводчиков — первое, чему учат на полицейских курсах. Поначалу список не пригодился, а вот теперь мне оставалось только поблагодарить инструкторов за намертво вбитую при обучении науку.
Лошади без всякой спешки бежали по пустынным улицам, колеса экипажа разбрызгивали лужи, где лишь пугая пешеходов, а где и обливая их грязной водой. К вечеру погода прояснилась, низкие тучи начало относить от города, но вместе с сумерками в город прокралась молочная пелена тумана. Фонари горели в ней оранжевыми кругами и почти не светили, мало что можно было разобрать и на расстоянии пары десятков шагов.
Появилось чувство слежки.
— Не нравится мне этот туман, — пробормотал Рамон, выбираясь из коляски. — Ни черта не видно…
Я кивнул и настороженно огляделся по сторонам. Застроенная однотипными доходными домами улица протянулась по самой окраине иудейского квартала, и сейчас за нами с интересом наблюдали жуликоватого вида молодчики, что подпирали стены в подворотнях и сидели на ступеньках под навесами парадных.
Каково было возвращаться сюда каждый вечер преуспевающему помощнику управляющего?
— Наверное, у него толстуха-жена и десяток детей, — предположил Рамон. — Все его деньги уходят на одежду и пропитание, поэтому он и снимает квартиру в этой дыре. Или у него престарелые родители, нуждающиеся в дорогих лекарствах. А может…
— Умолкни, — потребовал я, поднялся на крыльцо и постучал в запертую дверь. Вытащив из портфеля список банковских работников, повел пальцем по списку жильцов, и, когда на улицу выглянул консьерж, как раз читал:
— Левински, Малик… Малк! — после этого поднял взгляд на иудея средних лет и спросил: — Аарон Малк здесь проживает?
— Здесь, — подтвердил консьерж.
— Он у себя?
— Нет.
Я выжидающе посмотрел на собеседника, не дождался от него ничего, кроме этого краткого отрицания и возмутился:
— Мне клещами из вас каждое слово вытягивать? Когда он появлялся последний раз?
— А в чем дело? — насторожился иудей, нерешительно отступая под моим напором вглубь коридора.
— Мы представляем Банкирский дом Витштейна! — продолжил я, не снижая темпа. — Вы слышали о Банкирском доме Витштейна?
Консьерж кивнул.
— А о недавнем инциденте, связанном с этим почтенным учреждением?
И вновь консьерж подтвердил свою информированность скупым кивком.
— Тогда вам известно, кто я и зачем я здесь.
Иудей досадливо поморщился:
— Господину Левинсону не стоило связываться с гоями. До добра это не довело.
— Аарон Малк, — напомнил я, — когда он появлялся последний раз?
— Не было со вчерашнего дня.
Мы с Рамоном многозначительно переглянулись, и я спросил:
— А его близкие? С кем мы можем поговорить?
— Он живет один.
— Тогда проводите нас в его комнату. Мы должны убедиться, что его и в самом деле нет дома.
Консьерж посмотрел на меня с неприкрытым сомнением, тогда я помахал у него перед лицом списком сотрудников банка.
— Или придется ради этого беспокоить господина Витштейна?
— Только ничего не трогайте, — сдался иудей.
Мы поднялись по скрипучей лестнице на третий этаж, и консьерж отпер дверь мастер-ключом. Выставив перед собой винчестер, Рамон первым переступил через порог, я нашарил в кармане «Цербер» и шагнул следом.
Ни в одной из комнат никого не оказалось, лишь витал в воздухе едва уловимый аромат, без всякого сомнения, прекрасно нам обоим знакомый.
Рамон потянул носом воздух и спросил:
— Это то, что я думаю?
— Именно, — кивнул я. — Проверь мусорное ведро, — и повернулся к иудею. — Надеюсь, проверка мусора гоем не является нарушением ваших устоев?
— Нет, — односложно ответил консьерж, явно жалея, что вообще пустил чужаков на порог дома.
Рамон провозился меньше минуты, после этого мы распрощались с хмурым иудеем и вышли на улицу.
— Что-нибудь нашел? — спросил я, спускаясь с крыльца.
Крепыш показал небольшой бумажный сверток с полусмазанным иероглифом.
— Опиум? — решил я, поскольку пахло в квартире именно этим наркотиком.
— Китайский, — подтвердил Рамон.
— Только не говори, что придется опять соваться в китайский квартал!
Крепыш пожал плечами.
— Если Аарон еще жив, то валяется в одной из тамошних курилен. Думаю, по этой бумажке нам подскажут, в какой именно.
— Те констебли?
— Да хотя бы и они.
— Поехали.
И мы отправились на поиски извозчика, готового промозглым дождливым вечером отвезти двух господ в китайский квартал.
Нашли, конечно. Деньги подчас творят настоящие чудеса.
В дождливую погоду китайский квартал выглядел еще неприглядней, чем в ясные дни. Пусть на улицах стало чуть меньше попрошаек и не так сильно воняло запахом подгорелой еды, но тротуары залило водой и всюду плавали нечистоты. И никаких шествий, фонариков, рикш, боя барабанов и толп любителей поразвлечься в местных борделях и притонах. Район превратился в грязную тень самого себя.
Впрочем, насчет попрошаек я несколько поторопился — стоило только нам выбраться из экипажа, как со всех сторон немедленно потянулись увечные нищие, однорукие, безногие, гниющие заживо.
— Убирайтесь! — раздраженно рявкнул Рамон и зашагал к лапшичной.
Я поспешил следом и тихонько рассмеялся:
— Не давай воли страхам, приятель.
— Пошел ты! — выругался крепыш, распахнул дверь и скрылся в закусочной. Вскоре он вышел обратно, вслед за ним появился пропахший запахом немудреной стряпни констебль, старший в наряде.
— Ну? — хмуро глянул он на нас. — Что еще?
Рамон сунул ему бумажный сверток. Констебль какое-то время рассматривал иероглифы и даже отошел к окну, потом вернул обрывок Рамону и прямо заявил:
— Там с вами разговаривать не станут.
— Сколько? — спросил я.
— Это притон Красных Драконов, — покачал головой полицейский. — Действуйте на свой страх и риск, нам здесь еще работать.
— А просто проводить? — уточнил Рамон.
Констебль задумался, потом кивнул и скрылся в лапшичной. Пару минут спустя на улицу вышел его подчиненный-китаец.
— Двадцать франков! — с ходу заявил узкоглазый.
— Десять, — протянул я ему мятую банкноту.
Китаец от денег отказываться не стал, но выдвинул встречное предложение:
— И пять на месте.
— Веди, — согласился я.
Округу все сильнее затягивал туман, стоило свернуть с оживленной улицы, и звуки немедленно смолкли, остался лишь плеск воды под ногами да чавканье грязи. Временами даже начинало казаться, будто мы шагаем по рисовому полю, главное было не приглядываться, ведь иной раз в лужах попадались вещи совсем уж отвратительные. Лично я не хотел знать, на чем скользят подошвы сапог.
Впрочем, мне было не до того — пока плутали в лабиринте узеньких улочек, не оставляло чувство, будто кто-то крадется за нами, подглядывает из-за угла, следит, перепрыгивая с крыши на крышу. Вспомнилась лиса-оборотень, сделалось окончательно не по себе.
Я расстегнул ремешок кобуры «Рот-Штейра», затем переложил «Цербер» в карман плаща и собрался было снять с предохранителя убранный в портфель маузер, но тут мы вышли к двухэтажному домику с броской вывеской, на которой перемежались непонятными иероглифами многочисленные красные драконы.
Провожатый немедленно протянул руку и потребовал:
— Пять франков!
Я оперся на трость, повернулся к Рамону и спросил:
— Что скажешь?
Крепыш присмотрелся к обрывку свертка и кивнул:
— Похоже на то.
— Пять франков! — повторил китаец, заметно нервничая. Находиться здесь дольше необходимого ему не хотелось.
Я достал бумажник, но прежде чем расплатиться, на всякий случай уточнил у напарника:
— Обратно дорогу найдем?
— Найдем, — уверенно подтвердил Рамон.
Китаец выхватил пятерку и в один миг растворился в темноте, словно его и не было с нами вовсе.
— Смотри, — предупредил я приятеля, — если заблудимся, я тебе этого не прощу.
— Меня больше другое беспокоит, — хмыкнул Рамон, скинул винчестер с плеча и направился к опиумному притону.
Я вздохнул и поспешил следом.
Разговор и в самом деле обещал выйти не из легких. Китайский квартал, опиумный притон, территория триады — и два назойливых чужака с вопросами. Взрывоопасная смесь, даже без учета винчестера.
Именно из-за винчестера в руках Рамона я прошел в притон первым. Склонился, шагнув в низенькую дверь, спокойно выпрямился и оглядел задымленное помещение. Многочисленные загородки из циновок сбивали с толку, не позволяя оценить истинные размеры комнаты, этому же мешало скудное освещение — единственная керосиновая лампа горела над столом, за которым играли в маджонг полдюжины изукрашенных татуировками китайцев.
Один из игроков оглянулся на шум распахнувшейся двери и присвистнул:
— Фараоны пожаловали!
Когда от игры оторвались остальные, я попросил Рамона:
— Покажи.
Крепыш с опущенным к полу винчестером спокойно подошел к столу, выложил на его край обнаруженную в мусорном ведре бумажку с иероглифом и отступил обратно.
— Просто чтобы избежать недопонимания, — улыбнулся я, улыбкой маскируя нервозность, — это был ваш товар?
— Что, если так? — отозвался узкоглазый, который привлек к нам внимание остальных.
— Аарон Малк, иудей с красным родимым пятном на щеке, — произнес я тогда. — Он нам нужен.
Китаец переглянулся с партнерами по игре, затем посмотрел на винчестер Рамона и покачал головой:
— Такого здесь нет.
— Где нам его искать?
На этот раз среди бандитов возник спор, но его сразу оборвал коротышка в кожаной безрукавке. Он бросил короткую фразу по-китайски, а когда все замолчали, улыбнулся и без всякого акцента произнес, передразнивая меня:
— Просто чтобы избежать недопонимания — мы не разговариваем с фараонами.
Отрицать нашу причастность к полиции метрополии я не стал. Если с полицейскими подобная публика просто не разговаривает, то частных сыщиков может и поколотить. А мне вовсе не хотелось устраивать перестрелку посреди китайского квартала. По этой же причине я воздержался и от угроз.
— Господин Малк обокрал своего работодателя и других важных людей. А важные люди не любят, когда у них воруют. Важные люди всегда возвращают свое.
— Нам-то что с того? — прозвучало в ответ.
— Сейчас важные люди злы и не думают об убытках. Они хотят наказать вора, а не вернуть украденное.
Бандит вышел из-за стола и улыбнулся, но уже далеко не столь дружелюбно, как прежде.
— Повторяю свой вопрос: что с того нам?
— Сегодня никого не волнует, на что вор потратил украденное, но завтра люди начнут задавать неприятные вопросы. Сегодня мы можем забыть, что были здесь, завтра здесь будет не протолкнуться от наших коллег.
— Полицейские на побегушках у толстосумов? — прищурился бандит, его и без того узенькие глазки превратились в две щели.
— У важных людей, — поправил я его и многозначительно добавил: — Действительно важных людей.
— Забудьте об этом месте! — потребовал китаец.
— Забудем! Только скажите, где искать иудея.
Китаец обернулся к подельникам, те принялись наперебой ему что-то говорить. Мы с Рамоном просто стояли и ждали, но я заметил, как нервно подрагивал указательный палец приятеля неподалеку от спускового крючка.
Выслушав подельника, бандит смял выложенную на стол бумажку и выкинул ее в угол, затем обернулся и ткнул в меня пальцем:
— Деньги мы не вернем!
— Нас не интересуют деньги. Нас интересует иудей, — прямо заявил я и повторил свой вопрос: — Где он?
— Второй этаж, дверь напротив лестницы. Забирайте его и убирайтесь. У вас пять минут.
Я переглянулся с Рамоном, тот кивнул и первым двинулся к лестнице. Встал там, тогда уже двинулся через комнату я.
— И больше сюда не приходите! — донеслось нам вслед, затем послышался смех.
На втором этаже я убрал очки в нагрудный карман и с пистолетом в руке встал у нужной клетушки, а Рамон поднялся дальше по лестнице, но сразу вернулся, сообщил:
— Там чердак, — и толкнулся в комнатку.
Дверь легко распахнулась, изнутри пахнуло опиумным дымом. Я переступил через порог и сразу понял, почему китайцы согласились выдать нам денежного клиента: вид у Аарона был — краше в гроб кладут. Полагаю, иудей курил опиум вторые сутки подряд, и очень скоро его в любом случае пришлось бы выкидывать за дверь.
Нам просто разрешили оказать хозяевам небольшую любезность.
— Чисто, — оповестил я напарника, перешагнул через валявшегося на циновке иудея и распахнул окно, впуская с улицы свежий воздух.
От опиумного дурмана начала кружиться голова.
— Это он? — спросил Рамон, встав подальше от растекшейся по полу лужи рвоты. Винчестер крепыш устроил на сгибе локтя левой руки и напряженно следил в щель приоткрытой двери за коридором.
— Аарон Малк собственной персоной, — подтвердил я, опускаясь на корточки.
— Живой?
— Дышит.
Бледная, с синюшным оттенком кожа, прерывистое дыхание и зрачки размером со спичечную головку не оставляли никаких сомнений в том, что помощник управляющего серьезно переборщил с опиумом и привести его в чувство будет совсем непросто.
— Проверь карманы, — посоветовал тогда Рамон.
Так и сделал, но, кроме бумажника в заднем кармане брюк с парой мятых десяток и пригоршней мелочи, ничего стоящего не отыскал. Бумажник сунул в портфель, решив позже изучить его содержимое более тщательно, потом перетряхнул валявшийся на полу пиджак, но там и вовсе не обнаружилось ничего интересного.
— Шкатулки нет, — сообщил я приятелю.
— Неудивительно, — хмыкнул тот.
Я выругался, взял глиняный кувшин и вылил его содержимое на голову иудея. Тот что-то бессвязно забормотал, попытался оттолкнуть меня, но лишь завалился на спину и неровно задышал.
— Пять минут уже прошло, — предупредил меня Рамон.
— Подождут! — отрезал я, насторожился, услышав непонятный скрежет, но звук донесся не из коридора, а с улицы. — Контролируй дверь, — попросил напарника и принялся яростно тереть уши и щеки иудея.
Малк вяло отбрыкивался, но понемногу взгляд его прояснился и сфокусировался на мне.
— Нет, — сказал Аарон. — Нет! Нет! Нет!
— Шкатулка с руной молнии на крышке, помнишь такую? — встряхнул я его. — Отвечай!
Аарон Малк лишь улыбнулся.
— Голову оторву! — пообещал я. — Зачем ты ее подменил?
— Из-за денег, зачем еще, — облизнул Аарон пересохшие губы и неожиданно трезво спросил: — Разве непонятно?
— Кто тебе заплатил?
Но миг трезвости уже прошел, и в ответ иудей только захихикал.
— Говори! — рявкнул я.
— Чтобы мне оторвали голову?
Аарон забился в истерическом приступе смеха, я отвесил ему пару хлестких пощечин, но лучше не стало.
— Так мы от него толку не добьемся, — нахмурился Рамон. — Надо уводить его отсюда.
— Придется, — вздохнул я, отставил трость и начал поднимать иудея на ноги, но тот отпихнул меня и прижался спиной к стене.
— Нет, — замотал он головой, упершись спиной в стену. — Нет! Нет! Нет!
— Скажи, кто тебе заплатил, — решил я подбить его на сделку, — и мы оставим тебя в покое.
— Нельзя! — всхлипнул Аарон. — Слушайте, я вам заплачу! У меня много денег! Хватит на всех! Мы разбогатеем!
— У тебя двадцать франков в бумажнике.
— Нет! У меня десять тысяч франков! Прямо с собой, да! — выкрикнул Малк, судорожно прижимая к груди смятый пиджак. — Но я получу еще больше! Я получу столько, сколько попрошу! Все, что у него есть! Только не мешайте! Я поделюсь! Три тысячи, пять, да хоть десять! Мы будем богаты, только не спрашивайте имя! Это секрет! Мой секрет!
— Нельзя столько курить, — вздохнул Рамон. — До утра точно не очухается.
— Проклятье! — Я выругался, сунул портфель под мышку и вновь потянул на себя иудея, но тут за спиной послышалось явственное:
— Пст!
В приоткрытой двери мелькнула физиономия беловолосого лепрекона; Рамон выскочил в коридор и повел винчестером, да только коротышки-альбиноса уже и след простыл.
— Оставь его! — крикнул я и развернулся к иудею, как вдруг на подоконник с крыши бесшумно скользнула темная фигура.
Дьявол!
Оборотень одним стремительным прыжком пересек комнату, я загородился от него портфелем, а в следующий миг мощный удар сшиб меня с ног и отбросил в дальний угол. Рухнув на пол, я сразу выхватил из кармана «Цербер», оборотень ловко двинул коленом, и пистолет улетел в коридор. Взметнулась когтистая лапа, но полумрак комнаты тотчас взорвался ослепительной вспышкой выстрела!
Голова зверя расплескалась кровью, пуля десятого калибра снесла макушку и засела в простенке. Рычаг винчестера резко ушел вниз — клац! — и сразу вернулся обратно, оборотень шатнулся в сторону, уходя с линии стрельбы, и Рамон повел стволом, ловя движение зверя. Пространства для маневра у того не оставалось, и тяжеленная пуля десятого калибра, угодив в грудь, разворотила ребра и отшвырнула оборотня к дальней стене. Он вцепился когтистой лапой в подоконник, выпрямился, и следующее попадание попросту выбросило его на улицу. Снизу послышался грузный удар и треск досок.
Рамон кинул мне пару стальных наручников и метнулся в коридор.
— Лео, догоняй! — крикнул он, сбегая по лестнице.
— Стой! — рявкнул я вдогонку, но напарника и след уже простыл.
Проклятье! Наша цель — Малк! Малк, а вовсе не оборотень!
Я выругался, выхватил из кобуры «Рот-Штейр» и высунулся в окно с пистолетом в руке. Оборотень по-прежнему валялся на земле, со второго этажа он был как на ладони, и мне удалось расстрелять в него едва ли не весь магазин, прежде чем за спиной послышался непонятный шорох. Обернулся — а это очнувшийся Аарон Малк поднялся на четвереньки и неожиданно шустро юркнул в дверь. Враз позабыв о раненом оборотне, я нагнал беглеца у лестницы, не особо сдерживаясь, приложил его по затылку наручниками и приковал правое запястье к толстенной балясине прочных на вид перил.
Там же отыскался «Цербер», но кассета с патронами вылетела из него, а времени на ее поиски уже не оставалось. Я сложил трость надвое и скатился по лестнице на первый этаж.
Китайцев внизу не оказалось, и никто не помешал мне с тростью в одной руке и «Рот-Штейром» в другой выскочить в настежь распахнутую дверь черного хода. Оборотня к этому времени уже и след простыл, а Рамон крался по переулку, высматривая в грязи маслянистые капельки его крови.
— Рамон! — окликнул я напарника и, в тот же миг на крыше сарая шевельнулась слишком уж темная тень. — Рамон, сзади!
Тень взвилась в воздух, крепыш крутнулся на месте, вскидывая ружье.
Грохнул выстрел, длинное пламя дульной вспышки разорвало темень и высветило распластанного в прыжке оборотня.
Мимо! Промахнулись и тот и другой!
Пуля прошла стороной, оборотень грузно рухнул на землю в паре шагов от Рамона.
Лязгнула скоба Генри, полетела в грязь дымящаяся гильза, но зверь успел приблизиться и задрать ствол к небу, прежде чем громыхнул новый выстрел. Тычок левой лапы по сравнению с прежней стремительностью мог показаться даже вялым, но даже так Рамона попросту снесло с ног. Он с треском врезался в сарай, упал и неподвижно замер на земле; по стене растеклись брызги крови.
Проклятье!
Я сорвался с места и провалился в глубокий выпад тростью; оборотень невероятно изящным для такой туши пируэтом начал уходить из-под удара, но выстрел из «Рот-Штейра» заставил его сбиться с шага и спицы электродов зацепили спину и затрещали разрядами электричества.
Оборотень с воем крутанулся на месте, и тогда я в жалкой попытке повторить танцующее движение бандерильеро, ускользающего от раненого быка, нырнул под растопыренную лапу.
«Если ты приблизился к противнику на расстояние удара клинком, то совершенно бездарно потратил последние мгновения своей жизни», — мелькнуло в голове наставление отца, а в следующий миг когти пронеслись над головой; оборотень потерял равновесие и упал на одно колено.
Треск разрядов смолк, я поспешно отпрыгнул и только тут сообразил, что оказался обезоружен. Электрическая банка трости разрядилась, у «Цербера» потерялась кассета с патронами, а разряженный «Рот-Штейр» встал на затворную задержку.
И я с нервным смешком разложил нож.
Титановый клинок сверкнул во мраке промозглого вечера изящной серебряной полосой, но оборотень вдруг покачнулся и уткнулся мордой в грязь.
И дело было не только в поражении электрическим током: жесткая шерсть осыпалась, обнажая покрытую гнойниками и сетью глубоких трещин кожу, ребра ходили ходуном, из легких вырывался резкий кашель. Пасть наполнилась алой пеной, а когда зверь перевалился набок, стали видны налитые кровью глаза и месиво не до конца затянувшихся пулевых отметин.
— Конвент, — прохрипела тварь, — этого так не оставит!..
А потом оборотень потерял сознание, и мощное некогда тело начало гнить и разрушаться прямо у меня на глазах.
Урановые пули и ускоренный метаболизм все же прикончили неуязвимое создание.
Позабыв о звере, я рванул к Рамону. Тот уже пришел в себя и даже зажал рану на правом плече, но, судя по хлеставшим меж пальцев струйкам крови, была повреждена подключичная артерия. Жить ему оставалось считаные минуты.
— Как он? — хрипло выдохнул Рамон при моем приближении.
— Мертв, — уверил я напарника, опускаясь на корточки.
— Надеюсь, догоню его по дороге в ад и дам пинка под зад… — Крепыш попытался рассмеяться, но лишь скрипнул зубами от боли.
— Ты будешь жить, не сомневайся даже, — возразил я.
— Брось, Лео…
— Правда, руку спасти не получится, — продолжил я, — она держится на паре лоскутов. Придется отнять. Но лучше жить одноруким калекой, чем умереть в расцвете сил. Сторожем поработаешь и так…
— Нет! — рявкнул Рамон что было сил.
Потаенный страх стать увечным калекой выплеснулся наружу, и я ухватился за этот ужас, распалил его собственным талантом сиятельного и зашвырнул обратно. Крепыш взвыл, выгнулся дугой и потерял сознание; сочившаяся через его судорожно стиснутые пальцы кровь остановилась, как если бы рана закрылась сама собой. Да так оно и было. Страхи — моя вотчина…
Я поднялся на ноги, несколько раз моргнул и встряхнул головой, но лучше не стало. Глаза горели огнем. Тогда нацепил на нос темные очки и вернулся к оборотню. Зверь и в самом деле издох, и его полусгнившее тело представляло собой жалкое зрелище.
Будет непросто доказать, что это и есть убийца Исаака Левинсона.
И что это еще, дьявол его забери, за Конвент?
За спиной послышался кашель, я обернулся, а это Рамон поднялся на ноги и ковылял ко мне.
— Крепко меня приложило, — пожаловался он.
— Иудей! — вдруг вспомнил я. — Рамон, за мной!
Схватив валявшийся в грязи винчестер, я побежал к опиумному притону, на ходу отвел рычаг и вернул его на место, загоняя в ствол новый патрон. Боюсь, Красные Драконы будут не рады случившейся в их заведении перестрелке.
Но нет — бандиты в курильню так и не вернулись, только ковыляли на выход встревоженные курильщики, те, что еще — или уже? — могли ходить.
Сунув в карман валявшуюся на нижней ступеньке лестницы кассету «Цербера», я взбежал на второй этаж и при виде выломанной балясины на миг впал в самый настоящий ступор.
Аарон Малк исчез.
Но как так? Как он сумел?!
— Дьявол! — выругался я.
— Что такое? — поднялся вслед за мной Рамон. Слабость уже оставила его, лицо приобрело обычный красноватый оттенок, и двигался он уверенно, словно и не валялся при смерти пару минут назад.
А мне стало дурно. Столько усилий — и ради чего?
— Смотри! — указал вдруг Рамон на каплю крови. И еще одну — на ступеньке выше. — Он на чердаке!
Я взял винчестер на изготовку и начал подниматься под крышу. Рамон вытащил из кобуры «Веблей — Фосбери» и двинулся следом.
Аарон Малк и в самом деле укрылся на чердаке. Он сидел в дальнем углу, прислонясь к покатым стропилам, сидел и не шевелился.
Иудей был окончательно и бесповоротно мертв.
— Опиум до добра не доводит, — вздохнул Рамон, подсвечивая мне зажигалкой.
Я ничего не ответил и прикоснулся к щеке покойника. Та была холодной-холодной, словно смерть наступила несколько часов назад. А под воротом рубашки на бледной коже явственно проступали синие отпечатки пальцев.
— Его убили, — сообщил я приятелю. — Утащили сюда, допросили и удавили. И сделал это не человек.
Рамон прикоснулся к шее иудея, вытер пальцы о плащ и отступил подальше.
— Темное дело, — решил он.
— Темнее не бывает, — подтвердил я.
Мы спустились с чердака, я забрал из каморки разодранный портфель с поцарапанным маузером внутри и предложил:
— А что если мы его не нашли?
— Вообще не нашли? — уточнил Рамон.
— Зашли в комнату и наткнулись на оборотня. За оборотня нам точно ничего не будет.
— Кроме денег.
— Кроме денег, — кивнул я. — Думаю, отпечатки челюстей подтвердят мою версию.
— Было бы неплохо, — вздохнул крепыш и направился вниз.
Я последовал за ним, выдвинул из-под стола с игровыми костями табурет и уселся на него, давая отдых усталым ногам.
— Надо вызвать полицию, — решил Рамон, — пока не вернулись хозяева и не выкинули нас вон.
— Пошли кого-нибудь из соседей, — предложил я, перезаряжая «Рот-Штейр». — Пяти франков за глаза хватит. А лучше никуда не ходи. Не знаю, что за тварь убила иудея, но она до сих пор может быть в доме.
Табурет я, к слову, поставил так, чтобы видеть и лестницу, и обе двери.
Рамон забрал выложенный мной на стол винчестер и отошел к выходу.
— Кто бы ни заплатил за твою шкатулку, у него намечаются серьезные проблемы, — утешил он меня. — Перед смертью иудей наверняка выболтал имя заказчика.
Я только поморщился и попрекать Рамона тем, что он бросился в погоню за оборотнем, не стал.
Какой теперь в этом смысл? Разругаться?
К тому же от тела Аарона веяло чем-то столь запредельно жутким, что у меня не было ни малейшего желания встречаться с убийцей иудея лицом к лицу. Возможно, своей неосмотрительностью Рамон спас наши жизни.
С тяжелым вздохом я достал из портфеля бумажник Малка, раскрыл его, изучил на просвет обе банкноты, потом одну за другой проверил монеты.
— Что ты делаешь? — удивился Рамон, когда я разложил нож и принялся кромсать бумажник в поисках потайного отделения.
— Он говорил, что у него при себе десять тысяч франков.
— Опиумный бред.
— Может, и нет. Сейчас вернусь.
С пистолетом в руке я поднялся в комнату на втором этаже, забрал пиджак иудея и спустился вниз. Прощупал, не обнаружил ничего подозрительного и принялся вспарывать швы.
— Лео, если тебе нечем заняться, можем сыграть в маджонг, — пошутил Рамон.
— Очень смешно, — пробормотал я и вдруг ощутил под пальцами шорох тонкого бумажного листка. Осторожно, стараясь не порвать, вытащил его в прорезь, присмотрелся и замер, не веря глазам.
Рамон приблизился и присвистнул:
— Чек на десять тысяч франков! Это же чертова куча денег! — Но его радость продлилась недолго, он разглядел отметку об отказе в погашении и разочарованно протянул: — С ним расплатились дутой бумажкой! И кто этот ловкач?
Я молча сложил чек пополам и убрал его в собственное портмоне.
— Мой дядя, граф Косице, — произнес я и резким движением руки смахнул на пол игровые костяшки. — Мой родной дядя, подумать только! Да я удавлю его собственными руками!
— Боюсь, — покачал головой Рамон, — кое-кто доберется до него раньше тебя. — И он ткнул пальцем в потолок, напоминая о задушенном иудее.
— Ерунда! — отмахнулся я, поднимаясь на ноги. — Нам надо просто поторопиться, только и всего!
На улице раздался пронзительный полицейский свисток, и Рамон вздохнул:
— С этим тоже не все так просто.
Я выругался и отвернулся к окну, на мутном стекле которого со стороны улицы что-то увлеченно вычерчивал пальцем лепрекон. Мелкие капельки мороси постоянно стекали по стеклу, нарушая рисунок, и от усердия он даже высунул язык.
«Виселица!» — вдруг понял я. Коротышка рисовал виселицу с веревкой и человеком в петле!
Просто отличное предзнаменование!
Лепрекон заметил мой озадаченный взгляд, накинул себе на шею воображаемую петлю и склонил голову набок, изображая предсмертные конвульсии.
Я взял табурет и со всего маху швырнул его в окно.
Настроение было ни к черту, и я точно знал, что дальше будет только хуже.
Но петля? О нет, я еще потрепыхаюсь…
Нервами, нервами сшитое сердце мое!
Ночь. Мрак. Скорость.
Риск.
Надсадно ревет движок; броневик несется по размокшей от дождя проселочной дороге, ежеминутно и даже ежесекундно рискуя слететь на обочину и завязнуть в грязи, а то и вовсе врезаться в дерево или перевернуться. Колеса подпрыгивают на кочках и проваливаются в выбоины, руль всякий раз дергается и пытается вырваться из рук, приходится стискивать его изо всех сил, дабы не упустить и не потерять управление.
Первая же оплошность грозила стать и последней.
Скорость. Риск.
Ноги давно занемели, спину нещадно ломило, а глаза беспрестанно слезились, но я нисколько не раскаивался, что сорвался в имение дяди глухой ночью, сразу, как только покончил с формальностями в китайском квартале. А вот Рамон Миро жалел об этом с самого начала нашей безумной поездки.
Его неизменно красноватого оттенка лицо сейчас напоминало цветом сметану, сам же бывший констебль расщеперился, как морская звезда, опасаясь вылететь из кресла при очередном рывке, и явно боролся с рвотными позывами. В то, что неведомый душитель сумеет нас опередить, он нисколько не верил и не переставал об этом твердить, пока его окончательно не укачало.
— Остановись почистить фары! — потребовал он.
— И так светят! — отмахнулся я, не желая терять время.
«Или пан, или пропал! — мысленно повторил я слышанную от деда поговорку. — Или пан, или пропал, и никак иначе!»
Мы должны успеть. Успеть во что бы то ни стало!
К счастью, за городом дождь стих, а дорога большей частью бежала среди полей, обходя лески и рощицы стороной. Мне оставалось лишь высматривать ямы и давить на газ, выжимая из движка все заложенные в него лошадиные силы.
Тот бешено стрекотал, пожирая гранулы тротила, в кузове громыхал незакрепленный груз, и не было слышно даже собственных мыслей, но вопрос Рамона я разобрал.
— Нет! — ни на миг не отрывая взгляда от дороги, крикнул в ответ. — Понятия не имею, кто удавил иудея!
Но точно не человек. Ладони простых смертных не обжигают жертв холодом, не оставляют на их коже следов обморожения. Аарона Малка прикончило либо инфернальное создание, либо
Кто именно — не суть важно. Важно его опередить.
Убийце теперь доподлинно известно, где именно находится алюминиевая шкатулка с руной молнии на крышке, и очень скоро граф Косице расстанется не только с ней, но и с собственной жизнью. Последнее, если честно, трогало меня мало, да только шансы отправиться при таком раскладе вслед за дядей превышали все разумные пределы.
Если шкатулку заполучат сиятельные, на меня откроют охоту малефики, в противном случае придется и дальше бегать от таинственных банковских грабителей. Только со шкатулкой я мог начать собственную игру; лишь продвинувшись в расследовании, имел реальные шансы переиграть своих оппонентов.
Тут переднее колесо ухнуло в яму, самоходную коляску подбросило, а потом потащило по грязи; в самый последний момент я справился с управлением и выровнял броневик, когда тот уже съехал на обочину и едва не перевернулся в кювет.
Рамон судорожно сглотнул и простонал:
— Ненавижу тебя, Лео!
Я только ухмыльнулся:
— Подумай о трех тысячах…
— Я их уже заработал! — немедленно взвыл крепыш. — Уже! А ты втравил меня в новую авантюру!
— Охоту на оборотня ты тоже полагал авантюрой, так? — легко нашелся с ответом я.
Но Рамон Миро за словом в карман не полез. Он сунул палец в прореху распоротого и залитого кровью плаща и обвиняюще произнес:
— А это нормально, по-твоему?
Парировать этот неоспоримый довод было нечем, да я не стал и пытаться.
— Надо выяснить, из-за чего все это началось! Узнаем, что стоит на кону, — озолотимся!
И вновь Рамон оказался безжалостно точен в формулировках.
— Это надо тебе! — заявил он. — Не мне! Ты озолотишься, не я.
— Не беспокойся, ты тоже внакладе не останешься, — пообещал я, заметил мерцавшие по правую руку огоньки и предупредил: — Проехали станцию, скоро будем на месте.
Рамон промолчал.
Переполошив своим стрекотом и собак, и людей, броневик промчался мимо фермы арендаторов, затем обогнул дубраву и покатил прямиком к усадьбе.
— Подъезжаем, — предупредил я приятеля. — Готовься.
— Выключи фары, — посоветовал Рамон.
— Пустое, — отказался я не столько даже из-за опасения вылететь на обочину, сколько из-за хлопков двигателя. Такой шум не услышит разве что глухой.
Или мертвый.
Именно эта мысль промелькнула в голове, когда броневик остановился перед закрытыми воротами имения. В оконце сторожки моргал неяркий огонек, но давешний старик и не подумал выглянуть на улицу и выяснить причину визита полицейских в столь неурочный час.
Что-то было не так.
— Что-то не так, — сказал я Рамону.
Да тот и без моего предупреждения уже укрылся за курившимся паром капотом броневика и упер в плечо приклад винчестера.
— Что я здесь вообще делаю? — простонал он.
— Прикрываешь меня! — напомнил я и выбрался из кабины. — Не зевай! — предупредил приятеля, обежал самоходную коляску и, откинув задний борт, забросил в кузов трость. Взамен вытащил самозарядный карабин и пару подсумков с загодя снаряженными магазинами.
— Очки не мешают? — спросил тогда Рамон.
Я приподнял окуляры из затемненного стекла и хмыкнул:
— Думаешь, так лучше?
Красноватое лицо напарника осветилось отблеском моих сиявших в темноте глаз, и он признал:
— Нет. Верни.
Я опустил очки на нос, осторожно приблизился к воротам и, пристроив винтовку на перекладине, скомандовал Рамону:
— Давай!
Крепыш в один миг перемахнул через ограду, отпер калитку и запустил меня на территорию имения.
— Сторожка! — шепотом предупредил он.
— Ты первый! — столь же беззвучно выдохнул я в ответ.
Шуметь и во всеуслышание объявлять о своем визите не хотелось, даже несмотря на немалый риск поймать заряд соли или мелкой дроби.
Прикрывая друг друга, мы подобрались к приоткрытой двери, там Рамон заглянул внутрь и сразу отпрянул.
— Мертв, — сообщил он и добавил: — Шея сломана.
— Проклятье! — выругался я, на миг заколебался, потом распорядился: — Жди! — и поспешил к броневику.
Снял рулевое колесо, закинул его в кузов, следом забрался сам. На ощупь отыскал закрепленный под лавкой ящик с гранатами, достал две, вкрутил запалы. Потом навесил на борт массивный замок и вернулся к напарнику уже спокойным и собранным, без малейшей дрожи в коленях.
— Надо вызывать подкрепление! — злым шепотом встретил меня Рамон, совсем позабыв о недавнем увольнении.
Я на его больной мозоли топтаться не стал и лишь покачал головой:
— Думаю, мы опоздали.
— С чего ты это взял? — удивился крепыш.
— Дирижабля нет, — сообщил я, указав на одинокий фонарь причальной мачты.
Не горели сигнальные огни летательного аппарата, не проглядывал из ночного мрака белый овал полужесткого корпуса.
— На дирижабле мог улететь убийца, — предположил Рамон.
— Тогда тем более волноваться не о чем, — хмыкнул я и двинулся к родовому особняку.
Крепыш направился было следом, но сразу остановился и заявил:
— Улетел граф или убийца — нам незачем туда идти!
— Брось! — попытался урезонить я напарника. — Мы должны выяснить, что именно здесь произошло!
— На кой черт?
— Чтобы элементарно знать, кого именно разыскивать! К тому же если на дирижабле улетел граф, то душитель где-то поблизости. Вдруг получится его разговорить?
— Нет, — отрезал Рамон. — Это плохая идея.
Я оглядел темный, без единого светящегося окна силуэт особняка, конюшню и разросшийся сад, способный скрыть целую роту солдат, и мысленно согласился с приятелем.
Это и в самом деле была плохая идея. Плохая и очень опасная.
Но вслух сказал другое.
— Либо мы идем вместе, — беспечно пожал я плечами, — либо дожидайся меня в броневике. Только учти — если я сгину, иудеи тебе за оборотня ни сантима не заплатят. Подумай об этом!
— Проклятье! — выругался Рамон, вытер вспотевшее лицо и нервно глянул на мрачный особняк. — Черт с тобой! — сдался он. — Идем!
С тихим смешком я первым двинулся по аллее, дошел до поворота к конюшне, но сворачивать к ней не стал, не желая терять время. Меня манил к себе особняк.
Манил? Я поймал себя на этой мысли и даже замедлил шаг.
Азарт схлынул, словно я переступил некий рубеж, мир вновь обрел объем, силуэты зданий и садовых деревьев перестали казаться вырезанными из фанеры и небрежно раскрашенными театральными декорациями, накатило понимание, что все это происходит прямо здесь и сейчас.
Вернулся страх.
Я замер на месте, вслушался в тишину ночи. Без плеска наших сапог по лужам кругом воцарилась совсем уж гробовая тишина, только прокатился где-то далеко-далеко гудок паровоза. Но он донесся будто из другого мира; даже все имперские бронепоезда, вместе взятые, помочь нам сейчас, увы, ничем не могли.
— Лео! — тихонько шепнул Рамон. — Что такое?
Я передернул плечами, чтобы унять некстати разыгравшееся воображение, и двинулся дальше. Родовое имение мрачной громадой вырастало из темноты; вскоре нам удалось различить распахнутую настежь входную дверь.
— Будь я проклят, если нас не приглашают внутрь! — выдохнул Рамон. — «Заходи в гости», — сказал паук мухе!
Нервное напряжение развязало немногословному крепышу язык, и я счел нужным успокоить его. Просто протянул одну из прихваченных с собой гранат.
— Держи.
— Не терпится тут все разнести? — пошутил Рамон, нервно озираясь по сторонам. — Может, сразу дом подожжем, чтобы время не терять?
— Отличная идея! — буркнул я, медленно и осторожно понимаясь на крыльцо. — Прикрывай! — позвал приятеля, первым шагнув через порог.
В прихожей мы постояли, всматриваясь в темноту, затем я щелкнул выключателем, но электрическая лампочка под потолком не зажглась.
Тогда я повесил карабин на плечо, достал из кобуры «Рот-Штейр» и попросил напарника:
— Фонарь!
Рамон передал мне карманный фонарик; яркий луч скользнул по прихожей и сразу выхватил из темноты тело дворецкого. Да еще из коридора торчали чьи-то ноги в поношенных штиблетах.
Переступив через тело ночного сторожа, мы прошли в гостиную, там на софе лежала горничная с запрокинутой головой. Обескровленное лицо по цвету ничем не отличалось от белого передника.
— Вот черт! — выдохнул Рамон Миро.
— Тише! — шикнул я на него, прислушиваясь к тишине.
За стеной тихонько поскрипывал сверчок, и только. Больше не было слышно ни звука.
— За мной! — скомандовал я тогда и начал первым подниматься на второй этаж.
Яркий луч фонаря плясал и прыгал из стороны в сторону, легко освещая темные углы, и все же меня не оставляло чувство, что из тьмы за нами наблюдают чьи-то холодные глаза.
Самовнушение? Да черт его знает…
Второй этаж проверять не стали.
— Сначала осмотрим кабинет графа, — решил я и двинулся по лестнице дальше.
Как-то совершенно неожиданно у меня пропало всякое желание выслеживать неведомого душителя; захотелось развернуться и бежать отсюда без оглядки, и даже не знаю, что именно удержало от этого постыдного шага — остатки бушевавшего в крови азарта или опасение показаться смешным.
Подозреваю, все же второе.
Мы поднялись на третий этаж, я шагнул в коридор и замер как вкопанный, когда в распахнутой настежь двери кабинета мелькнули отблески керосиновой лампы.
И тень! Тень на полу перед дверью слегка колыхалась, то отползая в одну сторону, то скользя в другую. В кабинете кто-то был.
Выключив фонарь, я сунул его в карман и приложил к губам указательный палец. Рамон кивнул, давая понять, что разглядел тень, и весь подобрался в ожидании схватки.
Я перехватил «Рот-Штейр» двумя руками и двинулся вперед. Бесшумно ступая по ковровой дорожке, прокрался по коридору и одним стремительным прыжком заскочил в кабинет. А там сразу отшатнулся в сторону, освобождая место напарнику.
Стрелять не стал: в кабинете никого не оказалось, только валялись всюду в спешке раскиданные бумаги да щерился прорехами вывернутых на пол ящиков секретер.
Но я ошибся! В первый миг взгляд просто соскользнул с растворенной в тенях фигуры у письменного стола. Огонек керосиновой лампы трепыхался за спиной у неподвижно замершего человека и превращал его черный силуэт в подобие одной из скользких рыбин, что бездумно скользили в аквариуме у дальней стены.
Глаза выхватили из темноты лишь плащ и широкополую шляпу с плоской тульей; больше ничего разглядеть не удалось.
Тени, чтобы их!
Я вскинул пистолет, беря незнакомца на прицел, но прежде чем успел — решился? — выжать спусковой крючок, раздался неприятный свистящий полушепот, столь же призрачный, как и тени вокруг:
— Не стоит!
Фраза неприятной ломотой отозвалась в висках, и я в нерешительности замер с поднятым пистолетом, а вот Рамон медлить не стал. Винчестер оглушительно грохнул, дульная вспышка в клочья разодрала заполонившие кабинет тени, но малефик даже не шелохнулся.
Он выдержал театральную паузу, затем посмотрел на зажатую в руке пулю и безразлично произнес:
— Напрасная трата патронов.
Обозленный неудачей Рамон рванул рычаг винчестера, выкидывая на пол стреляную гильзу, но я остановил его, повторив слова незнакомца:
— Не стоит!
Выложенная таинственным душителем на край письменного стола пуля оказалась не только покрыта инеем, но и деформирована; тонкие пальцы незнакомца смяли алюминиевую оболочку.
— Верное решение, — рассмеялся малефик и жестом фокусника извлек из воздуха шкатулку из светло-серого металла с ломаной руной молнии на крышке. — Полагаю, вас это интересует, сиятельный Орсо?
— Возможно, — осторожно ответил я, гадая, как быть дальше.
Действовать с позиции силы или проявить благоразумие? Напасть первым или попытаться договориться?
Смятая пальцами пуля делала бесперспективным первое; выказанная душителем безжалостность лишала надежды на второе.
И как поступить?
Рамон шагнул от двери в одну сторону, я двинулся в другую. Керосиновая лампа теперь не светила душителю в спину, но даже так сгустившиеся под его шляпой тени были непроницаемы для взгляда и скрывали лицо лучше всякой маски.
— Гадаете, где граф? — спокойно поинтересовался малефик; Рамона он упорно игнорировал и поворачивался на месте вслед за мной.
Я встал так, чтобы нас разделял письменный стол, и демонстративно убрал пистолет в кобуру.
— Даже если граф в аду, особо горевать по этому поводу не стану, — ответил после этого, не особо кривя душой.
— Возможно, и в аду, — усмехнулся душитель. — Хотите взглянуть? — протянул он шкатулку, но сразу отдернул руку обратно, словно дразня.
— Взглянуть? — озадачился я, облизнул губы, спросил: — На каких условиях? — и сразу понял, что совершил непростительную ошибку. Возможно даже фатальную.
Расслабленность душителя в один миг сменилась хищным интересом.
— Не знаете, что внутри, так? — даже подался он вперед, и лишь мелькнувший перед лицом огонек керосиновой лампы заставил его выпрямиться и отступить.
И впервые свистящий полушепот не отозвался колючим эхом в моей голове, принуждая к быстрому и опрометчиво-откровенному ответу.
— А вы? — спросил я, глядя на трепыхавшего за стеклом огненного мотылька. — Вы знаете?
— Не важно, — ответил малефик, и тени вокруг него пришли в движение, будто обвивавшие циркача удавы.
Один из призрачных жгутов скользнул к Рамону и обернулся вокруг его лодыжки; крепыш замер на полушаге, а направленный на душителя ствол винчестера вдруг вздрогнул и начал смещаться в мою сторону.
Я с обреченным вздохом снял темные очки, но сияние глаз нисколько не смутило малефика, он только рассмеялся:
— И что же вы будете делать, сиятельный? Напугаете меня до смерти?
— Прихвачу с собой в ад, — ответил я и небрежным движением скинул лампу на пол.
Стекло немедленно раскололось, керосин разлился по кабинету и вспыхнул. Пламя вмиг дотянулось до штор, взлетело к потолку, запалило разбросанные повсюду бумаги, вывернутые ящики, а потом и мебель.
Рамон отбросил винчестер и сорвал с себя объятый пламенем плащ, наткнулся на стул и живым факелом покатился по полу. Меня пожар отрезал от входной двери и загнал в угол, а вот душитель не потерял присутствия духа — или же обезумел от страха? — и ринулся к спасительному выходу напрямик через огненную стихию.
Я взглянул на хронометр, выжидая загаданную минуту, но Рамон протянул ко мне руку и умоляюще прохрипел:
— Перестань!
Решив не испытывать терпение напарника, я снял с плеча карабин и ударом приклада рассадил боковую стенку аквариума. Хлынувшая на пол вода в один миг смыла лужицу горящего керосина, и в кабинете воцарилась непроглядная темнота.
— Адский пламень! — прошептал Рамон пересохшими губами и отлип от стены. — Как же больно!
— Молчи! — шикнул я на него, перебежал к входной двери и выглянул в коридор, но душителя уже и след простыл. Прислушался — от густой тишины зазвенело в ушах.
Рамон встал рядом и едва слышно выдохнул:
— Ушел?
— Ушел, — подтвердил я столь же тихо.
Крепыш с облегчением вытер покрытый испариной лоб и без сил повалился в кресло. Его зацепил лишь малый отголосок чужого ужаса, но даже так он походил на одну из бившихся в опустевшем аквариуме рыб.
— Он не вернется? — спросил Рамон, когда я включил электрический фонарик и принялся изучать учиненный в кабинете разгром.
— Нет, — уверенно заявил я в ответ. — А если и вернется, то увидит дом в огне.
— Как ты сделал это?
Я только рассмеялся:
— Это все мой талант, дружище, не забыл?
Душитель боялся огня; я заметил это по той резкости, с которой он отпрянул от керосиновой лампы. Оставалось лишь вовремя дернуть за эту ниточку и превратить лужицу горящего керосина в бушующий пожар.
У страха глаза велики? Воистину так!
На полу в луче электрического фонаря сверкнул отблеск алюминиевой шкатулки; я натянул перчатки и поднял ее, но замок оказался взломан, а сама она — пуста.
— Проклятье! — выругался я, не скрывая разочарования.
— Что такое? — встрепенулся Рамон.
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Совсем! — огрызнулся я, в сердцах зашвырнул шкатулку в угол и прошелся по кабинету, но так и не пришел ни к какому определенному выводу, чьих рук дело этот кавардак: спасавшегося бегством графа или прибывшего по его душу малефика.
— Лео, надо убираться отсюда! — поторопил меня крепыш, когда я начал разбирать разбросанные по полу обгорелые бумаги, мокрые из-за разлившейся всюду воды.
— Надо, — согласился я с напарником и сунул в карман смятую душителем пулю. — Только сначала проверим дом.
Комнату за комнатой мы обошли весь особняк, но на втором и третьем этаже никого не оказалось, а все слуги внизу были мертвы. Душитель отличался завидной методичностью, он не упустил никого.
— Где родные графа? — спросил Рамон, когда мы прошли в гостиную.
— Дочери в пансионе, жена на водах, — ответил я. — Континентальная Европа, до них не добраться ни нам, ни малефику. Нам — так точно.
— Будешь искать графа?
— А сам как думаешь?
— Твое дело, — не стал отговаривать меня Рамон и вдруг указал на тело служанки, распростертое на софе. — Подожди-ка!
— Что такое?
— Посвети на шею!
Я выполнил распоряжение напарника, присмотрелся и сразу заметил две темно-синих отметины на мертвенно-бледной коже.
— Чтоб меня разорвало! — охнул крепыш. — Здесь был вампир!
По спине пробежал неприятный холодок; я пересилил себя и заставил прикоснуться к мертвой девице. Тело уже остыло, но в отличие от остальных жертв только-только начинало коченеть.
— Во что ты втравил меня, Лео?! — зашипел Рамон испуганно и гневно. — Малефики и вампиры, подумать только! Да вампиров даже в Европе почти не осталось, а у нас и подавно!
— Если оборотень прилетел из Нового Света, почему бы не сделать это вампиру? — пробурчал я.
— Зачем? На кой черт? Что происходит, Лео?
Я отмахнулся от напарника и поспешил на выход.
— Давай убираться отсюда! Уже светает!
— Нет, постой!
— Так не терпится угодить за решетку? — нахмурился я, глянув на приятеля сверху вниз.
— Хорошо, после поговорим! — решил крепыш, но стоило только мне двинуться к выходу, ухватил за руку и придержал. — А ты уверен, что малефик был один? — спросил он и первым выглянул на улицу с винчестером на изготовку.
— Почему нет? — удивился я.
— Как он смог в одиночку перебить столько людей?
— Тени, — напомнил я. — Ему помогали тени. Ты меня чуть не подстрелил из-за одной такой, помнишь?
Рамона от неприятного воспоминания откровенно передернуло, он загнал в трубчатый магазин винчестера патрон взамен стреляного и пробурчал:
— Все равно не зевай!
Я кивнул и снял с плеча самозарядный карабин. Душителя винтовочной пулей точно не пронять, но вампиры имеют обыкновение окружать себя смертными помощниками. Да и спокойней с оружием в руках-то…
Высокое крыльцо особняка выходило на восток, на самом горизонте облака уже окрасились розовым, и я негромко произнес:
— Светает!
Крепыш кивнул, давая понять, что расслышал мои слова, но бдительности не потерял; в байки о сгорающих на солнечном свете вампирах он не верил. Я, если начистоту, — тоже. Поэтому до броневика добирались без лишней спешки, не отрывая глаз от подступавших к аллее деревьев и кустов.
Птицы уже затеяли свою обычную утреннюю перебранку, от фермы арендаторов донесся петушиный крик, и риск наткнуться на случайного прохожего возрастал с каждой минутой. Подойдя к воротам, мы распахнули калитку и опрометью бросились к броневику.
Рамон предусмотрительно заглянул под самоходную коляску и дал отмашку:
— Порядок!
Тогда я отпер кузов и закинул в него винтовку, взамен достал рулевое колесо. Крепыш подбежал и протянул винчестер.
— Убери, — попросил он.
Я принял ружье и сразу простонал:
— Болван!
— Что такое? — встрепенулся Рамон.
— Гильза! — крикнул я. — Стреляная гильза осталась в кабинете дяди! Отпечатки!
— Будь я проклят! — Рамон побледнел как полотно, но сразу поборол растерянность, выхватил у меня баранку и забрался в кабину.
— Возвращаемся! Быстрее! — крикнул он, ставя на место рулевое колесо.
— Заводи! — отозвался я и вскочил на подножку со стороны пассажирского сиденья.
Затрещал двигатель; под частые-частые хлопки броневик подкатил к воротам, легко снес их и въехал на территорию усадьбы. При ударе нас ощутимо тряхнуло, и самоходная коляска даже выкатилась на газон, но Рамону удалось вовремя вывернуть руль и вернуться на аллею.
В один миг мы домчались до особняка, там крепыш резко затормозил, выскочил из кабины и опрометью бросился в дом. Я перебрался на его место, заранее развернул броневик к выезду и поднял откинутый до того на капот лобовой бронелист. Ночью ехать с закрытым ветровым стеклом не представлялось возможным, но сейчас уже рассвело, сельский люд давно проснулся, и меньше всего мне хотелось, чтобы какой-нибудь не в меру зоркий арендатор сообщил впоследствии полицейским наши приметы.
Вновь хлопнула входная дверь, Рамон стремительно сбежал с крыльца и забрался в кабину.
— Погнали! — крикнул он.
— Нашел?
— Да! — подтвердил крепыш, переведя сбившееся дыхание. — Да погнали же!
И мы погнали. Не останавливались до самого города, даже воду в радиатор не доливали, пока не загнали броневик в глухой проезд на задворках какой-то мануфактуры.
Рамон побежал с ведром к колонке на соседний перекресток, а я принялся расхаживать вокруг самоходной коляски, разминая затекшие ноги и посматривая по сторонам. Спину нещадно ломило, голова налилась свинцом, а руки дрожали от усталости, но не находил я себе места вовсе не из-за плохого самочувствия.
Беспокоило совсем иное.
— Что делать с самоходной коляской? — спросил у вернувшегося с водой напарника. — Все знали, что мы с дядей не в ладах, не удивлюсь, если сегодня-завтра ко мне нагрянут с обыском.
— Такое разве возможно? — удивился крепыш, заполняя радиатор.
— А сам как думаешь? — фыркнул я.
— Нет! — досадливо махнул приятель рукой. — А карантин? Как они попадут внутрь?
— Рано или поздно подыщут сиятельного с иммунитетом к аггельской чуме. Броневик — прямая улика, наследили мы в имении изрядно.
— Избавься от него, — предложил Рамон.
— Не вариант, — отказался я. — Еще пригодится.
— Лео! Из-за этой консервной банки мы можем угодить за решетку!
Я даже ничего слушать не стал.
— Твой кузен со Слесарки… — прищелкнул пальцами. — Что, если загнать броневик к нему?
— Сдурел? — округлил Рамон глаза. — Не стану я впутывать в это семью!
— А угольный склад?
Крепыш задумался, потом кивнул.
— Знаешь, там есть пара заброшенных пакгаузов, — пробормотал он. — До осени в них точно никто не сунется.
— С отдельным въездом? — уточнил я.
— Есть и такие, — подтвердил приятель. — Поехали!
К этому времени давно рассвело, и высыпавшие на улицы обыватели с любопытством глазели на забрызганный грязью до самой крыши полицейский броневик. К счастью, в окрестностях угольного склада, где теперь работал ночным сторожем Рамон, было безлюдно; там компанию нам составила лишь пара брехливых собак.
Рамон указал на нужные ворота, велел ждать и куда-то убежал, а вернулся уже с увесистой связкой ключей.
— Не волнуйся, — успокоил он меня, отпирая заржавелый амбарный замок, — этот пьянчуга не проснется, даже если у него над ухом корабельная пушка выстрелит.
— Сделай в свою смену дубликат.
— Обязательно.
Ворота подались с жутким скрипом, нам пришлось приналечь изо всех сил, распахивая створки, а потом я загнал броневик в черное от угольной крошки нутро пакгауза, заглушил движок и обессиленно протянул напарнику руку:
— Спасибо! Выручил.
Рамон стиснул ладонь своей лапищей и спросил:
— Награду за убийцу банкира когда стребуешь?
— С утра займусь, — решил я, взглянул на часы и поправился: — Да нет, ближе к обеду уже, наверное.
— Не затягивай с этим, — потребовал крепыш. — Хорошо?
— Не сомневайся даже, — пообещал я, взял трость и выбрался из кабины.
Совместными усилиями нам с грехом пополам удалось захлопнуть ворота склада, Рамон навесил на них замок, измазал его угольной пылью и оценивающе оглядел со всех сторон.
— Сойдет, — решил он.
Стоило бы снять со связки нужный ключ, но от усталости мысли путались, а глаза закрывались сами собой. Бессонная ночь и нервотрепка выжали из меня все соки, и единственное, чего сейчас по-настоящему хотелось, — это лечь в кровать и закрыть глаза.
Поэтому только махнул рукой и отправился домой. Спать.
Но добраться до кровати оказалось не так-то просто.
С толку сбила Елизавета-Мария. Она окинула меня оценивающим взглядом и тоном, не терпящим возражений, заявила:
— Чашка чаю тебе сейчас точно не повредит.
Я взглянул на отражение своей бледной и осунувшейся физиономии, отвернулся от зеркала и кивнул:
— Хорошо, накрывай.
— Попьешь на кухне. Надеюсь, хоть это научит тебя являться домой вовремя!
Выяснять отношения я не стал; просто был не в состоянии. Молча убрал на вешалку пыльную куртку, поставил трость в тубу для зонтов, затем избавился от заляпанных грязью сапог и прошел на кухню.
Уселся у окна, отпил горячего сладкого чаю и бездумно уставился на сад с черными, мокрыми от дождя деревьями.
— Вижу, возвращаться под утро входит у тебя в привычку! — многозначительно заметила суккуб, разжигая плиту.
Я промолчал. Не хотелось ни разговаривать, ни шевелиться, и даже постель больше не манила обещанием забытья, представляясь теперь чем-то нереально далеким.
Я сидел у окна и пил чай.
Елизавета-Мария оставила попытки разговорить меня и поставила на огонь толстую чугунную сковороду. Налила масла, посыпала специй, и по кухне немедленно разлился аромат экзотических приправ. Пару минут спустя на раскаленный металл шлепнулся шмат мяса, но я не обратил на шипение и шкварчание ни малейшего внимания, и лишь когда девушка выставила передо мной тарелку с едва прожаренным бифштексом, выразил свое недоумение:
— Не слишком плотно для завтрака, как ты считаешь?
— Посмотри на себя, кожа да кости! — возразила девушка. — К тому же подозреваю, для тебя это не завтрак, а поздний ужин.
— С чего ты вообще решила, что я хочу есть?
— От тебя пахнет смертью, — спокойно ответила Елизавета-Мария, — а всякое убийство для человека — лишь прелюдия к сытной трапезе. Даже если это убийство себе подобного, так уж издревле повелось.
— Себе подобного? — скривился я. — Сегодня мы прикончили оборотня. Жуткая была тварь.
— Полагаешь, будто так сильно отличаешься от него? — не удержалась девушка от шпильки.
Меня передернуло.
— Отличаюсь! — резко бросил я. — Весьма и весьма. Все ясно?
— Как скажешь, дорогой, — пожала плечами Елизавета-Мария и достала из ящика бутылку хереса. — Да, кстати! Красное вино продолжает пропадать. Урезонь свою белобрысую мартышку, пока я не оторвала ей руки.
— В последнее время мы с лепреконом не находим общего языка, — покачал я головой.
Если начистоту, вымышленный друг детства просто сводил своими выходками с ума. Я не вспоминал о наглом коротышке долгие годы и теперь никак не мог взять в толк, с какой стати он вообще выбрался из подсознания. Это пугало возможной утратой контроля над собственным даром, ведь ни один мой кошмар не задерживался в этом мире так долго, ни одна фантазия не казалась столь реальной.
Елизавета-Мария была лишь личиной суккуба, а что придавало сил лепрекону?
Ответа на этот вопрос у меня не было.
— Этот коротышка пьет как лошадь, — пожаловалась девушка, усаживаясь напротив с бокалом крепленого вина, и придвинула ко мне тарелку с соусом. — Ешь!
Я собирался отказаться, но живот вдруг подвело от голода. И хоть никогда особо не жаловал плохо прожаренное мясо — а на срезе даже выступила кровь, должен был признать, что стейк оказался очень даже ничего. Острый соус с непонятным, но удивительно тонким вкусом прекрасно его оттенял.
— Слышала что-нибудь о Конвенте? — спросил я девушку, отрезая очередной кусочек мяса.
— О Конвенте? — озадачилась Елизавета-Мария и пригубила херес, пытаясь скрыть замешательство. — Это идейные, — сообщила она после долгой паузы, когда уже начало казаться, что мне не дождаться ответа вовсе.
— Идейные? — не понял я.
— Малефик обыкновенный просто счастлив продать свою жалкую душонку в обмен на малую толику силы и прижизненное благополучие. Эти не такие, они грезят о старых временах. Они хотят их вернуть.
— Вот как?
— Именно так, — подтвердила девушка. — А почему ты спрашиваешь?
Я только плечами пожал, не став рассказывать о последних словах умирающего оборотня.
— Не связывайся с Конвентом, — предупредила Елизавета-Мария. — Они опасны, чрезвычайно опасны. Перейдешь им дорогу — они убьют тебя и сожрут душу.
— Откуда вдруг такая забота о моей душе?
На миг из-под личины миловидной девушки проступил истинный облик инфернального создания, и огненно-красные глаза адской твари обожгли меня неприкрытой ненавистью.
— В этом случае я останусь ни с чем! — заявила суккуб.
Но меня так просто было не провести. Я разбирался в страхах и мог сказать точно — суккуб боялась, и боялась за себя, не за меня.
— Тебя ведь призвал из ада малефик? — прищурился я. — Он был из Конвента?
— Не хочу об этом говорить.
— Ты сбежала от него и он ищет тебя? А что будет, если найдет?
— Тебе не удастся вывести меня из себя, Лео, — мило улыбнулась Елизавета-Мария, но я не собирался менять тему разговора.
— Быть может, он и награду объявил? — спросил суккуба, глядя прямо в глаза.
— Ничего ты не понимаешь, — вздохнула девушка. — Лео, мы с тобой заключили сделку, это может значить только одно…
— И что же?
— Он давно мертв, — объявила Елизавета-Мария. — Оторвала голову собственными руками. Ты даже не представляешь, как это было приятно!
— Прошу, избавь меня от подробностей! Мы же за столом!
— Не я начала этот разговор, — сухо напомнила суккуб. — И нет, он не был из Конвента. Самонадеянное ничтожество! Умные люди выбирают в
— Но ведь мелкая нечисть даст меньше силы, разве нет? — удивился я. — Какой от нее прок?
— Силы? — рассмеялась девушка. — Источник силы — божественный огонь человеческой души. Знакомцы нужны для другого.
— Просветишь?
Но девушка уже допила вино и поднялась из-за стола.
— Доедай и отправляйся спать, — потребовала она. Затем отошла к соседнему окну, посмотрела на мертвый сад и вдруг произнесла: — Боль.
— Что, прости? — решил я, будто ослышался.
— Боль, — повторила Елизавета-Мария. — Этот мир встречает болью, а когда хозяин творит заклинания, она удесятеряется. Знакомцы принимают ее на себя, вот так. Не всю, лишь часть, но и это невыносимая мука.
— В самом деле?
— О да! Жжение разрывает голову и пронзает сотнями холодных игл. Ты слышал о китайской пытке водой? Монотонная боль подавляет и низводит до уровня животного. Слова. Ты слышишь их, но не можешь понять. Не можешь даже понять, что ты действительно их слышишь.
— И сейчас?
— Нет, милый Лео, вовсе нет. Благодаря этому телу, — девушка отвернулась от окна и провела ладонью от груди до бедра, — боль оставила меня. Но она где-то рядом, ты уж поверь.
Я кивнул и поднялся из-за стола.
— Лео! Держись подальше от Конвента! — повторила суккуб. — Не зли их, не разговаривай с ними, не смотри на них и даже не наступай на их тени. Просто забудь об их существовании, мой тебе совет.
— Тени? — насторожился я. — Тени, которые живут собственной жизнью?
Елизавета-Мария ничего не ответила и вновь отвернулась к окну.
Я поколебался, но в итоге приставать к ней с расспросами не стал, махнул рукой и отправился в спальню.
Малефики, их знакомцы и непонятное жжение, мертвая Кира и ее компаньон, тени душителя — все это могло оказаться частью чего-то большего, но усталость помешала разложить все по полочкам; единственное, на что меня хватило, — это доползти до кровати, повалиться на нее и подгрести под голову подушку.
Спать!
Проснулся в один миг. Просто очнулся с ясным предчувствием беды, схватил с тумбочки «Рот-Штейр» и вскочил с кровати.
Оглядел спальню и с облегчением перевел дух — никого.
Дурной сон?
Но тут на подоконнике оставленного открытым окна возникла худощавая фигура лисы-оборотня; стремительный прыжок — и вот она уже стоит посреди комнаты.
— Давно не виделись, — произнесла миниатюрного сложения девушка с явственным китайским акцентом, а потом ее гладкое личико вдруг вытянулось в жуткую морду, блеснул оскал желтых зубов, мелких, но чрезвычайно острых.
Что острых — я знал это наверняка. И потому без колебания разрядил пистолет в изготовившуюся к прыжку тварь. Пули впустую продырявили деревянную панель за спиной лисы, сама она стремительно сиганула ко мне, но еще быстрее я выкинул вперед руку и рявкнул:
— Хватит!
Тварь развеялась в воздухе, лишь тугой порыв воздуха ударил в лицо, враз прогнав остатки сна. Кошмар, это всего лишь кошмар…
Подсознательно я опасался, что лиса попытается поквитаться, и мой талант не замедлил воплотить этот страх в жизнь. В последнее время он вообще пошел вразнос, мой талант. Как бы не вышло беды.
В дверь застучали; я отпер засов и впустил в комнату Елизавету-Марию.
— Опять кошмар? — спокойно спросила та, отметив многочисленные пулевые отверстия в стене.
— Вовсе нет, — возразил я, посмотрел на дымящийся пистолет в своей руке и пожал плечами. — Пытался изобразить монограмму ее императорского величества, только и всего.
— Нашел чем заняться, — фыркнула девушка и скрылась в коридоре. — Сходи в тир! Ты ужасно стреляешь! — крикнула она уже оттуда.
На смену рыжей ехидне пришел Теодор.
— Понадобится ремонт, виконт? — уточнил он, изучая учиненный мной разгром.
— Пожалуй, просто завесим ковром, — решил я и достал запасную обойму, потом обратил внимание на бледный вид дворецкого и спросил: — Все в порядке, Теодор?
— Разумеется, виконт, — ожидаемо уверил меня слуга, который заметно спал с лица, будто неким доступным лишь близнецам чутьем уловил гибель родного человека.
Стоило бы рассказать ему о гибели брата, но я заколебался, не представляя, как отреагирует на это известие слуга. Да и нужны ли ему лишние треволнения? Вовсе не уверен.
— Можешь идти, — отпустил тогда дворецкого, так и не придя ни к какому определенному решению.
Когда-нибудь я обязательно ему обо всем расскажу, но только не сейчас. В другой раз.
Трусость, скажете вы? Вовсе нет, обычная тактичность, и не более того. Нельзя же просто взять и вывалить на дворецкого эдакое известие! Нужно как-то его сначала к этому подготовить, что-то придумать…
Ладно, трусость, и что с того?
Кто из нас без недостатков?
Я перезарядил «Рот-Штейр», оделся и вышел из спальни. Спустился на первый этаж, придирчиво оглядел себя в зеркало, но костюм нигде не топорщился и сидел идеально, будто шили специально на меня. Удивительно даже, учитывая нестандартную фигуру. Длинный и тощий, на такого готовое платье покупать — сущее мучение.
— Лео! — окликнула меня с кухни Елизавета-Мария. — Идем пить чай!
— Не сейчас! — отказался, взглянув на настенные часы. Был второй час дня.
— Лео! — повысила голос девушка.
Я тяжело вздохнул и сдался.
— Давай попробуем представить, будто мы обычная семья, — предложила Елизавета-Мария, когда я уселся за стол и уставился в окно.
Меня так и подмывало ответить грубостью, но усилием воли я сдержал этот неуместный порыв и лишь заметил:
— В нашем случае речь идет о хозяине и прислуге. Такая аналогия представляется мне более уместной.
Елизавета-Мария насыпала в свою кружку две ложечки сахара и спокойно парировала:
— Во многих семьях так и живут, дорогой. Муж-повелитель и бесправная рабыня-жена.
Я взял из корзинки поджаренный тост и снял крышку с баночки малинового мармелада, зачерпнул его ножом и с горестным вздохом покачал головой:
— Суккуб-суфражистка. Куда катится этот мир?
— Не могу сказать, что в аду царит равноправие, но мы более чем толерантны к чужим недостаткам, дорогой. Смертным есть чему у нас поучиться.
— Вот уж даром не надо! — фыркнул я, отпил чаю и спросил: — Что ты знаешь о вампирах?
Девушка склонила голову набок и с интересом уставилась на меня, всем своим видом предлагая продолжать.
— Что непонятного? — пробурчал я, намазывая мармеладом второй тост. — Клыки, бледная кожа, аллергия на солнечный свет, нездоровая тяга к чужой крови. Что ты знаешь о них?
— Собрался в Трансильванию? — пошутила Елизавета-Мария.
Или не пошутила, а спросила на полном серьезе?
— Почему именно в Трансильванию?
— Помнишь, вчера зашел разговор о жжении? — Девушка задумчиво уставилась в чашку с чаем, потом отодвинула ее от себя и сходила за вином; бутылку крепленого красного она прятала в ящике с крупами.
— Жжение? — удивился я. — И что с того?
— Малефики испытывают боль, лишь когда творят заклинания. Это случается не так уж и часто, можно перетерпеть либо заставить страдать вместо себя знакомца. Оборотни мучаются непосредственно после обратного обращения в человека, но даже так в Новом Вавилоне они гости нечастые.
Я кивнул, соглашаясь с этим утверждением, и Елизавета-Мария продолжила:
— Выходцы из преисподней выбираются в этот мир наскоками, от боли они спасаются, облачаясь в чужую плоть, забирая людские души и тела. Иные существа, порождения былых времен, либо бегут от цивилизации, либо деградируют, теряя последние остатки разума. Лишь призраки и порождения магии не чувствуют боли, поскольку не чувствуют ничего.
— К чему ты ведешь?
— Никто не способен долго выносить подобную боль, — объявила Елизавета-Мария. — Вампир не может отказаться от своей сути и вновь стать обычным человеком ни на день, ни на минуту. Вампир не зомби, поднятый гаитянскими мастерами, он способен чувствовать боль. Но тело его мертво, а мертвая плоть не защищает от боли.
— Как давно тебя призвали в наш мир? — спросил я, уловив промелькнувшую в голосе суккуба тоску.
— Не важно! — раздраженно отмахнулась девушка и смежила ресницы, прикрывая засветившиеся недобрым сиянием глаза. — Это не важно, Лео. Главное, что ни один вампир не приедет в Новый Вавилон по доброй воле. Это сродни самой изощренной пытке. Только если под угрозой смерти.
— И все же, где их искать?
— В Трансильвании, Румынии или Зюйд-Индии. Среди египтян или ацтеков. На Кубе или в африканских колониях. В сибирской тайге, горах Афганистана и бескрайних азиатских степях. Где угодно, только не здесь, не в больших городах. Даже в провинции жжение не столь сильно…
Но у меня перед глазами стояло обескровленное тело служанки с двумя аккуратными ранами на шее, поэтому я уточнил вопрос, продолжая настаивать на своем:
— Где искать вампира в Новом Вавилоне?
Елизавета-Мария посмотрела в ответ с неприкрытым сомнением, потом с безразличным видом пожала плечами, явно потеряв к этому разговору всякий интерес:
— В какой-нибудь дыре, чем глубже, тем лучше. Если он действительно прибыл в Новый Вавилон, то схоронился в свинцовом саркофаге где-нибудь в катакомбах за городом.
— Саркофаге? — удивился я. — А почему именно в свинцовом?
— Встретишь вампира — спроси. Возможно, он даже ответит, — отстраненно улыбнулась девушка, размышляя уже о чем-то совсем другом. — Какие у тебя планы на вечер? — вдруг поинтересовалась она, накручивая на палец длинный рыжий локон.
— Иду в цирк, — сообщил я, встал из-за стола и снял фартук, который надевал, дабы не заляпать мармеладом костюм. — А что?
— Ты не похож на любителя цирковых представлений.
На самом деле так и было; цирк я не любил. И цирк, и цирковых.
Дьявол! Если разобраться, на свете было не так уж много людей, к которым я по тем или иным причинам не испытывал антипатии.
Мизантроп? Нет, скорее, клинический интроверт.
— Друг попросил составить ему компанию, — пояснил я Елизавете-Марии, а когда она вслед за мной вышла в прихожую, в свою очередь поинтересовался: — Это жжение, что его вызывает?
— Вопрос на миллион! — рассмеялась девушка, взяла перьевую метелку и принялась стряхивать с полок пыль. — Но во времена падших его не было, тогда весь мир принадлежал нам, и только нам.
— Да-да, — усмехнулся я и вышел на улицу, не став брать с собой ни плаща, ни куртки.
Погода порадовала. От вчерашнего ненастья не осталось и следа, небо прояснилось, и лишь на самом горизонте продолжали клубиться недоброго вида кучевые облака.
Я начал спускаться с крыльца, и немедленно неуютной ломотой напомнила о себе отбитая нога. И пусть сегодня она беспокоила не так уж и сильно, все же показалось разумным вернуться в дом за тростью Александра Дьяка.
— Быстро ты! — язвительно хмыкнула при моем возвращении Елизавета-Мария, не переставая стряхивать метелкой пыль.
— А ты, смотрю, все по хозяйству хлопочешь? — не остался я в долгу и с удивлением глянул под ноги, только сейчас обратив внимание на голый пол. — А ковер-то тебе чем не угодил?
— Ковер? — удивилась девушка.
— Да, ковер!
— Лео, ты принимаешь меня за домработницу? Какое мне дело до твоих ковров?
Я нахмурился и повысил голос:
— Теодор!
— Да, виконт? — вышел на крик дворецкий.
— Теодор, ты не убирал из прихожей ковер?
— Нет, виконт, — бесстрастно ответил слуга и больше не сказал ничего.
Елизавета-Мария уставилась на меня с живым любопытством. Я ответил ей не менее заинтересованным взглядом.
— Это точно не твоих рук дело?
— Не моих, — подтвердила девушка.
Сам не знаю почему, но я поверил. И от этого встревожился еще больше.
Прошелся по гостиной, внимательно глядя под ноги, и вскоре заметил длинный бурый мазок на одном из плинтусов, словно кто-то пытался наскоро затереть пролитую там красную краску. Или кровь?
— Посмотри, — попросил я Елизавету-Марию.
Девушка грациозно присела, поскребла длинным ногтем насторожившее меня пятно, облизнула палец и озадаченно протянула:
— Как интересно!
— Что это?
— Кровь, — вынесла девушка вердикт и добавила: — Свежая.
Отстраненную невозмутимость Теодора как рукой сняло.
— Но позвольте! — возмутился он. — Кроме нас, в доме никого нет и быть не может! Виконт, вам ли этого не знать!
— И между тем пропал ковер, а пол перепачкан кровью, — пробурчал я, продолжая осматривать комнату. На первый взгляд все оставалось на своих местах, никаких других следов постороннего присутствия обнаружить не удалось.
— Опять твои кошмары? — промурлыкала Елизавета-Мария.
— Не знаю, — передернул я плечами и выглянул в коридор. — Теодор, принеси лампу!
Дворецкий выполнил распоряжение, и вскоре в неровном свете «летучей мыши» нам удалось обнаружить еще несколько капелек крови, смазанных и полузасохших.
Я вытащил из кобуры «Рот-Штейр» и дослал патрон. В доме был кто-то чужой, и даже думать не хотелось, для какой цели ему понадобилось скатывать ковер. Впрочем, кровь на полу особого простора для фантазии не оставляла.
Кто-то кого-то убил и теперь заметал следы.
Но кто? И самое главное — кого?
Теодор вооружился кочергой, Елизавета-Мария сбегала за саблей, и мы двинулись по кровавым отметинам, словно по следу из хлебных крошек. Особой аккуратностью злоумышленник не отличался, и выискивать бурые пятна не составляло никакого труда.
Мы миновали чулан и кладовку, свернули в боковой коридор, и Теодор догадался:
— Каретный сарай!
И точно — капли крови тянулись к внутренней двери в пристрой; попасть в него можно было не только с улицы, но и напрямую из дома.
— Тише! — шепнул я, рывком распахнул дверь и шагнул внутрь со вскинутым пистолетом. Теодор быстро ступил следом и поднял лампу над головой, освещая темный сарай.
Застигнутый врасплох лепрекон досадливо сдвинул на затылок смятый гармошкой цилиндр, выплюнул на пол самокрутку и выругался:
— Драть, как не вовремя!
И в самом деле, когда тебя ловят у выложенного на верстак свежего трупа с ножовкой в руке, это и в самом деле совсем не вовремя…
— Какого черта?! — прорычал я и, пригнув голову, дабы не зацепить макушкой низкую притолоку, спустился по лестнице. — Какого черта ты творишь?
Лепрекон ничего не ответил. Он сорвал с себя кухонный фартук и ловко сиганул в открытое окно.
Я сунул пистолет в кобуру и подошел к телу с распоротой от уха до уха глоткой. Покойник не был мне знаком, и совершенно точно он не являлся сиятельным — в мертвых глазах уже растеклась кровавая муть опутавшего дом проклятия. Организм сиятельного не капитулировал бы перед аггельской чумой столь быстро.
— Знаешь, Лео… — с непонятным выражением протянула Елизавета-Мария, медленно перебирая заготовленные лепреконом инструменты: ножовку, топорик, набор сапожных ножей, молоток и зубило, — твои фантазии куда темнее, чем я могла полагать…
Я выругался.
— Это не моя фантазия!
— Тогда кошмар?
— Перестань! — отмахнулся я и переворошил валяющиеся на полу пожитки покойника.
Портмоне с парой сотен франков, перчатки, перочинный нож никаких подозрений не вызвали, но маска с прорезями для глаз, набор отмычек, короткий ломик и стеклорез говорили сами за себя.
Нас посетил взломщик. Что ж, он выбрал не тот дом.
— Сдается мне, ситуация неоднозначна, — пробормотал я, перекладывая деньги в собственный бумажник.
— Ну, если тебе хочется так думать… — ухмыльнулась Елизавета-Мария, забавляясь происходящим.
Теодор остался невозмутим.
— Что будем делать, виконт? — спросил он. — Избавимся от тела или сообщим в полицию?
Я прошелся по сараю, нервно постукивая пальцами по ящикам с трофейным оружием, потом решил:
— Уберем на ледник.
— Свежее мясо? — рассмеялась девушка и вскинула руки. — Лео! Не будь ты таким серьезным, это просто шутка!
— Хорошо, если так, — пробурчал я, расправляя залитый кровью ковер. — Теодор, помогай!
Вдвоем с дворецким мы спустили покойника на пол, завернули его и поволокли в дом. Елизавета-Мария подняла крышку люка, и нам осталось лишь спустить тело вниз и уложить его на лед.
— Это неправильно, — поджал губы дворецкий. — Он не может здесь оставаться!
— Не может, — согласился я, спешно покидая подвал; находиться там дольше необходимого не хотелось.
— И что мы с ним будем делать? — поднялся вслед за мной Теодор.
— Что-нибудь придумаем, — пожал я плечами, намереваясь позже пригнать броневик и вывезти тело за город.
Елизавета-Мария опустила крышку люка и ехидно поинтересовалась:
— Не хочешь спросить у своего воображаемого друга, что намеревался сделать он?
— Обойдусь без его советов.
— Виконт… — начал было дворецкий, но я его оборвал:
— Позже, Теодор! Разберусь с делами и что-нибудь придумаю.
Елизавета-Мария поправила мне шейный платок и улыбнулась:
— Дорогой, неужели есть более неотложные дела, нежели свежий покойник на леднике?
— Гораздо более неотложные, — подтвердил я, надел перед зеркалом котелок и вышел за дверь.
Контора моего поверенного располагалась в одной из безликих высоток из стекла и бетона, которые вырастали в северной части города, где постепенно формировался новый центр деловой жизни империи. Крупные корпорации выкупали там под свои нужды целые этажи, менее состоятельные компании довольствовались арендой отдельных офисов. Особенно престижными среди успешных предпринимателей почитались помещения с видом на историческую часть Нового Вавилона; мой юрист сидел в клетушке без окон.
Недавний выпускник юридического факультета, рыжий и болезненно-бледный, оторвался от бумаг и растянул губы в некоем подобии радушной улыбки. От нашего сотрудничества начинающий законник не получал ни сантима прибыли, довольствуясь лишь статусом поверенного виконта Круса, и потому полагал возможным работать спустя рукава. Обычно меня это вполне устраивало, обычно — но не сегодня.
Когда юноша начал подниматься на ноги, я толкнул его обратно на стул, а сам уселся на край стола.
— Есть срочное задание. Надо заняться им безотлагательно, прямо сейчас! — приказал тоном, не терпящим возражений.
— Но, виконт, я не могу бросить остальных клиентов! — запротестовал юрист, который и в самом деле до моего появления разбирал какие-то бумаги.
Я выложил перед ним чек на десять тысяч франков и улыбнулся:
— Твои комиссионные — десять процентов.
Поверенный изучил чек и перевел на меня изумленный взгляд.
— Десять процентов? — переспросил он с плохо скрываемым волнением.
— Да, — подтвердил я. — Десять процентов от десяти тысяч. Но придется потрудиться.
Юрист раскрыл блокнот и уточнил:
— При каких обстоятельствах вы получили чек и в связи с чем он был опротестован?
— Не важно, — отмахнулся я, соскочил со стола и распорядился: — Подай иск о взыскании всей суммы, в качестве обеспечительной меры наложи арест на банковские счета графа, его загородное имение и дирижабль «Сиракузы». Дирижабль надо объявить в розыск незамедлительно.
— Но, виконт! — запротестовал поверенный. — Для подобной суммы это чрезмерные меры…
— Не успеешь наложить арест на счета и содрать с графа наличные, придется на общих основаниях дожидаться средств от распродажи имущества. Мне бы этого не хотелось. А тебе?
Юрист покачал головой и нерешительно проблеял:
— Но дирижабль?
— Дядя может попытаться улететь на континент. Как только мы лишим его средства передвижения, он сразу станет сговорчивей.
— В случае добровольного погашения чека… — поверенный нервно хрустнул костяшками пальцев, — мои комиссионные остаются в силе?
— Да, десять процентов твои при любом раскладе. Но если не займешься этим делом прямо сейчас, придется нанять кого-то другого.
Юрист выскочил из-за стола, оправил жилет, сдернул с вешалки поношенный пиджак и отрапортовал:
— Еду в суд немедленно!
— Стой! — Я едва успел его остановить. — Сначала составь официальную претензию, я завезу ее поверенному дяди, чтобы нас потом не обвиняли в недобросовестности.
Так поступил бы любой, не знай он наверняка о бегстве графа, и я не собирался давать повод заподозрить себя в излишней информированности.
Законник вернулся за стол, заправил лист в побитую временем печатную машинку и принялся с сумасшедшей скоростью колотить по клавишам, время от времени посматривая на выложенный перед собой чек.
Я не стал садиться на шаткий стул для посетителей и принялся выхаживать от стены к стене. Неровное мерцание электрической лампы под потолком изрядно действовало на нервы.
— Вот, готово! Подпишите! — протянул мне заявление юрист четверть часа спустя.
Я подписывать ничего не стал, для начала внимательнейшим образом изучил претензию, велел исправить несколько опечаток и лишь после этого поставил внизу свою подпись.
— Потеряешь чек — оторву голову, — предупредил поверенного, убирая заявление во внутренний карман.
— Не извольте сомневаться! — проникновенно произнес тот. — Сдам на хранение в нотариальную контору.
— Сдай, — кивнул я. — И не трать время попусту.
— Уже иду!
Не став дожидаться юриста, я в одиночестве спустился на улицу, остановил первого попавшегося на глаза извозчика и велел ехать на Виа Бенардос, где обретался адвокат моего дражайшего дядюшки.
Мэтр Ласаль снимал контору на верхнем этаже здания, внешне изрядно напоминавшего кусок пирога: выходивший на небольшую площадь фасад был нормальной ширины, а вот боковые стены строители свели под сильным углом, дабы втиснуть архитектурного уродца между двумя соседними домами. При желании с крыши на крышу можно было даже не перепрыгнуть, а просто перешагнуть.
Въедливый вахтер на входе пожелал узнать цель визита, затем по слуховой трубке связался с помощником адвоката и, только получив от него подтверждение, разрешил пройти. Лифтов в здании не было, пришлось подниматься на пятый этаж по лестнице, которая обвивала внутренний дворик — крохотный и темный колодец.
Помощник поверенного встретил меня в приемной и попытался задурить голову расспросами, но я досадливо отмахнулся от него и прошел прямиком в кабинет адвоката.
— Виконт Крус! — с удивлением оторвался от бумаг худощавый, если не сказать субтильный господин лет пятидесяти, который вел личные дела сразу нескольких представителей старой аристократии, еще состоятельных, но уже давно утративших былое влияние. — Чем обязан визиту?
Я обернулся к настырному помощнику, вставшему в дверях, и раздраженно рыкнул:
— Скройся!
— Оставь нас, — приказал мэтр Ласаль и укорил меня: — Немного вежливости, виконт! Ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого, как обычная вежливость.
— Ваше право, мэтр, но я бы предпочел наличные, — парировал я, выкладывая на стол претензию. — Например, десять тысяч франков.
Адвокат нацепил на нос очки для чтения и принялся изучать документ; я не стал стоять у него над душой и отошел к окну, которое выходило на соседний дом с ржавой гусеницей пожарной лестницы. Вид открывался на одну из боковых улочек, узенькую и кривую.
— Это какая-то ошибка! — воскликнул тут поверенный дяди. — Это просто недоразумение!
— Не думаю, мэтр, — покачал я головой, продолжая стоять у окна, — но в любом случае никто не запрещает вам связаться с графом и поговорить с ним напрямую.
— Чек у вас собой?
— А сами как думаете?
— Бред какой-то, — пробормотал адвокат, поднял трубку телефонного аппарата и попросил соединить с имением графа Косице. Вскоре он бросил трубку и сообщил: — Неполадки на линии.
— Досадно.
— Где вы взяли чек, виконт?
— Не имеет значения, он на предъявителя.
— Я ставлю под сомнение ваше право на него, его подлинность и сам факт отказа в погашении! — легко привел законник сразу три противоречащих друг другу аргумента, но меня так легко было не пронять.
— Остается только убедить в этом судью, — улыбнулся я.
— Это злоупотребление правом! — возмутился адвокат. — Требование ареста имущества, счетов и средства передвижения по столь малозначительному поводу просто смехотворно!
— Свяжитесь с графом, мэтр, — посоветовал я. — Свяжитесь и настоятельно порекомендуйте встретиться со мной в самое ближайшее время. Дальше будет только хуже.
Адвокат поднялся из-за стола и очень тихо, но четко произнес:
— Вы пожалеете об этом, виконт. Вы очень сильно пожалеете о своей неосмотрительности.
— Вежливость! — воскликнул я, покидая кабинет. — Мэтр, помните о вежливости!
Пытаться поймать извозчика на Виа Бенардос не стал, сразу свернул на одну из боковых улочек, прошел через арку на тихий бульвар и зашагал к Императорской академии, благо ломота в ноге беспокоила сегодня уже не так сильно. К тому же я никуда не спешил.
В итоге до Леонардо-да-Винчи-плац добирался минут десять. Когда заглянул в лавку «Механизмы и раритеты», Александр Дьяк читал газету.
— Леопольд Борисович! — обрадовался моему появлению изобретатель, обогнул прилавок и протянул руку. — Вас можно поздравить?
— С чем? — насторожился я.
— С удачно проведенным научным экспериментом, разумеется! — рассмеялся Александр Дьяк и осекся. — Или это не вы прикончили Прокруста?
Я обреченно вздохнул и поправил изобретателя:
— Это был не Прокруст.
— Как скажете, Леопольд Борисович, как скажете! — покивал хозяин лавки. — Надеюсь, вы не забыли о моей просьбе? Для науки крайне важны точные временные рамки…
Как ни удивительно, но о просьбе изобретателя я не забыл и прямо в опиумной курильне, пока дожидался наряда, накидал в блокноте полную хронологию событий — от первого выстрела и до последнего вздоха оборотня.
— Держите, — протянул я собеседнику вырванный из блокнота листок, а сам взял с прилавка газету и углубился в чтение, но, кроме броского заголовка «Прокруст мертв!», никакой конкретики в статье не содержалось. Запрет главного инспектора на общение с прессой соблюдался неукоснительно. Лишь кто-то из ассистентов коронера не сумел удержать язык за зубами и сболтнул о совпадении укусов на теле служанки Исаака Левинсона и слепков челюстей застреленного в китайском квартале оборотня.
Мое имя в передовице не упоминалось.
— Потрясающе, просто потрясающе! — бормотал себе под нос Александр Дьяк, изучая мои заметки. — Здесь есть над чем подумать.
— Боюсь, оборотни в Новом Вавилоне — гости нечастые, — улыбнулся я.
— Мир не ограничен одним лишь Новым Вавилоном, — пожал плечами изобретатель, свернул листок и спрятал его в карман сюртука. — Как трость?
— Выше всяких похвал, — ответил я, нисколько не преувеличивая, — но у меня к вам новая просьба научно-прикладного характера.
— Очень интересно, — заинтересовался Александр Дьяк. — Что на этот раз?
— Огонь, — сообщил я. — Нужен компактный источник мощного пламени.
— Огнемет? — удивился изобретатель. — Леопольд Борисович, вам понадобился огнемет?
— Огнемет у меня есть, — с усмешкой признался я, — но он слишком громоздок и не слишком удобен в переноске…
— Рассказывайте, — махнул рукой изобретатель. — Помогу, чем смогу.
И я рассказал о странном душителе, его тенях и страхе перед огнем. Не стал уточнять лишь, где именно мы схлестнулись и почему опасаюсь повстречаться с ним вновь.
А я и в самом деле опасался. Страх — это оружие, страх убивает, но есть вещи несравненно более смертоносные. К примеру, темные чары. Один раз малефик сбежал от огня, но больше этот фокус не сработает, только попробую — и он попросту оторвет мне голову. С существом, способным перехватить пулю десятого калибра, шутки плохи.
— Ну и задачку вы задали! — покачал головой Александр Дьяк. — С устройством огнемета я знаком, там нет ничего сложного, но огнемет компактный и пригодный для переноски…
— Знаю, — кивнул я, — это непросто….
— Баллон с огнесмесью, баллон со сжатым азотом, брандспойт, — начал перечислять изобретатель.
— Не нужен полноценный огнемет, — вновь напомнил я. — Достаточно будет чего-то на самый крайний случай, на один раз!
— Одноразовый огнемет? — задумался Александр Дьяк. — Да уж, Леопольд Борисович, с вами не соскучишься!
В этот момент в лавку вошла пара студентов, и я поспешил откланяться.
— Загляните ко мне завтра в это же время, — попросил изобретатель и отошел к покупателям: — Чего изволите, молодые люди?
Я вышел на улицу, купил свежий номер «Атлантического телеграфа» и отправился на площадь императора Климента своим ходом, не став тратиться на извозчика.
Недавняя непогода пошла городу на пользу. Ливень смыл пыль и сажу, свежий ветер разогнал смог и дым печных труб, а лужи и многочисленные ручьи подсыхали на глазах. Сильно парило, на горизонте клубились новые тучки, темные и недобрые.
Непогода грозила вернуться, но пока на небе сияло солнце, горожане гуляли по бульварам и скверам, сидели на открытых верандах кафе, разглядывали сверкавшие свежевымытым стеклом витрины дорогих магазинов.
На площади императора Климента и вовсе шла демонстрация суфражисток. Полтора десятка дамочек потрясали плакатами с призывами к равноправию; любопытствующих зевак, газетчиков и полицейских собралось несравненно больше. Я спокойно обошел толпу стороной.
Спокойно — да. Пусть на площади имела обыкновение собираться публика состоятельная и щеголеватая, но я больше не чувствовал себя здесь бедным родственником. Модный костюм ничем не уступал нарядам богатых бездельников, а поношенные туфли так сверкали свежей ваксой, что, казалось, были приобретены в одной из местных лавок не далее как пять минут назад.
В отель «Бенджамин Франклин» я вошел с уверенным видом победителя, небрежно кивнул портье и объявил:
— Виконт Крус к господину Витштейну.
— Одну минуту. — Служащий отеля сверился со списком, сделал звонок и указал на лифт. — Вас ожидают, виконт.
Авраам Витштейн вышел в холл императорских апартаментов с покрасневшей от недавнего бритья кожей. На журнальном столике лежала стопка свежей прессы, сверху я заметил утренний номер «Атлантического телеграфа».
Мог бы и не покупать…
— Виконт! — улыбнулся иудей. — Так понимаю, на этот раз вы принесли добрые вести?
Я выложил на стол деформированную пулю десятого калибра, которую выковырял из стены опиумной курильни, и подтвердил:
— Новости даже лучше, чем вы полагаете.
— Что это? — насторожился банкир, разглядывая смятый свинцовый шарик с порванной алюминиевой рубашкой.
— Это пуля, которая поразила Прокруста, — сообщил я. — Это безжалостное чудовище долгие годы считалось неуловимым, но, когда оно погубило Исаака Левинсона и его семью, некий частный сыщик по поручению Банкирского дома Витштейна выследил тварь и отправил в преисподнюю. Господин Витштейн, надеюсь, вы ничего не имеете против этой версии? Именно ее я изложил полиции.
Иудей взял пулю, повертел ее в пальцах, поставил обратно и поджал губы.
— Вас настоятельно просили впредь не ссылаться на наше предприятие…
— Вам больше нравится история, в которой частный сыщик убивает заезжего оборотня, невесть с чего взъевшегося на ваше предприятие?
Банкир обдумал мои слова и махнул рукой:
— Виконт, не обращайте внимания на мое брюзжание, вы все сделали правильно. Из полиции уже звонили касательно совпадения укусов, поэтому я немедленно распоряжусь о выплате вам трех тысяч франков…
— Пяти.
Авраам Витштейн улыбнулся:
— Дорогой Леопольд, если мне не изменяет память, за мертвого убийцу вам было обещано три тысячи франков.
— Господин Витштейн! — в свою очередь расплылся я в улыбке, ничуть не менее фальшивой. — Разве можно сравнивать банального оборотня и самого Прокруста? Весь город гудит, ваше предприятие на слуху…
— Мы не гонимся за известностью!
— Все верно, но посудите сами: кто в здравом уме решится напасть на банк, который нашел управу на самую страшную легенду этого города?
— Не самую страшную, — поправил меня банкир. — Далеко не самую.
— Хорошо — самую страшную легенду последних лет, — согласился я. — Разве вам это не интересно?
— Пять тысяч?
— Пять тысяч.
— И все? Никаких ежемесячных платежей?
— Шантаж глубоко противен моей натуре, — уверил я иудея. — Если вы не оцениваете мои усилия в пять тысяч, что ж, платите три. Оставшиеся две тысячи я компенсирую дешевой известностью, к которой вы не стремитесь. Заявление о том, что убит не Прокруст, а безызвестный выходец из Нового Света, станет сенсацией, уверяю вас! Клиенты ко мне в очередь не выстроятся, зато я расскажу чистую правду, и ничего, кроме правды.
— Но куда приятней для самолюбия войти в историю как убийца Прокруста, не так ли? — усмехнулся Авраам Витштейн.
— Именно поэтому о последующем шантаже с моей стороны не может быть и речи. В случае разоблачения я потеряю несравненно больше вас.
— Вы так нуждаетесь в деньгах?
— Это всего лишь вопрос адекватности оценки моих трудов, — заявил я в ответ, откинулся в кресле и признал: — Ну и дополнительные две тысячи лишними тоже не будут.
Банкир вызвал охранника. Лысоватый и носатый иудей уверенно располовинил пачку стофранковых банкнот, пересчитал их и протянул мне оговоренную сумму. Я внимательнейшим образом следил за его манипуляциями, поэтому проверять верность расчетов не стал, просто сунул стопку купюр в портмоне и поднялся на ноги.
— Приятно было работать с вами, господин Витштейн.
Тот кисло глянул в ответ и уточнил:
— Наше сотрудничество продолжается, не так ли?
— Неофициально, — напомнил я.
— Неофициально, — подтвердил иудей.
Тогда я склонился к нему и тихонько произнес:
— Если эта информация всплывет хоть где-нибудь, я буду все отрицать, но неофициально один налетчик уже мертв. Итого — два из четырех.
Авраам Витштейн смерил меня пронзительным взглядом и спросил:
— Что с ним случилось?
— Неосторожное обращение со взрывчаткой.
— Это все?
— Пока все, — ответил я. — Разрешите откланяться, у меня на сегодня запланировано множество неотложных мероприятий.
— Держите меня в курсе, — попросил банкир, поднимаясь из кресла. — Хорошо?
— Непременно, — пообещал я, пожимая протянутую руку, и спустился на первый этаж. Там задумчиво посмотрел в сторону бара, но, хоть портмоне и опухло от стофранковых банкнот, транжирить деньги не стал и вышел на улицу.
Солнце по-прежнему проглядывало между кудлатыми тучками, от мокрой мостовой поднимался пар. Уходить с площади я не стал, уселся на одну из скамей неподалеку от конной статуи основателя Второй Империи, достал полупустую жестянку с леденцами, закинул один в рот.
Что же такое натворил родной брат императора, если это аукнулось через шестнадцать лет после его смерти?
Шкатулка, руна молнии, сиятельные. Заговор? Возможно, и заговор.
Но наверняка я ничего не знал. Был уверен лишь в одном: чем скорее во всем разберусь, тем лучше. Больше будет шансов остаться в живых.
Главный вопрос сейчас заключался в том, за какую из ниточек потянуть в первую очередь, чтобы распутать этот клубок с наименьшими усилиями. Мой поверенный уже роет носом землю в поисках графа Косице и, если дядя еще не успел перебраться на континент, рано или поздно его отыщет. Сам я мог приложить свои усилия в двух направлениях: взяться за розыски душителя или попытаться выследить банду сиятельных.
Пусть таинственным содержимым шкатулки они и не располагали, зато точно знали, что именно находилось внутри, а в таких делах информация ценится на вес золота. Кроме того, и душитель, и налетчики имели на меня зуб, а превентивное нападение в таких делах — лучший вариант обороны. Потенциальную угрозу следует устранять загодя.
Малефик или сиятельные, вот в чем вопрос.
Я даже решил кинуть монетку, но передумал и отправился в магистрат. Сиятельных найти было несравненно проще; с них и решил начать.
Несравненно проще — так мне казалось поначалу. Задумка была отменная: установить владельца взорванного мной склада и уже через него выйти на грабителей. Примерное расположение земельного участка я знал, дело оставалось за малым — требовалось провести несколько дней в архиве, перебрать полтонны ветхих документов и, заработав аллергию на бумажную пыль, отыскать нужную информацию в самом последнем ящике, какой только вздумается открыть.
Меня такая перспектива вовсе не прельщала.
Но деньги зачастую творят самые настоящие чудеса, так? Ста франков с лихвой хватило, чтобы один из сообразительных клерков согласился подобрать для меня нужные документы уже к вечеру. Выторговав в случае успешного завершения поисков еще полсотни, молодой человек удалился в архив, а я вновь вышел на улицу и задумался, чем занять себя до конца дня.
Можно было счесть свою работу частного сыщика выполненной и со спокойной совестью отправиться на обед или прогуляться по городу, наслаждаясь праздным бездельем, но возвращаться в особняк с трупом на леднике не хотелось, а от моциона по набережной Ярдена пришлось отказаться из-за боли в отбитой ноге. Трость спасала от хромоты, но и только.
Альберт Брандт ждал меня к шести, Рамон Миро наверняка еще отсыпался перед выходом на службу, и как-то неожиданно я понял, что заняться мне в общем-то и нечем.
Странное ощущение. Я к такому не привык.
Постояв немного на ступенях магистрата, я спустился на тротуар и вскочил в паровик, ехавший по направлению к Ньютонстраат.
У меня оставалось еще одно дело, неприятное и отчасти даже опасное, но тянуть с ним не стоило, наоборот — чем раньше катнуть в этом направлении пробный шар, тем выше окажутся шансы на успех.
В Ньютон-Маркт я заходить не стал, от площади Ома направился прямиком в «Синий страус».
У каждого подразделения полиции метрополии были свои излюбленные места. Постовые пропадали после смены в окрестных рюмашечных, безымянных, но всякий раз непременно одних и тех же; сотрудники сыскной полиции предпочитали выпивать в «Винте Архимеда», местом сбора канцелярских клерков служила кофейня «Зеленая фея». В «Синем страусе» собирались сыщики Третьего департамента.
Заведение это считалось одним из самых спокойных во всем Новом Вавилоне, и я искренне надеялся, что умиротворяющая атмосфера удержит моего собеседника от рукоприкладства. Угодить за решетку из-за драки с полицейским инспектором было бы чертовски неприятно.
Ресторан «Синий страус» занимал первые два этажа углового здания на пересечении Ньютонстраат и бульвара Ампера. Внешне оно ничем примечательным не отличалось, и даже страус на вывеске был благородного темно-синего оттенка полицейского мундира. Внутри играла музыка, тянулись к потолку пальмы в кадках, пахло дорогим табаком. Третий департамент умел отдыхать со вкусом.
Метрдотель учтиво улыбнулся и уточнил:
— Вы заказывали столик?
— Меня ожидает старший инспектор Моран, — слукавил я. — Он уже здесь?
— Здесь, — подтвердил метрдотель. — Вас проводить?
— Будьте так любезны.
Бастиана Морана мое появление не порадовало. Совсем.
Перед ним стоял нетронутый фаршированный рябчик в ананасовой подливе; старший инспектор посмотрел сначала на аппетитное блюдо, затем перевел взгляд на меня и, без сомнения, пришел к выводу, что мы с рябчиком категорически не сочетаемся друг с другом.
— Не беспокойтесь, Бастиан, надолго вас от трапезы не отвлеку, — улыбнулся я, усаживаясь за стол.
— Будете что-то заказывать? — уточнил метрдотель.
— Нет, не будет, — за меня ответил старший инспектор, а когда нас оставили наедине, поджал губы. — Знаете, виконт, вы последний человек, которого я рассчитывал сегодня здесь встретить.
— Жизнь полна неожиданностей, — пожал я плечами.
— Зашли испортить мне аппетит?
— Вовсе нет. Хочу оказать услугу.
Бастиан Моран отложил нож и вилку, промокнул губы салфеткой и кивнул:
— Слушаю вас. — Он явно надеялся избавиться от меня прежде, чем успеет остыть рябчик.
Я достал из внутреннего кармана полицейский отчет и передал собеседнику.
— Откуда это у вас? — озадачился Бастиан Моран, наскоро просмотрев листы.
— Неверный вопрос, — покачал я головой. — Спросите лучше, как копия полицейского отчета попала к налетчикам.
— Полагаю, у новоиспеченного частного сыщика ответа на этот вопрос нет, — резонно отметил старший инспектор и хлопнул ладонью по столу. — Спрашиваю еще раз: откуда у вас это?
— На меня было совершено нападение, — ответил я, не покривив особо душой. — В ходе стычки кто-то из преступников растерял листы.
— А сами они? — уставился на меня старший инспектор немигающим взглядом удава.
— Скрылись. Иначе зачем бы я обратился к вам?
— А зачем вы обратились ко мне, виконт?
Я окинул взглядом светлый зал с огромными окнами от пола и до потолка, танцплощадкой и сценой для оркестра, потом закинул ногу на ногу и спокойно произнес:
— В Ньютон-Маркте завелась крыса, старший инспектор. Думаю, в ваших интересах ее отыскать.
Бастиан Моран свернул доклад в трубочку и постучал им о край стола.
— Вам-то что с того, виконт? — и он ядовито улыбнулся. — Помимо желания посодействовать свершению правосудия, разумеется?
— Ожидание удара в спину не способствует обретению душевного равновесия.
— Желаете решить проблему чужими руками? Или намекаете на мою причастность к этому досадному инциденту?
— Такая мысль приходила мне в голову, — кивнул я и сменил тему: — Полагаю, вам известно о вчерашних событиях в китайском квартале?
— Хвастаться изволите?
Я выложил на стол круглую пулю десятого калибра, в алюминиевую оболочку которой явственно вдавились пальцы душителя.
— На металле — отпечатки душителя, который удавил Аарона Малка.
Старший инспектор помрачнел на глазах.
— Откуда у вас эта пуля, виконт? — потребовал он ответа.
— Я работаю, а не просиживаю штаны в кабинете, — улыбнулся я, поднимаясь на ноги, пожелал собеседнику приятного аппетита и отправился на выход.
Бастиан Моран остался за столом, но на фаршированного рябчика он смотрел теперь без всякого интереса. У меня даже на душе потеплело.
Выйдя на крыльцо, я смерил взглядом видневшуюся вдалеке громаду Ньютон-Маркта, достал жестянку с леденцами, закинул в рот апельсиновый. Облака неслись по небу белесыми косматыми обрывками, свежий ветер прогнал из города смог и печной дым, и дышалось сегодня на удивление легко, даже несмотря на поднимавшиеся от земли испарения.
Я постоял, наслаждаясь приятной кислинкой, потом махнул рукой катившему через перекресток извозчику и велел ехать к городской библиотеке.
На месте сунул загорелому до черноты мужичку пару монет, но в храм знаний заходить не стал и вместо этого поднялся на террасу соседнего кафе. Перед глазами стоял рябчик с ананасовой подливой, и одними только леденцами голод было не унять. Требовалось нечто более существенное.
К тому же привлекала сама мысль просто посидеть в плетеном кресле и ничего, абсолютно ничего какое-то время не делать. Забыть обо всех делах и заботах и просто выпить чашечку кофе в самый разгар рабочего дня.
Это ли не мечта?
Я заказал кофе по-венски, пару бельгийских вафель и мороженое с кленовым сиропом, откинулся на спинку стула и понял, что мне категорически не хватает свежей прессы. Без газеты образ скучающего бездельника был неполон, а купленный до этого номер «Атлантического телеграфа» я где-то забыл.
Выглянув на улицу, я прищелкнул пальцами, и рядом немедленно оказался паренек со стопкой газет, из сумки на его боку торчали сатирические журналы.
— «Атлантический телеграф», — попросил я, решив ознакомиться с последними новостями.
Малец протянул запрошенную газету, получил монету в десять сантимов и зашагал по улице, громогласно оповещая прохожих:
— Штормовое предупреждение! Надвигается ураган! Отменены полеты дирижаблей на материк! Подрыв анархистами полицейского броневика! Читайте подробности! Кровавая акция и штормовое предупреждение!
Я вернулся за стол и принялся листать газету в ожидании заказа, но ничего нового по Прокрусту в газете не оказалось, по-прежнему одни лишь слухи и сплетни. Ньютон-Маркт упорно хранил молчание.
Принесли кофе, вафли с хрустящей корочкой и два шарика пломбира, политые кленовым сиропом. Я без всякой спешки перекусил, пролистал газету — ураган ожидался со дня на день, а потом просто сидел и пил кофе.
Но уже не бездельничал, нет. Обдумывал дальнейшие действия и просчитывал возможные ходы оппонентов. Нападения малефика-душителя в ближайшее время опасаться не приходилось — зачем я ему? — а вот банда сиятельных была настроена всерьез. И совсем не обязательно, что грядущая активность Бастиана Морана заставит их залечь на дно. Он и сам может работать на них.
Паранойя? Вовсе нет. Разбитый затылок и ожоги от ударов электрическим током на руках и ногах ясно свидетельствовали о том, что до настоящей паранойи в моем случае еще очень и очень далеко. Так, легкое недоверие к окружающим.
Я расплатился и направился в библиотеку, там потратил какое-то время на оформление читательского билета и принялся листать подшивки старых газет. Искал любое упоминание о мертвецах с характерными отметинами на шее, но в криминальной хронике за последние пять лет о подобных случаях не упоминалось. Елизавета-Мария оказалась права — вампиры обходили Новый Вавилон стороной. А если нет, то чертовски хорошо прятали следы своих злодеяний.
Убив впустую несколько часов, я бросил взгляд на циферблат хронометра и заказал несколько книг по становлению Второй Империи. Но меня ждало разочарование: хоть о великих братьях Ри, императоре Клименте и Эмиле, его бессменном канцлере, и был написан не один десяток пухлых томов, ничего полезного из них почерпнуть не получилось.
Везде излагались те или иные вариации официальной версии о поднявших восстание против тирании падших борцах за свободу и справедливость, и если личность императора еще становилась предметом всесторонних биографических исследований, то младший брат всегда оставался в тени старшего. Даже на посту канцлера он являлся не слишком публичным человеком, а после скоропостижной кончины о великом герцоге Аравийском и вовсе просто забыли. Полагаю, не последнюю роль в этом сыграла неприязнь со стороны вдовствующей императрицы.
Одно можно было сказать совершенно точно: из тех, кто наряду с братьями Ри принимал участие в восстании, в живых остались считаные единицы. Их поколение ушло. Заставших Эмиля Ри на посту канцлера было несравненно больше, но вряд ли мне удалось бы отыскать кого-либо, посвященного в его тайны.
А с алюминиевой шкатулкой с руной молнии на крышке точно была связана какая-то страшная тайна.
«Из уважения к Эмилю Ри…»
Какого черта тот сиятельный имел в виду?
Какое еще уважение? При чем здесь это?
И я отправился в магистрат, так и не найдя ответов на мучившие меня вопросы.
Приехал в магистрат уже к закрытию. Прошел в вестибюль, огляделся в поисках подмазанного мной клерка и был неприятно удивлен кислым выражением его смазливой мордашки.
— Увы, господин Орсо, — вздохнул молодой человек, — ничем не смогу помочь…
— Послушайте, любезный! — Я ухватил его за руку и притянул к себе. — Наша договоренность взаимовыгодна, не стоит все усложнять!
— Я проверил архив, — лихорадочно зашептал в ответ перепуганный клерк. — Это выморочное имение, можете сами убедиться!
— Где документы?
Молодой человек оправил сюртук и указал на одну из дверей.
— Прошу за мной, — произнес он официальным тоном.
Мы прошли в кабинет, там клерк юркнул за конторку, раскрыл пыльную папку и развернул ее ко мне.
Я быстро убедился, что речь в документах ведется о нужном мне имении, а последний его собственник и в самом деле умер еще полвека назад, и с нескрываемым недоумением посмотрел на чиновника:
— Как такое может быть?
— Не знаю, — развел тот руками. — Про этот земельный участок просто забыли!
— Такое разве бывает?
— В те годы и не такое случалось.
— Возможно. — Я записал в блокноте адрес своего поверенного, вырвал листок и протянул собеседнику. — Если удастся что-то разузнать, буду признателен.
— Всенепременно, — кивнул клерк, пряча бумажку в карман.
И я вышел на улицу ни с чем.
В город уже прокрались сумерки, на примыкавших к магистрату улочках фонарщики зажигали фонари. Тучи на фоне темнеющего неба казались вырезанными из черной бумаги. Гулко прогрохотал через площадь паровик, прокатила пара экипажей и полицейский броневик.
Я проводил его пристальным взглядом и отправился в «Прелестную вакханку».
Настроение для похода в цирк было неподходящее, но Альберт Брандт точно не простит, если по моей вине пропадет драгоценная контрамарка.
Когда поднялся к поэту, тот в одном исподнем стоял перед зеркалом и брился, время от времени окуная бритву в таз с мыльной водой на табурете. Вечерний наряд лежал на диване, в стакане на столе красовалась свежая гвоздика для петлички. И надо ли говорить, что лакированные штиблеты за дверью слуги начистили так, что было больно глазам?
— Лео! — обрадовался моему появлению Альберт. — Ты как всегда пунктуален до невозможности! Извозчик подъедет через пять минут.
— Ты заказал экипаж?
— Это же светское мероприятие! — хмыкнул поэт. — Опоздать или прийти пешком — моветон.
— Как скажешь, — усмехнулся я, опускаясь на оттоманку.
— Я по такому поводу даже побрился самолично! — похвастался поэт, вытирая щеки полотенцем.
— Руки в кои-то веки не трясутся?
— Ты злой и невоспитанный, — укорил меня Альберт, взял костюм и ушел за ширму переодеваться. — Какие новости? — крикнул он уже оттуда.
— Объявлено штормовое предупреждение, ожидаются ливневые дожди и грозы.
— Разве это новости? — фыркнул поэт. — Что слышно о Прокрусте? Кого он еще прикончил? Я сегодня работал весь день, даже на улицу не выходил.
— Прокруст мертв, — оповестил я приятеля.
— Брось, Лео! — не понял меня тот. — Если б ты знал, какой мне посулили гонорар за поэму о нем, то обзавидовался бы.
Я пощупал распухшее от купюр портмоне и рассмеялся.
— Это вряд ли.
— Да ну тебя! — отмахнулся Альберт, выходя из-за ширмы одетый с иголочки. — И забери уже свой бильярдный шар, на кой черт ты его вообще сюда притащил?
— Предлагаешь отнести его в цирк?
— Да хоть выкинь, мне-то что?
— Не ворчи как старый дед, — отшил я приятеля и спросил: — Не собираешься надеть плащ?
Альберт выглянул в окно, оценивающе посмотрел на небо и согласился:
— Да, плащ не помешает.
— Штормовое предупреждение!
Мы покинули апартаменты и спустились на первый этаж, а вскоре к варьете подъехал заказанный поэтом экипаж.
— В старый цирк! — объявил Альберт, и нас повезли по узеньким улочкам греческого квартала, темным и пока еще немноголюдным.
Сгустились сумерки, небо окончательно затянули облака, а ветер усилился и посвежел. К вечеру заметно похолодало.
Уличное движение к этому времени было уже не очень интенсивным, поэтому до сквера у набережной Ярдена, посреди которого возвышалось круглое здание старого цирка с каменным куполом и входами-арками, домчались за десять минут.
Людей здесь собралось — не протолкнуться.
В свете фонарей почтенная публика фланировала по аллеям сквера и набережной, кто-то спрашивал лишний билетик, кто-то продавал вовсе не лишние билетики втридорога. За порядком присматривало сразу несколько нарядов конной полиции, у загородок перед входом в здание цирка маячили синие мундиры констеблей.
— Сегодня аншлаг, — отметил я, выбираясь из экипажа.
— Спекулянты озолотятся, — подтвердил Альберт.
Мы вошли в сквер и зашагали мимо многочисленных тележек и лотков уличных торговцев, предлагавших зрителям подкрепиться перед представлением.
— Перекусим в буфете, — решил поэт.
Я спорить не стал. Посещение буфета — это традиция. Сходить в цирк или театр и не заглянуть в буфет — моветон.
Проклятье! До чего же привязчивое словечко!
Встав на краю площади, я окинул взглядом каменную громаду цирка и поежился.
— Да, у меня от этого места тоже мурашки по коже, — кивнул Альберт. — Жуткие вещи творились здесь раньше. Жуткие.
Ходили слухи, что при падших далеко не все зрители возвращались после представлений домой, и хоть документальных подтверждений подобных случаев не сохранилось, истории эти щекотали нервы не одному поколению горожан. Лет тридцать назад власти даже выстроили новое здание цирка — светлое, воздушное и просторное, а на прежнем месте с тех пор выступали только заезжие коллективы и независимые труппы.
Я этим слухам особого внимания не придавал, просто ощущалось в воздухе нечто непонятное, только и всего. Отголоски стародавних страхов? Быть может, и так.
— Экстренный выпуск! Прокруст мертв! — заголосил вдруг сновавший меж людей мальчишка со стопкой газет. — Покупайте экстренный выпуск! Неоспоримый факт: Прокруст застрелен в китайском квартале!
Альберт Брандт немедленно приобрел свежий номер «Столичных известий»; тот состоял лишь из пары листов и целиком и полностью был посвящен легендарному убийце. Поэт в свете газового фонаря прочитал передовицу и выругался:
— Будь я проклят, Лео! Он мертв!
— Я же тебе об этом и толковал, — усмехнулся я со значением.
Поэт уловил недосказанность и уставился на меня с явным неодобрением.
— Я думал, ты говорил о… — из деликатности он не стал упоминать о моем отце, а значит, разозлился не столь уж и сильно, — о прежних временах! Не о новом убийце!
— Я сказал то, что сказал.
— Здесь написано, Прокруста застрелили полицейские при исполнении.
— На месте главного инспектора было бы по меньшей мере глупо утверждать иное.
— Так понимаю, без твоего участия не обошлось?
Я кивнул.
— Рассказывай! — потребовал поэт, огляделся по сторонам и сразу поправился: — Нет, постой! Идем в буфет!
— Внутрь еще не пускают, — подсказал я, но толпившиеся перед цирком зрители Альберта нисколько не смутили.
Он решительно двинулся вперед, без особого труда протолкнулся к широким каменным ступеням, а там откашлялся, прочищая горло, и голосом низким и хриплым потребовал:
— Пропустите!
И люди, не до конца отдавая отчет в своих действиях, начали расступаться. Нам не приходилось ругаться и с боем прорываться вперед, талант моего товарища с легкостью воздействовал на зрителей и прокладывал путь через толпу.
С охраной этот номер не прошел бы. Да Альберт не стал и пытаться, за подобные фокусы вполне можно просидеть все представление в соседнем полицейском участке.
— Управляющего, будьте добры! — попросил поэт, и если в его рокочущем голосе и проскользнула нотка приказа, констебли ничего не заметили, а один из швейцаров вдруг сорвался с места и бросился исполнять просьбу сиятельного.
Толпа вокруг с недовольным видом зашумела, тогда Альберт помахал в воздухе контрамарками, давая понять, что мы вовсе не собираемся воспользоваться связями и пройти внутрь без билетов.
— Спокойствие, господа, только спокойствие! — объявил он непринужденно и добродушно. — Я намереваюсь сегодня исполнять комические куплеты, а мой друг пробуется на роль чечеточника!
Вокруг рассмеялись, и, когда управляющий распорядился запустить нас внутрь, никто вслед и худого слова не сказал.
— Господин Брандт! — Служащий цирка обнял поэта и дружески похлопал его по спине. — Чертовски рад встрече, но, к превеликому сожалению, вынужден вас оставить. Столько дел! Столько дел!
— Поговорим позже, — небрежно кивнул Альберт.
Я дождался, когда мы останемся наедине, и толкнул приятеля в бок.
— Чечеточник, значит?
— Ну, трость у тебя есть, — легкомысленно отмахнулся тот и зашагал через завешанный старыми афишами вестибюль. — Поспешим же, мой юный друг, пока за нами не хлынула алчущая развлечений толпа!
Я двинулся следом и невольно вздрогнул, когда Альберт резко обернулся и спросил:
— Чувствуешь? Цирком пахнет! Цирк — это особый мир, Лео! Цирковые не такие, как мы с тобой, это особый народ, удивительный!
Я воодушевления приятеля нисколько не разделял. В свое время отец вел дела одного средней руки импресарио, и мне довелось вдоволь наобщаться с этими самыми цирковыми. Встречались среди них и хорошие люди, и откровенно дрянные, в целом же воспоминания остались не из приятных.
— Ты бывал когда-нибудь за кулисами? — уточнил поэт, шагая через вестибюль.
— Доводилось, — подтвердил я, не став говорить, что как-то пару месяцев жил в этом самом здании и даже принимал участие в подготовке к выступлениям.
— Удивительный мир! — Альберт прошел в буфет, заказал чашку кофе, рюмку коньяка и посыпанный сахаром лимон, потом поторопил меня: — Ты рассказывай, Лео, рассказывай.
Я попросил принести газированной воды с грушевым сиропом и порцию пломбира с орехами и поведал приятелю о вчерашней стычке с оборотнем в китайском квартале.
— Александр Дьяк — это просто находка, — заявил под конец. — Даже не знаю, что бы делал без его помощи!
— Александр — голова, — согласился со мной Брандт, потом с укоризной спросил: — Но, Лео, почему ты не рассказал мне всего этого раньше?
— Я боялся.
— Боялся?
— Ну да, — подтвердил я, отодвигая от себя пустую тарелку. — Боялся лишить тебя вдохновения. Ты же сам говорил на днях…
— Лео, ты нехороший человек, — вздохнул Альберт Брандт, различив прозвучавшую в моих словах издевку.
В этот момент послышался людской гул, зрители начали быстро заполнять цирк.
Я допил газированную воду и усмехнулся:
— Так понимаю, твоя дама сердца вечером занята?
— Да, она не смогла пойти, — подтвердил поэт с мечтательной улыбкой, — но я сегодня с ней уже виделся и подарил огромный букет тюльпанов. Она без ума от цветов.
— Как оригинально!
— Лео, сарказм тебе не идет, — поморщился поэт, опрокинул в себя остававшийся в рюмке коньяк и предложил: — Идем?
— Идем, — кивнул я, поскольку уже прозвенел второй звонок.
И, прихватив программку и пару театральных биноклей, мы отправились искать наши места.
Как оказалось, неведомый мне благодетель выделил поэту целую ложу, поэтому разместились мы с комфортом и на занимавшую обычные места публику посматривали с нескрываемым превосходством.
— «Лунному цирку» пять веков, представляешь? — сообщил Альберт, раскрыв программку. — Изначально они выступали в Новом Вавилоне, но последние триста лет колесят по Европе. Некоторые номера не менялись со дня основания!
— Очень познавательно, — фыркнул я, рассматривая сцену и ряды сидений, большей частью уже заполненных зрителями.
Засыпанная опилками круглая арена традиционно располагалась в самом центре просторного помещения, свод купола уходил ввысь, ни окон, ни фонарей там не было, и тросы терялись в полумраке.
— Всегда любил узнавать что-то новое, — пожал плечами поэт.
— Всегда любил узнавать что-то полезное, — парировал я.
— Ты скучный, Лео!
— А ты зануда.
— Надо было взять коньяка, — вздохнул поэт, и тут раздался третий звонок.
Потом выступал конферансье, играл сессионный оркестр, кривлялись клоуны — рыжий и белый, фокусник доставал из цилиндра кроликов и голубей, исчезала из закрытой коробки миловидная девица, перекидывались горящими булавами жонглеры. Ничего необычного, все как всегда.
Но скучал я лишь до тех пор, пока не начался номер воздушных гимнастов. Они выступали без страховок и натянутой над ареной сетки, но выделывали при этом под куполом такие фортели, что я просто замер с открытым ртом.
Гимнасты летали. Действительно летали, ежесекундно нарушая закон всемирного тяготения, и в былые времена неминуемо схлопотали бы обвинение в колдовстве. А так люди просто замирали от ужаса; зал то взрывался аплодисментами, то накрывал меня волнами восторженного страха. Иногда казалось, что кто-то из артистов срывается и камнем падает вниз, но всякий раз под рукой в самый последний момент оказывалась трапеция или же его перехватывал идеально рассчитавший время напарник.
Одно только это представление стоило выхода в цирк.
— Поразительно! — вздохнул Альберт Брандт, когда гимнасты раскланялись и убежали за сцену.
Я был вынужден с ним согласиться. Ничего подобного мне видеть еще не доводилось.
Вновь вышел конферансье и объявил:
— А теперь перед почтенной публикой выступит виртуоз научного гипноза маэстро Марлини!
Музыка смолкла, и на арену с важным видом прошествовал импозантной наружности господин лет сорока — сорока пяти, седовласый и смуглолицый. В отличие от большинства фокусников, маэстро вышел не во фраке, а в обычном деловом костюме, но в остальном от цеховых правил отступать не стал. Начал с простеньких трюков, угадывая мысли и заставляя людей припоминать давно забытые события, и только потом ассистенты стали выносить реквизит.
— Нужен человек из зала! — объявил маэстро, когда меж двумя стойками протянули трос.
В добровольцах недостатка не было, пришлось даже кидать жребий.
— Попробуйте пройтись по канату, — предложил фокусник нескладному господину с немаленьким пивным животом. — Не бойтесь, это очень просто.
Доброволец попытался и уже на втором шаге ожидаемо спрыгнул с начавшей раскачиваться под ногами веревки, благо та была натянута всего лишь на высоте середины бедра.
— А ведь это просто! — объявил маэстро Марлини, и в подтверждение этих слов на арену вернулся один из гимнастов; он с издевательской легкостью прошелся по веревке, раскланялся публике и убежал за кулисы.
— Человек способен на большее, достаточно просто высвободить скрытые резервы! — выкрикнул гипнотизер, когда смолкли крики и смех. — Мозг — это уникальный инструмент, далеко не все используют и четверть его возможностей!
Зрители вновь рассмеялись, а фокусник достал из жилетного кармана часы и принялся раскачивать их на цепочке перед лицом покрасневшего от смущения добровольца.
— Три! Два! Один! — громко отсчитал маэстро и потребовал: — На канат!
Нескладный господин спокойно ступил на провисшую веревку, уверенно дошел по ней до противоположной стойки; затем вернулся назад, а когда гипнотизер резко щелкнул пальцами, выводя из транса, враз растерял всю свою уверенность и едва не растянулся, спрыгивая вниз.
— Вуаля! — объявил маэстро Марлини, отпустил потрясенного ничуть не меньше зрителей добровольца и вызвал следующего: — Ну, кто еще сомневается в силе человеческого разума?
На этот раз ассистенты принесли две подставки, на одной лежали три крупных апельсина, на другой — войлочные шары такого же размера.
— Сразу спрошу — умеете ли вы жонглировать? — обратился гипнотизер к скептически настроенному старичку, судя по бравому внешнему виду — отставному военному.
— Не умею, — посмеиваясь, ответил тот.
— Сейчас мы это исправим. — Фокусник взял апельсины и начал поочередно подбрасывать в воздух, перекидывая из руки в руку. — Смотрите и запоминайте!
— Старого пса новым трюкам не выучить, — покачал головой доброволец, но маэстро продолжал жонглировать апельсинами, и как-то незаметно старик отрешился от реальности настолько, что по первому требованию закрыл глаза и довольно ловко повторил немудреный трюк фокусника.
— Думаете, это все? — обвел взглядом притихший зал маэстро Марлини. — Вовсе нет!
Он облил войлочные шары жидкостью для растопки и чиркнул спичкой по боковине коробка; немедленно взвилось бесцветное пламя.
Старик как заведенный подбрасывал, подбрасывал и подбрасывал апельсины, и даже когда один из помощников фокусника перехватил плоды и убрал их на подставку, его руки продолжали двигаться, словно не случилось ничего необычного.
Кто-то рассмеялся, и маэстро Марлини приложил палец к губам, а его натянувший перчатки ассистент вдруг ухватил горящие шары и перекинул их погруженному в транс добровольцу. Тот подмены не заметил и начал жонглировать ими, как жонглировал ранее апельсинами. Зал так и ахнул.
— Боль у нас в голове, — заявил тем временем гипнотизер. — Но способности разума и тела безграничны! Никакой мистики, никакой магии! Одно лишь научное знание! — Он оглянулся на жонглера и с улыбкой продолжил: — Мы неоправданно обделили вниманием наших очаровательных дам. Найдется ли среди зрительниц отважная госпожа…
Прежде чем он успел продолжить, на арену вышла стройная девушка, и у меня заныло сердце. Я узнал ее. К фокуснику подошла Елизавета-Мария фон Нальц, дочь главного инспектора и любовь всей моей жизни.
— О! Ценю в людях решительность, прекрасная мадемуазель! — рассмеялся маэстро Марлини, поцеловал ей ручку и ловко стянул перчатку с тонкой девичьей кисти. — Никаких фокусов! — объявил он и провел рукой перед лицом Елизаветы-Марии, а потом вдруг проткнул ее ладонь длинной спицей.
Все так и ахнули, а я и вовсе вскочил с места.
— Сядь, — дернул меня обратно Альберт. — Успокойся, я уже видел этот номер.
Номер? Спица пронзила руку насквозь!
Мне сделалось дурно.
— Боль в наших головах! — наставительно повторил гипнотизер, осторожно вытащил спицу и отработанным до автоматизма щелчком пальцев развеял транс.
Елизавета-Мария с изумлением осмотрела свою ладонь, чмокнула фокусника в щеку и поспешила на свое место.
— Вот видишь, — флегматично заметил Альберт Брандт. — Фокус!
В этот момент шестеро подсобных рабочих вынесли на сцену длинные носилки, засыпанные раскаленными углями. Верхний свет притушили, импровизированная дорожка отливала в полумраке недобрым алым свечением. Брошенный на угли бумажный листок быстро почернел, свернулся и загорелся.
— В зале могут быть подсадные акробаты и жонглеры, а мадемуазель, не исключено, относится к тем уникальным людям, что не чувствуют боли вовсе, но угли — это другое дело. Надеюсь, никто не подумает, будто я специально выписал для этого номера индийского йога?
Зал ответил смехом, но как-то неуверенно. Все ждали кульминации.
— Есть добровольцы? Нужны два человека! — повысил голос маэстро Марлини. — Не беспокойтесь, мы оплатим лечение!
На этот раз рассмеялись зрители совсем уж нервно.
В итоге на сцену вышли двое: рослый юноша в потрепанном костюме с задних рядов и манерный коротышка с напомаженными волосами из центра зала. Подсадных йогов в них нельзя было заподозрить при всем желании.
— Тысяча франков! — объявил маэстро Марлини молодому. — Тысяча франков, если дойдете до конца! И сто за попытку!
Юноша без колебаний стянул поношенные ботинки и носки, подвернул штанины и подошел к раскаленной дорожке.
— Вперед! — разрешил гипнотизер. — Начинайте, прошу вас!
Молодой человек нервно поежился, но все же шагнул на угли. К моему удивлению, он сделал несколько шагов, все ускоряя и ускоряя темп, прежде чем соскочить на опилки и запрыгать на обожженных подошвах. К нему немедленно подскочили ассистенты фокусника, уложили на носилки и унесли за кулисы.
Воцарилась гробовая тишина.
— Ну? — повернулся маэстро Марлини ко второму добровольцу. — Вы еще готовы рискнуть? Верите ли вы в силу разума, как верю в нее я?
Коротышка судорожно сглотнул и принялся разуваться. В зале зашумели.
И вновь гипнотизер достал карманные часы. На этот раз на подготовку понадобилась минута или две, а потом франт спокойно подошел к дорожке раскаленных углей и прошелся по ней от начала и до конца.
Зрители взорвались аплодисментами, и немедленно на арену вышел конферансье.
— Антр-р-ракт! — объявил он. — Дамы и господа, после перерыва вас ожидают дрессированные хищники, чудесные фокусы и коронный номер — распиливание женщины надвое! Спешите видеть!
Но все поспешили в буфет.
Я откинулся на спинку стула и промокнул платком покрывшийся испариной лоб.
— Это всего лишь фокусы, — напомнил Альберт. — По коньяку? — предложил он и сразу махнул рукой. — Ах да! Ты же не пьешь! — и покинул ложу, тихонько насвистывая себе под нос.
Я немного посидел, затем поднялся по проходу между секторами к выходу из зала и вдруг наткнулся на спешившую по коридору Елизавету-Марию. Ее шляпка была украшена свежей розой, узкая талия перетянута кушаком, и выглядела она в скроенных по последней моде юбке, белой блузе и жакете невероятно привлекательно.
— Добрый вечер, — поздоровался я, нисколько не надеясь на узнавание, но девушка неожиданно замедлила шаг.
— Виконт Крус! — воскликнула она. — Вот так встреча! Папенька на вас чертовски зол!
— В самом деле? — пролепетал я в ответ. — Опять?
— О да! — Елизавета-Мария приблизилась и шепнула: — Никак не может простить, что вы обошли их с Прокрустом.
— Он вам рассказал?
— О том, что это вы застрелили чудовище? — улыбнулась девушка, и в ее бесцветно-светлых глазах замелькали оранжевые крапинки. — О да! Его просто распирало от досады!
Дочь главного инспектора отстранилась, и тогда я в лихорадочной попытке продолжить разговор выпалил:
— Как ваша рука?
— Рука? — удивилась Елизавета-Мария и рассмеялась: — Ах, виконт! Маэстро Марлини — просто гений! Вот, посмотрите сами!
Она протянула мне узенькую ладошку; я осторожно прикоснулся к ней и, едва сдерживая дрожь, произнес:
— Просто невероятно!
— Я была на всех представлениях маэстро, он действительно невероятен! — восхитилась девушка. — Завтра он выступает на приеме у барона Дюрера, я тоже будут там. А вы?
На званый обед к алюминиевому королю меня никто не приглашал, но я лишь многозначительно произнес:
— Даже не знаю. Сейчас веду сразу два расследования…
— Приходите непременно, виконт. Будет весело, — уверила меня девушка и поспешила по коридору.
Я снял очки и проводил ее пристальным взглядом, потом выстоял очередь, чтобы купить газированной воды с сиропом, и уселся на свободную скамью. Дали звонок, антракт закончился, а я все не мог сдвинуться с места, выбитый неожиданной встречей из колеи.
Сердце колотилось неровно-нервно, с перерывами и уколами, то и дело перехватывало дыхание. Стакан воды помог успокоиться, но возвращаться в зал не хотелось, и я остался сидеть на скамье.
Так и просидел все второе действие, а когда зрители повалили на выход, нехотя поднялся и перехватил окруженного восторженными поклонниками Альберта Брандта.
— Лео! — удивился тот. — Где ты пропадал? Я совсем тебя потерял!
— Пустое.
— Неужели это маэстро Марлини произвел на тебя столь сильное впечатление? — рассмеялся поэт. — Завтра мы с ним на пару будем развлекать гостей на приеме у барона Дюрера! — Приятель склонился ко мне и прошептал: — Увы, тебя с собой взять не могу, меня самого пригласил личный секретарь алюминиевого короля…
Я пожал плечами, нисколько по этому поводу не расстроившись.
Пусть я и покривил душой, говоря о расследовании сразу двух преступлений, но на прием Елизавету-Марию наверняка будет сопровождать жених, и что мне — смотреть на них и кусать с досады локти? Не хочу.
— Ты сейчас домой? — спросил я поэта.
Альберт Брандт обернулся к ожидавшим его поклонникам и покачал головой:
— Нет, не думаю.
— Тогда до завтра.
— Прием намечен на четыре часа, — предупредил поэт, — во второй половине дня меня не будет.
— Значит, до послезавтра, — улыбнулся я. — В первой половине дня не будет меня.
Мы распрощались; Альберт повел поклонников своего творчества в ближайшее питейное заведение, а я вышел на улицу, встал на верхней ступени цирка и тяжело оперся на трость. Просто стоял и любовался черной гладью Ярдена, где отражались освещавшие набережную фонари.
— Какая неожиданная встреча! — раздалось вдруг за спиной.
Я обернулся и оказался лицом к лицу со стройным господином в длиннополом плаще и с небрежно намотанным на шею белым кашне.
Бастиан Моран, чтоб его разорвало!
Но спрашивать, какого черта понадобилось от меня Третьему департаменту, я не стал. Вместо этого язвительно улыбнулся:
— Воистину говорят: мир тесен, старший инспектор!
Бастиан Моран заломил в притворном удивлении крутую бровь.
— Уж не послышался ли мне, виконт, сарказм в вашем голосе? — поинтересовался он. — Неужели вы полагаете, что за вами следят?
— Вы не похожи на любителя цирковых представлений.
— И не являюсь тем, кто бездумно тратит людские ресурсы на слежку за столь предсказуемым господином, как вы, — отметил старший инспектор. — Памятуя о вашей дружбе с неким поэтом, я и без того знал, где вас искать. Как проводит время ваш талантливый друг, ни для кого не секрет.
— Вы искали меня по какой-то конкретной причине? — вычленил я из реплики собеседника самую суть. — Неужели арестовали сообщника грабителей?
— Не арестовали, — спокойно ответил Бастиан Моран. — Пока не арестовали, — добавил он, осмотрелся и предложил: — Пройдемся по набережной?
Я отказываться не стал. Мы покинули расходившихся после представления зрителей и зашагали по освещенному газовыми фонарями берегу реки.
— Когда последний раз вы видели дядю, виконт? — спросил вдруг старший инспектор.
— Что-то случилось? — остановился я, опираясь на трость.
— Отвечайте на вопрос! — потребовал Бастиан Моран, враз растеряв всю свою любезность.
Я поморщился и неуверенно произнес:
— С графом я последний раз общался в день налета на банк, старший инспектор.
— А после этого?
— Нет, — покачал я головой. — Пытался с утра дозвониться, но оказалась повреждена линия. Пришлось разговаривать с его поверенным. А что случилось?
Бастиан Моран достал пачку «Честерфилда», закурил и посмотрел на реку.
— На имение вашего дяди сегодня ночью совершено нападение.
— Что с графом? — сразу спросил я.
— Исчез, — коротко ответил старший инспектор. — Вероятно, в момент нападения он отсутствовал дома.
— Экая незадача, — недобро пошутил я и махнул рукой. — Не обращайте внимания, накипело.
— Учитывая имеющиеся между вами разногласия, виконт, я обязан спросить, как вы провели эту ночь.
На миг мне стало не по себе.
— Вы подозреваете меня? В самом деле?
— Мы отрабатываем все версии.
Я рассмеялся:
— На этот раз мне повезло с алиби. Полночи сдавал останки Прокруста сыщикам в китайском квартале.
Бастиан Моран кивнул и ожидаемо уточнил:
— А вторую половину ночи?
— Поехали с Рамоном ко мне. Поднялись на вершину Кальварии, смотрели на город. Приходили в себя. Не каждый день убиваешь легенду, знаете ли, — выдал я заранее согласованную с приятелем ложь и улыбнулся. — И хоть вы можете заподозрить Рамона в желании снабдить меня фальшивым алиби, добраться до загородного имения дяди я никак не успевал при любом раскладе.
— Полагаю, вас не было среди пассажиров ночного поезда, следовавшего в том направлении?
— Нет, старший инспектор, меня среди них не было.
Бастиан Моран последний раз затянулся и выкинул окурок в чугунную урну.
— Хорошо, — непонятно чему кивнул он и замолчал.
— Разрешите вопрос, — произнес тогда я. — Что случилось? Неужели опять неуловимая банда налетчиков?
— Почему вы так решили, виконт?
— Не верю в совпадения.
— Налетчики там побывали совершенно точно, — подтвердил Бастиан Моран. — Отпечатки протектора в грязи у ворот совпадают с теми, что мы сделали ранее.
Я кивнул и отвернулся к реке. По мосту через Ярден ползли огонечки экипажей, развозивших зрителей после представления, и мне вдруг захотелось оказаться в одном из них. Не играть в кошки-мышки с представителем всемогущего Третьего департамента, а ехать домой, к семье или друзьям.
Но мимолетная слабость прошла сама собой, я вздохнул и спросил:
— И теперь вы полагаете, что дядя как-то связан с налетом на банк?
— Я ничего не полагаю, — отмахнулся Бастиан Моран, натягивая лайковые перчатки. — Меня больше интересует чек на десять тысяч франков, выписанный вашим дядей на предъявителя. Как вы заполучили его, виконт?
— Мэтр нажаловался? — усмехнулся я, нисколько этим обстоятельством не удивленный и совершенно точно не напуганный и не выведенный из равновесия. Мне было все равно.
— Нет, — качнул головой старший инспектор, — случайно узнал о поданном вами иске. И знаете, я тоже не верю в совпадения, виконт. На имение вашего дяди нападают, а на следующий день появляется чек на столь крупную сумму.
— Чек был предъявлен к оплате задолго до этого прискорбного происшествия.
— И все же, виконт, откуда он у вас?
Я глубоко вздохнул и задумался, не послать ли докучливого полицейского к черту. Решил, что еще не время, и пожал плечами:
— Граф выписал этот чек для меня в нашу прошлую встречу.
Бастиан Моран многозначительно хмыкнул и попросил:
— Продолжайте.
— Мы заключили сделку: дядя выписывает чек, а я не беспокою его судебными исками по поводу наследства остаток этого года и весь следующий.
— Граф выигрывал тридцать тысяч франков, — продемонстрировал старший инспектор осведомленность о моих финансовых делах, — что получали вы?
— Быстрые деньги.
— И только? Вы получили лишь четверть от потенциального дохода. Это не слишком умно, на мой взгляд. Было что-то еще?
Я подтвердил:
— Было. Эти деньги я собирался потратить на выкуп собственных долгов. Дядя объявляет меня самозванцем, Исаак Левинсон предлагает кредиторам десять центов с каждого франка…
— И деньги остаются в семье? — улыбнулся Бастиан Моран. — Все довольны?
— Не слишком этично, но закон мы не нарушали.
— И что же пошло не так?
— Получить наличные по чеку должен был Аарон Малк, помощник Левинсона. Но сначала на банк напали грабители, потом Прокруст убил самого Левинсона, а Малк исчез с моими деньгами!
— Так вот почему вы искали его! — сообразил старший инспектор, которого вполне убедила логика рассказанной мной истории.
— Дальше вы знаете, — отвернулся я, дабы скрыть невольную улыбку. — Малка мы нашли уже мертвым, до приезда полиции я обыскал тело и обнаружил чек с отметкой об отказе в платеже.
— И отправились выяснять отношения с дядей? — вдруг встрепенулся Бастиан Моран.
— Вздор! — беспечно рассмеялся я. — Действуя через суд, я могу теперь из дяди веревки вить! Закон на моей стороне!
— Вот это и удивительно, — задумался собеседник. — Зачем ваш дядя пошел на столь необдуманный поступок?
— Найдете его — спросите, — пожал я плечами. — Я намереваюсь получить то, что полагается мне по праву. Этого будет достаточно.
Бастиан Моран кивнул и уточнил:
— Виконт, полагаю, Рамон Миро подтвердит ваш рассказ?
Я вновь беспечно пожал плечами:
— Спросите его.
— Всенепременно, — пообещал старший инспектор, отсалютовал мне на прощанье и зашагал по набережной. Вскоре из сквера вывернул крытый экипаж без опознавательных знаков, Бастиан Моран распахнул дверцу, ловко забрался внутрь и укатил в ночь.
Уверен, не устрой его мои ответы, и сейчас я бы катил в этой карете вместе с ним. Но нет — выкрутился, вновь обманул судьбу.
Я сделал несколько глубоких вздохов, успокаивая дыхание, напился из фонтанчика с питьевой водой и облокотился на ограждение набережной.
Как ни удивительно, при разговоре со старшим инспектором нисколько не волновался. Вообще. Все это время перед глазами стоял образ Елизаветы-Марии фон Нальц, в голове звучал ее голос, ощущался тонкий аромат духов. Он никуда не делся и сейчас, и это самым натуральным образом сводило с ума. Хотелось выть на луну или вырвать с тоски собственное сердце.
Ничего подобного я, разумеется, делать не стал. Просто стоял и смотрел на реку.
Стоял и смотрел.
Затянувшие небо облака скрыли россыпь звезд и нарождающуюся луну; теперь окутавшую город темень рассеивали лишь уличные фонари да свет витрин магазинов на противоположном берегу реки. Вдалеке светились в высоте сигнальные огни башен.
Ночью не видно грязи, ночью не видно позолоты. Ночь всех уравнивает в правах.
Она смотрит свысока и на бедных, и на богатых. Любовь не так снисходительна к чужим недостаткам.
Через мост на другой берег по-прежнему ползли огоньки экипажей, не стал бродить пешком по ночному городу и я. Более того — не желая вновь оказаться на электрическом стуле, выбирал извозчика придирчиво и нанял только третьего или четвертого из попавшихся на глаза. И даже так забрался внутрь лишь после того, как снял с предохранителя убранный в карман «Цербер».
— Площадь Бальзамо, — скомандовал извозчику.
Мы недолго поторговались, потом возница взмахнул поводьями, и лошади потащили экипаж по ночным улочкам Нового Вавилона. Я закрыл глаза и вспоминал Елизавету-Марию, аромат ее духов, мягкость ладони, голос и удивительные, завораживающие глаза.
Она помнила нескладного виконта. Она помнила!
И даже полагала, будто именно я остановил легендарного Прокруста. От этой мысли на миг даже стало совестно. Лишь на миг, ведь в любом случае у меня не было ни единого шанса. Я был ей не пара.
Не пара, только и всего.
Площадь Бальзамо чернела идеально ровной поверхностью спекшегося камня. Некогда на этом месте возвышалась тюрьма с мощными бастионами и сырыми подземельями, уходившими вниз на многие десятки метров; так было, пока в нее не перевели из замка Льва мистика и авантюриста Джузеппе Бальзамо, самозваного графа Калиостро.
До сих пор доподлинно неизвестно, обладал Бальзамо колдовскими способностями изначально или в отчаянии обратился к герцогам преисподней уже из заточения, но факт остается фактом: граф стал первым из тех, кто бросил вызов падшим и выдержал силу их гнева. Недолго, но выдержал.
Противостояние длилось два дня, в итоге тогдашние властители Нового Вавилона разрушили тюрьму до основания, а подвалы залили расплавленным камнем. Попутно под землю ушло несколько окрестных кварталов, но главным следствием того инцидента стали вовсе не разрушения; многие историки всерьез полагали, что именно пример Калиостро вдохновил на восстание братьев Ри полвека спустя.
Косвенным подтверждением этого служил тот факт, что император Климент личным распоряжением присвоил оставшейся на месте тюрьмы проплешине имя Бальзамо, хотя граф совсем не вписывался в ряд несших свет науки ученых и философов, почитаемых в империи главными двигателями прогресса.
Я этот район не жаловал. Слишком беспокойный, слишком эклектичный даже для Нового Вавилона. Старинные дома покосились, новые постройки намеренно возводили неровно изломанными, всюду под ноги попадались железные решетки, но не ливневых канализаций — внизу шла еще одна улица, на нее выходили окна просевших под землю этажей, там ходили люди, играла музыка, горели фонари.
Ближайший спуск в подземелье оказался лесенкой с оплывшими каменными ступенями. Я спустился, прижал ладонью карман с портмоне и зашагал по подземной улице решительно и уверенно.
Днем свет попадал сюда через решетки, сейчас светились витрины лавок и редкие газовые фонари. Людей хватало с избытком; большей частью — беспринципного жулья и наивных мечтателей. Чудодейственные эликсиры от непризнанных изобретателей и откровенных пройдох нисколько не отличались ни на вкус, ни на цвет; хироманты с легкостью обосновывали свои навыки научными работами античных ученых и гениев эпохи Возрождения, а гороскопы составлялись в соответствии с самыми последними астрономическими открытиями. Зевать здесь не стоило, иначе оглянуться не успеешь, как окажешься втянутым в неприятности, купишь очищающий кровь магнитный браслет или оберегающий от сглаза амулет из метеоритного железа.
— Всеблагое электричество! — завопил неподалеку пухлый тип в белом халате с закатанными по локоть рукавами. — Научная методика изгнания бесов и снятия порчи электрическими разрядами! Всего пять франков! Не проходите мимо! Уникальная возможность!
Взмыленный ассистент усердно вращал педальный привод динамо-машины, и провода зловещего на вид кресла время от времени сверкали электрическими разрядами.
Я ускорил шаг. По доброй воле усаживаться на электрический стул не было ни малейшего желания, вдвойне странным казалось платить за это деньги.
Немного погодя гомон толпы остался позади, я свернул в неприметный проход и по узенькой лестнице спустился на уровень ниже. Свет сюда не попадал вовсе, и даже острого зрения сиятельного недоставало, чтобы нормально ориентироваться в эдаком мраке; наоборот — отблеск светящихся глаз сейчас только мешал.
Я чиркнул колесиком зажигалки, но неровный огонек загорелся и погас, а затем искры рассыпались впустую; кончился керосин. Я выругался и отправился дальше, разыскивая нужную дверь едва ли не вслепую.
Нашел, постучал, и вскоре та гостеприимно распахнулась.
— Лео, ты меня удивляешь, — покачал головой Шарль Малакар, запуская меня внутрь. — Пять лет не было ни слуху ни духу, и вдруг зачастил!
В жилище слепого рисовальщика было хоть глаз коли, и, шагнув через порог, я сразу спросил:
— У тебя есть керосин для зажигалки?
— Ты только за этим пришел?
— А сам как думаешь, Шарль?
Художник хрипло рассмеялся:
— Чей-то портрет нужен столь неотложно, что не мог подождать до утра?
Раздался шорох спички о коробок, потом вспыхнул огонек и загорелась свеча.
— Не стоит… — попытался остановить я слепого рисовальщика, но тот не стал ничего слушать, уселся за стол и принялся затачивать карандаш.
— Дело такое срочное? — повторил он свой невысказанный напрямую вопрос.
— Просто не хотел сидеть на всеобщем обозрении, — ответил я, разглядывая каморку художника.
Камин, холсты, стаканы с бессчетными карандашами на полках, мольберт, пара сундуков, стол, кровать. Больше ничего, только у кровати стоял кувшин с водой и пара обколотых кружек.
— Так это личное? — хмыкнул Шарль и подсказал: — Керосин на полке у камина.
Я принялся заправлять зажигалку, а он задумчиво пробормотал:
— Не знаю, справлюсь ли я…
— Почему нет?
— Твой талант сияет так ярко, что больно глазам, — ответил рисовальщик, и я воспринял его слова всерьез.
— А если я попробую успокоиться?
— Не думаю, что из этого выйдет толк, Лео. Дело ведь в девушке, так? Ты молод, и у тебя горячая кровь.
— Брось, Шарль! — рассмеялся я. — Я хладнокровен, как гадюка!
Художник шумно вздохнул, потом попросил:
— Думай о чем-нибудь отстраненном, нужное я возьму сам.
Тогда я улегся на кровать и уставился в потолок, на котором скользили неровные отблески свечи, но не думать о Елизавете-Марии оказалось совсем не просто.
Девушка занимала все мои мысли. Всего меня.
Заскрипел по бумаге грифель карандаша, и, не дожидаясь окрика Шарля, я начал гадать, где сейчас скрывается дядя и не найдет ли его душитель. Постепенно мысли начали крутиться вокруг шкатулки с руной молнии на крышке, затем вспомнился умирающий оборотень, а в итоге, как ни старался успокоиться, перед глазами вновь встал образ Елизаветы-Марии.
— Лео! — простонал Шарль Малакар, откладывая карандаш. — С тобой просто невозможно работать! Ты словно расплавленное золото мне в голову льешь! — Он встал из-за мольберта, приложился к кувшину и предложил: — Ладно, смотри…
Я взял свечу, подошел к портрету и ошеломленно замер на месте.
Елизавета-Мария фон Нальц выглядела живой. Пусть рисунок и был полностью черно-белым, лишь светились оранжевыми крапинками глаза сиятельной, но казалось, что сейчас она улыбнется и заговорит со мной. Вот прямо сейчас…
— Лео! — одернул меня Шарль. — Контролируй свой талант. Контролируй!
— Я в порядке, — прошептал я, вытирая носовым платком вспотевшее лицо. — Шарль, это просто потрясающе!
— Любовь, любовь, — только и покачал головой художник.
Я снял лист с мольберта и свернул его в трубочку. Мне стало легче, нет — действительно легче. Не знаю, было это особенностью таланта Шарля или вывертом человеческой психики, но всякий раз, когда рисовальщик выплескивал на бумагу мои фантазии, они тускнели и больше не рвали голову на части.
Мысли о Елизавете-Марии перестали терзать меня, вернулась ясность ума, и оставило навязчивое желание во что бы то ни стало вновь увидеть девушку. Только сейчас я понял, сколь близок был к тому, чтобы обманом проникнуть на завтрашний прием барона Дюрера. Аж не по себе сделалось…
— Лео! — окликнул меня художник, починяя затупленные за день карандаши. — Есть кое-что еще…
— Да?
— Кое-что в твоей голове…
— Что в моей голове? — нахмурился я, ведь никому не нравится, когда чужие роются в его воспоминаниях. И пусть Шарль воспринимал лишь самые яркие образы, на миг стало не по себе.
Художник прекрасно понимал всю щекотливость ситуации и продолжил без былой уверенности.
— Я кое-что увидел, — вздохнул он. — То, что уже видел раньше. Собственными глазами. Я ведь не всегда был слепым кротом! Когда-то я был молод и зряч. Когда-то дамы даже полагали меня симпатичным!
— И что же ты видел?
— Тень, — просто ответил рисовальщик. — Человек, чьего лица я не мог разглядеть ни тогда, ни сейчас. Ты подумал о нем мельком, но очень уж образ запоминающийся…
Я невольно кивнул. Образ душителя и в самом деле врезался в память намертво.
— Шарль, кто это?
— Не знаю, — просто ответил слепой художник. — Во времена падших их полагали слугами кого-то из приближенных блистательного Рафаила.
— Их? — озадачился я.
— Их, — подтвердил Шарль. — Лео! Безликие тени служили одному из самых влиятельных падших, возвращение этих отродий ни к чему хорошему не приведет.
— Я видел только одного.
— Где один, там и остальные! — отрезал старик; лицо его осунулось и побледнело. — Никто не видел их с самого восстания. Никто и никогда. Затевается что-то серьезно, если они вылезли из своей норы.
Я постарался скрыть охватившую меня нервозность и уверил рисовальщика:
— Надеюсь, никто их больше и не увидит.
— Держись от этих тварей подальше, — посоветовал Шарль. — А лучше сообщи властям. Это все неспроста.
— Хорошо, — не стал спорить я с художником. — Подумаю над этим.
— Будь осторожен, — попросил старик, зябко кутаясь в плед. Привет из прошлого откровенно выбил его из колеи.
— Обязательно, — пообещал я и достал портмоне.
— Я не нуждаюсь в деньгах! — заявил художник, заслышав шелест банкнот.
— Все нуждаются в деньгах, — возразил я, выложил на стол пятьдесят франков и отошел к двери. — Береги себя, Шарль.
— Лео! — рассмеялся рисовальщик. — Ты украл мою фразу!
— Знаю, — усмехнулся я и вышел за дверь.
В неровном свете зажигалки я поднялся на подземную улицу уровнем выше, там поспешил к ближайшей лестнице. Задерживаться под землей дольше необходимого не хотелось, и вовсе не из-за нелюбви к подвалам, просто требовалось перевести дух и хорошенько обдумать услышанное.
Хоть виду старался и не подать, но слова Шарля меня чрезвычайно обеспокоили. Если верить учебникам истории, блистательный Рафаил был крупной фигурой даже по меркам падших. Штурм его загородного имения затянулся на несколько дней, а впоследствии стал одной из наиболее популярных тем батальной живописи того времени.
Неужели кто-то из приближенных падшего уцелел в той бойне и теперь вернулся обратно более чем полвека спустя? Но зачем? И как с этим связана алюминиевая шкатулка Эмиля Ри?
От безответных вопросов разболелась голова. Резкие порывы ветра бросали в лицо мелкую морось; хотелось скорее попасть домой, запереть ставни и улечься в постель. Просто позабыть обо всех бедах и проблемах хотя бы на ночь. Выспаться и с ясной головой обдумать сложившуюся ситуацию, которая с каждым днем нравилась мне все меньше и меньше.
Слуги падшего, подумать только!
Но сразу после возвращения домой отправиться спать не получилось; традиционно уже пришлось составить компанию Елизавете-Марии за ужином. Благо та оказалась непривычно молчаливой, да и Теодор приносил с кухни блюда тихой безмолвной тенью.
За последние дни дворецкий крепко сдал.
Отужинав в гробовой тишине, я поднялся из-за стола, и только тогда Елизавета-Мария поинтересовалась:
— Какие у тебя планы на завтра, дорогой?
— А что? — насторожился я.
— Мне скучно! — протянула девушка. — Скучно, Лео! Ты понимаешь? Я не привыкла к заточению в четырех стенах!
— Ничем не могу помочь.
— Быть может, сходим куда-нибудь? — предложила Елизавета-Мария. — Тебе и самому надо развеяться!
— Не вариант, — покачал я головой. — Завтра уезжаю на весь день за город.
— На весь день?
— Именно.
— И чем мне себя занять?
— Не пробовала заглянуть в библиотеку? Попроси Теодора, он проводит.
— Я знаю, где в доме библиотека! — оскорбилась девушка. — Лео, ты невыносим! И сам посуди — как можно читать целыми днями напролет? Это кого угодно с ума сведет!
— Ну не знаю. Попробуй поймать лепрекона. Это тебя взбодрит.
Елизавета-Мария только фыркнула, но меня неожиданно поддержал дворецкий.
— Госпожа, лучше отыщите его клад, — посоветовал он.
— Столовое серебро? — обреченно вздохнул я.
— Теперь пропали ножи, — подтвердил Теодор.
— Этот маленький вымышленный поганец заслуживает хорошей трепки, — мечтательно улыбнулась девушка. — Будет приятно щелкнуть его по носу.
— У него не может быть клада, — напомнил я. — Он всего лишь мой вымысел.
— У всех лепреконов есть клады, — продолжил упорствовать на своем дворецкий, которого до глубины души задела пропажа столового серебра. — Вымышленный он или нет — природа сильнее.
— Возможно, я и в самом деле этим займусь, — решила Елизавета-Мария.
Я только покачал головой и вышел за дверь.
В спальню поднялся, буквально валясь с ног от усталости, но запереть ставни не забыл. Потом разделся, повалился на кровать и моментально провалился в глубокий беспокойный сон.
А во сне вновь вернулся в цирк, только теперь во всем зале не было ни одной живой души; компанию мне составлял лишь лепрекон. Ясно понимая, что это всего лишь простое сновидение, я покинул ложу, вышел в вестибюль и вновь наткнулся на Елизавету-Марию фон Нальц. Попытался ухватить протянутую руку, но девушка рассмеялась и легко ускользнула из моих объятий. Я последовал за ней по пустым коридорам, спустился за кулисы и неведомым образом очутился в подвале собственного особняка.
Стало тихо, темно и холодно.
И вдруг ледяное крошево просело, зашуршало и, подобно легендарным зыбучим пескам, потянуло меня вниз, в ледяной ад, в саму преисподнюю…
Я рванулся, ухватился за нижнюю ступеньку лестницы и попытался вырваться, но ничуть в этом не преуспел. Ледяной водоворот тянул все сильнее и сильнее, онемевшие от холода пальцы соскальзывали, ломались ногти, боль выкручивала и выламывала суставы, и я бы точно провалился в черную ледяную бездну, но тут что-то хлестнуло по лицу.
В один миг я проснулся, сорвал накинутое на голову полотенце и уселся на кровати.
— Драть! — пробурчал лепрекон, который устроился в кресле с книгой в руках. На одном подлокотнике стоял стакан с горящей свечой, на другом — полупустая бутылка вина. — Мешаешь!
Я несколько раз глубоко вздохнул и повалился обратно на подушку.
— Ты не староват для «Приключений Алисы в Стране чудес»? — спросил у коротышки.
— Отстань! — потребовал альбинос, облизнул палец и перелистнул страницу. — Спи! Достал!
Но сон уже оставил меня, я приподнялся на одном локте и поинтересовался у собственной фантазии:
— Кого ты зарезал утром?
Лепрекон угрюмо уставился на меня и нехотя сообщил:
— Шлялся. Дерзил. Нарывался!
Укорять альбиноса убийством взломщика я не стал, но и тему закрывать не собирался.
— Что ты хотел сделать с телом? — спросил у коротышки.
Тот беззвучно выругался и уставился в книгу.
— Что? — повторил я свой вопрос.
— Бездомные животные голодают из-за таких бессердечных людей, как ты, Лео, — не отрываясь от книги, ответил лепрекон и потребовал: — Драть! Не мешай читать!
Бездомные животные? Он собирался скормить труп бродячим псам?
Только еще людоедов в округе развести не хватало!
Я перевернулся на другой бок, посильнее натянул на себя одеяло и попросил:
— Не делай так больше.
Лепрекон ничего не ответил. Просто не успел: внизу что-то с оглушительным стуком повалилось, да так, что вздрогнул пол.
— Драть! — от неожиданности коротышка даже облился вином. — Буфет?
Я так не думал. В один миг соскочил с кровати, схватил с тумбочки «Цербер», выдернул из кобуры «Рот-Штейр» и бросился на выход. Вывалился в коридор и едва не налетел на выглянувшую из своей комнаты Елизавету-Марию.
— С дороги! — рявкнул на нее и промчался мимо, а девушка, как была в ночной рубашке, побежала вслед за мной.
Сломя голову я скатился на первый этаж, проскочил через кухню в прихожую с распахнутой настежь входной дверью и метнулся в гостиную. Перебрался через поваленный буфет и сразу взял на прицел темную фигуру, которая притиснула к стене полузадушенного дворецкого. Под широкополой шляпой с плоской тульей сгустились тени; охватившие шею Теодора руки выделялись своей противоестественной чернотой.
Мавр?!
— Отпусти его! — потребовал я, не решаясь выстрелить.
Душитель медленно обернулся, и тут через другую дверь в гостиную ворвалась Елизавета-Мария.
В мгновение ока девушка оказалась у камина, сорвала со стены саблю и ринулась на малефика. Тот стремительно отпрянул от дворецкого и шагнул навстречу суккубу, вскидывая в защитном жесте раскрытую ладонь. Заточенная сталь столкнулась с плотью и с жалобным звоном отскочила, оставив лишь кровоточащую царапину.
Я выстрелил, метя в голову; мавр неуловимым движением перехватил пулю, другой рукой швырнул в девушку стул и вдруг ринулся на меня! Тотчас споткнулся о невесть откуда возникшего лепрекона, быстро вскочил на ноги, но вновь повалился обратно, когда альбинос полосонул его заржавелым кухонным ножом по сухожилиям. Клинок неожиданно легко вонзился в столь неподатливую для обычной стали плоть, лезвие скрежетнуло по костям, но душитель даже не вскрикнул.
В один миг малефик оказался укутан тенями, они стали продолжением его рук и раскинулись во все стороны, грозя дотянуться и поработить сознание. Пятясь от них, я вновь прицелился, но тут вперед шагнула Елизавета-Мария. Она со всего маху ударила саблей по шее мавра, и начисто срубленная голова слетела с плеч и покатилась по полу.
— Вот так! — прорычала суккуб, и в голосе этом было мало человеческого.
Затем горевшие алым светом глаза девушки остановились на лепреконе, и тот немедленно выставил перед собой кухонный нож, а левую руку заложил за спину, будто заправский фехтовальщик.
— Станцуем, детка? — скакнул он к девушке, сразу отпрыгнул обратно — раз-два! — и этим нехитрым маневром заметно приблизился к входной двери.
— Хватит! — рявкнул я и добавил уже не столь громко, но куда более весомо: — Он мог быть не один.
Подействовало. Елизавета-Мария с окровавленной саблей в руке приникла к окну, Теодор побежал запирать входную дверь, и только лепрекон повел себя как ни в чем не бывало. Он поднял свой смятый гармошкой цилиндр, отряхнул его ударом о колено и сплюнул на пол.
— Драть! Пропал ковер!
И в самом деле — черная кровь душителя растеклась едва ли не на половину гостиной.
— С коврами в доме беда, — пошутила суккуб и сообщила: — Во дворе никого не видно, но они могут скрываться в саду.
— С чего им ждать? — хмыкнул я и повернулся к дворецкому, который притащил двуствольное охотничье ружье и коробку патронов. — Теодор, с тобой все в порядке?
— В моем состоянии есть свои преимущества, — покрутил слуга головой из стороны в сторону. — Перестаешь нуждаться в воздухе.
— А почему никто не спрашивает, все ли в порядке со мной? — капризно произнес лепрекон, про которого все позабыли.
— Заткнись лучше! — посоветовала Елизавета-Мария, протирая сабельный клинок подолом и без того уже изрядно перепачканной кровью ночной рубашки.
— Драть! — выругался коротышка и, преисполненный чувством собственного достоинства, вышел за дверь.
И правильно сделал. Суккуб и без того сдерживалась из последних сил.
— Надо было спросить, где он спрятал клад, — запоздало предложил Теодор, разжигая газовый рожок, но я только махнул рукой:
— Других проблем хватает.
Отложив пистолеты на журнальный столик, я не без отвращения притронулся к снесенной ударом сабли голове и присмотрелся к срезу, гладкому и ровному, словно поработала гильотина. Нанесенный Елизаветой-Марией удар был невероятно силен.
— Что там? — заинтересовалась девушка.
— Холодный, — ответил я, вытирая пальцы о ковер.
Кожа покойника оказалась холодной и липкой, словно у рептилии. И да — малефик был заметно холоднее, чем следовало быть свежему покойнику.
Елизавета-Мария отошла от окна и ногой перевернула бритую голову на другую сторону.
— Мавр, — брезгливо поморщилась она, разглядывая черное лицо с широким носом и мясистыми губами. — Лео, у тебя просто талант заводить друзей!
— Что ты можешь о нем сказать? — спокойно поинтересовался я.
Девушка убрала саблю на место над камином и покачала головой:
— Ты ведь неспроста интересовался вампирами, дорогой?
— Только не говори, что это вампир. Малефика от вампира я как-нибудь отличу.
— Это не малефик, — возразила девушка. — Его слуга. Лео, сабля твоего деда пришлась очень кстати.
— Он отбил первый удар.
— Вот это и удивительно, — хмыкнула Елизавета-Мария, опускаясь на колени. Она взяла руку покойника с широким порезом через всю ладонь и позвала меня: — Лео, смотри!
Я присел рядом и спросил:
— На что именно?
— На ладонь.
Я попросил бледного словно мел Теодора принести керосиновую лампу и только тогда разглядел, что именно насторожило девушку. Ладонь мавра покрывали серые черточки старых татуировок. Затейливые значки расползались и по тыльной стороне, и по внутренней; они начинались у пальцев и уходили под обшлаг просторного рукава.
— Египетское письмо, — определил я. — По виду древнее, сейчас так не пишут.
— Он не настолько стар, — возразила Елизавета-Мария и попросила: — Теодор, нож.
Когда дворецкий принес с кухни острый поварской клинок, девушка уверенным движением вспорола рукав снизу доверху и самодовольно улыбнулась:
— Я же говорила!
Странные татуировки украшали руку и даже переползали на ключицу, но там они были свежими и явственно выделялись припухшей и воспаленной кожей.
— Занятно, — озадаченно пробормотал я.
— Лео, дорогой! Неужели ты думал, будто уникален? — рассмеялась девушка, выразительно взглянув на мои собственные татуировки, и в несколько приемов срезала с обезглавленного мавра всю одежду.
Помимо обеих рук наколки покрывали область сердца; тогда Елизавета-Мария поднатужилась и перевернула мертвое тело с живота на спину. Позвоночник также был отмечен татуировками, они заканчивались на уровне грудной клетки и на верхних позвонках казались нанесенными не очень давно.
— Повезло, что защита не дошла до шеи, — поежился я.
— Есть много способов убить того, кто почитает себя неуязвимым, — пожала плечами Елизавета-Мария, поднялась с колен и предложила: — Лео, иди спать. Порядок мы наведем сами.
— Последние татуировки, — не сдвинулся я с места. — Как давно, по-твоему, их набили?
— Вчера или позавчера, — объявила девушка без малейших колебаний. — На подобных созданиях все заживает в считаные дни.
Я это мнение оспаривать не стал, только кивнул.
— Мне понадобится лоскут кожи с новыми наколками, — предупредил девушку. — Со старыми тоже не помешает.
Елизавета-Мария выразительно глянула в ответ, но интересоваться столь странным интересом к татуировкам покойника не стала.
— Сделаю, — пообещала она, прикрыла рот ладошкой и зевнула. — И будь добр, представь, что у меня бессонница. Смертные до удивления много времени тратят на сон. Это… нерационально.
— Зато приятно, — хмыкнул я, взял с журнального столика пистолеты и отправился в каретный сарай.
По спине бежали колючие мурашки, но вовсе не из-за холода, хоть и шагал я по коридору в одних лишь кальсонах. Просто всегда полагал свой дом неприступной крепостью, но вот уже на протяжении двух ночей по особняку разгуливали чужаки.
Это пугало. Пугало и злило.
Подобное вторжение я полагал личным оскорблением, плевком в душу, деянием куда более унизительным, нежели даже похищение и пытка электрическим током.
Я хотел отомстить и не собирался дожидаться, пока блюдо остынет. Последние татуировки мавру нанесли уже в Новом Вавилоне, поэтому прямо с утра я намеревался отправиться на поиски мастера, оказавшего душителю эту услугу.
Но для начала решил подготовиться к новым неожиданностям. Нет, запалы в ручные гранаты вкручивать не стал, вместо этого очистил от смазки пулемет Мадсена и не поленился набить к нему десять рожков на тридцать патронов каждый. Затем снарядил еще несколько магазинов для самозарядных винтовок и зарядил пару маузеров, но с собой их брать не стал и оставил в ящике поверх остальных пистолетов.
Оружие — это не панацея, но за неимением иных аргументов сгодится и оно. В конце концов, ничто не помешает вампиру отправить по мою душу обычных головорезов. К тому же может нагрянуть кто-нибудь из банды сиятельных. Расслабляться не стоило.
Но мысли об оружии и планы мести враз вылетели из головы, стоило только подняться в спальню. Лепрекон стоял напротив карандашного портрета Елизаветы-Марии фон Нальц с дымящейся самокруткой в одной руке и початой бутылкой вина в другой и озадаченно цокал языком.
Я замер на пороге, потом стряхнул оцепенение и, выложив на прикроватную тумбочку пистолеты, со значением произнес:
— Вот интересно, тебя серебряная пуля проймет?
Коротышка недобро глянул в ответ, но от рисунка отошел. С ногами забрался в кресло и загородился от меня книгой. Покидать спальню он не собирался.
Я беззвучно выругался, потушил зажженные лепреконом газовые рожки и улегся в постель.
Не выставлять же за дверь собственную фантазию? Бред…
Проснулся на рассвете. В комнате нестерпимо пахло табаком и перегаром, на полу валялась пустая бутылка, подлокотник кресла пятнали потеки воска. Лепрекон исчез: судя по распахнутой настежь входной двери, он отправился портить нервы Елизавете-Марии.
Ночное происшествие показалось дурным сном, но нет — ничего не приснилось; когда спустился на первый этаж, засучивший рукава Теодор еще отмывал от черной крови паркетный пол гостиной. Ковра в комнате больше не было.
— Тело на леднике? — спросил я.
— На леднике, виконт, — подтвердил дворецкий, в лицо которого после случившегося так и не вернулись краски. Из-под высокого стоячего воротничка рубахи проглядывали лилово-черные отпечатки ладоней душителя.
— Проклятье! — выругался я. — У нас в подвале скоро целое кладбище будет!
— Два тела — это не так много, — заглянула на шум Елизавета-Мария.
Прошмыгнувший вслед за ней в комнату лепрекон не удержался от смеха и даже вытер грязным платком выступившие на глазах слезы.
— Вижу, вы нашли общий язык? — хмыкнул я.
Коротышка осторожно прикоснулся к распухшему носу и буркнул:
— Драть…
— Хватал меня за ноги из-под кровати, — ответила на невысказанный мною вопрос девушка.
— Тоже мне фифа! — фыркнул лепрекон, ловко заскочил на подоконник и уставился в окно. Судя по всему, скрываться от остальных мой вымышленный друг детства больше не намеревался.
Проклятье, ну и компания подобралась!
Елизавета-Мария смерила коротышку гневным взглядом, но цепляться к словам не стала и спросила:
— Будешь завтракать, Лео?
— Попью чай, — решил я и напомнил: — Что с кожей?
— Сомневаешься, умею ли я снимать кожу с людей? — расплылась девушка в милой улыбке, под которой скрывалось нечто на редкость неприятное. — Не сомневайся, Лео. Умею.
Я прошел на кухню, а там на столе сохли длинные лоскуты черной человеческой кожи; со свежеванием добычи у суккуба и в самом деле не возникло никаких сложностей. Аппетит как рукой сняло.
— Выбирай, дорогой, — разрешила Елизавета-Мария. — Тебе лучший кусок.
— Очень смешно, — нахмурился я, нервно отпил чаю и попросил завернуть в тряпку первый попавшийся лоскут.
Девушка выполнила мою просьбу, затем отобрала из оставшихся полосок две самые длинные и принялась сплетать их между собой со столь невозмутимым видом, словно занималась обыкновенным макраме.
— Что ты делаешь? — опешил я.
— Сабля твоего деда хороша, — недобро улыбнулась девушка, — но я бы не отказалась и от более надежного оружия. Некоторых проще удавить, чем разрубить на куски.
— У этой кожи есть какие-то особые свойства?
— О да! Мой тебе совет — когда твой кусок мавра будет уже не нужен, не поленись его спалить.
Я кивнул, взял из вазы пару медовых пряников и поспешно вышел за дверь.
Созданный в голове образ миловидной девушки оказался столь убедительным, что наблюдать, как изящные ручки этого юного создания заплетают в жгуты полосы человеческой кожи, оказалось превыше моих сил.
Покачав головой, я поднялся в спальню, но спокойно попить чай не получилось. Елизавета-Мария проследовала за мной с тряпкой в одной руке и заготовкой удавки в другой.
— Пить в одиночестве — это моветон, — заметила она, оглядев устроенный лепреконом беспорядок. — Мог бы позвать меня.
— Не думаю, что это хорошая идея, — ответил я, повязывая шейный платок.
— Выпить вместе со мной?
— Разнимать тебя и лепрекона.
Девушка улыбнулась и спросила:
— Ты совсем не контролируешь его?
Я ничего не ответил. Просто убрал «Рот-Штейр» в кобуру на поясе, сунул в карман «Цербер» и отправился на выход.
Елизавета-Мария вручила мне тряпичный сверток и посоветовала:
— Ты бы побрился.
— Непременно, — отозвался я и потер пальцами щетину на подбородке, но времени на приведение себя в порядок тратить не стал.
Спустился на первый этаж, вышел на крыльцо, посмотрел на небо. Вверху стремительно неслись клочья облаков, в самом скором времени они грозили полностью затянуть небосвод, но пока дождя не было, только раскачивали макушки деревьев резкие порывы пронзительного ветра.
Было свежо; слишком свежо для этого времени года. Приближающееся ненастье ощущалось уже без всяких штормовых предупреждений, но когда разразится буря — сегодня к вечеру, завтра или в конце недели — было совершенно непонятно. И потому никак не получалось определиться, в какой именно одежде отправиться в город.
Решив не ввергать себя в новые траты, я вернулся в дом и переоделся в старый костюм, на ноги натянул сапоги, сверху накинул брезентовую куртку. И лишь в части головного убора остался верен самому себе и взял с полки котелок.
Елизавета-Мария придирчиво оглядела меня со всех сторон, но никак комментировать внешний вид не стала, лишь спросила:
— Тебя ждать к обеду, дорогой?
— Нет, вернусь к ужину, — ответил я и вышел за дверь, не без труда удержавшись от слова «надеюсь».
Меньше всего мне хотелось обременять себя излишней опекой суккуба. Последние дни инфернальное создание вело себя насквозь неправильно, и понемногу даже начало закрадываться подозрение, что на выходца из преисподней воздействует созданный мной образ недалекой рыжеволосой красотки, но обольщаться не стоило — лишь заключенное нами соглашение мешало таящейся внутри Елизаветы-Марии твари растерзать меня на куски.
Первым делом отправился навестить Рамона Миро.
Настороженно посматривая по сторонам, спустился с Кальварии, на Дюрер-плац поймал извозчика и велел ехать на угольные склады.
Смена Рамона к этому времени закончиться еще не успела, и он обнаружился в сторожке. Крепыш откинулся на спинку стула и держал у лица сверток со льдом, но при моем появлении кинул его на стол и досадливо поморщился. Или же поморщился от боли?
Я оценил немалых размеров синяк под глазом приятеля и его припухший нос, прислонился к дверному косяку и покачал головой:
— Бурная ночка?
Крепыш промолчал.
— Кто это тебя так? — переформулировал я свой вопрос.
— Не важно.
— Надеюсь, к нашим делам это отношения не имеет? Над тобой ведь не наши бывшие коллеги поработали?
— Не они, — заявил Рамон и, подняв правую руку, продемонстрировал мне ссаженные костяшки.
Выглядел этот аргумент достаточно убедительным, и я только уточнил:
— Тебя спрашивали, куда мы отправились после китайского квартала?
— Да, приходил какой-то рыжий хмырь. Детектив-сержант, кажется.
— Сюда приходил?
— Нет, домой. О новом месте работы, сам понимаешь, я распространяться не стал.
— И что ты ему сказал?
— Все как договаривались.
— И подрался не с ним?
— Хватит, Лео! — вспылил Рамон. — Перестань! — Он вновь взял промокший куль, приложил его к скуле и спросил: — Что с наградой?
Я только усмехнулся в ответ:
— С наградой все в порядке, скажи лучше, что у тебя с лицом?
Рамон обреченно вздохнул и сознался:
— Получил две сотни за кулачный бой. Вопрос закрыт?
— Так нуждаешься в деньгах? — удивился я.
Крепыш поднялся из-за стола, походил из угла в угол, отпил воды из кружки.
— Мой кузен, у которого мастерская на Слесарке, — вздохнул он, — собирается выкупить соседнее здание. Если найду шесть тысяч до конца месяца, он возьмет меня в долю.
— Шесть тысяч? — хмыкнул я. — Ну-ну.
— Тысяча у меня уже отложена, — сообщил Рамон. — Еще пятьсот как-нибудь наскребу. Три тысячи с тебя, так? Ничего не изменилось?
Я раскрыл портмоне и вытащил заранее отложенную долю напарника. Демонстративно пересчитал купюры и протянул крепышу.
— Держи.
— Отлично! — враз посветлел лицом Рамон, сгребая деньги. — Иудеи не поскупились?
— Они деловые люди, — пожал я плечами и многозначительно заметил: — Так, значит, тебе остается отыскать полторы тысячи?
— Справлюсь, — буркнул крепыш.
— До конца месяца? — усомнился я.
Рамон в сердцах выругался и спросил:
— Лео, чего ты от меня хочешь?
— Есть работа на один-два дня. Плачу пять сотен.
Приятелю ввязываться в очередную авантюру явно не хотелось, и он поинтересовался без всякого интереса:
— Что за работа?
— Как обычно, прикроешь меня.
— Выследил графа?
— Нет, собираюсь выследить душителя.
— Забудь! — взорвался Рамон. — Этот выродок нас с костями сожрет и не подавится!
Я отлип от косяка, смахнул пыль с рассохшегося табурета, уселся и произнес одно только слово:
— Огнемет.
— Что? — опешил крепыш.
— Огнемет, — повторил я. — У меня есть огнемет.
— И ты собираешься задействовать его в городе? — покрутил Рамон пальцем у виска. — Совсем рехнулся?
— Надеюсь, до этого дело не дойдет. Одного такого сегодня ночью прикончил дома без всякого огнемета.
— У себя дома? — опешил Рамон.
— У себя, — спокойно подтвердил я. — И, думаю, он был вовсе не последним. Поэтому в твоих же интересах помочь мне выжечь их гнездо. Мало ли что им придет на ум.
— Дьявольщина! — выругался крепыш и надолго замолчал. Потом уточнил: — Ты платишь пять сотен и у тебя есть огнемет?
— Если придется пустить его в ход, накину еще пару сотен. Семь сотен в день даже главный инспектор не получает!
— Ему так рисковать не приходится! — Рамон поднялся со стула и прошелся по сторожке. — Ладно, что с твоим дядей?
— Скрывается, но рано или поздно ему придется выйти на связь. Он у меня вот где! — и я продемонстрировал приятелю крепко сжатый кулак.
Рамон кивнул и выставил встречное условие:
— Тысяча в день.
— Пятьсот.
— Лео, я чуть в ящик вчера по твоей милости не сыграл!
— И кто тебя спас?
— А кто меня в это дело втравил?
В словах приятеля имелся определенный резон, но платить столь несусветную сумму я не собирался.
— Пятьсот, Рамон. Пятьсот, и не сантимом больше. Моя финансовая состоятельность оставляет желать лучшего.
— Пятьсот — это слишком мало, — не пошел на уступку напарник. — К чему мне так рисковать? Пятьсот — это два боя на ринге!
— Подумай лучше, во что превратится твоя физиономия за эти два боя! — напомнил я, покрутив пальцами перед лицом.
— Зато меня не удавит малефик!
— Хорошо! — сдался я. — Будет тебе тысяча! Но только если придется пострелять. Пятьсот и пятьсот. Договорились?
— По рукам.
Я поднялся с табурета и оперся на трость.
— Приведи в порядок броневик и заезжай за мной в «Прелестную вакханку».
— А огнемет?
— Все будет.
И, отсалютовав Рамону, я вышел на улицу.
Наводить шорох на нужных людей было слишком рано, и после угольных складов я отправился в гости к Альберту Брандту.
Но подниматься к поэту не стал. Сначала заглянул в цирюльню неподалеку, затем уселся за уличный столик под тентом варьете и попросил заспанного племянника хозяйки принести кофе, сахарницу и кувшинчик сливок. Завтракать решил купленными по дороге круассанами.
Погода портилась на глазах, бежала по каналу отливавшая свинцом мелкая рябь, свистел в дымоходах ветер, трепетал матерчатый навес. Небо окончательно затянули темные облака, и было удивительно приятно пить сладкий горячий кофе с молоком и чувствовать себя обычным человеком.
Альберт Брандт появился, когда от круассанов остались одни только крошки.
— Мог бы и подняться, — пробурчал он, зябко кутаясь в наброшенный на плечи плед.
— Уже встал? — удивился я, взглянув на часы. — Ты рано сегодня.
— Погода располагает, — пояснил Альберт, сходил в бар варьете за глинтвейном и вернулся за стол. — Выглядишь невыспавшимся, Лео, — отметил он.
— Не выспался, — рассмеялся я нервным смешком.
— Проблемы?
Я просто провел пальцем над головой.
— Могу чем-то помочь? — спросил приятель.
— Сам справлюсь.
— Уверен?
— Понимаешь, Альберт, — вздохнул я, отпив кофе, — я будто в колею попал. Теперь не свернуть. Либо добегу до финиша, либо сдохну. Третьего не дано.
— Все так серьезно?
— Не знаю, — рассмеялся я. — Просто не знаю. Я уже ни в чем не уверен. Мой талант пошел вразнос, и кажется, что все вокруг создано моим воображением. А как только отворачиваюсь, реальность рассыпается серой трухой.
Поэт надолго приник к бокалу с горячим вином, потом произнес, глядя на канал:
— Всех нас, Лео, время от времени посещают подобные мысли.
— Вот только я могу провернуть это, а остальные нет.
— Не думаю, что у тебя настолько извращенное воображение, — с улыбкой покачал головой Альберт Брандт. — Лео, проклятье! Почитай газеты, разве такое могло прийти тебе в голову? Взрывы, забастовки, войны! Мир летит в тартарары, мировой порядок рушится, империя трещит по швам! А чудеса науки? Каждый день происходит что-то новое, каждый день!
— Я и не претендую на роль творца, — пожал я плечами. — Просто хандрю.
Альберт пристально уставился на меня, потом одним длинным глотком допил глинтвейн и предложил:
— Хочешь, проведу на прием у барона Дюрера?
— Хочу, но не стоит, — отказался я.
— По какой причине, позволь поинтересоваться? — прищурился Альберт, оглаживая свою песочного цвета бородку. Его светлые глаза окончательно выцвели, словно мой сиятельный друг намеревался пустить в ход свой дар убеждения.
Я головой покачал.
— Во-первых, с моей стороны было бы не очень красиво стеснять тебя, — объявил поэту. — Ты ведь собирался взять на прием даму сердца, так?
— Инкогнито, — подтвердил Альберт. — Но это не важно. Настоящая дружба, Леопольд…
— Во-вторых, не хочу. Не хочу видеть Елизавету-Марию с ее женихом.
— Ты мог бы попытаться…
— Нет! — отрезал я. — Не мог. И, в-третьих, ты забываешь о колее. Мои слова о ней вовсе не преувеличение. Дела не терпят отлагательств. Сегодня я буду занят.
— Не освободишься до четырех?
— Нет.
— Досадно. Приемы у Дюреров — это нечто незабываемое.
— Алюминиевый король многое может себе позволить, — пожал я плечами. — Не знаешь, он не родственник тому самому Дюреру?
— Понятия не имею, — легкомысленно отмахнулся Альберт.
— Будешь читать поэму о Прокрусте? — спросил тогда я.
Альберт задумался.
— Нет, — решил он. — Сначала доведу ее до ума.
Я кивнул, в задумчивости осмотрелся по сторонам, потом глянул на часы.
Рамон задерживался, и это мне совсем не нравилось.
Только забеспокоился, и сразу из-за угла под треск порохового двигателя вывернул броневик. Неповоротливая самоходная коляска неспешно проползла по набережной и свернула на соседнюю улицу; тогда стал собираться и я.
— До завтра! — протянул на прощанье руку Альберту.
Поэт придержал меня и предупредил:
— Если понадобится помощь…
— Я знаю, к кому обратиться, — рассмеялся я и зашагал вслед за броневиком, опираясь на трость уже не столько из-за отбитой ноги, сколько в силу привычки. Нога сегодня почти не беспокоила.
Когда я забрался на пассажирское место в кабину к сидевшему за рулем Рамону, тот укоризненно заметил:
— Ты не торопился!
— Ты тоже, — постучал я пальцем по циферблату хронометра.
— Пока освободился, пока грязь с бортов смыл, — пожал плечами Рамон. — Засыпал тротил, залил в радиатор воду. Еще домой переодеться заехать пришлось.
Одежду — плащ со споротыми нашивками и фуражку без кокарды — бывший констебль подобрал с умыслом: далеко не всякий обыватель поймет, что перед ним отставник, если придется вдруг остановиться на оживленной улице и покинуть кабину.
— Надеюсь, броневик во двор дома не загонял?
— За кого ты меня принимаешь? — возмутился крепыш, выворачивая с узенькой улицы на бульвар. — Оставлял за два квартала.
— Надо будет от него избавиться, — решил я. — Иначе нас могут связать с налетом на имение дяди. Там остались следы.
Рамон нервно поежился и предложил:
— Так, может, в реку его?
— Если только вечером, — вздохнул я и попросил: — Поверни голову.
Рамон удивился, но распоряжение выполнил.
— Знатный синяк, — усмехнулся я.
— Уже проходит, — насупился крепыш и буркнул: — Говори, куда ехать.
Я назвал адрес, напарник рассмеялся:
— Да! Туда без броневика никак!
— Не думаю, что будут проблемы.
— Лео! — охнул крепыш. — Ты на четверть русский, и то ходячая проблема, а там таких без счету!
— Поехали уже.
Первым делом я решил навестить Сергея Кравца, татуировщика из квартала, заселенного преимущественно русскими и поляками. Старик знал толк в наколках как никто другой, другой вопрос — станет ли он откровенничать с нами. Насчет этого у меня были большие сомнения. Но попытаться стоило.
Прибыв на место, Рамон поступил, как обычно поступали полицейские при облавах, — перегородил броневиком перекресток, вытащил брошенную за сиденье самозарядную винтовку и встал наперевес с ней у кабины. Начинал моросить мелкий дождь, и это обстоятельство играло нам на руку — подобную погоду постовые не жаловали, и даже самые бдительные из них предпочитали нести службу в теплых и сухих рюмашечных. Риск наткнуться на бывших коллег был сегодня минимальным.
— Только недолго, — предупредил крепыш, нервно озираясь по сторонам.
— В случае чего стреляй в воздух, — предупредил я напарника и прошел в лавку башмачника.
— Давно не виделись, Лео, — горестно вздохнул старый мастер. — Не могу понять, так ты полицейский или нет?
— Все сложно, — ответил я, вытаскивая из кармана сверток с кожей мавра. — Нужна твоя помощь.
— Гляжу, это входит у тебя в привычку, — поджал губы Сергей Кравец.
— Постараюсь впредь тебя не беспокоить, — пообещал я и развернул ткань. — Но сейчас меня интересует мастер, который набил свежие татуировки.
Старик оторопело уставился на лоскут черной кожи и даже отодвинулся к стене.
— Уходи, Лео! — потребовал он. — Уходи по-хорошему!
— Только не говори, что это был ты.
Кравец перевел дух, дрожащей рукой накапал в стакан с водой какой-то ароматной настойки и в несколько глотков влил его в себя.
— Не я, — выдохнул он после.
— Но ты его знаешь?
— Это переходит все границы! — взъярился старик. — Это пожизненная каторга, Лео! Вот что это такое! Египетская магия! К тому же ты содрал шкуру с человека! Антинаучная деятельность, шпионаж и убийство! И ты пришел с этим ко мне? Да это же государственная измена!
Я выразительно посмотрел на старого башмачника и участливо кивнул.
— Тем более удивительно, Сергей, что ты хранишь подобные вещи в собственной мастерской.
— Я? — опешил Кравец. — Ты принес это!
— Вовсе нет, — покачал я головой.
— Ты не можешь так со мной поступить! Ты даже больше не полицейский!
— Выгляни на улицу…
Старик только передернул плечами. Треск порохового двигателя он не расслышать не мог.
— Либо ответишь на мои вопросы здесь, либо в Ньютон-Маркте, — объявил я тогда. — Предлагаю сэкономить всем нам время.
Блеф удался. Сергей Кравец насупился и пробурчал:
— Последний раз помогаю тебе, Лео. Последний раз! Больше даже не приходи!
— Не припомню, чтобы это случалось раньше…
— Первый и последний раз! — отрезал старый башмачник. Он взял с одной из полок электрический фонарик, включил его, и в электрическом свете блекло-серые татуировки засияли серебром.
— Колдовство, — пробурчал Сергей. — Я с такими людьми не знаюсь.
— Татуировку наносил малефик? — заинтересовался я.
— Только первоначальный символ, — ответил старик. — Так это обычно и происходит. Малефик чертит знак, потом остается только привязывать к нему остальные рисунки.
— Знаешь, что здесь написано?
— Какая-то египетская мерзость, полагаю, — буркнул Кравец, отодвинул от себя сверток и принялся вытирать руки полотенцем. — Хочешь узнать больше, найди египтолога.
— Я хочу узнать, кто из твоих коллег нанес последние символы.
— Думаешь, у нас настоящий цех? — фыркнул башмачник.
— Нет, но молодые учатся у стариков и не умеют держать язык за зубами. К тому же татуировщик — настоящий мастер, прежний стиль выдержан просто идеально. Огрехов почти нет.
— Можно подумать, ты в этом разбираешься.
— Я — разбираюсь, — подтвердил я.
— Что с ним будет? Что будет с этим мастером?
— Ты меня спрашиваешь об этом? Возможно, он доживет до глубокой старости и умрет в окружении родных и близких, а может, упьется до смерти или свернет шею, когда полезет прочищать дымоход. Откуда мне знать?
— Хочешь сказать, не арестуешь его?
— Если он ответит на мои вопросы — нет.
Не знаю, поверил старый башмачник или нет, но дальше упорствовать не стал и сообщил:
— Томаш Горски по прозвищу Игла. У него частная практика на Нобель-роад.
— Врач?
— Ветеринар.
Я выспросил у татуировщика, как отыскать его коллегу, забрал сверток и, выйдя на улицу, махнул рукой Рамону:
— Поехали!
Нобель-роад находилась в пяти минутах езды, но еще столько же нам пришлось петлять по застроенному частными домами району, высматривая укромное местечко для броневика. В итоге загнали самоходную коляску в узенький переулок и бросили там, полностью перегородив проход. Сами отправились к ветеринару пешком.
Рамон на этот раз вооружился винчестером, я прихватил самозарядный карабин и пару ручных гранат. Вовсе не лишняя предосторожность, если принять во внимание возможную встречу с одним из душителей или даже их хозяином.
Зашли с заднего двора, попросту перемахнув через забор, благо сторожевой пес бесновался на прочной цепи. Едва успели повязать на лица шейные платки, как на шум выглянул какой-то паренек; Рамон попросту ткнул его прикладом под дых и затолкнул обратно в дом. Я ворвался следом, и мы пробежались по комнатам, сгоняя всех домочадцев ветеринара — излишне бдительного паренька, дебелую девицу, толстую тетку и заику-помощника — в каморку без окон и дверей. Не обращая внимания на причитания и плач женщин, заперли их там и взяли в оборот Томаша Горски, который оказался крепким дедом, морщинистым и совершенно лысым.
— Берите кассу и уходите, — предложил он, приняв нас за грабителей.
— Милейший, — улыбнулся я, поправляя темные очки, — так легко вы от нас не отделаетесь.
Ветеринар побледнел, но присутствия духа не потерял и выдвинул новое предложение:
— Если отпустите младшего, он снимет депозит. Не берите грех на душу, деньги того не стоят.
— Господин Горски, — нахмурился тогда Рамон, который стоял у окна и контролировал ворота, — ваши слова могут быть расценены как попытка подкупа должностных лиц при исполнении служебных обязанностей.
Сказанная сухим канцелярским языком фраза произвела на хозяина смешанное впечатление: перестав беспокоиться по поводу наличности, он принялся озадаченно вертеть головой, разглядывая то меня, то Рамона.
— Но вы не в форме, господа… — пролепетал Томаш.
— Работа наша не терпит огласки, — многозначительно хмыкнул крепыш.
А я улыбнулся:
— Вы так горите желанием отправиться в Ньютон-Маркт, господин Горски?
— Нет! — встрепенулся ветеринар, затем немного успокоился и заявил: — Зачем вы здесь? Я не совершал ничего предосудительного!
Я просто развернул сверток и бросил ему на колени. Дедка при виде черной кожи словно паралич разбил. Он открыл рот, но не смог вымолвить ни звука, попытался встать, покачнулся, и пришлось усадить его обратно.
— Понимаете, чем вам это грозит? — участливо поинтересовался я после воистину театральной паузы.
— Я не знаю, что это! — завопил ветеринар, голос его дрожал столь сильно, что любой состав присяжных признал бы его виновным, не совещаясь и пяти минут. — Уберите эту гадость! — попытался он сбросить сверток на пол. — Я не знаю, я ничего не знаю!
Я взял стул, уселся напротив и попросил:
— Господин Горски, просто расскажите нам обо всем.
— Но я ничего не знаю! — воскликнул дедок и сбросил с колен сверток с кожей мавра, на этот раз удачно.
Я вздохнул и предупредил:
— Вы так хотите угодить за решетку, господин Горски? Знаете, какой срок обычно назначают за антинаучную деятельность? Вы умрете в тюрьме и никогда больше не увидите близких.
Ветеринар сцепил руки и отрезал:
— Я ничего не знаю!
— Кого вы защищаете, родных? — уточнил я. — Думаете, если пойдете в тюрьму, им ничего не будет грозить? Полноте, любезный! Антинаучная деятельность! Шпионаж! Измена родине! Думаете, их это не затронет? Ошибаетесь!
— Шпион-н-наж? — заикаясь, проблеял ветеринар, и показалось, будто его вот-вот хватит удар. — Измена родине? Я ничего не знаю об этом! Я никого не предавал!
— Все так говорят, — уверил я собеседника, поднялся на ноги, навис над стариком и мрачно уставился на него с высоты своего роста. — Связь с египетской разведкой, по нынешним временам, грозит виселицей, никак не меньше. Если повезет, домочадцев сошлют на поселение, но повезет или нет — зависит только от вас.
— Я ничего не знаю! — вновь заладил дед как заведенный.
Я охлопал его карманы, вытащил связку ключей и отошел к железному ящику кассы.
— Что вы делаете? — охнул ветеринар. — Вы не имеете права!
Не обратив на этот жалкий лепет никакого внимания, я отпер замок, порылся в кассе и без особого удивления выудил из-под гроссбуха стопку египетских гиней. Пересчитал новенькие банкноты и объявил:
— Сто гиней. Сто! — потом устало поморщился и покачал головой. — Факт вашего сотрудничества с иностранной разведкой подтвержден документально, теперь только чистосердечное признание способно смягчить вашу участь.
— Будете сотрудничать, — произнес от окна Рамон, — или сгниете на каторге. Решать вам.
Ветеринар поник и глухо произнес:
— Я вряд ли смогу быть вам полезен. Мне просто заплатили за молчание.
— Рассказывайте!
— Ночью, это было позавчера, разволновались лошади. Я вышел их проверить и потерял сознание, — поведал Томаш Горски. — Очнулся в каком-то подземелье, подвале. Меня поставили перед выбором: работать на них или умереть.
— Кто?
— Мавры. Лиц я не видел.
— Сколько их было?
— Четверо. Я видел четверых.
— Делали им татуировки?
— Да.
— Всем?
— Да.
— Инструмент?
— Иглы и краски у них были свои.
После этого я попросил описать помещение, в котором пришлось работать, но ветеринар лишь твердил, что был в некоем подвале, пыльном и грязном, с подпиравшими потолок каменными колоннами и голыми стенами. Электрической проводки там не было, горели только свечи.
— На обратной дороге мне завязали глаза. Кажется, это были какие-то катакомбы. Три лестницы, помню точно.
— Отлично! — подбодрил я ветеринара. — Как долго вы возвращались в город?
— Час или два, — предположил Томаш. — Сначала нас сильно трясло, потом дорога стала лучше. Возможно, меня просто возили по кругу, но что вывозили за город — никаких сомнений в этом быть не может.
— Что потом?
— Высадили перед домом. Когда я снял с глаз повязку, рядом уже никого не было.
— Досадно.
Я подошел и сорвал с шеи ветеринара нарядный платок, который никак не сочетался с его строгих оттенков одеянием. На дряблой коже четко выделялись бледные отпечатки ладоней.
— Ведите себя как обычно, — предупредил тогда татуировщика. — Домочадцам скажите, что грабителей вспугнул случайный прохожий. Если вас снова пригласят делать татуировки эти господа, потрудитесь запомнить каждое слово, каждый звук. Вы должны выяснить, куда вас отвозят. Это ясно?
— Да.
— Мы сами свяжемся с вами, — включился в разговор Рамон. — А если сболтнете лишнее, от вас просто избавятся.
Ветеринар глянул на нас исподлобья и ничего не сказал.
Я взял со стола вчерашний номер «Столичных известий», мимоходом стряхнув на пол пачку папирос и коробок спичек, подошел к камину и кинул газету на угли. Когда бумага закурилась дымом и вспыхнула, скомандовал хозяину дома:
— Кожу!
Томаш Горски выполнил распоряжение и даже пошуровал в камине кочергой, закапывая поглубже в угли тряпичный сверток. Огонь немедленно сделался грязно-бурым, по комнате разошелся неприятный запах паленой плоти.
— Своих отопрешь через пять минут, а пока сиди спокойно, — предупредил я и сунул стопку гиней в нагрудный карман пиджака ветеринара. — Считай это платой за благоразумие.
Потом я указал Рамону на заднюю дверь, сам выскочил следом и рванул через задний двор. На этот раз перелезать через ограду мы не стали, вместо этого отперли калитку, спокойно вышли на улицу и поспешили к броневику.
Вдогонку еще долго доносился надсадный лай цепного пса.
— Так, говоришь, тротил засыпал? — спросил я напарника, забираясь за руль самоходной коляски.
— Засыпал, — подтвердил тот и в свою очередь поинтересовался: — Ты ему веришь?
— Томашу? Да, верю. Не думаю, что он работает на египтян. Просто так сложились обстоятельства.
— И он был полностью откровенен?
— Более-менее.
Лично меня убедили даже не слова ветеринара, а отпечатки ладоней мавра у него на шее. Никто не стал бы так откровенно клеймить своего сообщника, а вот как напоминание случайному человеку о необходимости держать язык за зубами подобная метка годилась как нельзя лучше. Деньги и угроза, кнут и пряник. Ничего нового.
— Сто гиней — это сколько? — спросил вдруг Рамон. — Тысяча франков? Больше?
— Тысяча двести, — подсчитал я в уме, направил броневик на выезд из проулка и пошутил: — Даже жаль, что мы не грабители.
Рамон нервно рассмеялся; думаю, эта мысль успела посетить и его.
— Раз они не избавились от татуировщика, — задумчиво произнес он, — значит, собираются пользоваться его услугами и впредь.
— Думаю, так и есть, — кивнул я и прибавил газу, обгоняя тихоходную телегу.
— Устроим засаду? — предложил Рамон.
Я искоса глянул на приятеля и хмыкнул:
— Ты действительно готов караулить их ночью?
Крепыш поежился.
— А есть другие варианты?
— Рамон, — вздохнул я, — наш единственный шанс — это выжечь гнездо вампира днем, когда он и его слуги не смогут оказать достойного сопротивления. Иначе не поможет и огнемет, даже не сомневайся.
При напоминании о вампире напарник окончательно поскучнел и отвернулся к боковому окошку.
— Где логово, мы не знаем, — произнес он некоторое время спустя.
— Есть у меня кое-какие предположения, — уверил я приятеля, загоняя броневик в глухой дворик неподалеку от оружейного магазина «Золотая пуля». — Подожди здесь, — попросил, выбираясь из-за руля. — Вернусь минут через двадцать. Если задержусь, не беспокойся.
— Ты платишь, — беспечно отозвался Рамон, который готов был сидеть в кабине за пять сотен в день хоть до вечера.
Оружейный магазин с претенциозным названием «Золотая пуля» работал с самого утра; там я приобрел десяток пулевых патронов десятого калибра и столько же с картечью, потом направился в лавку «Механизмы и раритеты». Пусть особой нужды в самодельном огнемете при загородной вылазке и не было, но мне не хотелось складывать все яйца в одну корзину, полагаясь исключительно на трофейный аппарат, который я даже не успел еще проверить в действии.
Александр Дьяк к этому времени уже открыл свое заведение, более того — в лавке толпились ранние покупатели: трое студентов и седобородый преподаватель, словно сошедший с карикатуры о рассеянном профессоре. Я даже внутрь заходить не стал, только глянул через витрину и сразу направился в кофейню по соседству, из которой доносился упоительный аромат свежей выпечки и молотого кофе.
Кофе выпил у стойки, слойки и маковые булочки попросил убрать в бумажный пакет и вернулся к «Механизмам и раритетам», когда хозяин лавки уже обслуживал последнего покупателя — того самого «профессора».
— Доброе утро, Александр! — поздоровался я, проходя внутрь.
— Утро доброе, Леопольд Борисович! — отозвался изобретатель, отсчитывая сдачу. Он распрощался с седобородым дядечкой, потом выложил на прилавок вырванный из тетради листок и передвинул мне. — Ваш счет.
— Угощайтесь! — предложил я, протягивая одуряюще пахший свежей выпечкой пакет с булками.
— Белый хлеб вреден в моем возрасте, — отказался хозяин.
Я отложил пакет на прилавок и взял исписанный неразборчивым почерком листок.
— Часть компонентов пришлось купить, — пояснил Александр Дьяк.
Я изучил перечень и озадаченно почесал затылок. Список включал в себя резиновую шайбу, оцинкованную трубку, муфты, пятилитровую канистру керосина, осветительную шутиху, форсунку от садового опрыскивателя, ранец и баллон сжатого воздуха.
Итого: тридцать франков и сорок пять сантимов.
— Не хватает графы «работа», — улыбнулся, доставая портмоне.
— Бросьте, Леопольд Борисович, — отмахнулся изобретатель. — Для меня это была, если угодно, небольшая головоломка. Средство от скуки.
— И как успехи?
Александр Дьяк горестно вздохнул:
— Сказать по правде, я надеялся на более сложную задачу, но все оказалось элементарно.
— Чем проще, тем надежней, верно? — пошутил я, выложил на прилавок три десятки и припечатал их сверху монетой в один франк.
— Не совсем так, — поправил меня хозяин лавки. — Впрочем, пока собирал ваш агрегат, у меня появилась еще одна задумка, и она может оказаться в плане реализации гораздо более интересной.
Я попросил ввести меня в курс дела, но изобретатель лишь махнул рукой.
— Принимайте лучше ваше чудо-оружие, — предложил он.
Мы заперли входную дверь и прошли в заднюю комнату.
Изобретатель подошел к верстаку и сдернул тряпку с соединенных воедино баллона сжатого воздуха, газовой горелки и ракетницы. Верхушку баллона окольцевал неровный сварной шов, словно его вскрывали, вместо вентиля торчало сопло, чуть ниже и под углом к нему на стянутую болтами муфту закрепили трубку с зажигательным снарядом, так же крепилась рукоять со спусковым крючком.
— Все элементарно! — объявил Александр Дьяк и, сунув баллон под мышку, стиснул рукоять правой ладонью. — Направляете на цель, выжимаете спуск. Расчетная дальность струи — до пятнадцати метров, продолжительность — порядка двадцати секунд.
— Расчетная? — уточнил я.
— Сами понимаете, Леопольд Борисович, проверить образец в полевых условиях у меня возможности не было.
— Но он сработает?
— Гарантирую! Конструкция элементарная! При воспламенении зажигательного заряда газы по внутренней трубке пойдут внутрь баллона и начнут выталкивать резиновую шайбу, что создаст избыток давления и приведет к выбросу загущенного керосина.
Незнакомое слово резануло слух, и я заинтересовался:
— Загущенного?
— Давайте опустим технические подробности, — отказался делиться деталями изобретатель. — Далее пламя зажигательного заряда воспламенит струю керосина, и хоть произойдет это на расстоянии примерно сорока сантиметров от форсунки, при использовании советую держать агрегат на вытянутых руках.
Хозяин лавки передал мне одноразовый огнемет, я взвесил его, оценил габариты и решил, что включенный в смету ранец лишним точно не будет. Иначе сложностей с переноской не избежать.
Александр Дьяк достал из-под верстака тот самый ранец, и мы без особых проблем уместили огнемет внутри.
— Благодарю! — пожал я изобретателю руку. — Обязуюсь представить отчет об использовании опытного образца!
— Полно вам, Леопольд Борисович! — скептически поморщился хозяин лавки. — Эта конструкция — вчерашний век. Мне, право, совестно предлагать столь несовершенное решение. Если начистоту, просто не было времени довести до ума более перспективную идею.
— Что за идея? — поинтересовался я.
— Компактные зажигательные снаряды с одним очень интересным составом.
— Интересным, говорите? И во сколько мне это обойдется?
— Сто франков аванса, остальное будет зависеть от итогового объема заказа, — ответил Александр Дьяк, не став утомлять меня деталями.
Я передал ему две банкноты по пятьдесят франков каждая и спросил:
— Когда можно ожидать результат?
— Заходите завтра, — предложил изобретатель, оглаживая седую бородку. — Я вечером обдумаю концепцию, с утра попробую изготовить опытный образец. Но все будет зависеть от конкретных потребностей. Возможно, вас это вообще не заинтересует.
— Ни в коем случае, — уверил я собеседника. — Я заинтригован сверх всякой меры!
— Эх, молодость, молодость, — покачал головой Дьяк, выпуская меня в торговый зал. — Жду вас завтра, Леопольд Борисович.
— Александр, вы случайно не знаете никого с исторического факультета? — спросил я напоследок.
— Вторая часть названия моей лавки дает однозначный ответ на этот вопрос, — улыбнулся изобретатель. — А почему вы спрашиваете?
— Возник вопрос по истории Нового Вавилона, и в моем образовании обнаружились досадные прорехи.
— Интересует что-то конкретное?
— Да, падший, известный как Рафаил.
Александр Дьяк ненадолго задумался, затем посмотрел на часы и оторвал клочок от газетного листа.
— Выйдите на площадь, поверните налево и сразу увидите кофейню «Елена Прекрасная», — сообщил он, записывая что-то на бумажке. — Если поторопитесь, то застанете там Хуана Доминика Рамильо, ассистента кафедры археологии. — Изобретатель свернул записку пополам и протянул мне. — Думаю, он не откажется просветить вас в этом вопросе, Леопольд Борисович.
— Благодарю, — кивнул я и отправился в «Елену Прекрасную».
На веранде кофейни, к моему несказанному разочарованию, шелестели страницами конспектов и пожелтевшими листами библиотечных томов одни только студенты. Тогда я прошел внутрь и сразу обратил внимание на черноволосого господина немногим старше меня, который что-то увлеченно записывал в толстую рабочую тетрадь.
— Сеньор Рамильо? — уточнил у него.
Ассистент кафедры археологии с нескрываемым сомнением оглядел мой не слишком презентабельный наряд и холодно поинтересовался:
— С кем имею честь?
Я просто протянул полученную от Дьяка записку.
Историк ознакомился с посланием и немедленно расплылся в улыбке:
— Присаживайтесь, прошу вас! Друг Александра — мой друг.
Я осторожно положил ранец на пол, сам опустился на стул и сразу предупредил:
— Думаю, мой вопрос не отнимет у вас много времени…
— Спрашивайте! — разрешил сеньор Рамильо.
— Был некий падший, известный как Рафаил. Вы что-нибудь знаете о его загородном имении?
— Доводилось бывать, — сообщил историк. — С точки зрения науки — ничего интересного.
— Кому оно сейчас принадлежит?
— Казне, полагаю. В здравом уме никто не взвалит на себя подобную обузу.
— Даже так?
— Скажу одно, — улыбнулся археолог, — там даже трава не растет, — и веско добавил: — До сих пор.
Я кивнул, принимая услышанное к сведению.
— Последний момент, сеньор Рамильо. Как туда добраться?
Ассистент археологической кафедры оказался столь любезен, что начертил план.
Сердечно его поблагодарив, я отправился к броневику и окликнул стоявшего в подворотне с карабином наперевес Рамона:
— Поехали!
— Теперь куда? — спросил он, забираясь на пассажирское сиденье.
— За огнеметом.
— Появились зацепки?
— Проверим одну идею, — подтвердил я, заводя движок.
Как ни удивительно, управление броневиком пришлось мне по душе. Нравилась скорость, нравилась скрытая в двигателе мощь. Не портила впечатление даже некоторая неповоротливость бронированного экипажа, наоборот, из-за этого он казался конструкцией еще даже более надежной, и мысли о случайной детонации тротила давно уже не заставляли вздрагивать при каждом излишне громком хлопке.
Вот только некоторая неповоротливость на ровной дороге оборачивалась сущим мучением при подъеме на Кальварию. Надсадно ревел двигатель, буксовали в грязи колеса, неровные рывки сменялись скольжением под уклон; вверх мы забирались поистине черепашьими темпами.
— Пешком вышло бы быстрее! — не сдержался в конце концов Рамон.
— Предлагаешь тащить оружие на собственном горбу? — огрызнулся я, направляя самоходный экипаж на мост через ручей. — Все уже, приехали.
Сразу за поворотом я остановил броневик, сам выбрался из кабины, отпер калитку и поспешил через черный сад, мертвый и мокрый, прямиком к каретному сараю. Первым делом притащил оттуда огнемет, затем сходил за боеприпасами к ручной мортире, а под конец приволок и ее саму.
— Это еще зачем? — опешил Рамон. — Ты с кем воевать собрался, Лео?
— Хочу в действии проверить, — пояснил я, поднимая задний борт. — Лишним не будет.
— Вот уж не надо такого счастья, — хмыкнул крепыш, распахнул дверцу со стороны пассажирского места и вздрогнул от неожиданности, когда на вершине холма сверкнула ослепительная вспышка молнии. — Что за черт? — удивился он.
— Обычное дело, — махнул я рукой.
Башня на вершине Кальварии служила гигантским громоотводом, и молнии в нее били с ясного неба с завидной регулярностью. Что уж говорить о преддверии шторма?
— Ладно, поехали, — заторопился Рамон.
Я уселся за баранку, развернул самоходную коляску на площадке перед воротами и покатил с холма. С каждым разом управлять неповоротливым экипажем выходило у меня все легче и уверенней, поэтому на оживленную улицу я выехал без особой опаски кого-нибудь протаранить.
— Лео, — вздохнул Рамон, когда мы развернулись на Дюрер-плац и покатили к ближайшему выходу из города, — я тебя безмерно уважаю, к тому же ты платишь мне деньги, но будь любезен объяснить, что ты задумал! Или остановись и я выйду!
— Остынь, — попросил я приятеля. — Один мой знакомый упомянул, что в прежние времена существ, подобных душителю, видели в свите Рафаила, падшего. Проверим его имение, это недалеко от города, обернемся засветло.
— Думаешь, там их гнездо?
— Думаю, стоит там осмотреться.
Выезд на мост оказался полностью запружен телегами и экипажами, навстречу шел не менее плотный поток, да еще протяжно гудел требовавший уступить дорогу паровик. Я не стал терять здесь впустую время и вывернул на соседнюю улицу. Объехал переулками затор и покатил дальше, одну за другой обгоняя медлительные телеги.
— Почему именно там? — уточнил Рамон, обдумав мои слова.
— Подобные существа давно уже не жалуют Новый Вавилон, — пояснил я напарнику. — Вернуться в город их заставило нечто экстраординарное, у них не было времени на подготовку. Логично предположить, что они не станут рисковать и остановятся в знакомом месте.
— С чего ты это взял?
— Незаконченные татуировки, — напомнил я. — Татуировки оказались столь важны для них, что даже пришлось привлекать местного мастера. Но заметь — инструмент и краски они привезли с собой. Нет, это не спланированное возвращение, это экспромт.
— Но почему именно за городом? — продолжил упорствовать на своем мой упрямый товарищ. — Почему в имении падшего?
— Знающий человек подсказал, что вампиры предпочитают подземелья, и чем глубже, тем лучше. А разве найдешь укромное местечко в городских катакомбах? Там не протолкнуться от бездомных и жуликов.
— Что мешает им снять дом?
— Хозяин, который не выходит днем, и слуги-мавры? Думаешь, Третий департамент такое пропустит? Сыщики в поисках египетской агентуры разве что землю носом не роют. К тому же ветеринара вывозили за город.
— Это он так сказал.
— Вот и проверим.
— Что проверим? Имение падшего? Да новый владелец нас и близко туда не подпустит!
— Нет никакого нового хозяина. Говорят, там до сих пор не растет трава.
Крепыш кивнул и отвернулся к окну.
Какое-то время спустя плотная городская застройка осталась позади, и броневик покатил по широкой дороге, вдоль обочин которой тянулись высокие заборы складов и небольших мануфактур. Постепенно нагруженные товаром телеги стали встречаться все реже и реже, начали попадаться сады и частные дома.
Десять минут — и мы вырвались на простор пригорода, а потом и он остался позади, кругом раскинулись поля и рощи фруктовых деревьев, апельсиновых, лимонных, оливковых.
Когда за стеной высоких тополей мелькнул пруд, я съехал с дороги и прямо через луг подкатил к берегу заросшего камышом водоема. От дороги нас прикрыла лесополоса, а с другой стороны, насколько хватало взгляда, тянулось бескрайнее поле, и можно было не опасаться любопытных глаз.
— Ты чего? — выбрался вслед за мной из кабины удивленный Рамон.
— Проверим оружие, — ответил я, откидывая задний борт броневика. — С огнеметом уже имел дело?
— Дурное дело нехитрое, — пробурчал крепыш и принялся разбираться с амуницией.
Я помог ему закрепить баллоны трофейного огнемета на спине, подтянул ремни, открутил вентили и указал на пруд:
— Пробуй.
Рамон запалил горелку, затем натянул на лицо маску с круглыми стеклянными окулярами и прошелся вдоль берега в поисках пологого спуска к воде. Встал у самой кромки воды, и тотчас в сторону камышей устремилась полоса чадящего пламени. От неожиданности крепыш поспешил и слишком рано отпустил спуск, поэтому огонь погас, не причинив зарослям никакого вреда.
— Раззява! — беззлобно рассмеялся я.
Рамон ругнулся и, учтя неудачный опыт, обдал камыш длинной струей горящего керосина, а потом поводил брандспойтом из стороны в сторону, расширяя зону поражения. Высокие стебли вспыхнули и моментально прогорели в прах, вверх потянулся столб густого дыма, вода пруда стала мутной от пепла.
Крепыш погасил горелку, стянул маску и направился к броневику.
— Идем! Надо уходить отсюда! — поторопил он меня.
— Сейчас, — отозвался я и вытащил из деревянного ящика ручную мортиру. Полностью заряжать барабан не стал и вставил вытянутые заряды лишь в три каморы. — Отойди! — попросил напарника и прицелился в небольшой дубок, что рос на другом берегу пруда метрах в пятидесяти от нас.
Рамон выругался и начал избавляться от баллонов; я выжал спуск, негромко хлопнуло, и над прудом потянулась дымная полоса, а миг спустя вверх взметнулись брызги воды вперемешку с илом и водорослями. Недолет.
Я потянул рычаг, проворачивая барабан, сделал поправку на расстояние и повторил попытку, но на этот раз взрыв разметал траву много дальше и заметно левее дерева.
— Лео, поехали! — крикнул Рамон.
— Иду! — отозвался я, плотнее упер в плечо деревянный приклад и вновь утопил спуск. Дымная полоса прошла немногим выше, заряд угодил в густую крону и вдруг взорвался; листву посекли разлетевшиеся во все стороны осколки.
Я убрал мортиру в кузов и поднял задний борт.
— В целом принцип понятен, — сообщил напарнику, вслед за ним забираясь в кабину.
— Поехали! — потребовал Рамон. — Мы не так далеко от города! Можем нарваться!
Медлить я в любом случае не собирался. Путь предстоял неблизкий, а времени до заката оставалось не так уж и много.
Броневик, порыкивая мощным движком, выбрался на дорогу и покатил, понемногу увеличивая скорость. Изредка попадались выбоины, и нас ощутимо потряхивало, но это нисколько не помешало Рамону задремать. Не укачало, просто сказалась бессонная ночь. Да у меня и самого, честно говоря, глаза так и слипались.
Проснулся Рамон минут через сорок, когда я проехал пару деревень и, оставив в стороне небольшой городок, уже свернул на проселочную дорогу и высматривал удобный съезд в поле. Один из отмеченных археологом на плане ориентиров — памятная стела на обочине трассы — остался позади, впереди понемногу вырастал из серой мглы мороси высокий холм, который следовало обогнуть справа.
— Долго еще? — спросил крепыш и зевнул так, что лишь чудом не вывихнул челюсть.
Немедленно захотелось зевнуть и мне.
Не без труда поборов этот позыв, я направил броневик на обочину и сообщил:
— Мы где-то рядом.
— Уверен?
— Да.
Нас тряхнуло, самоходный экипаж скатился по крутому откосу и запрыгал на заросшей травой грунтовке. Местами из земли проглядывали каменные блоки, которыми полвека назад был вымощен этот путь, где-то успели вырасти высоченные деревья, мне то и дело приходилось съезжать в поле или направлять броневик напрямик через кусты.
Рамон вцепился в ручку над головой и при каждом рывке сыпал ругательствами почище хмельного докера, но мне было не до его стенаний: все внимание уходило на управление броневиком.
Росшие некогда лишь на склонах холма деревья понемногу захватывали новые территории, и теперь мы катили по опушке молодой рощицы, маневрируя среди подлеска. Сделать крюк через раскисшее после дождя поле не представлялось возможным, поскольку там тяжелый броневик неминуемо бы забуксовал и уселся на днище.
Понемногу начало накатывать странное чувство узнавания. Нет, я никогда здесь не бывал раньше, просто некое разлитое в воздухе напряжение вызывало ассоциации с атмосферой родового особняка.
Проклятие? Нет, не проклятие. Лишь слабый отголосок старой битвы.
Самоходный экипаж наконец обогнул рощу, и Рамон не удержался от удивленного свиста. И было от чего — впереди, метрах в ста начиналась черная плешь мертвой земли, словно некая злая магия выжгла там всю жизнь.
Просто черная грязь, смешанная со стародавним пеплом.
Остановив броневик на самой границе бывших владений блистательного Рафаила, я выбрался из кабины и без особого удивления обнаружил в траве пустые бутылки, размокшие пачки сигарет, проплешины давних костров и прочие следы многочисленных пикников. Но, судя по отсутствию следов в грязи, заходить дальше любители пощекотать себе нервы не решались.
Я поделился этим соображением с Рамоном, тот лишь пожал плечами и спокойно ступил на выгоревшую землю. Без спешки вернулся обратно и указал на отсутствие всяких отметин.
— Не все так просто, — хмыкнул он, — да?
Я ничего не ответил, внимательно оглядываясь по сторонам. Сзади нависал крутым склоном холм, впереди простиралась выжженная земля и маячили развалины хозяйственных построек. Из-за них выглядывал силуэт полуразрушенного замка.
— Ну что? — вернулся я к броневику. — Рамон, ты готов?
Крепыш забрался в кабину, и я направил самоходную коляску к разрушенной ограде имения. Раньше здесь была проложена дорога, и катил броневик на удивление ровно, нисколько не подпрыгивая на неровностях и колдобинах.
По мере продвижения вглубь выжженной территории отголоски старой магии не становились сильнее, как и прежде, они едва угадывались и совершенно точно не могли причинить никакого вреда. Проклятие, наложенное на мой особняк, жгло несравненно сильнее.
Когда броневик миновал ворота и покатил дальше, Рамон достал убранный за сиденья винчестер, проверил его и пристроил между коленей, уперев прикладом в пол.
— Что мы ищем? — спросил он, выглядывая в боковое окошко.
— Любые следы, — ответил я, поворачивая к развалинам, встречавшим грудой битого и закопченного кирпича. — В первую очередь проверяем подвалы.
— Их еще найти надо, — пробурчал крепыш и предупредил: — Близко не подъезжай, сначала надо огнемет достать.
Сочтя предупреждение приятеля вполне обоснованным, я остановил броневик и забрал винчестер.
— Иди, я покараулю.
Пока Рамон возился с баллонами и ремнями, я прохаживался неподалеку и внимательно посматривал по сторонам. Потом позвал его к ближайшим развалинам:
— Прикрывай!
Крепыш поспешил следом, но я уже заглянул в провал пустого дверного проема, выпрямился и махнул рукой:
— Отбой!
Внутри все оказалось завалено обвалившимися перекрытиями; если там кто-то и мог обустроить убежище, то исключительно бестелесные духи.
Мы вернулись к броневику; Рамон встал на подножку и ухватился за открытую дверцу, а я направил самоходный экипаж к соседнему строению, пострадавшему при штурме еще сильнее первого.
Его попросту расстреляли прямой наводкой. Толстенные каменные стены выстояли, но в них хватало прорех, всюду валялись обломки песчаника и черепичное крошево. Внутри ничего интересного мы не обнаружили.
— Замок оставим напоследок? — спросил Рамон, когда я направил броневик в объезд полностью разрушенных административных зданий к полукругу мраморного амфитеатра.
— Да, — подтвердил я. — Напоследок.
Солнце, которое теперь проглядывало через пелену облаков блеклым пятном, уже начало понемногу клониться к закату, но, учитывая царящую всюду разруху, проверка всего имения много времени занять не могла.
В отличие от остальных строений, амфитеатр при штурме почти не пострадал, и удалось даже пройтись по внутренним помещениям. Внутри обнаружились лишь замусоренные клетушки, и мы отправились дальше.
В итоге полный круг по территории имения занял немногим более часа, но единственный обнаруженный нами погреб оказался затоплен, а вход в подземный этаж другого строения перегородил обвалившийся потолок. Сколько ни крутились вокруг, никаких иных лазов вниз отыскать не удалось.
Пришлось ехать к центральному зданию. Дворец встретил нас чашей огромного бассейна с пустыми основаниями демонтированных статуй, закопченными стенами, провалившейся крышей и неровными провалами окон верхних этажей. Центральная лестница торчала вздыбленными мощным взрывом обломками мраморных ступеней; мы пробрались по ней и замерли у входа в просторный холл.
— Готов? — спросил я Рамона.
Тот в ответ качнул брандспойтом огнемета.
— Готов.
Внутри оказалось пусто. Голый камень стен — и все; не осталось даже лепнины под потолком. Да и сами потолки местами зияли темными провалами. При штурме дворцу крепко досталось.
Мы настороженно двинулись по комнатам в поисках спуска в подвал, а когда я оглянулся, то без особого удивления обнаружил, что следов за нами не остается и внутри дворца; пол затянуло мелкое крошево серого пепла.
Первый люк в полу ожидаемо обнаружился на кухне. Я включил прихваченный с собой из броневика электрический фонарь и осветил уходящие вниз ступени.
— Иду первым, — решил Рамон.
Я немного поколебался, затем поборол неуютную дрожь — ненавижу подвалы! — и двинулся вслед за напарником, намеренно отставив руку с фонарем в сторону.
Подземелье оказалось просторным и абсолютно пустым, лишь торчали из стен и потолка железные крюки. Некоторые из них были оплавлены, и абсолютно все проржавели насквозь.
Мы с Рамоном быстро огляделись и стали поспешно подниматься наверх. Возможно, где-то здесь и были потайные ходы, но простучать все стены представлялось затеей просто-напросто нереальной.
— Подвал слишком маленький, — решил крепыш. — Должно быть что-то еще!
— Должно, — согласился я с приятелем.
Мы двинулись дальше и сразу уткнулись в завал рухнувших межэтажных перекрытий. Пришлось вылезать в окно и забираться в заинтересовавшее нас помещение с улицы.
Старания оказались вознаграждены огромной дырой в полу. Рамон остался стоять у стены, я осторожно подобрался к пролому, глянул вниз и сообщил:
— Похоже, это был арсенал.
— И?
— Полностью завалило.
Мы обошли несколько залов с просевшими из-за обрушения подвалов полами, проверили левое крыло дворца и скептически уставились через одно из окон на полностью разрушенное правое.
— Туда лезть — себе дороже, — решил Рамон.
Я кивнул и позвал крепыша за собой:
— Идем! Здесь еще не все проверили.
Последний обнаруженный нами спуск в подвал оказался перегорожен рухнувшей балкой, но мне все же удалось протиснуться в узкую щель. Дальше проход был свободен, и Рамону пришлось снимать со спины баллоны и лезть следом.
Когда он заволок за собой огнемет и вновь навьючил его на себя, я первым спустился на пролет ниже, присел и высветил фонарем уходящий куда-то в темноту подземный коридор.
— Похоже, нашли!
— Не понимаю, чему ты так радуешься, — пробурчал крепыш.
Ворчание приятеля я проигнорировал. Пропустил его вперед, а сам двинулся следом, закинув винчестер на плечо, поскольку управляться одновременно и с ружьем, и с фонарем было на редкость неудобно.
Вскоре попалось боковое ответвление, мы свернули туда, оглядели комнатушку с обвалившимся потолком, заглянули в следующую каморку и обнаружили спуск на более нижний уровень.
— Туда? — вздохнул Рамон.
— Да!
Крепыш первым двинулся по лестнице с потрескавшимися ступенями и вскоре остановился, дожидаясь меня. Я присоединился к нему и осветил фонарем ровную гладь черной воды, доходившую едва ли не до потолка.
— Возможно, у них есть лодка, — предположил крепыш.
— Не думаю, — решил я и попятился обратно.
Высказанное напарником предположение имело право на жизнь, но меня уже протряхивало от желания выбраться под открытое небо.
— Оставим напоследок, — объявил я и тем самым изрядно погорячился, поскольку обойти обширное подземелье дворца удалось только к пяти часам вечера. Где-то приходилось перебираться через завалы, где-то — выискивать пути обхода, спускаться на нижний уровень и брести там по колено в черной воде.
А в итоге — ничего и никого.
Лишь сильнее давило неуютное чувство опасности, заполоняли голову шепотки полузабытых страхов, тряслись поджилки при каждом неожиданном шорохе. И нервничал не только я, Рамон тоже стал беспокойным и раздражительным, постоянно озирался и беспрестанно вертел брандспойтом из стороны в сторону.
Поэтому, услышав мое предложение отложить обследование нижнего уровня до завтрашнего утра, он ухватился за эту идею с нескрываемой радостью.
— Скоро начнет темнеть, — поежился крепыш.
Я кивнул. Вечером здесь будет и вовсе жутко.
И мы поспешили на выход. Поднялись из подвала и, не став блуждать по дворцу, выбрались на улицу под мерно сыпавшую с неба морось через первое попавшееся окно.
Рамон погасил горелку огнемета и с облегчением перевел дух.
— А может, здесь и нет никого, — заявил он, подставляя дождю раскрасневшееся лицо.
— Может, и нет, — вздохнул я, пряча под куртку электрический фонарь.
Мы переглянулись и зашагали к оставленному у центрального входа броневику. Раскинувшаяся со всех сторон чернота выгоревшей земли и полнейшая тишина удивительным образом действовали на нервы и словно понукали поскорее убраться отсюда и никогда больше не возвращаться. Страшно даже помыслить, что творилось здесь в день штурма.
Самоходный экипаж обнаружился на прежнем месте. Рамон быстро закинул огнемет в кузов, поднял задний борт и заскочил в кабину. Я без промедления выжал газ, и броневик покатил к дороге.
Чем дальше удалялись мы от руин, тем спокойней становилось на душе, поэтому когда выжженная гневом падшего земля осталась позади и колеса принялись буксовать на раскисшем от дождя поле, я остановил броневик и выбрался из кабины.
— Лео, что случилось? — удивился Рамон, которого продолжала потряхивать мелкая нервная дрожь.
— Нечего, — отозвался я и закинул в рот леденец. Повертел в руках полупустую жестянку и спросил: — Ты в порядке?
— В порядке, — подтвердил напарник и передернул плечами. — Только все же хотелось бы убраться отсюда! — и напомнил: — Кстати, что с моими деньгами?
Я отсчитал пять сотен и огляделся по сторонам. Холм своими поросшими кустарником склонами мозолил глаза, но понять, чем именно он меня так раздражает, никак не удавалось.
— Пустышка, как думаешь? — поинтересовался я у прятавшего деньги в бумажник крепыша.
Тот оглянулся на руины и неуверенно пожал плечами. Страх перед возвращением в это проклятое место и стремление заполучить очередные пятьсот франков явно уравновешивали друг друга, поэтому в итоге он обреченно вздохнул:
— Не знаю, Лео. Просто не знаю. Подвал до конца мы не проверили, но там полно воды…
— Все так, — отозвался я и указал на холм. — Рамон, ничего тебя не смущает?
Крепыш снял фуражку и задумчиво почесал затылок, потом покачал головой:
— Нет.
— Кусты! — вдруг сообразил я. — Вон прореха! Кто-то вырубил там кусты!
— Неплохой наблюдательный пункт, — решил Рамон, приглядевшись. — Проверим?
— Обязательно. Сходим налегке, огнемет не бери.
— Уверен?
— Да, — подтвердил я и закинул за спину ранец с одноразовым огнеметом Александра Дьяка.
Мы загнали броневик в подлесок, навесили на него замок и начали взбираться по крутому склону. Проламываться через кусты было занятием не из легких из-за густо разросшегося терновника, и лишь благодаря промытому ручьем оврагу удалось приблизиться к вершине, не потратив на это весь остаток дня.
Верхушка холма поросла высоченными ливанскими кедрами, под сенью их тенистых крон не приживались ни кусты, ни трава, лишь торчали во все стороны засохшие сучья, да пружинил под ногами ковер прелой хвои. Там было темно, сыро и просторно, поэтому остаток пути занял не больше пяти минут.
— Надеюсь, тебе от предков из Нового Света достался дар следопыта? — пошутил я, прислонясь к шершавому стволу кедра, чтобы перевести дух и дать отдых отбитой ноге.
Рамон перехватил винчестер и позвал меня за собой.
— Идем! — буркнул он. — Скоро стемнеет.
Минут через десять мы отыскали расчищенное от кустов место и оценили открывавшийся оттуда вид.
— Отличная огневая позиция, скажу я тебе, — впечатлился крепыш.
Мы обошли вершину по кругу и вскоре обнаружили еще одну вырубку, на этот раз выходившую на проселочную дорогу, которая и привела нас сюда.
— Это еще ни о чем не говорит, — решил Рамон. — Кто угодно мог это сделать.
— Все это очень подозрительно, — не согласился я с напарником. — Лучшего наблюдательного поста в округе не найти.
— Ну и?
— Мы с тобой что-то упускаем.
Я встал на краю вырубки, глянул вниз и заметил на камнях ниже по склону холма несколько окурков.
— Ты куда? — встрепенулся Рамон, когда я, хватаясь за торчавшие из земли корни, принялся спускаться к обнаруженным мной уликам.
— Сейчас! — отозвался я, выискивая в траве окурки.
Те оказались свежими. Я собрал пять штук, убедился, что все они одинаковые, с характерным прикусом посередине фильтра, оставил себе один и протянул руку напарнику. Рамон втащил меня обратно, увидел находку и покачал головой:
— Кто угодно мог курить здесь. Кто угодно.
— Думаешь? — хмыкнул я, демонстрируя надпись на фильтре.
— «Божественные», — присмотрелся к мелким буковкам названия Рамон и охнул: — Неужто египетские?!
— Египетские, — подтвердил я. — И сам посуди, какова вероятность, что кто-то случайно курил контрабандные сигареты в тот самом месте, где мы ищем лежку мавров?
— Мы что-то упускаем, — припомнил мои слова крепыш, потом встрепенулся и нервно огляделся. — Они могли видеть, как мы сюда приехали!
— Днем? — засомневался я.
— Надо убираться отсюда! — продолжил настаивать на своем Рамон.
Я подумал и упрямиться не стал. Знакомой дорогой мы быстро спустились с холма, погрузились в броневик и покатили прочь.
В душе царил сумбур. Лежка мавров была где-то поблизости, но, если их предводитель и в самом деле некогда принадлежал к свите блистательного Рафаила, обнаружить его убежище будет совсем не так просто, как представлялось мне поначалу. Через пару дней кончатся деньги — и что тогда? Действовать в одиночку в подобных обстоятельствах — чистое самоубийство. Бездействовать — тоже.
— Дьявольщина! — выругался Рамон, когда броневик в очередной раз тряхнуло на разбитой тележными колесами проселочной дороге. — Моя спина!
— Получил вчера по почкам? — не удержался я от усмешки.
— Нет, — поморщился крепыш. — У огнемета жутко тяжелые баллоны. Надсадил поясницу.
— Пятьсот франков, — напомнил я. — Знаешь, сколько вагонов угля требуется разгрузить чернорабочему, чтобы заработать пятьсот франков?
Рамон обиделся и отвернулся. Так и промолчал всю дорогу до города.
Впрочем, мне и самому было не до разговоров: быстро вечерело, моросил мелкий дождь, колеса скользили, и броневик так и норовил съехать с дороги в кювет. Управление самоходной коляской больше не представлялось мне делом увлекательным; из-за неудобной позы и напряжения нестерпимо ломило шею и плечи.
Именно поэтому, когда впереди замаячили огни пригорода, я остановил броневик на обочине и велел садиться за руль напарнику.
— Куда ехать? — спросил тот, трогаясь с места.
— Броневик отгони на склад, — распорядился я, — завтра с самого утра заезжай за мной. Чем раньше выдвинемся, тем лучше.
— Опять туда?
— Да.
Рамон с кислым видом кивнул и уточнил:
— Забросить тебя домой?
— Нет, сойду по дороге, — ответил я, откинулся на спинку неудобного сиденья и закрыл глаза.
Голова болела просто невыносимо.
Домой вернулся уже в десятом часу. Мог бы закончить с делами и раньше, но, несмотря на мигрень, поблажек себе решил не давать и провел несколько часов в публичной библиотеке, по крупицам выискивая информацию об имении блистательного Рафаила и его окрестностях.
В итоге, прежде чем соваться в затопленный подвал дворца, задумал проверить развалины кладбищенской часовни и катакомбы. Церквушка была постройкой столь древней, что никто из историков толком не знал, когда именно и с какой целью ее возвели посреди открытого всем ветрам поля близ резиденции падшего. Но даже больше часовни меня заинтересовали близлежащие подземелья. Один из входов в катакомбы располагался на восточном склоне холма, вершину которого мы с Рамоном сегодня посетили, и при всей осторожности в оценках счесть подобное обстоятельство простым совпадением я никак не мог.
Именно поэтому решил начать именно с катакомб. Но — завтра, это все завтра.
На крыльцо особняка поднялся, едва не валясь с ног от усталости. А только избавился от куртки, мокрого котелка и грязных сапог, как из обеденного зала донесся стук и хриплый крик.
— Жрать! — проорал лепрекон. — Жрать давай, драть!
Дивясь отчаянной наглости своего вымышленного друга, я прошел в зал и удивился еще больше, обнаружив, что Елизавета-Мария накрывает на стол, а коротышка изо всех сил колотит по столу ложкой, не переставая голосить:
— Жрать! Драть! Жрать! Драть!
— Уймись! — потребовал я.
— Жрать победителю мавров! — немедленно отозвался лепрекон, но долбить ложкой по столу перестал.
Елизавета-Мария посмотрела на меня с благодарностью и ушла на кухню.
— Что с Теодором? — спросил я, когда она вернулась и выставила на стол огромное блюдо.
— Твой дворецкий его видеть не может, — кивнула девушка на лепрекона. — Как увидит, его сразу трясти начинает.
На мой взгляд, Теодор слишком близко к сердцу принял пропажу столового серебра, но слуга и при жизни отличался педантизмом и болезненной принципиальностью, а уж после смерти убедить его пойти на компромисс и вовсе стало делом решительно невозможным.
Поэтому я лишь пожал плечами и отправился мыть руки.
Когда вернулся, лепрекон с завязанной вокруг шеи салфеткой облизывался в предвкушении сытного обеда, а Елизавета-Мария выкладывала с блюда тушеное мясо.
— Быстрее! Шевелись, драть! — торопил ее коротышка, от нетерпения ерзая на стуле. Получив заветную тарелку, он принюхался, потыкал в мясо столовым ножом и скривился: — Крысиная отрава!
— Перестань! — потребовал я, но он и не подумал успокоиться.
— Драть! Лео, это крысиная отрава! — повторил лепрекон, сорвал с шеи салфетку и засеменил прочь, как бы между делом прихватив со стола бутылку вина.
Елизавета-Мария недобро глянула ему вслед и милым голосочком произнесла:
— Крысиная отрава в мясе? Вовсе нет! Крысиная отрава засыпана в одну из бутылок вина. И только я знаю, в какую именно!
Лепрекон обернулся в дверях, возмущенно надулся и выругался:
— Стерва!
— Приятного аппетита, — улыбнулась девушка, ничуть не менее мило, чем до того.
Настроение у нее сегодня было просто замечательное.
У меня же оно оставляло желать лучшего, поэтому я молча расправился с ужином и попросил дворецкого принести чай наверх.
— Как скажете, виконт, — кивнул Теодор, убирая со стола.
— Лео! — окликнула меня Елизавета-Мария, прежде чем я успел выйти из комнаты. — Как такое может быть?
Я с недоумением обернулся.
— Что именно вызывает твое удивление?
— Лепрекон. Он слишком реальный для твоей выдумки. Что придает ему силы?
— Клад! — немедленно отозвался Теодор. — Где лепрекон, там и клад. Все дело в кладе!
Девушка задумчиво кивнула:
— Возможно, и клад. Что ж, это будет славная охота.
— Только не разнесите весь дом, — потребовал я, нисколько не сомневаясь, что вскоре обнаружу эту спевшуюся парочку за простукиванием стен, а то и перекапыванием сада.
Пусть их! И я со спокойным сердцем отправился в спальню.
К величайшему моему облегчению, лепрекона в комнате не оказалось, а все следы его недавнего присутствия — пустая бутылка, окурки и воск на подлокотнике кресла — оказались убраны не терпевшим беспорядка дворецким.
Портрет Елизаветы-Марии фон Нальц лежал на письменном столе; я смотрел на него, пока щемящая боль в груди не сделалась невыносимой, потом улегся на кровать. Даже свет гасить не стал, просто в ожидании вечернего чая прикрыл на секунду глаза, а уже утром меня растолкала Елизавета-Мария.
— Лео, за тобой полиция! — сообщила она пренеприятнейшее известие.
Я подскочил как ужаленный, но сразу вспомнил о Рамоне и уселся обратно.
— Сейчас спущусь, — пообещал девушке, и та вышла из комнаты, зябко кутаясь в длинный домашний халат.
Сбросив сонливость, я взял пиджак, на ходу натянул его и поплелся на первый этаж, лелея надежду, что котелок и сапоги успели хоть немного просохнуть за ночь.
Теодор и в самом деле догадался их просушить, но на улице дул порывистый ветер и сыпал с неба мелкий противный дождь, поднятый воротник крутки помогал мало, если не сказать не помогал вовсе. За ворот так и потекло. Я поспешил через мертвый сад, еще более неприглядный и пугающий, нежели обычно, выскочил за ворота и юркнул в кабину броневика, спасаясь от ненастья.
— Собачья погода, — пожаловался Рамону.
— Поехали, мне в ночь сегодня, — пробурчал крепыш и начал выбираться из-за руля, но я его остановил:
— Давай сам.
Пасмурная дождливая погода действовала на меня не лучшим образом. Голову словно набили ватой, глаза слипались, и даже холодный дождь не сумел прогнать остатки сна. Чертовски хотелось спать.
Рамон спорить не стал — пятьсот франков в день! — и завел двигатель, а я устроился поудобней, смежил веки и уснул, прежде чем мы даже успели спуститься с Кальварии.
Проснулся от тряски, когда проехали давешний пруд. Рыкнув движком, Рамон направил броневик в обгон телеги и спросил:
— Дальше как ехать?
Я только зевнул.
— Лео! — возмутился крепыш.
— Прямо! — махнул я рукой и попытался вытянуть затекшие ноги, но кабина на мои габариты рассчитана не была. — Ты газеты с утра не покупал?
— Нет, — мотнул головой напарник. — Не до того было.
— Досадно.
Минут через сорок я заметил знакомую стелу и велел сворачивать на проселочную дорогу, а потом Рамон и сам разглядел вчерашний холм и завертел головой, выискивая примятую колесами траву. Массивный броневик тяжело перевалился через неглубокую канаву и покатил, сотрясаясь всем корпусом, напрямик через неровное поле.
— Сразу в подвал? — спросил Рамон.
— Нет, — мотнул я головой, — сначала проверим катакомбы. Вход в них — с другой стороны холма, как тебе такое?
— На совпадение не похоже, — разделил приятель мои сомнения, направляя броневик по самому краю проклятого имения. Он уверенно обогнул холм и заглушил двигатель, не став пытаться въехать на пологий склон, сильно заросший кустарником.
Распахнув дверцу, я высунулся наружу и задумчиво оглядел кусты, в зеленом покрове которых не виднелось ни единой прорехи.
— Там! — встрепенулся вдруг Рамон. — Овраг!
— Давай проверим, — решил я и вытянул из-за сиденья ранец с одноразовым огнеметом, а потом и самозарядный карабин.
Крепыш прихватил винчестер и выбрался следом. Заперев броневик, мы направились к замеченному Рамоном оврагу и вскоре обнаружили, что никакой это не овраг, а размытая дождями дорога. Росшие по обочинам высокие кусты местами смыкались верхушками, образуя настоящие арки, но меж массивных каменных плит росла лишь чахлая трава.
— Сюда и броневик можно загнать при желании, — тяжело отдуваясь, произнес Рамон на середине склона.
— Можно, — согласился я, поскольку подъем и в самом деле оказался достаточно пологим. — Но смысл?
— Да я так, — пожал плечами крепыш. — В принципе…
Через пару минут мы выбрались на выложенную каменными блоками площадку, на дальнем краю которой чернел зев пещеры.
— Возвращаемся за огнеметом? — спросил Рамон, с опаской озираясь по сторонам.
— Подожди, — попросил я и достал из кармана ручную гранату. — Прикрой!
Крепыш взял винчестер на изготовку, тогда я первым приблизился к пещере в склоне холма, сунулся внутрь и сразу отпрянул назад, обнаружив прямо под ногами практически отвесный провал. Убрав гранату обратно в карман, выпростал из-под куртки висевший на ремне фонарь и направил его вниз. Яркий луч высветил лишь неровные стены с необтесанными камнями, а до дна не достал, и оставалось только гадать, как глубоко уходит лаз.
Рамон кинул вниз маленький камушек, прислушался и предположил:
— Метров пятнадцать, не меньше.
— И как тут спускаться? — озадачился я.
Пусть провал и уходил вниз под небольшим углом, а неровные камни могли служить неплохими упорами для рук и ног, но с громоздкими баллонами за спиной риск сорваться превышал все разумные пределы. Лезть же вниз с одним только одноразовым огнеметом представлялось мне затеей в высшей степени сомнительной.
— А стоит ли нам вообще туда соваться? — хмыкнул Рамон. — В кузове ящик гранат. Подорвем, и дело с концом!
— Есть и другие выходы.
— Давай поищем их.
— Рамон, — вздохнул я, — твой оптимизм несказанно радует меня, но катакомбы могут тянуться на десятки километров.
Крепыш разочарованно сплюнул и спросил:
— Откуда они вообще тут взялись?
— Раньше здесь хоронили христиан.
— Под самым носом у падшего?
Я пожал плечами, выключил фонарь и зашагал вниз по склону.
— Что теперь? — тут же нагнал меня Рамон.
— В кузове должна быть веревка, попробуем спуститься.
— А привяжем к чему?
Росшие на склонах холма кусты доверия не внушали, поэтому я решил загнать сюда броневик.
— Сзади крюк, привяжем к нему.
Так и сделали. Сдавать задом вверх по склону не решились, сначала въехали на каменную площадку перед пещерой и там уже развернули самоходную коляску, благо свободное пространство подобному маневру нисколько не препятствовало.
После этого я помог страдальчески кривившемуся из-за боли в пояснице Рамону затянуть ремни огнемета и вытащил из кузова бухту прочной веревки.
— Думаешь, длины хватит? — спросил у напарника, поднимая задний борт.
— Сейчас прикинем. — Крепыш привязал к концу увесистый гаечный ключ и зашвырнул его в провал.
Прежде чем снизу раздался лязг металл по камням, успела размотаться лишь треть бухты, поэтому я спокойно дотянул второй конец веревки до броневика и затянул узел на торчавшем снизу железном крюке.
— Здесь метров десять, — уточнил свой первоначальный вывод Рамон. — Слушай, Лео, а что, если огнемет отдельно спустить?
Я обдумал это предложение и кивнул:
— Давай!
Мы вытянули веревку, освободили Рамона от баллонов и потихоньку опустили громоздкий агрегат в катакомбы.
— Вперед! — поторопил я напарника, передав ему фонарь.
Крепыш повесил его на шею и уверенно скользнул за огнеметом. Я выждал, пока ослабнет натяжение веревки, и сунулся следом.
— Порядок? — окликнул напарника.
— Да, спускайся! — отозвался Рамон, его голос донесся раскатистым эхом.
Тогда я ухватился за веревку и свесился в пролом. Носки сапог заскользили по влажным камням, но вскоре удалось нашарить упор и перенести часть веса на ноги. Дальше пошло проще. Я цеплялся за веревку, отталкивался от неровной стены и скользил вниз.
— Взбираться будет легче! — объявил я, спрыгнув на каменный пол, и вдруг наверху налилась сиянием алая точка сигаретного огонька. Миг она пылала в темноте, потом сорвалась вниз, пролетела мимо меня и рассыпалась искрами, упав на каменный пол.
Я поднял окурок самокрутки, уловил аромат любимого табака лепрекона и с облегчением перевел дух. Перевел взгляд на испуганно вжавшегося в стену Рамона и махнул рукой:
— Не обращай внимания.
— Кто это?
— Помнишь карлика из опиумной курильни? Ты еще погнался за ним в коридор?
— Какого черта он увязался за нами?! — вспылил крепыш.
— Он работает на меня, — слегка приукрасил я наши отношения.
— Да ты шутишь!
— Забудь! — потребовал я и принялся навьючивать на крепыша баллоны огнемета.
— Дьявольщина! — выдохнул напарник. — Так и спину сорвать недолго!
— Напомнить расценки грузчиков?
— Ты меня теперь до конца жизни деньгами попрекать будешь?! — вспылил Рамон. — Давай! Найди кого-нибудь другого на эту работу!
— Не ори, — попросил я и посветил фонариком в уходящий вглубь холма проход.
Каменные стены были гладко стесаны, потолки возвышались метра на три, никаких замурованных проемов, никаких пустых ниш. Если в этих катакомбах и хоронили умерших, то делали это дальше от входа.
— Вперед! — приказал я Рамону.
Тот привел огнемет в боевую готовность и первым двинулся по проходу. Я зашагал следом. Цевье винчестера устроил на сгибе локтя левой руки, в ней же держал фонарик. Указательный палец правой лежал у спускового крючка — огонь я готов был открыть без всякого промедления. Даже темные очки снял, чтобы не упустить ни единой мелочи; в любом случае луч электрического фонаря выдавал наше приближение много раньше, чем блеск глаз.
— Пусто здесь, — прошептал Рамон.
Я промолчал.
Подземный лабиринт уже начал действовать мне на нервы. Ходы тянулись, тянулись и тянулись вглубь холма; изредка мы оказывались на их пересечении и всякий раз поворачивали налево, а Рамон еще и делал отметины на стенах куском предусмотрительно прихваченного с собой известняка. Впрочем, особой запутанностью верхний уровень катакомб похвастаться не мог, я прекрасно запомнил дорогу и так.
На уходящую вниз лестницу мы наткнулись минут через десять; Рамон шумно вздохнул и первым двинулся по каменным ступеням, я подсвечивал ему из-за спины.
Второй уровень подземелья заметно разнился с верхним. Ходы превратились в узкие высокие щели, потолки терялись в темноте, и до них даже не всегда доставал луч фонаря. Всюду на стенах темнели ниши могил; обломки некогда закрывавших их плит валялись под ногами.
Древнее захоронение разграбили, и сделали это на редкость неряшливо.
Часто на камнях попадались непонятные надписи, иногда в глаза бросалась христианская символика; чаще всего это были вырезанные на стенах рыбы и соединенные воедино буквы «Х» и «Р». Зачастую их уродовали относительно свежие сколы.
— Тут вообще ничего целого не осталось? — спросил Рамон, приглушив голос до едва слышного шепота.
— Думаю, нет.
— А где тогда кости?
— Понятия не имею, — не нашелся я, что ответить. — Катакомбы могли разорить века назад.
— И все же что-то здесь не так, — пробурчал напарник, заглядывая в небольшое боковое помещение с нишами, расположенными одна над другой, самая верхняя из которых имела форму арки. — Семейные усыпальницы?
— Да.
Мы двинулись дальше, и подобные комнаты стали попадаться все чаще и чаще, а потом коридор вывел к очередной лестнице.
— Идем вниз или сначала этот этаж проверим? — спросил Рамон.
— Вниз, вниз и вниз, — решительно ответил я.
Под сапогами заскользили влажные каменные ступени, воздух показался несравненно более затхлым, с неким весьма неприятным привкусом.
— Уж не подземный ли это газ? — всполошился Рамон. — Если это метан, мы взорвемся!
— А если не метан — задохнемся, — хмыкнул я. — Отставить панику! За мной!
И мы вновь двинулись по узеньким проходам с бессчетными рядами пустых ниш. Здесь было холодно и тоскливо, волосы на затылке шевелились даже не от страха, но от ожидания неминуемой погибели. Хотелось бросить все и убежать наверх. Пусть там и сыплет с неба морось, а солнца не видно из-за облаков, но лучше непогода и холодный ветер в лицо, чем пугающая затхлость подземелья.
Вскоре начали попадаться кости. Изредка они белели то тут, то там, пока в просторном подземном зале мы не отыскали целую груду останков. И все бы ничего, но пол там покрывало костяное крошево, как если бы некто разламывал суставы в попытке добраться до костного мозга.
— Ничего себе зубки, — присвистнул Рамон, когда луч фонаря высветил изгрызенную берцовую кость.
— Давно это было, — решил я и зашагал дальше.
Дальше кости валялись всюду, и стало понятно, что верхний этаж очистили от них вовсе не разграбившие могилы мародеры, а некто несравненно более хозяйственный.
Бхуты!
— Черт бы побрал кладбищенских падальщиков! — пробурчал я себе под нос, но Рамон меня расслышал.
— Надеюсь, это захоронение и в самом деле разграблено очень, очень давно, — прошептал он. — И они все перемерли от голода.
— Надейся лучше на огнемет, — предложил я.
— Обратил внимание, что черепов нет?
— Да.
И в самом деле — луч фонаря высвечивал среди залежей ребер, позвонков, лучевых, берцовых и прочих костей лишь нижние челюсти. Черепа на глаза не попадались.
— Не нравится мне все это, — вздохнул Рамон.
Пугающая атмосфера катакомб давила и на него. Но если начистоту, все эти узенькие проходы, бессчетные ниши и теряющиеся в темноте потолки, запутанный лабиринт сплетенных ходов и заваленные костями залы могли довести до паники кого угодно.
А потом мы наткнулись на черепа. В просторном зале громоздилась любовно собранная из них пирамида, огромная и высоченная.
Меня откровенно передернуло. Зачем это?
Напоминание о неизбежности конца или наглядное подтверждение безумия обитавших здесь существ?
— Идем отсюда! — сдавленно просипел Рамон. — Быстрее!
Я прошелся по краю зала и свернул в очередной узенький проход. И в тот же миг с потолка сорвалось костлявое существо с растопыренными конечностями. Бхут был противоестественно худ, гладкая кожа туго обтянула суставы и ребра, сухие губы не прикрывали мощные зубы падальщика, глаза сверкали мрачным огнем.
Все это я различил в один миг, а потом левая рука сама собой подкинула ствол винчестера вверх, и тяжелая свинцовая пуля угодила точно в летевшую на меня тварь.
Бхута отбросило в сторону, он зацепился когтистой лапой за одну из ниш, перекувыркнулся и ловко приземлился на ноги. Сжался, готовясь к новому прыжку, и я поспешно всадил в него новую пулю. Падальщика ударом откинуло назад.
А миг спустя откинуло и меня. Рамон рывком за ворот отбросил меня себе за спину и обдал бхута струей горящего керосина. Шансов увернуться у того в узком проходе не было ни малейших, пламя в один миг настигло его и запалило, словно пересушенный хворост. По подземелью прокатился и тут же оборвался пронзительный вой, падальщик забился в агонии, почти сразу обессилел и затих. Он сгорел дотла, толком не осталось даже костей.
Пока он полыхал, мы с Рамоном встали спина к спине и приготовились отражать нападение, но его не последовало. Никто не прибежал на выстрелы, никто не попытался полакомиться свежей человечиной.
Странно.
— Он один здесь был, что ли? — удивился Рамон, когда успокоился и смог рассуждать более-менее здраво.
— Говорят, если посадить крыс в бочку и не кормить, в живых останется только одна, — ответил я с нервным смешком. — Покойники давно закончились, кого ему еще было есть, как не своих?
— Надеюсь на то, — поежился напарник. — С тебя, кстати, тысяча!
Я выразительно глянул в ответ, ничего говорить не стал и двинулся дальше. Но этот проход закончился тупиком, пришлось возвращаться обратно. Минут десять мы крутились по засыпанным человеческими костями коридорам, потом вышли в очередной зал, лишь немногим уступавший размерами первому; посреди него обнаружилась лестница вниз.
— Это никогда не кончится! — горестно простонал Рамон.
Я только посветил на хронометр. Мы провели под землей немногим больше двух часов, а казалось, бродим тут уже третьи сутки напролет. Нервы были напряжены до предела.
Поэтому вступать в пререкания с напарником я не стал, только коротко скомандовал:
— За мной! — и начал спускаться на следующий уровень катакомб.
Внизу, к моему удивлению, вместо узенького коридора нас встретил широкий проход с колоннами, а на стенах больше не было могильных ниш, только вились по камню сложные геометрические узоры. Воздух стал суше, неприятный запах усилился.
— Нашли? — прошептал Рамон с непонятным выражением: азартно и в то же время с опаской.
— Увидим, — не стал гадать я, и тут луч фонаря высветил завал.
Впрочем, все оказалось не так уж и страшно — пара каменных колонн хоть и накренилась, но при падении уперлась в стену, сохранив снизу небольшой лаз.
— Не запали меня, — предупредил я напарника, пригнулся и пробрался на ту сторону завала. Рамон пролез следом с несказанно большим трудом. Но пролез.
Сразу после завала мы остановились перевести дух, и я проверил рассованные по карманам гранаты, дозарядил винчестер и поменял электрическую банку фонаря на новую.
— Готов? — спросил напарника, когда тот перестал возиться с огнеметом.
— Да! — отозвался тот, и мы двинулись дальше.
Рамон настороженно вертел из стороны в сторону брандспойтом огнемета, я тщательно освещал тени за колоннами, что тянулись с обеих сторон подземного коридора, а потом мы вышли в небольшой зал, и мне с трудом удалось удержаться от восхищенного ругательства: посреди помещения на небольшом возвышении стоял каменный саркофаг. Каменный саркофаг, обложенный потемневшим от времени листовым свинцом!
Нашли! Неужели нашли?!
Я приложил к губам палец, давая команду сохранять молчание, первым подступил к саркофагу и достал гранату.
— Будь готов! — почти беззвучно выдохнул вставшему рядом Рамону. Затем уперся ладонями в неподъемную каменную крышку, поднатужился и, одним рывком сдвинув ее наполовину, отпрыгнул в сторону.
И сразу выругался, но уже без всякого восхищения. Насколько успел заметить — саркофаг оказался пуст.
Рамон подтвердил:
— Никого.
Я вернулся к усыпальнице и с раздражением вырвал закрывавшую ее изнутри металлическую сетку.
— Дьявол! Упустили!
Крепыш резонно заметил:
— По крайней мере, место правильное.
— Одна из лежек, только и всего, — с горечью произнес я.
— Ну не знаю, под описание ветеринара зал вполне подходит, — утешил меня крепыш и простонал: — Дьявольщина! Как же ломит поясницу!
— Отдохни, — предложил я, в расстроенных чувствах приставил винчестер к саркофагу и уселся на нижнюю ступень.
Рамон избавился от баллонов, аккуратно уложил их на пол и с наслаждением потянулся, распрямляя спину. Затем похлопал по массивной крышке саркофага и спросил:
— А свинец зачем? Сетка еще какая-то…
— Кто бы мне сказал, — пробурчал я в ответ.
Тогда мой любознательный напарник забрал фонарик, посветил внутрь и воскликнул:
— Да здесь целый склад! Свечи, бочонки, чемоданчик какой-то! — Недолго думая он забрался внутрь и взломал ножом замок саквояжа. — Ого!
— Что там? — заинтересовался я, поднимаясь на ноги.
Рамон потряс толстенной пачкой египетских гиней и сунул их мне.
— Куча денег, Лео. Здесь целая куча денег!
— И они не ваши… — прошелестел вдруг от входа чей-то безжизненный голос.
Едва не выронив от испуга фонарь, крепыш осветил заставшего нас врасплох малефика, и таившиеся под его широкополой шляпой тени рассеялись, не в силах противиться электрическому свету.
Мавр прикрыл лицо черной ладонью и шагнул в сторону, тотчас из темноты на подмогу ему выступило двое других. Они начали расходиться в разные стороны и охватывать саркофаг полукольцом, а я просто замер на месте, не зная, что предпринять.
Огнемет лежал на полу.
На полу. Огнемет.
Второй огнемет в ранце за спиной, его не достать, а этот на полу. На полу…
И тогда я бросил под ноги гранату.
Просто выдернул неподатливую чеку и бросил гранату под ноги, а сам перевалился через край саркофага к Рамону, истошно визжа:
— Закрывай!
Крепыш поднырнул под сдвинутую мной плиту, приподнял ее и только вернул на место, как грянул взрыв! Мы словно в колоколе во время боя башенных часов оказались. На миг я потерял сознание; потом очнулся и сразу закашлялся из-за едкой гари, проникшей в узенькую щель.
Тогда закопошился Рамон; он уселся на задницу и принялся вытирать текшую из носа кровь, которая в свете фонаря казалась багряно-черной.
— Ну что? — спросил он.
Я скорее разобрал его слова по губам, нежели услышал; в ушах стоял звон. Ничего не ответил, просто ткнул указательным пальцем вверх.
Совместными усилиями мы сдвинули неподъемную каменную крышку и высунулись в затянутое черным дымом помещение. На полу еще догорали лужицы керосина и чадили три обугленные фигуры.
Закашлявшись, я первым выбрался наружу и помог вылезти Рамону, который, даже будучи контуженным, не забыл прихватить с собой набитый деньгами саквояж.
— Каюк огнемету, — прохрипел он, зайдясь в приступе кашля.
— И нам тоже, если не уберемся отсюда, — прохрипел я и заковылял на выход. — Задохнемся!
— Не успеете! — успокоил меня щеголеватой наружности господин в дорогом костюме и нервно расправил перепачканные сажей усики. Выступив из темноты, он склонился над одним из мавров и спокойно раскурил сигарету от объятой огнем одежды малефика. — Не успеете, виконт, уж это я вам гарантирую со всей ответственностью!
Я поверил ему сразу и безоговорочно.
Не успеем.
Человеческий разум — бездна, полная загадок, но тело зачастую может дать ему сто очков вперед. Иной раз мысли еще только пускаются в свой стремительный бег, а спинной мозг уже раздает команды. Все мы — рабы рефлексов. И в этом нет ничего плохого; нередко это спасает нам жизнь.
Когда из темноты, едва-едва разгоняемой догоравшими лужицами керосина, выступил щеголеватой наружности господин с перепачканным сажей лицом, я не стал вслушиваться в его слова. Тело среагировало само.
Раз! — и нас уже разделяет массивный саркофаг.
Если вампир — да-да, именно вампир! — и подивился такой прыти, то он никак этого не выдал. Лишь презрительно фыркнул, зажал сигарету в уголке рта и принялся смахивать платочком налипшие на лацканы пиджака хлопья пепла, но только еще больше размазал их по дорогой ткани. Он никуда не спешил, и немудрено: единственный выход из подземелья находился у него за спиной.
Я выругался, стянул со спины ранец и под прикрытием усыпальницы принялся возиться с его тугими застежками. Давая мне возможность высвободить одноразовый огнемет, прежде чем вампир бросится в атаку, Рамон встал обок и перехватил обеими руками свой «Веблей — Фосбери».
Вампир нападать не торопился. С брезгливой гримасой он выкинул замаранный платочек под ноги и улыбнулся:
— Позвольте представиться: Лазарь.
Затем поморщился, и острые иглы клыков скрылись под верхней губой. Теперь лишь мертвые черные глаза продолжали напоминать, что перед нами не человек, а сверхъестественное существо.
Я прекрасно осознавал, сколь бесконечно малы наши шансы выбраться из этой передряги живыми, но все же нашел в себе силы пошутить:
— Надеюсь, не тот самый?
Вампир покачал головой:
— Утверждать подобное было бы с моей стороны неумной бестактностью, но совпадение и в самом деле не случайно. Ваш Спаситель вернул своего друга из мертвых, и ровно так же вернулся к жизни и я. Но вернулся самостоятельно, без чьей-либо помощи. Теперь понимаете, почему мне показалось уместным взять себе это имя?
— Прозвище. Это не имя, а прозвище, — возразил я и покрепче зажал под мышкой переделанный в огнемет баллон.
Лицо противника в ответ на это утверждение осталось совершенно бесстрастным. Аристократической утонченности в нем не чувствовалось, скорее, он походил на преуспевающего дельца или театрального импресарио. Тоненькие усики были щеголевато завиты, брови выщипаны, дорогой костюм алел свежей гвоздикой в петлице.
Среднего роста, плотного сложения, ухоженный.
Обычный.
Все портили глаза. Черные мертвые глаза разбивали образ добропорядочного обывателя вдребезги; они недвусмысленно давали понять, что это — всего лишь маска, за которой прячется ваш самый жуткий кошмар.
Не смерть, нет. Беспомощность.
Обычному человеку нечего было противопоставить существу, именовавшему себя Лазарем. Сиятельному, впрочем, тоже.
— Прозвище? — Вампир склонил голову, раздумывая над моим утверждением, потом покачал головой. — Нет, не прозвище, — произнес он. — Как некогда папы при интронизации брали себе новые имена, так и я, вступая в новую жизнь, выбрал это имя. Меня зовут Лазарь, и никак иначе. За долгие века это имя стало частью меня. Оно значит несравненно больше, нежели полученное при рождении.
Вампир небрежно махнул рукой и направился в обход саркофага; мы попятились, не позволяя ему приблизиться. Выход из зала теперь оказался открыт, но опрометчивая попытка бегства ничем, кроме мучительной гибели, закончиться не могла. Человеку никогда не сравняться в скорости с потусторонней тварью.
— Может, гранатой? — шепнул мне Рамон.
Лазарь услышал.
— Хотите окончательно испортить мой костюм? — фыркнул он, переступая через дымящееся тело мавра. — Валяйте! Кидайте свою гранату! Виконт, у меня к вам и без того длинный список претензий, хуже не будет.
— Длинный список? Позвольте узнать какой? — поинтересовался я, не решаясь пустить в ход огнемет.
Вампир вел себя неправильно. Он не боялся огня, точнее, я не чувствовал в нем этого страха. Лужу горящего керосина он обошел совершенно спокойно, даже не покосился под ноги. И он курил! Он — курил!
— О! Большая часть этого списка вам прекрасно известна! — заявил Лазарь. — Но если по существу, то не стоило вам, виконт, ломать чужую игру. Такое не прощают.
— Какую именно игру, не просветите? — спросил я.
Но вампир только покачал головой.
— Нет времени на разговоры, — объявил он.
И тогда я рванул рычаг, поджигая запал. А миг спустя в атаку ринулся Лазарь! Одним стремительным движением он подскочил к саркофагу, но в лицо ему уже ударила струя загущенного керосина. Пиропатрон воспламенил горючую жидкость; вампира обдало огнем, и он закрутился на месте, объятый пламенем с ног до головы.
— Беги! — рявкнул я Рамону, а сам попятился, продолжая заливать пылающей смесью потерявшего ориентацию кровососа.
Ревело пламя, в лицо веяло невыносимым жаром, но Лазарь и не думал падать. Одежда его прогорела едва ли не дотла, от волос не осталось и следа, но при этом вампир устоял на ногах и даже нашел силы шагнуть против огненной струи.
Двадцать секунд геенны огненной не причинили ему никакого вреда, но за это время мы с Рамоном успели добраться до выхода из зала. А там огнемет выдал последнюю порцию керосина и умолк, лишь продолжал впустую сыпать жгучими искрами пиропатрон.
Лазарь сплюнул огнем и хрипло рассмеялся:
— Чтобы остановить меня, понадобится нечто большее, нежели греческий огонь!
Я не стал слушать его, а развернулся и бросился наутек.
Сзади послышался стремительный перестук чужих шагов, но я не оглянулся, лишь выхватил из кармана ручную гранату и юркнул в узкий лаз под колоннами, а когда выскочил на другую сторону завала, в пальцах оставалась только чека.
— Беги! — крикнул Рамону, и тотчас за спиной хлопнул приглушенный взрыв. Колонны не выдержали и просели, погребая под своими обломками вампира, но у меня не было никакой уверенности, что они сумеют надолго его задержать.
— Беги! — вновь крикнул я и припустил на выход.
Рамон без промедления ринулся следом.
Мы взлетели по лестнице; едкую гарь сменила затхлость подземелья, и наконец получилось хоть немного отдышаться. Откашливаясь и перхая, я очистил легкие и глотку, пропустил вперед Рамона и с новыми силами рванул вслед за напарником. Скакавший по стенам луч электрического фонаря то тут, то там высвечивал оставленные им белые метки, и эта путеводная нить позволила не блуждать в подземном лабиринте, а нестись прямиком на выход.
Небольшая предусмотрительность, способная спасти жизнь.
А времени и в самом деле оставалось в обрез — когда добежали до обугленных останков бхута, откуда-то издалека донесся отголосок нового обвала, а следом — совершенно нечеловеческий вопль, полный яростной злобы.
Частое эхо крика вонзилось в спину десятком призрачных ножей, пришпорив нас, словно загнанных лошадей. Катастрофически не хватало дыхания, ноги налились свинцом, отбитая ступня взрывалась болью при каждом шаге, но я бежал, бежал и бежал, стараясь не упустить из виду скакавшее перед Рамоном яркое пятно фонаря.
Каким чудом хватило сил добежать до выхода из катакомб, просто не представляю. Не иначе помог страх; страха было хоть отбавляй.
У отвесного подъема Рамон дождался меня и подсадил, я ухватился за веревку и полез вверх. Малый вес и длинные руки и ноги давали неплохое преимущество, и выбрался я в пещеру, намного опережая напарника. Но, как ни хотелось в изнеможении повалиться на пол, разлеживаться не стал, вместо этого вцепился в трос и принялся вытягивать его, помогая подняться Рамону.
Вновь долетел отголосок жуткого вопля, и я едва не сверзился вниз, столь близким он показался. Вампир настигал нас. Настигал!
Ухватив напарника за руку, я втащил его наверх и бросился на выход. Стремглав выскочил из пещеры и помчался к самоходной коляске, но Рамон тотчас нагнал, сбил с ног и придавил к земле.
Я охнул от испуга и боли, и в тот же миг загрохотал пулемет в кузове броневика. Очередь прошла впритирку над головой и взорвалась тучей каменных осколков в недрах пещеры. Крупнокалиберные пули смертоносной плетью хлестнули выбравшегося из катакомб вампира и хоть не сбили с ног, зато откинули обратно, заставили потерять темп.
Лазарь скакнул в сторону, но лаз простреливался на всем протяжении, пулеметная очередь настигла его и там. Я спихнул с себя зажавшего руками голову Рамона и крикнул ему в ухо в жалкой попытке перекрыть оглушительный грохот выстрелов:
— За руль!
Рамон начал выбираться из зоны поражения, забирая вбок; я пополз напрямик к броневику и уже почти добрался до него, когда смолк гатлинг. Электрический привод с размеренным жужжанием продолжал раскуривать ствольный блок, закончилась лента.
В один миг я запрыгнул в кузов, выпихнул из-за пулемета восторженно голосившего: «Драть! Драть! Драть!» — лепрекона и что было сил рявкнул:
— Рамон, гони!
Послышался стук дверцы, и тотчас из пещеры появился Лазарь, истерзанный, но живой, насколько это определение вообще применимо к вампирам. Обгоревшие клочья некогда дорогого костюма болтались на нем жалкими тряпками, но ни огонь, ни крупнокалиберные пули не причинили нелюди никакого вреда.
Лазарь яростно завопил нечто нечленораздельное и сорвался с места.
Я спокойно, словно на учениях, заправил в пулемет новую ленту и, захлопнув крышку, ухватил парную рукоять гатлинга, когда вампир уже преодолел половину разделявшей нас дистанции. Большой палец утопил гашетку, разлетелись во все стороны бившиеся о стенку кузова гильзы, свинцовая плеть стеганула Лазаря поперек груди, повалила, покатила по земле.
Движок броневика рыкнул и часто-часто застрекотал, тяжелая самоходная коляска, стремительно набирая ход, понеслась вниз по склону холма. Резкий толчок сбил прицел, и вскочивший на ноги вампир вновь бросился в погоню, но я моментально исправился и полосонул его короткой расчетливой очередью. А потом еще и еще, пока мы окончательно не оторвались и кровосос не скрылся из виду за деревьями.
Все это время лепрекон стоял у откинутого заднего борта и размахивал рукой с издевательски выставленным средним пальцем.
Ситуация откровенно забавляла коротышку; мне же хотелось отвесить ему пинка.
Я бы и отвесил, просто не осталось сил.
Совсем не осталось сил.
Рамон гнал до пригорода без остановок. И гнал бы дальше, если бы не начала закипать в радиаторе вода. Тогда только он заехал на безлюдную улочку поселка, через который проходила дорога, остановился и откинул крышку капота. Сам прислонился к броневику и подставил дождю непокрытую голову. Фуражку он где-то потерял.
Звеня усыпавшими днище гильзами, я выпрыгнул из кузова, в котором проехал всю дорогу, и поднял задний борт, пряча от любопытных взглядов пулеметную установку. Потом запрокинул лицо к небу, тяжело вздохнул и подошел к напарнику. Лепрекон как ни в чем не бывало присоединился к нам, уселся на подножку и принялся сворачивать самокрутку.
— Что это? — указал на него Рамон.
— Друг, — коротко ответил я и закинул в рот леденец. После случившегося меня продолжало потряхивать.
— Друг? — переспросил крепыш.
Я кивнул. Тогда Рамон покачал головой и протянул руку:
— Мои деньги. — А когда пересчитал и спрятал в карман тысячу франков, то вдруг объявил: — На этом все.
— Что — все? — не понял я.
— Забудь мое имя, — потребовал крепыш. — Никаких дел с тобой я больше вести не намерен, ясно?
— Рамон, какая муха тебя укусила?
— Какая муха? — покраснел крепыш от гнева. — Сначала меня чуть не прикончил оборотень, теперь этот выродок! Мы спаслись только чудом, Лео! Чудом! Что будет завтра? Пойдешь охотиться на демона? Без меня!
— Подожди…
— Да не собираюсь я ждать! — резко выкрикнул Рамон. — И рисковать своей головой больше не собираюсь! С меня довольно!
— Брось!
— Лео! Ты вообще не слышишь меня? — Крепыш выставил перед собой руку. — Ты не тот человек, Лео, которого я знал. Тот был острожным и предусмотрительным. Он не бросался сломя голову во всяческие авантюры!
— Я просто хочу разобраться!
— Вот и разбирайся! Разбирайся сам, а меня не трогай! — потребовал Рамон и непонятно зачем добавил: — Дьявольщина, да у тебя даже глаза изменились! Они не просто светятся, они горят! Лео, с тобой что-то не так!
Я молча достал из кармана очки с круглыми затемненными линзами и нацепил их на нос. Рамон хмыкнул, развернулся и зашагал прочь. Даже не оглянулся ни разу.
— Драть, какая сцена! — хрипло рассмеялся позабытый всеми лепрекон, раскуривая самокрутку. — Прямо трагедия!
— Да заткнись ты, — буркнул я, сгоняя его с подножки.
Коротышка перебежал к капоту и крикнул вдогонку Рамону:
— Жлоб! — потом повернулся ко мне и выставил вверх большой палец.
Я только поморщился, распахнул дверцу броневика — и под ноги выпала увесистая пачка египетских гиней с нетронутой банковской упаковкой.
Сразу вспомнилось, сколь вызывающе топорщились карманы форменного плаща Рамона, и стало ясно, что проблем с покупкой соседней мануфактуры у них с кузеном теперь уже не возникнет. Только бы не попались на валютных спекуляциях: за попытку сбыть египетские гинеи можно и в тюрьму угодить, а каждый второй спекулянт черного рынка числится в полицейских осведомителях.
С обреченным вздохом я кинул деньги на пассажирское сиденье, потом опустил крышку капота и забрался за руль.
— Ты едешь? — спросил лепрекона, который сосредоточенно мочился в сточную канаву.
— Драть! Укачало! — не оборачиваясь, отозвался тот.
Я только хмыкнул, захлопнул дверцу и завел двигатель.
Достали…
До города я добирался минут двадцать и все это время решал, как быть дальше, но мысли лезли в голову одна безрадостней другой. Сплошь думы о веревочных петлях, стрихнине и металлическом привкусе сунутого в рот ствола.
Нет, я вовсе не полагал самоубийство достойным выходом из сложившейся ситуации, только лишь самым безболезненным. Пусть даже вампир давно распрощался с эмоциями и слово «месть» для него теперь пустой звук, мое положение это лишь ухудшало. Прагматик не станет сгоряча отрывать некоему незадачливому сиятельному голову; прагматик предварительно проделает это с руками и ногами, дабы другим неповадно было.
И что делать? Ехать домой?
Проклятье!
Это первое место, где станет искаться меня вампир, когда доберется до города, а я вовсе не был уверен, что Елизавете-Марии удастся его остановить. Суккуб в человеческом обличье хоть и отличалась завидной силой и молниеносной реакцией, но тягаться с Лазарем она все же не могла.
Домой ехать было нельзя. По крайней мере, пока не отыщу оружие, способное если не убить наверняка, то хотя бы нанести вампиру непоправимый ущерб.
О чесноке даже думать не стал. Быть может, какой-нибудь новообращенный кровосос и побрезговал бы трогать дурнопахнущего чудака, но Лазаря так просто не отпугнуть. Осиновый кол мог бы сгодиться, только вряд ли получится застать вампира спящим. Выманить под открытое небо? Дьявол, да он выбежал из катакомб и даже не поморщился!
Возможно, прямые солнечные лучи еще могли ему повредить, но небо окончательно затянули плотные темные тучи. Где-то раскатисто громыхало, на горизонте время от времени ветвились белые росчерки молний.
На Новый Вавилон надвигалась непогода, и столь же мрачно было у меня на душе.
Дедовские способы помочь не могли, последние достижения науки для борьбы с вампирами годились мало. Медь, серебро и свинец не могли причинить вреда живым мертвецам. Титановым клинком теоретически я мог рассчитывать отрезать Лазарю голову, на практике было проще вскрыть себе вены, не мучиться самому и не обременять других сбором разбросанных по улице останков.
Электричество? Да! Электричество пагубно для всех инфернальных созданий, но как долго останется парализованным Лазарь после разряда скрытой в моей трости батареи? И самое главное: я просто не представлял, как мне этим временем воспользоваться. Подходить вплотную к обездвиженной твари хоть с осиновым колом, хоть с титановым клинком не хотелось совершенно. У меня почему-то сложилось стойкое впечатление, что столь недальновидный поступок окажется сродни самой изощренной попытке самоубийства. Чудесные пули Александра Дьяка мертвецу повредить никак не могли, керосин также оказался бессилен, и что в итоге?
В итоге я оказался в тупике.
Но раньше времени рвать волосы на голове не стал, загнал броневик в уже знакомый дворик неподалеку от оружейного магазина «Золотая пуля» и отправился проведать Александра Дьяка.
Запер самоходную коляску и зашагал к лавке «Механизмы и раритеты» в одном только пиджаке, не став брать с собой пропахшую гарью куртку. На полпути дождь заметно усилился, пришлось спрятаться под навесом уличного кафе и попросить принести большой чайник черного индийского и блюдо плюшек с корицей. Благо других посетителей не было, и явственно расходившаяся от меня вонь дыма никого смутить не могла.
Начал завтракать, и сразу накатил озноб.
Стало страшно. До меня только сейчас дошло, что лишь благодаря счастливой случайности да моему воображаемому другу Лазарь не нагнал нас и не выпотрошил. Просто до Рамона это дошло несколько раньше.
Плюшки подошли к концу, а дождь никак не кончался, тогда я заказал еще чая и продолжил сидеть и смотреть на пузыри на лужах. Не хотелось никуда идти, не хотелось ничего делать.
Навалилась апатия.
Мне бы сбежать из города — да только слишком глубоко увяз, слишком многим людям успел досадить. Лазарь будет искать мести, банда сиятельных — содержимое алюминиевой шкатулки…
Шкатулка! Я только сейчас сообразил, что оставил ее в имении дяди!
Кретин! Сыщики уже наверняка связали графа с налетом на банк, и теперь его разыскивает половина полиции метрополии! Дьявол!
Я в сердцах выругался, бросил на стол мятую пятерку и выскочил из кафе. Дождь понемногу начал стихать, и показалось разумным воспользоваться затишьем и вернуться к броневику.
Планы поменялись. Если рассчитываю опередить бывших коллег, следовало бросить все и сосредоточиться на поисках графа. Только бы поверенный отыскал зацепку, только бы нашел хоть какой-то след…
С места я тронулся излишне резко и даже чуть не пробил бампером дыру в заборе, сразу заставил себя успокоиться и не давить на газ, как ни хотелось бы наверстать упущенное время. Тем более что улицы накануне приезда главных апологетов «Всеблагого электричества» Теслы и Эдисона просто кишели полицейскими. Констебли маячили на каждом перекрестке, разъезжали в самоходных колясках и экипажах; одних призывали не толпиться на улицах, других, напротив, забирали в участок для выяснения личности.
Столь бурной деятельности полиции метрополии мне не доводилось видеть за все годы службы, но зато теперь броневик не привлекал никакого внимания ни обывателей, ни бывших коллег. Броневиков на дорогах Нового Вавилона сегодня хватало с избытком.
Только бы в аварию не попасть. Вот смеху-то будет…
При этой мысли я нервно поежился и даже начал заранее подбирать в голове объяснения, где именно сумел отыскать самоходный экипаж налетчиков и по какой веской причине не отправился на нем прямиком в Ньютон-Маркт, но обошлось. Исторический центр я проехал без приключений, а среди рвавшихся к небу высоток деловой части города движение заметно ослабло, немногочисленные извозчики заблаговременно уступали дорогу, да и постовые попадались на глаза уже не столь часто.
Объехав высотку, где располагалась контора моего поверенного, я бросил броневик за мусорными баками и повязал шейный платок в попытке придать своему внешнему виду хоть какой-то оттенок респектабельности. Старался зря — вахтер на входе уткнулся в газету и на меня даже не взглянул. Я спокойно прошел мимо его конторки и поднялся на третий этаж по лестнице. Пока шагал по ступеням, машинально проверил «Рот-Штейр» и «Цербер» и даже подивился, насколько въелась в меня за последние дни эта привычка.
С досланным патроном и снятым предохранителем чувствую себя гораздо спокойнее. Паранойя? Нет, просто слишком много нажил врагов…
Без стука распахнув дверь, я прошел в клетушку поверенного, встал посреди комнаты и оперся на трость.
Молодой человек встрепенулся, взглянул на меня поверх газеты и сразу засуетился, словно ему скипидаром причинное место смазали.
— Виконт! — отбросив утренний номер «Атлантического телеграфа», выскочил он из-за стола. — Вчера я все сделал, все как мы договаривались, а сегодня утром получил послание от адвоката вашего дяди!
— Что он пишет?
— Оно адресовано вам. Я уже вызвал посыльного, но, к счастью, не успел отправить…
Я принял конверт из плотной бумаги, на котором незнакомым размашистым почерком было выведено: «Леопольду О. лично в руки»; клапан для надежности заклеили непогашенной почтовой маркой. Выглядела та нетронутой.
Внимательно осмотрев конверт, я выщелкнул титановый клинок складного ножа и вспорол клапан. Достал записку и не без удивления прочитал лаконичное послание:
«В четыре часа пополудни у мэтра. Приходи один».
Подписи не было, но никакой необходимости в ней и не требовалось: почерк дяди я узнал сразу.
— Что-то не так? — забеспокоился поверенный.
Я покачал головой.
— Все отлично, — успокоил его, пряча записку в карман. — Все необходимые документы по наследству должны быть готовы сегодня к четырем часам вечера.
— Все давно готово! — засуетился молодой человек и вытащил из верхнего ящика стола стопку бумаг в полпальца толщиной. — Все здесь!
Я просмотрел документы и, возвращая их, попросил:
— Будьте так любезны, задержитесь сегодня в конторе хотя бы до семи. В случае необходимости я пришлю за бумагами курьера.
— Виконт! — нерешительно окликнул меня поверенный. — Насчет комиссионных…
— Все остается в силе. Десять процентов с суммы взыскания ваши, — уверил я юриста, нисколько не сомневаясь, что дядя не заплатит по опротестованному чеку ни сантима.
Честно говоря, я просто не понимал, с какой стати он вдруг возжелал встретиться со мной и потому чистота его намерений вызывала у меня массу вопросов.
Зачем? Зачем ему это?
Человек излишне самоуверенный на моем месте мог бы счесть, что удалось загнать оппонента в угол, но лично мне подобное предположение казалось притянутым за уши. Обнаружив алюминиевую шкатулку с черной рунической молнией на крышке в разгромленном имении, сыщики не могли не объявить графа в розыск, поэтому все наложенные мной в частном порядке аресты и препоны не значили для него ровным счетом ничего. И тем не менее неуступчивый родственник назначил встречу.
Будь я параноиком, неминуемо заподозрил бы злонамеренный умысел и даже желание заманить в засаду, вот только никакой выгоды из моей смерти граф извлечь не мог. А значит, ему от меня что-то требовалось.
Но что?
Именно с этой мыслью я забрался в кабину броневика и бездумно уставился на залитое дождем ветровое стекло.
Ничего. У меня не было ничего, что могло бы заинтересовать дядю, и осознание этого простого факта заставляло нервничать и откровенно выводило из себя.
Я взглянул на хронометр, на том оказалось без четверти час. Времени до встречи оставалось с избытком, поэтому решил заглянуть к Александру Дьяку. Не поплакаться в жилетку, вовсе нет — просто было совсем нелишним узнать, на что изобретатель потратил сто франков аванса. Мне все еще требовалось оружие против вампира.
Я завел двигатель и отправился в путь.
Когда четверть часа спустя заглянул в лавку «Механизмы и раритеты», Александр Дьяк обсуждал выложенную на прилавок золотую монету с моим вчерашним знакомым — ассистентом кафедры археологии, и я не стал им мешать. Просто поздоровался и стряхнул с котелка мелкие капельки дождя.
— Леопольд Борисович, одну минуту. Мы уже заканчиваем, — предупредил владелец лавки.
Они с археологом еще немного посовещались, потом ударили по рукам, и сеньор Рамильо, лучезарно улыбаясь, прошествовал на выход. Изобретатель выглядел столь же довольным, как и его контрагент.
— Удачная сделка? — спросил я, опираясь на трость.
— Пустяки, — пожал плечами изобретатель и попросил: — Лучше расскажите, Леопольд Борисович, как обстоят дела у вас.
— Неоднозначно, — хмыкнул я в ответ.
— Проблемы с огнеметом?
— Нет-нет! — уверил я Александра Дьяка. — Огнемет сработал как надо, а вот керосин оказался не столь эффективен, как мне бы того хотелось.
— В самом деле? — озадачился хозяин лавки. — Он не загорелся?
— Загорелся, но вампира не сжег.
— Так, так, так! — Изобретатель постучал о прилавок карандашом, потом огладил седую бородку и потребовал: — Рассказывайте обо всем по порядку. Важна каждая деталь.
— Для науки? — пошутил я.
— Леопольд Борисович! — с укоризной протянул изобретатель. — Мы с вами решаем сугубо утилитарную задачу изничтожения живого мертвеца. Поверьте, это далеко не столь увлекательно, как изучение воздействия радиации на организм, обладающий способностью ускоренной регенерации. Приличную научную работу на этом материале не напишешь.
— Прошу меня простить.
— Пустое! — Александр Дьяк протянул мне табличку и попросил: — Повесьте на дверь. И вспоминайте. Умоляю вас, вспоминайте каждую деталь.
На табличке через трафарет было выведено: «Идет эксперимент. Звонить при крайней необходимости».
Когда вывесил ее на улицу и запер дверь, мы с изобретателем сразу удалились в рабочую комнату. Там я с облегчением опустился на стул и приставил трость к стене, а Александр Дьяк принялся записывать в свою амбарную книгу рассказ о стычке с вампиром.
— Что вы можете о нем рассказать? — спросил он под конец.
— Помимо того, что он представился Лазарем и обшивается у весьма достойного портного? — усмехнулся я.
— Любая мелочь может оказаться ключом к разгадке!
— Он не побоялся выйти под открытое небо и обмолвился, что ему несколько веков. Возможно, был как-то связан с блистательным Рафаилом, а последние годы проживал в Египте.
Александр Дьяк как-то странно глянул на меня, но я не обратил на это никакого внимания и прищелкнул пальцами.
— А еще он назвал керосин греческим огнем!
— Греческим огнем? — встрепенулся изобретатель. — Вы уверены?
— Целиком и полностью.
— Тогда я погорячился, сочтя эту задачу не столь увлекательной, как случай с оборотнем, — задумчиво пробормотал хозяин лавки. — Древнее существо, получившее неуязвимость к открытому пламени при горении керосина. Уверен, это не врожденный иммунитет, а приобретенная способность.
— И что нам это дает?
— Общеизвестно, что сожжение является наиболее простым способом уничтожения всяческой нечисти, в том числе вампиров. Осиновые колья — это даже не позавчерашний век, это предания старины глубокой. Байки.
— Но эта сволочь не горит! — взорвался я.
Александр Дьяк только рассмеялся:
— Все горят, Леопольд Борисович. Главное — правильно выбрать катализатор.
— Что, простите?
— Полагаю, вы слышали о фосфоре? — невпопад ответил изобретатель.
Я кивнул:
— Спички.
— Именно, — подтвердил хозяин лавки. — Но при производстве спичек используется красный фосфор, который не столь опасен, как белый.
— Не знал, что их несколько.
— Белый фосфор, — продолжил Александр Дьяк, — чрезвычайно горюч. Он самовоспламеняется при нагревании свыше тридцати пяти градусов по Цельсию, можете себе представить? Поэтому его хранят в банках под водой и без доступа света.
— Чем опасен свет?
— Под длительным воздействием света белый фосфор превращается в красный, — пояснил изобретатель. — И знаете, Леопольд Борисович, я более чем уверен, что ваш Лазарь не озаботился защитой от фосфора.
Я задумался и уточнил:
— Он так сильно горит?
— Чрезвычайно. К тому же продукты его горения ядовиты.
— Это как раз некстати.
— Что поделать, — пожал плечами Александр Дьяк. — На полученные от вас деньги я купил некое количество белого фосфора и готов снарядить до двух дюжин ручных гранат.
— А вы проверяли их на практике?
— Оставил это вам. Помните, я говорил о ядовитых продуктах горения? — Изобретатель порылся в одном из ящиков и достал из него цилиндр, по внешнему виду алюминиевый. — Держите! — произнес он и вдруг кинул мне зажигательную гранату.
Я едва поймал ее; так весь и облился потом.
— Разве не стоит опасаться непроизвольной детонации? — укорил хозяина лавки.
— Стоит, — подтвердил тот. — Но сначала ее надо начинить зажигательной смесью и вставить детонатор. Предлагаю сделать его электрическим.
— А! — Я с облегчением перевел дух и повертел в руках цилиндр диаметром примерно пять сантиметров и длиной около пятнадцати. На нижнем торце было закреплено подпружиненное железное кольцо.
— Предохранитель отсутствует, — предупредил Дьяк, — поэтому умоляю: проявите максимальную осторожность. Усилие для извлечения требуется весьма существенное, можете спокойно носить в кармане.
Я вернул алюминиевый цилиндр изобретателю и напомнил:
— Для начала ее следует наполнить.
— Почему бы и нет? — пожал плечами изобретатель и снял крышку с задвинутого в угол бака. Ковшиком зачерпнув оттуда воды, он наполнил вместительную фарфоровую ступку, долил немного кипятка и принялся раскладывать инструменты: пинцет, скальпель, непонятные зажимы.
Мне сделалось не по себе.
— Это не слишком опасно?
— Вовсе нет, — успокоил меня Александр Дьяк. — Надо просто соблюдать определенную технику безопасности. Например, резать белый фосфор следует исключительно под водой. И ни в коем случае не прикасаться к нему голыми руками во избежание ожогов.
Хозяин лавки натянул прорезиненную перчатку и ловко подцепил пинцетом из бака с водой брусок, желтовато-белый и весьма напоминающий внешним видом обычный воск. Фосфор отправился в фарфоровую ступку, изобретатель отмерил железной линейкой требуемую длину и скальпелем срезал излишек.
— Раскрутите корпус, — потребовал он, выложив укороченный брусок на мягкую ворсистую ткань.
Я поспешил выполнить распоряжение и свинтил заглушку, внутри которой обнаружилась резиновая шайба с отверстием для запала.
— Герметичность очень важна, — сообщил хозяин лавки, промокая с бруска мелкие капельки. — А еще очень важно не допустить крошения белого фосфора. Даже самый маленький кусочек способен привести к пожару.
Все тем же скальпелем он поместил белый фосфор в тонкостенный корпус и устроил сверху толстую резиновую шайбу. Затем вставил в крышку удлиненный детонатор и до упора закрутил ее. Легонько потряс и остался проделанной работой доволен.
— Поглядите, Леопольд Борисович, — протянул он мне зажигательную гранату.
Я с некоторой опаской встряхнул ее, но содержимое нисколько не колыхалось из-за выступившего распоркой резинового кольца.
— Пользуйтесь! — разрешил изобретатель.
— Благодарю, — улыбнулся я, спрятал гранату в карман пиджака, но сразу достал и переложил в куртку. Потом спросил: — Когда будут готовы остальные?
— Еще пять штук снаряжу хоть сейчас, — сообщил хозяин лавки. — Остальное зависит от вашей финансовой состоятельности.
— Подождите, Александр, — не понял я. — Речь шла о двух дюжинах!
— На две дюжины хватит белого фосфора, но корпуса и детонаторы влетели мне в копеечку. Э-э-э!.. Я хотел сказать, они весьма недешевы. Сделаю больше, если вы готовы платить.
Я поморщился. После разорительного расчета с Рамоном влезать в новые траты мне не хотелось. С другой стороны — белый фосфор я уже оплатил, и выкидывать вложения на ветер было бы по меньшей мере расточительно. А при встрече с Лазарем нехватка боеприпасов и вовсе могла оказаться фатальным просчетом.
Точно, боеприпасов!
— Александр, а вы можете начинить белым фосфором любой снаряд? — спросил я изобретателя.
Тот пожал плечами.
— В пределах разумного, — неуверенно протянул он. Электрические лампочки под потолком вдруг замигали, владелец лавки вздрогнул и потянул носом. — Неужели замыкание?
Я принюхался, но горелой изоляцией не пахло.
— Перепады напряжения, — предположил, надевая котелок. — Оставлю вас минут на пять. Сейчас вернусь.
— Хорошо, хорошо, — покивал изобретатель. — Вы идите, Леопольд Борисович, а я пока разберусь с электричеством. Проверю проводку. Не убирайте объявление об эксперименте!
— Хорошо.
Я вышел на улицу, захлопнул за собой дверь и поспешил к броневику. Сегодняшняя беготня меня изрядно утомила, но загнать полицейскую самоходную коляску на задний двор лавки показалось затеей слишком смелой. Лично я бы на месте изобретателя подобного предложения не оценил и погнал просителя взашей.
Отперев кузов, я вытащил уже открытую коробку с зарядами к ручной мортире, пересчитал их и решил, что двадцать два снаряда хватит с избытком. Не войну же устраивать, в самом деле.
Завернув короб в брезентовую куртку, я поспешил к лавке и всю обратную дорогу бормотал себе под нос ругательства, проклиная сыпавший с неба дождь, тяжесть зарядов и разболевшуюся ногу. В основном конечно же дождь.
Пока возвращался, вымок до нитки; пришлось даже снимать пиджак.
— Вот, посмотрите, Александр, — выставил я на верстак коробку с боеприпасами. — Только осторожно, они полностью готовы к использованию. И у них очень чувствительный детонатор.
— Это для чего? — удивился владелец лавки.
Я вкратце описал принцип действия ручной мортиры; изобретатель достал один из снарядов, повертел его в руках и озадаченно хмыкнул.
— Как интересно! — пробормотал он, зажимая его в тиски. — Здесь должен быть вышибной заряд и основная часть, которая ставится на боевой взвод после его детонации. Думаю, с заменой части взрывчатки белым фосфором проблем не возникнет. Только помните — хранить снаряды придется при температуре не более тридцати пяти градусов, надлежащей герметичности я гарантировать не возьмусь.
— Что-нибудь придумаю, — решил я и взглянул на хронометр.
До встречи с дядей оставалось еще два часа, но задерживаться в лавке я не планировал. Александр Дьяк уверенно разбирал снаряд, рядышком стояло еще два десятка взрывоопасных игрушек, и даже думать не хотелось, что случится с нами в случае ошибки изобретателя.
— Я, наверное, пойду, — пробормотал я.
— Конечно-конечно, — рассеянно отозвался погруженный в работу изобретатель. — Захлопните за собой дверь.
— Обязательно, — пообещал я и взял отставленную к стене трость, но прежде чем дошел до вешалки, с явственным хлопком отключилось освещение.
— О нет! — с нескрываемым испугом выдохнул Александр Дьяк.
В это время он уже возился во внутренностях разобранного снаряда, и у меня от ужаса волосы на затылке зашевелились. Одно неосторожное движение — и мы взлетим на воздух!
— Подождите! Не шевелитесь! — вскинулся я и принялся выискивать убранную в один из карманов керосиновую зажигалку. — Сейчас я вам подсвечу!
— Не в этом дело, — пробормотал владелец лавки, и даже в неровном трепетании огонька стало видно, как стремительно наливается безжизненной бледностью его лицо. — Генератор…
— Что — генератор? — спросил я и едва не упал, когда вздрогнул под ногами пол.
С полок посыпалась всяческая мелочовка, инструменты разлетелись по всей комнатушке, и сразу последовал новый толчок. И еще один, и еще! С каждым разом удары становились сильнее, словно некая сила стремилась вырваться из подвала лавки, проломив перекрытие и доски пола.
Какого черта? Землетрясение?!
— Уходите! — приказал Александр Дьяк, включая электрический фонарь. — Немедленно уходите, если вам дорога жизнь!
По его мертвенно-бледному лицу катились крупные капли пота, и мне стало ясно, что это какое-то его очередное изобретение пошло вразнос и грозит обрушить весь дом.
Погасив зажигалку, я оперся о стену и потребовал объяснений:
— Что происходит? Что стряслось, говорите уже!
Изобретатель направил луч фонаря на дверь задней комнаты и выдохнул:
— Расплата за гордыню.
— Что там? — ухватил я его за плечо и развернул к себе. — Паровой котел? Генератор новейшей конструкции? Динамо-машина?
— Уходите! Уходите, пока есть такая возможность!
— Что там?!
— Полтергейст, — огорошил меня неожиданным ответом Александр Дьяк. — Он рвется на волю и не оставит от дома и камня на камне.
— На кой черт вам понадобился злой дух? — спросил я, выругался и махнул рукой. — Нет, можете не отвечать. Знаю и сам. Вы исследовали влияние электрических токов на потусторонних сущностей и не озаботились нормальной защитой. Нарисованные кровью пентакли — это ведь старомодно и ненаучно! К черту это мракобесие, так?
— Леопольд Борисович! — поторопил меня владелец лавки. — Да идите же!
Но я лишь отодвинул его в сторону. Теперь, когда угроза немедленного взрыва из-за очередного изобретения непризнанного гения миновала, я успокоился и потребовал:
— Светите!
— Что вы собираетесь делать? — опешил Александр.
— Мне уже приходилось иметь дело с полтергейстом, — сообщил я, добрым словом вспоминая инспектора Уайта, имевшего обыкновение браться за самые сомнительные дела. — Просто светите и не мешайте.
— Но как же…
Я молча отстранил изобретателя и сложил надвое изготовленную им трость. Пусть теперь у меня и не было полицейского электрощупа, но и этот разрядник зарекомендовал себя с самой лучшей стороны.
— Как вы удерживали духа на месте? — спросил я, распахивая дверь задней комнаты.
Вмурованный в пол люк буквально подпрыгивал, сотрясаемый страшными ударами рвавшегося на волю инфернального создания.
— Окружил цепью разрядников, — сообщил Александр Дьяк. — Вам придется загнать его на место и держать там, пока я не запущу генератор.
— Просто замечательно! — хмыкнул я, нисколько не горя желанием соваться в подвал со взбесившимся от долгого заточения духом.
Дьявол, я и пустые подвалы не жалую, а тут еще полтергейст!
Очередной удар едва не вынес крышку люка, засов выгнулся дугой, крепившие его петли железные анкеры вылезли из бетона чуть ли не наполовину. Один так и вовсе выломался с целым куском раскрошившегося раствора.
— Чего же вы ждете? — удивился изобретатель, когда я снял темные очки и замер у люка с выставленной перед собой тростью.
— Пусть выдохнется, — отозвался я, и тут крышка слетела и со всей силы врезалась в стену.
Дальше я медлить не стал, шагнул вперед и ткнул тростью в черный провал люка. Меня немедленно потащило, словно некое невидимое существо вцепилось в палку, намереваясь вырвать ее, но между стальных спиц заискрился электрический разряд, и полтергейст резко отпрянул. Преследуя его, я сбежал по шаткой деревянной лесенке в подвал и крикнул Александру:
— Светите!
Злой дух скрылся среди громоздких механизмов. Для обычных людей он был практически невидим, но бесцветные глаза сиятельных могли различать многое недоступное взору простых смертных. Да и электрическое освещение пришлось как нельзя кстати.
Александр Дьяк с лестницы осветил фонарем небольшое помещение с обитыми свинцовыми листами стенами, и в глаза сразу бросилось бывшее узилище злого духа. Из пола там торчал настоящий частокол электродов, а с потолка на цепи свешивался медный шар; от генератора к ним тянулся жгут проводов. Генератор, к слову, продолжал пыхтеть и двигать поршнями, повреждена оказалась передача на динамо-машину.
Отвлекся я только на миг, но именно этот момент выбрал полтергейст, дабы рвануть на выход. Из-за железного корпуса непонятного устройства к лестнице метнулась туманная полоса, и я резко взмахнул тростью, преграждая ей путь. Сверкнул ослепительный разряд, дух резко вильнул в сторону, а самому мне едва удалось увернуться от полетевшей в голову шестерни. Импровизированный метательный снаряд угодил в стену и оставил на свинцовой облицовке глубокую вмятину.
Послышался отголосок злобного воя, заломило зубы, прикрученное к полу оборудование сотрясалось от бессильной ярости призрачного существа. Стены заходили ходуном, генератор принялся подскакивать, и владелец лавки заголосил:
— Быстрее, пока он здесь все не разнес!
Изобретатель сбежал с лестницы и принялся искать на полу брошенную духом шестерню, а я попытался загнать полтергейст в угол. Тот легко уклонился от искрящих спиц трости и юркнул в другую сторону.
— Быстрее! — вновь крикнул Дьяк и стал возиться с генератором, прилаживая на место вырванную деталь.
Полтергейст ринулся ему на спину, но я был начеку и перехватил призрака встречным замахом. Трость едва не вылетела из руки, зато беспокойного духа отбросило в угол с обесточенным узилищем.
Призрачная тень сгустилась и потемнела, и тотчас закрутились колеса динамо-машины, а вмурованные в пол электроды осыпались дождем искр. Дух взвился под потолок, да только подвешенный там на цепь медный шар уже окутался целым ворохом рукотворных молний. Тогда полтергейст рухнул на пол и заколыхался серым призраком посреди окруженного электродами узилища.
— И все же пентакль кровью нарисуйте, — пошутил я, вытирая вспотевшее лицо. — В следующий раз меня рядом может не оказаться.
Александр Дьяк включил лампочку под потолком и только покачал головой:
— Не понимаю, как такое могло произойти! Дух не мог вырвать шестерню! Это исключено!
— Механизмам свойственно изнашиваться, — пожал я плечами и растер подошвой сапога попавшийся на глаза окурок самокрутки. Делиться своими догадками об истинном виновнике поломки с владельцем лавки не стал.
— Удивительное совпадение! — охнул изобретатель, уселся на табурет и приложил руку к сердцу. — Из-за грозы отключили электричество, и одновременно сломался генератор. Просто поразительно!
Я разложил трость и спросил:
— Откуда у вас полтергейст?
— Леопольд Борисович!
— Не беспокойтесь, в полицию я не побегу.
Александр Дьяк вздохнул и нехотя ответил:
— Ваш друг Альберт свел меня с надежными людьми. И нет, сюда я их не приводил, я не настолько наивен. Встречались в городе.
Я присел на непонятную железную коробку и продолжил расспросы:
— Зачем он вам? И почему отделаны свинцовыми листами стены? К чему такие предосторожности?
— Вы не возражаете, если мы поднимемся наверх? — предложил изобретатель.
Я не возражал. Когда вернулись в мастерскую, Александр сразу вытащил из неприметного ящика бутылку русской водки и налил себе пятьдесят граммов.
— Не пьянства ради, а успокоения нервов для, — нервно пошутил он и выпил.
Я закинул в рот мятный леденец и вновь повторил свой вопрос:
— Зачем вам полтергейст?
Изобретатель тяжко вздохнул, убрал бутылку обратно в шкафчик и предупредил:
— Это длинная история.
Я посмотрел на хронометр и опустился на стул.
— Время у меня есть.
Александр Дьяк походил из угла в угол, потом спросил:
— Вам известен принцип работы телеграфа?
— В целом — да.
— Я работаю над прибором, который передает сигналы без проводов.
— Разве такое возможно? — не впечатлился я откровением изобретателя.
— Еще бы! — всплеснул тот руками. — Я даже построил несколько опытных образцов. Только представьте, какие перспективы открывает это изобретение! Связь с дирижаблями, связь с кораблями! Просто связь без проводов!
Я закинул ногу на ногу и с нескрываемым скептицизмом поинтересовался:
— Почему же об этом чудесном изобретении никто не слышал? Почему вы не поделились им с общественностью?
— Я поделился! — вспылил Александр. — Пятнадцать лет назад я опубликовал в России работу под названием «Прибор для обнаружения и регистрирования электрических колебаний»! И знаете, что произошло? Третий департамент выписал ордер на мой арест! Мне пришлось бежать! Бросить работу и дом! Можете себе представить?
Верилось в подобное с трудом.
— Вы уверены, что ваш предполагаемый арест был связан именно с этими изысканиями, а не с симпатиями к социалистам, к примеру? — поинтересовался я.
— Леопольд Борисович! — с нескрываемым укором произнес владелец лавки. — В розыскном листе и ордере на арест может быть написано что угодно, но мне прекрасно известна истинная причина!
— В самом деле? Снова ваша теория заговора, как в случае с господином Дизелем?
— Все началось с Герца, — вздохнул Александр Дьяк, не обратив никакого внимания на прозвучавшую в моих словах иронию. — Он подтвердил предположение Максвелла о вихревом магнитном поле или же, если угодно, об электромагнитных волнах. Потом был Бранли с радиокондуктором, Лодж, Резерфорд и Маркони. Вам говорят что-нибудь эти имена?
— Маркони? — нахмурился я. — Был громкий процесс лет пятнадцать назад в Италии. Одно из первых обвинений в работе на египетскую разведку?
— Чушь собачья! — фыркнул изобретатель. — Просто после шестьдесят второго года эта тема попала под негласный запрет. Уже в смерти Герца было много неясного, а затем несчастные случаи и аресты стали обычным делом, словно кто-то приоткрыл ящик Пандоры. Несчастья не затронули только Теслу и Эдисона, но они, по странному стечению обстоятельств, именно тогда полностью отошли от этой темы. Совпадение? Не думаю.
Я не удержался от досадливой гримасы и посмотрел на хронометр.
Слова собеседника меня нисколько не убедили. Как я уже успел заметить, Александр имел нездоровую склонность видеть во всем происки неких таинственных заговорщиков, да и мысль заточить злого духа в подвале собственного дома нормальному человеку прийти в голову никак не могла.
Я был далек от убеждения, будто Дьяк выжил из ума, но грань между эксцентричностью и умопомрачением им была, без всякого сомнения, пересечена. И мне вовсе не хотелось оказаться рядом, когда сюда пожалуют неразговорчивые сотрудники Третьего департамента или, тем паче, взлетит на воздух лавка.
Александр заметил мой скептицизм и оскорбился до глубины души.
— Идемте, Леопольд Борисович! — потянул он меня за собой в заднюю комнату. — Идемте и убедитесь сами!
— Не стоит, — попытался отказаться я, но сухонький старичок потащил за собой с неожиданной силой, и пришлось вновь спускаться в подвал.
Ну в самом деле — не устраивать же драку с человеком, который взялся изготовить для вас два десятка зажигательных снарядов?
— Зачем понадобился свинец? — спросил я, когда изобретатель принялся возиться с кожухом какого-то аппарата.
— Дополнительная защита, — просто ответил тот.
— Дополнительная?
— Да, есть еще заземленная клетка Фарадея, — пояснил Александр Дьяк. — Мой первый прибор назывался «грозоотметчик», он регистрировал колебания электромагнитного поля. Здесь мне, по понятным причинам, хотелось внешнего воздействия избежать.
— Для чистоты эксперимента?
— В том числе и для чистоты эксперимента, — подтвердил изобретатель. — А еще чтобы излучение моей аппаратуры не уловил кто-то другой.
Я только вздохнул.
Тем временем хозяин лавки подключил аппарат к генератору и спросил:
— Леопольд Борисович, вы видите духа? Мне приходится использовать для этого специальные линзы, но вам, полагаю, в них нужды нет?
— Да, прекрасно вижу и так, — подтвердил я.
Неподвижный полтергейст замер посреди своего узилища на расстоянии, равноудаленном от всех сыпавших разрядами электродов. Мне никогда еще не доводилось видеть духов в состоянии покоя; обыкновенно эти создания беспрестанно двигались, меняли форму, колыхались и перетекали из одного положения в другое.
— Он статичен? — спросил Дьяк, включая прибор.
— Да.
— Смотрите, что будет дальше.
Раздалось негромкое гудение, но бесплотный дух даже не шелохнулся.
— Что-то не так? — ухмыльнулся я.
— Подождите! — потребовал изобретатель. — В ходе экспериментов я установил, что значение имеет не излучение само по себе, а его частота. Сейчас я как раз начинаю ее менять…
— Каким образом?
Мой собеседник рассмеялся:
— Боюсь, объяснение принципа работы этого устройства займет остаток дня, а вы то и дело посматриваете на часы.
— Да, у меня назначена важная встреча на четыре часа.
— Успеете! — успокоил меня изобретатель и принялся медленно-медленно вращать круглую ручку. — Сейчас вы все увидите собственными глазами. Смотрите!
Какое-то время ничего не происходило, а затем полтергейст пошел рябью. Александр Дьяк продолжил свои манипуляции и тихонько бормотал себе под нос:
— На этих частотах обычно уже начинается воздействие…
— Что-то есть… — признал я.
Дух размылся и беспрестанно подергивался, словно невидимые порывы ветра рвали его на части, теребя в разные стороны. На какой-то миг даже показалось, что он пропал из нашего мира, выдавленный обратно в преисподнюю, но нет — сила воздействия пошла на убыль, и вскоре призрачное существо вновь вернулось к прежней неподвижности.
— Потрясающе! — пробормотал я, безмерно удивленный успешным завершением опыта.
— Я же говорил! — расплылся в счастливой улыбке изобретатель, выключая передатчик. — Предлагаю это отметить!
Мы поднялись наверх, и, пока я убирал с двери объявление о проводимом внутри эксперименте, хозяин лавки заварил свежий чай. Чайник он выставил прямо на прилавок и предложил мне угощаться песочным печеньем.
— Убедились теперь, Леопольд Борисович? — спросил изобретатель, разливая по чашкам ароматный напиток. — Электромагнитное поле воздействует на потусторонних существ! Это научный факт!
— Как вам только в голову такое пришло? — покачал я головой и посмотрел на хронометр. Времени оставалось впритык.
Александр Дьяк моего взгляда не заметил и негромко рассмеялся:
— Леопольд Борисович, вы и так считаете меня без царя в голове, а если изложу свою теорию, точно сочтете помешанным.
— После демонстрации вашего аппарата готов поверить во что угодно, — признался я и отпил горячего чая. — Но я не настаиваю. Расскажете, когда сочтете нужным.
Изобретатель кивнул, потом прошелся по торговому залу, разглядывая полки с товарами, и отстраненно произнес:
— Меня всегда интересовала тема восстания. По какой причине падшие лишились своей силы? Как заговорщикам удалось выступить одновременно по всему миру — в Старом и Новом Свете, Зюйд-Индии и даже Поднебесной? Особенно в Поднебесной, где, согласно мемуарам сподвижников Климента, у них единомышленников не было вовсе?
— Хорошая организация?
— Хорошая организация помогла бы выступить одновременно в заранее оговоренную дату, — согласился со мной Дьяк, — но тогда получается, что Климент и его приближенные наперед знали, в какой именно день падшие растеряют большую часть своих сил. «Возможно, — подумал я, — они сами приложили к этому руку?»
Я скептически поморщился.
— Звучит неубедительно? — понимающе улыбнулся изобретатель. — А между тем мои выкладки полностью подтверждают эту теорию. Единственное, чего я не знаю, это каким образом был послан столь сильный сигнал, что он покрыл всю планету.
— Так уж и всю?
— Вы правы, Леопольд Борисович, — кивнул владелец лавки, — у нас нет достоверных сведений о том, что именно происходило в те дни в Александрии и Теночтитлане.
— Мне видится одно слабое место в ваших рассуждениях, — покачал я головой. — Судя по результатам эксперимента, колебания электромагнитного поля не смертельны даже для бесплотных духов. Что уж тогда говорить о падших? А между тем, хоть среди египтян и ацтеков заговорщиков не было, падшие сгинули и там. С тех пор их больше никто не видел.
— Пирамиды, — просто сказал Александр Дьяк.
— Что, простите?
— Электромагнитные колебания не проникают вглубь земли, — сообщил изобретатель. — Падшие могли укрыться в подземельях под пирамидами. И это полностью объясняет все последующие вооруженные конфликты между нашими странами.
— Не знаю, не знаю, — засомневался я. — Падшие были всемогущи, разве могли лишить их сил какие-то электромагнитные волны?
— У всех нас есть свои слабые места, — пожал плечами владелец лавки. — Говорят, у стекла есть точка, при легком ударе в которую рушится целая витрина. Мои исследования еще не завершены, остается подобрать правильную частоту.
Я отставил пустую чашку и улыбнулся:
— А что, если важна не только частота, но и сам сигнал? Возможно, дело именно в сообщении?
— Заклинания, переданные посредством электромагнитных колебаний? — поморщился изобретатель. — Леопольд Борисович, при всем уважении — не стоит смешивать науку и магию. Это иррационально.
— Само присутствие падших в нашем мире иррационально.
Александр Дьяк обдумал это утверждение, потом махнул рукой:
— В любом случае моя аппаратура не позволяет передавать звук. Это вам не телефон.
— А как же телеграф? — припомнил я собеседнику. — Те же самые электрические импульсы и сигналы Морзе. Это ведь реально сделать?
— Реально, — согласился владелец лавки. — Но заклинания… Я ученый, я не знаю никаких заклинаний, не верю в них и не собираюсь использовать! Я верю в главенство знания и силу науки!
— Давайте не будем углубляться в теологические тонкости, — предложил я. — Просто передайте сообщение, которое я вам напишу, хорошо? Отнеситесь к этому, как к очередному эксперименту. Просто к серии коротких и длинных импульсов, только и всего.
— Если вы настаиваете, Леопольд Борисович…
— Настаиваю! — Я подошел к прилавку и потребовал: — Листок и перо!
Получив искомое, я принялся вычерчивать очередность сигналов:
«Точка-тире-тире-точка; точка-тире; тире; точка; точка-тире-точка; тире-точка; тире-тире-тире; точка-точка-точка; тире; точка; точка-тире-точка…»
Александр Дьяк принял у меня листок, ознакомился с посланием и взглянул с неприкрытым скептицизмом.
— Вы уверены, Леопольд Борисович? — озадаченно огладил он седую бородку.
— Подобное к подобному, разве нет? — беспечно улыбнулся я в ответ. — Это просто эксперимент.
— Морзянка никогда не давалась мне, — вздохнул изобретатель, — а уж в этом возрасте пальцы окончательно теряют гибкость. Боюсь ошибиться и нарушить чистоту эксперимента.
— Думаю, вам не составит труда сделать механизм наподобие музыкального.
— А это идея! — загорелся Александр Дьяк. — Попробую! Отчего нет?
— Попробуйте, — кивнул я и направился на выход, но уже у дверей меня остановил осторожный вопрос владельца лавки.
— Леопольд Борисович! Могу я рассчитывать, что вы никому не сообщите о проводимых мной экспериментах над полтергейстом? В моем возрасте тюремные казематы вредны для здоровья.
— Не беспокойтесь, не сообщу, — пообещал я хранить тайну. — Но мне понадобится от вас ответная услуга.
— Слушаю.
— Ничего серьезного, просто хотел бы загнать самоходную коляску на ваш задний двор. На день или два.
— Нет ничего проще! — с облегчением перевел дух владелец лавки. — Приезжайте хоть сейчас!
— Непременно воспользуюсь вашим любезным предложением, — кивнул я и вышел за дверь.
Голова самым натуральным образом шла кругом, но времени собраться с мыслями и хорошенько обдумать увиденное уже не оставалось. Следовало поторопиться на встречу с дядей. Более того — следовало к этой встрече подготовиться.
Именно поэтому к графу я отправился на броневике. Имелся некоторый шанс, что приглашение — это искусная западня, а мне вовсе не хотелось покинуть этот мир с загнанным под лопатку ножом.
Кто знает, что понадобилось от меня дяде?
Дождь лил все сильнее, по улицам текли настоящие реки, а грозовой фронт постепенно смещался к центру города, поэтому людей на улице было немного. Обыватели попрятались по домам, на глаза попадались лишь редкие курьеры да озябшие в своих прорезиненных плащах постовые.
Именно поэтому обнаружить наблюдателей не составило никакого труда. Один парень скучал в распахнутой двери парадного дома напротив конторы адвоката, другой прятался от дождя под навесом неподалеку от черного хода. Я заметил их сразу, как только объехал нелепое здание, на верхнем этаже которого снимал помещение мэтр Ласаль.
Впадать в панику не стал. Само по себе желание дяди подстраховаться вовсе не свидетельствовало о его дурных намерениях; к тому же взять под наблюдение контору мэтра Ласаля могли сыщики, расследующие налет на банк.
Поскольку разглядеть меня через залитое дождем ветровое стекло никто из наблюдателей не мог, я спокойно проехал в соседний двор и оставил броневик в арке. Запер его и по пожарной лестнице взобрался на крышу. Дома в этом районе теснились друг к другу, расстояние между скатами крыш не превышало полуметра, и перебраться с одной на другую не составляло никакого труда. Главную опасность представляли отчаянно скользившая под ногами черепица и резкие порывы постоянно менявшего направление ветра.
Проклиная непогоду, я запрыгнул на соседнее здание, перебрался на другую сторону крыши и соскочил с нее на дом, где арендовал помещение адвокат графа. Под очередной раскат грома взломал прихваченной фомкой чердачную дверь и забрался в темное пыльное помещение. Прислушался — тишина, только изредка стучали срывавшиеся с прохудившегося потолка капли.
Тогда я оттянул затвор «Рот-Штейра» и проверил наличие патрона в патроннике, затем снял с предохранителя «Цербер» и вернул его в левый карман куртки; в правом лежала зажигательная граната. После этого, стараясь не топать, отыскал люк вниз и легко выломал его. Просто засунул расплющенный конец короткого ломика между косяком и крышкой, аккуратно навалился, и тотчас с тихим хрустом подался врезной замок. Никто ничего не услышал.
Спрыгивать не пришлось: к люку вела приколоченная к стене лесенка. Я спустился в глухой закуток верхнего этажа и осторожно выглянул в коридор. Дверь конторы оказалась оттуда как на ладони.
Взглянув на хронометр — на часах было без десяти четыре, я прислонился к стене и на всякий случай достал из кобуры «Рот-Штейр». Особой надежды на пунктуальность графа не было, но тот изрядно удивил меня, когда поднялся на этаж за пять минут до назначенного времени. Что характерно — поднялся в одиночестве, наблюдатели остались караулить внизу.
Дядя постучался в контору, адвокат без промедления запустил его внутрь и лаконично оповестил:
— Не появлялся еще.
Я тотчас выскочил из своего укрытия и, прежде чем успела захлопнуться дверь, ворвался в контору с пистолетом в руке.
— Без глупостей! — предупредил дядю и скомандовал: — Идите!
Мэтр Ласаль возмущенно надулся, но поднимать крик не стал и прошествовал в кабинет. А вот графу Косице сохранить невозмутимость не удалось; он уставился на меня, мрачно сверкнул глазами и потребовал объяснений:
— Что вы себе позволяете, молодой человек?!
— Идите! — повторил я. — Или вы собираетесь вести переговоры в приемной?
Дядя нахмурился, но упрямиться не стал и отправился вслед за адвокатом. В заставленном антикварной мебелью кабинете мэтра он сразу обернулся и выплеснул переполнявшее его раздражение:
— Что это за фокусы?!
Я молча подошел к окну и посмотрел на улицу. Наблюдатель по-прежнему находился у соседнего дома и не спускал глаз с черного хода.
— Это у вас фокусы, не у меня, — хмыкнул я, указав вниз.
Граф покраснел от возмущения, но присутствия духа не потерял и непринужденно передернул плечами:
— Простая мера предосторожности.
— Вот и у меня… мера предосторожности.
— О чем это вы, господа? — встрепенулся адвокат.
Дядя досадливо взглянул на него и попросил:
— Мэтр, оставьте нас.
— Но, граф…
— Это личный разговор!
Адвокат поджал губы и напомнил:
— Если вы не забыли, граф, я до сих пор нахожусь под прицелом!
— О нет! — улыбнулся я, убирая пистолет в кобуру. — Приношу извинения, господа, если мои действия напугали вас. Вы абсолютно свободны в своих действиях.
— Мэтр! — повторил граф Косице. — Это разговор с глазу на глаз.
— Тет-а-тет, — согласился я с родственником, присаживаясь на широкий подоконник.
Дядя фыркнул и опустился в хозяйское кресло.
— Ну? — поторопил он адвоката.
Мэтр пожал плечами и вышел в приемную, плотно притворив за собой дверь.
— О чем вы хотели поговорить? — спросил я, не желая тратить время на долгие осторожные расспросы.
Граф расстегнул принесенный с собой несессер, вытащил из него свернутые трубочкой бумаги и бросил их на стол.
— Мое распоряжение о передаче вам части семейного фонда, — сообщил он.
— Щедро! — безмерно удивился я. — Что вы хотите взамен?
— Во-первых, отзовите свой смехотворный иск, — потребовал дядя.
— Отзову сегодня же, — согласился я на это условие. — Но ведь это наименьшая из ваших проблем, не так ли? Полицейские горят желанием задать вам ряд неудобных вопросов, разве нет?
— С какой стати? — и бровью не повел дядя.
— По поводу налета на банк, — подсказал я.
— Доказать мою непричастность к этому прискорбному происшествию не составит труда.
— Полагаю, у них появились некие вещественные доказательства. Улики, если угодно.
— Улики? — негромко рассмеялся граф. — Бросьте! Сыщики не располагают ничем таким, что не могли подкинуть в мое разгромленное имение злоумышленники!
Я кивнул, начиная понимать, какую именно линию защиты избрал мой предусмотрительный родственник.
— И если уж об этом зашел разговор, — неприятно улыбнулся дядя, — где были в ночь налета на мое имение вы?
— На этот счет не беспокойтесь, у меня железное алиби, — спокойно ответил я. — И не стройте из себя невинность, ваше участие в этой афере давно уже для всех — секрет Полишинеля.
— Не считайте меня идиотом! — фыркнул граф Косице. — Наличие у вас чека красноречивей любых слов.
— Именно, — кивнул я. — Итак, какое второе условие?
— Сущий пустяк.
— Сущий пустяк? — Я спрыгнул с подоконника, взял со стола документы и начал просматривать их, заподозрив некий подвох, но нет — все подписи и печати оказались на своих местах, к формулировкам претензий также не возникло.
— И ради этого пустяка, — проворчал я, убирая бумаги в карман, — вы согласились пожертвовать двадцатью тысячами годового дохода?
— Заранее предупреждаю, — предупредил граф Косице, — если мы не придем к соглашению, я объявлю этот документ оформленным под угрозой насилия, и мэтр подтвердит мои слова.
— Ближе к делу! А лучше расскажите о шкатулке. Алюминиевой шкатулке с черной рунической молнией на крышке. Точнее — о ее содержимом.
— Просто чтобы не осталось недосказанности, — поморщился дядя, — извлечь выгоду из ее содержимого могу я и только я. Вам придется довольствоваться двадцатью тысячами годового дохода или побираться милостыней, когда я ославлю вас на весь свет как самозванца и мошенника.
Еще не так давно подобная угроза могла напрочь выбить меня из колеи, но сейчас я лишь презрительно хмыкнул и повторил вопрос:
— Что было в шкатулке?
Граф как-то странно глянул в ответ, потом достал бумажник и выложил на стол старый пожелтевший фотоснимок, неровно оборванный снизу.
— Смотрите сами, — разрешил он.
На снимке стройная дама в старомодном платье держала за руку светловолосую девчушку лет девяти-десяти на вид. Женщину с худощавым волевым лицом я узнал — это была графиня Косице, моя бабка. Девочка походила на нее как две капли.
Мама. Это мама.
Я посмотрел на оборот и долго вчитывался в посвящение: «Детка моя, Диана, помни: твое будущее — в твоих руках».
Внизу стояла лаконичная подпись: «Эмиль», дальше шел ряд непонятных чисел.
«Эмиль?!» — накатило вдруг внезапное озарение.
Тот самый Эмиль Ри, герцог Аравийский, родной брат императора Климента?!
Но к чему тогда обращение: «Детка моя»? И как у канцлера вообще оказалась эта фотография?
Вспомнились слова главаря налетчиков: «Из уважения к памяти Эмиля Ри», — и окончательно пошла кругом голова.
Граф Косице, который следил за мной с легкой полуулыбкой, с некоторой даже ленцой кивнул:
— С прискорбием признаю, что моя мама не всегда хранила верность папеньке. Диану она зачала от другого мужчины.
Дядя полагал, будто мне неизвестна личность этого «другого мужчины» — да мало ли в империи Эмилей! — и я его в этом заблуждении разуверять не стал. Спросил только:
— Как вы это узнали?
— Случайно подслушал разговор. Незадолго до гибели мамы этот господин внезапно посетил наше имение, — на лицо графа набежала тень, но он сразу взял себя в руки и продолжил: — Речь шла о Диане. Затевалось некое рискованное мероприятие, и возникла необходимость обеспечить ее будущее.
Я даже фыркнул от возмущения.
— Вы собираетесь присвоить мое наследство? Это даже не бесчестно, это просто за гранью добра и зла!
Граф только пожал плечами:
— Я ничего не присваиваю, я заключаю с вами сделку. И заметьте — беру весь риск на себя. Если отец моей сестрицы не принял необходимых мер, я вытяну пустышку, а вы получите двадцать тысяч годового дохода при любом раскладе!
— Эти деньги и без того мои! Это даже хуже, чем просить первородство за миску чечевичной похлебки!
— Это деньги моего отца! — возразил дядя, хлопнув ладонью по столу. — Соглашайтесь или не получите ничего!
— Я сам отыщу свое наследство!
— Чушь собачья! — рассмеялся граф Косице. — Я оторвал часть шифра! До второй части фотокарточки вам не добраться.
Предусмотрительность дяди неприятно поразила; я присмотрелся к шифру и спросил:
— Что вам от меня надо?
— Книгу из вашей библиотеки.
— Какую именно? — уточнил я и улыбнулся, хмыкнув: — Удивительно еще, что вы не попытались ее украсть.
У дяди дернулось веко, и я догадался:
— Ах вот оно что! Вы пытались!
— Посылал трех человек, — подтвердил граф. — Не вернулся никто.
Трех человек? На леднике лежал лишь один взломщик, куда делись остальные? Неужели лепрекон и в самом деле скормил их бездомным животным?
— Вы поразительно аморальны, — поморщился я.
— Можно подумать, вы образец добродетели!
— Ладно. Что за книга вам нужна?
— Понятия не имею, — заявил вдруг дядя. — Посмотрите на снимок, ее держит ваша мать.
Девочка на фотокарточке и в самом деле держала в руках какую-то книгу, но ни названия, ни рисунка на обложке разглядеть не получилось.
Я отошел к окну, сдвинул на кончик носа очки и напряг зрение. Нет, не видно.
— Как отыскать книгу, не зная ее названия? — возмутился я тогда. — Вы издеваетесь?!
Граф досадливо поморщился.
— Не вижу в этом никакой сложности! — заявил он. — Диана в жизни ни одной книги не выкинула и при переезде забрала всю библиотеку с собой. Отобрать эти книги по экслибрисам — дело пары часов. Вряд ли многие из них могут быть интересны десятилетним девочкам. В конце концов, сравните обложки. Не удивлюсь, если на книге обнаружится посвящение от некоего Эмиля, но если нет — часть кода на фотографии я оставил, это будет последней проверкой. При расшифровке должен получиться текст, а не бессвязный набор букв.
— Что значат эти цифры?
— Номер страницы, номер строки, номер слова, — объяснил дядя. — Пишешь первую букву, ищешь дальше. Все ясно?
— В юности у вас был чрезвычайно острый слух, — усмехнулся я, разглядывая фотографию.
Обложка книги казалась смутно знакомой, но вспомнить ее никак не получалось.
— Не вам осуждать меня! — рассердился дядя. — Или соглашайтесь, или убирайтесь к черту! Я не получу ничего, но я и так не бедствую, а вам придется жить на улице — как единственный законный наследник моей сестры, ваш особняк я прикажу снести!
— Полегче, дядюшка, — предупредил я. — Не надо меня пугать.
— Еще и не начинал!
В этот момент распахнулась дверь и в кабинет шагнул адвокат с револьвером в руке.
— Пистолет на пол, виконт! — приказал он.
Граф Косице вскочил на ноги и возмутился:
— Мэтр, я же просил нас не беспокоить!
Адвокат на него даже не посмотрел.
— Пистолет! — потребовал он.
Я двумя пальцами левой руки вытащил из кобуры «Рот-Штейр» и опустил его на пол. Дядя вышел из-за стола и шагнул к поверенному.
— Мэтр, это переходит все границы! — выкрикнул он. — Какого черта вы прервали нас?
Ствол револьвера немедленно уткнулся ему в грудь.
— Помолчите, граф, — потребовал адвокат и посторонился, запуская в кабинет солидной наружности господина средних лет, совершенно лысого, с редкими волосиками бровей и ресниц.
Меня словно молния ударила. Лазарь!
Не колебался ни секунды. Со всего маху шибанул локтем оконное стекло, а когда то с оглушительным грохотом осыпалось, высунул на улицу руку с фотоснимком.
— Еще один шаг, и я выброшу ее! — предупредил вампира.
— Не глупите, виконт, — поморщился Лазарь. — Граф и без всякой фотографии назовет код от первой и до последней цифры. Лучше прыгайте сами. Это избавит меня от необходимости отрывать вам голову.
— Что происходит? — нервно выкрикнул граф Косице. — Кто вы такой, черт вас побери?!
Лазарь обернулся, и взгляд непроницаемо-черных глаз враз лишил дядю воли. Граф отпрянул к стене, вампир придвинулся и потребовал:
— Цифры! Назовите мне цифры!
— Я не помню! — пролепетал дядя. — Просто не помню!
— Помните! — уверил его Лазарь. — Люди не склонны забывать действительно важные вещи.
Теперь, когда все внимание вампира сосредоточилось на дяде, я сунул руку в карман пиджака, но адвокат немедленно приказал:
— Назад!
Пришлось выставить перед собой открытую ладонь; фотокарточку я так и продолжал удерживать высунутой в окно.
— Лазарь, как вы узнали о встрече? — спросил я, желая потянуть время.
— Мэтр работает на нас долгие годы, — сообщил вампир.
— Так вот кто растрепал о содержимом сейфовой ячейки и об алюминиевой шкатулке!
— Не растрепал, а сообщил! — оскорбился адвокат.
— Конвенту? — бросил я пробный шар.
— Хватит болтать! — рыкнул Лазарь и вновь потребовал у графа: — Цифры!
— Я не помню!
— Прискорбно, — негромко промолвил вампир и вдруг охватил затылок графа ладонью.
Когтистые пальцы неожиданно легко проникли под кожу, потекла кровь, дядя замер, лицо его расслабилось, а глаза помертвели, став прозрачными стекляшками с алыми трещинами кровеносных сосудов.
— Пиши! — потребовал Лазарь и пошевелил рукой, которая глубоко погрузилась в податливую плоть.
Граф шевельнулся и, словно искусно сделанная марионетка, ухватил перо и принялся записывать на первом попавшемся листке группы цифр.
Лазарь отвлекся на меня и улыбнулся:
— Виконт, только зря мочите фотокарточку.
Я послушался вампира и сунул снимок во внутренний карман.
— Дайте сюда! — немедленно потребовал адвокат, угрожающе качнув револьвером, но в этот момент граф Косице бросил на стол перо и передвинул листок вампиру.
— Откуда вы узнали о коде? — спросил его Лазарь, жестом призывая мэтра к тишине.
— Подслушал разговор матери с герцогом Аравийским, — ответил дядя голосом, лишенным всяких интонаций.
— Что здесь зашифровано?
— Будущее, — выдохнул граф. — Он сказал, это их будущее.
Лазарь с довольным видом рассмеялся и спрятал листок в карман.
— Снимок, виконт! — вновь потребовал тогда адвокат, тыча в меня револьвером.
И тут в приемную ворвались двое крепких парней с пистолетами на изготовку!
Мэтр резко обернулся и без предупреждения спустил курок. Первого шагнувшего в кабинет подручного графа сбило с ног, но прежде чем адвокат справился с тугим спуском револьвера, напарник убитого всадил в него сразу две пули. Затем быстро переступил через порог и взял на прицел вампира.
— Ни с места! — скомандовал он. — Отойди! Быстро!
Лазарь брезгливым движением высвободил руку из затылка дяди, и тот безжизненным кулем свалился под стол. Парень в ужасе попятился на выход, вампир метнулся следом.
Я не стал дожидаться скорой развязки, под звуки беспорядочной стрельбы взобрался на подоконник и одним прыжком перескочил на пожарную лестницу дома напротив. Со всего маху шибанулся грудью о поручень, едва не сорвался, но успел вцепиться в железный прут и влезть на площадку. Там без промедления выхватил из кармана зажигательную гранату, сорвал чеку и закинул алюминиевый цилиндр в выбитое окно конторы.
Гулко ухнуло, на улицу выплеснулись языки бесцветного пламени, и сразу повалил густой белый дым. Я поднялся с колен, и тотчас от стены рядом с головой отлетел кусок штукатурки. Испуганно глянул вниз, — а внизу стрелок в дождевике и широкополой брезентовой шляпе передернул затвор и вновь вскинул винтовку.
Миг спустя грохнул новый выстрел, но я уже отпрянул в сторону и по пожарной лестнице бросился взбираться на крышу дома. Поскальзываясь на мокрой черепице, отполз подальше от края и замер, собираясь с силами. И в тот же миг во все стороны разлетелись керамические осколки; невидимая плеть стеганула по крыше в паре метров от меня и ушла дальше. Я вскинулся и обмер от ужаса: над домами завис раскачиваемый резкими порывами ветра дирижабль с надписью поперек всего корпуса «Сиракузы»!
О черт!
Вновь засверкал дульными вспышками пулемет в гондоле, но болтанка помешала удержать прицел, и пули вновь прошли стороной. Я в один миг перескочил через конек, не удержался и покатился вниз. Именно наклон крыши меня и спас — от печных труб во все стороны полетели обломки кирпича.
Доехав на спине донизу, я уперся сапогами в ограждение, перевалился на живот и пополз к ближайшему слуховому окну. Но пулеметчик легко разгадал эту хитрость и не стал дожидаться завершения маневра рулевым дирижабля, а выпустил длинную очередь наугад по ходу моего предполагаемого движения.
Разбивая черепицу, пули стеганули по скату, пришлось прыгать на соседний дым. Свинцовая плеть хлестнула за спиной, и на какой-то миг стрелок оказался сбит с толку, а потом я со всего маху врезался в слуховое окошко, вышиб его и вломился на чердак.
Рухнув на пол, я мотнул головой, приходя в себя, и эта мимолетная задержка едва не стоила мне жизни. Пулеметчик прочертил крышу двумя длинными очередями по диагонали — крест-накрест. Полетела пыль и деревянные щепки, чердачное помещение осветили тусклые лучи проникшего сквозь пробоины света.
Я рванул к лестнице, навстречу устремилась новая дорожка пулевых отверстий, и лишь в самый последний миг мне удалось отскочить в сторону. Влетев в кучу какого-то хлама, я повалился на пол и на четвереньках перебрался к люку; дернул его на себя, но тот оказался заперт.
И тут смолкли выстрелы. Предположив, что пулеметчик меняет ленту, я пинком вышиб слуховое окошко, выбрался наружу и бросился к торчавшим над краем крыши поручням пожарной лестницы. Только спрыгнул на верхнюю площадку, и на голову посыпались осколки черепицы; от обстрела меня прикрыла стена. Ненадолго, лишь пока дирижабль не перелетит на новое место, но прикрыла.
И я метнулся вниз по лестнице. Спрыгнул на чахлый газончик и рванул прочь, а над домами так и маячило брюхо дирижабля. Полетели, разматываясь, бухты веревок, но для абордажной команды было еще слишком высоко, и снова загрохотал пулемет.
Я юркнул за угол дома и едва не налетел на стрелка в дождевике. Тот начал оборачиваться, и тогда громыхнул зажатый в моей руке «Цербер». Подручный графа ничком повалился на мокрую брусчатку, вода вокруг простреленной головы враз окрасилась бурым, а я перескочил через него и рванул дальше.
До арки с броневиком посчастливилось добежать, никого больше по пути не повстречав. Отперев кабину, я забрался за руль, завел движок и сразу ударил по газам, а потом столь же резко утопил педаль тормоза, когда по брусчатке перед капотом самоходной коляски стеганула пулеметная очередь.
Броня против стрелков в дирижабле защитить не могла, а гатлинг в кузове был смонтирован с расчетом на поражение наземных целей; задрать к небу его стволы не представлялось возможным.
Я выругался и выскочил из кабины. Забрался в кузов, намереваясь вооружиться ручной мортирой, но взгляд зацепился за длинный деревянный ящик пусковой трубы.
«А почему бы и нет?» — спросил я сам себя, распаковывая короб со странными вытянутыми снарядами, снабженными железными лопастями стабилизаторов. Пусковая труба переломилась пополам, заряд легко поместился внутри. Я щелкнул запорным устройством, нацепил на лицо кожаную маску со стеклянными окулярами — а она-то для чего? — и, сгибаясь под тяжестью оружия, покинул кузов.
Устроив пусковую трубу на плече, я решительно шагнул из арки под открытое небо. Пулемет засверкал дульными вспышками с заметным опозданием, к этому времени в сетчатом прицеле уже мелькнуло брюхо дирижабля, пальцы потянули рычаг, и с ревом и облаком огня из пусковой трубы вырвался реактивный снаряд.
Окуляры маски враз затянуло несгоревшими частицами порохового заряда, а снаряд так и помчался ввысь, оставляя за собой густой дымный след. И грянул взрыв!
Прицел оказался верен, гондолу дирижабля просто разорвало надвое; во все стороны полетели обломки и выброшенные за борт люди. Корпус летательного аппарата оказался пробит сразу в нескольких местах; он начал сдуваться и складываться, но инертный гелий не загорелся, и дирижабль, понемногу ускоряя падение, рухнул куда-то за соседний дом.
Тут уж я медлить не стал. Закинул пусковую трубу в кузов, поднял задний борт и метнулся в кабину. Броневик рыкнул двигателем и вылетел из арки, а там невесть откуда на его пути возникла обгорелая фигура Лазаря. Перед глазами мелькнуло жутко обожженное с одной стороны лицо, а потом самоходная коляска врезалась в вампира, отшвырнула в сторону и помчалась прочь.
Я гнал, пока не стихли полицейские свистки. Пару раз цеплял бортами конные экипажи, однажды едва не въехал в загородивший проезд паровик, но сумел вырулить, лишь чудом избежав серьезной аварии. Понемногу вернулась ясность рассудка, тогда я съехал с оживленной дороги и загнал броневик в первый попавшийся переулок. Вытер пот с лица, успокоил дыхание и достал полученную от дяди фотографию.
Бабушка, мама, загадочная книга и надпись на обороте.
«Моя детка», «Эмиль».
Проклятье! Не каждый день узнаешь, что ты — внучатый племянник императора! Третий в очереди на престол, если не брать в расчет тот немаловажный факт, что у бастардов нет никаких прав на трон.
А значит, дело точно не в дворцовых интригах. Но если герцог на старости лет решил позаботиться о маме, что такого он мог оставить ей в наследство, если из-за этого люди грызут друг другу глотки шестнадцать лет спустя?
«Будущее». Что он подразумевал под этим расплывчатым определением? И почему этим будущим столь живо интересуются малефики и таинственная банда сиятельных?
Что скрывает шифр?
«Что скрывает шифр?» — думал я, ясно отдавая себе отчет, что не узнаю этого никогда. Дядя предусмотрительно оторвал нижнюю часть фотографии с окончанием кода.
Мне до нее не добраться. Но, возможно, и не придется?
Полная запись шифра есть у Лазаря, а он точно не упустит возможности заглянуть на огонек. Ему нужна книга. Книга и моя шкура.
При мысли об этом стало не по себе, но раньше времени паниковать я не стал и поехал в лавку к Александру Дьяку. Когда вампир сунется, у меня найдется, чем его встретить. Судя по обгорелой роже, белый фосфор пришелся Лазарю не по вкусу.
Но, как ни хотелось загрузить в кузов зажигательные заряды и занять круговую оборону в особняке, сбыться этим планам оказалось не суждено. Броневик и до лавки изобретателя доехал-то лишь чудом — примерно на середине пути из-под капота самоходной коляски вдруг повалил густой белый пар. Пришлось даже высунуться в боковое окошко под дождь из-за полностью запотевшего ветрового стекла.
Виной всему стал пробитый при столкновении с вампиром радиатор; когда загнал броневик на задний двор Александра Дьяка, тот сразу указал причину неполадки и предупредил:
— Придется паять.
— Сколько? — спросил я, не зная, переживать из-за лишних трат или возблагодарить небеса, что отделался только потекшим радиатором.
— Что вы, Леопольд Борисович! — оскорбился изобретатель, прятавшийся от дождя под раскладным зонтом. — О деньгах не может быть и речи!
— Александр! — тут уж пришла моя очередь демонстрировать оскорбление собственного достоинства. — Я не шантажист и не собираюсь доносить на вас полиции вне зависимости от того, на каких условиях продолжится наше сотрудничество и продолжится ли оно вообще.
Владелец лавки кивнул, что-то быстро подсчитал в уме и объявил:
— Пятьдесят франков.
— Годится.
Через заднюю дверь мы прошли в лавку, там я достал портмоне и отсчитал пять десяток.
— Когда можно будет забрать броневик? — спросил, отставив трость к стене и стягивая холодную мокрую куртку.
— Завтра к обеду, — решил изобретатель.
— А раньше никак?
— Никак. Я ведь правильно понимаю, что привлекать ремонтников вы не хотите?
— Правильно.
— Вот. А мне понадобится раздобыть кое-какой инструмент, да и на саму работу уйдет немало времени.
— Хорошо. Зайду завтра, — вздохнул я, через витрину глядя на залитую дождем улицу, серую и безлюдную.
— Чаю? — спросил Александр.
— Не откажусь, — кивнул я и посмотрел на вытянутую руку.
Пальцы почти не дрожали. И это было насквозь неправильно. После всего пережитого меня должна была с ног до головы колотить нервная дрожь, а я не чувствовал ровным счетом ничего особенного, словно узнавать о собственной принадлежности к королевской фамилии приходилось каждый день, а в выходные — даже по два раза: до обеда и после.
Шок. Это был шок.
Проклятье! Я внучатый племянник императора Климента! И пусть никаких особых преференций из этого извлечь не получится, дорогого стоил один лишь этот факт.
Кровь не вода!
— Чай готов! — произнес владелец лавки, обрывая мою задумчивость.
Я отошел к прилавку и отпил терпкого горячего чаю. Сахара класть не стал: непонятно почему, но сладкого не хотелось.
Хотелось водки. Не иначе на генетическом уровне — водку я в жизни не пил, как, впрочем, не пробовал и никаких иных алкогольных напитков. Папенька своим примером привил здоровое отвращение к этим излишествам, да и мой талант сиятельного нисколько не сочетался с потерей самоконтроля. И без того лепреконы мерещатся.
— Вы чем-то озабочены, Леопольд Борисович? — спросил Александр Дьяк.
— День не задался! — рассмеялся я, пряча за смехом нервозность.
— Положить в чай мяты? — предложил изобретатель.
— Нет, спасибо.
— Тогда угощайтесь овсяным печеньем.
Я последовал совету и с чашкой чаю вернулся к витрине. Дождь никак не стихал, время от времени сверкали молнии, окна сотрясались от сильных раскатов грома.
— Не буду, наверное, вас отвлекать, — вздохнул я. — Зажигательные заряды уже готовы?
Александр Дьяк смущенно замялся.
— Видите ли, Леопольд Борисович, — потупился он, — ваша теория о передаваемых сигналах столь увлекла меня, что я совсем позабыл обо всем остальном и бросился претворять ее в жизнь. Но пять гранат можете забрать хоть сейчас.
— С моей стороны было бы черной неблагодарностью попрекать вас, Александр! — отозвался я, отдавая себе отчет, что без броневика тащить ручную мортиру в особняк — занятие не только тягостное, но и чреватое совершенно ненужными неприятностями с полицией. — И без этого столько на вас сгрузил! Вы так совсем о лавке позабудете!
— Если мне платят за интересную работу, почему бы и нет? — философски пожал плечами изобретатель.
— Не так уж много я вам плачу.
— Один черт, в такую погоду покупателей не дождешься.
— Это точно, — кивнул я, глянул на улицу и зябко поежился.
Что покупатели? Найти сейчас извозчика — вот задача!
Александр Дьяк ушел в заднюю комнату и вскоре вернулся с небольшой холщовой сумкой.
— Гранаты. — Он положил сумку на стол, и раздался солидный металлический стук.
— Отлично! — Я надел куртку, ничуть не менее мокрую, чем прежде, спрятал под нее котомку с зажигательными зарядами и спросил: — Александр, если ваша теория верна и падших сгубили электромагнитные волны, то какую тайну могут полагать самой страшной причастные к этому люди?
— Сам факт воздействия на падших электромагнитного излучения, — просто ответил изобретатель. — А если вдаваться в детали — то это длина волны, оптимальная для воздействия на потусторонних существ. Опытным путем отыскать ее весьма и весьма затруднительно.
— Но можно?
— Можно, — подтвердил владелец лавки. — Думаете, главным они полагают содержание сигнала? При знании конкретных частот и некоторой доработке оборудования можно перехватить его и повторить.
— Возможно, секретом они полагают конструкцию излучателя подобной мощности? — предположил я.
— Что угодно, что угодно, — развел руками изобретатель. — Невозможно влезть другому человеку в голову, ровным счетом ничего о нем не зная.
Я кивнул. Залезть в голову герцогу Аравийскому у меня не получалось.
Почему он доверил столь важный секрет своей любовнице? Подозревал, что вдовствующая императрица не пожелает уступить власть, или просто обеспечивал безбедное существование внебрачному ребенку?
Что двигало им? Я не знал.
Не стал и гадать. Пожал на прощанье руку Александру и вышел под дождь.
Как и предполагал, поймать извозчика на залитых дождем улочках не получилось, только темные громады паровиков катили по мокрым рельсам, разбрызгивая воду из глубоких луж.
Я доехал на паровике до Дюрер-плац и принялся взбираться на Кальварию, тяжело опираясь на трость. Мутными потоками неслись с холма грязные ручьи, но канавы пока не переполнились и дорогу не залило. Впрочем, все было еще впереди.
Придерживая сунутую под куртку сумку с зажигательными гранатами, я вышагивал навстречу резким порывам встречного ветра и холодным брызгам и мечтал оказаться в горячей ванне или, на худой конец, в теплой и сухой постели. Заговоры и загадки сейчас мало заботили меня, беспокоила лишь возможная встреча с Лазарем. Именно опасность наткнуться на вампира заставляла нервно озираться по сторонам и время от времени проверять убранный в карман куртки зажигательный заряд.
Особой надежды на гранату под проливным ливнем у меня не было, но, когда из кустов у моста на дорогу шагнула темная фигура промокшего насквозь человека, схватился именно за нее. Схватился — и прогадал. Стоило бы достать «Цербер»…
— Брось! — приказал китаец, удерживая меня на прицеле обреза охотничьей двустволки двенадцатого калибра. К простреленному колену подручного господина Чана были примотаны деревянные рейки, к тому же сам он опирался на костыль.
Я секунду поколебался, затем выбросил зажигательную гранату в канаву, и алюминиевый цилиндр в один миг утонул в жидкой грязи.
— Ну что, белоглазый, весело тебе? — расплылся костолом в злорадной улыбке.
— Полегче со спуском, — попросил я. — Фонд мой, теперь я могу рассчитаться с долгами.
— Плевать! — рассмеялся костолом. — Господин Чан уже списал твои долги, белоглазый. Это будет хороший урок для остальных!
— Убийство сиятельного вам с рук не сойдет!
— Здесь только ты и я!
— Да вы же сами об этом всем растреплете!
Головорез ничего не ответил и молча упер в плечо приклад обреза, но выстрелить не успел. Сквозь шум ветра и дождя прорвалось характерное стрекотание порохового двигателя, а потом внизу мелькнула крыша полицейского броневика. Самоходная коляска медленно проползла по дороге и скрылась за кустами, чтобы вскоре появиться из-за поворота.
— Как тебе убегать от констеблей, скача на одной ноге? — ухмыльнулся я с несказанным облегчением.
— Подойди ко мне! — потребовал китаец. — Вякнешь хоть слово — пристрелю!
Но, прежде чем я успел выполнить требование костолома, коротышка-лепрекон, подобно цирковой мартышке ловко и быстро перебирая руками и ногами, взобрался китайцу на спину и со всего маху воткнул в его горло кухонный нож.
Обрез громыхнул дублетом, картечь вышибла комья грязи у меня из-под ног, а подручный господина Чана безжизненно рухнул в канаву. Лепрекон соскочил с его спины и спокойно вытер нож о рукав изрядно перепачканного сюртука.
— Здорово, правда? — осклабился он и юркнул в заросли, вмиг пропав из виду.
— Проклятье! — вырвалось у меня.
Дохлый китаец с перерезанной глоткой, поднимающийся на гору полицейский броневик, я и никаких свидетелей, кроме моего вымышленного друга.
Хотя друга ли? Скорее уж занозы в заднице!
Кинув сумку с гранатами на обочину, я подскочил к мертвецу и, поскольку прятать тело в кустах не оставалось времени, ухватил покойника под мышки и подтащил к мосту.
«Покормить бездомных животных», — мелькнуло в голове, когда я перевалил китайца через ограждение и сбросил вниз.
Вот и покормил! Снизу донесся плеск и озадаченный рык.
Я не стал задерживаться у моста и отправился на поиски сумки с зажигательными гранатами. Облегчение накатило приятной расслабленностью, и, когда полицейский броневик начал замедлять ход, я этому обстоятельству никакого значения не придал, лишь прикрыл ладонью глаза от яркого света поворотного фонаря.
— Все в порядке! — крикнул выбравшемуся с пассажирского сиденья констеблю в непромокаемом плаще. — Просто возвращаюсь домой!
Полицейский кивнул и вдруг вскинул укороченный арбалет. Щелкнула спущенная струна, деревянная плашка с железными спицами и проводами больно шибанула в грудь, а миг спустя с ног до головы меня пронзил мощный электрический разряд, словно молния ударила!
Уж лучше б молния…
Очнулся в кузове броневика от тряски и боли в затекших мышцах.
Дьявольски раскалывалась голова, пересохло в глотке, не получалось пошевелить ни руками, ни ногами. Проклятье! Даже пальцы не шевелились, словно их опутали веревками. Глаза закрывала плотная повязка, в рот засунули кляп.
«С чего бы это такая тщательность?» — подумал я, пытаясь ослабить путы, но немедленно получил чем-то увесистым по виску и вновь провалился в забытье.
Из броневика вынесли на носилках. Мог бы и сам выйти, меня просто не спросили.
Куда несли, было не понять, но что-то подсказало, что речь идет не об очередном похищении и прибыли мы прямиком в Ньютон-Маркт. Витало нечто такое в воздухе; привычные запахи, знакомые звуки.
И я даже не знал, радоваться этому обстоятельству или нет. Как ни крути, за последнее время грехов за мной накопилось столько, что хватит на повешение и еще на пожизненную каторгу останется. Тот же взрыв дирижабля, сколько людей при этом погибло? Я защищался — да, но это еще надо доказать.
В камере меня наконец отцепили от носилок, усадили за стол, сковали руки и ноги, а на уровне груди притянули к спинке прочным ремнем. Сразу вспомнился электрический стул, но окончательно добил ровный голос, полный холодного бешенства.
— Оставьте нас! — потребовал главный инспектор фон Нальц.
Послышался звук шагов, хлопнула входная дверь, а потом с моих глаз сорвали повязку и рывком выдернули изо рта кляп.
Я пошевелил челюстью, разминая затекшие мышцы, глянул на главного инспектора и невесело пошутил:
— Похоже, это становится традицией…
— Молчать! — неожиданно резко выкликнул Фридрих фон Нальц и хлопнул ладонью по столу. — Где моя дочь, подлец?!
— Лучше повода не смогли придумать? — удивился я, пребывая в некоторой прострации от последних событий.
— Молчать! — вновь рявкнул старик, и переполнявшее его призрачное пламя вырвалось наружу, опалило меня своим нереальным жаром, напомнило о запеченном изнутри Джимми.
Фридрих фон Нальц был способен поджарить человека без всяких проклятий и черной магии, но то, что пугало еще неделю назад, сейчас уже потеряло всякую значимость.
— Где моя дочь? — потребовал ответа главный инспектор, и как-то сразу не осталось ни малейших сомнений в его искренности.
Я лишь выдавил из себя:
— Что с Елизаветой-Марией? С ней все в порядке?!
— Ты еще у меня спрашиваешь?! — взъярился главный инспектор.
— Да, спрашиваю! — поморщился я досадливо и в какой-то мере даже брезгливо. — Извольте объяснить причину моего ареста! Второй арест за неделю, подумать только! И за прошлый еще не извинился никто! Такое впечатление, что это не полиция, а сборище умалишенных!
Старик был быстр. Я даже моргнуть не успел, как он влепил мне крепкую пощечину. Во рту появился привкус крови.
— Выпустили пар? — спросил я после этого. — Теперь поговорим?
— Нет! — рыкнул главный инспектор.
— Не выпустили или не поговорим?
Фридрих фон Нальц глубоко вздохнул, потом отвернулся, словно ему было неприятно мое помятое лицо, и вдруг проскрипел:
— Что с вами не так, виконт?
— Уже виконт! — хмыкнул я, поставленный неожиданным вопросом в тупик. — Быстро же дорос от подлеца…
— Подлецов среди виконтов хватает и без вас, — отрезал главный инспектор, едва сдерживаясь, чтобы не врезать мне снова. — Что за игру вы затеяли?
— Я затеял? — Удивлению моему не было предела. — Это вы оглушили меня током и притащили сюда! Я об этом не просил!
— Хотите сказать, вас не в чем обвинить?
— Хочу сказать, неплохо было бы для начала предъявить обвинение! — прорычал я в ответ.
Фридрих фон Нальц устало махнул рукой:
— Бросьте, виконт. Все вы понимаете.
— Пока я понимаю лишь, что пропала ваша дочь. Откуда взялось подозрение в моей виновности, остается загадкой.
— Вот как?
— Именно так.
— Полагаете, против вас не найдется улик?
— Я бы никогда не причинил вреда Елизавете-Марии, — совершенно искренне ответил я, пусть и прозвучали мои слова несколько невпопад.
— Молодости свойственно безрассудство. Молодые часто не задумываются о последствиях тех или иных поступков.
Я закрыл глаза, обдумал услышанное, затем спросил:
— Вы обвиняете меня в том, что у меня была связь с вашей дочерью и что она сбежала со мной, не желая свадьбы с нелюбимым человеком? Но это же бред! Мы были бы вместе, разве нет?
— Возможно, вы уже получили от нее, что хотели.
— Что такого я мог получить от нее? — не подумав, брякнул я и немедленно схлопотал новую затрещину. — Проклятье! Без этого вполне можно было обойтись!
— Прекратите ломать комедию и отвечайте на вопросы!
— Давайте успокоимся, — предложил я, собираясь с мыслями. — Вы полагаете, что сможете узнать от меня, где находится Елизавета-Мария. Допустим, я располагаю этой информацией. Допустим, прежде чем пойти на сделку, я хочу выяснить, какие есть доказательства моей вины. Приприте меня к стенке, и я сразу начну сотрудничать со следствием, но сначала объясните, какого черта тут происходит!
Последние слова я выкрикнул во всю глотку, и лицо главного инспектора немедленно налилось дурной кровью. Он едва сдержался, не иначе и в самом деле рассчитывал получить от меня информацию.
— В итоге это значительно сэкономит нам время, — произнес я уже совершенно спокойно.
Фридрих фон Нальц хрустнул тонкими пальцами и предупредил:
— Вы не выйдете из этой камеры живым, — спокойно сообщил он, — если не расскажете, где находится моя дочь. Я спокойно пожертвую своей карьерой ради ее возвращения, если придется.
— Что случилось? — спросил я.
— Довольно!
— Фридрих, — вздохнул я, — вы ведь понимаете, что обвинения против меня не выдерживают никакой критики. Иначе вас бы здесь не было и допросом занимались бы сыщики. Вспомните, что вы говорили о вкусе Елизаветы-Марии! Разве она предпочла бы меня выгодной партии? Неужели я могу сравниться с племянником министра юстиции?
Главный инспектор болезненно поморщился, уселся за стол и достал портсигар, в котором вместо сигарет оказались таблетки.
— Сердце, — сообщил он, закидывая одну из них в рот. — Все пошло наперекосяк, виконт. Полетело прямиком в тартарары. Но если вы вернете мне дочь, я постараюсь забыть о личных обидах.
— Ближе к делу, — потребовал я. — Что случилось? Только факты.
— Читали о нападении на дюреровский завод пару недель назад?
— Слышал.
— В целях безопасности документация с патентованной формулой и описанием производства дюралюминия была перенесена в городской особняк барона.
— И?
— Ее похитили.
— При чем здесь я? Меня не было на приеме у Дюрера. Я ведь правильно понимаю, что похищение произошло на вчерашнем званом обеде?
— Зато там была Елизавета-Мария! — стиснул кулаки главный инспектор. — Вы подговорили ее воспользоваться талантом и убедить барона отпереть сейф!
— Чушь собачья! — не сдержался я. — В этом случае меня бы уже не было в стране!
— Шторм спутал вам все карты, виконт.
— И я был так глуп, что вернулся домой?
— Вы полагали, что ничто не свяжет вас с этим преступлением. Вторая ваша ошибка.
— А первая?
— Моя дочь не настолько испорчена, чтобы убедить человека покончить с собой. Попытка барона наложить на себя руки оказалась неудачной.
— Бред! — пробормотал я. — Это все какой-то бред! Где тогда Елизавета-Мария?
— Вот это я и хочу у вас узнать!
— Хорошо, хорошо, — несколько раз повторил я. — Елизавета-Мария обладает талантом убеждения, но как я мог убедить ее пойти на это преступление? Я-то подобным талантом не обладаю!
— Она увлеклась вами, вы вскружили ей голову.
— Я?
Главный инспектор посмотрел на мою помятую физиономию, излишне угловатую и носатую, перевел взгляд на заляпанную грязью одежду и вздохнул:
— Никогда бы не подумал, но факты говорят об обратном.
— Улика! — рассмеялся я с нескрываемым сарказмом. — Разумеется, у вас есть неоспоримая улика! Как я мог забыть!
— Именно так, — придвинулся Фридрих фон Нальц, и на меня повеяло лютым жаром. — Вы не могли знать, что Елизавета-Мария вела дневник. Она записывала там все свои сомнения и колебания. При обыске комнаты я отыскал ее записи и немедленно объявил вас в розыск. Третья ваша ошибка, виконт!
— Бред, — выдохнул я, чувствуя, как немеют от ужаса кончики пальцев.
Я не понимал, что происходит. Просто не понимал.
Елизавета-Мария, влюбленность, дневник, кража формулы…
Это все просто не может быть правдой! Мне это снится!
Я заставил себя успокоиться и спросил:
— В дневнике упоминается мое имя?
— Неоднократно.
— И Елизавета-Мария писала, будто любит меня?
— Да.
— Верится с трудом, — усмехнулся я и, поскольку главный инспектор промолчал, сам спросил у него: — Это точно ее почерк?
— Вне всяких сомнений.
— Могу я взглянуть?
— С какой целью?
— Не поверю, пока не увижу своими глазами.
— Думаете, я блефую? — горько улыбнулся Фридрих фон Нальц и достал из кармана пухлую книжицу в пурпурной обложке с оторванным серебряным замочком. — Что ж, смотрите!
Главный инспектор поднес дневник дочери к моему лицу и раскрыл его на нужной странице.
Наш роман начался на весеннем балу, где я прочитал Елизавете-Марии поэму, написанную Альбертом Брандтом. Роман развивался стремительно, мы виделись почти каждый день, а после встречи на ипподроме впервые провели вместе целый вечер. О своем преступном замысле я поведал в последнюю встречу, в цирке. Елизавета-Мария ответила согласием. Мы должны были бежать в Зюйд-Индию.
Что самое печальное, почерк во всех записях — сделанных и год назад, и позавчера, был совершенно одинаковым. Это писала Елизавета-Мария, но какого черта? Что за жуткий розыгрыш она затеяла? Кто ее об этом попросил?
— Это все неправда, — прямо заявил я.
— Вы не встречались с моей дочерью?
— Виделся с ней в городе пару раз, — сознался я, — но мы никогда не проводили много времени вместе. Обычно даже не разговаривали.
— Здесь утверждается обратное!
Опровергнуть откровенную ложь обычно проще простого, полуправда несравненно более коварна. Мы разговаривали с Елизаветой-Марией, это могут подтвердить десятки случайных свидетелей. И как доказать теперь, что я не подстрекал ее к преступлению? Как доказать?..
— Стоп! — охнул я, осененный неожиданной мыслью. — Вернитесь на страницу назад!
«Ипподром», «прогулка по городу», «весь вечер не отпускал ни на миг мою руку»…
— Фу-у-ух! — с шумом выдохнул я. — У меня алиби!
— В самом деле? — с недоверием уставился на меня Фридрих фон Нальц, пряча дневник обратно в карман. — Несмотря на случившееся, своей дочери я доверяю несравненно больше, чем каким-то вашим свидетелям!
— Даже если это глава сыскной полиции и старший инспектор Третьего департамента, которые не питают ко мне никаких теплых чувств? — ухмыльнулся я. — А еще сыщик и пяток случайных констеблей? Не говоря уже о шпиках из наружного наблюдения?
— О чем вы, виконт?
— Запись за двенадцатое апреля. Я был на ипподроме одновременно с вашей дочерью, но не разговаривал с ней, а сразу после бегов поехал на поднятие со дна Ярдена броневика, участвовавшего в налете на Банкирский дом Витштейна. Это было двенадцатого числа! Мы начали в четыре и провозились до пяти или шести часов вечера. А потом наружное наблюдение видело меня входящим в дом Левинсона, в протоколе отражено точное время. Я не дьявол, я не могу присутствовать в двух местах одновременно! И цирк! После цирка я имел беседу со старшим инспектором Мораном по поводу нападения на имение дяди! Он подтвердит!
Главный инспектор пристально взглянул на меня и процедил:
— Если это какая-то уловка…
— Спросите Ле Брена, спросите Морана. Поднимите протокол моего предыдущего ареста. Не теряйте время попусту, прошу вас!
Фридрих фон Нальц молча вышел из камеры, и я остался наедине со своими невеселыми раздумьями. Радовало лишь одно — Лазарь до меня сегодня точно не доберется.
К чести главного инспектора извинения он в итоге принес. Сухие и скомканные, но факт оставался фактом — перепоручать это неприятное дело кому-либо из подчиненных он не стал. И все бы ничего, но под конец жуткий старик придвинулся ко мне почти вплотную и прошептал:
— Если ты причастен к этому, сожгу без суда и следствия, — предупредил он, а потом уже официальным тоном во всеуслышание объявил: — Виконт, вас желает видеть старший инспектор Моран.
Меня такое развитие событий нисколько не порадовало, но виду я не подал, только кивнул и, демонстративно разминая передавленные запястья, направился на выход.
Караульный немедленно заступил дорогу.
— Что еще? — удивился я.
— Сначала поговорите с Мораном, — напомнил главный инспектор и покинул камеру.
Я пожал плечами и нехотя уселся на стул, втайне надеясь, что по результатам беседы со старшим инспектором не окажусь прикованным к нему кандалами.
Бастиан Моран явился минут через пять. Он с усмешкой оглядел меня, потом попросил караульных оставить нас наедине и достал пачку сигарет.
— Главный инспектор предупредил, что вы — крайне изворотливый молодой человек, — произнес он, закуривая. — Всегда приятно, когда старший по званию разделяет твою точку зрения.
— Очень смешно! — поморщился я. — Два ареста по надуманным поводам за неделю — это однозначный перебор, вам не кажется?
— По надуманным поводам? — в изумлении изогнул старший инспектор крутую бровь. — Вот уж не сказал бы!
— Только не начинайте снова! — всплеснул я руками. — Официально установлено, что Левинсона и его семью убил Прокруст!
Бастиан Моран присел на краешек стола и покачал в воздухе узким носком лакированного штиблета.
— А речь не о Левинсоне, — вдруг заявил он. — Речь о похищении документации по дюралюминию.
— Помилуйте! — охнул я. — Разве вы сами не подтвердили мое алиби?
— Вот это меня и беспокоит, — признался главный инспектор. — Какое удачное совпадение, не правда ли? Елизавета-Мария пишет о тайных встречах с вами, но всякий раз записи легко опровергаются показаниями надежных и беспристрастных свидетелей. Удивительное совпадение.
— Не всякий раз, — возразил я, — а только в двух случаях.
— Достаточно и этого.
— Вы обвиняете меня в том, что я сам навлек на себя подозрение? На кой черт мне это понадобилось?
— Вы тщеславны, — напомнил Бастиан Моран. — Вы жаждете внимания общественности. Обвести вокруг носа всю полицию метрополии и прославиться — это ли не повод перенести некоторые неудобства?
Я потер ушибленную грудь.
— Вас никогда не били электротоком, старший инспектор? Небольшое неудобство, ну надо же! Да если бы я заполучил секретные документы по алюминиевому сплаву, давно бы уже летел на континент!
— Шторм. Непогоду невозможно предугадать.
— Оставьте!
— Хорошо, закроем тему, — согласился Бастиан Моран, стряхивая пепел на пол. — Кстати, о полетах. Сегодня потерпел крушение дирижабль вашего дяди «Сиракузы». На месте падения обнаружены личные вещи и документы графа Косице.
— Да что вы говорите? — покачал я головой. — Вот уж действительно: непогоду не предугадать!
— В аварии много странного, виконт, — произнес старший инспектор, проникновенно глядя мне в глаза. — Скажите, где вы были в четыре часа пополудни?
Я отвернулся, жалея об отобранных очках, потом негромко рассмеялся:
— Если вы намекаете на мою причастность к этому прискорбному происшествию, вынужден вас огорчить, к дяде у меня претензий не осталось.
— Да, я видел изъятые у вас при задержании документы, — кивнул Бастиан Моран. — Когда вы получили их?
— Между тремя и четырьмя, в конторе поверенного графа. Дядю я там не встречал.
— И вас не беспокоит его судьба?
— Мне она безразлична. Наши разногласия мы урегулировали, но осадок остался. Я злопамятен, знаете ли.
— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?
— Только поверенный дяди, мэтр Ласаль. Секретаря сегодня в конторе не было.
— Мэтр отпустил его на весь день, — подтвердил старший инспектор.
— Если вы уже беседовали с мэтром, какого черта эти расспросы? — возмутился я, изображая праведный гнев. — Сдается мне, вы просто тянете время!
— Вовсе нет, — качнул головой Бастиан Моран и выкинул окурок в дальний угол камеры. — Примерно в четыре часа пополудни в конторе мэтра Ласаля случился пожар. Погибло четыре человека.
— Ужас какой! — передернул я плечами без всякого наигрыша. Мне и в самом деле сделалось не по себе.
— Тела обгорели до крайности, опознание затруднено, но предположительно один из погибших — ваш дядя, граф Косице, а второй — сам мэтр.
— Ужасная смерть.
— О нет, виконт, — покачал головой Бастиан Моран. — Мэтр и один из неопознанных покойников был застрелен, у графа помощники коронера обнаружили травму затылка, разбита голова. Последнему покойнику свернули шею. Всюду следы стрельбы.
— Ничего не понимаю!
— И примерно в это же время потерпел крушение дирижабль.
— Вы полагаете, это не простое совпадение?
Старший инспектор ничего не ответил, лишь пристально уставился на меня и продолжил:
— А еще на соседней улице обнаружено тело некоего Сэмюеля Борто, охотника за головами. Он был застрелен в спину. Из тела извлекли пулю десятого калибра.
— К чему вы ведете? — занервничал я.
— При задержании у вас был изъят «Цербер» с одним стреляным патроном, виконт. Мне видится между этими событиями вполне определенная связь.
— Мне эта связь представляется надуманной.
— А кобура?
— Что кобура?
— При задержании кобура у вас на поясе была пуста. А между тем в сгоревшей конторе был обнаружен пистолет системы «Рот-Штейр».
— Все просто, — непринужденно рассмеялся я, — хотел купить новый пистолет, но не нашел ничего по схожей цене. Свой табельный «Рот-Штейр» я сдал, вы ведь помните?
— С какой целью тогда вы носили с собой снаряженную обойму восьмимиллиметровых патронов?
— Я не столь расточителен, чтобы при покупке пистолета тратиться на новый боекомплект!
— Все это очень подозрительно.
— Вы предъявляете обвинение?
— Не сейчас, — спокойно улыбнулся старший инспектор. — Но думаю, за этим дело не станет. Я твердо убежден, что вы были там. Только изворотливый, но не слишком дальновидный человек вроде вас мог скакать по крышам домов, убегая от дирижабля, из которого по нему строчит пулемет.
— Что вы такое говорите? — разинул я рот в притворном удивлении. — Какой еще пулемет?
— Где вы были в четыре часа пополудни, виконт?
— Шел домой! — вспылил я. — Вы пробовали поймать в такую погоду извозчика? Я пробовал! Гиблое дело!
Быть пойманным на лжи я нисколько не опасался. Не располагай я броневиком, добрался бы до Кальварии примерно ко времени ареста, если не позже.
Но Бастиана Морана мои слова нисколько не убедили. Старший инспектор посмотрел на меня так, словно видел все уловки насквозь, и отошел к двери.
— Последний вопрос, виконт, — произнес он, оборачиваясь. — Вы не знаете, с какой целью ваш дядя потратился на два десятка наемников?
— Старший инспектор, вы имеете обыкновение задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.
— В самом деле?
Я поднялся со стула и подтвердил:
— Именно. Но это правильные вопросы. Вряд ли дядя опасался меня столь сильно, что решился на подобные траты. Хорошие наемники обычно недешевы. Он либо затеял нечто противозаконное, либо имел основание опасаться нападения.
Бастиан Моран кивнул.
— Вы свободны, виконт, — объявил он и вышел за дверь.
Я немедленно бросился следом.
— Старший инспектор! — крикнул, выскочив в коридор. — А мои вещи?
Вместо Морана ответил один из караульных.
— Пройдемте, — позвал он за собой. — Вам все вернут.
В канцелярии сыскной полиции меня дожидался знакомый уже детектив-сержант, рыжеусый и желтоглазый. Он достал из папки опись изъятого имущества, попросил ознакомиться с ним, а потом начал выкладывать на конторку одну позицию за другой. Нож, зажигалку, портмоне, банкноты и монеты, жестянку с леденцами, темные очки, документы о вступлении в права наследования, «Цербер» и отдельно кассету с двумя целыми и одним стреляным патроном, нетронутую кассету с патронами серебряными, пустую кобуру, обойму к «Рот-Штейру», трость и фотокарточку с посвящением на обороте и затейливой подписью «Эмиль»…
Фотоснимок я нервно сунул во внутренний карман пиджака; детектив-сержант не обратил на это никакого внимания и потребовал:
— Если все верно, пишите, что претензий нет, и ставьте подпись.
Так и сделал. Потом быстро рассовал по карманам свои пожитки и поспешно покинул Ньютон-Маркт, словно бегущий из чистилища грешник. Выскочил во двор, отгороженный от улицы колоннадой портика, и подставил лицо лившейся с неба воде.
Стало легче. Легче, но ненамного.
Неожиданное родство с императорской фамилией, нападение Лазаря и бесследное исчезновение Елизаветы-Марии рвали измученную душу на куски, и от недавних событий просто шла кругом голова.
Что происходит? И почему в центре всей этой бесовщины именно я?
И самое главное — как могла оклеветать меня Елизавета-Мария? Если, лелея собственное самолюбие, я еще мог отнести записи в дневнике к безобидным фантазиям девушки, раздосадованной навязанным ей браком, то участие в похищении секретного патента в эту схему категорически не укладывалось.
Неужели она отводила подозрение от кого-то иного?
Но от кого?
И тут в меня словно молния ударила.
Альберт Брандт! Талантливый и обаятельный любимец женского пола, который неизменно сопровождал меня при всех якобы неожиданных встречах с Елизаветой-Марией. Более того, он писал ей стихотворное посвящение, а если учесть его увлекающуюся натуру и болезненный разрыв с Кирой, то он вполне мог перенести свои чувства на новый объект.
Таинственная незнакомка! Не о дочери ли Фридриха фон Нальца он толковал подобным образом, не желая портить со мной отношения?
Я невольно ускорил шаг и бросился бы бежать бегом, если бы мысли не вернулись к странному ограблению барона Дюрера. На кой черт поэту сдалась технология изготовления дюралюминия? Он никогда не был замечен ни в чем предосудительном!
Деньги? Неужели Альберт так сильно нуждался в деньгах? Или попросту вознамерился сбежать с моей возлюбленной?
Моей?!
Сердце пронзила острая боль, я оступился и даже оперся на мраморную колонну портика. В глазах потемнело, мир посерел, шум дождя сменился непонятным звоном. Обида и негодование захлестнули с головой, захотелось кого-нибудь убить.
Кого-нибудь? О нет! Захотелось убить Альберта!
Я дорожил его дружбой и такое предательство простить никак не мог. Но не мог и убить, у меня бы просто не поднялась рука причинить ему вред. Да и как жить дальше с таким тягостным грузом на душе? Только пулю в лоб…
А умирать мне вовсе не хотелось. Хотелось жить. Хотелось, как никогда.
Я заменил стреляный патрон в кассете «Цербера» новым, с серебряной пулей, и отправился в греческий квартал. Шанс застать в «Прелестной вакханке» Альберта был невелик, но шторм и в самом деле мог спутать все планы. Я должен был посмотреть ему в глаза и решить, как быть дальше.
Просто должен был, и все.
«Прелестная вакханка» оказалась забита под завязку, не было ни одного свободного столика, всюду теснились нашедшие убежище от непогоды зрители. Я заказал чашку кофе, махом выпил ее, кинул на стойку пару монет и поднялся на второй этаж.
Дверь в апартаменты оказалась не заперта. Сам Альберт стоял перед зеркалом и одевался, готовясь к выходу в свет.
— Приветствую! — выдавил я из себя против собственной воли. — Ты один?
— О, Лео! — обрадовался поэт. — Ты вовремя! Едем в термы!
Столь теплый прием сбил меня с толку, я заколебался и не решился высказать в лицо приятелю все те слова, что жгли меня изнутри.
В конце концов, я мог ошибаться. Иной раз случаются и не такие совпадения.
Случаются — да, только вот я в них не верил.
Не верил и все же скандала устраивать не стал. Подвела стеснительность или проснулся здравый смысл? Даже не знаю…
— В термы? — лишь высказал я удивление неожиданным предложением поэта и кинул котелок поверх лежавшего на полке бильярдного шара. — С чего бы это?
— О, это потрясающая история! — рассмеялся Альберт. — Знаешь, где я провел сегодняшнюю ночь и большую часть дня? Никогда не угадаешь! За решеткой! Можешь представить?
— Что натворил на этот раз?
— В том-то и дело, что ничего! Во время вчерашнего приема у барона Дюрера кто-то вскрыл сейф, и всех гостей обыскивали, словно закоренелых преступников. Уму непостижимо! А потом нас… как же они это назвали…
Я натянуто улыбнулся:
— Но в этом есть и хороший момент, не правда ли? Твоя таинственная незнакомка была вынуждена открыть свое инкогнито.
Поэт затянул шейный платок и отвернулся от зеркала.
— К счастью, она покинула прием до приезда полиции, — сообщил он. — Но видел бы ты, какой фурор среди гостей произвела моя дама с вуалью!
Я приложил ладонь к нестерпимо нывшему сердцу, и Альберт участливо поинтересовался:
— Лео, с тобой все в порядке?
— Ерунда, просто выдался напряженный день.
— Так мы едем в термы?
— Едем, — кивнул я. — Только возьми плащ, на улице собачья погода.
— Ну разумеется!
Альберт снял с вешалки длинный плащ; мы вышли в коридор и спустились на первый этаж.
— Проклятье! — выругался я там. — Мой котелок! Я забыл его у тебя!
Поэт легкомысленно протянул ключ.
— Беги! — разрешил он. — Пошлю пока кого-нибудь за извозчиком.
В один миг я взлетел на второй этаж, отпер апартаменты и зажег свечи на письменном столе. Альберт имел обыкновение держать рабочие наброски в верхнем ящике стола, именно его и взломал первым делом.
Сверху лежала неоконченная поэма «Живущий в ночи», для меня интереса она не представляла, но вот дальше обнаружились листы писчей бумаги, изрисованные набросками стройной женской фигуры. Узкая талия, высокая грудь, крутые бедра. Заманчивый изгиб спины развалившейся в неге девушки. Развалившейся именно на этом диване!
Меня всего затрясло, но стоило только перевернуть лист, как и вовсе помутилось в глазах. Со следующей страницы на меня смотрело девичье лицо. Не столь искусно выполненное, как рисунки Шарля, но вполне узнаваемое.
На меня смотрела Елизавета-Мария.
Моя Елизавета-Мария! Суккуб, а не дочь главного инспектора!
В этом не было ни малейших сомнений.
Ноги подкосились, я плюхнулся на стул, дотянулся до графина и дрожащими руками налил себе воды. Жадно осушил стакан и попытался собраться с мыслями.
Альберт не вел никакой игры, теперь это было очевидно. Излишне впечатлительный поэт просто поддался противоестественному обаянию суккуба. Он не был причастен к похищению патента и таинственному исчезновению дочери главного инспектора. Не пытался направить полицию по ложному следу и не совершил ничего дурного, за исключением того, что влюбился не в ту женщину.
А вот я… Я слишком легко поверил в его виновность, и это жгло почище раскаленного железа.
Я бросил листы на стол, взломал один ящик, другой, третий. Переворошил их содержимое, потом взял из буфета бутылку рома, распахнул окно и вышиб его так, чтобы осколки попадали внутрь. Выкинул бутылку на улицу и быстро покинул апартаменты, не забыв прихватить брошенный на полку котелок.
Кто-то вломился с улицы, только и всего.
Но на душе было на редкость мерзко. Связь с суккубом еще никого ни к чему хорошему не приводила; поэта надо было спасать.
Когда спустился на первый этаж, Альберт пил вино у стойки бара и любовался скакавшими на сцене полуголыми красотками. На мою задержку поэт не обратил ни малейшего внимания; его всегда вдохновлял вид стройных женских ножек вне зависимости от того, был он в очередной раз влюблен в кого-нибудь или нет.
И даже с учетом моей задержки извозчика пришлось ждать никак не меньше четверти часа.
— Самые предусмотрительные ждут в соседних кабаках окончания представления и ломят с публики тройную цену, — с усмешкой сообщил мне Альберт, когда мы забрались в закрытую коляску и покатили по залитым дождем улочкам греческого квартала.
Извозчик, от которого густо пахло винным духом, сделал вид, будто ехидного замечания не расслышал, и за честь коллег вступаться не стал. А может, и в самом деле не расслышал — он то и дело клевал носом, сразу встряхивался и растирал по лицу брызги дождя, но вскоре все повторялось по новой.
Поэта это наблюдение почему-то привело в неописуемый восторг, он развеселился и принялся сыпать одной байкой за другой. Не прекращал травить анекдоты он даже в термах, где его, по счастью, хорошо знали и потому пропустили нас внутрь, не заставив выстаивать огромную очередь, которая начиналась еще на крыльце огромного, выстроенного в древнегреческом стиле здания общественных купален. Идея погреть косточки в столь ненастную погоду пришла в голову вовсе не нам одним.
В просторном вестибюле, где оказалось не протолкнуться, меж людьми сновал шустрый паренек со стопкой газет и потрясал вечерним выпуском «Столичных известий».
— Таинственное происшествие! — кричал он, перекрывая гомон людей. — Пропажа тел из городского морга! Полиция в тупике! На город надвигается шторм! Порт закрыт!
Альберт купил газету, но читать ее не стал, свернул и сунул в карман плаща. Миновав битком забитый буфет, мы направились прямиком в раздевалку. Оставили там в шкафчиках одежду, закутались в тоги и прошли в заполненное паром помещение. Горячий воздух окутал со всех сторон, навалился жаром и влагой, прогнал промозглый уличный холод, заставил расслабиться и позабыть обо всех проблемах и заботах.
Но надолго выбросить из головы тягостные мысли не получилось. Я решительно не знал, как сообщить приятелю, что его возлюбленная — суккуб.
Мы устроились на горячих камнях у самого входа, где было не столь жарко; я пил лимонад, Альберт то и дело прикладывался к кубку с вином. Клубы пара окутывали нас, скрывали других посетителей, скрадывали слова, превращая их в один беспрестанный гомон. Обычно я чувствовал себя в термах не в своей тарелке и тщательно следил, чтобы одеяние прикрывало все татуировки, но сегодня эта забота отступила на второй план. Я должен был рассказать обо всем другу, но никак не мог подобрать нужных слов.
— А знаешь, Лео! — произнес вдруг поэт. — Я решил тряхнуть стариной и отправиться в путешествие. Весна в Париже, лето в Лондоне, осень в Персии или Новом Свете, а зимой снова вернуться в Новый Вавилон. Это будет поистине замечательное путешествие!
Я кивнул и осторожно поинтересовался:
— И как на это посмотрит твоя дама сердца?
Альберт беззаботно рассмеялся.
— Она всецело меня поддержала! В ближайшие дни она станет свободна, и мы улетим из этой дымной клоаки, как пташки из клетки — на волю. Только я и она. Не расстраивайся, буду присылать тебе открытки.
— Очень мило с твоей стороны, — кисло улыбнулся я.
Суккуб вознамерилась освободиться в ближайшие дни? Учитывая, что лишь смерть могла разлучить нас, звучало это несколько обескураживающе.
— Цветущие каштаны на Монмартре! — мечтательно уставился в потолок Альберт, заложив руки за голову. — Туманные вечера в Лондоне! Я знаю там такие места, просто удивительные! Мы будем счастливы и беззаботны.
И у меня язык не повернулся разбить эти мечты. Я струсил. Просто побоялся причинить другу боль. Решил подождать, пока ситуация не разрешится сама собой.
Удивительно, но, отлично разбираясь в чужих страхах, я был не в силах справиться с собственными. Трус — это как невидимое клеймо на всю жизнь.
Но смотреть на благостную физиономию поэта не было больше никаких сил, поэтому я решил хоть немного привести его в чувство.
— Альберт, дружище, — не удалось удержаться мне от ехидного смешка, — а ты уверен, что получишь разрешение на выезд на континент? Не тебя ли всю ночь продержали в полицейском участке?
Поэт только отмахнулся:
— Думаешь, меня одного бросили в застенки? — Он уселся на камнях, прислонясь спиной к теплой стене. — Всех проверяли! Знатных гостей отпустили раньше, обслугу и приглашенных артистов — только после обеда. Я еще легко отделался, Лео! Я благонадежен!
— Ну-ну, — криво улыбнулся я. — Разве у сыщиков не возникло вопросов к твоей даме сердца?
— Говорю же: она покинула меня задолго до совершения кражи.
— А сам ты не заметил ничего подозрительного на приеме?
Альберт склонил голову набок:
— Почему ты спрашиваешь, Лео?
— Если не принимать в расчет обычное житейское любопытство, — пожал я плечами, — мной движет профессиональный инстинкт ищейки. Не забывай, для частного сыщика раскрыть столь громкое дело — все равно что вытянуть счастливый билет.
— Одного Прокруста мало?
— Тот гонорар я уже потратил до последнего франка. Кстати, можешь поздравить меня — с наследством произошли определенные подвижки, скоро я заживу на широкую ногу.
— На двадцать тысяч франков годового дохода? — развеселился Альберт. — Иные светские львы спускают столько в карты за ночь!
— Деньги к деньгам, — улыбнулся я, вновь наполняя бокал лимонадом. — Если сорву куш, куплю тебе пару билетов первого класса на паром до Лиссабона.
— На дирижабль, — поправил меня поэт. — Мы будем путешествовать с шиком!
— Как скажешь. Так что — не было ничего подозрительного?
Альберт отпил вина, глубоко задумался, но вскоре махнул рукой:
— Какого черта, Лео? Что я изображаю из себя сыщика? Ничего подозрительного я не видел. Сначала ухаживал за дамой и заливал горе расставания вином, а потом вышел на сцену и затмил своим талантом всех выступавших передо мной фигляров. Извини, Лео, я не смотрел по сторонам.
В искренности поэта я нисколько не сомневался и потому только вздохнул. Разговор как-то незаметно перешел на тему приезда Теслы и Эдисона, затем мы обсудили ненастье, а когда речь зашла о политике, Альберт допил остатки вина и решительно поднялся на ноги.
— Думаю, пора по домам, — сообщил он. — Завтра с утра у меня важная встреча.
— В самом деле?
— Да, идем выбирать моей крошке дорожный наряд.
Я отвернулся, скрывая болезненную гримасу, и поправил тогу.
— Что такое? — насторожился вдруг Альберт, заметив проскользнувшую у меня по лицу недовольную мину. — Что-то не так?
— Жизнь частного сыщика не сахар, — поморщился я. — Тебя когда-нибудь били электрощупом?
— Обходилось как-то.
— Крайне неприятная, доложу тебе, штука.
— Поверю на слово, — усмехнулся поэт и спросил: — Но все хорошо?
— Да! Конечно! Просто один из бывших коллег проявил излишнее рвение.
Мы отправились в раздевалку, и Альберт присвистнул, разглядев огромный синяк у меня на груди; выпущенная арбалетом колодка с электродами шибанула по ребрам едва ли слабее лягающего объездчика норовистого жеребца.
— Знатно тебе досталось, друг мой! — покачал головой поэт.
— И не говори, — вздохнул я, одеваясь. — Поедем на извозчике?
— Собрался идти по такой погоде пешком?
Я пожал плечами и полез за бумажником, но Альберт меня остановил.
— Доложу по секрету, Лео, — подмигнул он. — Сегодня, выйдя из Ньютон-Маркта, я заехал в редакцию и получил гонорар за право публикации поэмы сам знаешь о ком.
— Поздравляю, — хмыкнул я. — Удивительно даже.
— Что именно тебя удивляет?
— Что в среде издателей остались столь наивные господа. Выплатить гонорар авансом — это все равно что приковать поэта цепями к бочке с вином! Деньги на ветер! Я уж не говорю об их невзыскательном вкусе.
Альберт наставил на меня указательный палец и объявил:
— Это все зависть, дружище.
— Правда глаза колет?
— Кто бы говорил!
Переругиваясь, мы покинули термы и отправили шнырявшего поблизости мальчонку за свободным извозчиком. Эта братия облюбовала кабак на противоположной стороне площади и попивала грог в тепле и сухости, бросив экипажи под проливным дождем.
— Только нужен крытый! — крикнул вдогонку парнишке Альберт, повернулся ко мне и спросил: — Какие планы на вечер?
— Ты разве не собирался лечь спать? — удивился я.
— За этим дело не станет.
Я покачал головой:
— Если поеду с тобой — станет. Так что я домой.
— Как скажешь.
К нам подъехала коляска с поднятым верхом, мы погрузились в нее и покатили от терм. На Дюрер-плац я оставил поэта и начал подниматься на Кальварию, нервно озираясь по сторонам. Ладонь стискивала в кармане рукоять «Цербера», но всякий раз, когда непроглядный мрак залитого дождем города разрывали вспышки бивших в башню на вершине холма молний, сердце заходилось в дробном перестуке и проваливалась в пятки душа.
Я был напуган. Очень напуган. Лазарь и стоящий за ним Конвент, господин Чан с подручными и сиятельные с продажными полицейскими — все они были нацелены на убийство. Договориться не получится, либо я, либо они.
Именно поэтому я потратил добрых десять минут, в полной темноте выискивая среди мокрой травы оставленную на обочину сумку с зажигательными гранатами. Холщовую котомку в итоге отыскать удалось, а вот брошенный в канаву пятый заряд был потерян безвозвратно.
Досадно.
И, закинув на плечо ремень сумки, я поспешил домой. Отпер калитку и через мертвый сад, черный и мокрый, зашагал к особняку, встречавшему меня теплым светом всех окон первого этажа.
Дивясь непонятной иллюминации — что еще опять Елизавете-Марии в голову пришло? — я поднялся на крыльцо, прошел в прихожую и запер входную дверь. Положил сумку на пол, сам уселся на пуфик и зажал лицо в ладонях, не зная, как выстроить предстоящий разговор с суккубом. Хотелось рвать и метать, но связавшие нас узы накладывали определенные ограничения.
Убить девушку я не мог, как бы мне того ни хотелось.
Обреченно вздохнув, я стянул промокшую куртку, убрал ее на вешалку и отправился на поиски девушки, но только вышел в коридор и сразу наткнулся на дворецкого.
Теодор лежал, безжизненно глядя стеклянными глазами в потолок. Он был мертв.
Я немедленно выхватил из кармана «Цербер» и замер, напряженно вслушиваясь в тишину пустого особняка. Первым порывом было кинуться за сумкой с зажигательными гранатами, но пересилил себя и не сдвинулся с места.
На теле дворецкого не было ни ран, ни пулевых отверстий, нигде не алело ни капли крови, и мне представлялось в высшей степени сомнительным, что слугу прикончил Лазарь. Зато вспомнились слова Альберта о том, что его пассия намерена в самое ближайшее время обрести долгожданную свободу и укатить с ним на континент.
А не затеяла ли Елизавета-Мария новую игру? Что, если она отыскала способ обойти связавшую нас клятву?
Мысль эта заставила неуютно поежиться, и первым делом я проскользнул в гостиную. Но нет — сабля деда висела на своем месте над камином.
Прижимая «Цербер» к груди, дабы его не вырвали из рук, я заглянул в обеденный зал, никого не оказалось и там. В тишину пустого дома то и дело врывались раскаты грома, всякий раз начинали дребезжать оконные стекла; казалось, где-то неподалеку идет ожесточенный бой. Спокойствия это нисколько не добавляло.
Окончательно сбитый с толку, я направился на кухню и замер в дверях как вкопанный. Елизавета-Мария лежала на полу с бледным как мел лицом и посиневшими губами, руки и ноги девушки содрогались в конвульсиях, глаза закатились так, что зрачков не было видно вовсе.
Волосы на затылке зашевелились от ужаса. Кто бы ни расправился с моими домашними, он оказался настолько искусен в своем ремесле, что умудрился прикончить живого мертвеца и совладать с суккубом, а теперь ждал меня…
Бежать!
Я попятился, выскочил в коридор и рванул в прихожую. Краем глаза уловил в дверях библиотеки смутное движение, крутнулся на месте, вскидывая пистолет, и вдруг, сам не заметил как, очутился на полу.
Голова кружилась, перед глазами все плыло, и валявшийся неподалеку от вытянутой вперед руки «Цербер» виделся смазанным пятном. Не чувствуя собственного тела, я попытался дотянуться до него, но промахнулся, и сразу в поле зрения возникли лакированные штиблеты, все в разводах подсохшей грязи.
Незваный гость небрежным движением ноги отодвинул от меня пистолет и спокойно произнес:
— Это слабое подобие инсульта, виконт. Ничего страшного. Пока.
Я попытался подняться, но с левой стороны грудины растеклась столь невыносимая боль, что осталось только плюхнуться обратно на пол и обессиленно прижаться щекой к холодному паркету.
— А это сердце, — повторил все тот же по-стариковски надтреснутый голос. — Сердце — удивительная мышца, я вам доложу! Сутки напролет оно беспрестанно качает кровь, день за днем, месяц за месяцем. Всю жизнь. Изнашивается, конечно. А бывают и врожденные дефекты. Неизлечимые даже, как у ее высочества.
— К черту! — выдохнул я, попытался приподняться на четвереньки, но левая рука подломилась, и небрежным тычком туфли в бок меня опрокинули на спину.
— Сердце изнашивается, виконт, — повторил возвышавшийся надо мной старик, седой и морщинистый. — Вы не думали, что ваше уже исчерпало свой ресурс?
Я взглянул в бесцветные глаза сиятельного и помотал головой.
— Верно! — рассмеялся тот. — Это все мои проделки, мой талант. Виконт, одного маленького тромба достаточно, чтобы вас парализовало до конца дней, поэтому умоляю — давайте без глупостей.
Боль понемногу начала отпускать, сердце перестало пропускать удары, вернулась способность шевелить руками и ногами.
Я отполз от сиятельного, прислонился спиной к стене и спросил, не особо выбирая выражения:
— Какого черта вам надо? Шкатулку? Так у меня ее нет!
— Виконт, не играйте со мной. Не стоит, — потребовал старик, один из тех, что привязывали меня к электрическому стулу. — И не надейтесь на защиту особняка, меня аггельской чумой не пронять.
— Что вам надо? — повторил я.
— Книгу!
— Какую еще книгу?
Сердце словно стиснули в стальных тисках, боль ошеломила, и на миг я просто потерял контроль над собственным телом. Этого времени сиятельному хватило, чтобы склониться ко мне, обшарить карманы и завладеть надорванным фотоснимком.
— Мне нужна книга, которую держит в руках девчонка, — заявил старик.
— Это моя мама, — хрипло выдохнул я.
— Тем хуже для вас, виконт, — нахмурился старик. — В противном случае я бы сюда не пришел.
— Зачем вам книга?
— Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы.
— И все же?
Старик снял пиджак и повесил его на дверную ручку; вытащил из манжет массивные золотые запонки и начал без спешки закатывать рукава дорогой сорочки.
— Отдайте мне книгу, — предложил он, — и я сохраню жизнь вашей подруге.
— Не мне?
— О нет! Вам я сохраню жизнь, если вы станете упрямиться. Вот только в голове у вас лопнет сосуд, и вы останетесь парализованным и проведете остаток дней в лечебнице для малоимущих. А я стану приходить раз в неделю или две и спрашивать, не желаете ли вы оборвать свои мучения. В обмен на книгу, разумеется. Так к чему все усложнять?
— Занятная перспектива, — пробормотал я. — Надо полагать, в библиотеке вы уже смотрели?
— Не нашел ничего подходящего, — признал сиятельный. — Где она?
Я ухватился за дверной косяк, не без труда поднялся на ноги и заглянул в библиотеку. На полках не осталось ни одной книги, все они лежали на полу, составленные в неровные стопки.
— Все проверили? — спросил я, гадая, каким именно образом сиятельный устроил обыск, не зная ровным счетом ничего о книге, которую намеревался отыскать.
— Все, — подтвердил старик.
— Тогда идемте! — позвал я, отталкиваясь от стены, и старик проворно подался назад.
— Выбросьте нож! — потребовал он.
Я безмолвно выругался, достал титановый клинок и кинул его на пол.
— Идите первым! — приказал сиятельный, снимая с дверной ручки пиджак. — И без глупостей!
Мы двинулись к лестнице, поднялись на третий этаж, а в коридоре меня вновь скрутил сердечный приступ. Пока корежили судороги, старик первым прошел в спальню, огляделся и вышел обратно.
— Ее там нет! — с нескрываемой злостью обвинил он меня во лжи. — В комнате нет ни одной книги вовсе!
— Ну разумеется нет! — прохрипел я, понимаясь с колен. — Там есть увеличительное стекло, идиот!
— И что с того?
— От безденежья, — поморщился я, массируя ладонью грудь, — пришлось распродать часть библиотеки букинистам. По частям. Кому именно что досталось — помню только я. Так что поаккуратней с вашим талантом. И если думаете, что достаточно будет просто узнать название, то смею заверить — в разных изданиях одной и той же книги текст мог претерпеть определенные изменения. И уж точно изменялась разбивка по страницам!
Прозрачно-светлые глаза старика загорелись недобрым огнем, но от новой экзекуции он воздержался и лишь указал на дверь:
— Проходите!
Я зашел в спальню, сел за письменный стол и попытался открыть его верхний ящик, но рука вдруг обвисла безвольной плетью. Старик сам открыл его, достал увеличительное стекло и принялся разглядывать фотокарточку.
— Ничего не разобрать! — заявил он.
— Старость не радость, — ухмыльнулся я в ответ.
— Не все до нее доживают, — парировал сиятельный.
Намек был прозрачней некуда, и я потребовал:
— Дайте мне.
Получил фотокарточку и лупу, присмотрелся и вдруг неким наитием угадал, что за книгу держала тогда мама в руках.
Не колебался ни мгновения. Быстро сунул пожелтевший снимок в рот и принялся пережевывать его, стремясь измолоть жесткую бумагу зубами, а лучше — проглотить и оставить сиятельного в дураках.
Не успел. В глазах вдруг помутилось, я соскользнул с кресла и бухнулся на пол. Старик присел рядом и без особых церемоний разжал мою челюсть клинком перочинного ножа. Вынув измусоленный и промокший от слюны комок, он выпрямился и с раздражением выкинул его в дальний угол.
— Зачем вы это сделали, виконт? — с досадой спросил сиятельный, нервно пройдясь по комнате.
Онемение понемногу отступило, и я прохрипел:
— Без меня не расшифровать…
— Бросьте! — отмахнулся старик. — У вас даже не было всего шифра! — И он с нескрываемым превосходством добавил: — А у меня есть!
Я оторвал голову от пола, пригляделся и с нескрываемым удивлением обнаружил, что сиятельный неведомым образом раздобыл копию не только моей карточки, но и ее оторванной части.
— У вас нет книги! — выдал я тогда и попытался подняться с пола.
— В самом деле? — ухмыльнулся старик и взял с кресла оставленный там лепреконом томик «Приключений Алисы в Стране чудес». — Сдается мне, все же есть.
Сиятельный уселся в кресло, выложил на широкий подлокотник оба фотоснимка и принялся листать любимую книгу мамы, поочередно выписывая что-то из нее в свой блокнот.
— Вы крайне самонадеянный молодой человек, виконт, — бормотал он между делом себе под нос, — видно, пошли в деда. Эмиль отличался изрядной взбалмошностью, вечно витал в облаках и строил прожекты. Он дополнял брата, но без него ничего собой не представлял. Заурядная личность, склонная к необдуманным авантюрам.
Я осторожно наполнил легкие воздухом и позволил себе неудобный вопрос:
— Что же вас всех так заботят секреты этого ничтожества?
— Ничтожества? Вовсе нет, — возразил старик. — Он был по-своему неплохим человеком, душой компании и любимцем женщин. Бездарным он не был, всего лишь непредусмотрительным. В карты играл замечательно, но продумывать партию на несколько ходов вперед не умел. Это его и сгубило.
— Свой секрет он запрятал просто отлично.
— Это не его секрет! — рявкнул вдруг сиятельный. — Это наш секрет, наш, общий! Эмиль шантажировал нас, втянул в свою нелепую интригу, подставил под удар! Все последние годы мы жили с зависшим над шеей топором, но теперь все закончится! Теперь все закончится!
Все закончится? Боюсь, что так.
Досадно. Умирать не хотелось ни капельки.
— Крепко он держал вас за причиндалы, — усмехнулся я, желая хоть немного отвлечь сиятельного и потянуть время, но тот вдруг вскочил с кресла и в недоумении уставился на запись в блокноте.
— Этого не может быть! — прошипел он, побелев, словно мел. — Этого просто не может быть! Немыслимо!
Старик подошел к столу, налил себе воды из графина, выпил, прошелся по комнате, вытирая платочком вспотевшее лицо.
— Не может быть! — упрямо твердил сиятельный, старея буквально на глазах. — Чертов недоумок! — выругался он, пошарил по карманам брошенного на кровать пиджака, достал из него коробок спичек и запалил фотокарточки. — Гореть тебе в аду, Эмиль! Гореть в аду!
Взгляд бесцветных глаз сиятельного остановился на мне, и, не желая подыхать на коленях, я поднялся с пола и навалился на спинку стула, не в силах сделать и шага. Старик с неприятной улыбкой вытянул вперед пустую руку и сжал кулак. Я вздрогнул, ожидая хлесткой боли, но нет — боль навалилась медленно, давая прочувствовать каждый свой укол, каждую искру.
— Зря Эмиль все это затеял, — выдохнул сиятельный, который выглядел теперь немногим лучше меня.
А я был откровенно плох. В глазах потемнело, ноги подгибались, пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы вновь не повалиться на четвереньки. В дверях возникла фигура лепрекона, он посмотрел на меня с нескрываемым недоумением, покрутил пальцем у виска и скрылся из виду.
— Сердце, — промолвил старик. — Ваше сердце больше не бьется, виконт.
И наступила тишина. Смолкли все звуки, стук дождя по крыше, раскаты грома, шорох ветвей по ставням и дребезжанье оконных стекол.
Звуки умерли, но по недоуменному виду сиятельного я вдруг понял, что странное наваждение захватило и его.
— А не износилось ли
Старик боялся. Не пришлось даже толком разжигать этот страх своим талантом, хватило одного глубочайшего разочарования. Сиятельный упал на колени, потом медленно подался вперед и ничком повалился на пол.
Меня передернула новая судорога, грудь пронзила боль, несравнимая с прежними приступами, возникло ощущение, будто сердце выворачивают наизнанку, и все же после немыслимо долгой паузы оно вновь принялось биться, вновь стало разгонять по жилам кровь.
Вот только звуки окружающего мира так и не вернулись, лишь доносились с улицы глухие удары и непонятный треск.
Я выглянул в окно и в первый момент решил, будто схожу с ума. Через высокую ограду одна за другой перебирались черные тени.
Беззвучно сверкнула молния, разорвала ночной мрак, и только тогда удалось разобрать проникших на территорию усадьбы злоумышленников. С головы до ног их неестественно худые тела туго обвивали черные ленты бинтов.
Неужели мумии?!
Наверняка я этого не знал, зато прекрасно знал, с какой целью заявились в имение эти жуткие неупокоенные.
Проклятье! По мою душу пожаловал Лазарь!
Сбросить оцепенение заставил удар во входную дверь. К этому времени бежавшие от ограды мумии уже проскочили мертвый сад и принялись карабкаться по стенам, но окна первого этажа были забраны железными решетками, а второй этаж пустовал долгие годы, там окна закрывали прочные ставни.
Не теряя времени, я захлопнул ставни и бросился на выход. Подбежал к лестнице и едва не покатился по ступенькам, налетев на лепрекона, который деловито тащил на чердак какую-то увесистую коробку. Я проскочил мимо, потом сообразил, что коротышка умыкнул из каретного сарая ящик с ручными гранатами, но гоняться за ним не стал и сбежал на первый этаж.
Как ни странно, Теодор уже пришел в себя и с недоумением отряхивал перепачканный пылью сюртук.
— Виконт? — встрепенулся он при моем появлении.
— Ружье! — рявкнул я. — На нас напали!
Сам заскочил в прихожую, придвинул к входной двери шкаф, схватил холщовую сумку с зажигательными гранатами и рванул на кухню. Елизавета-Мария, как и прежде, тряслась в конвульсиях; я опустился рядом с ней и попытался распалить в девушке подспудный страх беспомощности и полной зависимости от чужой воли.
А потом попросту отвесил хлесткую пощечину.
— Да очнись же ты! Очнись!
Елизавета-Мария несколько раз моргнула, и ее водянисто-прозрачные глаза загорелись тусклым сиянием.
Я скомандовал:
— За мной! — и рванул в каретный сарай, благо попасть туда можно было напрямую из дома.
— Что происходит? — крикнула девушка, нагнав меня в коридоре. — Что за игры?!
— Нападение! — откликнулся я, вскрыл ящик с ручным пулеметом Мадсена и взвалил на плечо эту увесистую бандуру. — Патроны бери! И пистолеты!
— На кой черт они сдались? — огрызнулась Елизавета-Мария.
— Быстро!
Елизавета-Мария гневно сверкнула глазами, но перечить не стала. Она сунула в подсумок к рожкам для ручного пулемета оба загодя заряженных мной маузера и схватила самозарядный карабин с примкнутым магазином.
— Доволен?
— Бегом!
Мы вернулись в дом, и тотчас где-то наверху послышался звон разбитого стекла и приглушенный грохот.
— Ставни! — охнул я, сообразив, что на третьем этаже помимо моей была еще одна жилая комната — спальня Елизаветы-Марии. — Ты не закрывала ставень?
— С какой стати? — удивилась девушка в ответ.
Дьявольщина! Мумии проникли в дом, и весь мой план обороны отправился псу под хвост!
Со стороны прихожей доносились все более резкие и отчетливые удары во входную дверь, но теперь опасность грозила нам еще и с верхних этажей.
— В гостиную! — решил я и побежал по коридору, сгибаясь от тяжести ручного пулемета.
Черную фигуру я просто не заметил. Она возникла из ниоткуда, протягивая неестественно худые руки, замотанные лентами темных бинтов, и в тот же миг отлетела прочь с разможженой головой. Елизавета-Мария ударила самозарядным карабином с такой силой, что приклад разломился на куски. Брызнула на стены бурая кровь, запахло тухлятиной.
Вторая мумия перескочила через поверженную товарку и бросилась на девушку, потерявшую после столь мощного замаха равновесие. Но суккуб успела выпрямиться и стремительным выпадом воткнула ствол винтовки в выпученный глаз неупокоенного, а когда нежить ухватилась обеими руками за цевье, не стала высвобождать оружие, вместо этого потянула спуск.
Приглушенно хлопнул выстрел, затылок мумии просто снесло.
— Быстрее! — поторопил я девушку, перескочил через труп с разбитой головой и поспешил в гостиную. Елизавета-Мария выбросила изувеченный карабин и припустила следом.
С лестницы на нас ринулась третья мумия, и сразу из бокового коридора оглушительно грохнул выстрел. Заряд картечи сбил неупокоенного с ног; он еще только вставал на четвереньки, когда Теодор приблизился, приставил стволы охотничьей двустволки к затянутому бинтами лицу и спустил курок. Голова нежити разлетелась на куски, а дворецкий переломил охотничье ружье и достал из кармана сюртука пару новых патронов столь спокойно, словно охотился на вальдшнепов.
— Теодор! — рявкнул я. — За мной!
Заскочив в гостиную, я разложил сошки и выставил пулемет у двери, из которой простреливалась вся прихожая и ведущий в нее коридор, забрал у Елизаветы-Марии подсумок и дрожащими руками воткнул в оружие рожок.
— Держите вторую дверь! — приказал компаньонам.
Девушка немедленно сняла со стены приглянувшуюся ей саблю, невозмутимый, словно сама смерть, дворецкий встал напротив прохода с ружьем в руках. Послышались быстрые шаги, Теодор упер приклад двустволки в плечо и выстрелил раз, другой, а затем быстро отступил в сторону, освобождая место суккубу.
Ворвавшаяся в гостиную мумия напоролась на саблю, враз растеряла всю свою прыть, следующий удар, боковой и с оттягом, легко раскроил ей голову.
А потом мне стало не до того; вылетела входная дверь, и в дом хлынула лавина черных фигур. К этому времени я, обложившись запасными рожками, уже распластался за пулеметом, поэтому сразу открыл стрельбу расчетливыми, в два-три патрона очередями.
Оружие дергалось, приклад больно лягался в плечо, разлетались по полу гильзы, и я уверенно расстреливал рвавшуюся с улицы нежить. Пули кромсали тела, хлестала во все стороны водянистая кровь, летели ошметки гниющей плоти, и все же мумии продолжали наступать.
Сменив рожок на новый, я последовал примеру дворецкого и стал стрелять по головам. Отдача кидала ствол, пули то и дело уходили выше, но когда попадали в цель, то легко прошивали сразу несколько тел. Коридор превратился в мясорубку; атака мертвецов захлебнулась.
Рискнув оторваться от пулемета, я с облегчением убедился, что Теодор и Елизавета-Мария отбили нападение; девушка вытирала саблю чехлом от кресла, дворецкий выставил на каминную полку оставшиеся у него патроны к охотничьему ружью — всего четыре штуки — и перезаряжал двустволку. Комнату затянули клубы пороховой гари, всюду пестрели бурые потеки крови и валялись отрубленные конечности, а в дверях громоздилось сразу несколько изувеченных мумий.
— С тобой не соскучишься, Лео! — рассмеялась Елизавета-Мария. — Ты отличаешься удивительным талантом заводить друзей!
Я не нашелся, что ответить, а потом на улице грохнул взрыв и стало не до упражнений в остроумии.
Подскочил к окну и обомлел: пока мумии отвлекали наше внимание, через распахнутые ворота во двор ввалилась целая толпа замотанных в разномастные тряпки мертвецов. Эти неупокоенные уже не были быстрыми и ловкими, а глаза не светились призрачным огнем, но их было много, слишком много.
Через сад продвигалась целая армия, полсотни — так точно.
На моих глазах сброшенная с крыши граната упала в толпу, послышался новый взрыв, пять неупокоенных раскидало ударной волной, других посекло осколками. Но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить присланную Лазарем нечисть.
— Держите двери! — крикнул я компаньонам, подскочил к пулемету и охнул, ухватив его за ствол. С проклятием отдернул руку от раскаленной стали, перетащил оружие к окну, разложил сошки и открыл стрельбу по шагавшим через сад мертвецам.
Пулеметные очереди скашивали неупокоенных, одна за другой рванули еще три гранаты, а когда покойники начали подступать вплотную к дому, я просунул через решетку руку с зажигательным зарядом, размахнулся и отбросил алюминиевый цилиндр подальше от особняка.
Расплескалось белое пламя, десяток неупокоенных занялись огнем, и сразу почудилось в темноте слишком быстрое и резкое для обычных мертвецов движение. Я метнул в ту сторону вторую зажигательную гранату и снова взялся за пулемет.
Лепрекон поддержал меня с крыши, а Теодор отошел от двери к окну и деловито разрядил двустволку в ходячих мертвецов, уже добравшихся до крыльца. Картечь сбила тех со ступеней, но прежде чем дворецкий перезарядил ружье, в дом успело проникнуть несколько неупокоенных.
Я в сердцах выругался и выбросил на улицу третий зажигательный заряд с белым фосфором. Вспышка белого пламени раскидала ковылявших к входной двери мертвецов, и Елизавета-Мария спокойно отметила:
— Это последние.
Тогда я вооружился маузерами, взяв по пистолету в каждую руку, скомандовал:
— За мной! — и вышел в коридор.
Навстречу попалось четверо проникших в дом неупокоенных, но я даже не замедлил шага, просто вскинул пистолеты и открыл огонь с обеих рук, целя по головам. Неповоротливые мертвецы на короткой дистанции представляли собой отличные мишени даже для не очень искусного стрелка вроде меня, поэтому зачистка коридора заняла считаные мгновения, а потом мы выскочили на улицу.
Сначала я — с маузером и зажигательной гранатой, затем — вооруженный двустволкой Теодор и последней — Елизавета-Мария, вся в крови с ног до головы.
Зрелище открылось крайне неприглядное. Всюду во дворе валялись неподвижные тела, нестерпимо воняло горелой плотью, многие неупокоенные оказались сильно обожжены зажигательными снарядами и посечены осколками. Меня замутило.
— Кто-то ограбил морг! — решила Елизавета-Мария, озираясь по сторонам. — И все это — ради нас? Это даже льстит!
— Не ради нас, ради меня, — поправил я суккуба без всякого бахвальства, просто констатируя факт. Лазарю был нужен я, и никто другой.
— Надо проверить здесь все, — устало произнес Теодор. — Кто-то мог уцелеть.
— Вряд ли, — покачал я головой и убрал последний зажигательный снаряд в свисавшую с шеи котомку. Лазарь сбежал. Сбежал и не преминет повторить свою попытку. Это пугало.
С крыши вдруг послышалось хриплое:
— Э-гей!
Я запрокинул голову, высматривая лепрекона, а в следующий миг из темноты выпрыгнул Лазарь. Он просто соткался из мрака дождливого вечера и неминуемо свернул бы мне шею, не окажись у него на пути Елизавета-Мария. Ловко крутанув саблей, она встретила вампира мощным боковым ударом и в тот же миг отлетела прочь, сбитая с ног ничуть не менее сильным и куда более стремительным тычком.
Вскидывая маузер, я начал разворачиваться к вампиру, но прежде чем успел выстрелить, пистолет вырвало из руки. Лазарь замахнулся, намереваясь добить меня, и Теодор выстрелил дублетом, враз отшвырнув вампира на пару шагов назад.
Выхватив из подсумка зажигательную гранату, я метнул ее в кровососа и попытался придавить своим талантом сиятельного, но Лазарь даже не заметил моих потуг воздействовать на его сознание. Резким расчетливым ударом он отбил алюминиевый цилиндр прочь; зажигательный заряд кувыркнулся в воздухе, упал в зарослях мертвых черных кустов и расплескался там ослепительным взрывом белого фосфора.
Мой последний зажигательный заряд сгорел впустую!
Жутко обожженную физиономию вампира искривила самодовольная улыбка, страшные рубцы на щеке треснули и заструились сукровицей.
— Время расплаты! — прохрипел Лазарь и двинулся вперед, попутно небрежным ударом сбив с ног поднимавшуюся с земли Елизавету-Марию. — У нас вся ночь впереди, сиятельный!
Я в испуге попятился, а Теодор, напротив, шагнул вперед и даже успел замахнуться разряженной двустволкой, прежде чем вампир мощным ударом повалил его, голой рукой проломил грудину и под треск ребер вырвал сердце.
— Обожаю! — прорычал он, стискивая кулак, а потом вдруг вонзился в сердце зубами и выхватил из него изрядный кусок. — Но ты так легко не отделаешься!
По изуродованному лицу Лазаря текла собственная кровь вперемешку с кровью Теодора, оно и лицом-то уже не было, окончательно превратившись в демоническую маску. Ногти заострились, из-под изуродованных ожогом губ полезли тонкие иглы клыков.
Я попятился, лихорадочно выискивая в сознании подходящий к случаю страх, но хоть мой талант сиятельного и был способен превратить давно истлевшее сердце живого мертвеца в сочащийся кровью кусок свежего мяса, человеку просто не под силу напугать того, кто изнывает от нетерпения выпотрошить его и удавить собственными кишками.
А вампир хотел именно этого. Отшвырнув сердце Теодора, он шагнул ко мне и, ослепленный ненавистью, не заметил, как позади него возник беловолосый коротышка. В один миг лепрекон подскочил к Лазарю, сунул ему за пояс перепачканный в грязи алюминиевый цилиндр и проворно отбежал на безопасное расстояние.
Лазарь взвился на месте как ужаленный и сунул руку в штаны, но прежде чем успел вытащить зажигательный снаряд, сработал детонатор и яростно полыхнул белый фосфор. Мощный взрыв разорвал вампира надвое, жгучее пламя охватило его с ног до головы, прожигая кожу, мышцы и мясо до самых костей. Не оставляя после себя буквально ничего.
И сразу схлынуло отгородившее особняк от остального мира беззвучие, вновь начали доноситься раскаты грома и свист ветра.
— Драть, разметало! — восхищенно присвистнул лепрекон, наблюдая за конвульсиями издыхающего кровососа. — Чистый фейерверк!
Я с непередаваемым облегчением перевел дух и спросил:
— В канаве отыскал?
— Хозяйственный, драть! — гордо заявил в ответ коротышка и скрылся в доме.
Я остался во дворе один. Первым делом поднял с земли вырванный из руки пистолет и прошел по заваленному покойниками саду, черному, мокрому, с проплешинами сгоревших кустов и расщепленными осколками деревьями, но признаков жизни — нежизни? — там никто не подавал.
Все небрежно замотанные в грязные тряпки на манер египетских мумий покойники неподвижно распластались на земле. Кое-где между бинтов проглядывала покрытая трупными пятнами кожа; Лазарь был не слишком разборчив, создавая свою армию мертвых.
Через сад я прошел к распахнутым настежь воротам, закрыл их и вернулся к особняку, не зная, как быть дальше: проверить для начала дом или сперва заняться своими изувеченными компаньонами. И стоит ли вообще заниматься Елизаветой-Марией?
Та оказалась жива; мастерский удар Лазаря повредил дыхательную трахею и позвоночник, и теперь суккуб могла лишь следить за мной взглядом.
«Оно и к лучшему», — решил я, но тут Елизавета-Мария захрипела, приподнялась на одном локте и ухватила меня за руку.
— Какого дьявола это было?! — хрипло выдохнула она.
— Вампир, — ответил я с некоторым даже разочарованием.
— Невероятно! — просипела Елизавета-Мария, отпустила меня и повалилась на спину. Грудь девушки часто-часто вздымалась, словно она никак не могла отдышаться.
Оставив ее, я сунул маузер в пустую котомку, отыскал сердце Теодора с явственными следами зубов Лазаря и вернул его в развороченную грудину дворецкого. Никакой необходимости в этом не было, просто это показалось мне правильным.
Смежив веки, я восстановил в памяти прижизненный образ слуги и не успел еще толком дотянуться до его страхов, как под ладонью дрогнула грудь Теодора и пальцы уловили лихорадочное сердцебиение. Дворецкий вернулся к жизни. Не воскрес, просто перестал быть окончательно и бесповоротно мертвым.
— Благодарю, виконт, — прошептал он.
Я открыл глаза и с удивлением увидел, что в густых волосах Теодора появилась седина, а лицо его заметно постарело и осунулось, словно две смерти за день отняли изрядную часть его жизненных сил.
— Лео! — окликнула меня вдруг Елизавета-Мария, которая размотала бинты с простреленной головы ближайшего мертвеца и с брезгливым любопытством разглядывала вырезанный посреди лба символ.
Я приблизился, присмотрелся и сразу почувствовал легкую тошноту.
— Черная магия? — предположил, отворачиваясь в сторону.
— Чернее не бывает, — подтвердила девушка. — Хоть в этом повезло.
— В каком смысле — повезло? — удивился я.
— Лео! — оглянулась Елизавета-Мария. — Скажи, куда ты собирался деть полсотни гниющих трупов? На ледник столько просто не поместится!
— Придется вывезти за город.
— Не придется, — покачала головой девушка. — Эти чары выжали покойников досуха, на солнце они просто истлеют.
— На солнце? — рассмеялся я и потер лицо, размазывая по нему грязь и капли дождя. — Надвигается шторм!
— Не важно, — отмахнулась Елизавета-Мария. — За несколько дней под открытым небом от них останутся одни лишь кости.
Я кивнул, принимая услышанное к сведению.
— Меня больше беспокоит вампир, — произнес после этого. — Как думаешь, он не вернется к жизни?
— Никогда не сталкивалась ни с кем из этой братии, — ответила девушка, подошла к обгорелым останкам Лазаря и спросила: — Чем ты его подпалил?
— Было чем, — поморщился я. — Так стоит его опасаться или нет?
Девушка присмотрелась к останкам и покачала головой:
— Сдается мне, ты его прикончил.
— Отлично! — обрадовался я и крикнул дворецкому: — Теодор! Вытаскивай покойников на улицу! — после этого позвал Елизавету-Марию: — Идем в дом.
— Не собираешься помогать Теодору с телами? — озадачилась суккуб, когда мы подошли к лестнице и начали подниматься на третий этаж.
— Кое-кого все же придется оттащить на ледник, — сообщил я и провел девушку в спальню, где на полу лежал мертвый сиятельный. Старик замер в неестественной позе, судорожно стиснутые пальцы сжимали краешек ковра.
— Я помню его! — вскинулась вдруг Елизавета-Мария. — Старый хрыч появился перед тем, как мне сделалось дурно!
— Это был его талант, — пояснил я и без сил повалился в кресло. Почувствовал некую неправильность, вытащил из-под себя записную книжку сиятельного и в немом изумлении уставился на неровные буковки, которые складывались в нечто невообразимое:
«Лой и Ко, Цюрих. Десять миллионов франков в депозитах на предъявителя. Для истребования…»
Алчность — это плохо. Грех стяжательства недостоин благородного человека. Не в деньгах счастье, в конце концов.
Я знал это. Знал, но не мог оторвать взгляда от трех куцых предложений.
«Лой и Ко, Цюрих. Десять миллионов франков в депозитах на предъявителя. Для истребования…»
«Для истребования» — что? Какое сообщение следует отправить в банк, дабы заполучить эту безумную даже без учета начисленных процентов кучу денег? Проклятье! Не всякая африканская колония может похвастаться подобным годовым доходом!
Это богатство! Настоящее богатство, принадлежащее мне по праву рождения!
Вот только дальше старик ничего писать не стал, он дошел до места обрыва фотоснимка, вспылил и сжег копии зашифрованного послания.
И это обстоятельство причиняло мне нестерпимые душевные терзания.
Сиятельный рассчитывал отыскать след материалов, коими шантажировал их герцог Аравийский, а вместо этого нашел его заначку на черный день. Деньги старика не интересовали, а вот моего дядю звон золота воистину лишил рассудка.
Граф Косице все поставил на эту карту и проиграл. Мне не хотелось повторить его судьбу, но и забыть о десяти миллионах франков я не мог. Это попросту разъело бы меня изнутри.
Десять миллионов! Десять миллионов, черт побери!
Встав из кресла, я сунул блокнот в задний карман брюк и подошел к письменному столу, где лежали брошенные стариком клочки обгоревших фотографий. Прогорели те не до конца, но, сколько ни вглядывался в них, ни единой цифры шифра разобрать не удалось.
— Лео! — удивилась Елизавета-Мария. — Ты не собираешься помочь с телом?
— Сейчас, — отозвался я, разглаживая остатки фотокарточек.
Мне показалось вдруг, что копии обоих обрывков фотоснимка еще слегка влажные, будто их напечатали лишь несколько часов назад.
Будто? Да нет, так и было!
И у этого обстоятельства могло быть лишь одно объяснение: оставшаяся у дяди часть фотографии была обнаружена на месте крушения его дирижабля. Более того — сообщник налетчиков из Ньютон-Маркта не только имел доступ к этим вещественным доказательствам, но и смог скопировать фотоснимок, изъятый у меня при аресте.
— Лео! — нахмурилась Елизавета-Мария. — Складывается впечатление, что ты не до конца откровенен со мной, дорогой.
Злость накатила колючей волной, я обернулся к девушке, и та немедленно попятилась от недоброго отсвета моих глаз.
— А ты? — задал я встречный вопрос.
— У всех нас есть свои секреты, любимый, — беспечно улыбнулась суккуб, маскируя за этой сентенцией замешательство, а возможно, и страх.
— Альберт Брандт! — заявил я в ответ на браваду.
Елизавета-Мария сделал вид, будто задумалась.
— Поэт? — изогнула она бровь после недолгой заминки.
— Ты встречалась с ним! — выкрикнул я. — Встречалась за моей спиной!
— Это он тебе сказал?
— Не делай из меня дурака! Я все узнал сам!
Девушка накрутила на палец локон рыжих волос, потом беспечно рассмеялась.
— И что с того? — спросила она.
— У нас был уговор!
— Лео, мой милый! — Елизавета-Мария подступила ко мне и провела по щеке перепачканными в грязи и крови пальчиками. — Наш уговор крайне прост. Я не охочусь на людей, только и всего.
— Так оставь в покое Альберта!
— У нас отношения, — спокойно ответила девушка. — Какое тебе дело до них?
— Не играй со мной в слова!
— Я не использовала свои… особые способности, — заявила Елизавета-Мария, — и не нарушала наш договор. Нам с Альбертом нравится проводить время вместе, что в этом плохого?
— Чушь!
— Да ты ревнуешь, Лео! — рассмеялась суккуб. — Только никак не пойму, кого именно — его или меня?
— Я не хочу, чтобы ты утащила его душу в ад!
— Наши отношения тебя не касаются! — отрезала девушка. — Ты отверг все мои попытки договориться, а я не собираюсь оставаться в этом доме на правах нелюбимой служанки.
— Найди кого-нибудь другого!
— Мне не нужен кто-то другой. Хочешь, чтобы я оставила в покое Альберта? Тебе придется потрудиться, чтобы завоевать меня. Но если у тебя это получится, я тотчас забуду обо всех остальных мужчинах.
Столь неприкрытый шантаж меня просто взбесил. Я шагнул к девушке, намереваясь ухватить ее за шею и удавить, но вместо этого повалился на колени из-за лютой боли, полыхнувшей вдруг внутри головы.
— Лео, мой Лео! — покачал головой Елизавета-Мария. — Мы не можем причинить вреда друг другу. Таков наш уговор. И не бойся, я не обижу твоего поэта. Нам действительно хорошо вместе. Он забавный.
Я уткнулся лбом в пол, стиснул зубы, дождался, пока утихнет боль. Потом потребовал:
— Оставь его в покое.
— И не подумаю.
— Оставь!
Девушка приблизилась, ухватила меня за подбородок, подняла голову.
— Ты можешь только просить. Хочешь отбить меня у Альберта? Давай посмотрим, насколько хорош ты в постели.
Я откинул руку, прекрасно понимая, что это лишь повод стравить нас с поэтом.
— Нет? — хрипло рассмеялась Елизавета-Мария, отстранилась от меня и презрительно выдала: — Слабак!
Пропустив оскорбление мимо ушей, я поднялся с пола и в изнеможении повалился на кровать, а когда суккуб направилась на выход, спросил:
— Так, говоришь, ты не использовала чары?
— Нет, — ответила девушка, распахнула дверь и только тогда уловила в моих словах некий скрытый смысл. — Хочешь поведать Альберту о моей истинной сущности? — спросила она, обернувшись.
— Ты упускаешь из виду одну немаловажную вещь.
— И какую же?
Я постучал пальцем по виску.
— Елизавета-Мария — вся в моей голове. Вся! До последнего волоска!
Девушка мрачно уставилась на меня, потом тряхнула головой и заявила:
— Ты не способен изменить мою внешность! Это не в твоих силах!
— Не способен, — подтвердил я, заваливаясь на спину. — Твой образ слишком ярок. Иногда мне даже кажется, что мы знакомы с тобой долгие годы. Будто знаю тебя всю свою жизнь.
— К чему ты ведешь, Лео? — насторожилась Елизавета-Мария.
— Людям свойственно меняться со временем, — ответил я, закрывая глаза. — Твое тело смертно. Каким оно будет через два десятилетия?
— Нет!
Я поднялся и посмотрел на девушку.
— Я знаю тебя долгие годы. Долгие-долгие годы…
— Нет! — выкрикнула Елизавета-Мария и бросилась на меня, но теперь уже ее скрутил приступ лютой боли, теперь ее мышцы завязало узлом, ее тело передернула нестерпимая судорога.
Я дождался, пока она придет в себя, потом безжалостно улыбнулся:
— Если мне не изменяет память, Альберт никогда не проявлял интереса к дамам бальзаковского возраста.
— Нет! — вновь выдохнула девушка, разглаживая пальцами потерявшую былую упругость щеку, но покрытая сеткой тоненьких морщин кожа пожухла окончательно и бесповоротно. — Нет! — крикнула Елизавета-Мария и бросилась вон, а миг спустя раздался грохот, с которым захлопнулась дверь ее спальни.
Я только плечами пожал. Мое воображение обошлось с Елизаветой-Марией достаточно милосердно, теперь она выглядела зрелой дамой, разменявшей четвертый десяток лет, но для девушки это оказалось сокрушительным ударом.
А уж каким шоком это станет для Альберта!
На миг мне даже стало немного жаль своего незадачливого приятеля, но очередной разрыв он переживет, поэту к расставаниям с наскучившими подружками не привыкать.
Я с обреченным вздохом ухватил старика за ноги и вытащил его из комнаты. На лестнице затылок мертвеца с неприятным стуком пересчитал все ступеньки, но меня это уже не задевало, слишком устал. Оставив покойника у люка в подвал, я отыскал наводившего в доме порядок Теодора и велел дворецкому спустить тело на ледник.
Особняк понемногу превращался в кладбище.
Ужинать я не стал. Бойня полностью отбила аппетит, а тяжелый трупный дух и вовсе вызывал откровенную тошноту.
К счастью, на третьем этаже запах мертвечины был не столь силен; я заперся в спальне, выложил нож и пистолеты на тумбочку, затем проверил ставни и без сил повалился на кровать. Отдышался и взял пиджак старика, так и пролежавший здесь все это время. Помимо обычных безделушек в одном из карманов обнаружился бумажник, а в бумажнике — визитные карточки.
Сиятельного звали Уильям Мэтью. Имя было мне незнакомо, но фраза «судья в отставке» ясно давала понять, что без последствий исчезновение столь важной персоны не обойдется. Его будут искать не только соучастники-сиятельные, но и родные.
«Надо избавиться от тела!» — решил я, перекладывая деньги покойника в собственное портмоне. Фотокарточку с двумя близнецами — мальчиком и девочкой в современной одежде — вернул на место, затем протер отпечатки пальцев и кинул бумажник на сброшенный на пол пиджак.
В душе не ворохнулось ровным счетом ничего. Это не я убил старика; его прикончило прошлое. Долгие годы он жил, опасаясь разоблачения, но умер бы своей смертью в окружении родных и близких, если бы не вознамерился перехитрить судьбу.
Участь сиятельного мало беспокоила меня; куда сильнее жгли душу мысли о десяти миллионах франков швейцарского депозита. Обладать столь грандиозным состоянием и не иметь возможности воспользоваться им — это ли не величайшая пытка, которую можно вообразить для честолюбивого человека?
Я выругался, погасил газовые рожки и лег спать в прескверном расположении духа.
Наутро настроение не улучшилось. Я долго лежал в постели, вслушиваясь в шорохи пустого особняка, потом дотянулся до прикроватной тумбочки и посмотрел на хронометр.
Без четверти десять.
Давно было пора вставать, но при воспоминании о вчерашних событиях захотелось накрыться одеялом с головой и затаиться в надежде, что невзгоды пройдут стороной.
Пустое! Не стоило уподобляться карикатурному страусу с засунутой в песок головой. Если не возьму себя в руки и не разберусь с навалившимися заботами прямо сейчас, лавина неприятностей погребет под собой и утянет на самое дно, так глубоко, как только сможет. Прямиком в преисподнюю.
И первым делом требовалось избавиться от тела сиятельного. Пропажа отставного судьи — не то событие, которое останется незамеченным, а полиция при желании сумеет проникнуть даже в карантинный особняк. Хватит одного анонимного послания. И не приходилось сомневаться в том, что оно вскоре последует: соучастники старика точно знали, куда именно направлялся тот перед исчезновением.
Но если тело всплывет в одном из каналов без следов насильственной смерти, расследования как такого не будет. Непогода, пожилой человек, сердечный приступ. Бывает. А значит, следовало незамедлительно забрать оставленный у Александра Дьяка броневик и вывезти покойника в город.
Вторым немаловажным моментом оставались деньги. Нет, не те деньги, что вытащил из бумажника старика и часть которых не без сожаления вернул обратно, а депозит на десять миллионов франков, суливший новую безбедную жизнь.
Оставаться в Новом Вавилоне было теперь чрезвычайно опасно, а вот если получу контроль над депозитом в Цюрихе, то смогу перебраться хоть в Новый Свет, хоть на континент или даже уплыть в Зюйд-Индию. Проблема заключалась в том, что для этого требовалась вторая часть шифра. Обрывок с ним, судя по всему, хранился среди найденных на месте крушения дирижабля вещей графа Косице, и добраться до него не представлялось возможным — после недавних событий меня в Ньютон-Маркте не жаловали.
Я вспомнил о Елизавете-Марии фон Нальц, и сердце защемило смертной тоской. Зачем она писала обо мне в своем дневнике — хотела навредить или ее заставили? Быть может, это крик о помощи? О, если бы я смог отыскать девушку…
Пустые мечты! Я без колебаний выкинул из головы воображаемую картину, как спасаю возлюбленную из бандитского плена и открываюсь ей, поднялся с кровати, подошел к окну. Ставни открылись со скрипом и не до конца, словно кто-то вчера пытался их взломать и едва в этом начинании не преуспел. На улице оказалось хмуро и сыро; дождя не было, но небо затянули грозовые облака, в воздухе висела морось, дул пронзительный ветер. Ненастье лишь давало городу небольшую передышку, не более того. К вечеру, а то и раньше вновь налетит шторм.
Я наскоро побрился и почистил зубы, оделся, затем рассовал по карманам «Цербер» и нож и задумался, как быть с маузером. Выходить из дому с одним только трехзарядным коротышом не хотелось, пришлось отыскать дорожный несессер и убрать пистолет в него.
После этого я спустился на первый этаж, а там хмурый дворецкий замывал пол на кухне.
— Ваше дьявольское отродье наделало лужу прямо посреди комнаты! — с неприязнью заявил он, явно имея в виду лепрекона.
— Ну, Теодор! Это меньшая из наших неприятностей! — приободрил я непривычно нервного слугу и кинул пиджак сиятельного на один из стульев. — Убери на ледник к телу.
— Сделаю, виконт, — кивнул поседевший после пережитого дворецкий.
В доме, несмотря на распахнутые настежь окна, по-прежнему стоял тяжелый трупный запах, но сейчас он ощущался уже не столь остро, как вечера вечером. Всех замотанных в тряпки покойников Теодор за ночь выволок во двор и даже успел, насколько хватило сил, протереть пол и стены.
Сам дворецкий выглядел не лучшим образом: он был каким-то осунувшимся, хмурым и неожиданно злым.
— Надо найти клад лепрекона! — заявил Теодор, вытирая руки тряпкой. — Так больше продолжаться не может!
Елизавета-Мария, будто привидение, бесшумно спустилась по лестнице, оглядела нас и приободрила слугу:
— Теодор, я помогу вам в этих поисках.
Вопреки обыкновению, девушка появилась на людях в длинном черном платье в пол, перчатках и шляпке с густой вуалью. Лицо разглядеть не получилось, но тусклый голос дал понять, что вчерашняя метаморфоза имела необратимый характер.
Я налил себе из чайника воды, осушил стакан и улыбнулся:
— Удачи вам в поисках.
Отговаривать не стал, мне и самому было любопытно, что отыщется в кладе беспокойного коротышки. Но когда направился на выход, Елизавета-Мария вдруг многозначительно произнесла:
— Ничего не хочешь мне сказать, Лео?
— Нет, — коротко ответил я.
— У тебя нет сердца!
На этой ноте наш разговор и завершился.
Я не испытывал ни малейших угрызений совести за то, как поступил с суккубом; более того — собирался избавиться от нее раз и навсегда. Эта тварь всерьез вознамерилась утащить в ад мою душу и не могла рассчитывать на иное отношение. Вид оскобленной невинности — это все от лукавого…
Сходив в гостиную за ручным пулеметом, я отнес его в каретный сарай, по пути прихватив винтовку с разбитым о голову мумии прикладом. Добавил в несессер пару обойм с патронами к маузеру и вышел на улицу.
Сад представлял собой зрелище печальное и неприглядное. Меж посеченных пулями и осколками черных деревьев тут и там валялись мертвые тела и оторванные конечности, темнели свежим пеплом выжженные фосфором проплешины. Во дворе и вовсе громоздилась куча покойников. Они понемногу разлагались; их гниющая плоть сочилась через тряпки и зловонной лужей растекалась по земле.
Оставалось лишь надеяться, что, когда выглянет солнце, все это безобразие истлеет и высохнет, как обещала Елизавета-Мария.
Я вернулся в дом, почистил сапоги, прихватил брезентовую куртку и трость и отправился на Леонардо-да-Винчи-плац. Избавиться от трупа сиятельного следовало незамедлительно, и все бы ничего, но Александр Дьяк еще и не думал приступать к ремонту.
— Тысяча извинений, Леопольд Борисович, — пробормотал он, потирая ладонями припухшее лицо, — просто не было времени. Сначала возился с зажигательными зарядами к ручной мортире, а потом не утерпел и занялся доработкой передатчика электромагнитных волн. И знаете — все готово!
— Это замечательно, — вздохнул я, — но мне срочно требуется броневик.
— Запаять радиатор несложно, нужен только инструмент. Обещаю — к обеду все будет сделано! — Изобретатель вышел из-за прилавка и запер входную дверь. — Леопольд Борисович, вы должны это увидеть!
— Что именно?
— Я присоединил к передатчику барабан, как у музыкальной шкатулки, расположив штырьки в предложенной вами последовательности. Горю нетерпением проверить его в действии!
— Боюсь, у меня сейчас нет времени… — попытался отказаться я, но владелец лавки был неумолим.
— Вы должны это увидеть! — повторил он и привел безотказный аргумент: — Леопольд Борисович, разве вам самому не интересно?
Проклятье! Мне было интересно, и еще как!
Я взглянул на хронометр и уточнил:
— Но к обеду броневик точно будет готов?
— Сделаю в лучшем виде! — пообещал изобретатель.
— Хорошо, я с вами!
Мы спустились в подвал, в дальнем углу которого меж сыпавших искрами электродов замерла тень полтергейста, и Александр Дьяк с гордостью продемонстрировал свой аппарат.
— Вот, смотрите, Леопольд Борисович! — указал он на цилиндр со штырьками двух видов, тонкими и потолще. — Электрический привод вращает вал с постоянной скоростью, спицы приподнимают планку и замыкают контакт, передавая либо точку, либо тире.
— Вы еще не испытывали его?
— Испытывал, но без подачи напряжения на передатчик. — Изобретатель посмотрел на меня и, словно извиняясь, произнес: — Даже не знаю, чего боюсь больше: успеха или неудачи. Я и вас-то позвал лишь для того, чтобы быть уверенным в объективности наблюдений. Это все настолько на грани антинаучной мистики…
— Относитесь к этому как к шифру, — посоветовал я.
— Это абсолютно ненаучный подход, Леопольд Борисович! — помрачнел Александр Дьяк, впадая в дурное расположение духа. — И мне немного стыдно, что я хватаюсь за него, будто за соломинку. Я надеюсь на чудо, а должен уповать на разум!
— На разум и всеблагое электричество, — кивнул я. — Быть может, приступим?
— Страшно! — признался владелец лавки, но сразу взял себя в руки и подключил питание.
Аппарат загудел, тогда изобретатель для пробы передал несколько коротких сигналов, и под воздействием колебаний электромагнитного поля призрачная тень полтергейста на миг расслоилась и заколыхалась, а потом медленно пришла в равновесие, замерев в былой неподвижности.
— Ну, поехали! — выдохнул Александр Дьяк, приводя вал в движение.
Штырьки принялись один за другим поднимать планку, замыкая контакт передатчика, и полтергейст вновь заискрил, как лампа накаливания, к которой подают и отключают напряжение.
Короткий-длинный-длинный-короткий…
Электромагнитные колебания перетряхивали тень, врываясь в нее сияющими дробинами. В такт этому мерцанию тихонько что-то тикало у меня в голове, но злому духу приходилось несравненно хуже. Его призрачное марево расслаивалось и переливалось, вспыхивало северным сиянием и понемногу разгоралось непонятным свечением. Вскоре размеренный ритм всполохов начал сбиваться, а потом вспышки света стали пронзать полтергейст все чаше и чаще. Призрак вдруг выпал из нашего мира, тут же возник вновь, но лишь затем, чтобы воссиять ослепительным светом, резанувшим по глазам даже через затемненные линзы очков.
Александр Дьяк спрятал лицо в ладонях, я потянулся к выключателю, и тут злой дух взорвался, разметав по всему подвалу окружавшие его металлические штыри!
Вот он был — и вдруг просто исчез, покинув этот мир, а сила его расплескалась по сторонам, корежа и ломая все кругом. Массивный корпус динамо-машины вздрогнул, принимая на себя ударную волну, его даже сдвинуло с места и немного протащило по залитому бетоном полу. Железную крышку сорвало, она врезалась в стену и с оглушительным лязгом рухнула на пол.
Нас с Александром не зацепило.
Какое-то время мы просидели в полной тишине, потом Дьяк повернул ко мне бледное как мел лицо и выдохнул:
— Отче наш! Это сработало! Вы видели, Леопольд? Это сработало!
Я молча кивнул. Стальная спица одного из электродов торчала из свинцового листа в паре ладоней от моей головы; угоди она немного левее — и в ад отправилось бы сразу две заблудшие души: полтергейста и моя собственная.
— Это сработало! — выкрикнул изобретатель. — Сработало, слышите?!
— Слышу, — ответил я, вытирая платком вспотевшее лицо.
Особой надежды на переведенный в морзянку Pater Noster у меня не было, но полтергейст развеяло даже прежде, чем аппарат Дьяка выдал в эфир всю оставленную нам Спасителем молитву целиком.
— Это потрясающе! — продолжил восхищаться результатом эксперимента владелец лавки. — Не знаю как, не знаю почему, но это сработало! Колебания электромагнитного поля с подобной длиной волны сами по себе не могли изгнать полтергейст, но комбинация коротких и длинных сигналов привела к полному уничтожению подопытного объекта! Как это объяснить?
— Не прибегая к теологии? — улыбнулся я. — Боюсь, никак. Но ведь подвести научную базу под уже сделанное открытие проще, чем совершить сам прорыв.
— Вы совершенно правы, Леопольд Борисович! Совершенно правы! — согласился со мной изобретатель. — Но здесь еще есть над чем поработать!
Мы поднялись из подвала в мастерскую Александра Дьяка, и на радостях тот открыл бутылку шустовского коньяка.
— Выпьете? — предложил мне.
— Воздержусь, — покачал я головой. — Надеюсь, насчет броневика уговор остается в силе?
Изобретателю совершенно точно не терпелось перенести свои мысли и предположения на бумагу, но он сделал над собой усилие и подтвердил:
— Да, подходите к двум часам.
— Благодарю.
— Пока не за что! — рассмеялся Александр Дьяк, наливая себе вторую рюмку коньяка.
Я распрощался с ним, вышел на улицу и задумался, чем занять свободное время. Возвращаться домой не было никакого смысла; в итоге решил заглянуть к Альберту Брандту и подготовить его к очередному расставанию с дамой сердца.
Дождь понемногу моросил, но не очень сильно, поэтому к поэту отправился пешком. По сравнению со вчерашним днем людей на улицах заметно прибавилось; слонялись всюду констебли, спешили на занятия студенты, пользовались недолгим затишьем лоточники и уличные торговцы.
— Ужасная катастрофа! Крушение дирижабля! Взрыв летательного аппарата! — голосил один из разносивших газеты мальчишек. — Покупайте «Атлантический телеграф»!
— Дерзкое ограбление барона Дюрера! Кража во время званого обеда! Таинственное исчезновение дочери главного инспектора! — вторил ему конкурент. — Только в «Столичных известиях»!
Тут уж я не удержался, купил свежий номер «Столичных известий» и зашел в кофейню «Елена Прекрасная» позавтракать и ознакомиться с новостями. Чай в заведении не подавали, только кофе, а у меня и без того давило сердце и ломило виски; кофе заказывать не стал. Вместо этого попросил принести пакет профитролей с белковым кремом, а пока готовили мой заказ, быстро пролистал газету.
Как оказалось, Елизавету-Марию фон Нальц с кражей никто не связывал, писали исключительно о бесследном исчезновении девушки. Главный инспектор употребил все свое влияние, дабы правда не выплыла наружу, и теперь каждый постовой в городе, посматривая на красоток, держал в голове портрет пропавшей особы. Если она еще в городе, ее найдут.
«Если…» — слово это острой болью засело в сердце, и я заставил себя выкинуть мысли о Елизавете-Марии из головы.
«Всему свое время. Сначала стоит разобраться с неотложными делами, а дальше будет видно» — так уговаривал я себя, шагая по затянутым моросью улицам.
Впрочем, отвратительным расположение духа было не только у меня: Альберт Брандт ругался как сапожник, выясняя с хозяйкой заведения, кто будет оплачивать выбитое грабителем окно и сушку залитой дождем мебели.
Мне даже сделалось немного совестно.
— Мадам! — потеряв терпение, проговорил Альберт своим низким голосом, и глаза его засветились в полумраке помещения двумя призрачными огнями.
Но фигуристая дамочка знала поэта как облупленного; она немедленно подступила к нему, уткнулась в него высокой грудью и закрыла рот ладонью.
— Альберт! — промурлыкала хозяйка. — Еще одно слово таким тоном — и я как следует врежу тебе коленом между ног. Сразу перейдешь на фальцет!
Поэт откинул руку, но талантом сиятельного больше пользоваться не стал.
— Пополам? — предложил он.
— Ты просто лапочка, Альберт! — улыбнулась дамочка и отправилась отдавать распоряжения.
Мой изрядно раздосадованный неожиданными тратами приятель всплеснул руками и повернулся ко мне.
— Куда катится этот мир, Лео, скажи мне? Пытаться обокрасть поэта, подумать только! Уму непостижимо.
Я кивнул вслед хозяйке и поинтересовался:
— У вас с ней что-то было?
Поэт только рассмеялся:
— Лео, мужчина и женщина не могут прожить под одной крышей и дня, чтобы у них не возникли те или иные отношения, а я снимаю эти апартаменты третий год кряду! Разумеется, у нас с ней кое-что было!
— Развратник.
— Я однолюб! — с достоинством заявил Альберт Брандт. — Каждое мгновение жизни люблю только одну женщину. Правда, раз потерял голову от двойняшек, но это другая история. Дело вот в чем, Лео, сейчас должна нанести визит моя нынешняя возлюбленная, а наверху все вверх дном перевернуто. Времени нет совершенно.
— Не ночевал дома? — ухмыльнулся я.
— В гробу отосплюсь, — пошутил поэт. — Без обид?
— Нет проблем, — хлопнул я его по плечу. — Просто проходил мимо и решил узнать, как у тебя дела.
— Дела отлично, Лео! Все хорошо! Заходи как-нибудь в другой раз! — крикнул Альберт и убежал наверх.
Я не стал его останавливать. Не стал ни о чем рассказывать. Просто покачал головой и вышел за дверь. А там на глаза сразу попалась женская фигура в черном плаще и шляпке с густой вуалью. Выглядела Елизавета-Мария так, словно собралась на похороны.
Ежась то ли от нехорошего предчувствия, то ли от студеного ветерка, я подошел к суккубу и довольно грубо спросил:
— Какого черта тебе здесь надо?
— Не твоего ума дело, — столь же нелюбезно отозвалась девушка.
— Рискнешь показаться ему в таком виде?
Елизавета-Мария только фыркнула.
— Лео, у меня появилось к тебе предложение, — заявила она. — Взаимовыгодное.
— Верится с трудом, — хмыкнул я, развернулся и зашагал по улице.
— Дочь главного инспектора пропала, — донеслось вдруг из-за спины. — Не желаешь ее отыскать?
Меня словно паралич разбил. Я медленно обернулся и веско произнес:
— Ты ничего не знаешь об этом.
— Лео, мой милый Лео! — звонко, совсем по-прежнему рассмеялась Елизавета-Мария. — Та дылда-сиятельная пропала, и вопрос только в том, как сильно хочешь ты ее отыскать.
— Ты прочитала об этом в газете!
— Прочитала, — подтвердила девушка. — Ты ведь сам советовал читать прессу. В аду такого нет, помнишь, Лео? Это ведь твои слова.
— Перестань!
Елизавета-Мария подступила ко мне и тихонько прошептала:
— На приеме я кое-что видела. Уверена, это поможет тебе отыскать глупышку.
— Что ты хочешь взамен? — вырвалось у меня помимо собственной воли.
— Верни мне молодость! — ожидаемо потребовала суккуб. — Верни молодость и дай слово никогда не забирать ее впредь!
Я покачал головой.
— Исключено.
— Позволь узнать почему?
— Ты все выдумала. Хочешь обвести меня вокруг пальца? Не выйдет.
— Я дам слово, — очень серьезно произнесла Елизавета-Мария. — Я дам слово тебе, а ты — мне. Если моя информация не приведет тебя к девушке в течение сорока восьми часов, поступай как знаешь.
— Сорок восемь часов?
— Да.
— Занятно…
Мне хотелось поверить. О, как мне хотелось поверить словам суккуба, но верить ее словам было нельзя. Но что я теряю? Если это обман, все вернется на круги своя уже через два дня, а если Елизавета-Мария и в самом деле видела нечто важное, я смогу отыскать дочь главного инспектора. Не знаю, сумею ли в этом случае добиться расположения Елизаветы-Марии фон Нальц, а вот на благодарность ее отца смогу рассчитывать твердо. Это и решило дело.
Суккуб заметила, как загорелись мои глаза, и облизнула губы.
— Ну, Лео? Ты согласен?
— Ты расстанешься с Альбертом, — выставил я дополнительное условие. — И это не обсуждается.
— Как скажешь, дорогой, — покладисто согласилась Елизавета-Мария, изнывая от нетерпения вновь вернуть себе облик юной девицы, и откинула вуаль.
Мы обменялись клятвами, и не успел я еще ничего предпринять, как покрытая морщинками кожа девушки принялась разглаживаться, на глазах возвращая себе свежесть и упругость.
— Говори! — потребовал я, ощущая себя круглым идиотом. — Или сделке конец!
Елизавета-Мария несколько раз вздохнула полной грудью, потом рассмеялась, но сразу осеклась, перехватив мой полный лютого бешенства взгляд.
— Лео, успокойся! — попросила она. — Я всегда держу свое слово!
— Говори!
— На приеме дочь главного инспектора показалась мне немного не в себе, — пространно сообщила Елизавета-Мария. — Я видела ее на полицейском балу, взгляд был совсем иной. Будто у барона она опилась опиумной настойки.
— Довольно!
— Не моя вина, если твою нежную психику травмируют такие подробности! Среди дам высшего света тоже встречаются наркоманки!
— Ближе к делу!
— Зная о твоей привязанности к этой девице, я старалась не упускать ее из виду, — продолжила девушка. — Единственный, с кем она общалась на приеме помимо жениха, был маэстро Марлини, фокусник.
— Гипнотизер.
— Шарлатан.
— Где ты видела их?
— Пошла в дамскую комнату припудрить носик и наткнулась в коридоре.
— Это еще ни о чем не говорит.
— Чутье подсказывает обратное, — возразила Елизавета-Мария. — А теперь оставь меня, надо еще порвать с поэтом.
— Полегче!
— Сорок восемь часов! — напомнила суккуб и зашагала к варьете.
Я выругался, двинулся было вслед за ней, потом в сердцах махнул рукой и отправился на поиски извозчика.
«Лунный цирк» должен был уехать из города сразу после заключительного выступления, лишь непогода помешала им незамедлительно перебраться на континент. А значит, терять время было нельзя, дорога была каждая минута.
Я поймал себя на этой мысли, остановился и встряхнул головой. Елизавета-Мария манипулировала мной, и это было чревато серьезными неприятностями. Вдруг она задумала месть? Или просто солгала, рассчитывая выиграть время?
Разумеется, я мог попросить о помощи Рамона, но решил этого не делать. Действовать в этой ситуации стоило строго в рамках закона; новые неприятности мне были ни к чему.
В итоге я поймал извозчика и велел гнать на Ньютонстраат. Но не в штаб-квартиру полиции метрополии, вовсе нет. Меня интересовал ресторан «Синий страус».
Небрежно кивнув швейцару, я прошел в заведение и поинтересовался у метрдотеля, нисколько не смущаясь своим неподобающим внешним видом:
— Старший инспектор Моран уже подошел?
— Да, проходите.
Бастиан Моран при виде меня едва не поперхнулся. Он только-только приступил к трапезе, рассчитывая насладиться тонким вкусом трюфелей в винном соусе, но сразу отложил нож и вилку, промокнул губы салфеткой и заявил:
— Виконт, вы последний человек, которого я рассчитывал повстречать здесь, — сделал паузу и добавил: — И последний, нет — предпоследний, кого я желал бы сейчас видеть.
— Поверьте, старший инспектор, — улыбнулся я в ответ, — лицезрение вас не доставляет мне никакого удовольствия.
— Тогда чем обязан?
Я уселся за стол напротив собеседника и поинтересовался:
— Как продвигаются поиски сообщника налетчиков среди сотрудников полиции?
Бастиан Моран холодно взглянул на меня, изогнул крутую бровь и отрезал:
— Не готов сейчас говорить на эту тему.
— Значит, никаких подвижек.
— Вы желали меня видеть только за этим?
— Если честно, — вздохнул я, — у меня не было никакого желания видеть вас, просто больше не к кому обратиться.
— Вот как? — хмыкнул старший инспектор.
— Предлагаю взаимовыгодную сделку. Я подкину вам зацепку, которая позволит значительно сузить круг подозреваемых, а вы поможете мне в одном деле.
Бастиан Моран покачал головой:
— Знаете, виконт, вы не только тщеславны, но еще и чрезвычайно самоуверенны.
— Повторю: сделка выгодна нам обоим.
— Позвольте усомниться в ваших словах.
Я обреченно вздохнул и рискнул приоткрыть свои карты:
— Дело касается дочери главного инспектора. Возможно, у меня появилась зацепка. Возможно, я знаю, где она сейчас находится.
— Не уверен, что хочу стать тем полицейским, который арестует дочь главного инспектора, — покачал головой Бастиан Моран. — Вы страшный человек, виконт! Хотите с моей помощью избавиться от персоны, несущей угрозу вашим интересам, и меня же в благодарность за это втравить в неприятности, которые разрушат мою карьеру окончательно и бесповоротно! И это вы называете взаимовыгодной сделкой?
— Да послушайте же! — повысил я голос, сразу осекся и уже спокойно произнес: — Елизавета-Мария невиновна. Она не отдавала отчета своим действиям. Ее просто использовали.
— Даже если эта линия защиты пройдет в суде, скандал получится изрядный. Не хочу иметь к этому никакого отношения. К тому же понадобится козел отпущения, чтобы повесить на него все грехи. Грязно играете, виконт.
— Я никого не собираюсь облыжно обвинять. Я уверен в своих словах!
— Еще вчера вы заявляли, будто ничего об этом прискорбном инциденте не знаете!
— Это было вчера! Я не просиживал штаны в кабинете, я разговаривал с людьми и кое-что разузнал.
В глазах старшего инспектора мелькнул отблеск интереса.
— Хорошо, говорите.
— Прежде дайте мне слово, что сообщите главному инспектору о моем участии в этом деле. Неофициально, разумеется. Лавры можете оставить себе.
— Хотите вернуться на службу? — прищурился Бастиан Моран. — Оригинально!
— Вам-то что с того? — насупился я.
— Ничего, — пожал плечами собеседник и пообещал: — В случае успеха я обеспечу вам аудиенцию у главного инспектора. Довольны? А теперь перестаньте тратить мое время или убирайтесь отсюда ко всем чертям!
Я никуда убираться не стал. Развалился на стуле и сообщил:
— Сообщник налетчиков имел доступ к изъятым у меня во время прошлого ареста вещам, а также к документам графа Косице, обнаруженным на месте падения дирижабля. Он точно не собирал обрывки на месте крушения и не самолично рылся у меня по карманам, иначе попросту изъял бы часть бумаг, а не сделал фотокопии.
— Были сделаны фотокопии? — насторожился Бастиан Моран. — Уверены?
— Уверен.
— И откуда это стало вам известно?
— Один пожилой господин тыкал мне ими в нос.
— И вы не задержали его?
— Он был столь настойчив, что я потерял сознание.
Старший инспектор заломил крутую бровь:
— И вас не тронули? Почему?
— Речь шла о каких-то стародавних бумагах моей бабки, — легко соврал я. — Возможно, налетчики думают, что они еще где-то всплывут и я получу к ним доступ.
— Каким именно бумагам?
— Не имеет значения.
— Я могу арестовать вас за сокрытие улик, виконт. Убит ваш дядя, разгромлен Банкирский дом. На мой взгляд, смертей уже предостаточно.
— Это семейное дело, в котором я и сам до конца не разобрался, — безапелляционно заявил я. — Предлагаю перейти к освобождению дочери главного инспектора.
— Еще один вопрос, виконт, — оборвал меня Бастиан Моран, доставая блокнот и карандаш. — Как выглядел тот пожилой господин?
— Он был сиятельный. Очень старый. Одет хорошо. Показался важной персоной. Большего не рассмотрел, было темно. — Я намеренно не стал расписывать внешность умершего от сердечного приступа старика и спросил: — Я удовлетворил ваше любопытство, старший инспектор?
— Частично, — хмыкнул тот, сделал пару глотков пино нуар и без особого интереса махнул рукой. — Излагайте, что у вас там!
Меня такое отношение изрядно покоробило, но высказывать претензий я не стал и просто рассказал о беседе Елизаветы-Марии и маэстро Марлини на приеме у барона Дюрера.
— И это все? — поморщился Бастиан Моран, выслушав меня. — Виконт, вы меня удивляете! Подозреваемая общалась с известной личностью, к которой подходят за автографами по десять раз на дню, и на этом основании вы делаете столь далеко идущие выводы? Это нонсенс!
Я так легко сдаваться не собирался и напомнил:
— Этот разговор прекрасно укладывается в общую схему! Гипнотизер заставил ее совершить это преступление!
— Он заставил ее воспользоваться собственным талантом?
— Почему бы и нет?
— Натянуто.
— Старший инспектор, — нахмурился я, — у меня складывается впечатление, что вы не заинтересованы в раскрытии этого ограбления! Мне так об этом главному инспектору и сообщить?
— Виконт! — невозмутимо улыбнулся в ответ Бастиан Моран. — Я не участвую в этом расследовании. И личность подозреваемой не имеет для меня ни малейшего значения. Превыше всего я ценю законность. Повторяю: ваши доводы не кажутся мне убедительными.
— Даже не попытаетесь во всем разобраться?
— Вы обратились не по адресу. Третий департамент не участвует в этом расследовании, поэтому я собираюсь держаться от него как можно дальше. Так главному инспектору и сообщите.
— Уверены, что он не усидит в кресле?
— Не имеет значения. Законность превыше всего, — пожал плечами Бастиан Моран и попросил: — А теперь будьте так любезны, оставьте меня.
Я остался сидеть и задумчиво произнес:
— Дюралюминий — это ведь новое слово в дирижаблестроении? Что, если документация по этому сплаву окажется проданной египтянам или персам? Разве не очевидно, что за этим преступлением стоят именно они?
Я прекрасно помнил былое утверждение старшего инспектора об активности иностранных разведок, поэтому бил наверняка. И точно — у собеседника явственно дернулось веко.
— Это аргумент, — вздохнул он, задумчиво расправляя салфетку, — но у маэстро Марлини множество влиятельных поклонников. Обвинить такого человека, не имея на то достаточных оснований, чревато серьезными неприятностями, хуже того — публичным скандалом. А именно скандала сейчас изо всех сил старается избежать главный инспектор. Боюсь, виконт, вы оказываете ему дурную услугу.
— Какая разница? Разве не законность стоит для вас на первом месте?
— Улик нет. Оснований для обыска нет. Ничего нет.
— И значит, не надо ничего делать?
— Сдается мне, у вас в этом деле личная заинтересованность, — вздохнул Бастиан Моран. — Вот что я вам скажу: любой гражданин, располагая информацией о совершенном преступлении, обязан принять меры к задержанию злоумышленников. Я вам для этого совершенно не нужен. Вы можете попросить о помощи любого постового. Дерзайте! Отыщите улики, и я с радостью помогу направить расследование в нужное русло. Такое предложение вас устроит?
— Нет! — Я слишком резко вскочил из-за стола, бокал с вином опрокинулся и залил пиджак старшего инспектора.
— Проклятье! — выругался тот, промокнул дорогую ткань салфеткой; рядом немедленно оказался официант.
— Позвольте мне, — попросил он, помогая важному гостю избавиться от забрызганной вином одежды.
Когда официант отошел, Бастиан Моран мрачно уставился на меня и прошипел:
— Вы невыносимы, виконт! Убирайтесь отсюда или я за себя не ручаюсь!
— Еще увидимся, — заявил я в ответ, вышел в фойе ресторана и, нацепив на нос темные очки, встал у панорамного окна.
На улице лил дождь, на душе было ничуть не менее мерзко. Нечего было и пытаться привлечь к задержанию предполагаемого преступника постовых. Констебли не склонны прислушиваться к словам частных сыщиков, в особенности когда речь идет о столь известной и популярной персоне.
В этот момент из мужской комнаты появился официант с пиджаком старшего инспектора, я заступил ему на дорогу и протянул руку.
— Позвольте мне принести свои извинения.
На какой-то миг тот заколебался, потом все же протянул пиджак. Я кивнул и направился в зал, но почти сразу развернулся и покачал головой:
— Боюсь, выйдет только хуже. Извините.
— Ничего страшного, — с абсолютно непробиваемой невозмутимостью ответил официант, принял у меня пиджак и понес его Бастиану Морану.
Я же спокойно вышел под навес, раскрыл позаимствованное у старшего инспектора портмоне и окликнул швейцара.
— Уважаемый! — протянул ему бумажник, оставив себе служебную карточку. — Должно быть, кто-то из гостей обронил. Поспрашивайте, когда будут выходить.
— Непременно, — пообещал тот, не заподозрив в моей невинной просьбе никакого подвоха.
Я кивнул и поспешил на поиски извозчика. Времени было в обрез.
Страшный сон любого полицейского, пусть даже он записной карьерист, — привлечь внимание высокого руководства, когда смена подходит к концу и часы отсчитывают последние минуты дежурства. Особенно если на улице собачья погода, дождь и ветер, а ты уже засел в уютном кабаке с кружкой пива или стаканом подогретого грога. Я знал это не понаслышке, сам сносил не одну пару казенных сапог, обходя улицы в невысоком чине констебля.
Именно поэтому, прикатив в район старого цирка, я отправился прямиком в ближайшую рюмашечную. Мне вовсе не нужны были бдительные постовые, которые начнут сомневаться и задавать неудобные вопросы. Нет, я намеревался действовать наверняка.
Зайдя в заведение средней паршивости с претензионным названием «Король клоунов», где попивало вино сразу пятеро представителей Ньютон-Маркта, я откашлялся и продемонстрировал собравшимся украденную служебную карточку.
— Третий департамент, старший инспектор Моран, — многозначительно объявил я. — Господа, на выход!
И все повиновались. Никто не удивился моложавости старшего инспектора и его визиту в столь низкопробное заведение, не задумался, отчего такую важную персону не сопровождают многочисленные подчиненные, не задал ни единого вопроса.
«Наглость — второе счастье», — любил повторять дед; у меня помимо наглости имелся талант сиятельного. Страх вызвать недовольство высокого начальства скрутил констеблей, заставляя беспрекословно выполнять приказы самозванца.
На улице я выстроил постовых в ряд и указал на купол цирка.
— Проводим обыск. Ищем дочь главного инспектора.
— Но как же так?.. — промямлил один из констеблей.
— Вы не читаете газет? — холодно поинтересовался я, и светловолосый бугай моментально осекся. — Вперед!
И мой маленький отряд заспешил через сквер.
Прекрасно понимая, что долго морочить головы полицейским не смогу, я поспешил разделить их и занять делом. Светловолосого констебля отправил к черному входу, его приятеля оставил в фойе, остальных повел за кулисы.
— Сюда нельзя! — побежал вслед за нами встревоженный швейцар.
— Полиция! — на ходу бросил я в ответ и рыкнул точь-в-точь как обучавший меня ладить с обывателями бывалый констебль: — Прочь с дороги, раззява!
Швейцар немедленно отстал, постовые посмотрели с завистливым уважением. Такое обхождение с одним из цирковых пришлось им по душе. Цирковые и полицейские традиционно друг друга на дух не переносят.
На подходе к кулисам нас нагнал благоухавший духами антрепренер, но в детстве я вдоволь насмотрелся на эту напыщенную публику. Я видел их насквозь, прекрасно помнил все их страхи.
— Уважаемый! — притянул я к себе хлыща за золоченую пуговицу сюртука. — Один из ваших людей занимается тем, чем ему заниматься категорически не следовало. Будете чинить препятствия, окажетесь в числе соучастников. Усекли?
И вновь я бил наверняка. В любом цирке, в любой самой респектабельной труппе неминуемо отыщется паршивая овца если не из самих циркачей, так из подсобных работников. Руководство о темных делишках, разумеется, догадывается, но где еще найти человека на это место за такие смешные деньги? К тому же это ведь сущие пустяки…
Но пустяками это кажется лишь до тех пор, пока не пожалует полиция.
— Что вы себе позволяете? — возмутился антрепренер, впрочем, изрядно при этом побледнев. — Я знаком со многими важными людьми! Я буду жаловаться!
— У вас есть телефонный аппарат? — сбил я его с толку неожиданным вопросом.
— Да, а что?
— Начинайте обзванивать своих знакомых, пока они вас еще помнят.
— Это возмутительно! — попятился хлыщ. — Я вызову адвоката!
— Ваше право! — улыбнулся я и позвал за собой констеблей: — Идемте! Да быстрее же, быстрее!
Даже мой талант не мог долго сдерживать антрепренера; склочность этой публики переходила все разумные границы. Скоро он опомнится и закатит такой скандал, что всем чертям в аду тошно станет.
За кулисами навстречу нам попался какой-то парнишка, вероятно, помощник одного из артистов; я немедленно остановил его и велел отвести к маэстро Марлини. Цирковой заколебался, тогда я стиснул его плечо и напомнил:
— У вас намечается большая гастроль, не так ли? Обидно будет загреметь в кутузку и пропустить все веселье.
Паренька затрясло от ужаса, и он быстро повел нас по запутанным переходам цирка. И это было просто замечательно — полицейские понемногу отходили от первоначального шока и посматривали на меня с явственным недоумением.
Так что ходу!
Маэстро Марлини нас уже ждал.
Мы вломились в просторное помещение, заставленное готовыми к отправке ящиками с реквизитом, а он лишь беспечно улыбнулся и покачал головой:
— Доблестные стражи порядка! Чем обязан визиту?
— Обыщите здесь все! — приказал я констеблям. — Ищите девушку и документы барона Дюрера.
Полицейские озадаченно переглянулись и двинулись в разные стороны.
— Стойте! — просто сказал гипнотизер, полицейские остановились.
— Вы намерены воспрепятствовать совершению правосудия? — хмыкнул я. — Это чревато серьезными неприятностями, маэстро.
— Для начала представьтесь! — потребовал фокусник.
Я помахал перед его лицом служебной карточкой и объявил:
— Старший инспектор Моран, Третий департамент!
На гипнотизера это заявление не произвело ни малейшего эффекта. Он даже в лице не изменился. Более того, хоть мы и не были представлены друг другу, возникло впечатление, что фокуснику доподлинно известно, кто я такой на самом деле.
— У вас, наверное, и ордер на обыск есть, старший инспектор Моран? — полюбопытствовал фокусник, и последние сомнения в том, виновен ли он, сразу развеялись.
Он смеялся надо мной! Просто смеялся!
Но я не выказал никакого раздражения и в ответ на прозвучавшую в вопросе издевку спокойно заявил, больше даже не для циркача, а для констеблей:
— Ордер не требуется в случаях, когда достоверно известно об удержании человека против его воли.
— Вы обвиняете меня в похищении? — мягко рассмеялся маэстро.
Он не сказал ничего особенного, не шевельнул рукой, даже с места не сдвинулся, но полицейские невольно попятились на выход. Не удерживай их до сих пор мой талант, они бы точно рванули наутек.
— Почему сразу вас? — удивился я. — Вы один имеете сюда доступ?
— Разумеется нет! — объявил гипнотизер и хлопнул в ладоши. Из соседней комнаты появились три молодых человека. — Это мои ассистенты, Микки, Дон и Леон, — представил их маэстро.
— Тогда вам не о чем беспокоиться. Никто вас ни в чем не обвиняет, — пожал я плечами и приказал констеблям: — Приступайте к обыску!
— Стойте! Минуту! — потребовал фокусник. — Мои помощники вам здесь все покажут. — Он выделил каждому полицейском по ассистенту, а когда те начали осмотр помещения, вновь повернулся ко мне: — Могу я полюбопытствовать, кого вы рассчитываете тут отыскать?
Я внимательно посмотрел на него и со значением произнес:
— Елизавету-Марию фон Нальц.
— О, я читал об ее исчезновении! — тут же отозвался гипнотизер. — Такая трагедия!
— Мы найдем ее.
— Но почему именно здесь?
— Тайна следствия.
— Не подумайте, будто я сомневаюсь в вашей компетенции, главный инспектор…
— Старший инспектор.
Маэстро Марлини улыбнулся:
— Мне как человеку сугубо штатскому простительна эта ошибка, старший инспектор. Просто вас ввели в заблуждение. — Он подошел к столу, на котором стояла початая бутылка вина и ваза с фруктами, наполнил бокал и предложил: — Выпьете?
— На службе.
— Похвальное рвение! Дослужиться в столь юном возрасте до старшего инспектор, вероятно, было нелегко?
— Внешность обманчива, маэстро, вам ли об этом не знать? — без заминки парировал я, внимательно наблюдая за действиями констеблей. Те проверяли все коробки и ящики, где мог бы укрыться человек, и все же что-то в их перемещениях по комнате вызывало смутное беспокойство.
— А ваши очки? — вновь отвлек меня гипнотизер. — Первый раз такие вижу, позвольте взглянуть.
Рука против воли потянулась к дужке, но я вовремя остановил это движение и почесал щеку.
Маэстро Марлини рассмеялся:
— Надо заказать себе такие же.
— Вряд ли они пригодятся вам на каторге, — покачал я головой.
— А как же презумпция невиновности?
— Дочь главного инспектора полиции — не та персона, похититель которой может рассчитывать на снисхождение.
— Мне непонятно ваше ожесточение, — оскорбился фокусник. — У вас в этом деле личная заинтересованность… старший инспектор Моран?
— О да! — улыбнулся я, сообразив вдруг, что именно вызывает чувство неправильности происходящего. Центр помещения оставался свободным от ящиков, но и констебли, и ассистенты маэстро передвигались исключительно вдоль стен.
— Личная заинтересованность вредит делу, — наставительно заметил гипнотизер, явно в душе потешаясь над одураченным болваном.
Я ничего не ответил, только махнул рукой, подзывая полицейского, осматривавшего штабель коробов в дальнем углу.
— Констебль! Подойдите!
Постовой встрепенулся и поспешил выполнить распоряжение. Но двинулся он не напрямик, а опять же вдоль стен, словно центр комнаты преграждало некое препятствие, которое он обходил, сам того не осознавая.
— Слушаю, старший инспектор? — объявил полицейский, приблизившись.
— Какие успехи?
— Ничего.
— Продолжайте! — отпустил я его и повернулся к маэстро, который следил за нашим разговором с нескрываемым любопытством.
— Вы ничего не найдете, — уверил меня фокусник. — И на самом деле у вас нет никаких прав на обыск. Уверен, наш антрепренер уже вызвал адвоката. Советую покинуть цирк до его появления.
— Советуете? — негромко рассмеялся я и левой рукой выбрал из вазы с фруктами три некрупных апельсина. — Знаете, а я ведь одно время жил при цирке. Мой отец представлял интересы антрепренера. Разумеется, наша труппа была не чета вашему цирку, но в любом случае меньше всего мой папенька желал вмешиваться, когда у циркачей возникали проблемы с полицией.
— Это не лучшим образом характеризует вашего отца! — резко бросил маэстро.
— Боюсь, это общая черта всех законников. Они предпочитают дожидаться, пока ситуация разрешится сама собой. Вы уедете на гастроли, а им тут жить.
— Это угроза?
— Вовсе нет. Знаете, чему еще я научился в цирке?
Гипнотизер передернул плечами.
— Констебли закончили обыск, — заявил он. — Вам лучше уйти.
Я сделал вид, будто этой реплики не расслышал, подкинул в воздух сначала один апельсин, затем другой и третий и принялся жонглировать ими левой рукой.
— Правая у меня была тогда в гипсе, — сообщил я фокуснику. — Правой жонглировать я так и не выучился.
— Не понимаю, какое отношение это имеет к вашим обвинениям!
— Никакого, — ответил я; все мое внимание было приковано к взлетавшим в воздух и вновь падавшим в ладонь апельсинам.
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Этот немудреный ритм полностью захватил сознание и вогнал в транс. Разум очистился, во всем мире остались лишь оранжевые шары с холодными, слегка шершавыми боками. Они взлетали и падали, снова взлетали и снова падали.
— Прекратите паясничать! — не выдержал наконец маэстро, и тогда я кинул апельсины ему, а сам резко обернулся, охватывая взглядом все помещение разом.
Маэстро Марлини был хорош и даже, не побоюсь этого слова, гениален. Без какой-либо подготовки, всего парой ничего не значащих фраз и банальных жестов он умудрился забраться в головы незнакомых людей и заставил их не обращать внимания на возвышавшийся в самом центре комнаты ящик на поворотной основе. Мы видели его, обходили, но не обращали никакого внимания, и только дурацкая игра с апельсинами позволила мне выскользнуть из-под сети искусного гипноза.
— Что это? — громогласно поинтересовался я, чем сразу привлек к себе недоуменные взгляды констеблей.
— О чем вы?! — удивился фокусник, уже далеко не столь беспечно и вальяжно как раньше.
— Этот шкаф, вы осмотрели его? — указал я на центр комнаты, и лишь тогда полицейские заметили все это время находившийся на всеобщем обозрении высоченный ящик.
— Пропустили, старший инспектор, — сознался один из констеблей. — Не понимаю, как это могло произойти…
— Он не старший инспектор! — выдал вдруг маэстро Марлини. — Я вспомнил его, его уволили из полиции!
Но было уже поздно. Я в один миг оказался рядом с ящиком и распахнул дверцу.
Пусто! Внутри оказалось пусто! Хуже того — крик гипнотизера окончательно разрушил мою власть над констеблями. Полицейские уставились на самозванца с немым изумлением в глазах и неминуемо набросились бы с кулаками, но я немного разбирался в реквизите фокусников и легко выломал разделявшую ящик на две части перегородку.
И на руки мне вывалилась Елизавета-Мария!
Охнув от неожиданности, я подхватил девушку и осторожно опустил в кресло, затем с тревогой приложил ладонь к шее и шумно выдохнул, уловив редкий пульс.
После этого я встрепенулся и завертел головой по сторонам, но маэстро уже и след простыл.
— Где он? — рявкнул я. — Куда подевался гипнотизер?!
Констебли только развели руками, а помощники фокусника и вовсе впали в ступор.
— Ты! — ткнул я пальцем в одного из полицейских. — За доктором, быстро! Остальным не спускать с нее глаз!
Сам выскочил в коридор и сразу наткнулся на Бастиана Морана.
— Не до вас! — отмахнулся от него, пробегая мимо, но старший инспектор ухватил за плечо и развернул в другую сторону. Там два дюжих констебля вели к нам по коридору маэстро Марлини с заломленными за спину руками; под глазом у фокусника набухал здоровенный синяк.
— Вообще-то, — хмыкнул Бастиан Моран, — я намеревался арестовать вас, но маэстро пытался покинуть цирк столь поспешно, что показалось разумным задержать и его тоже. Надеюсь, мне не придется об этом пожалеть.
— Смотрите сами! — указал я на распахнутую дверь.
Старший инспектор переступил через порог и удивленно присвистнул при виде Елизаветы-Марии фон Нальц, по-прежнему пребывавшей в бессознательном состоянии.
— Кто бы мог подумать, что от вас бывает толк, виконт! — покачал он головой.
— Наш уговор в силе? — спросил я, возвращая позаимствованную служебную карточку.
— Подумаю об этом, — остудил мой пыл Бастиан Моран и прикрикнул на констеблей: — Да расступитесь вы! Дайте ей больше воздуха!
— Дорогу! Позвольте пройти! — протолкнулся через заполонивших коридор полицейских цирковой врач, опустился рядом с девушкой и достал нюхательную соль. — С ней все будет в порядке! — успокоил он нас. — Простой обморок!
Ресницы Елизавета-Марии задрожали, и мое сердце затрепетало от удивительного взгляда сияюще-серых, с оранжевыми крапинками глаз.
— Виконт! — толкнул меня в бок Бастиан Моран. — Проводите даму до экипажа. Ее надо незамедлительно доставить в больницу!
— Со мной все в порядке! — попыталась возразить девушка, едва устояв на ногах.
Я предложил ей опереться на мою руку и повел на выход. Следом двинулись двое сотрудников Третьего департамента; Бастиан Моран мне откровенно не доверял.
— Что происходит, виконт? — пролепетала Елизавета-Мария. — Я была на приеме, а очнулась здесь. Где мы? Что происходит?
— Все уже позади, — успокоил я ее. — Вас чем-то опоили и пытались похитить с целью выкупа. Мы задержали негодяев.
— Но кто? Кто это был?!
— Об этом вам расскажет отец, — не стал раскрывать я деталей произошедшего, дабы не травмировать нежную девичью натуру.
Мы вышли на улицу, налетел свежий ветер, хлестнул дождем. Взгляд Елизаветы-Марии прояснился, она оглянулась и охнула:
— Мы были в цирке?
Я подвел ее к полицейскому экипажу, помог забраться внутрь и сам уселся рядом.
— Виконт! — окликнул меня один из полицейских. — Вы должны вернуться!
— Сейчас! — раздраженно отозвался я и прикрыл дверцу. — Елизавета-Мария, я должен вам признаться…
— Что случилось? — забеспокоилась дочь главного инспектора.
— Помните ту статейку об Альберте Брандте? Его стих посвящался вам. Я попросил его об этом. Я… я люблю вас, Елизавета-Мария! И люблю уже давно!
Не знаю, на что я рассчитывал. Мне просто требовалось выговориться, любовное томление жгло меня изнутри, я больше не мог сдерживаться и держать все в тайне. Не мог, даже несмотря на страх быть отвергнутым.
Я признался.
Елизавета-Мария отстранилась от меня, взглянула холодно и отчужденно.
— Виконт, — в голосе ее не осталось привычного тепла, — я крайне признательна вам за свое освобождение, но вынуждена сказать, что не испытываю к вам никаких чувств. — И она замолчала, даже не став упоминать о женихе.
Удар был силен, но я сам подставил себя под него, поэтому через силу растянул губы в беспечной улыбке, произнес на прощанье:
— Простите за несдержанность. Вы всегда можете рассчитывать на меня, — и выбрался из экипажа на улицу, притворил дверцу и скомандовал кучеру: — В госпиталь!
Карета укатила, вместе с ней укатили вскочившие на запятки сотрудники Третьего департамента. И мое порванное в клочья сердце тоже уехало вместе с ней.
Ничто больше не держало меня здесь, но, в отличие от ветреных творческих натур, люди благородного происхождения, как правило, отличаются изрядным прагматизмом, поэтому кидаться с набережной в реку я не стал и вернулся в цирк.
Навстречу вывели маэстро Марлини; руки его были скованы наручниками, низ лица стягивала полумаска-кляп.
Бастиан Моран с усмешкой оглядел мою поникшую физиономию и поинтересовался:
— Вы все еще заинтересованы в аудиенции у главного инспектора, виконт?
— Больше чем когда-либо, — спокойно ответил я и указал на маэстро. — Сознался?
— Нет, но в этом нет никакой нужды. Похищенные документы он хранил при себе.
— Удивительная самонадеянность.
— Такое случается с людьми, полагающими себя умнее других, — многозначительно глянул в ответ старший инспектор и тихонько, только для меня добавил: — Уж лучше бы вы пристрелили его при попытке к бегству, виконт. Широкой огласки теперь точно не избежать. На суде он обольет всех помоями, поверьте мне на слово.
— Дайте пять минут, — попросил тогда я.
Бастиан Моран и покачал головой:
— Время упущено.
— Не собираюсь его убивать! — прошептал я. — Просто растолкую возможные последствия.
— Не боитесь гипноза?
— Я слишком многого боюсь, чтобы придавать значение своим страхам.
— В вашем распоряжении дорога до Ньютон-Маркта, — решил тогда старший инспектор. — Не теряйте время попусту.
Вслед за гипнотизером я забрался в полицейский экипаж, и сразу снаружи щелкнули замки. Маэстро Марлини искоса глянул на меня и отвернулся.
Я не стал выдергивать кляп у него изо рта, откинулся на неудобную спинку и произнес:
— Линия защиты с уверением в собственной невиновности не принесет вам особых преференций.
Фокусник промолчал.
— Нет, — продолжил я, — вы можете заявить, будто во всем виновата дочь главного инспектора, но кто поверит в испорченность этого юного создания с безупречной репутацией? Думаете повлиять на присяжных? Бросьте! Все знают о вашем таланте гипнотизера. Вам не дадут и слова сказать, так и просидите весь процесс в клетке, скованный по рукам и ногам.
Маэстро выразительно замычал, тогда я выдернул кляп.
— Из любви к искусству можно и потерпеть! — заявил фокусник.
— К искусству? — удивился я.
— Я поставил величайшую пьесу! Тайные возлюбленные открываются друг другу, он беден, она обещана другому. Тогда они решаются бежать и задумывают ограбление. Его хватают, она на суде сознается во всем, но, не в силах вынести разлуки с любимым, закалывает себя. Вот это искусство! Куда там Шекспиру!
Меня неприятно покоробили эти слова, но я только покачал головой:
— Будете симулировать сумасшествие, запрут в лечебницу для душевнобольных до конца дней. Советую выбрать каторгу.
— Ничего вы не понимаете в великой силе искусства! Ничего! Бездарь, как и все окружающие! Вы водите дружбу со знаменитым поэтом, вы должны оценить грандиозность моего замысла. Я бы прославил вас в веках!
— Перестаньте ломать комедию! — потребовал я. — У нас осталось не так много времени.
— Хотите предложить сделку? — заинтересовался маэстро. — Знаете, в сознании вашей возлюбленной осталось множество самых разных закладок. Желаете влюбить ее в себя без памяти? Могу устроить.
— Еще раз заикнетесь об этом, и я вас ударю, — предупредил я. — Мне нужно от вас чистосердечное признание, и больше ничего.
— Исключено! Я ничего не подпишу даже под угрозой смерти.
— Зачем мне убивать вас? Смерть через повешение куда более мучительна и унизительна.
— Вздор!
Но я уже нащупал слабое место гипнотизера и бил туда всей силой своего таланта, раз за разом расширяя брешь в глухой обороне собеседника.
— Кража — это пустяк. Обаятельный вор всегда имеет возможность предстать перед невзыскательной публикой в образе джентльмена-разбойника, современного Робин Гуда или Арсена Люпена. И даже не так страшна попытка подтолкнуть к самоубийству барона Дюрера, в конце концов, ваш преступный умысел в этой части не так-то просто доказать. Да и кого волнуют переживания толстосума? Никого. Но вот сотрудничество с египетской разведкой не оставляет шансов на оправдательный приговор. Это государственная измена. Не будет податливых присяжных, поддержки толпы и писем влиятельных поклонников. Будет закрытое судебное заседание и петля. О вас все забудут. Все. Навсегда.
— Ерунда! — выкрикнул маэстро Марлини. — Я не имею никакого отношения к иностранным разведкам!
— А кому еще могла понадобиться документация по производству дюралюминия? — резонно заметил я. — Патент засекречен, разве вы не знали об этом? При обыске его обнаружили в ваших вещах. Нет, отвертеться от виселицы в таких обстоятельствах будет очень, очень непросто. Вы можете обвинять во всех смертных грехах невинную девушку, но факт остается фактом — документы нашли у вас.
Гипнотизер закрыл глаза и задумался.
— А если бумаги были взяты случайно? Их могли прихватить по ошибке с векселями и облигациями. Держал я их при себе, намереваясь вернуть барону.
Я расплылся в улыбке и панибратски толкнул фокусника в плечо:
— Вот! Я знал, что мы найдем с вами общий язык! Конечно же, патент взяли по ошибке! — А потом уже совершенно серьезно добавил: —
Маэстро болезненно поморщился.
— Чем мне это грозит?
— Пять лет каторги, — предположил я. — Вы ведь не вступали ни с кем в сговор, так? Елизавета-Мария просто увидела, как вы покидаете кабинет барона. И похищать ее вы не намеревались, просто она от волнения потеряла сознание, пришлось оказывать первую помощь. Сговора нет, похищения нет. Патент взят по ошибке, значит, и государственной измены нет так же. А барон Дюрер пытался вскрыть себе вены исключительно из-за личных переживаний. Остается кража, но все похищенное возвращено в полном объеме. От трех до пяти.
— Это немало.
— Это лучше неминуемого повешения и допросов с пристрастием.
— Барон Дюрер согласится не раздувать скандала?
— После возвращения патента? Да он будет на седьмом небе от счастья!
— Вы так уверенно об этом говорите, мой друг…
От подобного обращения меня едва не передернуло, но я удержал себя в руках.
— Чего вы жметесь? — придвинулся к фокуснику. — Главное для вас — сохранить жизнь, человек с вашими талантами надолго на каторге не задержится. Побег оттуда станет сущим пустяком по сравнению с иными вашими трюками.
— Я сделаю признание, — решил тогда маэстро, явно полагая, что при необходимости сумеет отозвать его прямо в зале суда.
— Пишите! — потребовал я и передал гипнотизеру блокнот и карандаш.
Тот ненадолго задумался, а потом скованными руками принялся выводить у себя на коленях нервные слова признания и глубочайшего раскаяния в содеянном.
— Возможно, с вами выразит желание побеседовать кто-нибудь из Третьего департамента, — произнес я, забирая блокнот. — Неофициально, разумеется. Настоятельно рекомендую без утайки поведать о том, кто теоретически мог быть заинтересован в патенте. Вы ведь сохранили этот документ исключительно для того, чтобы он не попал в плохие руки, так?
Маэстро пообещал:
— Я подумаю об этом.
— Торгуйтесь, — посоветовал я и, услышав звук открывшихся замков, выбрался из остановившейся на задах Ньютон-Маркта кареты.
Приблизился Бастиан Моран, внимательно меня оглядел и спросил:
— Ну что?
— У меня нет ничего для вас, старший инспектор, — покачал я головой.
— Глупо было рассчитывать на иное, — вздохнул Моран. — Я оформлю задержанного, а вы поднимайтесь в приемную главного инспектора. Не сомневайтесь — я держу данное слово.
Бастиан Моран появился только через час, когда я вконец отчаялся увидеться с главным инспектором, а взгляды озадаченного секретаря стали совсем уж неприлично любопытными. Старший инспектор сразу скрылся в кабинете, некоторое время спустя покинул его и объявил:
— Вас ждут, виконт!
Вслед за мной он проходить не стал.
В дверь я прошел на ватных и подкашивающихся ногах. Было совершенно непонятно, как отреагирует на мое появление Фридрих фон Нальц, но все оказалось проще, чем того следовало ожидать. Осунувшийся старик даже взгляда не поднял, он рылся в бумагах и одновременно отдавал распоряжения по телефону.
— Старший инспектор Моран рассказал о вашем участии в этом деле, виконт, — произнес главный инспектор, опустив трубку на рычажки, — и я вам безмерно благодарен за помощь в освобождении дочери, но если вы пришли просить о восстановлении на службе, то, боюсь, сейчас не лучшее время для этого. На следующей неделе мы соберем комитет по этике и рассмотрим вопрос.
— Не стоит, — покачал я головой, — не думаю, что испытываю желание вернуться на службу.
— Вот как? — удивился старик. — Так чего же вы тогда хотите?
Я молча выложил на рабочий стол главного инспектора чистосердечное признание маэстро.
Фридрих фон Нальц пробежался по нему глазами и уставился на меня с нескрываемым изумлением:
— Надо понимать, ваше участие в этом деле было несколько более существенным, чем доложил Моран?
— Пустое, — отмахнулся я.
— Но то, что вы предлагаете… — нахмурился старик. — Обвинение в одной только краже? Да этого прохвоста колесовать мало!
— Всецело разделяю ваше праведное негодование, — вздохнул я, — особенно учитывая роль, которую он назначил мне, но принять это признание за чистую монету — единственная возможность избежать большого скандала. Не беспокоит собственная карьера, подумайте о дочери. Подумайте, через что ей придется пройти.
Фридрих фон Нальц разгладил листок и пробормотал:
— Случайная свидетельница преступления, не замеченная ни в чем предосудительном. Мне придется обсудить это с бароном Дюрером.
— Обсудите, — кивнул я и посоветовал: — Но если решите отвергнуть признание, мой вам совет: не устраивайте судилище, просто удавите мерзавца в камере по-тихому и объявите о самоубийстве. Признание у вас уже есть.
— Циничная нынче пошла молодежь, — вздохнул старик, потом откинулся на спинку кресла и спросил: — Так что вы хотели от меня, виконт?
— Попрошу о сущей безделице…
При этих словах главный инспектор насторожился, но все же кивнул:
— Слушаю.
За последние дни старик сильно сдал; он больше не вызывал ассоциаций с крепким сосновым корневищем и превратился в тень самого себя, но его талант сиял ничуть не менее ярко, чем прежде. Играть с ним в недомолвки не стоило, да я и не стал.
— У моего дяди графа Косице… Вы ведь слышали о приключившемся с ним несчастье, главный инспектор?
— Слышал, — подтвердил сиятельный.
— Так вот, у дяди остался обрывок принадлежащей мне фотокарточки. Этот обрывок полиция обнаружила среди вещей графа на месте крушения дирижабля. Хотелось бы его вернуть.
Фридрих фон Нальц с сомнением посмотрел на меня, явно решая: выставить за дверь сразу или выяснить подробности и уже потом выставить за дверь; пересилило профессиональное любопытство.
— Что изображено на этом снимке, виконт? — спросил главный инспектор.
— Моя бабушка и мама, — ответил я чистую правду. — Снимок старый, сорокалетней давности, а у меня не осталось ни одной фотокарточки мамы до ее замужества. Родня была против брака, все снимки после переезда остались у графа и графини. Да, собственно, это и снимком назвать сложно, на том обрывке одни лишь ноги. Большая часть фотокарточки находится у меня, хотелось бы ее восстановить.
Старик смягчился.
— Как же такое получилось? — поинтересовался он уже не столь строго.
— В последнюю нашу встречу мы с графом немного повздорили, — пожал я плечами. — Но если сомневаетесь в моих словах, попросите кого-нибудь проверить опись вещей при моем последнем задержании, обрывок снимка был тогда при мне.
— Не вижу причин сомневаться в ваших словах, виконт, — объявил Фридрих фон Нальц. — Скажите лучше вот что: этот снимок имеет какую-нибудь ценность для прямых наследников графа?
Я развел руками.
— Какова ценность обрывка фотографии с ногами бабки и тетки? В любом случае подобными фотографиями у графа был завешан весь кабинет. А мне она дорога как память.
Главный инспектор поколебался, но недолго. Старик решил расплатиться по счетам, посчитав обрывок старой фотокарточки вполне приемлемой для этого ценой.
Он поднял трубку телефона, велел соединить с Морисом Ле Бреном и приказал исполнить мою просьбу.
— Идите в канцелярию, виконт, — объявил главный инспектор, выслушав ответ главы криминальной полиции. — И еще раз благодарю за помощь в освобождении Елизаветы-Марии.
— Это был мой долг, — улыбнулся я, хоть сердце при упоминании имени дочери главного инспектора и пронзила острая боль.
Откланявшись, я покинул кабинет и поспешил в канцелярию, пока старик не передумал или кто-то из его подчиненных не заподозрил неладное. Медлить в таких делах не стоило.
Но обошлось. Безмерно удивленный полученным приказом рыжеусый детектив-сержант под роспись передал мне обрывок фотографии и попытался пристать с расспросами; я разговаривать с ним не стал, расписался в журнале и поспешил на выход.
Пока шагал до проходной, зубрил записанные ровными столбиками комбинации цифр, затем спрятал драгоценный обрывок фотокарточки в бумажник, поймал свободного извозчика и велел ехать в греческий квартал.
Да! Меня переполняли эмоции. Хотелось выплеснуть их, поделиться переживаниями хоть с кем-нибудь, а с кем еще, если не с Альбертом? Пусть всей правды нельзя говорить и ему, но кто-то же должен был разделить мою радость! Мою радость и… мою печаль.
Я вспомнил о прощальных словах Елизаветы-Марии фон Нальц и помрачнел.
На окраинах вновь сверкали молнии, дождь усилился, улицы понемногу пустели, лишь стучали стальными колесами по стыкам рельсов громады паровиков да цокали копытами по мокрой мостовой лошади, а вот прохожие попадаться навстречу почти перестали. Оно и немудрено — на город вновь надвигался шторм, ветер свистел меж домами и завывал в печных трубах. Все, у кого была такая возможность, пережидали непогоду дома, мне же возвращаться в пропахший мертвечиной особняк не хотелось просто до скрежета зубовного.
Да и зачем? Меня там больше ничего не держало. Ничего, кроме старого томика «Приключений Алисы в Стране чудес».
Отпустив извозчика, я прошел в варьете, привычным движением стряхнул с котелка воду и небрежно кивнул хозяйке.
— У себя? — спросил, ткнув пальцем в потолок.
— Сильно не в духе, — сообщила та в ответ.
Я только посмеялся. Поднялся на второй этаж, распахнул дверь и с порога объявил:
— Альберт! У меня чудесные новости: я получил наследство!
Поэт никак на это не отреагировал. Продолжил стоять и смотреть в окно.
— Что-то случилось? — поинтересовался я тогда.
— Случилось, — кивнул Брандт, обернулся, и его светящиеся глаза пронзили полумрак помещения двумя бесцветными огнями. — Ты лгал мне, Лео! Я полагал тебя своим другом, а ты мне лгал!
— По поводу? — уточнил я.
— Не лицемерь хоть сейчас! — рявкнул поэт. — Я все знаю!
«Вот дрянь», — едва не выругался я, сообразив, чем именно вызван этот приступ бешенства, но все оказалось много хуже.
— Она сказала, что не может быть со мной! Сказала, будто дала тебе слово, что она — твоя собственность до скончания дней! Это бесчестно, Лео!
— Подожди! — попытался я вклиниться в монолог поэта. — Все не так!
Альберт меня просто не услышал.
— Ты воспользовался неопытностью и растоптал девичью невинность, разрушил ее мечты! Она рассчитывала на мою помощь, но ты не позволил ей и этого!
— Что за бред?! — выкрикнул я и вдруг понял — действительно, бред.
Поэт был не в себе!
— Мы можем разрешить этот вопрос лишь одним способом, — продолжил тем временем Альберт Брандт, взял со стола дуэльные сабли, положил одну на пол и резким тычком ноги отправил ее ко мне. — Защищайся!
— Стой! — крикнул я. — Альберт, остановись! Это же я! Сколько лет мы знаем друг друга? Хотя бы выслушай для начала!
Поэт покачал головой и вдруг сильным грудным голосом произнес:
— Возьми саблю и защищайся, черт тебя дери!
Чужой талант навалился и попытался поработить волю, заставляя шагнуть вперед и выронить трость. Но за оружием я наклоняться не стал.
— Нет!
— Возьми ее! — вновь потребовал Альберт, вздымая к потолку собственный клинок. — Немедленно!
Он точно был не в себе, а я не мог ни выстрелить в него, ни сбежать, оставив в таком состоянии. Я мог только поднять саблю и защищаться, но делать этого не стал, как ни понукала к тому чужая воля.
— Ты околдован, Альберт! — крикнул поэту. — Очнись!
— Я околдован? — рассмеялся тот. — Я встретил любовь всей своей жизни, а ты украл ее у меня! Но мы будем вместе, несмотря ни на что!
Альберт Брандт всегда имел склонность к авантюрам и всякий раз влюблялся до потери памяти; суккуб легко сыграла на его чувствах. Поэт горел желанием порубить противника на куски и намеревался претворить это желание в жизнь.
Либо он убьет меня и угодит на виселицу; либо я подстрелю его и навсегда лишусь единственного друга. Елизавета-Мария расставила идеальную ловушку.
— Защищайся! — вновь приказал поэт, и сила его таланта принудила потянуться к оружию, но тут из-под дивана выкатилась пустая бутылка; она уткнулась в сапог Альберта и заставила на миг опустить к полу взгляд сияющих глаз.
Я колебаться не стал; схватил с полки давным-давно забытый там бильярдный шар и левой рукой со всей силы швырнул его в поэта. Угодил точно в лоб; голова Альберта мотнулась, ноги подкосились, и он рухнул на пол.
Ничего! Чем подвижней психика, тем крепче череп. Поэты в этом плане, скорее, подтверждение правила, нежели исключение.
И точно — нащупать пульс на шее Альберта получилось без особого труда.
Живой.
В этот момент из-под дивана выбрался лепрекон, он отряхнул пыль со своего смятого гармошкой цилиндра и ухмыльнулся:
— Драть, ну и грязь у него там!
— Что ты здесь забыл? — спросил я, но сразу махнул рукой. — Не важно, лучше даже не отвечай.
Лепрекон и не стал; вместо этого он полез в буфет за ромом.
А я поднял трость, сбежал на первый этаж и, небрежно отсалютовав на прощанье хозяйке заведения, вышел на улицу. Но домой не поехал, отправился навестить Александра Дьяка. У меня появилось к нему одно неотложное дело.
Когда заглянул на задний двор лавки «Механизмы и раритеты», изобретатель уже закончил паять радиатор и с законной гордостью продемонстрировал мне работу.
— Оцените, Леопольд Борисович! — предложил он, но я только развел руками.
— Ничего в этом не понимаю, — признался с чистым сердцем.
Дьяк опустил на место стальную створку капота, хлопнул по ней ладонью и улыбнулся:
— А и не важно. Результат гарантирую.
После успешного завершения эксперимента изобретатель пребывал в приподнятом расположении духа и густо благоухал благородным ароматом коньяка, но к починке радиатора подошел со всей серьезностью и помимо паяльной лампы раздобыл еще множество самых разных инструментов. Сомневаться в его словах я не стал.
— Заглянете на рюмку чая, Леопольд Борисович? — предложил Александр, вытирая перепачканные в машинном масле руки обрывком ветоши.
— Если только чая, — согласился я, не зная, с какой стороны лучше подступиться к хозяину лавки со своей просьбой.
Мы укрылись от дождя в мастерской; Александр ненадолго оставил меня, а вернулся уже с чайником, чашками и тарелкой песочного печенья. Сам продолжил пить коньяк.
— В медицинских целях, — подмигнул он мне. — Для снятия стресса!
Я намеревался избавиться от стресса более радикальным образом, раз и навсегда распрощавшись с его главной причиной, но прежде чем успел приступить к изложению своей просьбы, изобретатель откашлялся, огладил седую бородку и осторожно произнес:
— Леопольд Борисович, у меня будет к вам одна просьба…
— Слушаю вас, Александр.
Владелец лавки немного помялся, потом выложил как на духу:
— Один успешный эксперимент еще ничего не доказывает. Научный подход требует провести серию опытов и сравнить результаты, но мне просто не над кем их ставить. Вы бы не могли поспособствовать в этом деле?
Я озадачено уставился на собеседника.
— Что, простите?
— Я понимаю, это звучит дико, — вздохнул изобретатель, — но мне крайне важно получить доступ к нескольким инфернальным созданиям и подвергнуть их воздействию упорядоченных электромагнитных колебаний.
— Идея не лишена смысла, — признал я после недолгого обдумывания этого крайне необычного предложения. — Но есть определенная сложность с ее реализацией.
— Я понимаю! — признал Александр Дьяк. — Понимаю! Но посудите сами, какие это открывает перспективы!
— Это открывает перспективы быть съеденным заживо или угодить на каторгу, как повезет, — покачал я головой. — Доставить инфернальное создание в лавку не только чрезвычайно сложно в плане реализации, но и просто-напросто опасно.
— И что же делать? — расстроился изобретатель.
Я подал плечами.
— Ну не знаю, — потом уточнил: — А насколько громоздок ваш прибор? Удастся поместить его в кузов броневика?
— Предлагаете устроить выездные испытания? — охнул владелец лавки. — Это стало бы выходом, но если сигналы передатчика перехватят, на нас откроют охоту.
— Подождите! — оборвал я изобретателя, не желая с ходу отметать эту идею. — Вы говорили, что первый аппарат назвали грозоотметчиком, так? Он улавливал разряды атмосферного напряжения, правильно? Разве в такую погоду помех не должно быть чрезвычайно много?
Александр Дьяк соскочил со стула и принялся ходить из угла в угол.
— Действительно, этого я не учел! — решил он некоторое время спустя. — Но шторм долго не продлится. Мы успеем провести второе испытание передатчика до конца дня?
Я кивнул.
— Всенепременно.
— Отлично! — обрадовался владелец лавки. — Просто замечательно!
— Так аппарат поместится в кузов броневика?
— Без всяких сомнений, — подтвердил Дьяк. — Если заменить динамо-машину мощной электрической батареей, получится даже спрятать его в дорожный чемодан. — Изобретатель встрепенулся. — Леопольд Борисович, у вас будет возможность заняться этим прямо сейчас?
— А сколько времени потребуют сборы?
— Четверть часа от силы!
— Хорошо, — решил я. — Приступайте.
Изобретатель взял ящичек с инструментами и позвал меня за собой:
— Понадобится ваша помощь!
Я убрал несессер на верстак и вслед за владельцем лавки спустился в подвал. Александр Дьяк сноровисто отключил от передатчика провода динамо-машины. Сам по себе аппарат оказался не особо велик, но поднять его наверх оказалось задачей нетривиальной. Дабы уберечь хрупкое оборудование от поломки, пришлось сначала переложить передатчик в дорожный чемодан и уже в таком виде втащить его по лестнице.
Но справились. А когда изобретатель прикрутил массивную электрическую батарею, я уже самостоятельно погрузил аппаратуру в кузов грузовика.
— Куда едем? — выбежал вслед за мной под проливной дождь Александр Дьяк, на ходу натягивая дождевик.
— Я еду, не мы.
— Но позвольте, Леопольд Борисович! — возмутился изобретатель. — Как же так?
— Уверяю, я вам все расскажу, — пообещал я, — но вам ехать со мной слишком опасно.
— Вы от меня что-то скрываете!
Я обреченно вздохнул.
— Альберт рассказывал о моем доме? — спросил, заранее зная ответ.
— Он говорил о проклятии, но это ненаучно…
— И тем не менее нечто до сих пор отравляет особняк и прилегающую к нему территорию. Мне оно повредить не способно, вам же там находиться нельзя. Запущу передатчик у себя во дворе, о результатах сообщу.
— Ах вот оно что! — протянул изобретатель. — Понятно, понятно! Что ж, не стану вас отговаривать, на первоначальном этапе это послужит неплохой проверкой надежности аппаратуры. Но умоляю вас — не затягивайте с этим; необходима оценка воздействия электромагнитных колебаний непосредственно на инфернальных созданий.
Я похлопал собеседника по плечу и предупредил:
— Не беспокойтесь, Александр. За этим дело не станет.
— Вы очень обяжете меня, Леопольд Борисович.
Владелец лавки пошел открыть ворота; я уселся за руль, кинул несессер на пассажирское сиденье и запустил пороховой двигатель. Движок на холостом ходу работал как часы; ни наезд на вампира, ни последующий ремонт нисколько ему не повредили. Я на прощанье помахал Александру и тронулся с места.
Дождь лил как из ведра, за пеленой падавшей с неба воды то и дело полыхали ветвистые молнии, но в ненастье были свои преимущества — с улиц пропали и пассажирские экипажи, и телеги, поэтому поездка до Кальварии заняла от силы четверть часа. И немногим меньше я пытался взобраться по раскисшей за последние дни дороге. Колеса буксовали в грязи, массивный броневик страшно рычал и едва полз вверх.
Но доехал.
Бросив самоходную коляску на площадке перед воротами, я отпер калитку, прошел за ограду и распахнул скрипевшие ржавыми петлями створки, освобождая проезд для броневика. Загнал его на территорию имения и бегом бросился закрывать ворота, пока какой-нибудь случайный прохожий не углядел изуродованный сад и многочисленные трупы, от которых мне еще только предстояло избавиться.
Броневик оставил у крыльца и заволок в дом неподъемный чемодан. Прямо в прихожей расстегнул его и подал напряжение на аппарат и привод кодового цилиндра, но запускать в эфир морзянку молитвы не стал, лишь крикнул:
— Я вернулся!
В ответ — тишина.
Памятуя о недавних событиях, я немедленно вытащил из кармана «Цербер», снял его с предохранителя и прислушался. Ничего, только шумел на улице дождь.
Да что опять стряслось?!
Я попятился к входной двери и выглянул во двор. Шлепали по газону и мертвым клумбам цветника крупные капли дождя, лились ручьи из водосточных труб, мокли выложенные в ряд мумии. Тишина и спокойствие. Впрочем, вчера тоже ничего не предвещало беды…
Решив подстраховаться, я добежал до броневика, распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья и чуть не выругался от удивления, наткнувшись на лепрекона. Коротышка в залихватски сдвинутом на затылок цилиндре увлеченно крутил баранку и азартно фырчал, подражая стрекотанию работающего двигателя. На меня он даже не взглянул.
Не стал трогать его и я. Просто вытащил из несессера маузер, дослал патрон и вернулся в дом с оружием на изготовку. Происходящее нравилось все меньше и меньше, а уж когда заметил откинутую крышку ледника, ноги и вовсе словно приросли к полу. Захотелось даже вернуться за гранатами.
Но вместо этого я как завороженный, медленно и осторожно, приблизился к черному зеву подвала, опустился на колени, заглянул в зловещую темень…
Но нет — внизу оказалось довольно светло. Отблески двух керосиновых ламп трепетали на ледяном крошеве, и я сразу разглядел в их неровном сиянии две фигуры, непонятно с какой целью рывшиеся в самом дальнем углу. Судя по многочисленным следам раскопок, все остальные места они уже проверили.
Я так удивился, что на миг даже позабыл о своем извечном страхе подвала.
— Вы что делаете? — крикнул, сбегая по лестнице. — Теодор!
Дворецкий обернулся и с достоинством ответил:
— Ищем клад лепрекона, виконт.
— Да? — опешил я, но сразу махнул рукой. — Отлично, продолжай. А вот к тебе, Елизавета-Мария, у меня серьезный разговор. Идем!
Суккуб, без всякого сомнения, обратила внимание на проскочившие в моем голосе гневные нотки, да и обращение по имени было для нее в новинку, но даже бровью не повела.
— Я помогаю Теодору, если ты не заметил, Лео! — объявила она.
— Быстро наверх! — рявкнул я, не делая больше вида, что все в порядке.
— Что-то случилось, дорогой? — очаровательно улыбнулась девушка. — Ты не нашел дочь главного инспектора?
— Нашел.
— Вот видишь! И это только благодаря моей помощи! Чем же ты так недоволен? Не решился признаться в собственных чувствах или она отвергла твои притязания?
— Послушай!
— О, это так печально! — перебила меня Елизавета-Мария, приложив ладонь ко рту. — Безответная любовь всегда просто разрывает мне сердце!
Выяснять отношения в подвале я не собирался, но сам не заметил, как оказался перед девушкой.
— Послушай, ты! — проорал ей в лицо. — Решила стравить нас с Альбертом? Так ничего не вышло! Мы не стали драться на дуэли!
Елизавета-Мария вздернула носик.
— Право, печально об этом слышать, — крайне двусмысленно заявила она, — но я не сделала ничего предосудительного. Я просто попрощалась с Альбертом и объяснила, почему мы не можем быть вместе.
— Он все понял не так!
— Людям это свойственно, — уела меня суккуб. — Ты, надеюсь, развеял его заблуждения?
От сочившегося ядом голосочка девушки захотелось тотчас подняться наверх и запустить передатчик, но я не был уверен, что электромагнитные волны в полной мере проникнут в подвал, и заставил взять себя в руки.
— Зря ты это сделала!
Елизавета-Мария демонстративно сложила на груди руки и отвернулась от меня к разрывавшему ледяное крошево дворецкому.
— Я не нарушила никаких правил и уговоров, мой милый Лео, — сообщила она. — Если твой друг слишком влюбчив и вспыльчив, то это не моя вина. Ты сам выбираешь себе друзей. Впредь советую быть более осмотрительным.
На провокацию я не поддался и бросаться в драку не стал, а прежде чем сумел подобрать достойный ответ, девушка вдруг окликнула дворецкого:
— Да вот же она!
— Где? — встрепенулся Теодор, растерянно вертя головой из стороны в сторону.
— Вон торчит! — указала Елизавета-Мария на выглядывавшую изо льда рукоять серебряной вилки.
Враз позабыв обо мне, они принялись разгребать крошево и вскоре разрыли носок мужской туфли.
— Оригинальный выбор для клада, — фыркнула девушка и вдруг совершенно натурально ойкнула.
Ботинок был надет на ногу; вилка пришпиливала заиндевелую штанину к лодыжке и уходила в промороженную плоть на всю длину зубцов.
У меня помутилось в глазах. Вдруг в полной мере проявил себя холод, огоньки ламп стали тусклыми и рассеянными, а светлое пятно люка перекрыла чья-то тень.
— Драть! — отчетливо прозвучало с той стороны.
— А вот и коротышка пожаловал! — обрадовалась Елизавета-Мария.
Лепрекон грязно выругался и скрылся из виду. Девушка звонко рассмеялась, Теодор продолжил откапывать покойника. А на меня накатило жуткое ощущение неминуемого несчастья.
Трясясь от нервного озноба, я подошел к дворецкому, намереваясь приказать ему покинуть подвал, но язык словно примерз к небу.
Елизавете-Марии все было нипочем.
— Не ты первый придумал складывать здесь покойников! — рассмеялась она.
Впрочем, даже суккуба проняло, когда дворецкий откопал торс. Живот неизвестного оказался вспорот, и в него беспорядочно напихали столовые приборы: вилки, ложки, ножи — все из серебра.
— Невероятно, — поежилась она.
А Теодор не останавливался; он откопал левую руку с запястьем, пробитым серебряной вилкой насквозь, принялся откидывать ледяное крошево дальше, и вскоре нам открылась еще одна жуткая рана — шею несчастного рассекли от уха до уха, уверенно и глубоко, до белевших в разрезе позвонков.
— Лео, как это понимать? — потормошила меня Елизавета-Мария, но я не шелохнулся, наблюдая за тем, как из-подо льда начинает появляться белое-белое лицо покойника.
— Я знаю его, — прошептал я, когда в глубине памяти ворохнулось полузабытое воспоминание. — Это наш повар!
— Дьявол! — выругалась девушка. — Это все дурно пахнет даже по меркам преисподней!
— Не смешно, — выдавил я вконец онемевшими губами.
Меня укутал нестерпимый холод, он проморозил до костей, навалился непонятным оцепенением. Шорох ледяного крошева наждаком рвал оголенные нервы, тени пугали до полусмерти и пробуждали давно забытые воспоминания. Почудилось вдруг, будто все это уже происходило со мной, словно я вот так уже стоял над мертвым телом, но не в этой жизни, а в другой, которую позабыл столь крепко, что она вовсе перестала существовать вовсе.
«Мне здесь не место», — вдруг понял я, но стоял и смотрел, как Теодор собирает столовое серебро, не гнушаясь засовывать руки в распоротую от середины грудной клетки до паха брюшину мертвеца.
Все наше внимание было приковано к этому жуткому зрелищу, и потому звонкий металлический щелчок на лестнице оказался полной неожиданностью.
— Драть! — выругался лепрекон с гранатой в руке. — Убирайтесь прочь!
— А то что? — оскалилась Елизавета-Мария.
Вместо ответа коротышка кинул вниз выдернутую чеку и начал отсчет:
— Три!
Сбросив оцепенение, я подтолкнул девушку к выходу и рванул за руку Теодора.
— Уходим!
В реальности угроз лепрекона сомневаться не приходилось. Он мог выполнить задуманное, несмотря ни на какие последствия.
— Два! — прозвучало с лестницы.
— Последняя! — простонал Теодор, вырывая вилку из правой руки покойника, и я потащил его на выход.
Мы еще только взбирались по лестнице, когда альбинос выдохнул:
— Драть! — и швырнул гранату, метя в покойника.
Буквально выпихнув дворецкого наверх, я выскочил следом и захлопнул люк. Тотчас грохнул взрыв, но грохнул неожиданно приглушенно, лишь вздрогнул пол под ногами да посыпалась с потолка пыль.
— Где эта сволочь? — оскалилась Елизавета-Мария, а лепрекона уже и след простыл. — Лео, что все это значит? — насела тогда девушка на меня. — Как ваш повар очутился в подвале с распоротой глоткой и брюхом, полным столового серебра?
— Откуда мне знать? Мне было всего пять лет! — возмутился я и окликнул собиравшего рассыпавшиеся вилки и ложки дворецкого: — Теодор, что скажешь?
— Не имею ни малейшего представления, — ответил слуга, не поднимая глаз.
— Ну и семейство! — фыркнула девушка. — У приличных людей — скелеты в шкафу, а вы покойников на леднике храните?
— Какого дьявола вы вообще туда полезли? — потребовал я ответа.
— Теодор позвал искать клад лепрекона.
Меня передернуло из-за накатившего вдруг отвращения, и нестерпимо захотелось сменить тему.
— Ладно, черт с ним, с покойником! Ты околдовала Альберта!
Девушка рассмеялась в лицо.
— Ничего подобного! — заявила она. — Да и нужды не было! Он такая увлекающаяся натура, я просто поразилась! Мне действительно было хорошо с ним. Ты даже не представляешь насколько.
— Я тебе не верю!
— Мой милый Лео, вера — дело сугубо интимное, — язвительно заметила Елизавета-Мария и обернулась к вставшему у нее за спиной дворецкому. — Что-то случилось, Теодор?
— Нет, — спокойно ответил тот, а когда девушка вновь повернулась ко мне, вдруг ухватил ее за голову и одним резким движением свернул шею. Раздался мерзкий хруст позвонков, на пол упало безжизненное тело.
Я в панике попятился и выхватил заткнутый за пояс маузер, но сразу опомнился и взял себя в руки.
— Что ты наделал?! — воскликнул, не понимая, что происходит.
Теодор пожал плечами и спокойно переступил через девушку.
— Иначе это никогда бы не закончилось, — заявил он чужим голосом.
— Ты не Теодор!
— Умный мальчик, — рассмеялось нечто с
Я не стал стрелять, я просто сосредоточился, пытаясь представить Теодора окончательно и бесповоротно мертвым, но ничуть в этом не преуспел.
— Неужели ты и в самом деле верил, что этот педант задержался здесь из-за чувства долга? — удивился неупокоенный. — Брось! Дело было в его брате-близнеце. Я связал их души незримой нитью, создал для себя лазейку из ада и цеплялся за нее все эти годы, пока моя душа корчилась в страшных муках, а тело валялось на леднике, нафаршированное серебром! Я не мог пошевелиться, не мог заставить этого болвана отыскать меня, не мог даже увидеть себя, пока твоя подружка не заметила вилку! Но я знал, что рано или поздно освобожусь!
— Кто ты? — спросил я и сразу догадался: — Повар!
— Для тебя я был поваром, — подтвердил выходец из преисподней и вновь шагнул вперед.
Я проворно отступил и вскинул пистолет.
— Смерть его брата оказалась очень некстати, — продолжил повар, — но мне улыбнулась удача. Я освободился и получу свое!
— Что — свое?
— Секрет твоего деда, Эмиля Ри, — растянул неупокоенный губы дворецкого в алчной улыбке. — Зачем еще я бы стал устраиваться в этот дом? Я знал, что разгадка где-то рядом, я искал ее, но допустил маленькую ошибку… — Горящие злым огнем глаза уставились на меня, и пронзительный взгляд продрал до самой печенки. — Съесть твое цыплячье сердце было плохой идеей. Надо было попросту оторвать голову!
Управлявшая дворецким тварь полагала, будто ее прыжок станет для меня сюрпризом, но все это время я держал «Теодора» на прицеле и открыл стрельбу, как только тот подался вперед.
Загрохотали выстрелы, и хоть пули не причинили неупокоенному никакого вреда, только зря продырявили сюртук и сорочку, рывок оказался смазан. Не давая загнать себя в угол, я отпрыгнул в сторону, схватил с пола серебряную вилку, другой рукой вытащил из кармана «Цербер».
— Опять играешь со мной! — рассмеялся чужим голосом «Теодор». — Напомнить, чем все закончилось в прошлый раз?
— Вероятно, ты сдох, — ответил я, отступая к окну.
Тварь опасалась серебра, но моему таланту никак не удавалось ухватить эту искру и разжечь из нее пламя беспредельного ужаса. У меня просто не оставалось на это времени.
— Сдох, — признал неупокоенный, — но захватил с собой всех обитателей этого дома, кроме двух выродков — тебя и твоего отца! Я выпил жизненную силу всех, кто оказался поблизости! И поступал так долгие годы. Не чувствовал лишь твоей подружки. Что с ней не так, мальчик, поведаешь мне, прежде чем умереть?
С Елизаветой-Марией и в самом деле было что-то не так. Девушка ухватила себя обеими руками за голову и с тихим треском развернула ее обратно, словно выправила испорченный вандалами манекен.
Повар, по счастью, ничего не заметил, и я поспешил отвлечь его вопросом, играя на тяге выговориться после долгих лет заточения в ледяной преисподней.
— Скажи лучше, зачем это было нужно?
— Зачем мне секрет оружия, сокрушившего падших? — удивился неупокоенный. — Я уничтожу его, глупый ты человек, и открою дорогу истинным владыкам этого мира!
— Древним богам?
— У великих много имен, — улыбнулся повар, и тут со спины на него накинулась Елизавета-Мария.
Она захлестнула шею неупокоенного петлей, сплетенной из полос заговоренной кожи мавра, затянула, уперлась коленом в поясницу, не давая вывернуться.
Лицо дворецкого в один миг приобрело фиолетово-черный оттенок; он подался назад и припечатал девушку к стене. Та даже не поморщилась.
— Сабля! — крикнула она мне.
Я бросился в гостиную, сорвал со стены саблю деда и метнулся обратно. Ударил с разбега, вкладывая в замах всю силу своего движения, но повар успел вскинуть руку, и клинок засел в предплечье, перерубив мышцы и одну из лучевых костей.
Сильный тычок в лицо сбил меня с ног; я растянулся на полу, а когда неупокоенный изловчился сбросить со спины суккуба, разрядил в него «Цербер». Первые два попадания не причинили никакого вреда, но третья пуля была серебряной, и тело слуги на миг оцепенело, ведь вслед за серебром в его сознание вонзился разожженный моим талантом страх перед этим благородным металлом.
Паралич продлился лишь долю мгновения, но и этого краткого мига хватило Елизавете-Марии, чтобы ухватить саблю, замахнуться и с нечеловеческой силой обрушить на голову Теодора. Отвесно, сверху вниз.
На совесть заточенный клинок полностью разрубил череп и погрузился до середины грудины, тогда девушка натужным движением высвободила его и ударила снова, на этот раз наискось, снося голову с плеч.
Обезглавленное тело, из страшных ран которого не вылилось ни капли крови, на секунду замерло на месте, а потом с шумом растянулось на полу. И сразу перестало ощущаться присутствие выходца из преисподней.
— Лео, крайне унизительно узнавать от посторонних, что ты у человека не первая, — тягуче произнесла Елизавета-Мария. — Какие между нами могут быть секреты?
Прежде чем я успел ответить, содрогнулся дом. Полетели на пол часы и картины, рухнул, едва не придавив меня, буфет, закачались люстры, а по стене гостиной и вовсе побежала широкая трещина. Затем новый, еще более сильный удар проломил пол, и тот встопорщился частоколом выломанных досок.
Елизавета-Мария проворно отскочила от опасного места и ухватилась для надежности за каминную полку, но из дыры вдруг взметнулось лоснящееся слизью щупальце. Оно обвилось вокруг девушки, оглушило ее ударом о шкаф и вышвырнуло на улицу через пролом обрушенной стены.
Я метнулся в коридор; омерзительная конечность демонического создания врезалась в простенок и легко пробила его, словно он был сделан из раскрашенной бумаги. Один из обломков попал в меня и сбил с ног.
Щупальце взметнулось и обрушилось вниз, стремясь расплющить по паркету, промахнулось лишь на пару ладоней и угодило по валявшемуся на полу столовому серебру. Сразу стремительно отдернулось, но уже повалил едкий дым, в один миг гладкая фиолетово-черная кожа набухла десятками сочащихся гноем ожогов.
Особняк сотряс новый удар, пол в гостиной затрещал и выгнулся, демоническое обличье мертвого повара полезло через пролом, выбираясь наружу отвратительной бесформенной тушей. Показалось второе щупальце, разомкнулся зловонный провал пасти.
Но я не отступил. Я знал слабое место этой твари и намеревался дать бой.
Серебро! Я поднял с пола серебряную вилку, массивную, резную, старинной работы, и до боли стиснул ее в кулаке. Демон боялся серебра, а я всегда неплохо ладил с чужими страхами.
В этот момент из прихожей показался лепрекон. Высунув от натуги язык, он втащил в дверь чемодан с передатчиком Александра Дьяка, расстегнул ремни и хрустнул пальцами, намереваясь запустить передачу.
— Не смей! — рявкнул я, не зная, как далеко достают электромагнитные волны. Во мне еще теплилась надежда убить одним выстрелом двух зайцев.
Я отвлекся лишь на миг, но немедленно за свою оплошность поплатился. Одно из щупалец скользнуло в коридор, оплелось вокруг моей лодыжки и потащило в гостиную, прямиком в объятия демона. Резкий рывок не оставил шансов устоять на ногах, я рухнул навзничь, но сразу перевернулся на живот и вцепился свободной рукой в дверной косяк.
Пустое! Хватка потусторонней твари оказалась слишком сильна.
Пальцы начали соскальзывать, тогда я опустился, изогнулся и со всего маху всадил вилку в охватившую ногу щупальце. Серебряные зубцы глубоко вонзились в осклизлую плоть, новый рывок едва не стянул с меня сапог, но боль вынудила демона отдернуть конечность и беспорядочно забить ею по стенам в попытке освободиться от ненавистного металла.
Пользуясь моментом, я поднялся с колен и заполонил весь свой разум мыслями о расплавленном серебре, что очищающим валом польется сейчас в подвал. Талант будто острое копье швырнул этот образ в демоническое создание, и восставший из мертвых повар на несколько секунд замер, ввергнутый в шок ужаснувшей его картиной.
Замешательство не продлилось долго, вскоре разбухшая туша вновь рванулась из подвала, да так, что сотрясся весь дом, но к этому времени с улицы на выручку мне вернулась Елизавета-Мария. Пробираясь по обломкам с растрепанными рыжими кудрями и саблей, она удивительно походила на легендарных северных валькирий, и я дал отмашку лепрекону с некоторой даже долей иррационального сожаления:
— Запускай!
Девушка перерубила метнувшийся к ней отросток; коротышка передвинул рубильник, и я рванул прочь, спеша укрыться в коридоре. Демоническое воплощение повара запульсировало призрачным огнем в такт передаваемым в эфир сигналам Морзе, и сигналы эти болью отозвались у меня в голове:
Короткий-длинный-длинный-короткий…
Электромагнитные импульсы рвали разбухшее тело выходца из преисподней, размывали его, лишали реальности. Оно сотрясалось все сильнее и сильнее, сначала стало полупрозрачным, а потом вдруг исчезло в ослепительном всполохе света. Призрачные голоса взвыли в моей голове ужасающим хором, на миг я просто ослеп из-за разлившегося кругом сияния, а когда очнулся, то почему-то оказался стоящим на коленях в дверях гостиной.
Хоть убейте, не помню, как это произошло.
По дому расходился запах горелой изоляции и крепкого табака, я попытался оглянуться, но шея затекла, словно пробыл в этой неудобной позе не один час. Встать получилось с трудом.
Я осторожно подступил к пролому в полу, глянул в подвал и с облегчением перевел дух, обнаружив внизу один только лед. Демон сгинул без следа, не осталось даже потеков лившейся с него слизи. И что самое главное — больше не ощущалось присутствия заполонявшего дом проклятия. Совсем.
— Драть, хана шарманке! — объявил сидевший на чемодане лепрекон и выкинул окурок самокрутки на пол. — Доигрались…
Я кивнул и вдруг замер, заметив Елизавету-Марию. Вопреки моим чаяниям, электромагнитные колебания не отправили суккуба в ад.
Проклятье!
Но тут Елизавета-Мария отняла от лица залитые кровью ладони, и на меня уставились бельма слепых глаз. Девушка перестала быть сиятельной, потусторонняя сущность покинула ее, и это напугало до полусмерти.
Я создал в голове этот образ, но воплотиться в реальности ему позволила сила суккуба. Теперь же инфернальное создание оказалось изгнано прочь, а Елизавета-Мария не развеялась, она стала обычной девушкой! Демонический шарм больше не окружал ее обольстительным флером, вместо роковой красотки возникла юная женщина, милая и симпатичная. Милая, симпатичная и слепая.
— Что происходит? — произнесла Елизавета-Мария, опровергнув мои предположения о полной потере рассудка. — Что происходит?
Девичий голос прозвучал непривычно беззащитно, словно говорил другой человек, а когда я попытался взять Елизавету-Марию за руку, она вдруг вырвалась и закричала:
— Не прикасайся ко мне!
— Успокойся! — потребовал я, но девушка попятилась, а потом и вовсе убежала по коридору, слепо натыкаясь на мебель.
Преследовать ее я не стал. Просто не знал, как себя теперь вести. Пусть и добился своего, но почему-то не давала покоя совесть.
Лепрекону тоже стало не по себе; он закурил новую самокрутку и озадаченно протянул:
— Драть, ситуация!
Я молча отпихнул коротышку и склонился над аппаратом, нестерпимо вонявшим горелой электрической проводкой. Лепрекон обиженно насупился и отправился бродить по особняку, а мне пришлось извлекать из чемодана оплавленную электрическую батарею; сам передатчик, к моему несказанному облегчению, выглядел неповрежденным.
Возникло желание просто взять и оборвать провода, но вместо этого я разложил нож и аккуратно их обрезал. Провозился дольше, но зато выглядел передатчик теперь куда презентабельнее, нежели раньше, а мне вовсе не хотелось лишний раз расстраивать Александра Дьяка.
Застегнув чемодан, я оттащил его в кузов броневика и поднялся в спальню за «Приключениями Алисы в Стране чудес». Возиться с расшифровкой кода не стал, просто сунул книгу в сумку и задумчиво уставил на карандашный портрет Елизаветы-Марии фон Нальц.
«Я не испытываю к вам никаких чувств, виконт», — болью отозвалось в голове, и в сердцах я смял бумажный лист и выкинул его в мусорное ведро. Немедленно достал, насколько смог расправил и убрал в сумку.
Потом начал собирать вещи.
Возвращаться в этот дом я больше не собирался. Меня колотила от него нервная дрожь.
Я не помнил.
Не помнил того, что случилось в подвале шестнадцать лет назад. И вместе с тем был уверен, что располосованное подобным образом горло видеть уже доводилось. Именно так лепрекон перехватил глотку китайскому костолому. И это обстоятельство пугало еще больше.
Я не помнил и не хотел вспоминать.
Хотел уехать отсюда как можно скорее, но для начала требовалось избавиться от улик. Проклятие больше не защищало особняк, и кто угодно мог проникнуть внутрь и отыскать оружие и мертвецов, а меня вовсе не прельщала перспектива бегать от сыщиков всю оставшуюся жизнь. Черт с ними, с мумиями, требовалось вывезти людей и оружие.
Для начала я загнал броневик в каретный сарай и загрузил в него все ящики, потом отыскал ручной пулемет и покореженную винтовку, забросил их в кузов и перешел в дом.
Через пролом в стене гостиной хлестал дождь, вода стекала через разломанный пол в подвал и понемногу заливала ледяное крошево. Я откинул тяжеленную крышку люка, глянул вниз и невольно поежился. Пусть тьму ледника теперь и рассеивал проникавший через пролом дневной свет, спускаться туда не хотелось. Моя боязнь подвалов никуда не делась.
Пересилив себя, я сбежал по заиндевевшей лестнице и выволок на улицу сначала отставного судью, потом зарезанного лепреконом взломщика и вернулся за мавром. От повара не осталось ни клочка.
Погрузив мертвые тела в кузов броневика, я прошел в дом, и там меня окликнул лепрекон.
— Малыш, ничего не забыл? — показал он заиндевевшую изнутри банку с сердцем павшего.
— Оставь, — махнул я рукой.
Коротышка пожал плечами и выкинул банку за спину. Я заранее поморщился в ожидании звона разбитого стекла, но упавшая в подвал посудина с негромким стуком врезалась в ледяное крошево и уцелела.
Да и черт с ним, с сердцем, даже если бы и разбилась.
Мне было не до него.
Я обежал весь дом, но не отыскал и следа Елизаветы-Марии; девушка словно сквозь землю провалилась. Проверил сад — там ее тоже не оказалось. Тогда постоял немного над могилами отца и матери, пообещал себе когда-нибудь вернуться и забрался в броневик.
Пора было убираться отсюда.
Шторм накатывал на город, молнии били в железную башню на вершине Кальварии ежеминутно; яркие всполохи слепили глаза, гром заставлял дребезжать стекла самоходного аппарата, а порывы ветра едва не сдували с дороги.
Я не оглянулся ни разу. Просто съехал с холма и погнал броневик мокрыми и неприглядными улицами на Леонардо-да-Винчи-плац. Впрочем, погнал — это громко сказано. Дождь заливал ветровое стекло, и даже с откинутым бронелистом приходилось чуть ли не высовывать голову из кабины, чтобы хоть как-то разбирать дорогу.
По пути остановился на набережной одного из тянувшихся к Ярдену каналов и скинул в воду промороженные насквозь тела, поэтому у Александра Дьяка, когда он помогал мне выгрузить из кузова чемодан с передатчиком, никаких неудобных вопросов не возникло. Изобретатель лишь покачал головой при виде многочисленных ящиков с оружием.
— Надеюсь, Леопольд Борисович, — спросил он уже в доме, — вы не связаны с анархистами? — и сразу замахал руками. — Не обращайте внимания, прошу вас, на мой стариковский юмор! Вам, верно, надо привести себя в порядок. На вас лица нет!
Я решительно отставил на верстак всунутую в руку рюмку с коньяком и посмотрелся в зеркало. На бледном лице выделялся припухший нос, воротник куртки пятнала засохшая кровь.
Когда это меня приложило?
Умывшись, я попросил у изобретателя полотенце, вытер мокрую от дождя голову и уселся за письменный стол с обрывком фотографии и потрепанным томиком «Приключений Алисы в Стране чудес». Начал расшифровывать инструкцию для истребования депозита, попутно отхлебывая горячий крепкий чай вприкуску с сахаром, и Александр Дьяк наконец получил возможность заглянуть в чемодан. Он осмотрел передатчик и с жадным интересом спросил:
— Сработало?!
— В полной мере, — подтвердил я.
— И как?
Я пожал плечами:
— Ровно так же, как и в случае с полтергейстом. Вы гений, Александр.
— Вы мне льстите, Леопольд Борисович.
— Гений! — повторил я. — Но что именно приключилось с электрической батареей, точно не скажу. Перегорела.
— Разберусь, — успокоил меня изобретатель.
Тем временем шифр подошел к концу, я прочитал текст несколько раз, крепко-накрепко запоминая не особо сложную инструкцию, чиркнул зажигалкой и спалил и листок, и обрывок фотографии. Рисковать на ровном месте не собирался.
— Какие у вас планы на ближайшие дни, Леопольд Борисович? — спросил Дьяк, проверяя составные части оборудования. — Мне хотелось бы продолжить наше сотрудничество, но надо заказать кое-какие детали. Перегорела не только батарея.
— Непременно продолжим, — пообещал я, — но сначала мне придется съездить в Цюрих. Не возражаете, если я оставлю броневик на заднем дворе?
— Надолго?
— Как получится, — пожал я плечами, не зная, стоит ли возвращаться вовсе.
Александр Дьяк кивнул, вытер ветошью руки и уселся за стол.
— Тогда я вас еще немного помучаю, Леопольд Борисович, — улыбнулся он, раскрывая амбарную книгу. — Для науки важна каждая деталь!
С четверть часа я расписывал изобретателю подробности случившегося, потом перетащил в кузов броневика заряды для ручной мортиры, снаряженные белым фосфором, — куда они мне теперь? — распрощался со стариком и вышел на улицу.
Немедленно налетел ветер, хлестнул холодным дождем, забрался за ворот куртки, попытался сорвать с головы котелок. Я ссутулился и, опираясь на трость, поспешил к ближайшей ветке паровика. Помимо шторма, из-за которого было прервано всякое сообщение с континентом, незамедлительному отъезду в Швейцарию препятствовало еще и банальное отсутствие денег.
Наличности худо-бедно хватало на оплату парома, но я вовсе не собирался побираться всю дорогу до Цюриха. И с этим мог помочь поверенный.
На мое счастье, из-за дождя движение паровиков не отменили, и большую часть пути удалось проделать в тепле и сухости. И это было просто замечательно: ливень на улице заметно усилился, канализация не справлялась, по дорогам текли бурные ручьи, а молнии сверкали с яростью артиллерийских канонад.
Меж высотных зданий ветер мчался с невероятной силой, едва не сбивая с ног и заставляя пригибаться. Когда поднялся в комнатушку поверенного, вода с меня текла ручьем.
— Виконт? — опешил при моем появлении законник. — Что-то случилось?
— Ужасная погода, — пробормотал я, доставая из несессера согласие покойного графа на мое вступление в права наследования. — Вот, примите все необходимые меры.
Поверенный быстро просмотрел бумаги и поднял на меня круглые от удивления глаза:
— Виконт, как вам это удалось?
— Помог иск, — просто улыбнулся я.
— Я все сделаю, виконт, — пообещал законник и замялся, — но можно не сегодня? Я до сих пор в конторе потому лишь, что боюсь не добраться до дома! Нужных людей сейчас на работе уже не застать!
— Хорошо, — кивнул я. — Тогда завтра. Я свяжусь с вами. Скорее всего, пришлю телеграмму, куда следует перевести первое поступление.
— Все сделаю, виконт! — повторил поверенный.
Я попрощался с ним и вышел в коридор, намереваясь переждать непогоду на Центральном вокзале и при первом же улучшении ситуации отправиться оттуда в порт. О деньгах теперь беспокоиться не приходилось, отчислений из семейного фонда будет вполне достаточно для грядущей поездки в Цюрих. А там все наладится само собой.
Все наладится!
Я так размечтался, что в вестибюле обратил внимание на шагнувшего навстречу человека, лишь когда тот произнес:
— Виконт Крус! А я вас везде разыскиваю!
Вмиг очнувшись, я сунул руку в карман и с опаской уставился на знакомого детектива-сержанта, рыжеусого и желтоглазого.
— С какой целью? — спросил у него.
— Главный инспектор желает вас видеть, — ответил полицейский, стряхивая с фуражки капли дождя. — С какой целю — мне не сообщили.
— Он же собирался домой?
— А он и просит привезти вас к себе домой, — подтвердил детектив-сержант. — Возможно, это как-то связано с его дочерью. Не знаю.
При упоминании Елизаветы-Марии заныло сердце, но я не подал виду, достал из кармана жестянку с леденцами, без всякой спешки закинул один из них в рот и только тогда объявил:
— Отлично! Не будем заставлять главного инспектора ждать.
Мы вышли на улицу, сбежали к подогнанной к самому крыльцу карете и поспешили укрыться в ней от дождя.
— Ну и погода! — покачал головой детектив-сержант, вытирая усы.
Я только кивнул и беседу поддерживать не стал. Мысли были заняты совсем другим. Да, рассчитывать мне было не на что, Елизавета-Мария высказалась на этот счет четко и недвусмысленно, и тем не менее всю дорогу я пребывал в предвкушении новой встречи с ней. Глупо? Чертовски глупо! Но, как известно, надежда умирает последней.
Я надеялся на чудо. Надеялся, пока мы катили по мокрым мостовым. Надеялся, когда петляли по запутанным улочкам Старого города. Надеялся, разглядывая через залитое дождем окошко особняк главного инспектора. И, шагая через двор, я продолжал тешить себя иллюзиями, будто поймал удачу за хвост. От чрезмерно развитого воображения в иных случаях одни лишь проблемы.
Холодным душем окатило в коридоре с задрапированными пестрой тканью стенами. За спиной раздался щелчок взведенного курка, и детектив-сержант без промедления потребовал:
— Стойте, виконт! — в поясницу уперлась оружейная сталь и прозвучала новая команда: — Руки вверх!
Я повиновался, попытался потребовать объяснений, но сыщик не стал ничего объяснять, только приказал:
— Молчите!
Он вынул из моей руки несессер и бросил на пол, затем охлопал карманы и забрал «Цербер». Потом отыскал нож. Детектив-сержант точно знал, что находится у меня в карманах.
— Идите и не оборачивайтесь! — отдал он приказ, отступая на шаг. — Вперед!
И я вновь двинулся по коридору, но теперь уже не питая никаких иллюзий в отношении своего ближайшего будущего. Голову рвали безответные вопросы — какого черта происходит?! — ноги подгибались, сердце едва не выскакивало из груди.
Что задумал главный инспектор? Что наговорила ему обо мне Елизавета-Мария? А если не она, то кто? Мы ведь расстались в отличных отношениях, какая муха его укусила?!
Все оказалось гораздо проще, нежели я только мог вообразить.
В просторном зале для приема гостей меня дожидался не Фридрих фон Нальц, а незнакомый пожилой сиятельный. Точнее — незнакомым было лишь узкое благородное лицо иссушенного долгой жизнью джентльмена; бесцветно-светящиеся глаза главаря налетчиков я узнал с первого взгляда.
Но виду не подал, просто спросил:
— Так понимаю, это не дом главного инспектора?
— Нет, виконт, — ответил сиятельный и указал на стул напротив своего. — Садитесь.
Я повиновался, тогда хозяин дома обратился к доставившему меня сюда детективу-сержанту:
— Как все прошло?
— Объект выехал из дома на известном вам броневике и загнал его на задний двор лавки «Механизмы и раритеты», что на Леонардо-да-Винчи-плац. По пути сбросил в канал три тела. — Сыщик вздохнул и многозначительно произнес: — Одним из них был Мэтью.
— Ох, виконт, — пробормотал сиятельный и отвернулся к залитому дождем окну. — Как же это нехорошо…
Я посмотрел на огромную люстру с электрическими свечами под потолком и хмыкнул:
— В свое оправдание могу сообщить, что ваш Мэтью умер от сердечного приступа.
— В самом деле? — без особого интереса, как мне показалось, уточнил владелец особняка.
— Не вынес разочарования. Так случается, когда исходишь из неверных предпосылок.
Сиятельный покачал головой.
— Какая ирония! — тихонько рассмеялся он. — Сердечный приступ сгубил того, кто сам поспособствовал не одному их десятку!
— Ваша светлость, — напомнил о себе детектив-сержант. — Какие будут распоряжения?
— Виконт, — пристально уставился на меня владелец особняка, и глаза его выцвели до полной прозрачности, — с какой целью вы загнали броневик на задний двор той лавки?
— Потек радиатор, — ответил я почти чистую правду. — Хозяин взялся починить неисправность.
— Вы так ему доверяете?
— Он не из болтливых.
— Как нам получить свою собственность обратно?
Я на миг задумался, сумею ли передать Дьяку зашифрованное послание, потом отбросил эту идею и посоветовал:
— Просто скажите, что я прислал за ним. Проблем не будет.
— В самом деле?
— Ручаюсь.
— Разберись с этим, — приказал сиятельный сыщику и достал из внутреннего кармана домашнего пиджака футляр для сигары. Раскрыл его, извлек вытянутую электрическую лампочку и стиснул пальцами металлический цоколь. — Но прежде чем мы останемся наедине, — произнес он, — позвольте, виконт, продемонстрировать один небольшой фокус.
Лампочка вдруг моргнула и загорелась, и тут же едва ли не столь же ярко засветились бесцветные глаза владельца особняка.
— Когда-то в салонах этот нехитрый трюк обеспечивал мне восхищение дам, — негромко рассмеялся сиятельный, — но поверьте, мой талант способен на большее. Вам точно не понравится ощутить его действие на себе. Это… неприятно.
Старик перевел взгляд на торшер у окна, и скрытая красной тканью лампа сначала налилась ослепительным сиянием, а потом с громким хлопком перегорела.
— Надеюсь, вы обойдетесь без глупостей, виконт?
Я оценил разделявшее нас расстояние и кивнул:
— Обойдусь.
Талант сиятельного произвел на меня впечатление, ведь в памяти еще были свежи воспоминания о том, сколь болезненным может быть удар электрическим током.
Живой генератор, ну надо же!
— Отправляйся за броневиком, — приказал владелец особняка детективу-сержанту, который все еще находился здесь.
— Вы уверены, ваша светлость? — засомневался рыжеусый сыщик, не желая оставлять хозяина наедине со мной.
— Иди!
Детектив-сержант сунул табельный револьвер в кобуру и вышел за дверь. Негромкий перестук его шагов вскоре затих, тогда сиятельный поднялся из кресла и отошел к окну, за которым то и дело сверкали яркие всполохи молний.
— Выпьете чего-нибудь? — спросил он, перекрывая завывания ветра, и голос гулко прокатился по просторному помещению.
— Благодарю, не стоит, — отказался я, гадая, с какой целью меня сюда привезли.
Убить могли и по дороге; проще простого было всадить пару пуль и скинуть тело в реку. Получается, дело в той злополучной шкатулке?
— Вы нисколько на него не похожи, — произнес вдруг хозяин особняка.
— Простите? — не понял я.
— На деда. Вы нисколько на него не похожи, — повторил старик.
— Вы его знали?
— Знал ли я Эмиля? — рассмеялся сиятельный. — Мы были друзьями! Вечно обыгрывал меня в карты, старый плут.
Я нервно поежился и поправил собеседника:
— Ни одного моего деда не звали Эмилем.
— Бросьте, виконт, — махнул рукой владелец особняка, вернулся к креслу и оперся на его высокую спинку. — Впрочем, мы начали не с того. Позвольте представиться: герцог Тальм. Можете звать меня Дунканом.
— Приятно познакомиться, ваша светлость, — произнес я, оценивая шансы выпутаться из этой передряги живым. Прямо скажем — их было немного.
— Оставьте формальности для официальных приемов, — поморщился герцог. — И перестаньте глядеть на меня волком, я не собираюсь вас убивать!
Я передернул плечами.
— После всего случившегося в ваше утверждение верится с трудом.
— Целесообразность! — объявил владелец особняка. — Ничего личного, виконт. Просто так стали звезды. Если вас это утешит, я был против активных действий, но ситуация с самого начала вышла из-под контроля.
— Что же изменилось сейчас?
— Ничего. Фактически я спасаю вам жизнь, виконт. В ваши руки попал документ чрезвычайной важности, очень многие пойдут на все ради него. Скоро они сделают свой ход, и безопасней всего вам находиться именно здесь, в моем обществе.
— Помните, я говорил о неверных предпосылках? — вздохнул я. — Все это — одно большое недоразумение, ваша светлость.
Герцог Тальм пристально уставился на меня и потребовал:
— Объяснитесь!
Я достал из кармана записную книжку покойного сиятельного, открыл ее на нужной странице и поднялся из кресла.
— Вы позволите? — испросив разрешения, подошел к фуршетному столику, выложил на него блокнот и вернулся на свое место. — Полагаю, почерк вам знаком.
Хозяин особняка ознакомился с расшифровкой шифра, вырвал листок, скомкал и в сердцах выкинул на пол. Лицо старика приобрело непонятное выражение, словно в душе его боролись разочарование и облегчение.
— Виконт, вы знаете, что именно мы рассчитывали отыскать? — спросил он.
— Понятия не имею, — легко соврал я.
— Мэтью вам этого не сказал?
— Нет.
— Что ж, — протянул герцог, — тогда наш разговор несколько затянется.
— Мне не нужны ваши тайны! — поспешил уверить я хозяина особняка, но тот даже слушать ничего не стал.
— Сядьте, виконт! — потребовал он, опускаясь в собственное кресло. — От судьбы не уйти! Никому не уйти, виконт, ни вам, ни мне.
— Ваши слова не сулят уверенности в завтрашнем дне.
Сиятельный рассмеялся:
— Виконт, с вами в этом доме не случится ничего плохого. Обещаю. Мы просто поговорим.
— Зачем мне это? Быть может, я не хочу ничего знать?
— А вам так хочется провести остаток жизни в бегах? Рассчитываете добраться до Цюриха? Пустое! Вас загонят и выпотрошат. Эти люди привыкли получать свое.
— Эти люди? — хмыкнул я. — Вы о себе?
— Конвент, — веско произнес старик. — Они думают, вы располагаете нужной им информацией. Не представляю, как вы сможете их в этом разубедить. — Герцог пришел в дурное расположение духа и указал на дверь. — Уходите, вы мне больше не интересны! Уходите, но знайте — до рассвета вам не дожить!
Я не сдвинулся с места.
Герцог Тальм несколько раз шумно вздохнул, потом заложил руки за спину и прошелся по залу.
— Я приказал привести вас сюда, рассчитывая, что вы обладаете нашим секретом. Но Эмиль блефовал! Проклятье! Никто не умел блефовать так, как он! Он всех нас надул! Мы охотились за пустышкой, за его подарком незаконнорожденной дочери! Вы можете уйти, виконт. Я проявляю уважение к памяти вашего деда, но если вам это не нужно — уходите прямо сейчас!
Я покачал головой.
— На улице дождь, а у меня нет с собой зонта.
— Дать вам один из моих?
— Лучше пережду непогоду, — ответил я, подозревая, что любая моя попытка покинуть этот зал обернется еще большими неприятностями.
— Мудрое решение, — произнес старик с непонятным выражением лица. — Но поклянитесь хранить наш разговор в тайне.
— И вы поверите мне на слово?
— Почему нет? — пожал плечами хозяин особняка. — Ведь раскрытие его не сулит вам никакой выгоды, одни только неприятности.
— Хорошо, — пообещал я. — Буду держать язык за зубами.
— Рассчитываю на ваше благоразумие, виконт, — вздохнул герцог Тальм, опускаясь в кресло, и вдруг спросил: — Что вам известно о падших?
— Странный вопрос, — хмыкнул я. — То же, что и всем, полагаю.
— Учитывая воззрения вашего отца, не думаю, что это так, — покачал головой сиятельный. — Вы поразитесь, виконт, сколь мизерны познания обывателей об истории нашего мира. Да и образованная публика зачастую не может похвастаться особой эрудированностью, когда дело касается даже недавнего прошлого. Механисты нацелены в будущее, они не понимают, что грядущего еще не существует, что оно целиком и полностью зависит не только от настоящего, но и от былых времен. Точнее, от оценки их нашим обществом!
Я с тоской поглядел за окно, там дождь лил не переставая, сверкали молнии, сгибались под порывами ветра садовые деревья.
— Так что вам известно о падших? — повторил свой вопрос герцог Тальм.
— Какую из общепринятых точек зрения вам озвучить? — пожал я плечами. — Христиане полагают падших карой небесной, ниспосланной нам за убийство Спасителя. Все прочие считают, что после вознесения Спасителя с креста Создатель оставил этот мир своей заботой, а падшие просто снизошли на землю, дабы навести свои порядки и властвовать.
Сиятельный кивнул, откинулся на спинку кресла и улыбнулся.
— История нашего мира, виконт, написана в эпоху Возрождения и состоит из недомолвок, заблуждений и откровенной лжи. «Ложь во спасение» — так полагали первые механисты. Они уже тогда предвосхищали грядущие перемены и готовили для них почву.
— Во всемирный заговор верится с трудом.
— Никакого заговора не было, просто несколько единомышленников, самых светлых умов того времени, положили начало грандиозной фальсификации. Как я уже говорил, обыватель мало знаком с историей, так было всегда. А падшие… Падшие жгли города, обращали людей в соляные столбы, иссушали реки и моря. Они пугали. И никто не понимал мотивов их действий.
— Кара человечеству за его грехи?
— А как же всепрощение? — парировал старик. — И если это кара, то где божественный размах Всемирного потопа? Все учебники повествуют о притеснениях со стороны падших, и никто из их авторов не способен объяснить, каким образом человечество на протяжении своей истории развивалось и росло. Неужто падшие были не худшими пастырями заблудшего стада?
— Или они просто не совладали с искушением и возжаждали власти?
Герцог Тальм расплылся в довольной улыбке.
— Именно! — подтвердил он. — Пути Всевышнего неисповедимы, после распятия сына он оставил этот мир своей милостью. И лишь его небесное воинство продолжило сдерживать преисподнюю. Они спустились на землю, создали Атлантиду, свой несокрушимый оплот, и вступили в битву с силами зла! Они уничтожали тьму, где только могли до нее дотянуться, но люди не знали, по какой причине посланники неба сжигают тот или иной город. Они не понимали, что там воцарилась тьма, что бесы и ведьмы поработили сознание людей и готовятся распространить свое влияние дальше подобно расползающейся по телу гангрене. Лекарство в этом случае одно — каленое железо! А падшие ничего никому не объясняли, долгие века они никак не вмешивались в жизнь людей, только оберегали их от инфернальных тварей. Христиане не всегда были гонимы ими. Но все меняется, изменились и падшие. Сущность их извратилась, ангелы Господни, защитники человечества, посчитали себя владыками это мира. Никто не назовет точную дату, когда свершилось их грехопадение, но факт остается фактом — они стали падшими.
— Довольно смелая точка зрения, — нейтрально заметил я, напряженно обдумывая услышанное.
— Все начало меняться уже в этом тысячелетии. Чем сильнее падшие проникались жаждой власти, тем меньше уделяли внимания борьбе с выходцами из преисподней. Как свидетельствуют письменные источники того времени, людям просто житья не стало от ведьм и оборотней, вампиров и малефиков. Ситуацию попыталась исправить церковь. Была утверждена инквизиция.
Я невольно улыбнулся.
— Да-да! — кивнул сиятельный. — Инквизиция. Жупел нынешней просвещенной общественности. Пусть и с перегибами, но они начали очищать города и села от пособников зла. Падшие сочли это посягательством на свою власть. Религия попала под запрет, христиане подверглись гонениям еще более сильным, нежели на заре становления церкви. Падшие стали такими, какими мы их помним. Они окончательно сравнялись с выходцами из преисподней и не гнушались заключать с ними сделки. Они продавали людей, словно скот.
— Не понимаю, к чему этот экскурс в историю, — признался я.
Герцог Тальм улыбнулся:
— Падшие стали злом, но только их сила удерживала ад от вторжения в наш мир. Они мешали человечеству, уродовали его, но одновременно оберегали от зла несравненно большего. От гибели.
К этому моменту я уже имел представление, о чем пойдет разговор дальше, но сидел с каменным лицом, никак не проявляя эмоций.
Сиятельный взял с подлокотника электрическую лампочку, которая так и продолжала гореть, перевел взгляд на люстру под потолком и вздохнул.
— Тогда это казалось нам неприемлемым, — вздохнул он некоторое время спустя. — Мы были молоды и жаждали свободы. И мы ее получили. Получили, да…
— Вы имеете в виду восстание? — задал я наводящий вопрос.
— Восстание — лишь верхушка айсберга, — невесело улыбнулся герцог Тальм. — Всего я говорить не вправе, но мы получили оружие против падших. Могущество науки и всеблагого электричества помогло нам низвергнуть ненавистное иго, и мы сохранили наш секрет в тайне. Хотите знать, почему?
— Власть, — предположил я. — Иначе не было никакой возможности удержать провинции в повиновении.
— О да! — улыбнулся сиятельный. — Мы преподали местным царькам урок, лишив их защиты от преисподней! Не прошло и месяца, как они приползли к нам на коленях и признали Климента императором.
Я скрестил на груди руки и спросил:
— Какое отношение эта история имеет к нашей ситуации? И кто эти «мы»?
— Всему свое время, — уверил меня герцог. — Все было просто замечательно, пока здравствовал Климент. Природа наградила его крепким здоровьем, но его единственная дочь умерла при родах внучки, а у той еще в младенческом возрасте врачи обнаружили порок сердца. Это подкосило его, он сгорел от горя в считаные дни. И тогда Эмиль выразил желание занять престол. «Брат наследует брату, что в этом такого?» — сказал он нам.
— Надо понимать, вдовствующая императрица была против?
— Не только она, — помрачнел герцог. — Среди старой гвардии произошел раскол. Некоторые из нас полагали, будто все должно идти своим чередом, другие требовали поддержать Эмиля. Он был одним из нас, императрица — нет. Но единства не было. Решение принять не получалось.
— И тогда дедушка достал из рукава козырного туза…
— Эмиль пошел ва-банк. Он пообещал обнародовать наш секрет, если мы не поддержим его в претензиях на трон. Он угрожал разрушить все, чего мы достигли!
— И вы избавились от него? — догадался я. — Не было никакого африканского гриппа?
— Вовсе нет! — возразил сиятельный. — Мы повиновались ему, ведь он знал все наши самые сокровенные страхи.
— Тогда что пошло не так?
— Кто-то проболтался, должно быть, — пожал плечами владелец особняка. — В том году свирепствовал грипп, внезапные смерти никого не удивляли. Былые соратники Климента умирали целыми семьями. Мы ничего не смогли изменить.
— Почему вас не арестовали?
— Мы не были клубом джентльменов! — рассмеялся герцог. — Мы начинали в такие времена, что за одно лишь дурное слово о властях могли выпотрошить и четвертовать, потом возвратить к жизни, снова выпотрошить и спалить на костре. Мы всегда предпринимали определенные меры предосторожности. Выжили самые предусмотрительные. Те, кого не расслабили долгие годы спокойной жизни.
— Параноики, — заявил я, нисколько не сомневаясь, что только параноики могли следить за родственниками человека, умершего полтора десятка лет назад.
— Мы знали, что Эмиль укрыл документы в надежном месте, мы не могли позволить им попасть не в те руки. Дело уже не во власти, дело в выживании человечества. Только мы не даем аду вырваться на волю, только мы. И мы не становимся моложе. К тому же императрица кое-что знала о нас от своего покойного супруга, она до сих пор выискивает следы нашего общества. Мы не могли рисковать и принимать новых членов. Мы постарели.
— Но что такого знал о вас Эмиль Ри? — напрямую спросил я.
— Мы победили падших с помощью науки, но что придумал один гений, рано или поздно сумеет повторить другой, — медленно и печально произнес герцог, глядя в сторону окна. — Я не силен в технических деталях, все эти электромагнитные волны и частоты для меня — темный лес. У нас остались верные люди в движении «Всеблагого электричества», мы снабжаем их деньгами, они ремонтируют оборудование. Эмиль знал все. Людей, принцип работы, частоту, коды, координаты передатчиков. Если эта информация всплывет, уничтожить сеть не составит никакого труда.
— А попросить защиты у императрицы?
— Никто из нас не становится лучше со временем, — грустно улыбнулся герцог Тальм. — Виктория полагает нас своими врагами, она скорее разрушит все, нежели поверит в наши благие намерения.
— Но зачем? — спросил я. — Зачем вы рассказали мне об этом? Я ничего не знал о ваших делах, так какого черта?
— Думаю, вы имеете право знать, зачем это все.
— Что вы имеете в виду?
Герцог Тальм отвернулся к окну, потом вздохнул:
— Эмиль был моим другом, виконт. Я должен был отговорить его от той авантюры, должен был приложить все усилия, но даже не попытался. Я хотел видеть его на троне, старый дурак! А в итоге все полетело в тартарары. Мы продолжаем жить в своих потомках, виконт. Вы — единственный родственник Эмиля, в какой-то мере вы — это он.
Я перехватил быстрый взгляд собеседника в сторону окна и невольно поежился.
— Позвольте мне выразить сомнение в искренности ваших слов, Дункан.
— Дорогой Леопольд, один только факт, что вы до сих пор живы, подтверждает мою искренность лучше всяких уверений.
Но я не поверил. Я чувствовал отголоски страхов, и мне это категорически не нравилось. Старик чего-то боялся. Он чего-то ждал, и совершенно точно это было не возвращение отправленного за броневиком детектива-сержанта. Да и не слишком-то вязались его слова с электрическим стулом, на котором мне когда-то довелось посидеть.
Я посмотрел на окно, окинул взглядом просторный зал. Богатое убранство его вызывало завистливое уважение, наборный паркет красного дерева был до блеска натерт воском, и вместе с тем ощущалось некое запустение. Балы здесь не проводились очень и очень давно.
Герцог Тальм уловил обуявшие меня сомнения и предложил:
— Вина?
— Не стоит, — отказался я и отправил в рот мятный леденец. Больше ничего говорить не стал.
— Хорошо! — взмахнул рукой хозяин особняка. — Признаю, был откровенен с вами не до конца. Но вы понимаете, какая на моих плечах лежит ответственность? Последние полвека лишь наше общество уберегало человечество от инфернальных созданий! Инженеры из «Всеблагого электричества» просто обслуживают оборудование, меняют износившиеся детали, обеспечивают электроснабжение. Они не знают, для чего это все, и так должно оставаться впредь. До сих пор нас не раскрыли лишь в силу того, что никто из наших врагов не знает, что именно следует искать. Вампиры забились в самые дальние уголки империи, ведьмы выродились в безграмотных травниц, малефики страдают мигренями и способны лишь на самые примитивные заклинания! Удел оборотней — жизнь в глухой провинции, а прочая нечисть не обладает и малой толикой тех сил, которыми обладала прежде! И чем нас вознаградили за это? Нам приходится прятаться не только от ищеек Конвента, но и от полиции и разведки лейб-гвардии! Мы не были готовы к нынешнему кризису, он выбил нас из седла! Поэтому, Леопольд, прошу вас — отнеситесь с пониманием к стариковским причудам.
Я только покачал головой:
— В ваших словах мне видится одно противоречие. Империя велика — не спорю, но как же остальной мир? Кто защищает от сил преисподней их? Ацтеки, Египет, Поднебесная, Персия — как быть с ними?
— Наше оборудование покрывает весь мир, — спокойно ответил владелец особняка. — В пределах империи оно действует сильнее, по мере удаления от наших границ его воздействие ослабевает, но факт остается фактом — мы защищаем все человечество. Все целиком.
— Как благородно!
— Благородство здесь ни при чем, — покачал сиятельный головой. — Это, скорее, побочный эффект. В противном случае император Поднебесной давно бы принес нам вассальную присягу.
— А остальные?
— Виконт, вы, как всегда, зрите в корень! — горько улыбнулся старик. — В Ночь титановых ножей были уничтожены далеко не все падшие. Пусть они и лишились своих сил, но сохранили былое влияние на правителей египтян и ацтеков. Многие жаждут вернуть старые порядки, виконт. Очень многие.
— Конвент?
— Конвент неоднороден. Самые отъявленные мерзавцы объединились ради выживания, но, как только добьются успеха, немедленно перегрызутся между собой. Если мы дадим слабину, прольются реки крови. Нельзя этого допустить! Никак нельзя!
— Почему я здесь, Дункан? — вновь спросил я, хоть и опасался услышать откровенный ответ.
Герцог Тальм поднялся из кресла и отошел к окну. На улице бушевала буря, дождь лил стеной, сверкали молнии.
— Стечение обстоятельств, и не более того, — объявил он наконец. — Все мы — игрушки в руках судьбы.
— Звучит зловеще.
— Так и есть, — подтвердил владелец особняка. — Вы бы не пережили эту ночь, виконт. При всей вашей удаче вам это было не суждено.
— Что вы имеете в виду?
— Защита от сил зла построена на электромагнитном излучении, — сообщил герцог, — но иногда от нее бывает мало толку. Посмотрите за окно, виконт! Гроза! Разряды молний создают помехи, оборудование отключается из-за перегрузок, рвутся провода, пропадает электричество. В такую погоду малефики не стеснены в средствах, им ничего не стоит послать по следам жертвы адских гончих или Дикую охоту. Вам не укрыться от этих дьявольских созданий.
— И вы привезли меня в свой дом…
— На самом деле это дом одного из моих усопших друзей, — улыбнулся герцог Тальм. — Ничто не связывает его со мной.
— Это ясности нисколько не добавляет.
— За вами отправят демона, но я смогу остановить его. Сама судьба свела нас вместе.
У меня по спине побежали колючие мурашки, столь торжественно прозвучал в пустом зале голос герцога.
— А если вы не справитесь? — спросил я.
— Тогда все закончится здесь и сейчас, — беспечно ответил Дункан.
— Вы полагали, будто у меня бумаги Эмиля. Теперь вы знаете, что это не так. Какой смысл рисковать?
— Дело не только в вас, виконт. Конвенту следует преподать урок. Надо вырвать этим мерзавцам ядовитые клыки, пока еще есть такая возможность. Сегодня они не ожидают западни, они уверены в успехе, тем страшнее окажется для них поражение. Мы получим передышку и распорядимся этим временем с толком.
— Вы так уверены в собственных силах?
— Не впервой. К тому же лучше умереть в схватке, чем доживать век, наблюдая, как все разваливается на куски. Сегодня еще можно что-то исправить, завтра такой возможности уже не будет.
Я молча кивнул, заподозрив, что все объясняется желанием герцога умереть в бою. Старик не выглядел человеком, способным уложить на обе лопатки демона.
Сиятельный уловил мои сомнения, отвернулся от окна и с беспечной улыбкой заявил:
— Выше нос, виконт! У старого картежника всегда припасен туз в рукаве. Я буду готов, когда явится выходец из преисподней!
— Вы способны почувствовать приближение демона?
— Это проще, чем вы думаете, — беспечно отмахнулся герцог Тальм и указал на люстру, заливавшую ярким сиянием весь зал. — Видите?
Свет электрических свечей какое-то время уже был неровным и дрожащим.
— Перепады напряжения, — предположил я.
— Демоны и электричество плохо сочетаются друг с другом, — рассмеялся старик. — Там, где есть один, не остается места для другого.
— Неубедительно.
— Уж поверьте моему опыту.
В этот момент с шумом распахнулась дверь за моей спиной, и я едва не подпрыгнул в кресле от неожиданности.
— Спокойствие, виконт! — попросил сиятельный и уточнил у прошедшего в зал детектива-сержанта: — Что с броневиком?
— Забрал, ваша светлость, — сообщил сыщик, с дождевика которого на паркетный пол натекла целая лужа воды.
Я оглянулся и уточнил:
— А хозяин лавки?
Детектив-сержант взглянул на герцога и лишь после утвердительного кивка хозяина ответил:
— Дверь никто не открыл, пришлось взламывать калитку.
— Никто ничего не заметил?
— В такую погоду? — усмехнулся сыщик, вытер рыжие усы и посмотрел на люстру. — Началось?
— Скоро, — подтвердил герцог.
— Вам не пора готовиться?
— Сейчас пойду.
Электрические свечи в люстре мигали все сильнее, свет их сделался тусклым и разреженным, по углам сгустились тени. Стало неуютно, и возникло желание поскорее убраться отсюда. Быть наживкой для демона мне нисколько не хотелось.
Неожиданно часть ламп погасла, а остальные засияли в разы сильнее, налились нестерпимым светом и с тихими хлопками начали перегорать одна за другой. Пара секунд — и зал погрузился в темноту, гореть продолжала лишь лампочка на фуршетном столе; талант сиятельного от перепадов напряжения нисколько не зависел.
Я привстал из кресла, решая, не стоит ли под прикрытием темноты унести отсюда ноги, но тут в полумраке сверкнул отблеск оружейной стали.
— На место! — потребовал детектив-сержант, взяв меня на прицел табельного револьвера.
— Спокойствие, виконт! — негромко рассмеялся герцог Тальм, и сразу налились неестественно белым светом электрические свечи в люстре; те, что погасли, не перегорев.
Я невольно охнул и прикрыл ладонью глаза.
— Вынужден оставить вас, виконт. Дела. Рад был знакомству, — чопорно раскланялся со мной герцог Тальм и покинул зал. — Прощайте!
Герцог оставил за собой последнее слово, и слово это не понравилось мне категорически. Но что я мог поделать? Ничего. Лишь сидеть и ждать, чем завершится эта безумная история.
Детектив-сержант расстегнул дождевик, уселся в кресло и устроил руку с револьвером на широком подлокотнике, направив ствол оружия мне в грудь.
— Разве в этом есть необходимость? — поморщился я. — Мы теперь ведь в одной лодке, так? Делаем общее дело!
— Помолчите! — потребовал сыщик; его желтые глаза смотрели на редкость недобро.
— Нервничаете?
— Он справится.
— А если нет?
— Мы умрем.
— Меня такой исход не устраивает.
По лицу сыщика скользнула презрительная гримаса.
— Для вас в любом случае ничего не изменится, — сообщил детектив-сержант. — Герцог сентиментален, но не впал в старческий маразм. Вы представляете угрозу. От угроз избавляются.
— Герцог приказал застрелить меня?
Сыщик промолчал, но ствол револьвера говорил красноречивей любых слов.
Я откинулся на спинку кресла и замолчал. Мы сидели и смотрели друг на друга, подобно двум карточным игрокам решая, кто блефует, а кому пришли действительно хорошие карты.
Получил рыжеусый приказ застрелить меня или пытается спровоцировать на необдуманные действия? И если он полагает меня угрозой, то не выстрелит ли в любом случае?
Ситуация пугала свой неопределенностью, но я истерик закатывать не стал, спокойно закинул ногу на ногу и поинтересовался:
— Старший инспектор Моран в последнее время не проявлял к вам повышенного интереса?
На миг невозмутимость сыщика дала трещину, но прежде чем мне удалось ухватиться за его внезапный страх и распалить своим талантом сиятельного, детектив-сержант уже взял себя в руки.
Он беспечно улыбнулся и покачал головой.
— Нет, — но от вопроса не удержался: — А должен был?
— Вам виднее, — пожал я плечами. — Когда вы копировали служебные документы, вы ведь отдавали себе отчет, сколько еще людей имеют к ним доступ.
Сыщик рассмеялся:
— Хорошая попытка, виконт, но я знаю о вашем таланте. Вам меня не напугать.
Умерший от сердечного приступа Уильям Мэтью полагал ровно так же, но я не стал напоминать о нем собеседнику и монотонным голосом принялся перечислять:
— Копия отчета экспертов о содержимом банковской ячейки графини; я забрал ее у старика на складе. Фотокопия обрывка карточки, изъятого у меня, фотокопия обрывка карточки из вещей дяди; их позаимствовал у известного вам Мэтью. Одно к одному, детектив-сержант. Одно к одному.
— Вы хотите сказать, что сообщили об этом Морану?
— Незамедлительно.
Сыщик вскочил на ноги и в гневе выкрикнул:
— Вы лжете!
— Зачем мне делать это? — спокойно улыбнулся я. — Я просто предлагаю поразмыслить о последствиях и не совершать необдуманных поступков. Мы еще можем уладить все полюбовно.
— А почему бы мне не застрелить тебя прямо сейчас?! — разволновался детектив-сержант, вновь направляя на меня табельный револьвер.
— И что это изменит? Ничего. А вот я могу соврать старшему инспектору, что все выдумал ради вашего очернения. Он не лучшего мнения обо мне. Он поверит.
— Черта с два! — прорычал сыщик, и тут за спиной у него распахнулась дверь. Детектив-сержант обернулся и резко вскинул револьвер, тотчас негромко хлопнуло-лязгнуло и в лицо мне плеснуло кровью.
Сыщик с простреленной головой замертво свалился на пол, и я молча поднял руки, не желая разделить его судьбу.
— Отрадно слышать, что вы не заблуждаетесь касательно моего отношения к собственной персоне, — произнес Бастиан Моран, продолжая удерживать меня на прицеле двуствольного ружья с пузатой ствольной коробкой и рукоятью снизу, наподобие ворота у старинного арбалета. Стреляло оно, к слову сказать, совершенно бесшумно.
Старший инспектор посторонился, и в зал начали забегать вооруженные до зубов полицейские в стальных шлемах и кирасах. Они быстро рассредоточились по помещению, тогда Бастиан Моран приблизился и спросил:
— Где остальные?
— А кого… — пролепетал я, безмерно ошеломленный неожиданным поворотом событий. — Кого вы вообще рассчитывали здесь застать, старший инспектор?
Бастиан Моран в удивлении заломил крутую бровь и многозначительно произнес:
— Мы прибыли на задержание банды, ответственной за нападение на Банкирский дом Витштейна. Но если вас не похищали и вы находитесь здесь по доброй воле…
— Похищали-похищали! — немедленно уверил я собеседника. — Я нахожусь здесь против своей воли. Детектив-сержант сообщил, что меня желает видеть главный инспектор.
— И вас ничего не насторожило?
— Можно подумать, мне доводилось бывать у главного инспектора дома! — фыркнул я и провел по лицу ладонью; пальцы оказались перепачканы чужой кровью. — И вы не могли бы перестать тыкать в меня этой штукой, чем бы она ни являлась.
Бастиан Моран протянул носовой платок и сообщил:
— Это духовое ружье. Незаменимая вещь для бесшумной работы.
Я привел лицо в порядок и вернул платок, но старший инспектор только брезгливо поморщился.
— Выбросьте! — приказал он.
— Дорогой…
— Виконт! — потерял терпение представитель Третьего департамента. — Отвечайте немедленно, где остальные!
— Понятия не имею, — сознался я. — Здесь был пожилой сиятельный, он представился как герцог Тальм, еще был кучер, но в доме я его не видел.
Старший инспектор оглядел полицейских, которые рассредоточились по залу, заняв позиции у дверей и окон, несколько раз с натугой оттянул рычаг духового ружья, затем отвел болтовой затвор и вложил в ствол удлиненную револьверную пулю.
— Я рассчитывал получить от вас более полезную информацию, — проворчал он, а стоило только мне потянуться за оружием застреленного сыщика, приказал: — Оставьте!
— Но почему?
— Оставьте или прикажу заковать вас в наручники!
— Как скажете, — отступил я от тела детектива-сержанта. — Вы зашли через парадный вход?
— Да.
— Меня провели с заднего двора, и в ту же сторону ушел герцог.
— Держитесь за мной! — приказал Бастиан Моран и указал полицейским на второй выход. — Не шумим! — напомнил пробегавшим мимо бойцам.
Под стук тяжелых ботинок вооруженные помповыми дробовиками и самозарядными карабинами констебли выстроились вдоль стены в ожидании команды выдвигаться вглубь особняка. Один из крепких парней даже тащил на плече ручной пулемет Мадсена; у всех без исключения болтались подсумки с гранатами. Старший инспектор учел прошлые ошибки и не собирался позволять налетчикам подавить его отряд огневой мощью.
Я оглянулся на тело детектива-сержанта и не удержался от не совсем уместного сейчас вопроса:
— Где вы выучились так стрелять?
— В армии, — ответил Бастиан Моран, изрядно меня этим озадачив.
Утонченная внешность с суровыми армейскими буднями нисколько не сочеталась.
Больше на меня отвлекаться старший инспектор не стал и приказал выдвигаться:
— Вперед!
Полицейские выбежали в коридор и вновь быстро рассредоточились вдоль стен, дабы не перекрывать остальным линию стрельбы. Но стрелять оказалось не в кого, и отряд медленно двинулся дальше. Освещение в особняке отключилось, и дорогу нам освещали лишь лучи переносных фонарей.
— Вы переиграли меня с гипнотизером, — припомнил вдруг Бастиан Моран. — Арестовал его я, но чистосердечное признание преподнесли главному инспектору вы.
— А что вам стоило отправиться в цирк вместе со мной?
— Я выставлю вам счет за испорченный костюм.
— Как будет угодно.
На пересечении двух коридоров полицейские остановились, и я подсказал:
— Впереди будет выход на задний двор.
Усатый сержант осветил лестницу и спросил:
— Что наверху?
— Понятия не имею, — вполголоса ответил я, не желая шуметь.
Сердце было не на месте, из головы не шли слова герцога о том, что в скором времени сюда по мою душу пожалует самый настоящий демон. Теперь у меня нет чудесного передатчика электромагнитных колебаний, оружия — и того нет.
— Что делать, старший инспектор? — уточнил сержант.
— Идем на задний двор, — решил Бастиан.
Полицейские поспешили по коридору, а я нагнал старшего инспектора и тихонько прошептал:
— Герцог полагал, что сюда может явиться демон. Предлагаю вызвать подкрепление.
— Бабьи сказки, — отмахнулся представитель Третьего департамента и слушать ничего не став.
Неожиданно послышался приглушенный шум, пара глухих ударов, и констебли приволокли к нам мужчину средних лет со скованными за спиной руками и кляпом во рту.
— Сидел в лакейской, — сообщил сержант, ухватился за длинные волосы и задрал голову, демонстрируя мне лицо задержанного.
Освещенная ярким светом электрического фонаря физиономия оказалась знакомой.
— Кучер, — сообщил я.
— Отлично! — обрадовался Бастиан Моран. — Продолжаем движение по первому этажу в сторону заднего двора! На улицу не выходить!
Проверяя все попадавшиеся по пути комнаты, мы двинулись дальше, и вскоре галерея привела нас в заброшенный ботанический сад с засохшими растениями, но полностью сохранившимся остеклением. Одной стороной он выходил во внутренний дворик, окруженный мрачными стенами особняка; проехать внутрь можно было лишь через перегороженную воротами арку.
В дальнем углу двора под навесом горели электрические лампы, через стеклянную стену мы отчетливо видели суетившиеся там фигуры людей, и старший инспектор немедленно приказал:
— Выключить фонари!
Но поздно — кто-то из местных обитателей заметил подозрительный отблеск на стекле оранжереи и ткнул в нашу сторону рукой.
— Не стрелять! — прошипел взбешенный этой оплошностью Моран. — Занять позиции и ожидать дальнейших распоряжений!
Полицейские быстро разбежались по ботаническому саду и засели за бочками с засохшими растениями, но ничего хорошего ожидание не принесло. Бдительный дозорный побежал через двор с винтовкой наперевес, остальные принялись разбирать оружие, а у меня никак не получалось разглядеть металлическую статую, вокруг которой они до того хлопотали. Чудилось в ней нечто знакомое…
И тут дозорный замер как вкопанный и вскинул винтовку. Целился он прямо в меня, и каким-то наитием я понял — именно меня он неведомым чудом и разглядел.
Неведомым чудом? Болван! Да он же заметил отсвет глаз!
Я немедленно юркнул за кадку с землей, миг спустя хлопнул выстрел, осыпалось разбитое пулей стекло, вздрогнула принявшая на себя попадание бочка.
Слаженный залп полудюжины стволов снес дозорного с ног, и не успело еще его изрешеченное пулями тело рухнуть на залитую дождем землю, как разбежавшиеся по всему двору злоумышленники открыли ответный огонь. Стеклянными водопадами посыпались сверху выбитые окна, шальные пули свистели над головой, срубали засохшие деревца и впустую клевали каменную стену у меня за спиной.
Полицейские превосходили бандитов не только численностью, но и выучкой, у них не было недостатка в патронах, а каменные клумбы и кадки с землей предоставляли несравненно лучшее укрытие, нежели остовы полусгнивших карет, поэтому перестрелка пошла на убыль, толком не успев начаться. Троих грабителей подстрелили в первую же минуту, а остальных прижали к земле, не давая выглянуть из своих ненадежных убежищ. Только одному удалось забежать в дом, и теперь бандит беспокоил нас стрельбой из окна первого этажа.
Один из констеблей поспешно насадил на ствол карабина гранату, зарядил холостой патрон и уверенным выстрелом отправил снаряд через весь двор. Хлопнул взрыв, стрельба смолкла.
— Теперь не уйдут! — расплылся в довольной улыбке Бастиан Моран и крикнул: — Особняк окружен! Сдавайтесь! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками!
Но тут шевельнулась металлическая статуя под навесом.
Огромная, никак не меньше трех метров в высоту, человекоподобная фигура с громким лязгом выпрямилась, и на плечах у нее засияла ослепительным блеском пара прожекторов.
— Что за дьявольщина? — выдохнул кто-то из констеблей, и я был согласен с ним целиком и полностью.
Действительно — дьявольщина. Статуя походила на увеличенный в размерах рыцарский доспех, но ни один человек не смог бы передвигаться, навьючив на себя подобную гору железа. Стальные листы прикрывали фигуру со всех сторон, в круглом шлеме чернели прорези смотровых щелей, руки оканчивались культями. Из одной торчали два электрода, на другой громоздилась оплетенная медными проводами конструкция; судя по солидному стволу и убегающему за спину шлейфу, это была пулеметная установка.
Бронированная фигура мягко тронулась с места, и до меня донеслось надсадное жужжание электроприводов. Но — проклятье! — ни один генератор, способный поместиться внутри, не мог вырабатывать необходимую для движения энергию!
И тут я понял! В доспехи облачился герцог Тальм!
Лучи прожекторов на плечах фигуры скользнули по разгромленному ботаническому саду, и у полицейских не выдержали нервы. Захлопали выстрелы, с искрами отрикошетили от прикрывавшего грудину механического создания стального листа пули, тогда фигура словно очнулась. Она повела закрепленным на руке пулеметом и совершенно бесшумно выпустила по нам длинную очередь.
Тяжелые пули насквозь прошивали декоративные клумбы, горшки и кадки, во все стороны полетели керамические осколки и щепки, лицо запорошило землей. Кто-то закричал от боли, по каменной стене за нами словно металлической гребенкой протянули.
Щелк-щелк-щелк!
Один из констеблей выскочил из своего укрытия и метнул во двор ручную гранату, сразу поймал грудью две или три пули и рухнул обратно, а стальной монстр даже не покачнулся, хоть взрыв грянул прямо у него под ногами. Более того, между электродов на левой руке зазмеились тонкие оранжевые нити электрических разрядов.
— Отступаем в дом! — крикнул Бастиан Моран. — Прикройте!
Оставшиеся в строю констебли открыли шквальный огонь, железная фигура огрызалась короткими расчетливыми очередями, и первый бросившийся к дверям полицейский оказался распорот одной из них едва ли не надвое.
— Фонари! — приказал старший инспектор, пробираясь к выходу под прикрытием длинной клумбы. Я пополз следом.
Констебли принялись обстреливать слепившие нас прожектора, и почти сразу хлопнул разбитым стеклом один, а затем погас и другой — и вновь во дворе воцарилась темнота. Стальной монстр продолжил обстреливать ботанический сад, но теперь огонь им велся исключительно наугад, в ответ на редкие вспышки выстрелов прикрывавших отступление бойцов.
— Бегом! — крикнул Бастиан Моран.
Я задержался лишь на миг, чтобы забрать дробовик и подсумок убитого констебля, и заскочил в дом. Полицейские рассредоточились вдоль окон и принялись обстреливать железного болвана с новой силой. Теперь, когда от пуль их прикрыли толстые каменные стены, к ним вновь вернулось спокойствие духа.
— Не высовываться! — приказал старший инспектор и взглянул на светившиеся фосфором стрелки карманных часов. — Надо продержаться еще пару минут!
Я перебрался к нему и показал подобранную с пола пулю полутора сантиметров в диаметре и не менее четырех в длину. Судя по внешнему виду, оболочка была изготовлена из титана, внутри же обнаружился железный сердечник.
— Пушка Гаусса, — подсказал Бастиан Моран. — Сейчас закончится заряд электрической банки, и мы возьмем его голыми руками!
Возразить я не успел — с диким скрежетом слетели с петель ворота, и во двор вкатился протаранивший их полицейский броневик неизвестной мне конструкции. Трехосный, с натянутыми на пары задних колес гусеницами и нелепой башенкой наверху. Впрочем, торчащий наружу пушечный ствол внушал уважение одним только своим калибром.
Пушка начала наводиться на облаченного в стальной доспех герцога Тальма, и вдруг разом перегорели все фонари. Небо раскололось, и на броневик рухнул сгусток тьмы. Огромный крылатый демон расплющил самоходный экипаж, вмял его в землю, небрежным движением огромной лапищи оторвал башню и швырнул в герцога.
Казалось, его движениям вторило само пространство, а ночь облегала призрачным плащом, и у меня чуть сердце от испуга не остановилось. Но сиятельный не сплоховал; он легко уклонился и открыл ответный огонь из пушки Гаусса. Покрытые титаном снаряды стеганули противника смертоносной плетью, повсюду, словно клочья тьмы, полетели черные перья из демонических крыл и брызги ничуть не менее черной крови.
Инфернальное создание бросилось в атаку, и тогда полыхнула электрическим разрядом свободная рука стального болвана. Ослепительная дуга угодила в демона и отшвырнула его прочь.
— Дьявольщина… — просипел кто-то из полицейских.
Герцог поспешил добить поверженного противника, но тот легко вскочил с земли и прыгнул на стену дома. Здание сотряс мощный удар, рухнула сбитая взмахом крыла колонна, а потом демон швырнул в железную фигуру мраморную статую Атланта и сам прыгнул следом, нанося сокрушительный удар сцепленными руками.
Атлант рухнул в грязь и разлетелся на части, герцог блокировал удар свободной рукой, упер ствол в грудь демона и прошил его насквозь очередью в пару десятков снарядов.
Они сцепились, а в разбитое окно галереи вдруг заскочила тварь из кошмарных снов и враз откусила пол-лица у зазевавшегося констебля. Я вскинул ружье и выстрелом вышиб адскую гончую обратно на улицу, но к нам уже рвались все новые и новые порождения преисподней.
— Отступаем! — скомандовал Бастиан Моран, впустую разрядив в одну из тварей свое духовое ружье, и достал странного вида пистолет с рукоятью, посаженной под острым углом к цилиндрической ствольной коробке.
Все бросились в коридор, и я неожиданно для себя оказался замыкающим. Не растерялся, выхватил из подсумка ручную гранату и, сорвав чеку, бросил ее на пол, а сам выскочил за дверь.
Грохнуло, взвыло, дверь сорвало с петель, но я уже мчался вслед за остальными. Из бокового прохода наперерез бросилась очередная адская гончая, я выстрелил на бегу, метя в багряный отсвет глаз. Картечь сбила инфернальное создание с ног, мне удалось проскочить мимо и припустить вдогонку за полицейскими.
Покатилась по полу последняя граната, я свернул за угол и едва не влетел во всеобщую свалку. Порождения преисподней перехватили отряд в одном из холлов, и там разразилась настоящая бойня. Гремели выстрелы, констебли стреляли из всех стволов и прорывались на выход, но инфернальных тварей было слишком много, а обычные патроны не могли унять их надолго, тем более — убить.
Я подскочил к Бастиану Морану и рванул его обратно.
— За мной!
Посеченные взрывом гранаты адские гончие пока еще не представляли никакой угрозы, но от галереи с леденящим душу воем уже неслись новые твари, и мы рванули со всех ног по боковому коридору.
— На задний двор! — крикнул я, лишь чудом ориентируясь в непроглядной тьме пустого дома.
Старший инспектор нагнал меня, я тоже поднажал и даже успел всунуть в подствольный магазин винчестера еще один патрон двенадцатого калибра, когда с грохотом распахнулась дверь и с улицы навстречу нам ворвалась лишь отдаленно напоминавшая собаку тварь с непропорционально огромной лобастой головой.
Я пальнул прямо в разинутую пасть, споткнулся о рухнувшую под ноги тушу и покатился по полу. Сразу перевернулся на спину и успел выставить перед собой руки с перехваченным за ствол и приклад винчестером за миг до того, как на моей глотке сомкнулись страшенные клыки с мизинец длиной.
Зубы адской гончей легко смяли закаленную оружейную сталь, но не перекусили ствольную коробку, а потом появился Бастиан Моран. Он приставил к голове инфернальной твари ствол своего пистолета и вышиб ей мозги.
— Быстрее! — Старший инспектор рывком вздернул меня на ноги, и мы выскочили на улицу.
Под жуткий вой и грохот затихающей перестрелки рванули через задний двор к пригнанному сюда детективом-сержантом моему броневику. Одно из адских созданий попыталось перехватить нас на открытом месте, но старший инспектор и в самом деле оказался отличным стрелком: на бегу, в кромешной темноте и под дождем он всадил пулю точно между полыхавшими алым пламенем глазами.
Похоже, у хозяина дьявольской своры сейчас все силы уходили на противоборство с герцогом, и материальные воплощения демонических псов получились не слишком проработанными, реальность им придавала одна лишь беспредельная злоба погибших душ. Их надолго выводили из строя даже обычные пули.
— За руль! — крикнул я, нагоняя Бастиана Морана.
Тот распахнул дверь и забрался на водительское место, а я откинул задний борт, заполз в кузов и без сил развалился среди многочисленных ящиков; легкие горели огнем, руки и ноги отказывались повиноваться.
Пороховой двигатель захлопал, самоходный экипаж затрясся в такт ему и начал разворачиваться к воротам. Поздно — окна особняка взорвались стеклом, и вслед за нами устремилась взявшая след призрачная стая.
Я поднялся с ящиков, броневик неожиданно резко ускорился, и сильный толчок опрокинул меня на спину. Колеса подскочили на выбитых воротах, я вновь едва не упал, перебрался за гатлинг, подал напряжение на привод ствольного блока и — о чудо! — электрическая банка оказалась не разряжена подчистую; ротор загудел, мало-помалу набирая скорость.
Адские гончие уже неслись через двор, но я не спешил открывать огонь и, несмотря на постоянные толчки и рывки, упорно ловил сеткой прицела створ выбитых ворот. И лишь когда инфернальные твари хлынули на улицу, утопил гашетку. Гатлинг затрясся, извергая из своего нутра свинцовый ливень, и свору словно серпом срезало. Дальше оставалось лишь выцеливать и добивать самых упорных, по возможности экономя патроны, уже подходившие к концу.
Так мы и мчались по пустынной дороге, постепенно отрываясь от гончих и время от времени огрызаясь огнем. А потом нас нагнал оглушительный грохот.
Нагнал, стремительно умчался дальше и тотчас вернулся отраженным от домов эхом. Над особняком поднялся высоченный огненный гриб, но долго гадать, кто вышел из схватки победителем, не пришлось: в следующий миг на темном фоне затянутого тучами неба проявилось пятно несравненно более темное. Демон распахнул свои черные крылья и ринулся в погоню.
В ужасе я вывалился из-за пулемета, перебрался к зарешеченному окошку между кузовом и кабиной и заорал:
— Демон! Он летит за нами! Гони!
Бастиан Моран выругался и прибавил газу; цепляясь за ручку, я высунулся из кузова, но проклятое отродье уже скрылось среди низких облаков.
— Бастиан! Куда мы едем?
— К лекторию «Всеблагого электричества»! — отозвался старший инспектор, напряженно крутя баранку. На залитых дождем мостовых броневик то и дело заносило, но Моран каким-то чудом умудрялся удерживать его на проезжей части и гнал, не снижая скорости. Не иначе, сказывался армейский опыт.
Весь город был погружен во мрак; не горели ни газовые фонари, ни электрические лампы, лишь разрывали темень ночи всполохи частых молний, но, когда мы промчались мимо императорского театра, впереди сквозь пелену дождя начало пробиваться белое сияние.
Лекторий «Всеблагого электричества» возвышался посреди площади подобно древней цитадели, окна его были озарены ярким светом, а медные шары на мачтах, венчавших гигантскую катушку Николы Теслы, то и дело окутывались полупрозрачными всполохами электрических разрядов.
Там ждало спасение, но броневик еще только подъезжал к площади, когда с неба спикировала черная тень. Во все стороны разлетелись выбитые страшным ударом из мостовой булыжники, соседние дома содрогнулись, а лекторий просел, словно вызванное демоном сотрясение привело к обрушению обширных подвалов. Свет в высоких окнах мигнул и погас.
— Дьявол! — возопил Бастиан Моран, резко выворачивая руль.
Мелькнуло в свете фар истерзанное в схватке со стальным противником тело демонического создания, а потом я полетел на пол, пороховой двигатель взревел, и броневик понесся прочь.
Демон собрался с силами, распахнул крылья и взмыл в воздух, но как-то неуверенно и тяжело. Оставалось загадкой, промахнулся он намеренно или нет, но второй раз явно намеревался действовать наверняка — высоту не набирал и несся над самыми крышами домов, все увеличивая и увеличивая скорость.
— Гони! — крикнул я старшему инспектору, а сам уселся за гатлинг и расстрелял по преследователю остаток пулеметной ленты, но без всякого успеха.
Проклятье! Почему его не остановили титановые пули герцога?!
Вопрос этот недолго занимал меня, я распахнул ящик с уже выручившей меня один раз пусковой трубой и заколотил по перегородке между кузовом и кабиной.
— Моран! — рявкнул, перекрывая грохотанье двигателя. — Гони на Кальварию!
— Мы не укроемся в твоем особняке!
— Гони! — повторил я. — Это наш единственный шанс!
Достав из короба снаряд, я запихнул его в пусковую трубу, разложил ее и запер замок. Потом нацепил на лицо маску и перебрался к краю кузова. Демон висел на хвосте у петлявшего по узеньким улочкам Старого города броневика, выбирая момент для стремительного броска вниз.
Я устроил пусковую трубу на плече и, когда самоходный экипаж на всех парах вылетел на Дюрер-плац, поймал инфернальное создание в откинутую сетку прицела. В тот же миг он сложил крылья и камнем рухнул вниз; не стал медлить и я. Сверкнула искра электрического воспламенителя, пусковая труба дернулась, кузов заволокло едкими газами.
Оставляя за собой дымный след, пылающая точка заряда устремилась ввысь, перехватила несшееся навстречу инфернальное создание и с грохотом взорвалась. Полыхнула ослепительная вспышка, демона отшвырнуло в сторону, он рухнул на землю и прокатился по инерции еще добрых два десятка метров, сминая крылья, теряя черные перья и оставляя за собой потеки сиявшей призрачным огнем крови.
Будь на его месте смертное существо, плоть бы ободрало о камни до костей, а сами кости перемололо в труху, но сейчас булыжники трескались и разлетались на осколки, а страшный удар о фонтан и вовсе расколол мраморную чашу.
Прежде чем броневик вылетел с площади, я успел заметить, как демон поднимается с брусчатки и пытается взмыть в воздух. К счастью, одно из крыльев оказалось серьезно повреждено, и теперь инфернальная тварь вынуждена была мчаться вслед за нами гигантскими прыжками с долгим планированием, когда удавалось поймать попутный ветер.
Но проблемы возникли и у нас: двигатель не справлялся с нагрузками, и бронированный самоходный экипаж с трудом забирался в гору против встречного потока воды. Отставание преследователя понемногу начало сокращаться.
— Гони! — крикнул я и выкинул из кузова ящик с самозарядными винтовками, которые помочь нам в нынешней ситуации никак не могли и только добавляли лишнего веса броневику. Следом за борт отправился короб с патронами, потом та же участь постигла пулемет Мадсена, и вскоре из всего арсенала у нас осталась одна ручная мортира и начиненные белым фосфором снаряды к ней.
Проворачивая барабан, я в одну камору за другой вставил зажигательные снаряды и прицелился, но демон был слишком далеко; попасть в него с такой дистанции не представлялось возможным.
— Куда дальше? — донесся до меня крик старшего инспектора, когда броневик прокатился по мосту и помчался вдоль забора моего имения.
— Наверх! — отозвался я. — На самый верх!
Поворот, еще вираж, и двигатель взревел, а тряска усилилась до предела. Дорога на вершину была ужасно разбита, но благодаря охочим до экзотики туристам, экстравагантным молодоженам и редким визитам смотрителя ржавой башни окончательно не заросла, и самоходный экипаж несся вперед, лишь немного сбросив скорость по сравнению с бешеной гонкой по городу.
Позади над ближайшим к вершине особняком мелькнули черные крылья демона, тогда я приник к зарешеченному окошку и, перекрывая шум двигателя и раскаты грома, крикнул:
— Притормози перед башней и гони в объезд!
Бастиан Моран кивнул и некоторое время спустя сбавил ход, дав мне возможность выскочить из кузова, а сам направил броневик по идущей в объезд дороге, разбитой и неухоженной.
Башня подавляла. Тонны ржавого железа тянулись вверх более чем на две сотни метров, и сейчас, когда в башню с грозового неба беспрестанно били разряды молний, она даже слегка светилась в темноте раскаленным металлом. Пар так и валил во все стороны.
Я собрался с духом и бросился вперед.
Сильно пахло озоном, разбушевавшийся ветер едва не сбивал с ног, в ушах звенело от грома, взгляд было невозможно поднять из-за ослепительных всполохов молний. Воздух гудел от разлитого кругом атмосферного электричества, волосы в один миг стали дыбом.
Но остановился я и обернулся, лишь когда спиной почуял приближение некоей неправильности. Мир враз посерел, звуки угасли, молнии стали бить в башню где-то высоко-высоко.
Я обернулся и невольно поежился — на вершину взобрался демон.
Не было никакой возможности сыграть на его страхах или откупиться, инфернальная тварь желала лишь одного — ухватить меня и утянуть за собой в самые далекие пределы ада. У меня не было ни единого шанса выстоять в бою против нее, но сдаваться я не собирался.
У меня был план.
Демон выпрямился во весь рост, распахнул истерзанные крылья, потянулся когтистой лапой. Его глаза горели багряным огнем, разинутую пасть заполняла тьма. Да он и был самой тьмой, по какому-то нелепому недоразумению получившей воплощение в реальном мире.
Я безумно боялся его. Боялся и намеревался уничтожить.
Инфернальное создание приближалось медленно и неуверенно, на его гладкой, переливающейся всеми оттенками мрака шкуре выделялись оставленные титановыми пулями раны, грудь пестрела глубокими ожогами от электрических разрядов. Наводящая ужас одним лишь своим видом морда кривилась при каждом ударе молнии в башню за моей спиной, но тварь не собиралась сдаваться. Будто против своей воли, она приближалась и одним только своим присутствием искажала законы мироздания.
Стрелять я начал, когда разделявшая нас дистанция сократилась до сотни шагов.
С гулким хлопком устремился в демона один зажигательный снаряд, второй, третий, и тотчас порождение преисподней сорвалось с места и неуловимым глазу движением бросилось в атаку.
Я просчитался. Я полагал, будто у меня останется достаточно времени для бегства, но недооценил хитрую тварь. Демоническое создание словно перетекло из одной точки пространства в другую и, не угоди в нее снаряд мортиры, растерзало бы меня в клочья.
А так полыхнул взрыв, жгучее пламя расплескалось по мощному торсу и опалило морду, и сразу же взорвались еще два зажигательных заряда. Повалил дым, белый и вонючий, пожираемый огнем демон пронзительно взвыл, но я не стал следить за его конвульсиями и бросился наутек.
И правильно сделал! Миг спустя полуослепленная тварь сорвалась с места и рванула вслед за мной, несмотря на окутавшее ее пламя.
Я мчался, не оборачиваясь, к основанию ажурной башни, прямиком под молнии и молился на бегу так искренне, как не молился никогда раньше. Нет, я не просил у Всевышнего избавления от демона, не взывал о наделении меня святой мощью и даже не помышлял о том, чтобы сверхъестественным образом очутиться на другом краю земли.
Нет! Я молил лишь об одном — пробежать под башней и не оказаться поджаренным ударявшими в нее молниями. Просто добраться до противоположной стороны невредимым. Просто…
Железные основания колоссальной конструкции вздымались над моей головой, воздух гудел от разлитого в нем напряжения, атмосферное электричество окутывало со всех сторон, а толстенные железные балки дрожали из-за стекавшего по ним в землю напряжения.
Сверкнула одна искра, другая, а потом от мелких укусов электричества загорелось огнем все тело, но я не останавливался ни на миг. Молнии полыхали прямо над головой, стоял страшный гул и скрежет, а потом сзади раздался гневный вопль и треск электрических разрядов.
Я проскочил под перекрытиями первого яруса, а вот огромный демон зацепился за них, и теперь его била дрожь, сверкали электрические дуги, валил от шкуры густой дым. Инфернальное создание пыталось вырваться из коварной ловушки и не могло.
Медлить я не стал и припустил пуще прежнего. Выскочил из-под башни на дороге и едва не угодил под колеса самоходной коляски. Завизжали тормоза, мчавший по объездной дороге броневик на миг даже пошел юзом, но вскоре выровнял движение и остановился рядом со мной. Я распахнул дверцу, забросил в кабину ручную мортиру, сам вскочил следом и заорал:
— Гони!
Два раза просить Морана не пришлось, он утопил педаль газа, и самоходный экипаж помчался с холма куда резвее, нежели забирался наверх.
— Что случилось? — потребовал ответа старший инспектор.
— Демон в ловушке, но почему-то не сдох! — ответил я. — Да его просто на куски должно было разорвать, а он, того и гляди, вырвется!
— Его и титановые пули не проняли, — напомнил Бастиан Моран, напряженно вертя баранку. — Полагаю, его призвали в этот мир, не отпускают и постоянно накачивают силой.
— Так это проводят ритуал малефики?
— Да!
— Пока мы найдем их, демон успеет разгромить полгорода, — скис я.
Старший инспектор оторвал от руля правую руку и сунул мне под нос пачку египетских гиней.
— Что это? — спросил он.
— Трофей, — пожал я плечами.
— Он как-то связан с малефиками?
— Поджарил на днях вампира и его мавров-подручных, — признал я, позабыв об осторожности.
— Из-за чего это все, виконт? — продолжил расспросы Бастиан Моран, не дождался ответа и взъярился: — Что такого было в той алюминиевой шкатулке? Только не врите больше о семейных тайнах, или, клянусь, выкину вас из кабины прямо дорогу!
Я с сомнением поглядел на собеседника, потом сообщил:
— Кое-кто полагал, что там хранился секрет уязвимости падших.
Старший инспектор с удивлением взглянул на меня и невпопад спросил:
— Египтяне могут быть заинтересованы в этом секрете?
— Более чем! — признал я, вспомнив откровения герцога Тальма об истинных правителях Александрии.
— Проклятье! — выругался старший инспектор, делая крутой разворот на Дюрер-плац.
Я едва не вылетел из кресла и выкрикнул:
— Да что такое?! Вы что творите?
— Пачку новеньких гиней со схожими номерами мы изъяли при аресте у маэстро Марлини! — объявил Бастиан Моран, до предела увеличивая скорость. — Фокусник признал, не для протокола, но признал, что это аванс за украденный патент. А получил он деньги от второго секретаря египетского посольства!
— О нет! — простонал я. — Вы предлагаете вломиться в посольство? Это же приведет к войне!
— Войны в любом случае не избежать, а победителей не судят! — отрезал старший инспектор и упрямо поджал губы. Отступать он не собирался.
А у меня и вовсе не было иного выбора; я осознавал это со всей отчетливостью.
— Перед посольством мне придется перелезть в кузов, — предупредил я, — к пулемету.
— Хорошо, — кивнул Моран мрачно и отрешенно.
Мы мчались по пустому городу, поднимая высоченные брызги воды, капот броневика все сильнее курился белым паром. Запаянный радиатор не выдержал перегрузок, и в любой момент мы рисковали остаться без средства передвижения.
— Сторожевая будка — сразу за воротами, — предупредил меня старший инспектор на соседней с посольством улице. — Там дежурит не меньше десятка мавританских гвардейцев, если сразу не прижмете их огнем — нам конец.
— Постараюсь, — пообещал я.
Грядущий налет на посольство нашего южного соседа пугал меня до дрожи в поджилках, но несравненно сильнее пугала мысль, что демон уже освободился из ловушки и мчится по нашим следам. В его способностях отыскать жертву хоть на другом конце света я почему-то нисколько не сомневался.
В кузове я заправил в гатлинг новую ленту, уселся за пулемет и судорожно вцепился в лавку, но даже так столкновение с посольскими воротами едва не размазало меня о перегородку с кабиной. От удара радиатор лопнул, и вырвавшийся на волю пар окутал нас белым облаком, но Бастиан Моран сумел завершить маневр и развернул броневик задом к увитой плющом казарме. Себе он оставил сторожей в караульной будке на въезде, а я утопил гашетку и одной очередью прочертил сколоченную из деревянного бруса казарму от угла и до угла; щепа так и прыснула во все стороны, осыпались стеклом выбитые окна. От ворот захлопали редкие выстрелы, зазвенел принимавший на себя попадания стальной лист, и сразу открыл ответный огонь через смотровую щель старший инспектор.
Я не отвлекался.
Распахнулась дверь, чернокожий гвардеец только вскинул винтовку и сразу повалился на землю, изрешеченный тяжелыми пулями. Кто-то бросился в кусты, я немедленно выпустил в ту сторону длинную очередь, а затем прикрыл выскочившего из кабины Морана, подавляя огнем мавра, палившего из окна. Старший инспектор, пригибаясь, подбежал к изрешеченной многочисленными попаданиями казарме и закинул в нее сразу пару гранат.
Грохнули гулкие взрывы. Стрельба окончательно смолкла.
Тогда я выпустил остаток ленты по посольскому особняку, схватил ручную мортиру, подсумок с зарядами к ней и гранатами и присоединился к Бастиану Морану.
Он как раз позаимствовал у мертвого гвардейца короткую винтовку системы «Энфильд» с примкнутым штыком и позвал меня за собой:
— Бегом!
На крыльцо особняка выскочил кто-то из посольских работников, захлопал револьвер, но старший инспектор, лишь на миг замедлив бег, снял египтянина одним метким выстрелом и поспешил дальше, на ходу передергивая затвор.
Мы уже подбежали к залитому кровью крыльцу, когда у сфинксов на крыше дома вдруг загорелись призрачным светом глаза. Я вскинул мортиру и пальнул зажигательным зарядом. Грохнуло неожиданно сильно, одна из каменных тварей разлетелась на куски, и всюду расплескался пылающий белым огнем фосфор, но из-за ливня огонь на дом не перекинулся.
Второй сфинкс вырвал мощной лапой часть каменного водоотлива и швырнул его в нас, а следом спикировал и сам. Грузное приземление вдребезги расколотило мраморные ступени крыльца, взмах тяжелого крыла едва не обезглавил Морана; тот лишь в самый последний миг успел пригнуться и кувырком ушел в сторону. Я бросился в противоположном направлении и на ходу оттянул рычаг, проворачивая массивный барабан.
Сфинкс на миг растерялся, затем погнался за старшим инспектором, но я уже отбежал на безопасное расстояние и выстрелил твари в спину. Взрыв разметал неповоротливое чудище на куски; мы обошли стороной полыхавший на земле фосфор и забежали в особняк.
— Куда теперь? — спросил я, переводя сбившееся дыхание.
— Малефики обожают подвалы, — решил Бастиан Моран. — Надо искать спуск!
Теперь у нас уже не оставалось сомнений, что мы на верном пути; каменные статуи не оживают сами по себе. Египетская магия, чтоб ее!
Но стоило только двинуться по коридору, как впереди захлопали выстрелы, и пришлось укрываться от обстрела в нишах с керамическими вазами. Кто-то из посольских охранников загородил проход перевернутым письменным столом и азартно обстреливал нас из-за этой импровизированной баррикады.
Я попытался было высунуться с мортирой, но Бастиан Моран меня остановил.
— Спалить нас хочешь? — возмутился он, доставая из подсумка очередную гранату.
Резким броском старший инспектор отправил ее за перевернутый стол, дождался взрыва и бросился в атаку. Когда я перескочил через расхлестанную осколками конторку, Бастиан уже добрался до залитого кровью охранника и добил его ударом примкнутого к винтовке штыка, экономя патроны.
— Быстрее! — крикнул Моран и рванул дальше.
В следующем холле обнаружилась лестница в подвал, но снизу засело сразу несколько стрелков, которые при нашей попытке прорваться вниз открыли шквальный ответный огонь. Рикошетящие от мраморных панелей пули так и свистели.
— Зачищаем первый пролет, потом движемся дальше, — объявил Бастиан Моран столь спокойно, словно всю жизнь только и занимался штурмом хорошо укрепленных посольств.
Впрочем, а с какой стати нам теперь беспокоиться?
На смертную казнь мы с ним уже заработали при любом раскладе…
Я швырнул вниз ручную гранату, та отскочила от стены и заскочила за угол. Следом отправилась граната Морана. Два взрыва слились в один; мы без промедления сбежали вниз, и старший инспектор привычно уже прикончил штыком контуженого стрелка.
Остальные охранники успели перебраться пролетом ниже. Вслед за ними отправилась еще пара гранат, но когда мы спустились по лестнице, то уткнулись в глухую бронированную дверь; разумеется, запертую.
— Дерьмо! — не удержался от ругательства Бастиан Моран и начал рыться в подсумке. — Выкладывайте все быстро!
Я не стал мелочиться и присовокупил к его боезапасу весь подсумок целиком, с гранатами и зажигательными зарядами; дверь выглядела солидной.
— Уходим! — заторопился старший инспектор.
Мы поднялись к перевернутой конторке, там Бастиан Моран выдернул чеку и швырнул вниз гранату. Пару секунд спустя от мощного взрыва вздрогнули стены дома, потянуло едким дымом.
— Осторожно! — предупредил я старшего инспектора. — Это чистая отрава!
— Проклятье! — вновь выругался Бастиан Моран и протянул мне пару трофейных револьверов. — Держите!
Я закинул ручную мортиру за спину, ослабил врезавшийся в плечо ремень и вооружился пятизарядными кольтами.
Гул пламени понемногу стих, дым через выбитые окна начало вытягивать на улицу, но прежде чем двинуться вниз, мы все же замотали лица платками.
— Это поможет? — спросил старший инспектор.
— Понятия не имею, — честно сознался я.
— Ждать больше нельзя! — объявил Бастиан Моран, и тут особняк вновь содрогнулся, словно в его фасад на полном ходу врезался сошедший с рельсов паровоз.
Демон нагнал нас, и тут уж мы медлить не стали. Сбежали по лестнице, проскочили через вынесенную взрывом дверь, погнутую и оплавленную, и рванули по затянутому дымом коридору.
Вынырнул из витавшей в воздухе пыли охранник; я выстрелил ему в голову, ворвался в небольшой закуток и открыл огонь уже с двух рук. Меня тотчас поддержал Бастиан Моран; контуженые гвардейцы не сумели оказать никакого сопротивления.
Один из мавров выскочил в дальнюю дверь, старший инспектор нагнал его, воткнул в спину примкнутый к винтовке штык и перебросил через железное ограждение верхнего уровня подземелья. Кинув разряженные револьверы, я перетащил из-за спины ручную мортиру и сунулся в просторный зал с оружием на изготовку. Погруженное в полумрак помещение поражало своими размерами, но внимание сразу привлекла громоздкая конструкция в самом его центре. Сваренный из металлических прутьев каркас был обшит мелкой медной сеткой, жгуты проводов от них уходили в дыры в полу.
Клетка Фарадея! Камера, полностью защищенная от внешних электромагнитных колебаний! Малефики внутри могли не опасаться передаваемых в эфир сигналов не только в грозу, но даже в ясную погоду.
Сейчас на углах огромной пятиконечной звезды замерли в трансе пять темных фигур, в самом ее центре искрился шар нематериального огня.
Новый толчок перетряхнул особняк от подвала до чердака; демон продолжил рваться за нами, яростно круша стены и проламываясь через слишком узкие дверные проемы. Я покачнулся и неминуемо полетел бы вниз вслед за несчастным мавром, не успей вовремя схватиться за поручень.
Бастиану Морану тоже досталось, он едва удержался на ногах, пистолет вылетел из руки и отскочил к стене.
— Дьявол! — выругался старший инспектор, пытаясь отыскать в кромешной темноте оброненное оружие.
Грохот нарастал, когтистая лапа демона вдруг высунулась из двери, вцепилась в ограждение и вырвала из него здоровенный кусок, легко смяв железные уголки. Я вскинул ручную мортиру и выстрелил. Первое попадание пришлось в медную сетку, снаряд взорвался на ней и расплескался во все стороны горящим фосфором. Сияющий шар в центре пентаграммы моментально погас, но погруженные в транс малефики словно не заметили пролившегося на них огненного дождя; они продолжили сидеть на своих местах объятыми пламенем истуканами.
Я провернул барабан и выстрелил второй раз. Новый взрыв разметал заклинателей в разные стороны, и тотчас по залу прокатился истошный вой низвергнутого в преисподнюю демона. Чужая воля перестала удерживать его в нашем мире, и шарившая кругом лапа в один миг ссохлась, потрескалась и рассыпалась в прах.
— Убираемся отсюда! — скомандовал Бастиан Моран, поднимая оброненный пистолет. — Дело сделано!
И мы бросились на выход. Демон развеялся, посольская охрана была перебита при штурме, и никто не помешал нам подняться из подвала и выскочить на улицу.
Броневик скалился смятым капотом, надежды завести его не было изначально, поэтому я выбежал за ворота, развернулся и выпустил по нему последний остававшийся в мортире зажигательный снаряд. В кузове полыхнуло пламя и начались рваться пулеметные боеприпасы, тогда я со спокойной душой помчался вслед за уносившим ноги Мораном. На бегу выкинул мортиру в сточную канаву, а только подскочил к углу дома напротив, как позади оглушительно громыхнуло, броневик взорвался и разлетелся искореженными обломками по всей территории посольства.
Легкие горели огнем, ноги отказывались сгибаться, но все же я поднажал и нагнал старшего инспектора. Мы забежали в какую-то подворотню и принялись жадно глотать распахнутыми ртами свежий воздух.
— Ну и ночка! — прохрипел я, выглядывая на улицу.
И тут же в спину уткнулся пистолетный ствол.
— Руки! — потребовал Бастиан Моран, сковал мои запястья стальными наручниками и тихонько рассмеялся: — Как же долго я ждал этого момента, виконт! Вы арестованы!
Получить удар в спину — это всегда неприятно и чертовски обидно. Ты доверял человеку, а он тебя предал, обманул доверие, растоптал дружбу. Всякий раз после такого на душе остаются незаживающие шрамы.
Но это если ты человеку доверял и не ждал от него подвоха. В противном случае остается только развести руками и признать, что тебя переиграли.
Я никогда не питал иллюзий относительно Бастиана Морана, поэтому, запертый в одиночную камеру, предаваться самобичеванию не стал.
Вовсе нет! Последние дни преподнесли столько неприятных сюрпризов, что арест на их фоне даже как-то особо и не расстроил. Стоило только захлопнуться за спиной железной двери, как я улегся на жесткую скамью, закрыл глаза и сразу уснул.
Спал без снов, но когда открыл глаза, то решил поначалу, будто тронулся умом и брежу наяву.
Посреди камеры на раскладном стуле расположился Фридрих фон Нальц собственной персоной. Он с виноватым видом улыбнулся и вдруг попросил прощения:
— Извините, виконт. Не хотел вас будить.
— Это что-то новенькое, — пробормотал я, приписав появление главного инспектора проделкам своего таланта. Никак иначе объяснить происходящее не получалось.
Голая кладка каменных стен без единого окна, ржавая решетка светильника, глухая дверь, обшарпанная лавка… И на фоне всего этого безобразия — сверкающий орденами и медалями парадный мундир главы полиции метрополии.
Бред? Бред.
— Вы, вероятно, не ожидали моего визита? — улыбнулся Фридрих фон Нальц.
С тем же успехом я мог ожидать визит расстрельной команды, но произносить этого вслух не стал и коротко признал:
— Не ожидал.
— Отчего же так? — удивился жуткий старик, в бесцветных глазах которого полыхало далекое зарево его жгучего таланта. — Старший инспектор Моран отзывался о вас исключительно в превосходных тонах.
Учитывая, что за решетку меня отправил именно старший инспектор, слышать об этом было по меньшей мере странно.
— А где сам старший инспектор? — спросил я, желая хоть немного разведать обстановку.
— В больнице, — сообщил Фридрих фон Нальц. — Врачи подозревают отравление продуктами горения белого фосфора, но он поправится.
— Даже так? — озадачился я, уселся на лавке и прислушался к собственным ощущениям. Ничего не беспокоило.
— Старший инспектор дал полный отчет о ваших действиях, — многозначительно произнес старик.
— Этого-то я и боялся.
Главный инспектор рассмеялся.
— Бояться нечего, виконт! — объявил он. — Никто не собирается предъявлять вам обвинение в нападении на посольство Великого Египта.
— Только не говорите, что вам удалось спустить все на тормозах, — поразился я неожиданному заявлению.
— Газеты напишут о нападении демона. Он подобно урагану промчался по городу и атаковал египетское посольство. Нет поводов для беспокойства, виконт. Газеты никогда не лгут.
— И египтяне это проглотят?
— Учитывая известные вам обстоятельства, они воздержатся от недружественных демаршей.
Я склонил голову набок и спросил:
— Почему же тогда я до сих пор здесь?
— Старший инспектор Моран посчитал необходимым изолировать вас от общества, дабы уберечь от необдуманных поступков. По его мнению, вы отличаетесь излишним тщеславием, а слишком откровенное общение с прессой в нашей ситуации до добра точно не доведет.
Намек прозвучал яснее некуда, и я поспешно кивнул:
— Буду нем как рыба.
— Это в ваших собственных интересах, виконт.
— Нисколько не сомневаюсь.
Главный инспектор поднялся на ноги и вдруг спросил:
— Почему вы не сказали, виконт?
Я облился холодным потом и пролепетал:
— Не сказал о чем?
— О своем родстве с Эмилем Ри. Я ведь знал его еще до того, как он стал канцлером. Да и после доводилось общаться. Удивительный был человек.
— С чего вы взяли? — опешил я, но сразу догадался: — Фотография!
— Ваша просьба заинтересовала меня, виконт, — подтвердил Фридрих фон Нальц. — Я просмотрел копии материалов и с первого взгляда узнал подпись на обороте фотоснимка. — Он усмехнулся. — На моем назначении на должность стоит именно такая.
— Честно говоря, главный инспектор, о своем родстве с этим выдающимся человеком я узнал только несколько дней назад и распространяться о нем не собираюсь. Это кажется мне неправильным.
— Ну что вы, виконт! — похлопал старик меня по плечу. — Я взял на себя смелость сообщить об этом факте в канцелярию ее императорского величества. Их мое сообщение крайне заинтересовало.
— Не стоило…
— Вздор! — отмахнулся главный инспектор и отошел к двери. — Сейчас вам зададут несколько вопросов, а потом можете быть свободны. Никаких обвинений, никаких претензий. Удачи, виконт.
Сиятельный вышел за дверь, на смену ему немедленно заявилась целая толпа клерков. Вместо раскладного стула они выставили посреди камеры переносной стол и три табурета, после чего покинули камеру, не произнеся ни слова.
Через пару минут дверь вновь распахнулась, и ко мне присоединилось трое молодых людей в строгого кроя сюртуках и одинаковых галстуках. Чувствовалась в них некая армейская жилка, то ли из-за коротких аккуратных стрижек, то ли из-за прямой осанки.
Один тут же разложил на столе писчие принадлежности и уселся на табурет; его коллеги с кислым видом переглянулись и присаживаться не стали. Находиться в моем обществе им явно было не по себе. Или просто первый раз в одиночной камере?
Наконец светловолосый господин лет двадцати пяти сбросил оцепенение и протянул руку:
— Позвольте представиться, лейтенант лейб-гвардии ее императорского величества Уильям Грейс.
Я приподнялся со скамьи и ответил на рукопожатие.
— Очень приятно.
Капитан кивнул, вежливо улыбнулся и предупредил:
— Виконт, это ни в коем случае не допрос, но убедительно прошу отвечать на вопросы со всей серьезностью.
— Серьезней меня надо еще поискать, — хмыкнул я.
Тогда заговорил второй из пожаловавших в камеру господ, чернявый, с покрытым оспинами лицом. Он уловил прозвучавшую в моих словах иронию и не преминул выразить свое неодобрение:
— Виконт, нам известно о вашей предположительной близости к императорской фамилии, поэтому вынужден напомнить, что внебрачные отпрыски не могут рассчитывать ни на какой особый статус.
Представиться брюзга так и не удосужился.
— Тогда зачем вы здесь, господа? — поинтересовался я, ощущая сгустившееся в камере напряжение.
— Вас желает видеть ее императорское высочество принцесса Анна, — произнес рябой с нескрываемым неодобрением. — В связи с этим вы должны пройти должную проверку на благонадежность.
— Зачем? — опешил я. — Зачем ее императорское высочество желает меня видеть?
Уильям Грейс вздохнул:
— Известие о вас крайне заинтересовало ее императорское высочество.
— Мы вынуждены повиноваться, — добавил рябой.
— Хорошо, — вздохнул я, не видя никакой возможности отказаться от этой чести, не оказавшись при этом под арестом за неуважение к своей венценосной родственнице. — Тогда приступим!
Лейтенант Грейс распахнул дверь камеры и пригласил кого-то внутрь:
— Проходите.
Прошел высокий худой доктор в белом халате с пузатым кожаным саквояжем.
— Разденьтесь до пояса, — попросил он, доставая слушательную трубку.
— Это еще зачем? — нахмурился я.
Лейтенант лейб-гвардии мягко улыбнулся и пояснил:
— Здоровье ее высочества оставляет желать лучшего. Общение даже с больными обычной простудой людьми ей категорически противопоказано.
— Сроду ничем не болел, — пробурчал я, но доктор ждал, пришлось скинуть куртку на лавку. Сорочку стянул через голову и без особого удивления заметил, как расширились от изумления глаза присутствующих. С подобной нательной росписью им встречаться еще не доводилось.
— Однако! — даже протянул рябой, но моментально осекся, поймав взгляд лейтенанта.
Доктор спокойно приложил расширенный конец трубки к звезде у меня на груди, оценивая сердцебиение, затем прослушал легкие и попросил повернуться. Убедившись в отсутствии хрипов, он заглянул мне в рот и объявил:
— Патологий не обнаружено.
— Продолжайте, — разрешил лейтенант.
Эскулап достал из саквояжа жгут и пустой шприц.
— Не понял? — отступил я от него на шаг назад.
— Возбудителей многих опасных заболеваний можно обнаружить через анализ крови, — объяснил доктор. — Нам придется взять кровь из вены. Не бойтесь, это не больно.
Я позволил перетянуть бицепс левой руки жгутом и несколько раз сжал и разжал кулак, игла воткнулась в продезинфицированную спиртом кожу совершенно безболезненно, шприц наполнился в один момент.
— Прижмите! — передал врач мне ватку и предупредил: — Держите пять минут.
Потом он собрал свои инструменты и откланялся, а я остался стоять посреди камеры с согнутой в локте рукой и голым по пояс.
Меня такое положение нисколько не устраивало, моих интервьюеров — вполне. Они начали с места в карьер сыпать вопросами, зачастую повторяя их с незначительным изменением формулировок. Стенографист яростно скрипел пером по бумаге, едва успевая вести протокол.
Пока расспросы касались неких общих вещей, я с такой манерой еще мирился, но, когда разговор зашел о содержимом алюминиевой шкатулки и беседе с герцогом Тальмом, мое терпение лопнуло.
— Одну минуту, господа, — взял я паузу и принялся натягивать сорочку. Пока одевался, немного собрался с мыслями и решил ничего особо от собеседников не скрывать, дабы не попасть впоследствии впросак. — Продолжим!
Впрочем, ничего крамольного представителям лейб-гвардии я в итоге не сообщил, сумев сгладить одни острые моменты и умолчать о других.
Лейтенант Грейс прошелся по камере с заложенными за спину руками и поинтересовался:
— А как вы сами расцениваете реалистичность некоего электромагнитного излучения, якобы воздействующего на потусторонних существ?
Ничего никак расценивать я не собирался. Более того — не было никакого желания встречаться с наследницей престола; хотелось поскорее освободиться и отправиться в Цюрих к дожидавшимся меня там десяти миллионам франков.
Но не заявлять же было об этом прямым текстом?
Я вздохнул и покачал головой.
— Проблема не в том, что Всевышний отвернулся от нас и оставил своей заботой. И даже не в потере нашей веры в него. Причина всех бед в том, что мы боимся поверить. А еще больше боимся, что однажды
Позволившего себе подобное заявление вольнодумца не должны были подпустить к наследнице престола и на пушечный выстрел, но гвардейцы лишь кисло переглянулись и промолчали. Больше вопросов у них ко мне не возникло.
Вскоре вернулся доктор, он не стал проходить в камеру, только заглянул в приоткрытую дверь и сообщил:
— Совпадает.
— Что совпадает? — удивился я.
— Это значит, что анализы в норме, — пояснил лейтенант Грейс. — Собирайтесь, виконт.
Я только вздохнул.
На выходе из тюремного блока мне вернули изъятые при аресте вещи; я на ходу рассовал их по карманам, а потом мы покинули Ньютон-Маркт, погрузились в запряженную четверкой лошадей карету и покатили на встречу с ее императорским высочеством принцессой Анной. Мне было чертовски не по себе.
Дабы хоть как-то отвлечься, я время от времени поглядывал в окошко, но хоть шторм и закончился еще утром, всюду на глаза попадались поломанные деревья, принесенная разлившимися сточными водами грязь и мутные лужи. Город вовсе не выглядел умытым после непогоды, скорее наоборот.
Как бы то ни было, в окно я время от времени посматривал и потому очень скоро заподозрил неладное.
— Позвольте! — обратился тогда к гвардейцам. — Императорский дворец — в другой стороне!
— Вы не читаете газет? — уставился на меня рябой с выражением искреннего недоумения. — Ее высочество последнюю неделю находится на обследовании в Центральном госпитале.
«Еще и в госпитале!» — внутренне поморщился я, но никак выражать своего недовольства не стал. Оставалась надежда, что лечащие врачи не позволят затянуться нашей встрече надолго.
Да и о чем мне говорить с наследницей престола, всю жизнь окруженной одними придворными, наставниками и докторами? Кто я для нее? Не родственник точно, забавная диковинка, не более того.
Вся территория Центрального госпиталя была обнесена высоким забором, но шлагбаум торчал задранным к небу, и экипаж беспрепятственно проехал в распахнутые ворота. Никто и не подумал остановить нас и поинтересоваться целью визита.
Впрочем, дальний корпус, отведенный под нужды императорского двора, охраняли куда серьезней. Службу там несли гвардейцы, и хоть, без всякого сомнения, они знали моих сопровождающих в лицо, все же попросили выйти из кареты и придирчиво осмотрели путевой лист и пропуск.
В вестибюле госпиталя нас уже встречала целая делегация: врачи, ассистенты, какие-то неприметные личности в белых халатах с цепкими взглядами опытных сыщиков.
Важный господин, усатый и пузатый, провел меня в одну из комнат на первом этаже, удивившую неказистым убранством, и указал на пустой короб.
— Раздевайтесь и складывайте вещи, — потребовал он.
Я обернулся к гвардейцам:
— Какого черта?!
— Последняя проверка, — объявил лейтенант Грейс.
— А без нее никак не обойтись?
Лейтенант покачал головой.
— Это переходит все границы разумного! — проворчал я.
— Ваша благонадежность находится под большим вопросом, виконт, — напомнил рябой гвардеец, — но ее высочество однозначно и недвусмысленно выразила заинтересованность во встрече. Не создавайте нам лишних сложностей, прошу вас.
Ругаться и призывать громы и молнии на головы гвардейцев я не стал, разделся и с благодарностью принял от усатого господина больничную накидку и тапочки.
— Проходите, виконт, — указал врач на следующую дверь.
Большую часть соседней комнаты занимал огромный аппарат с откинутой шторкой посередине, через которую можно было забраться внутрь.
— Прошу! — указал на него толстяк. — Убедительная просьба не ерзать и не двигаться. Процедура много времени не займет.
— Процедура? — охнул я.
— Мы просветим ваши внутренности икс-лучами, — спокойно пояснил важный господин. — Если внутри вас обнаружатся посторонние предметы, мы это определим. Аппарат Рентгена, слышали о таком?
Я что-то читал о новом слове в диагностике несколько лет назад, но спросил о другом:
— Посторонние предметы — это как?
— Это бомба, виконт, — спокойно ответил рябой гвардеец.
— Как ее можно привести в действие, по-вашему?
— С помощью часового механизма, разумеется, — на полном серьезе ответил лейтенант и поторопил меня: — Виконт, не заставляйте нас терять время попусту.
Я забрался в аппарат, обшитую изнутри свинцовой фольгой шторку немедленно задернули, и усатый господин посоветовал:
— Там ручки, возьмитесь за них. И умоляю: не шевелитесь!
Так и сделал, тогда раздалось низкое гудение. Толстяк стоял и пристально следил за мной все время, пока длилась процедура. Я успел покрыть последними словами и наследную принцессу, и ее охранников, заодно не забыл помянуть втравившего меня в эту историю фон Нальца.
Когда гул стих и я выбрался из аппарата, ассистент сразу полез вытаскивать фотопластину, а усатый господин попросил:
— Будьте любезны, подождите в приемной!
Я в сопровождении гвардейцев вернулся в соседнюю комнату и зябко поежился из-за забравшегося под накидку прохладного ветерка, но, когда собрался одеться, меня остановили.
— Намереваетесь идти на встречу с ее высочеством в этом тряпье? — рассмеялся рябой гвардеец. — Виконт, вы большой оригинал!
— Это, как вы изволили выразиться, тряпье — моя одежда.
— Не беспокойтесь, — улыбнулся лейтенант Грейс и расправил щегольские усики, — мы предоставим вам новую. Эту, если пожелаете, заберете на обратном пути.
— У вас есть мои мерки?
— Разумеется!
В этот момент распахнулась дверь аппаратной и к нам присоединился усатый господин с фотопластиной.
— Сердце без патологий! — объявил он и спросил: — С группой крови точно ничего не напутали? Это критично!
— Нет, доктор, полное совпадение, — отозвался лейтенант Грейс.
Я с удивлением повернулся к нему, намереваясь потребовать объяснений, но рябой гвардеец вдруг стиснул мою шею в сгибе локтя и прижал к лицу влажную тряпку. В нос ударил сладковатый эфирный запах, голова закружилась, и сознание унеслось в те неведомые дали, где нет хлопот и забот, где воображение легко подменяет собой законы физики, а слова разнятся на цвет и вкус.
Меня усыпили хлороформом.
Сначала не было ничего, потом тьму прорезало лившееся откуда-то из неведомой выси сияние. Так продолжалось бесконечно долго, а потом некое наитие подсказало, что я лежу с широко распахнутыми глазами и пялюсь на горящую под потолком лампу.
Свет обернулся страшной ломотой в висках, я попытался зажмуриться и не смог. Попытался прикрыть лицо ладонью, и безвольно вытянутая вдоль тела рука сразу соскользнула вниз, угодила онемевшими пальцами в непонятную посудину, загремела сталью.
И тотчас надо мной нависло лицо в марлевой повязке.
В глазах незнакомца расплескался страх, он попытался отпрянуть, но не успел — пальцы сами собой стиснули какую-то железку и стремительным движением воткнули ее в шею медика.
Ударила кровь, в горле врача заклокотало, обеими руками он зажал рану и бросился наутек. Я нагнал его, толкнул в спину, направляя лицом в закрытую дверь, придавил, ударил скальпелем в поясницу, меж ребер, под левую лопатку.
Бил наверняка. Бил, чтобы убить.
И осознание этого в один миг вдруг отрезвило, заставило отшатнуться и отбросить окровавленный клинок.
Нет, мне и раньше доводилось убивать, но не собственными руками, ощущая, с какой легкостью клинок входит в податливую плоть, как скрежещет он о ребра и дрожит зажатая в ладони рукоять. И предсмертной агонии жертвы, придавливая тело к полу, тоже никогда не принимал, так какого дьявола это кажется столь удивительно знакомым?!
Я с шумом выдохнул и вновь очнулся, уже в очередной раз. Наркоз продолжал дурманить сознание, и освобождалось оно от воздействия хлороформа мучительно медленно, временами вновь погружаясь в мягкие объятия забытья.
Сейчас в голове прояснилось, и мне едва удалось задавить рвавшийся наружу крик.
Совершенно обнаженный, я стоял над окровавленным телом медика, да и сам был залит кровью с ног до головы.
Да что за чертовщина тут творится?!
Я перевернул свою жертву на спину, но врачу было уже не помочь. Тогда выпрямился и окинул взглядом комнату, посреди которой очнулся от наркоза.
«Операционная», — всплыло в памяти знакомое слово.
Огромная лампа под потолком заливала помещение ослепительным сиянием, в центре стоял стол, накрытый замаранной багряными пятнами простыней. К нему придвинули приставку с лотком, там валялись скальпели, хирургические ножницы, зажимы и использованные салфетки.
Заметив в углу комнаты умывальник с зеркалом, я приблизился, намереваясь умыться, но замер на месте, прикипев взглядом к собственному отражению.
Напугала не белая кожа недавнего покойника, в ступор вогнал рассекавший грудную клетку разрез. Торчали осколки разрубленных и раздвинутых уверенной рукой опытного хирурга ребер, зияла прямо напротив сердца обширная дыра.
Напротив? Да нет — вместо!
Сердца не было! У меня вырезали сердце!
Я только охнул. Нет. Нет, нет и нет.
Этого просто не могло быть! Всему виной хлороформ, которым меня усыпили. Это просто безумное видение, созданное силой моего воображения. Просто воплощенный талантом сиятельного подсознательный страх смерти.
Включив воду, я умылся и тихонько рассмеялся над своим нелепым опасением.
Вырезали сердце? Да это просто бред!
Ну в самом деле, кому могло понадобиться мое сердце? Кому, кроме меня?
Но сразу вспомнились все приключившиеся со мной за сегодняшний день странности, расспросы медиков, недомолвки, сданная на анализ кровь.
А что, если они решили пересадить мое сердце наследнице престола?
Дикий ужас перетряхнул меня с ног до головы, я стиснул пальцами запястье, пытаясь нащупать пульс, и не смог.
Проклятье! Я одним рывком вырвал раковину и зашвырнул в другой конец операционной.
Я не мертв! Я двигаюсь, рассуждаю, чувствую.
Я мыслю, значит, существую!
Но как быть с сердцем? Где мое сердце? Куда его унесли?!
И почему я еще не умер?
Нестерпимо захотелось броситься на поиски выпотрошивших меня негодяев, но проблеск здравого смысла остановил от этого в высшей степени неосмотрительного поступка.
Эти люди знали, что делали. Восставший из мертвых донор вряд ли порадует их. Они не вернут сердце обратно и не зашьют рану. Они меня прикончат. И на этот раз — окончательно и бесповоротно.
Бежать! Надо было немедленно отсюда бежать!
И тут меня осенило. Сердце падшего!
Эта адская штука продолжала биться даже после того, как я вырезал ее из груди инфернального создания, сила ее была такова, что не потребуются ни хирурги, ни иглы и швы. Я мог просто вложить ее себе в грудь и вновь стать живым.
Я мог сделать это!
И не просто мог, но именно так и собирался поступить. А время для мести еще настанет.
Меня передернуло от ненависти — сердце! Вырезать мое сердце! — но жуткое желание вырвать кому-нибудь глотку голыми руками, к счастью, вскоре схлынуло, и я в изнеможении опустился рядом с медиком. Увы, его залитая кровью одежда годилась только на выброс.
Осторожно приоткрыв дверь, я оглядел заставленное шкафчиками помещение, тихонько проскользнул в него и отобрал наряд, более-менее подходящий по размеру. Оделся, обулся и, погрузив покойника на каталку, накрыл его простыней.
Поверх пиджака и брюк я накинул белый халат, лицо закрыл марлевой маской, на голову нацепил белую шапочку и выкатил тележку с телом в коридор, нисколько не опасаясь быть разоблаченным местным персоналом.
Так оно и вышло — никто на меня даже не взглянул.
Каталку с покойником я оставил в глухом закутке, сам вышел на улицу, оттянул маску на шею и сунул в рот сигарету, которая нашлась в кармане позаимствованного пиджака. Деловито похлопывая себя по карманам, миновал пост и поспешил затеряться среди многочисленных корпусов военного госпиталя. Дежурившие на пропускном пункте гвардейцы и не подумали проверить документы у покидавшего их зону ответственности медика.
Пройти через ворота на улицу и вовсе не составило никакого труда. Халат, маска и шапочка к этому времени давно отправились в первый попавшийся мусорный бак, я спокойно обошел шлагбаум и зашагал по тротуару.
Мертвец спешил домой. Мертвец хотел новое сердце.
Драть!
Имение встретило поваленными бурей деревьями, истлевшими телами мумий и обломками вывалившейся стены. Зрелище было еще более неприглядное, нежели обычно, а особняк неуловимым образом постарел и обветшал, побелка растрескалась и обвалилась, крыша темнела проплешинами сорванной черепицы. Всюду нанесло грязь, цветники раскисли, мертвые черные цветы покрывали их полусгнившим пологом.
Проклятие отступило, и время взяло свое. Время всегда берет свое.
Но не важно. Я не собирался здесь жить, все, что мне сейчас было нужно, — это сердце падшего.
Мое сердце.
Не став возиться с входной дверью, я забрался в дом через пролом в стене, подобрал саблю деда и непонятно зачем вернул ее на место над камином. Больше ни на что отвлекаться не стал и направился прямиком в подвал.
Через дыру в перекрытии вниз попадало достаточно света, и все же пришлось изрядно побродить по колено в воде, высматривая стеклянную банку с сердцем. Отыскав ее в самом темном углу, взбежал по лестнице и нервно рассмеялся, прижимая к груди заиндевелую изнутри посудину.
Нашел! Я его нашел!
Но когда сорвал притертую крышку, сердца падшего в банке не оказалось. Призрачным блеском светились внутри непонятные ошметки; ошметки — только и всего.
Скользкое стекло выскользнуло из враз онемевших пальцев, упало под ноги, разлетелось на осколки.
А я замер, не в силах поверить собственным глазам.
Где оно? Куда подевалось?
— Драть, беспорядок! — проворчал невесть откуда взявшийся лепрекон. Он поднял одну из стекляшек, принюхался и авторитетно заявил: — Крысиная отрава!
Я с недоумением уставился на коротышку, потом схватил уцелевшее дно, тоже принюхался к покрывавшим стекло ошметкам и уловил знакомый запах. Суккуб щедро сдабривала свои кушанья экзотическими специями, но этот аромат я узнал сразу.
И тогда пришло понимание.
Она скормила мне сердце падшего! День за днем она готовила его, а я вкушал плоть сверхъестественного создания и не заподозрил подвоха! Вот по какой причине никак не проходил приступ аггельской чумы! Вот что было истинной причиной болезни, а не только обжегшая руки кровь!
Накатил приступ дикого хохота. Я смеялся и никак не мог остановиться, смеялся, смеялся и смеялся, как умалишенный.
Да таким я и был.
Суккуб намеревалась погубить мою душу, а вместо этого усилила талант сиятельного до такой меры, что он сумел превозмочь саму смерть! Одной только силы мысли оказалось достаточно, чтобы поддержать жизнь в лишенном сердца теле.
Я мыслю, значит, существую? Воистину так!
Но что дальше? Зашить дыру в груди и оставаться нежитью?
Хочу я для себя такой судьбы?
В изнеможении я опустился на стул; лепрекон подступил и неожиданно хлесткой пощечиной оборвал затянувшуюся истерику.
— Ты не помнишь? — спросил он. — Драть! Ты и в самом деле ничего не помнишь?
— Не помню чего? — спросил я, глядя на него сверху вниз. Потом прикоснулся к разбитой губе, но крови не было. Да и откуда кровь у мертвеца?
— Всего! — зло выкрикнул беловолосый коротышка. — Не помнишь, да?
— Не помню!
— Драть! — выругался лепрекон. — Драть! Драть! Драть!
Он вдруг сдернул с себя обтрепанный зеленый камзол и остался в штанах и манишке; жилистое тело покрывали копии моих татуировок, только зеркально отраженных и выжженных каленым железом.
Это удивило и напугало, но куда больше напугал вытащенный коротышкой из-за пояса кухонный нож.
— Хочешь вспомнить? — спросил лепрекон, резким движением протягивая клинок через стиснувшую его ладошку. Хлынула алая кровь, и альбинос протянул нож мне. — Левую! — потребовал он. — Только левую!
Левую? Руку, на которую не успели набить ни одной татуировки?
Я не колебался ни секунды, принял нож и вспорол лезвием белую как мел кожу. Я ожидал бескровного разреза, но ладонь моментально наполнилась черной кровью, а от запястья до локтя и выше, прямиком туда, где должно быть сердце, протянулась мучительная боль.
Дальше лепрекон все сделал сам, он стиснул мою ладонь своей, словно в варварском ритуале кровного братства, и прохрипел:
— Ну теперь-то вспомнил, болван?
Татуировки на его коже вдруг налились сиянием, в следующий миг огонь перекинулся и на меня, но прежде чем сознание пожрало безжалостное пламя, я успел ответить:
— Вспомнил!
И я действительно вспомнил. Старые, похороненные в глубинах памяти воспоминания вернулись, а вместе с ними вернулось нечто большее, некая часть меня самого…
Пронзительный холод, тусклые отсветы керосиновой лампы на ледяном крошеве; покрытая инеем дверь подвала захлопнута. Сколько ни стучи, сколько ни кричи — через такую помощи не дозовешься.
Я кричал, я знаю наверняка.
Повар с жутким кухонным ножом, холод стали в груди, страшная улыбка проникшего в дом исчадия ада, мое сердце в его руке…
И все это — со стороны, все это — глазами вымышленного друга. И вдруг — миниатюрная ладошка на рукояти воткнутого в ледяное крошево ножа, стремительный рывок, брызги крови, хрипы из распоротой глотки. И — провал. Дальше в памяти зиял бездонный провал.
Дальше лепрекон все сделал сам.
Воспоминания промелькнули перед моим внутренним взором в мгновение ока; я разорвал чужую сорочку и с немым изумлением уставился на два страшных разреза, рассекавших вытатуированную на груди восьмиконечную звезду: новый, со следами свежей крови, и старый, синюшно-белый и ссохшийся.
Будь я проклят!
Страх маленького мальчика оказался столь силен, что талант сиятельного сотворил ему новое сердце! Новое выдуманное сердце!
Я бы рассмеялся, не будь мне так больно. Татуировки сияли и жгли лютым огнем, меня сотрясали судороги, ребра трещали, сдвигаясь на прежние места, срастаясь и покрываясь плотью. Раны — и старая, и недавняя — затянулись, теперь не осталось даже шрамов, но на этом метаморфозы не закончились, изменения растекались по телу от пореза на левой ладони, словно закачанная в вены ртуть. Жгуты мускулов опутывали кости, расползались под кожей, раздвигали плечи вширь, перекраивали меня, превращая в кого-то другого.
В того, кем я должен был вырасти, не окажись одним злосчастным вечером в подвале отцовского особняка…
Когда татуировки перестали сиять и посерели, а судороги стихли, я в полном изнеможении распластался на холодном полу. Чужая одежда разошлась по швам и свисала обрывками; я больше не был худым дылдой, теперь я выглядел полной копией отца.
Высокий, широкоплечий, сильный.
Я стал совсем как отец, внутри меня теперь тоже жил зверь.
С помощью татуировок папа намеревался запереть наследственное заболевание внутри меня, хотел лишить его силы, уберечь сына от превращения в кровожадное чудовище. Ирония судьбы — мое темное альтер эго тогда уже было вовне. Талант сиятельного поместил его в вымышленного друга, и только сейчас все вернулось на круги своя.
Я стал оборотнем. Стал оборотнем, и сердце вновь билось в моей груди!
Наследственное заболевание! Именно оно защитило от проклятия мертвого повара, именно из-за него он назвал выродками отца и меня.
Чувствуя, как понемногу отступает слабость, я поднялся с пола, пошатнулся и едва не упал, но успел упереться о стену. Взглянул на еще не исчезнувший белый рубец шрама, что протянулся поперек левой ладони, сорвал остатки чужой одежды и, пошатываясь, отправился на третий этаж.
За все эти годы я ни разу не заходил в комнату отца, все там оставалось, как в последний день его жизни в этом доме. Книги, личные вещи, одежда…
За одеждой сейчас и пришел. Пусть она оказалась сырой и слежавшейся, пахла пылью и давно вышла из моды, зато прекрасно подошла по размеру. Отобрав нижнее белье, брюки, сорочку и сюртук, я остановил свой выбор на добротных, слегка поношенных ботинках и вернулся на первый этаж.
Новое тело двигалось с недоступной пониманию грацией, казалось, кто-то управляет им за меня, и это поначалу даже пугало. Цвета сделались ярче, запахи усилились, и удавалось прочувствовать малейшие их нюансы.
Но делать этого не хотелось. В доме пахло смертью.
В доме пахло смертью, и задерживаться в нем я не собирался. Ни на час, ни на минуту. Ни на сколько.
В прихваченном из госпиталя портмоне обнаружились две десятифранковые банкноты и семь франков мелочью; деньги я переложил в карман старомодного сюртука, бумажник кинул на пол и вышел на улицу.
Небо прояснилось, солнце светило через туманную дымку, и по привычке захотелось нацепить на нос темные очки, но те остались в госпитале.
В госпитале — как и вырезанное у меня сердце. Интересно, приживется ли созданный воображением морок у наследницы престола? Впрочем, почему нет? Мне он служил верой и правдой долгие годы.
Я усмехнулся и вышел за ограду. С благодарностью глянул на башню, ржавую, железную, неприглядную и ничуть от вчерашнего разгула стихии не пострадавшую, развернулся и начал спускаться по склону холма во вновь затянувшее город серое облако смога.
На Дюрер-плац обошел стороной расколотую чашу фонтана с толпившимися кругом зеваками и отправился гулять по городу, никуда специально не стремясь, просто привыкая к непривычным ощущениям и наслаждаясь новой жизнью.
Ноги сами привели меня в греческий квартал, я постоял на набережной безымянного канала, посмотрел издали на варьете «Прелестная вакханка» и вдруг понял, что просто не могу пройти мимо.
Альберт Брандт был моим единственным другом. Он понимал меня как никто другой, и было неправильно позволить нашим отношениям закончиться из-за козней суккуба.
Нас обоих обвели вокруг пальца; мы оба наломали дров! Поэт настаивал на дуэли, я отправил его в нокаут броском бильярдного шара, но все еще можно было исправить. Еще можно отыскать нужные слова. Можно и нужно!
Я знал это наверняка и все же неуютно поежился, проходя внутрь.
— Альберт у себя? — спросил у прибиравшегося в баре племянника хозяйки.
Если тот и обратил внимание на произошедшие в моем облике изменения, то виду не подал.
— Поэт-то? — переспросил, протирая пивную кружку, и покачал головой: — Съехал поэт. Утром съехал.
— Как — съехал? — обмер я, и по левой стороне грудины растеклась болезненная ломота.
— Совсем съехал, — спокойно ответил парнишка. — Все какой-то слепой девице о весеннем Париже и ночном Лондоне соловьем заливался. А извозчику, сам слышал, в порт гнать велел.
Я сделал глубокий вздох, заставил себя успокоиться и полез в карман за мелочью.
— Налей мне…
— Лимонада? — привычно предположил племянник хозяйки.
— Нет, — резко бросил я, выкладывая на прилавок пятифранковую монету. — Налей водки. Русской.
Безмерно удивленный этим выбором паренек с расспросами приставать не стал, послушно наполнил хрустальный графинчик, рядом выставил стопку. Я вышел на улицу, встал за столик под тентом, плеснул себе водки и надолго замер с рюмкой, поднесенной к лицу.
Наконец слегка пригубил, сморщился от омерзительного вкуса крепкого алкоголя и со стуком опустил стопку на столешницу. Постоял, резким толчком опрокинул ее набок и решительно зашагал прочь.
У новой жизни оказался знакомый привкус разочарования, но я не собирался растрачивать ее на пустые сожаления. Меня ждали великие свершения; великие свершения — и никак иначе.
Небо! Закрыто для неудачников!
Дым и зеркала — лучшие помощники иллюзиониста. Именно они, а отнюдь не запретная магия и не отринутое просвещенным обществом волшебство помогают фокусникам перекраивать реальность, заставляя зрителей поверить в несуществующие образы. Но дым и зеркала — простые инструменты, они лишь создают нужную атмосферу и дают почтенной публике повод задействовать собственное воображение.
Да! Все дело в нашем воображении. Именно способность сознания домысливать и достраивать окружающую действительность позволяет иллюзионистам увлекать зевак и морочить им голову. Ведь зачастую мы и сами рады обмануться, приняв желаемое за действительное…
Девушка в бесстыдно-коротком хитоне выше колен, стройная и рыжеволосая, кружилась в безмолвном танце на фоне серого неба. Неподалеку волновалось море; я даже чувствовал его солоноватый вкус, но ни блеск солнца на ряби волн, ни мрамор античных развалин не трогали меня — все внимание приковала к себе танцовщица.
Странный танец горячил кровь; девушка изгибалась, будто дрожащее на ветру деревце, иногда в притворном падении она наклонялась к земле, но сразу выпрямлялась, не давая повода прийти на помощь. Раз за разом я не получал возможности проявить себя, и это рвало мое измученное сердце на куски.
Неровные движения танцовщицы гипнотизировали и сводили с ума; я бы давно потерял над собой контроль, если бы не навалившаяся ватным одеялом тишина. Уши словно залепили восковыми пробками: не играла музыка, не шумел ветер, не плескалась о прибрежный камень волна. Лишь доносился из неведомого далека, будто из другого мира, непонятный размеренный стрекот.
Один только стрекот, стрекот, стрекот. А еще — запах гари.
Дым и зеркала…
Едкий дым вызвал кашель, пальцы судорожно сжались, и тотчас хрупким стеклянным крошевом лопнул бокал, расплескался лимонад. Я подался вперед и вывалился из кресла на толстый персидский ковер. Без сил распластался на нем, уловил сотрясавшую пол дрожь и лишь тогда вспомнил, кто я и где нахожусь.
Я Леопольд Орсо, виконт Крус, сиятельный. И сейчас я валяюсь посреди кают-компании собственного дирижабля, будто надышавшийся первосортной дряни опиумный курильщик.
Дым и зеркала? Проклятье!
Дым клубился под потолком, но внизу еще хватало свежего воздуха, и мне удалось немного отдышаться и прогнать затуманивший голову дурман.
Хрипло выдохнув, я смахнул выступившие на глазах слезы и перепачкал чем-то липким лицо. Кровь. Это была кровь. Порезы, оставленные лопнувшим стаканом на ладони, уже затянулись и пропали без следа, а кровь так быстро засохнуть не успела.
Плевать! Я приподнялся на локте и осмотрелся. Дыма в кают-компании было хоть отбавляй. Дыма, но никак не зеркал. Вместо коварных отражений на полотняном экране у дальней стены под размеренный стрекот проектора кружилось безмолвное изображение Айседоры Дункан — танцовщицы, ничуть не похожей на рыжеволосую девушку из моего видения.
Стоило лишь взглянуть на экран, и до меня вновь донеслись отголоски далекой мелодии. Сила воображения и талант сиятельного наполнили черно-белое изображение яркими цветами, придали ему глубину, поманили запретной притягательностью миража. Только закрой глаза — и окажешься на берегу далекого моря, подхватишь на руки любимую, прижмешь к себе. И останешься там навсегда…
К черту! Не хочу жить иллюзиями!
Дьявол бы побрал этот клятый синематограф и дурманящий разум дым!
Скрипнув зубами от накатившей вдруг злости, я собрался с силами и поднялся на четвереньки, но не удержался и вновь повалился на пол. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, до выхода из кают-компании пришлось ползти ползком.
В коридоре я кое-как поднялся по стенке, локтем высадил один из иллюминаторов, и внутрь тут же ворвался поток свежего воздуха, будто ледяной водой окатило. Стало легче дышать, вернулась ясность сознания.
Какого черта тут творится?! Куда сгинули капитан, навигатор и стюард? Почему команда не тушит возгорание? Или задымление вызвано не пожаром, а технической неисправностью?
Я прикрыл лицо полой пиджака и побрел к капитанской рубке, то и дело опираясь на переборки и останавливаясь перевести дух. Ноги по-прежнему слушались плохо, а в лицо все явственней веяло жаром, но отступать было некуда. Теперь только вперед, только вперед…
А впереди разверзлось огненное пекло. Чтобы понять это, хватило единственного взгляда в приоткрытую дверь командной рубки.
Пламенем была охвачена большая часть помещения, к едкому запаху паленой резины добавилась мерзкая вонь горелого мяса. Навигатор навалился грудью на приборную панель, да так и замер, объятый огнем, капитан безжизненно откинулся в кресле и не шевелился. Он тоже был мертв.
Вот дерьмо!
Внезапно резкий порыв сквозняка бросил в лицо длинный язык пламени, затрещали опаленные волосы; я отшатнулся и увидел, что дым выносит в распахнутую настежь дверь гондолы. И распахнулась та вовсе не сама по себе…
— Стой! — рявкнул я, но последний из команды дирижабля — стюард уже шагнул наружу и скрылся из виду. За его спиной нелепым горбом бугрился объемный ранец.
Мне не удалось удержаться от крепкого словца:
— Дьявол!
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Загудело раздуваемое сквозняком пламя, и я бросился к двери. Захлопнул ее и сразу поспешил в кладовую, где хранились выписанные из российской провинции Александром Дьяком экспериментальные парашюты Котельникова, но меня ждало жестокое разочарование: все шелковые купола оказались вытащены из ранцев и порезаны ножом.
Стюард, сволочь такая! Оставил сгорать заживо!
Я не стал гадать, по какой причине он обрек меня на верную смерть, и вернулся к внешней двери. Там нацепил на нос очки с круглыми затемненными линзами и потянулся к своему таланту сиятельного. Умение воплощать чужие страхи не способно придать человеку крылья, как воображение не в состоянии погасить пожар, но я и не собирался превозмогать силу всемирного тяготения или останавливать физико-химический процесс, именуемый горением. Мне просто требовалось преодолеть собственный страх — страх падения, страх высоты. Это было и просто, и невероятно сложно одновременно.
Готовясь к неизбежному, я разложил вытащенный из кармана нож, зажал в зубах титановый клинок и открыл дверь гондолы. Внизу, далеко-далеко, мелькнули горная гряда и голубовато-серое зеркало озера. Накатила неуверенность, подогнулись колени. Но я переборол секундную слабость и прыгнул вдогонку за стюардом.
Наружу. Без парашюта. В свободное падение.
Впрочем, падение лишь представлялось свободным. Тут же налетел ветер, рванул расстегнутый пиджак, закрутил в вихре, сорвал с лица очки. Глаза моментально наполнились слезами, но к этому времени я уже разглядел купол парашюта, что распух на фоне горного озера белым пятном.
Растопырив в разные стороны руки и ноги, я сумел остановить вращение и развернулся в сторону зависшего на стропах беглеца. Прижал руки к туловищу, изогнулся, меняя положение в пространстве, и резко пошел вниз, но не камнем, а на манер планера — под углом. Скорость падения резко возросла, ветер засвистел в ушах, обжег лицо холодом и принялся рвать одежду.
Я падал на жертву подобно коршуну, несся, как пущенная в цель стрела. Тело свело судорогой, выдерживать верное направление получалось лишь ценой огромных усилий, но даже так попасть в купол с отверстием посередине не получилось. Сообразив, что зацеплю парашют лишь по касательной, я перехватил рукой зажатый в зубах нож, и меня тотчас закрутило штопором. В следующий миг клинок скользнул по шелку, а я промчался мимо и устремился к земле.
После столкновения с парашютом вращение еще больше усилилось, в какой-то момент меня перевернуло на спину, и над головой мелькнул судорожно дергавший стропы человек. Несколькими резкими взмахами я вернул себе прежнюю устойчивость и расставил в разные стороны руки и ноги подобно воздушным рулям. Свист ветра слегка поутих, падение потеряло недавнюю стремительность, и очень скоро меня обогнал камнем несшийся вниз стюард, за которым тянулось располосованное ударом ножа полотнище парашюта, обмякшее и спутанное.
— Отправляйся в ад, ублюдок! — выкрикнул я и посмотрел на озеро под собой. Некстати вспомнилось, что при падении с большой высоты вода не уступает по твердости камню, но я выкинул эту научную заумь из головы и заставил себя успокоиться. Страха не осталось; нечего больше было бояться, да и незачем.
Я парил, просто парил в небе, а потом озерная гладь вдруг стремительно понеслась навстречу, и лишь за миг до удара о рябь серой воды в голове оформился подспудно не дававший все это время покоя вопрос: откуда, черт возьми, среди бобин кинопленки взялась запись танца Айседоры Дункан? Она ведь мне даже никогда не нравилась!
И сразу — удар и тьма…
Времени нет.
Время — фикция, выдумка наивных романтиков и ученых не от мира сего. Именно благодаря им простаки на полном серьезе полагают, будто время — это закольцованный бег стрелок по циферблату часов. Нечто бесконечное, незыблемое и неизменное. Вечное.
Опасное заблуждение.
Никакого времени нет, есть лишь последовательность событий, которая может оборваться в любой миг. Один миг — и то, что выстраивалось годами, развеивается в прах, исчезает, перестает существовать.
Жизнь? И жизнь — тоже. Моя так точно. По крайней мере, жизнь как привычная упорядоченность бытия.
Сидя на каменистом берегу крохотного островка посреди горного озера, я сожалел вовсе не о сгоревшем дирижабле и даже не о несостоявшемся перелете в Новый Свет, нет! Выть в голос хотелось из-за потерянной иллюзии личной безопасности.
Меня пытались убить.
Опять!
Стюрд ведь не рехнулся, не действовал наобум, он все продумал заранее и выждал самый удачный момент. Рухнувший в горах дирижабль — что может быть банальнее? Да и найдут ли обломки вовсе? Разве что через несколько лет случайно кто-нибудь наткнется на искореженный при падении остов.
Но почему и зачем? Кому могла понадобиться моя смерть, если для всего мира я и без того давно мертв? Мертв либо пропал без вести больше года назад. Одно от другого не сильно отличается.
В покушении не было никакого смысла!
По моим следам могли идти обозленные малефики, эта братия возвела месть в ранг культа, но поджог дирижабля, замаскированный под случайное крушение, не вписывался в их обычный образ действий. Чернокнижники привыкли действовать гораздо более прямолинейно и были в своей прямолинейности чрезвычайно предсказуемы. Они полагались исключительно на магию, подкуп не их стиль. Сделай свой ход они, и стюард облил бы себя керосином и со спокойной улыбкой чиркнул спичкой о боковину коробка, а не пытался удрать.
И в происки имперской разведки я не верил тоже. У людей из окружения кронпринцессы Анны не было никаких причин сомневаться в моей смерти: с вынутым из груди сердцем не выживет никто. После моей пропажи из госпиталя они могли искать похитителей распотрошенного тела, но и только.
Концы с концами не сходились; я оказался в тупике.
Вспомнилась объятая огнем рубка, накатила дрожь. Огонь мог уничтожить большинство инфернальных тварей, оборотни исключением не являлись. Просто повезло, что ускоренный метаболизм вывел из организма яд, прежде чем пожар успел распространиться на кают-компанию.
— Дьявол! — выдохнул я, отыскал среди мелкой гальки плоский камушек и резким движением руки запустил его прыгать по воде.
Так себе развлечение.
Чертовски хотелось есть, но на каменистом островке даже трава не росла. Оставалось лишь хлебать сырую воду.
Не подумайте, будто я провел тут несколько дней. Вовсе нет. Не более получаса назад я рухнул неподалеку отсюда и расшибся о воду. Было больно.
Но та боль — резкая и быстрая — не шла ни в какое сравнение с запредельными муками, когда начали соединяться сломанные кости, срастаться мышцы и сухожилия, возвращаться на свои места выбитые суставы.
Я оборотень, а оборотня не так-то просто прикончить даже падением с километровой высоты, но восстановление организма запустило маховик ускоренного обмена веществ, и мне требовалось срочно подкрепиться.
Подкрепиться? Проклятье! Жрать! Я хотел не есть, а именно жрать. Если прямо сейчас не набью брюхо мясом, сам себя начну переваривать.
И боль… от голода боль в мышцах и суставах становилась еще нестерпимее.
— Драть! — Изо рта невольно вырвалось любимое словечко вымышленного друга, и я понял, что дальше так продолжаться не может. Еще немного — и не поручусь, что сумею сохранить ясность мысли. Голод и боль после обратной трансформации зачастую лишали разума даже куда более опытных оборотней.
Я вспомнил отца. Теперь-то мне стало понятно, каких невероятных усилий ему стоило не превращаться в зверя целиком. Его спасала вера, но возможности человека не безграничны, и, дабы унять боль, папа пил, пил и пил. А потом умер. Если день за днем вливать в себя смертельную для обычного человека дозу алкоголя, не выдержит даже печень оборотня.
От этой мысли стало не по себе.
Я поднялся с камня, взял расползшийся по швам пиджак и огляделся по сторонам. Кругом — озеро и зеленые силуэты поросших лесом гор. С запада склоны были более крутыми и обрывистыми, в палитре там превалировал серый цвет, а в голубое небо ввинчивался столб черного дыма. Это догорал дирижабль.
По большому счету, от предстоящего заплыва останавливало лишь нежелание окончательно испортить и без того поврежденную падением с высоты одежду. После повторного купания даже самая качественная ткань неминуемо превратится в половую тряпку. В подобном виде и за бродяжничество задержать могут.
Я посмотрел на выловленные из озера лакированные туфли и с обреченным вздохом принялся сворачивать только-только просохший на ярком летнем солнце пиджак.
Не стоило возвращаться в метрополию — сейчас я осознавал это со всей возможной отчетливостью.
Налетел ветерок, и я поежился то ли от прохлады, то ли от неуютной мысли. Скорее все же второе — холодно не было, наоборот, бросило в пот.
Дьявол! Следовало лететь через Англию!
Следовало, да. Но в Лондоне было традиционно неспокойно: власти устраивали облавы на малефиков, масонов и социалистов, профсоюзы выводили рабочих на уличные демонстрации, да еще подливали масла в огонь пытающиеся отстоять независимость ирландцы. Полиция стояла на ушах, а мне вовсе не хотелось привлекать к своей персоне внимание бывших коллег. Пусть выправленный в российской провинции паспорт на новое имя и проходил по всем реестрам, но всегда оставался риск наткнуться на излишне бдительного констебля или того хуже — шпика Третьего департамента.
Еще не хватало, чтобы кто-нибудь опознал во мне Леопольда Орсо, виконта Круса.
Но вот опознали же!
Убить пытались именно Леопольда Орсо, в этом сомнений не было ни малейших. Лев Шатунов, как звали меня после смены документов, ни в чем предосудительном замешан не был. Получив доступ к вкладу, я сразу покинул Цюрих и путешествовал по Старому Свету, нигде подолгу не задерживаясь.
Серьезная неприятность за это время приключилась лишь единожды, да и та — банальней некуда: меня попытались ограбить. Сам виноват, поначалу не догадался оформить чековую книжку и всюду таскал с собой толстенную пачку франков. Грабитель попался ушлый и трусоватый, он попросту всадил мне в спину три пули. Я очнулся, когда жулик уже обчистил карманы и снимал с руки золотой браслет хронометра. Правду говорят, что жадность до добра не доводит. Грабитель позарился на золотую безделушку и в итоге лишился головы. В прямом смысле — мой самоконтроль в то время оставлял желать лучшего.
Но было ли это попыткой ограбления? Или это — звенья одной цепи?
Дьявол, все же стоило лететь через Лондон! И ведь соблазнился же простотой пути!
Через Атлантиду переправиться в Новый Свет и в самом деле проще всего, не требовалось даже делать остановку в Новом Вавилоне. Прямо из Лиссабона я направился на западное побережье острова, где намеревался пополнить запасы перед перелетом через океан.
Я выругался, мотнул головой и осторожно ступил в прозрачную воду. У берега были прекрасно видны сновавшие над галькой рыбешки, дальше в озерной глади отражались горы и небо.
Плыть не хотелось. Хотелось посидеть, собраться с мыслями, подождать неизвестно чего, но голод не унимался и подгонял все сильнее. Голоду вторил здравый смысл. Я отдавал себе отчет в том, что ждать на острове нечего и некого, плыть придется в любом случае. Так какой смысл попусту терять время, отсрочивая неизбежное?
Но как же холодно…
Я вернулся на берег и уже начал расстегивать ремень брюк, как вдруг…
— Из-за острова на стрежень, — хорошо поставленным голосом пропел некто с другой стороны острова, — на простор речной волны…
Затянув ремень, я поспешил вскарабкаться на каменную кручу и шумно выдохнул, не веря собственным глазам.
На фоне серых отрогов далеких гор по зеркалу чистейшей воды спокойно скользила небольшая прогулочная лодка. Степенный господин средних лет на веслах размеренно греб, угрюмо опустив голову; его компаньон стоял на носу с бутылкой вина в руке и самозабвенно пел высоким басом, скорее, подражая Шаляпину, нежели имея такой тембр голоса от природы.
Шанса выбраться с острова, не замочив ног, я упускать не собирался и замахал над головой пиджаком.
— Э-гей! На лодке!
Окрик заставил гребца испуганно вздрогнуть и втянуть в плечи короткую мощную шею, а певец приставил ко лбу ладонь и что-то сказал товарищу. Тот стал работать одним веслом, разворачивая лодку носом к островку.
Я с облегчением перевел дух и принялся разглядывать своих возможных спасителей. На охотников они нисколько не походили: никаких парусиновых курток, высоких сапог и ружей. Певец в светлом льняном костюме отправился на водную прогулку с непокрытой головой; гребец в визитке и полосатых брюках от традиций отступать не стал и водрузил на макушку канотье. И правильно сделал: в июньский полдень солнце припекает даже в горах. Если вином злоупотреблять, точно на песнопения потянет.
Впрочем, худощавый господин на носу лодки пьяным не казался и легко удерживал равновесие, поглядывая на меня из-под приставленной ко лбу ладони. Русоволосый, с короткой аккуратной бородкой, он мог сойти за преуспевающего адвоката или даже профессора, если б не та самая легкость и даже некоторая резкость в движениях. Показалось почему-то, что к кулачному бою ему не привыкать.
Его спутник был более плотного сложения и веслами работал уверенно и без малейшей натуги. Переходившие в усы кустистые бакенбарды и трубка в зубах делали гребца похожим на капитана дальнего плавания, из образа несколько выбивалась лишь толстая золотая цепь карманных часов. Купец? Очень похоже на то.
— Господа! — повысил я голос, когда лодку отделяло от острова не более десяти метров. — Право слово, неудобно об этом просить, но не окажете ли вы любезность доставить меня до берега? А то вода нынче дюже холодна. Готов сам сесть на весла!
— Вот еще! — пробурчал гребец, нервно ежась.
Его компаньон, словно извиняясь за спутника, благодушно махнул свободной рукой.
— Доставим в лучшем виде, не извольте сомневаться. Ну как не помочь соотечественнику, господин…
— Лев Борисович Шатунов, к вашим услугам, — поспешил я представиться.
— Скорее это мы к вашим, — сварливо заметил гребец.
Певец рассмеялся.
— Не слушайте этого ворчуна, Лев Борисович. Прошу на борт!
— Одну минуту!
Я спустился с кручи, но не к лодке, а на другую сторону, за оставленными на берегу туфлями. Быстро схватил их и поспешил обратно, несколько даже опасаясь увидеть по возвращении спасителей уплывающими вдаль.
Но нет, меня дождались. Из-за прибрежных камней гребец не рискнул подводить лодку прямо к острову, и мне пришлось с закатанными штанинами брести к ней по колено в воде. Но это по сравнению с заплывом через все озеро — сущие пустяки.
Певец на носу лодки, нисколько не смущаясь нового попутчика в моем лице, приложился к бутылке вина и сделал добрый глоток.
— Смелее, граф! Нас ждут великие свершения! — объявил он после этого.
Я от такого обращения чуть обратно за борт не вывалился.
— Э-э-э… граф?
Певец закатил глаза и горестно вздохнул, на помощь мне пришел гребец.
— Ну, эта шарада даже мне по плечу, — добродушно усмехнулся он. — Лев — это как Лев Толстой. А кто у нас Лев Толстой? Правильно, граф.
— Но позвольте, — не согласился я, усаживаясь на банку, — почему именно граф, а не писатель?
— Помилуйте, Лев Борисович! — охнул певец. — Ну какой из него писатель? Писатель — это, знаете ли, по велению души, чтоб до полуночи в карты, чтоб за долги главы строчить и жечь их в пьяном угаре. А граф Толстой — он и есть граф. Я бы даже сказал: графоман-с. Так-то вот.
— Не буду спорить, — хмыкнул я, кинул туфли на прикрывавшую дно деревянную решетку и принялся раскатывать штанины.
— С твоими шарадами мы совсем забыли о приличиях, — проворчал гребец, начав отворачивать лодку от острова. — Позвольте представиться: Емельян Никифорович Красин.
— Иван Прохорович Соколов, — присоединился к товарищу певец и понимающе улыбнулся: — Граф, полагаю, нам не стоит интересоваться обстоятельствами вашего появления на этом клочке необитаемой земли?
— Очень обяжете, — вздохнул я, не желая выдумывать никакой правдоподобной лжи.
— От вас ждем того же, — проворчал Емельян Никифорович.
— Вот я раззява! — хлопнул вдруг себя ладонью по лбу Соколов. — Да вы же не просто граф, а граф Монте-Кристо!
— Все, поезд ушел, — благодушно рассмеялся Красин.
— Как только мог упустить из виду остров? — продолжал сокрушаться Иван Прохорович. — Эх, старею, старею…
Налетел порыв ветра, лодку качнуло, и меня уколол легонький отголосок чужого страха. Но чужие страхи сейчас мало занимали меня; я как завороженный смотрел на корзинку для пикника, от которой исходил одуряющий запах свежей стряпни, и глотал слюну.
Оборотня проймет лишь серебро и электричество, но помимо этого над перевертышами, подобно дамоклову мечу, висят боль и голод. Боль при возвращении в человеческое обличье и нестерпимое желание набить живот всякий раз, когда организму требуется восстановить силы после обращения или исцеления.
Я был дьявольски голоден, и аромат свежей сдобы и мясного пирога просто сводил с ума. К счастью, Соколов перехватил мой взгляд и предложил:
— Угощайтесь, Лев Борисович. Да и вина испить не откажите.
— Вино на эдаком солнцепеке — это лишнее, Иван Прохорович, — отказался я от выпивки, переставив корзинку себе на колени. — Но не сомневайтесь, я компенсирую все издержки.
При падении бумажник не вылетел из кармана, и хоть банкноты за время нахождения в воде изрядно размокли, в полную негодность они прийти не успели. С учетом монет у меня набиралось без малого полсотни франков, чего хватало и на обед для трех персон, и на починку одежды. Но вот дальше…
Дальше была полная неопределенность.
— Ну как вам не совестно, Лев Борисович! — укорил меня Соколов. — Помогать попавшим в трудное положение соотечественникам — долг каждого приличного человека.
Оставалось лишь порадоваться тому, что дед выучил меня родному языку, сносно владевший русским отец не дал его позабыть, а после бегства из метрополии прошло достаточно времени, дабы закрыть лингвистические лакуны и выдавать себя за уроженца российской провинции без риска немедленного разоблачения. Акцент? Акцент — обычное дело для живущих на чужбине людей.
Я раскрыл корзинку для пикника и едва не захлебнулся слюной. Но все же приступать к трапезе не стал и поинтересовался у своих спасителей:
— Не желаете присоединиться?
Дородный гребец побледнел и поспешно отвернулся, а Соколов вновь улыбнулся.
— Емельян Никифорович, увы, не лучшим образом чувствует себя на воде. У него нет аппетита, — сообщил он и взглянул на бутыль в руке. — А я, пожалуй, ограничусь вином. Мадера восхитительна и прелестно самодостаточна!
— Развезет вас, Иван Прохорович, на эдакой жаре, — проворчал Красин, уверенно работая веслами.
Певец начал весьма пространно отвечать, но я уже не слушал его, опустошая корзинку для пикника. В итоге мясной пирог и расстегай с рыбой, кусок сыра и колечко кровяной колбасы, сдобная булка и два яблока умерили мой голод, но окончательно не насытили. Хотелось чего-нибудь горячего. Желательно — первого, второго и еще десерта. И непременно крепкого сладкого чаю.
Ну а пока я перегнулся через борт, зачерпнул пригоршню воды и напился. Красина при этом явственно передернуло, его округлое лицо с массивной челюстью враз сравнялось цветом со свежей побелкой.
И я вновь уловил страх. Тягучий и мощный, рвущий нервы в такт ударам стучащих о борта лодки волн.
Емельян Никифорович панически боялся воды. Обычной озерной воды, холодной и чистой.
И это всерьез удивило. В страхах людей зачастую нет никакой логики, взять ту же агорафобию, но зачем отправляться на лодочную прогулку со столь расшатанной нервной системой?
— Боюсь, я оставил вас без ланча… — задумчиво пробормотал я, вытирая жирные пальцы носовым платком.
— Не беспокойтесь, — шумно выдохнул Красин, его стиснувшие весла пальцы побелели от напряжения, — пообедаем в ресторане.
В этот момент мы обогнули скалистый мыс, и взгляду открылась небольшая бухта, ровную гладь которой рассекали многочисленные прогулочные лодки. Кавалеры и наемные гребцы работали веслами, дамы сидели под солнечными зонтиками в безмятежной праздности. Вдоль берега протянулась длинная пристань, у дальнего ее края над озером нависала открытая веранда со столиками для тех, кто водной прогулке предпочел чашку ароматного кофе и сэндвич.
— Монтекалида! — вырвалось у меня. Бывать в этом курортном городке мне раньше не доводилось, но открывшийся вид был прекрасно знаком по почтовым открыткам. В детстве я любил рассматривать их, мечтая посетить все эти чудесные места.
— Ну да! — удивился Соколов, затыкая пробкой опустевшую бутылку. — Что-то не так? Вы будто не ожидали…
— Ничего, ничего, — поспешил я закрыть эту тему. — Все в порядке.
Посещать курортный городок, известный на весь мир своими горячими источниками, не входило в мои планы, но более удачного места для крушения было просто не сыскать: именно здесь проходила железная дорога, связавшая восточное и западное побережье Атлантиды. Если повезет, уже сегодня укачу в Новый Вавилон.
Ветер стих, волны перестали бить о борт и раскачивать лодку; Емельян Никифорович расслабился и будто бы даже уменьшился в размерах, став упитанным господином средних лет. Лишь в его движениях еще проскальзывала некая неуверенность, но это легко объяснялось необходимостью лавировать, дабы избежать столкновений с другими отдыхающими. Зачастую те выполняли крайне необдуманные, если не сказать бестолковые маневры прямо по нашему курсу.
Я встряхнул свой пиджак, за немалые деньги пошитый у одного из лучших парижских портных, и почувствовал, как от стыда начинают гореть уши. На фоне всеобщей благости мой испорченный после пребывания в воде костюм смотрелся найденными на помойке обносками, а сам я — невесть что позабывшим на этом празднике жизни бродягой.
И как сойти в таком виде на берег?
— Не волнуйтесь, Лев Борисович, — добродушно усмехнулся Емельян Никифорович, уловив охватившее меня замешательство, — я по давней привычке прихватил с собой плащ, оставил его на пристани. Жизнь в Петрограде приучает не доверять погоде, знаете ли.
— Будете выглядеть лучшим образом, ваша светлость, — поддержал товарища Соколов.
— Светлость?! — встрепенулся я, не сразу поняв извилистую логическую цепочку собеседника. — Ах да! Лев — Лев Толстой. Лев Толстой — граф. Граф — ваша светлость.
— Именно, — наставил на меня указательный палец изрядно захмелевший Соколов. — Вы делаете успехи, граф!
Ветер переменил направление и теперь дул от берега, до нас стали доноситься обрывки мелодии, которую играл расположившийся на пристани оркестр. Я прислушался и узнал ставший необычайно популярным в последнее время «Цветочный танец» Кейти Мосс.
Под плеск волн о причал лодка уткнулась в доски, и Соколов первым перепрыгнул на пристань. Я принял у него цепь, передал ее грузно поднявшемуся на ноги Емельяну Никифоровичу и тоже покинул лодку. Мне было чертовски неуютно находиться на всеобщем обозрении в рваном костюме, и все же я обратил внимание, с каким облегчением последовал за нами Красин. Нет, никаких ошибок — его совершенно точно страшила близость воды.
Но к чему тогда прогулка по озеру? Решительно не понимаю.
Емельян Никифорович зашагал прямиком к кассам, мы двинулись следом. Соколов шел легкой походкой записного гуляки; я старался держаться позади него, напряженный, будто струна, в ожидании косых взглядов и ухмылок.
— Расслабьтесь, граф! — посоветовал Иван Прохорович. — Это же Монтекалида! Здесь если в луже лежит пьяница, еще неизвестно — бродяга это или модный поэт, а то и цельный драматург!
Я кивнул и постарался успокоиться.
Все верно: курортный городок как магнитом притягивал представителей богемы, особенно в летнюю жару, когда оставаться в задымленном Новом Вавилоне уже не было никаких сил. Впрочем, ехали на воды со всей империи и даже из колониальных штатов Нового Света. Альберт Брандт всегда говорил, что здесь — уникальная атмосфера…
Тут я привычно поморщился. Прошло больше года с тех пор, как мы виделись с поэтом последний раз, но всякий раз при воспоминании о нем душу начинала крутить ноющая тоска. У меня было не так много друзей, чтобы безболезненно пережить разрыв с любым из них. Если начистоту, у меня, наверное, и друзей-то больше не было, кроме Альберта.
Емельян Никифорович перекинулся парой слов с кассиром, и тот выдал ему длинный серый плащ. Я надел его и в целом остался доволен: пусть одеяние и оказалось слегка узковато в плечах, а ниже просторно болталось, но зато почтенная публика перестала одаривать меня то презрительно-удивленными, то удивленно-сочувственными взглядами.
— Коротковат, — отметил Соколов. — Вы, Лев Борисович, не граф, а просто король-пугало!
— Бросьте, Иван Прохорович, — одернул его Красин, доставая из кармана пачку папирос. — Отлично смотрится!
Но рукава и в самом деле были слегка коротковаты, запястья торчали из обшлагов, словно палки того самого пугала, с которым меня сравнил Соколов.
— Наймем извозчика? — предложил Емельян Никифорович, закурив.
— Бросьте свои барские замашки, господин рабовладелец, — отказался Соколов. — Идемте до электрической конки. Я знаю неплохой магазин готового платья здесь неподалеку. — И он обратился ко мне: — Или граф предпочтет обратиться к портному?
— Боюсь, костюм починить не получится, а я не могу позволить себе ждать, пока сошьют новый, — вздохнул я, решив до поры до времени не интересоваться обращением «рабовладелец».
Ивана Прохоровича отличала склонность к ассоциативному мышлению, изгибы его логики ставили меня в тупик. Как и он сам: не получалось определить его профессиональную принадлежность или хотя бы социальный статус. Но младшим компаньоном «господина рабовладельца» он не был совершенно точно. Слишком вольно держал себя с товарищем.
— В путь, господа! — позвал нас Соколов и по узенькой улочке зашагал прочь от лодочной пристани.
Навстречу нам спешили нарядные отдыхающие; покрасневший от натуги продавец в матросской шапочке прокатил подпрыгивавший на неровной брусчатке ящик с мороженым; рыскал от одного зеваки к другому разносчик газет. Жизнь в курортном городке била ключом.
Миновав два дома, мы вышли на широкий бульвар, в глаза сразу бросилась театральная тумба с яркой афишей. На фоне местного амфитеатра были изображены Карузо и Шаляпин. Подробности разобрать не успел: в конце улицы раздалось несколько отрывистых звонков, и сразу из-за поворота вывернул кативший по железным рельсам самоходный вагон.
— Не отстаем, господа! — ускорил шаг Соколов.
Красин глубоко затянулся и кинул окурок в урну; я придержал рукой развевающиеся полы плаща и поспешил вслед за спутниками.
Опоясывавшая город линия электрической конки, едва ли не самая старая в мире, считалась второй достопримечательностью Монтекалиды после термальных вод. Сине-белые вагоны были запечатлены на бессчетном количестве почтовых открыток и марок. Появление столь странного для курортного места средства передвижения связывали с гидроэлектростанцией, выстроенной в горах самим Максвеллом, который провел здесь последние годы своей жизни.
Вагоновожатый сбросил скорость, конка остановилась, и ее покинули полтора десятка курортников. Мы без всякой спешки прошли в вагон, оплатили проезд кондуктору в форменной черной тужурке и фуражке с начищенным козырьком и заняли сидячие места.
Раздался звонкий щелчок, контактная сеть сверкнула электрическими искрами, и вагон тронулся с места. Нас легонько качнуло, а потом вагон набрал скорость и колеса размеренно застучали на стыках рельс.
Больше всего меня поразило полное отсутствие дыма. Горный воздух был невероятно прозрачным, дышалось им на удивление легко.
Вагон проехал мимо городского сада, на щит у ворот которого расклейщик прилаживал объявление о вечерней лекции на тему «Обитаемы ли планеты?». Солнце палило изо всех своих солнечных сил, раскаляя брусчатку и прогревая горный воздух; к будке с газированной водой выстроилась целая очередь. От яркого света даже заслезились глаза. Я поморщился и отвернулся от окна, решив при первой же возможности купить темные очки. Без них — совсем никак…
— Выходим, — предупредил нас Соколов и прямо на ходу ловко спрыгнул с задней площадки на мостовую, словно и не выпил незадолго до этого бутылку крепленого вина.
Я соскочил следом и немного даже пробежался, дабы сохранить равновесие. Красин последовал за нами, и мы вошли в узенький переулок между двумя трехэтажными домами с мансардами, предназначенными для сдачи внаем отдыхающим. Над головами тянулись бельевые веревки, вяло трепыхались на ветру наволочки, полотенца и чулки.
Долго идти не пришлось, только повернули на соседнюю улицу и оказались на месте. Вывеска магазина готового платья обнаружилась на первом этаже углового особняка.
Обычная тихая улочка; выгоревшие на солнце навесы, кафе с пыльной витриной, рядом — цирюльня и ломбард с забранными решетками прорезями окон. Где-то неподалеку тявкнула собака, простучал за домами железными колесами вагон электрической конки. На перекрестке парнишка с газетами выкрикивал новости, привлекая внимание прохожих.
— А мы, граф, подождем вас там! — указал Соколов на уличные столики кафе напротив. — Неплохое местечко, — сообщил он нам. — Душевное.
— Да это же я тебе его показал! — возмутился Емельян Никифорович.
— Так и есть, — улыбнулся Иван Прохорович. — Но на магазин готового платья, друг мой, ты внимания не обратил, так?
Красин только фыркнул и полез за бумажником.
— Лев Борисович, ссудить вас деньгами? — предложил он.
— Благодарю, не стоит, — отказался я в надежде использовать просохшие ассигнации и снял плащ. — И за одежду тоже благодарю. Просто выручили.
— Пустое! — отмахнулся Емельян Никифорович, перекинул плащ через руку и зашагал к Соколову, уже занявшему столик на тротуаре.
— Газеты! Господа, покупайте газеты! — подошел к уличному кафе парнишка с пухлой сумкой. — Бои в Рио-де-Жанейро! Волнения в Индии! Очередная вылазка тугов — душителей Кали!
Емельян Никифорович купил свежий выпуск «Атлантического телеграфа», Соколов ничего брать не стал. Я тоже покачал головой и толкнул дверь магазина. Над головой звякнул колокольчик, и одутловатый приказчик поспешил выйти из-за прилавка в зал.
— Чем могу помочь? — заученно улыбнулся он, не обратив внимания на мой порванный костюм. Точнее, усиленно делая вид, будто не обращает внимания.
Я с отвращением оттянул и отпустил лацканы пиджака.
— Нужны костюм-тройка, нижнее белье и сорочка.
В лавке пахло шерстью и пылью, рядами висели костюмы, различавшиеся лишь цветом материи и размерами. Сама мысль о том, что после пошитой на заказ одежды придется вновь одеться в подобное убожество, вызвала изжогу.
Или просто еда в корзинке для пикника испортилась на жаре?
Приказчик смерил меня наметанным взглядом и достал сантиметр.
— Это будет непросто, — объявил он, снимая мерки, — но что-нибудь обязательно подберем. Замерив рост, ширину плеч, длину ног и рук, он побродил между вешалок и вынес темно-серый костюм.
— Это совсем не то, что было у вас раньше, — сказал приказчик, словно извинялся за ассортимент магазина, — но костюм требуется срочно, правильно понимаю? Раз уж вы обратились к нам…
— Все верно, — подтвердил я.
— Тогда прошу в примерочную! И вот еще сорочка, а белье, увы, не держим…
В отгороженном ширмой закутке я выложил на полку нож, расческу, золотые запонки, звякнувший монетами бумажник и жестяную коробочку леденцов, избавился от старого костюма и переоделся. Сорочка оказалась впору, ее рукава доходили до костяшек больших пальцев, а вот пиджак хоть и сидел как влитой, но ощутимо давил в плечах. Требовалось сохранять определенную осторожность, дабы он не разошелся по швам. В брюки я продел собственный ремень, они оказались впору, их стоило лишь самую малость укоротить.
— Ну, что скажете? — с интересом повернулся ко мне приказчик.
— Пиджак узковат в плечах, — сообщил я.
— Увы, ничего более подходящего подобрать не получится, — развел руками продавец.
— И надо подшить брюки.
Приказчик отметил мелком нужную длину и указал на стул за ширмой.
— Можете подождать здесь.
Я отдал ему брюки и остался в новой сорочке, жилетке и кальсонах. В задней комнате немедленно застрекотала швейная машинка.
В одиночестве я пребывал недолго, вскоре продавец вернулся и откровенно замялся, не зная, с чего начать разговор.
— Это, конечно, не мое дело, но… — вымолвил он, сбился, махнул рукой и сходил за зеркалом. — Позвольте, просто покажу. Вот, смотрите сами…
Я повернул голову и едва удержался от проклятия, разглядев сожженные на затылке волосы. Сразу вспомнилось, как заглянул в охваченную пламенем рубку дирижабля. Даже кровь к щекам прилила из-за осознания того, что разгуливал в подобном виде по городу.
Стыд и срам!
И эти двое… Могли бы и предупредить!
Раздражение быстро улеглось; в конце концов, никто не нанимался мне в няньки. И рваный костюм был куда большей проблемой, нежели сожженные волосы.
Прическа, к слову, была испорчена безвозвратно — среди подпалин проглядывала голая кожа.
— Могу послать кого-нибудь за цирюльником, — услужливо предложил приказчик.
— Будьте добры, — не стал отказываться я.
Вскоре принесли подшитые брюки, и я оделся, но покидать магазин не стал — появляться на улице с опаленными волосами категорически не хотелось. Уж лучше дождусь цирюльника.
— Сколько с меня? — спросил я, раскрывая бумажник.
— Двадцать пять франков, — ответил приказчик, заглянув в учетную книгу.
Сумма вышла весьма немалая даже по столичным меркам, и я внутренне поморщился, но торговаться не стал и выложил на прилавок пару красных десяток с портретом Леонардо да Винчи и присовокупил к ним синюю купюру с Александром Вольтой. Тут пришла очередь приказчика морщиться: пусть банкноты и успели просохнуть, но вид имели весьма подозрительный.
Впрочем, принял их продавец без единого вопроса. Он еще убирал деньги в кассу, когда распахнулась дверь и к нам присоединился невысокий усатый цирюльник в белом переднике. В одной руке у него был кожаный саквояж, в другой — свернутая простыня.
— Кого стричь? — спросил мастер с явным континентальным акцентом, заметил меня и принялся выстреливать фразами как из пулемета: — А! Вы! И что у вас? Покажите. Повернитесь к свету. О! Да неужели? Вот это да! Вам очень повезло, моншер, огонь затронул лишь затылок. Но придется убирать опаленные волосы. Выходить в таком виде на улицу — моветон!
— Что вы предлагаете? — попытался я заткнуть фонтан его красноречия, но безуспешно.
— Садитесь! Садитесь! — потребовал коротышка и принялся ходить вокруг. — Поразительно! Еще и сбоку подпалина! Нет, виски в таком виде оставлять нельзя. Не получится, даже не просите. А вот сверху убирать ничего не надо. Не волнуйтесь, моншер, сделаю все в лучшем виде!
— Что сделаете? — с трудом вставил я в этот рваный монолог свой вопрос.
Цирюльник накинул на меня простыню, подоткнул за воротник и отступил на шаг назад.
— А какие варианты? — хмыкнул он, осматривая меня со стороны. — Вас спасет только андеркат. Очень модная стрижка… в определенных кругах.
Я беззвучно выругался. По работе в полиции мне частенько приходилось наблюдать на неблагополучных окраинах стриженных подобным образом молодых людей, и походить на одного из этих пронырливых типов не хотелось совершенно.
— По-другому никак? — спросил я в надежде на чудо.
Коротышка оправил пышные усы и вздохнул.
— Моншер, — обратился он ко мне будто к несмышленому ребенку, — у вас сожжена половина затылка и опален левый висок. Я могу просто подровнять волосы, но выглядеть результат будет просто похабно. Я ценю свой труд и уважаю клиентов, мне претит марать руки подобной халтурой. И не волнуйтесь, никто не собирается превращать вас в карикатурный шарж с последних страниц «Столичных известий», все будет… очень стильно. Вам понравится.
Я пожал плечами и разрешил:
— Приступайте.
Цирюльник кивнул и принялся за дело. Сначала он остриг затылок и виски, затем подровнял верх, зачесал волосы набок и увлажнил гелем.
— Вуаля! — передал он мне зеркало.
В зеркале отражался… не я. Ну, почти не я. И без того резкие черты лица с новой прической еще более заострились, и выглядел я, словно стригся подобным образом с юных лет. Головорез из неблагополучного района? Что ж, пусть будет так.
Опытный физиономист без всякого сомнения опознал бы во мне Леопольда Орсо, равно как и Льва Шатунова, но простого обывателя изменения вполне могли сбить с толку. И это было не так уж и плохо. Точнее, даже хорошо.
Я повертел головой из стороны в сторону и решил, что в определенной степени новая стрижка мне даже нравится. Теперь я буду выделяться из толпы даже без своего модного костюма. Как говорится, дешево и сердито.
Сердито? Да, вид у меня и в самом деле был определенно недобрый.
Цирюльник убрал простыню и несколько раз пшикнул одеколоном. Я поднялся со стула и встал у ростового зеркала, оглядел себя со стороны и кивнул. Неплохо.
— Ну как, моншер? — обратился ко мне цирюльник, убирая инструменты в саквояж.
— Лучшего и ожидать было нельзя, — признал я и в порыве неоправданного мотовства протянул ему последнюю пятифранковую банкноту. Теперь у меня в кошельке оставалась лишь мятая десятка да несколько монет. — Вы мне очень помогли.
Но только направился на выход, меня окликнул приказчик.
— Господин! — встрепенулся он. — Ваш старый костюм!
— Выкиньте! — распорядился я и вышел на улицу. Постоял на тротуаре, наслаждаясь легкими дуновениями ветерка, достал жестяную коробочку, сунул в рот обвалянный в сахарной пудре леденец.
Мои спасители сидели за уличным столиком кафе, я не стал подходить к ним и заглянул в ломбард с отгороженной железной решеткой витриной, где среди выставленных на продажу ювелирных украшений лежало несколько карманных пистолетов и револьверов. Оценив расценки на золотые безделушки, запонки я не стал даже предлагать и сразу расстегнул браслет хронометра.
— Сколько?
Хмурый оценщик принял часы и первым делом взвесил их, затем через вставленный в глазницу окуляр оглядел клеймо, открыл заднюю крышку, сразу защелкнул ее и безапелляционно объявил:
— Тридцать франков.
— Сколько?! — решил я, будто ослышался.
— Тридцать.
— Да как так?! Золотой корпус, золотой браслет! Чистого металла — сорок граммов! Даже если за полцены, как лом в заклад брать, шестьдесят — семьдесят франков выйдет!
Оценщик выложил хронометр на прилавок и повторил:
— Тридцать франков.
— Наручные часы! Хронометр! Календарь! Меньше пятидесяти и разговаривать не о чем! — возмутился я. — Да если не выкуплю, их за полторы сотни с руками оторвут!
Мужичок поковырял меж неровных зубов заточенной спичкой и усмехнулся:
— Можно подумать, ты их покупал. Тридцать франков.
«Покупал!» — хотел рявкнуть я, но сдержался. Высокий и крепкий, характерная стрижка, недорогой костюм. И бесцветные глаза никакой роли не играют, мало, что ли, среди сиятельных головорезов? Ясно и понятно, откуда у такого типа золотые часы.
И если этим утром я легко мог выручить за хронометр и сотню франков, то теперь мой потолок — жалкая тридцатка.
Проклятье! Я так на них рассчитывал! Покупал с мыслью иметь при себе золотой запас на самый крайний случай, а в результате мне просто смеются в лицо!
Вернув часы на запястье, я защелкнул застежку браслета и достал бумажник. Выудил из него двухфранковую монету и раздраженно припечатал к прилавку.
— Будьте любезны, — указал я на затесавшиеся среди ювелирных украшений очки с круглыми черными линзами, напоминающие окуляры слепцов.
— Держите.
Нацепив очки на нос, я подошел к окну и выглянул на улицу. Линзы оказались сильно затемнены, и яркий солнечный свет наконец перестал резать глаза.
— Беру! — решил я.
— Да, пожалуйста, — лязгнул в ответ скупщик кассой.
Я покинул ломбард и направился к своим новым знакомым. Иван Прохорович, к моему удивлению, вместо вина заказал кофе; перед ним стояли пустая чашка и блюдце с оставшимися от круассана крошками. Емельян Никифорович грузно развалился на стуле, уткнулся в газету и курил.
Соколов первым обратил внимание на мой претерпевший изменения внешний вид и расплылся в широкой улыбке.
— Оригинально! — развел он руками. — Я намеревался рекомендовать вам купить шляпу, но, вижу, вы решили проблему самым кардинальным образом. Практически разрубили гордиев узел! Ваше второе имя, случаем, не Александр?
— Перестань, — попросил его из-за газеты Емельян Никифорович. — Ты так совсем запутаешься в именах и запутаешь меня.
— Пообедаем? — предложил я, потянув воздух носом.
— Ну не здесь же! — охнул Соколов и поднялся из-за стола. — Емельян Никифорович, идемте!
— Сейчас, сейчас, — отозвался тот, вдавил папиросу в пепельницу и принялся сворачивать газету.
— Да выкинь ты эту гадость! — посоветовал Иван Прохорович, погладив свою короткую шкиперскую бородку. — Что за манера портить себе аппетит чтением прессы?
— Мне интересно, что происходит в мире! — возмутился Емельян Никифорович. — Я же не читаю светскую хронику!
— И что нынче на первых полосах газет? Какие события?
— Все как обычно. — Красин нацепил на макушку канотье, а плащ накинул на согнутую в локте руку. — Война с ацтеками, стычки на Иудейском море, да еще бубонная чума и беспорядки в Индии. Полный набор.
— Не всех тугов еще переловили? — усмехнулся я. — Поразительно.
В последнее время душители Кали не сходили с первых страниц газет. Уничтоженная в прошлом веке англичанами секта почитателей богини смерти неожиданно для всех воспрянула из небытия, и фанатики-убийцы с удручающим постоянством отправляли на тот свет имперских чиновников, солдат колониальных войск и клерков Всеиндийской компании. А уж сколько было убито и закопано в неглубоких ритуальных могилах местных жителей, никто даже не считал.
Ивана Прохоровича мое замечание откровенно развеселило.
— Переловили? — всплеснул он руками. — О чем вы, граф? Если уж полковнику Слиману с его не ограниченными ни нормами права, ни рамками морали полномочиями не удалось выжечь заразу до конца, то что говорить о его нынешних коллегах? У них нет ни единого шанса!
— Ну, Индия и душители далеко! Где мы будем обедать, вот что меня сейчас интересует! — поспешил я отвлечь спутников от обсуждения последних новостей и перевести разговор на куда более актуальную для себя тему.
— Как где? В «Тереме», разумеется! — рассмеялся Иван Прохорович.
— В «Тереме»?
— Не слышали? Это русский ресторан, все наши там собираются.
— Как скажете.
Мы зашагали по улице, и Соколов не преминул вернуться к прежней теме.
— Емельян Никифорович, а вот ответьте: вся прогрессивная общественность по-прежнему требует дать индусам независимость? — не слишком-то вежливо толкнул он товарища в бок локтем.
— Не без этого, — подтвердил Красин.
— Ничего в этой жизни не понимаю! — покачал головой Иван Прохорович. — Ну что за люди такие? В последнюю войну поздравительные телеграммы императору Поднебесной отправляли, теперь за душителей вступаются. Как так можно?
— В первую очередь, они ратуют за объективность. Призывают не повторять ошибок прошлого и не грести под одну гребенку, — рассудительно отметил Емельян Никифорович. — Если человек индус, он не обязательно душитель. Презумпция невиновности…
— Брось! — отмахнулся Соколов. — Индусы как тараканы. Они повсюду! Да еще умудряются своей мистической ерундой пудрить мозги цивилизованным людям. Теперь уже и англичане среди почитателей Кали попадаются! Англичане, французы и голландцы! Можете себе представить?
Я мог, но не хотел. Хотел есть. Поэтому огляделся по сторонам и озадаченно спросил:
— Как вы здесь только ориентируетесь?
— Бросьте, граф! Заблудиться в этом городе невозможно! — уверил меня Соколов. — Он весь окружен линией электрической конки и нарезан на районы радиальными бульварами, словно неаполитанский круглый пирог…
— Пицца, — подсказал Красин.
У меня заурчало в животе.
— Именно пицца! Все радиальные дороги ведут к площади Максвелла, — подтвердил Иван Прохорович и махнул рукой. — Она там. Не промахнетесь.
Я посмотрел в указанном направлении и обратил внимание на висевший над городом дирижабль.
— Кто-то на воды прилетел? — пошутил я, озадаченно потирая свежевыбритый затылок.
— Что? — проследил за моим взглядом Соколов. — Нет, это какой-то нувориш из Нового Света взялся финансировать реконструкцию амфитеатра. На днях состоится открытие, поэтому цены на проживание растут как на дрожжах!
Меня это известие оставило равнодушным, поскольку задерживаться в городе я не собирался. Пообедаю, дабы хоть немного унять резь в животе, и отправлюсь прямиком на вокзал.
— Не нувориш, а миллионер и меценат, — укорил товарища Емельян Никифорович. — Уж поверь, перестройка амфитеатра влетела ему в копеечку!
— Нет, это ты мне поверь! — вспылил Соколов. — Отобьет свое на рекламе с лихвой! Подобная публика в убыток себе ничего не сделает. Капиталисты…
— Давай не будем ссориться, — мрачно глянул в ответ Красин. — К тому же мы уже пришли.
И в самом деле: на фасаде двухэтажного особняка красовалась яркая вывеска: «Терем». Перед высоким гранитным крыльцом дожидались клиентов сразу несколько открытых колясок, а на входе гостей встречал слуга в синей поддевке, жилете и заправленных в начищенные ваксой сапоги штанах.
Моих спутников слуга знал и поспешно распахнул перед нами дверь. Емельян Никифорович задержался сунуть ему в руку мелкую монету.
Внутри оказалось шумно. Просторный зал с пальмами в кадках вдоль стен и огромной люстрой под потолком был наполнен гомоном голосов; играла музыка, кто-то пытался декламировать стихи. На глаза попалось несколько свободных столов, но Иван Прохорович повел нас на второй этаж. Там было не так многолюдно.
— Франция — это просто какой-то кошмар, господа! — объявил собутыльникам статный молодой человек с пышной шевелюрой вьющихся волос. — Грязь! Физическая и, что еще страшнее, духовная!
Мы прошли мимо к свободному столу, и тогда Соколов небрежно бросил:
— Шлак!
Я обернулся и присмотрелся к столь нелицеприятно охарактеризованному им господину.
— От слова «шлакоблок», надеюсь? — спросил после у Ивана Прохоровича. — Не в плане оценки творчества?
Мои спутники рассмеялись.
— А вам, граф, палец в рот не клади! — покачал головой Соколов. — На ходу подметки режете!
Подошел официант, принес меню на русском.
— Чего изволите-с? — поинтересовался он.
За последний год я изрядно подтянул свое знание языка, поэтому в написанных кириллицей названиях не путался. Заказал тарелку ухи, черный чай и большую сковороду жареной картошки. Мог бы умять за один присест и целого поросенка в яблоках, помешала развернуться ограниченность в средствах.
Соколов остановил свой выбор на сибирских пельменях и соленьях, к ним велел принести графин водки.
— Только холодной, — предупредил он. — Не как в прошлый раз. Пить невозможно было.
— Возьмем с ледника-с, — уверил его халдей.
Красин, тяжело отдуваясь, вытер платком покрасневшее лицо и ткнул пухлым пальцем в строчку с супом-пюре.
— Соленый арбуз и хлебную корзинку? — уточнил официант.
— Неси, — махнул рукой Емельян Никифорович и повернулся ко мне: — Лев Борисович, не просветите нас, чем зарабатываете на жизнь? Не сочтите за назойливость, просто это самый верный способ завязать разговор.
— Я не зарабатываю, я трачу, — нейтрально улыбнулся я. — Трачу матушкино наследство, путешествую по миру, смотрю новые страны, знакомлюсь с людьми…
— Это дело, — одобрительно кивнул Соколов. — А вот нам с Емельяном Никифоровичем приходится в поте лица на хлеб насущный зарабатывать.
— В поте лица — это про меня, — возразил Красин. — Вы же, Иван Прохорович, как попрыгунья-стрекоза, с места на место перелетаете.
— Ну, потею точно меньше вашего, — огладил русую бородку Соколов. — А что бегать приходится — так работа такая. Нашего брата ноги кормят. — Он повернулся ко мне и официальным тоном объявил: — Соколов Иван Прохорович, специальный корреспондент ряда ведущих российских газет и журналов. Помимо этого, публикую фельетоны под псевдонимом Голый король.
— Гол как сокол? Это от фамилии? — догадался я и потер подбородок. — Вот насчет короля не уверен. Что-то от Ивана к Цезарю?
— Два сапога пара, — фыркнул Емельян Никифорович. — Вам друг с другом точно скучно не будет.
— И какими судьбами здесь? — вежливо поинтересовался я. — Поправляете здоровье?
— Если бы! — горестно вздохнул Соколов. — На службе! — Он снял пробку с принесенного графина, налил себе стопку водки, потом зачем-то плеснул немного в чайное блюдечко и поинтересовался: — Лев Борисович, по маленькой?
— Пожалуй, воздержусь, — отказался я, с нескрываемым удивлением наблюдая за манипуляциями Красина, который положил в блюдце с водкой ломоть белого хлеба. — Жарко сегодня.
— Тут всегда жарко, — уверил меня Иван Прохорович. — Жарко, и не протолкнуться от известных личностей. А уж на открытие амфитеатра и вовсе весь бомонд собрался. Ожидается даже ее императорское высочество, слышали?
— Нет, — ответил я, нервно вздрогнув. Пересекаться со своей венценосной родственницей и тем паче ее окружением не хотелось абсолютно.
Обедаю — и сразу на вокзал. Без промедления.
Только вот не станут ли меня ждать именно там? Или даже не меня, а погибшего стюарда? Ведь он, без сомнения, намеренно выгадал время поджога, чтобы после прыжка с парашютом приземлиться в окрестностях Монтекалиды и укатить отсюда по железной дороге. Могут его встречать, могут.
Я погрузился в напряженные раздумья и едва не пропустил рассказ Соколова о причинах его пребывания в курортном городе.
— И вот меня посылают сюда светским обозревателем, — объявил Иван Прохорович, — а суточных выделяют — с гулькин нос. Не поверите, скоро начну милостыней побираться.
— Вашему брату к этому не привыкать, — сварливо отметил Емельян Никифорович, переворачивая хлеб. — Многие так и вовсе нормальным полагают сначала в газете человека грязью облить, а потом у него же на водку целковый занять.
На виске Соколова задергалась жилка, но он сдержался.
— У кого занимать-то? — криво ухмыльнулся репортер. — Творческий люд вечно без копейки сидит, это вам лучше меня известно.
— Известно, — подтвердил Красин и повернулся ко мне: — Лев Борисович, я в некотором роде литературный скаут.
— Рабовладелец, — вставил Соколов. — Писателей да поэтов поглавно и построчно скупает и перепродает. Проиграется бедолага в карты, а тут — Емельян Никифорович с людоедским предложением. Ну как ему отказать?
— Не преувеличивайте, — отмахнулся Красин, взял вымоченный в водке ломоть, разломил надвое и отправил в рот. — Ваше здоровье…
— Ваше! — Иван Прохорович отсалютовал ему стопкой и выпил водку.
Я отпил чая.
— Лев Борисович, вижу немой вопрос в ваших глазах, — усмехнулся Емельян Никифорович. — Я, видите ли, в некотором роде боюсь воды.
— Бешеный, — беззвучно рассмеялся Соколов, намекая на второе название бешенства — «водобоязнь».
— Совсем не пьете? — уточнил я.
— Совсем, — кивнул Красин, подцепил на вилку соленый груздь и отправил его в рот. Пожал плечами и принялся аккуратно нарезать на кусочки арбуз. — Привык уже, — спокойно произнес он после недолгого молчания. — Ем супы, восполняю недостаток влаги фруктами. Арбузы вот почти полностью из воды состоят. Но это — на закуску, а пару ломтей свежего съел — и хорошо.
Я не стал интересоваться обстоятельствами, приведшими к столь необычному выверту психики, спросил о другом:
— Но, Емельян Никифорович, что же тогда вы делали на озере?
Красин мрачно глянул на Соколова. Тот рассмеялся.
— Клин клином, граф! Клин клином! Это же элементарно! — объявил он. — Право слово, я был уверен, что прогулка по озеру легко избавит нашего дорогого Емельяна Никифоровича от его столь неудобной фобии. Вы даже не представляете, сколько усилий ушло, чтобы завлечь его на лодочную станцию!
— Карточный долг — это святое, — произнес Емельян Никифорович, с мрачной миной отправил в рот вторую часть пропитанного водкой ломтя и махнул рукой. — Наливай!
Я быстро расправился с ухой и отпил чая. Голод отступил, но лишь немного, поэтому, когда принесли жареную картошку, я постелил на колени салфетку и принялся набивать живот, абсолютно не интересуясь, насколько благовоспитанно это смотрится со стороны.
Бренчавшая уже какое-то время на первом этаже балалайка смолкла, заиграл оркестр. Отправлявший в себя рюмку за рюмкой Соколов быстро хмелел. Красин со своим смоченным в водке хлебом от него не отставал и, когда в очередной раз начали исполнять «Маруся отравилась», вдавил окурок папиросы в блюдце и решительно поднялся из-за стола.
— Закажу нашу, купеческую, — объявил он и зашагал к лестнице.
Я посмотрел на часы и поднялся следом, доставая бумажник.
— Пожалуй, мне пора.
На улице уже порядком стемнело, в ресторане включили главную люстру, но на втором этаже табачный дым продолжал плавать в легком полумраке, сюда свет особо не доставал.
— Стойте, граф! Стойте! — всполошился Соколов, который уже отчаялся всучить мне рюмку водки. — Сейчас вернется Емельян Никифорович, и мы покажем вам удивительное место, просто потрясающее!
— Не стоит, — отказался я и выложил на стол последнюю десятку.
Но уйти не успел. Внизу затянули: «Эх, полным-полна моя коробочка», и вернулся Емельян Никифорович.
— Собираетесь? — спросил он и кивнул: — Да и мы пойдем, пожалуй.
Мы расплатились и покинули ресторан. Новые знакомые намеревались продолжить вечер в одном чудесном, просто замечательном, как хором уверяли они, игорном заведении неподалеку, мне же идти никуда не хотелось. Голод отступил, вернулась ясность мысли. Я вдруг понял, что ничего толком не знаю о своих спутниках, а кутить всю ночь напролет со случайными людьми — занятие не самое благоразумное.
Всюду зажигали газовые фонари, но, когда мы свернули с боковой улочки на один из «радиальных» бульваров, тот оказался погружен в темноту, лишь ближе к площади разливалось меж домами сияние электрических ламп. Газовое освещение меняли на электрическое, старые светильники уже скрутили, а на их место повесили новые и даже протянули провода, но напряжение подать не успели. К одному из столбов была приставлена лестница, забравшийся на нее рабочий крепил под плафоном тарелку громкоговорителя. На дороге стояла самоходная коляска с открытым кузовом, где лежали инструменты, запасные динамики и скрученные газовые фонари; рядом курил шофер.
Мы дошли до освещенного тротуара, и там я окончательно решил, что не хочу ни в какой игорный дом. Следовало добраться до вокзала и справиться насчет билетов до Нового Вавилона, а не коротать ночь за игрой в карты.
Мне лишь требовался благовидный предлог ретироваться, и я получил его, когда мы проходили мимо варьете «Три лилии». Поначалу взгляд зацепился за броскую афишу с овалом белой физиономии мима и надписью: «Невероятный Орландо», но она недолго занимала меня. Куда интересней показался рисунок девушки в экзотическом полупрозрачном одеянии, в тюрбане и с закрытым восточным платком лицом, которую художник изобразил с немалых размеров удавом. На плакате с другой стороны входа мелькали задранные ноги, пышные юбки и цветастые наряды танцовщиц кордебалета.
— Господа! — остановился я. — Премного благодарен за спасение, но вынужден вас оставить. Честно признаюсь, не слишком уважаю карточные игры, лучше полюбуюсь на красоток.
Мои спутники переглянулись.
— Эх, молодость! — протянул Емельян Никифорович, доставая пачку папирос.
— Одни девицы на уме, — поддакнул ему Иван Прохорович.
Но ни отговаривать меня, ни менять свои планы товарищи не стали.
— Лев Борисович, не передумаете? — лишь обернулся Соколов, когда я поднялся на крыльцо и остановился в надежде, что не придется даже заходить внутрь.
Я помахал на прощанье рукой и открыл тугую дверь. В коридоре царил полумрак, через перегородившую проход занавесь доносилась быстрая зажигательная мелодия.
— Вход пять франков! — объявил крепкого сложения швейцар с черной бородой до середины груди.
— Сколько? — опешил я. — С какой стати такие расценки, любезный?!
— Сегодня выступает Черная Лилия, — пояснил мужик. — Экзотическая и таинственная танцовщица со змеями, жрица Кали. Слышал о такой?
— Нет, — сознался я, но бумажник все же достал. Что-то в рисунке не дало развернуться и уйти, непонятно откуда возникло желание увидеть танец вживую. К тому же мои новые знакомые после сытной трапезы шагали очень уж неторопливо, еще не хватало столкнуться с ними на улице.
Пришлось достать из бумажника пять франков и вручить их швейцару.
— Милости просим, — ощерился тот неровной из-за сколотых и выбитых зубов улыбкой.
Наверняка был здесь еще и за вышибалу.
С необъяснимым любопытством — будто раньше в варьете не бывал! — я отодвинул занавесь и прошел в зал. Вдоль одной стены протянулась длинная стойка, за ней маячил высокий смуглый бармен в тюрбане — то ли настоящий индус, то ли крашеный по случаю представления местный работник. Все столы оказались заняты, фривольно одетые официантки разносили закуски и напитки. Часть зрителей выстроилась вдоль стен, к этим посетителям я и присоединился, вполглаза наблюдая за красотками из кордебалета, задиравшими на сцене стройные ножки и трясшими пышными белыми юбками.
Понемногу закралось подозрение, что швейцар облапошил меня как последнего простака, но воспоминание об искусном рисунке девушки со змеей успокоило и заставило не делать поспешных выводов.
В зале оказалось жарко, сильно пахло одеколоном и табачным дымом. В горле моментально пересохло, захотелось пить. И дело было не только в духоте и пересоленной картошке, поданной в русском ресторане. Как ни крути, фривольный танец дюжины симпатичных девиц не мог не найти вполне понятного отклика; мне даже захотелось улизнуть из заведения через черный ход. Но тут музыка смолкла и танцовщицы убежали за кулисы, а на смену им вышел нарумяненный конферансье в клетчатом пиджаке, ярко-синей сорочке и вульгарной бабочке — розовой, с перламутровыми блестками.
— Леди и джентльмены! — объявил он, неожиданно легко перекрыв разговоры зрителей. — Встречайте наших очаровательных и совсем-совсем неопасных мумий! Еще недавно они танцевали при дворе фараона, а теперь готовы ублажать ваш взор своим невероятным мастерством!
Конферансье неожиданно проворно соскочил со сцены, и сразу потускнел свет висевшей под потолком люстры. На фоне черного бархата занавеса возникли две белые фигуры. Оркестр заиграл незнакомую мелодию, и танцовщицы, с ног до головы замотанные в полосы бинтов, принялись в меру своего умения и понимания изображать египетский танец.
Зрители смотрели за ними, затаив дыхание. И немудрено! Никакой другой одежды, кроме намотанных в несколько слоев бинтов, на стройных девицах не было вовсе, в просветах ткани белела обнаженная кожа. Мне окончательно стало нехорошо.
К счастью, затем на сцену вышли исполнители степа, коих представили известными танцорами из Нового Света, но цвет их кожи объяснялся, скорее, ваксой, нежели естественной чернотой. Дальше выступал персидский глотатель огня, за ним — китайские акробаты, а следом — факир, укротитель змей.
Смуглый старик в цветастом индусском одеянии сел на тростниковую циновку, скрестил ноги и принялся тихонько наигрывать заунывную мелодию на флейте со странным утолщением посередине; в зале сразу наступила тишина. Обычный холщовый мешок перед укротителем вдруг зашевелился, и наружу высунулась змеиная голова. Никакого обмана — это была самая настоящая кобра. Она раскачивалась из стороны в сторону и грозно раздувала капюшон, позволяя разглядеть напоминавший очки узор.
Конферансье проявил к ней боязливое почтение и поднялся на сцену лишь после того, как старый факир завязал горловину мешка веревкой и принялся сворачивать циновку.
— Леди и джентльмены! Встречайте Невероятного Орландо! — закричал ведущий. — Он делает все, что делает Гарри Гудини, только не тратит время на пустую болтовню!
Послышался смех.
Я огляделся и с немалым удивлением отметил, что обращение «леди и джентльмены» преувеличением не являлось. Хватало среди публики и женщин. И вовсе не вышедших на ночную охоту жриц продажной любви, а приличных дам, коих сопровождали ничуть не менее приличные на вид кавалеры.
На сцену вышел мим. Его темный наряд растворялся в тенях, выбеленное лицо с нарисованными бровями казалось застывшей маской, а белые перчатки летали на фоне черного занавеса нервными птицами. На миг мне стало не по себе.
Неловко-ломаные движения мима завораживали; при всей своей эксцентричности он, казалось, не совершал ни одного лишнего жеста. Из белых перчаток вылетали голуби и чудесным образом возникали вещи, владельцы которых находились в другом конце зала, но никакой магии в этом не было, одна лишь ловкость рук. Мим даже сиятельным не являлся; я несколько раз ловил на себе взгляд его карих глаз.
Пока Орландо развлекал публику, доставая из карманов зрителей зажженные сигареты, игровые карты и цветы, его помощники выкатили на сцену приличных размеров бочку и принялись носить ведра, наполняя ее водой; слышался плеск, на сцену летели брызги. Когда они закончили, по сцене растеклась небольшая лужа воды.
— Леди и джентльмены! — объявил вдруг конферансье, привлекая к себе внимание зрителей. — Уверен, любоваться этими трюками вы готовы до самого утра, но сегодня, как и каждую пятницу, нас посетит Черная Лилия, поэтому время Орландо подошло к концу. И знаете… — ведущий прошелся по краю сцены, — гонорары наш бессловесный друг требует просто заоблачные, но сегодня платить не придется. Посудите сами, к чему деньги покойнику? Орландо, прошу!
Мим вернулся на сцену, и я с облегчением перевел дух. Мысль о том, что он подойдет и достанет из моего уха зажженную сигару, заставляла нервничать.
Когда Орландо встал рядом с ведущим, из-за кулис появились две ассистентки. Одна несла поднос с парой наручников и цепью, вторая — крышку от бочки. Конферансье попросил мима вытянуть перед собой руки и сковал его запястья стальными браслетами, затем проделал ту же процедуру с ногами и соединил кандалы короткой цепочкой, как поступают с наиболее опасными каторжанами.
— Никаких трюков, убедитесь сами! — провозгласил он после этого.
На сцену поднялось сразу несколько человек, и один из них, крупный мужчина средних лет с кривым носом, уверил собравшихся, что в ход пошли обычные полицейские наручники.
— Сто раз такие надевали, — с усмешкой добавил он.
— Легко ли от них избавиться? — вкрадчиво поинтересовался конферансье.
— Кому как, — многозначительно ответил бывалый зритель.
— Ну конечно! — рассмеялся конферансье. — Такому умельцу, как Невероятный Орландо, ничего не стоит избавиться от оков! Но хватит ли на это дыхания?
Ведущий тычком в грудь отправил мима в бочку, тот завалился в нее спиной, мелькнули туфли, выплеснулась на сцену вода. Конферансье водрузил сверху крышку и уселся на нее для надежности. Раздалась барабанная дробь, в руке артиста возникли карманные часы.
Зал замер в немом восторге, на меня накатил невероятный сплав чужих эмоций, щедро приправленный страхом. Несколько раз крышку явственно толкали изнутри, но конферансье и не подумал встать, продолжая смотреть на часы. И лишь когда нервы у всех натянулись до предела, вскочил и объявил:
— Пять минут истекли!
И тотчас смолк барабан. Крышка не шелохнулась.
А потом кто-то тронул меня за плечо. Я нервно отмахнулся и вдруг обнаружил, что каким-то невероятным образом оказался в центре всеобщего внимания. Обернулся — за мной стоял мим. С его будто бы приклеенной к волосам шапочки и промокшей насквозь одежды капала вода, но грим нисколько не потек.
— Невероятный Орландо! — во всю глотку гаркнул конферансье и опрокинул бочку, на сцену хлынула вода.
В зале засвистели, застучали ногами, захлопали, заголосили. Мим издевательски выверенным движением выудил у меня из-за уха пикового валета и помахал картой, требуя освободить проход. Я машинально отступил и, лишь когда Орландо подошел к сцене, почувствовал, как в очередной уже раз за сегодняшний день к лицу приливает кровь. Но теперь виной тому было не смущение, а злость. Нет, не злость даже — самая настоящая ярость. Губы обтянули оскаленные зубы, пальцы сами собой стиснулись в кулаки. Нестерпимо захотелось догнать наглеца, сбить с ног и хорошенько попрыгать на его мослах, а потом ухватить за грудки и пару раз приложить затылком об пол…
Я тряхнул головой, прогоняя наваждение, и поспешил затеряться среди зрителей, дабы не ловить больше на себе насмешливые взгляды соседей. Ноги сами привели к бару, там я без особой надежды спросил лимонада; индус с невозмутимым видом наполнил из пузатого кувшина бокал с толстым стеклянным дном и щедро сыпанул в напиток колотого льда.
Я расплатился, пригубил лимонад и одобрительно покивал.
— Отлично! — сообщил бармену. Индус остался невозмутим.
Неспешно попивая освежающий напиток, я отыскал свободное место у стены и прислонился к ней, ожидая возобновления представления. На сцене подсобные рабочие орудовали лентяйками, протирая вылитую из бочки воду. Вскоре они скрылись за кулисами, и на смену им пришли девицы из кордебалета. Вновь заиграл оркестр, я взглянул на часы и поморщился: было уже поздно. Но уходить не хотелось. Слишком много времени потерял, чтобы покинуть варьете, не дождавшись выступления звезды сегодняшнего вечера. Почему-то образ танцовщицы с афиши у входа накрепко засел в памяти и не отпускал, подобно китобойному гарпуну.
Решив подождать еще пять минут, я в пару глотков допил лимонад и поставил пустой стакан на поднос проходившей мимо разносчицы. Та игриво подмигнула, я сделал вид, будто не заметил. Под конец приятная кислинка напитка сменилась приторной сладостью, и вновь захотелось пить, но урок пошел впрок, выбрасывать деньги на ветер я не собирался. Жулики, кругом одни жулики.
Расстегнув верхнюю пуговицу сорочки, я в очередной раз взглянул на часы, и как раз в этот момент музыка смолкла, танцовщицы покинули сцену и к зрителям вновь вышел конферансье.
— А теперь то, ради чего вы все здесь собрались! — объявил он. — Выступление блистательной, обворожительной и таинственной Черной Лилии, жрицы самой Кали!
Заиграла тягучая мелодия, музыканты пытались подражать заклинателю змей, и у них это неплохо получалось. Солировала флейта. А потом из-за кулис на сцену выскользнула стройная девушка, с головы до ног укутанная полупрозрачными шелковыми накидками. Были видны лишь изгибы фигуры, босые ступни и кисти с тонкими пальцами, светлые глаза сиятельной и… немалых размеров удав, который возлежал на плечах танцовщицы и плавно водил из стороны в сторону головой и хвостом.
Разговоры враз смолкли, слышны стали лишь шорох одежды и дыхание людей, и тогда девушка торжественно произнесла:
— Во имя Кали, Матери Вселенной и Высшей Богини!
Послышался женский вскрик — какая-то экзальтированная дамочка за ближним к сцене столом лишилась чувств; я остался невозмутим.
Индия, Кали и ее ритуальные душители последнее время не сходили с первых страниц газет, и вся богема буквально помешалась на этой теме, потому более выигрышного начала для выступления было не сыскать.
Черная Лилия плавно шагнула вперед, ее накидки колыхнулись и сразу опали, струясь по соблазнительным изгибам женской фигуры, и стало ясно, что банального танца живота ждать не стоит. Девушка постепенно ускоряла плавные движения, и вскоре в полумраке сцены начало казаться, будто удав на ее плечах превратился во вторую пару рук. Зал следил за выступлением как завороженный.
Глаза танцовщицы мягко светились в темноте, но едва-едва, большинство собравшихся, полагаю, даже не определили в ней сиятельную. Вне всякого сомнения, сейчас девушка использовала свой талант, но столь тонко, а возможно, и неосознанно, что мне не удалось ощутить никакого внешнего воздействия. Один лишь прилив сил. И ощущал его не я один.
Лица людей разрумянились, глаза загорелись восторгом. Какой-то господин даже попытался влезть на сцену, но бородатый швейцар сноровисто стянул его обратно и окатил водой из специально приготовленного ведра.
А потом Черная Лилия скользнула за кулисы, зал взорвался аплодисментами и свистом, а у меня разболелась голова. В ожидании выхода танцовщицы на бис я вытер с раскрасневшегося лица пот и заказал у индуса еще один бокал лимонада. Холодный, с колотым льдом напиток немного унял охвативший меня жар, но с духотой ничего поделать не мог. Закружилась голова.
На бис Черная Лилия не вышла, и зрители начали расходиться, я поставил стакан с недопитым лимонадом на стойку и тоже двинулся к выходу, но там обнаружился Невероятный Орландо. Мим пытался увлечь покидавших варьете людей и цеплялся со своими фокусами ко всем и каждому.
Попадаться ему на глаза и вновь становиться всеобщим посмешищем не хотелось, и я двинулся мимо сцены к черному ходу. Все вокруг словно заволокло туманом, пол качался под ногами, дышать удавалось через раз. Накатила тошнота, но я собрал волю в кулак, миновал уборную и свернул в служебный коридор, темный и безлюдный.
Бородатый швейцар возник, будто чертик из коробочки.
— Сюда нельзя! — заявил он и уперся широченной ладонью мне в грудь. — Назад!
Меня качнуло, в попытке удержать равновесие я облапил вышибалу и поначалу даже повис на нем, а потом осторожно опустил на пол и разжал стиснувшие толстую шею пальцы. Все вышло само собой, у меня и в мыслях не было лишать швейцара сознания, просто невыносимо хотелось выйти на свежий воздух. А еще — сильно кружилась голова.
Едва не теряя сознание, я перешагнул через швейцара и побрел к двери черного хода. Пол раскачивался под ногами все сильнее, и столь же сильно что-то раскачивалось в голове, поэтому в прохладу летнего вечера я буквально вывалился.
Словно рухнул из лодки в ледяную воду.
Раз — и хорошо…
Свет — это боль.
Я осознал это сразу, как только открыл глаза. И потому немедленно зажмурился, но боль не ушла. Она все глубже и глубже вгрызалась в голову, давила в темечко и стучала в виски.
А еще — позвякивание. Легкое позвякивание через равные промежутки времени, словно кто-то размешивал в стакане чай и ненароком задевал ложечкой стеклянные стенки.
Дзинь, дзинь, дзинь.
Позвякивание было даже хуже света. Казалось, еще немного — и у меня из ушей побежит кровь.
«Где я?» — Вопрос пробился через одуряющую боль и заставил взять себя в руки.
Где я, черт побери?! И как здесь очутился?
Я лежал. Лежал на мягком матраце и был укрыт простыней, а потому никакая это не кутузка, не притон и не подворотня, куда запросто может угодить опоенный непонятным зельем простак.
А что меня опоили, в этом не было никаких сомнений. В памяти зияли бездонные провалы, после завершения танца Черной Лилии я не помнил ровным счетом ничего. Духота вкупе с табачным дымом, возбуждением и нервным перенапряжением так подействовать не могли. Не иначе чертов индус подмешал что-то в лимонад.
Проще всего было открыть глаза и осмотреться, но, памятуя о недавнем приступе мигрени, я продолжал лежать со смеженными веками и прислушиваться к легким шорохам и тревожному позвякиванию.
— Вы проснулись? — спросил вдруг женский голос.
Я вздрогнул и открыл глаза. Голос был знаком. Раньше он казался более низким и волнующим, но изменился лишь тембр — человек был тот же.
«Черная Лилия?!» — промелькнуло в голове, и я с изумлением уставился на девушку, которая стояла у стола и длинной железной ложкой размешивала лимонад в кувшине из прозрачного стекла.
Высокая, стройная, черные волосы убраны в простую прическу, бледное лицо с тонкими чертами урожденной аристократки. Выбивались из общей картины лишь глаза, светлые глаза сиятельной; они смотрели на меня с неприкрытой насмешкой. Острые, проницательные, умные.
Домашнее платье строгого покроя с закрытыми плечами и руками нисколько не походило на откровенный наряд экзотической танцовщицы, но ошибки быть не могло. Я помнил этот взгляд. И помнил его по выступлению в варьете…
…Я вывалился из черного хода варьете в прохладу летнего вечера и едва устоял на ногах. Сильно шатало, кружилась голова, но свежесть уличного воздуха прогнала тошноту и прочистила сознание. Звон в ушах стих, стали слышны раздраженные голоса.
«Щелк!» — разложился вынутый из кармана нож.
Но голоса не приближались, и стало ясно, что это не засада, что ждут не меня.
Благоразумие заставило спрятать складной нож; я сделал несколько глубоких вдохов и зашагал по переулку.
Вокзал. Мне надо было на вокзал.
Но голоса звучали все отчетливей, а когда я осторожно заглянул за угол, то увидел, что проход перегорожен конным экипажем. Развернуться и уехать ему не давали двое громил. Один из бугаев перехватил поводья и свободной рукой наставил на возницу наваху, другой пытался распахнуть запертую изнутри дверцу.
Спиной ко мне стоял коротышка; он возился с установленным на трехногом штативе фотографическим аппаратом.
«Какого черта тут происходит?» — хотел было во всеуслышание поинтересоваться я, но вместо этого молча шагнул вперед. Настроения разговаривать не было…
— Ваш лимонад, — улыбнулась Черная Лилия, переливая напиток из кувшина в высокий бокал.
Пользуясь случаем, я слегка приподнял простыню и кинул под нее быстрый взгляд. Вопреки шальному предположению, на мне все же оказались кальсоны, и это обстоятельство не столько разочаровало, сколько заставило недоуменно наморщить лоб.
Да что здесь происходит? Картинка никак не складывалась.
А танцовщица спокойно подошла к кровати и протянула бокал.
— Прошу…
Памятуя о событиях вчерашнего вечера, принимать напиток из рук незнакомки не следовало, но всякая попытка сглотнуть царапала горло наждаком, поэтому я плюнул на осторожность и выпростал из-под простыни левую, лишенную татуировок руку.
Лимонад оказался в меру сладкий, с легкой кислинкой. Я сразу почувствовал себя живым.
Черная Лилия без тени смущения уселась на кровать рядом и принялась с интересом разглядывать меня.
— Идеально! — выдохнул я, отрываясь от бокала.
Танцовщица рассмеялась.
— Вчера ты очень подробно рассказал, как его следует готовить, — сообщила она и многозначительно добавила: — Прежде чем лишиться сознания.
Я откинулся на подушку и отрешенно уставился в потолок.
— Наверное, что-то съел.
— Или выпил, — поправила меня Черная Лилия, поднялась с кровати и вернулась к столу. — Или покурил? О нет! Судя по твоим венам, вколол.
Мое вчерашнее состояние и в самом деле походило на наркотическое опьянение, а поскольку вены усеивали многочисленные точки старых уколов, любые попытки оправдаться прозвучали бы по меньшей мере жалко. И уж совершенно точно — неуместно.
— Еще лимонада? — предложила танцовщица.
— Не откажусь, — согласился я и прислушался к шороху под кроватью. — Скажи, удав…
— Нет! — рассмеялась Черная Лилия, протягивая бокал. — Не беспокойся. Я не держу его дома.
— Отлично, — усмехнулся я. — Не хотелось бы ощутить его удушающие объятия.
— Не удушающие, — поправила меня танцовщица. — Удавы не душат жертву, они обвивают ее, сдавливают и останавливают кровоток.
— Буду знать, — сказал я и откинулся на подушку. Слова об удушении вызвали некий подсознательный отклик, словно в памяти вдруг сложился очередной кусочек мозаики.
Вчера я кого-то душил. Это точно.
Бородатого швейцара? Нет, кого-то еще. Но кого?
Фотограф стоял ко мне спиной.
— Живее, черти! — выругался он. — За что я вам деньги плачу? Мне нужен снимок!
Я подступил к нему и зажал шею в сгибе локтя. Не знаю, почему, но захотелось поступить именно так.
— Тише! — шепнул я на ухо коротышке, заставляя его подняться на цыпочки, и повторил: — Тише, не дергайся.
Фотограф захрипел. Я слегка ослабил хватку, позволяя ему глотнуть воздуха, и свободной рукой зашарил по пиджаку. В нагрудном кармане наткнулся на замусоленную визитную карточку внештатного сотрудника местной газеты «Утренние новости» на имя Марека Фаре.
— Это ты? — поднес я ее к лицу фотографа.
— Да, — просипел газетчик. — Что вы делаете? Отпустите…
И тут меня заметил громила, который держал поводья.
— Эй, ты! — рыкнул он. — Проваливай!
— Отпусти, а то хуже будет! — потребовал фотограф, обеими руками цепляясь за мое предплечье.
Но я распознал бившийся в нем страх и вновь приподнял локоть, заставляя жертву встать на облезлые носки туфель. А когда второй бандит оставил в покое дверцу экипажа и угрожающе двинулся в мою сторону, предупредил газетчика:
— Марек, будь паинькой, попроси своих друзей пойти погулять.
— А то что? — просипел газетчик, сохраняя присутствие духа. — Тебе наваляют по первое число!
— Сначала сверну тебе шею.
— Чушь!
Но я уже ухватился за потаенный страх и принялся разматывать его, размеренно и без всякой спешки шепча на ухо фотографу:
— Марек, ты же знаешь, как выглядят задушенные! Сам не раз снимал их, так? Неприглядное зрелище, скажу тебе. Еще и обмочишься. Будешь лежать в вонючей луже, а полицейские пропустят какого-нибудь прощелыгу сделать снимок для криминальной хроники. Мертвый, обмочившийся перед смертью газетчик — зрелище прискорбное и душераздирающее. Но знаешь, что все будут говорить? Собаке — собачья смерть.
Мне почти не пришлось задействовать талант сиятельного, столь сильна оказалась фобия фотографа.
— Стой! — приказал он бандиту. — Стой, не подходи! — И обратился уже ко мне: — Не лезь в это дело! Я никому не причиню вреда! Просто сделаю один чертов снимок, и все!
— Чей снимок?
Марек замялся. Но мой талант сиятельного вскрыл его, будто консервный нож — жестяную банку.
— Чей снимок ты хочешь сделать? — повторил я, вновь приподнял локоть, и газетчик сломался.
— Черной Лилии! — сознался он и попытался оправдаться: — Люди должны знать жрицу Кали в лицо! Это важно!
— Серьезно?
— Дам тридцать франков, только уйди!
— Нет.
— И еще пятьдесят — завтра! Мне хорошо заплатят за снимок!
Я остался непреклонен.
— Скажи им, пусть проваливают!
На глаза фотографа от злости и разочарования навернулись слезы, но сопротивляться моей воле он уже не мог и хрипло выхаркнул:
— Уходите!
Громилы переглянулись.
— Деньги мы не вернем, — предупредил парень с навахой.
— Уходите! — сорвался газетчик на крик.
Мордовороты пожали плечами и растворились в темноте переулка, а я слегка придушил фотографа, опустил его на землю и забрался на козлы к обмершему от страха вознице.
— Гони!
Дальше воспоминания вновь затягивал туман забытья, но остальное было понятно и так: преисполненная благодарности танцовщица приютила спасителя на ночь.
Я допил лимонад и убрал пустой стакан на тумбочку, взял с нее хронометр и просунул ладонь в золотой браслет. Черная Лилия подошла к платяному шкафу и распахнула его, демонстрируя мою одежду, аккуратно развешенную на плечиках.
— Я поручила прислуге вычистить костюм, — сообщила она. — Надеюсь, вы не против?
Упоминание прислуги резануло слух, разрушая уже сложившуюся в голове картинку, но я воздержался от расспросов и молча уставился в потолок.
— Одевайтесь! — призвала меня девушка покинуть постель. — Сейчас будем завтракать.
— Хм… — только и промычал я в ответ.
— Бросьте! — рассмеялась танцовщица. — Вид ваших татуировок меня не смутит. Кто, думаете, укладывал вас вчера в постель? Вы были не в состоянии позаботиться о себе.
Упираться дальше было бы чистым ребячеством, потому я решительно откинул простыню и ворчливо заметил:
— Почему же вы не поручили прислуге и это?
— О! Мне вовсе не хотелось, чтобы среди слуг ходили слухи о гостящем у меня уголовнике!
Я только фыркнул и разубеждать собеседницу в каторжанском происхождении наколок не стал. Вместо этого спокойно подошел к шкафу, достал из него брюки и принялся одеваться.
Черная Лилия улыбнулась и сообщила:
— Я долгое время жила в Индии, там очень распространены татуировки. Видела даже цветные.
Я молча кивнул, и танцовщица рассмеялась:
— Надо признать, вчера вы были более красноречивы. Восхищались моей красотой, как истинный джентльмен.
— Вчера я был не в себе, — отметил я очевидный факт.
— То есть вы больше не находите меня привлекательной?
Я обернулся к танцовщице, продолжая застегивать пуговицы сорочки. Черная Лилия была красива. Очень красива. Но говорить об этом не стал. Вместо этого усмехнулся:
— Больше не полагаю приличным произносить подобные вещи вслух.
— Удивительная тактичность. Вчерашняя ваша манера вести себя показалась более… естественной.
Я только пожал плечами. Меня принимали за бандита, и было совершенно непонятно, как к этому следует относиться. К тому же не стоило сбрасывать со счетов возможность того, что знакомство с танцовщицей было подстроено людьми, которые устроили поджог дирижабля. Зачем-то ведь меня опоили, так?
Впрочем, вздор! Никто не мог заранее спланировать подобного развития событий! Да и Черная Лилия казалась искренней в своих чувствах. Я ощущал одно лишь любопытство, никак не страх. А людям свойственно бояться тех, против кого они замышляют недоброе и кто способен свернуть им шею одним движением руки.
Если честно, танцовщица мне попросту нравилась, чертами лица она чем-то неуловимо походила на классические греческие статуи, и вчера я восхищался ее красотой совершенно искренне. Это не было выражением пьяной симпатии, мимолетной и обманчивой.
— И все же, как вас зовут? — спросила вдруг танцовщица. — Я так и не смогла добиться от вас имени, вы лишь твердили, что это — большой секрет.
Я досадливо поморщился и представился:
— Лео, — но сразу поправился: — Лев.
— Так Лео или Лев? — уточнила девушка, забавно наморщив нос.
— Как вам больше нравится.
— Лео, — решила танцовщица. — Мне больше нравится Лео. Вы не похожи на Льва.
Я кивнул.
— Как вам будет угодно, — затем надел пиджак и с некоторой долей смущения сознался: — К сожалению, в моей памяти зияют досадные пробелы. Подскажите, как обращаться к вам. Вряд ли уместно называть вас Черной Лилией…
— Меня зовут Лилиана, — сообщила нисколько не удивленная подобной забывчивостью танцовщица. — И я буду крайне признательна, если вы сохраните в тайне мой секрет. Огласка разрушит мою жизнь и причинит много бед родным.
— Можете на меня рассчитывать, — пообещал я, застегнул пиджак и подошел к окну.
Со второго или третьего этажа открывался чудесный вид на тенистый парк с посыпанными мраморной крошкой дорожками и статуей посреди немалых размеров фонтана. Сбоку тянулось боковое крыло дома с крытой старой черепицей крышей и каменными горгульями у водостоков.
Я совершенно точно провел ночь в чьем-то загородном имении, и это абсолютно не укладывалось в голове.
Лилиана — содержанка какого-то богача? Или она — из богемной компании, снявшей особняк то ли вскладчину, то ли на пожертвование щедрого мецената?
Почему-то в это не верилось.
— Надеюсь, Лео, вы не откажетесь встретиться на завтраке с моими родителями? — огорошила вдруг меня Черная Лилия очередным неожиданным заявлением. — Они с нетерпением ждут встречи со спасителем их дочери!
— С родителями? — растерянно пробормотал я и замялся. — Если это и в самом деле необходимо…
— Очень обяжете! Ну прошу…
Лилиана умоляюще посмотрела на меня, и я сдался, хоть и осознавал, что в ход пущено элементарное женское лукавство.
К тому же что еще оставалось? Сбежать? Черт, да я даже не знал, где именно нахожусь!
— Встречусь, — скрепя сердце, пообещал я.
— Спасибо, Лео! — обрадовалась девушка, подошла ко мне и смахнула несуществующую пылинку с лацкана пиджака. — Мои родители понятия не имеют, куда я отлучаюсь по пятницам. Они подозревают роман. Лучше обходить эту тему стороной, хорошо?
— Постараюсь, — вздохнул я, нисколько не вдохновленный предстоящим разговором.
— Не волнуйтесь, вам не придется изображать моего тайного поклонника. Вчера вы просто отогнали двух бандитов, получили удар по голове и почувствовали себя плохо.
— Договорились.
Лилиана посмотрела в окно и оживилась:
— Папа возвращается с прогулки!
— Мне бы умыться…
— Идемте, я проведу вас в уборную!
Лилиана потянула меня к двери, но я на миг задержался у окна и посмотрел на пожилого господина в светлом прогулочном костюме, который шел, тяжело опираясь на массивную трость. Семейное сходство было очевидным, и я отбросил подозрение, будто поневоле стал участником какой-то постановки. Все происходило на самом деле.
В уборной я умылся, прополоскал рот и расчесал растрепанные после беспокойного сна волосы. Затем внимательно изучил собственное отражение и с тяжелым вздохом покачал головой.
Осунувшееся лицо с еще более резкими, нежели обычно, чертами, запавшие глаза с красными ниточками капилляров, едва заметная отметина кровоподтека на левой скуле. Костюм из магазина готового платья, недорогая сорочка, характерная стрижка…
Бандит? Не обязательно, но я бы точно не обрадовался, приведи моя дочь подобного типа домой. Мне не хотелось ни встречаться с родителями Лилианы, ни тем более завтракать с ними за одним столом.
Раздался требовательный стук в дверь, я сбросил оцепенение, вытер висевшим рядом с умывальником полотенцем руки и вышел в коридор.
— Все хорошо? — присмотрелась ко мне встревоженная Лилиана.
— Просто замечательно, — без всякого энтузиазма ответил я и растянул в широкой улыбке губы.
— Будь собой, — посоветовала танцовщица и провела меня в просторную гостиную, где был накрыт круглый стол. На стенах висели потемневшие от времени картины, но прежде чем я успел толком оглядеться, распахнулась противоположная дверь и служанка в белом переднике и чепце вкатила тележку с подносом, накрытым выпуклой крышкой.
Следом вошла представительной наружности пара лет пятидесяти на вид. Мать Лилианы была стройной женщиной, ничем внешне не примечательной. Тусклый взгляд светлых глаз сиятельной безразлично скользнул по мне и сразу ушел в сторону.
Отец ее, так же сиятельный, радушно улыбнулся и протянул руку. Если на прогулке отец Лилианы показался сутулым и уставшим, то теперь словно стал выше ростом и раздался в плечах.
— Лев Шатунов, — первым представился я, самую малость опередив уже открывшую рот Лилиану.
Та искоса глянула на меня и после едва уловимой заминки произнесла:
— Маркиз и маркиза Монтегю.
— К чему эти условности? — улыбнулся маркиз, расправляя торчащие в разные стороны усы. — Зовите меня Джорджем.
Маркиза промолчала. Служанка поспешно выдвинула стул, и мать Лилианы первой опустилась за стол.
— Прошу! — пригласил меня маркиз.
Мы расселись, и я, дабы хоть чем-то занять руки, взял тост и принялся намазывать его малиновым джемом. Расспросов о событиях вчерашнего вечера особо не опасался, да никто выпытывать подробности и не стал. Обычный завтрак в необычных обстоятельствах, только и всего.
Лилиана ничего есть не стала, сославшись на то, что уже успела перекусить; ее мать пила красное вино. От нее повеяло горьковатым ароматом лауданума — не иначе маркиза прямо с утра приняла успокаивающую опиумную настойку, что и объясняло ее чопорную отстраненность. Подобное обстоятельство могло свидетельствовать о каком-то серьезном заболевании, но я не стал забивать этим голову.
Перед Джорджем служанка выставила сваренное вкрутую яйцо и чашку черного кофе. Я поинтересовался насчет чая и тем самым заслужил одобрительный взгляд маркиза.
— Сразу видно русского! Вы с англичанами и дня прожить без чая не можете, — улыбнулся он и уже без всякой теплоты в голосе добавил: — Индусы — тоже…
Но чай в доме отыскался. К тому времени, когда его заварили и принесли в аккуратном фарфоровом чайничке, маркиза уже позавтракала и покинула гостиную. Лилиана вышла вслед за ней.
Я налил себе чаю, а маркиз принял у старого слуги с сабельным шрамом на щеке увесистую деревянную шкатулку, откинул плотно пригнанную крышку и долго перебирал сигары. Определившись с выбором, он специальным ножом срезал кончик у одной из них и указал на хьюмидор.
— Угощайтесь, Лев.
— Благодарю, Джордж, — отказался я. — Не курю.
— Составите мне компанию?
— Непременно.
Мы поднялись из-за стола и прошли на террасу, где стоял небольшой круглый столик на одной ножке с пепельницей и коробкой длинных спичек. Маркиз поставил на него чашечку с кофе и принялся раскуривать сигару. Пахнуло ароматным дымом, я сделал глоток чаю и посмотрел в сад.
Вид с террасы открывался просто чудесный.
— Семейный врач требует, чтобы я чаще находился на свежем воздухе и больше двигался, — сообщил Джордж, который вновь начал сутулиться, словно на завтраке от этого его удерживало присутствие супруги. — Две сигары в день, подумать только!
Я кивнул, не став никак комментировать услышанное. Да это и не требовалось; маркиз ответа не ждал.
— Не знаю даже, как вас благодарить за вчерашнее, — повернулся он ко мне. — Случись что-то с Лили, мы бы этого не пережили.
— Моя заслуга невелика, — ответил я. — Так поступил бы каждый.
— Не скажите, Лев, — покачал головой маркиз. — Я всякого за свою жизнь насмотрелся. Служил в Индии, а там жизнь не сахар. Никому нельзя доверять…
— Вышли в отставку?
— Вышел, — подтвердил Джордж. — Сам о ней попросил, если честно.
— Из-за климата?
— В том числе. У супруги начались проблемы со здоровьем, и врачи рекомендовали ей чистый горный воздух. Да еще этот переезд из Калькутты в Нью-Дели! Я ведь при генерал-губернаторе состоял, Лев. Куда он, туда и я. И скажу честно, под конец там черт-те что творилось. Чума, фансигары…
— Фансигары?
— Туги. Так их называют на юге.
Я позволил себе скептическую улыбку.
— Всегда казалось, что истории о душителях Кали раздувают газетчики.
— Раздувают? — вскинулся задетый за живое маркиз. — Да в газеты и половины правды не попадает! Индусам нельзя доверять, нельзя верить никому из них! Каждый либо фансигар, либо вор и мошенник.
— Вы не преувеличиваете?
— Нисколько, — отрезал Джордж. — Несколько лет назад семью моего лучшего друга нашли задушенной. Убийц впустили слуги. Вот так.
— Соболезную.
— Раньше положение дел в Индии мало кого интересовало, — произнес маркиз, задумчиво глядя в сад. — Все с умным видом рассуждали об угрозе со стороны ацтеков, персов и египтян. Но это известные враги, а в Индии мы еще хлебнем лиха. Боюсь, без большой крови не обойдется. И ведь каждый второй отставник, возвращаясь в метрополию, привозит с собой слугу-индуса, а то и не одного! А кто знает, какие злодеяния у них на уме? Никто!
Я пожал плечами.
— Можете считать меня выжившим из ума стариком, — обиделся Джордж, — но я вижу людей насквозь. Не верите? Взять, к примеру, вас…
— Лучше не стоит…
— Бросьте, Лев! — рассмеялся маркиз. — Мне будет полезно немного размяться. Не часто выпадает случай тряхнуть стариной!
Никаких предположений касательно собственной персоны мне выслушивать не хотелось по той простой причине, что некоторые из них могли оказаться недалеки от истины, но протестовать было не слишком разумно.
Я отпил чаю и кивнул.
— Давайте попробуем.
— Вы служили или служите, — с ходу высказал отец Лилианы первое предположение. — Армия или полиция? На моряка вы не похожи.
Я подумал, чем грозит откровенный ответ, потом признал:
— Служил в полиции. Раньше.
— В яблочко! — с довольным видом рассмеялся маркиз, пыхнул сигарой и как-то враз потерял всякий интерес к этой игре. — Ну, остальное элементарно! Холосты, не бедствуете, много путешествуете. Возможно, от кого-то скрываетесь. Но на этом не настаиваю: у вас нет с собой оружия, нож не в счет, а экстравагантная прическа может объясняться не маскировкой, а веяньями современной моды, в коих я ничего не смыслю, или внутренней потребностью в эпатаже. Что скажете, Лев?
— Удивительно!
— Когда-то я поражал красоток россказнями о дедуктивном методе небезызвестного беллетриста, но сознаюсь честно: все просто появляется в голове само собой. Таков мой талант.
— Весьма полезный талант, — признал я.
— А вы? — прищурился Джордж. — Почему вы покинули службу?
— Получил наследство.
— Решили посмотреть мир?
— Именно.
— Чем планируете заниматься дальше?
Я допил чай и неопределенно пожал плечами.
— В поиске идей.
Маркиза этот ответ вполне устроил, он только уточнил:
— Могу быть вам чем-то полезен?
— Если честно, — вздохнул я, — у меня дела в городе.
— Распоряжусь заложить коляску, — пообещал Джордж, отложил окурок сигары на край пепельницы и шагнул с террасы в гостиную. — Проводи гостя в библиотеку, — попросил он слугу со шрамом на щеке.
Старик вышел на балкон, затушил сигару и привычным движением спрятал окурок в карман ливреи.
— Прошу, следуйте за мной, — с невозмутимым видом объявил он после этого.
Я прогнал с лица понимающую улыбку и отправился следом.
Библиотека в имении Монтегю оказалась не очень большой и весьма уютной. Все стены были заставлены книжными шкафами, в углу под торшером стоял заваленный газетами журнальный столик и пара удобных на вид кресел. Но убедиться в их удобстве я не успел — только прошелся, обозревая золоченые корешки солидных томов, и в библиотеку заглянула Лилиана, уже в новом платье и маленькой шляпке с паутинкой прозрачной вуали. В руках ее был сложенный солнечный зонтик.
Она плотно прикрыла за собой дверь и с нескрываемым удивлением спросила:
— Скажи на милость, что ты наплел отцу? Он решил, будто мы с тобой встречаемся!
— Я просто был самим собой, — с достоинством ответил я. — Как ты и советовала.
— Так даже лучше! — рассмеялась Лилиана. — Идем, я еду в город с тобой.
— Не стоит беспокоиться.
— Брось, Лео, у меня там дела.
— Ну раз так, — пожал я плечами, — тогда пойдем.
Лилиана взяла меня под руку, мы спустились вниз, будто самая настоящая пара, и уселись в уже стоявшую перед особняком коляску. Кучер на козлах выправкой походил на бывшего военного, да им, скорее всего, и являлся. Судя по густому южному загару, служил под командой маркиза еще в Индии.
Погода была солнечной; я надел темные очки, моя спутница раскрыла зонтик. Ехали молча. Нам обоим явно было о чем подумать, к тому же кучер легко мог расслышать каждое слово, а наши разговоры не предназначались для посторонних ушей.
Теперь я прекрасно понимал заинтересованность Лилианы в сохранении тайны. Любой скандал забудется, и даже светские сплетни рано или поздно сойдут на нет, но отношения с родителями столь просто не восстановить. Маркиз индусов не любил и презирал, а тугов попросту ненавидел. Узнай он о танцах дочери во славу Кали, и удара не миновать. Так и до лишения наследства недалеко.
Я поймал себя на том, что как-то слишком близко к сердцу воспринял проблемы Лилианы, раздраженно тряхнул головой и отвернулся, разглядывая окрестности.
Имение было расположено на одном из холмов неподалеку от города. Поначалу дорога шла вдоль крутого обрыва, в густой зелени проглядывали крыши сельских домов. Но очень скоро коляска миновала железнодорожный мост и показалась окраина города. С возвышенности была видна дуга линии электрической конки, дальше над постройками возвышались белые стены амфитеатра, а меж отрогов гор виднелась синяя гладь озера.
Неожиданно на коляску набежала тень; я задрал голову и увидел, как в небесной выси неторопливо плывет громада трансатлантического дирижабля.
Но пожалеть о недавнем крушении собственного летательного аппарата я не успел: под гулкий гудок и стук колес нас обогнал пассажирский состав. За трубой паровоза протянулся длинный шлейф черного дыма, Лилиана закрыла нос надушенным платочком. Лошади раздраженно зафыркали и замотали мордами, и кучер зацокал языком, успокаивая животных.
Я посмотрел на хронометр. На часах было без четверти одиннадцать.
Полдня коту под хвост…
Солнце заметно прогрело воздух, но на открытом пространстве зной не чувствовался, душно и жарко стало, лишь когда въехали в город. Сразу за линией электрической конки я попросил остановиться.
— Стой! — скомандовала Лилиана кучеру и, к моему немалому удивлению, выбралась из коляски вслед за мной.
Рука об руку мы зашагали по тротуару, коляска покатила следом на некотором удалении.
— Можешь снять очки? — попросила вдруг Лилиана.
Я исполнил просьбу и остановился.
— Да?
— Лео, — проникновенно заглянула мне в глаза Лилиана, — я так тебя и не поблагодарила, а ведь ты меня спас. Это был какой-то кошмар!
— Не стоит преувеличивать…
— Преувеличивать?! — охнула она. — Этот газетчик преследовал меня целый месяц! Когда он попытался ворваться в гримерку, его перестали пускать в варьете. Наверное, подкупил кого-то, чтобы узнать, когда я буду уезжать. Не вмешайся ты, я бы пропала. Спасибо!
Я вежливо улыбнулся, но на языке так и вертелся вопрос, какого черта приличная девушка вообще делает в варьете. Спрашивать не стал. Не мое дело.
— Пообедаешь со мной? — предложила Лилиана. — Это самое малое, что я могу для тебя сделать!
Мои мысли были заняты совсем другим, поэтому я бездумно кивнул, сразу передумал и решил отказаться, но было уже поздно.
— Отлично! — затараторила Лилиана. — Ресторан «Старина Джеймс», это в самом центре, на площади Максвелла. Ровно в два. Не опаздывай. — И она, дробно стуча по брусчатке каблучками, убежала к коляске.
Экипаж отъехал, а я замер на месте.
А впрочем, какая разница? Обещание — это не ярмо на шее. К тому же, учитывая мое финансовое состояние, обед за чужой счет был не такой уж плохой идеей.
При мысли о деньгах я машинально сунул пальцы в жилетный кармашек и с изумлением выудил из него три свернутые десятки, новенькие, с идущими подряд номерами.
Тридцать франков! Откуда?! Я ведь точно не брал взятку у фотографа и не обшаривал его карманы, лишив сознания.
Убрав деньги обратно, я поднес пальцы к лицу и ощутил острый запах типографской краски. И сразу из черного провала забытья всплыл очередной кусочек мозаики.
— Гони! — приказал я извозчику, сев рядом.
До полусмерти перепуганный мужичок повиновался и тряхнул поводьями. Экипаж вывернул из переулка и помчался прочь, трясясь и содрогаясь на неровной брусчатке.
Я не спросил, куда мы едем, мне это было неинтересно. Вновь накатило головокружение, от тряски начало тошнить. Запахи неожиданно обострились, и я почуял аромат свежей типографской краски, коим имеют обыкновение благоухать новенькие ассигнации.
Не отдавая отчет в собственных действиях, я сунул руку в карман кучера и вытащил на свет три хрустящие десятки.
Тридцать франков, совсем как обещал фотограф.
Извозчик уставился на меня взглядом затравленного зверя, и этот всполох ужаса в один миг осветил самые потаенные закутки его души. Газетчик подкупил кучера, вот тот и не делал никаких попыток тронуться с места…
Одной рукой я перехватил поводья, другой спихнул мужичка с козел. Он вскрикнул, кувыркнулся и растворился в ночной мгле. А я несколько раз стукнул локтем в стенку экипажа и крикнул:
— Эгей, барышня! Куда едем?!
Я немного постоял, обдумывая это воспоминание, потом мотнул головой и отправился на поиски вчерашнего ломбарда.
Бегство из города придется отложить. Сначала стоит во всем разобраться. Если встреча с Лилианой подстроена и является звеном той же цепи, что и поджог дирижабля, то мой неведомый враг допустил просчет, оставив сразу несколько серьезных зацепок.
Если я побегу — ударят в спину. Выберут подходящий момент и ударят. Так что стоит перехватить инициативу и разворошить осиное гнедо. Нападение неспроста называют лучшей защитой.
Я недобро усмехнулся, достал из жестяной баночки последний леденец и закинул его в рот. Оказался мой любимый — апельсиновый.
Отличное предзнаменование, просто замечательное.
«Гадание на леденцах!» — невесело рассмеялся я и поспешил дальше.
Ломбард отыскал без особого труда; город и в самом деле был разделен на кварталы радиальными бульварами, словно разрезанная на куски пицца. Район я примерно запомнил, пришлось лишь немного побродить в поисках нужного перекрестка.
Выставленные на тротуар столики уличного кафе прятались от палящих лучей солнца в тени полосатого тента; там кто-то сидел, но я не стал приглядываться, распахнул дверь ломбарда и шагнул внутрь, спеша убраться с солнцепека.
— Опять ты! — зевнул при виде меня давешний оценщик и почесался, сунув пальцы за ворот рубахи. — Прижало, что ли?
Вместо ответа я выложил на прилавок пару золотых запонок.
Оценщик просунул руку в окошко решетки, забрал запонки и придирчиво осмотрел товар через увеличительное стекло. Потом тщательно взвесил и с довольным видом ухмыльнулся.
— Другое дело! Дам четвертной.
— Что?! — взорвался я. — Часы стоят полтысячи франков, а ты давал за них жалкую тридцатку! Запонки весят куда меньше, но платишь почти столько же!
— Запонки, — флегматично произнес оценщик, — это запонки. Просто золото, никаких номеров. А дорогие часы — они наперечет. Сверят номер и конфискуют, еще и привлекут за скупку краденого. А стравливать номер — это самому себе статью с земли поднимать. Дураков нет.
Словно утомленный столь длинным монологом, скупщик замолчал, вытер со лба пот и лязгнул кассой.
— Берешь четвертной? — спросил он.
— Только квитанцию выпиши, — потребовал я. — Может, выкуплю еще.
— Ну-ну, — послышалось в ответ.
Но квитанцию в придачу к двум мятым десяткам и надорванной пятерке оценщик все же выдал. Затем потерял ко мне всякий интерес и тоненькой иголочкой принялся накалывать с внутренней стороны запонок номер квитка. Контроль и учет, как он есть.
Я направился на выход, уже у двери хлопнул себя по лбу и вернулся к решетке.
— Да? — оторвался работник ломбарда от своего увлекательного занятия.
— Пистолет интересует, — указал я на самозарядный пистолет, плоский и компактный.
— Маузер, модель «восемнадцать семьдесят семь». Двадцать пятый калибр, вес… — Оценщик взвесил оружие в руке и решил: — Не более полукилограмма. Длина — сантиметров четырнадцать-пятнадцать, поместится в любой карман.
— Позволь! — попросил я, принял пистолет и повертел его в руке. В отличие от своего старшего собрата — модели «К63», этот маузер просто потерялся в ладони. — Сколько стоит?
— Пятнадцать франков.
— Не дорого? — усомнился я.
— В цену входит запасной магазин и коробка патронов.
— Беру, — решил я и выложил на прилавок десятку и пятерку. Оставшихся сорока франков должно было хватить и на билет до Нового Вавилона, и на пропитание, а оружие — вещь первостепенной важности. Без него не обойтись.
Оценщик убрал деньги в кассу, передал мне запасной магазин и выложил на прилавок коробку патронов двадцать пятого калибра. Я снарядил магазин, воткнул его в рукоять и сунул пистолет в карман, дабы лишний раз не нервировать работника ломбарда, затем набил запасной. Его убрал в карман брюк, уравновесив таким образом складной нож с другой стороны. Картонную коробку с собой брать не стал и пересыпал остававшиеся в ней патроны в пустую жестянку от леденцов.
После этих приготовлений я охлопал себя по бокам и решил, что если пиджак и стал топорщиться сильнее, то лишь самую малость. Нормально.
— Удачного дня, — напутствовал меня оценщик.
— Удачного, — ответил я и распахнул входную дверь.
Шагнул на улицу, вытянул из нагрудного кармана темные очки, и тут же по нервам резанул отголосок чужого страха. Я завертел головой по сторонам и заметил своего вчерашнего знакомого, Емельяна Никифоровича. С одутловатым и нездоровым лицом он в одиночестве сидел за столиком уличного кофе и напряженно смотрел на чашечку кофе. Рука его заметно дрожала.
Прошипев проклятье, Красин поставил чашку на блюдечко, взял с тарелки аппетитного вида рогалик, макнул его в кофе и откусил.
— Шоковая терапия не помогла? — сочувственно поинтересовался я.
Емельян Никифорович поднял взгляд, обрадовался и указал на стул напротив.
— Присоединяйтесь, Лев Борисович! Здесь подают чудесные рогалики!
Я решил, что вполне могу позволить себе второй завтрак, и попросил выглянувшего на улицу официанта принести чашку кофе и выпечку. Если начистоту, два тоста в доме Монтегю полноценным приемом пищи считаться не могли.
— Нет, Лев Борисович, — макая в чашечку кофе очередной рогалик, вздохнул Емельян Никифорович, — шоковая терапия, как вы изволили выразиться, не помогла. Клин не вышиб клин, но я на эту дикую теорию и не полагался. Это все Иван Прохорович. Я проиграл ему в карты, а карточный долг — это святое, знаете ли.
— А где он сам?
Красин пожал плечами:
— Мы с ним не особо близки. Просто держимся друг друга, как держатся друг друга соотечественники в чужой стране. Да и общих знакомых хватает.
Принесли мой заказ, на вкус рогалики оказались ничуть не хуже, чем на вид. Еще горячие, с хрустящей корочкой. Кофе тоже не разочаровал.
— Дам вам совет, Лев Борисович, — произнес с задумчивым видом наблюдавший за мной Красин. — Дважды подумайте, прежде чем ввязываться в авантюры, на которые вас станет подбивать Иван Прохорович. Он на такие дела мастак. И знаете, — доверительно склонился над столом собеседник, — я подозреваю, он симпатизирует анархистам!
— В самом деле? — вежливо улыбнулся я, но внутренне так и подобрался. Попасть в поле зрения Третьего департамента из-за знакомства с состоящей на учете личностью не хотелось совершенно. — Почему вы так решили?
— Помимо его резких высказываний? — усмехнулся Емельян Никифорович. — Слишком уж пристально он интересуется Шаляпиным. Отслеживает, где тот бывает, с кем встречается. Это не профессиональный интерес. У анархистов на Шаляпина зуб.
— Как и у вполне законопослушной либеральной общественности, к коей относится каждый второй отдыхающий здесь русский, — попытался смягчить я высказывание Красина.
Я как раз был в России, когда Федор Шаляпин после одного из театральных представлений опустился на колени перед имперским наместником, а того после подавления беспорядков семьдесят второго года в определенных кругах звали не иначе как Кровавым. Скандал случился грандиозный! Одни посчитали возмутительным низкопоклонством сам факт коленопреклонения, другие припомнили великому певцу его не столь уж давнюю поддержку восставших рабочих. Деятели искусств как один отвернулись от коллеги, газетчики перемыли ему все кости, анархисты и вовсе грозили расправой. Неудивительно, что Шаляпин вскоре уехал в Европу и с тех пор на родину не возвращался.
Емельян Никифорович пожал плечами:
— Мое дело — предупредить. А вообще, заходите в гости, — указал он на соседний дом. — Во дворе белый флигель, снимаю там апартаменты.
— При случае обязательно зайду, — пообещал я, выложил на край стола серебряный франк и поднялся на ноги. — Увидимся.
— Стойте! — встрепенулся Красин, стоило только мне шагнуть из-под тента на солнцепек. — У меня здесь открыт кредит. Угощаю! — И он кинул оставленную на столе монету.
Все случилось слишком быстро, и я не успел справиться с рефлексами. Тело развернулось боком, рука отдернулась в сторону, и серебряная монета пролетела мимо, зазвенела на брусчатке, покатилась и уткнулась в каменный бордюр.
— Сердечно прошу меня извинить! — охнул Емельян Никифорович, но сразу расхохотался и погрозил указательным пальцем. — Вижу, не у меня одного была бессонная ночь!
Я улыбнулся шутке, поднял монету и, отсалютовав Красину, зашагал по улице.
Серебро. У оборотней сложные отношения с серебром. Оно нас убивает. И потому те, кому проклятие переходит по наследству, на уровне безусловных рефлексов обладают способностью уворачиваться от серебряных пуль. Лично мне всякий раз приходилось делать над собой определенное усилие, дабы просто взять в руки банальный серебряный франк.
Этот франк, к слову сказать, я в бумажник убирать не стал и сунул его разносчику газет, как и вчера, караулившему прохожих на перекрестке. Взял у него свежий номер местных «Утренних известий», ссыпал в портмоне звонкую медь сдачи и отправился по нашему вчерашнему маршруту.
Я собирался нанести визит в варьете. И хоть увеселительное заведение в столь раннее время еще не работало, сегодня меня влекли туда не голые ножки красоток из кордебалета, а неприятные вопросы к персоналу. Конкретно — к бармену.
Чертов индус…
По пути я наткнулся на телеграфное отделение и не преминул зайти в пропахшее бумажной пылью помещение. Перьевая ручка и чернильница оказались заняты, пришлось подождать.
Молодой человек, на вид — сущий школяр, прикусив от напряжения кончик языка, что-то выводил на бланке для телеграммы; рядом лежало еще несколько, уже испорченных кляксами. Не желая смущать его и провоцировать тем самым новую помарку, я развернул газету и углубился в чтение. Первая страница была посвящена местным событиям, дальше шел дайджест мировых новостей, щедро разбавленный рекламными объявлениями. Издание особой желтизной не отличалось, разве что порой излишне злоупотребляло броскими заголовками.
Например, заметку на первой полосе озаглавили: «Таинственная катастрофа в горах». При этом помимо невнятного рассказа одного из местных жителей про объятый огнем дирижабль в небе к северо-западу от города ничего интересного в ней не оказалось. Обломки найдены не были, а, учитывая сложный рельеф местности, если их и найдут, то очень нескоро. И поскольку о потере летательного аппарата никто из судовладельцев не заявлял, завтра об этой истории уже никто и не вспомнит.
Школяр наконец освободил стол; я занял его место и быстро заполнил бланк телеграммы.
«Срочно восстанови паспорт тчк Еду тчк Лев».
Больше ничего объяснять или добавлять не стал, мой поверенный все должен был прекрасно понять и так. Паспорт жителя Российской империи на имя Льва Борисовича Шатунова числился во всех необходимых реестрах, восстановить его мой юрист мог едва ли не в течение дня. И не уверен даже, что придется подмазывать кого-нибудь взяткой.
Работник почты в несвежей сорочке и канцелярских нарукавниках принял бланк, в один миг рассчитал на счетах тариф и озвучил сумму. Я выложил на блюдечко несколько медных монет, он выгреб их и раскидал по ячейкам кассы, потом сообщил:
— Мы предоставляем услуги междугороднего телефонного общения.
— Благодарю. Возможно, в следующий раз. От меня все?
— Да, телеграмма будет отправлена в течение пяти минут.
— Замечательно.
Я покинул телеграфное отделение и потянул из кармана жестянку с леденцами, но сразу вспомнил, что внутри — патроны, вернул ее обратно и отправился в варьете.
Попасть в «Три лилии» через главный вход я не стал даже пытаться, вместо этого свернул в знакомый проулок, вышел к задам увеселительного заведения и прислонился плечом к забору соседнего особняка, выжидая удачный момент, чтобы проникнуть внутрь. И случай не замедлил представиться: вскоре с улицы заехала повозка с деревянными ящиками, заполненными бутылками с пивом.
Возница несколько раз стукнул в дверь черного хода и вернулся к повозке. Там он достал кисет, поплевал на клочок бумаги и принялся сворачивать самокрутку. Ящики таскать стал смурной половой.
На меня ни один, ни другой не обратили никакого внимания, чем я немедленно и воспользовался. С решительным видом взял увесистый ящик, взгромоздил его на плечо и понес в бар. Никто и слова не сказал. Возница принял меня за местного работника, половой посчитал, будто помочь ему взялся сопровождавший груз экспедитор.
В баре я выставил ящик на стойку и огляделся. Индуса нигде видно не было; пришлось подниматься на второй этаж в поисках управляющего. В темном коридоре на глаза попалась приоткрытая дверь, туда и заглянул. В небольшой комнатке на подоконнике сидел вчерашний конферансье. Он курил и стряхивал пепел на улицу.
— Бессонная ночь? — поинтересовался я, переступая через порог.
От неожиданности конферансье подавился дымом и закашлялся, потом уставился на меня своими налитыми кровью глазами.
— Вы кто? — спросил он, отдышавшись.
— Я по делу, — спокойно ответил я, взял стул и развернул его так, чтобы одновременно контролировать и хозяина кабинета, и дверь.
— Нам ничего не надо! — отрезал конферансье.
— А я ничего не продаю. Просто хочу задать пару вопросов.
Конферансье выкинул окурок за окно и соскочил на пол.
— Уходите или вас отсюда вышвырнут! — угрожающе произнес он, приняв меня то ли за бандита, то ли за частного сыщика.
— Сомневаюсь.
Хозяин кабинета дернул шнур, откуда-то снизу послышался отголосок звонка.
— Уходите! — повторил конферансье и скрестил на груди руки. — Пока еще есть такая возможность.
— Вечно люди все усложняют, — покачал я головой, а когда в комнату забежал бородатый вышибала, вынул руку из кармана пиджака и указал ему на дальний угол: — Встань там!
Швейцар повиновался беспрекословно. Даже не знаю, чем именно была вызвана его покладистость: воспоминанием о вчерашнем конфузе или пистолетом у меня в руке.
А вот конферансье маузера ничуть не испугался и вспылил:
— Что ты встал?! Он не станет стрелять!
Я улыбнулся, вышибала неуютно поежился и с места не сдвинулся.
— Не уверен, — пробурчал он, глядя под ноги.
Меня неуверенность крепыша только порадовала. Стрелять я в любом случае не собирался, а драка ничем хорошим закончиться не могла. Денег на новый костюм не было.
— Знаешь его? — встрепенулся конферансье.
— Сталкивались. Вчера.
— Ты не сказал!
— Хватит! — рыкнул я. — Индус из бара, где он?
— Уволился, — ответил хозяин кабинета после недолгой заминки.
— Когда?
— Сдал кассу, получил расчет и сказал, что больше не выйдет.
— Как объяснил?
— Родственник на работу позвал. В Новый Вавилон.
— Ну конечно! — скривился я.
— Это правда!
Я вздохнул и потребовал:
— Мне нужны его имя и адрес.
— Это против правил! — возмутился конферансье, но под моим взглядом стушевался и попытался сгладить ситуацию: — Могу я, по крайней мере, узнать, что он натворил?
— Подмешал какую-то дрянь мне в лимонад, — ответил я чистую правду.
Вышибала и конферансье обменялись быстрыми взглядами, и стало ясно, что если подобные обвинения ранее и не выдвигались, то сомнения в порядочности бармена возникали далеко не один раз. И еще я почувствовал страх. Не легкую растерянность вышибалы, а боязнь его хозяина лишиться лицензии в случае огласки.
Все! Теперь я мог вить из него веревки.
— Вы не похожи на человека, у которого водятся деньги, — тем не менее заявил конферансье. — Никто не станет опаивать подобного вам! Да и откуда взяться в баре лимонаду?!
Но стоило только подняться со стула, и конферансье вжался в стену. Впрочем, я скандалить не стал и улыбнулся, как мой поверенный улыбался излишне докучливым клиентам.
— В ваше чудесное заведение меня привели дела. Важные дела, — произнес я ровным, лишенным всяких эмоций голосом. — А индус все испортил. Я не хотел тратить время на пустые формальности, но, вижу, придется дать делу официальный ход. Уж не знаю, зачем вам это. Уверен, вы имеете представление, сколь быстро расходятся в этом городе слухи.
— Стойте! — всплеснул руками конферансье. — Не гоните лошадей!
Неожиданное увольнение и отъезд индуса из города вкупе с его прежними грешками не могли не вызвать подозрений, поэтому голословных обвинений и безыскусного шантажа оказалось достаточно, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Не пришлось даже пускать в ход талант сиятельного. Ну если только самую малость…
— Его зовут Акшай Рошан, — сообщил конферансье в ответ на мой выжидающий взгляд. — Но все звали его просто Ро. Насколько знаю, он снимает комнату в доходном доме Лурье. Это на бульваре Никольсона, сразу за железной дорогой.
— Что за родственник позвал его на работу?
— Он не сказал. Ничего толком не сказал. Забрал деньги и убежал.
— А ты? — повернулся я к вышибале. — Ты этого не знаешь?
— Вчера был не в форме, — зло глянул на меня швейцар.
— Он настоящий индус или местный уроженец?
— Приехал из Индии несколько лет назад.
— Друзья, знакомые?
Конферансье только руками развел.
— У меня полно работников, которые приходят и уходят. Какое мне до этого дело?
— А его соотечественник? — припомнил я вчерашнее выступление. — Факир может о нем что-то знать? Они же должны были общаться!
— Заклинатель змей? — Конферансье переглянулся с охранником и неожиданно прыснул от смеха. — Простите, не удержался, — извинился он, пряча ухмылку. — Заклинатель змей — перс. И нет, они не ладили. Акшая бесило, что старик изображает индуса, а тот и сам терпеть не может этот маскарад. Нет, не думаю, что хоть кто-то из персонала сообщит что-то полезное.
— Просто замечательно! — поморщился я и с неприкрытой угрозой произнес: — Надеюсь, мне не придется возвращаться…
Я внимательно следил за собеседниками, будто при игре в покер, но если те и блефовали, то никак своего обмана не выдали.
— Вот и не возвращайся! — лишь заявил конферансье.
— Не стоит, — подтвердил бородатый вышибала.
— А это, дорогие мои, зависит исключительно от вас, — веско произнес я, покинул кабинет и повысил голос: — Провожать не надо, выход сам найду!
И действительно нашел, не заблудился.
На улице я внимательно огляделся по сторонам и отправился на поиски доходного дома Лурье. Пусть шансы застать индуса там и были невелики — не для того он столь поспешно увольнялся! — но я не исключал, что меня попросту надули. Людям свойственно юлить, когда начинает пахнуть жареным.
Увы, Акшай Рошан и в самом деле съехал. По словам смотрителя, он забрал остаток взноса за комнату в начале девятого утра, пообещал вскоре вернуться за вещами, но так больше и не объявился.
— Вон, так и стоит, — указал сидевший на верхней ступени крыльца мужичок на фанерный чемодан, обшарпанный и невзрачный.
Я взялся за ручку и приподнял чемодан, дабы оценить вес, потом спросил:
— Вокзал далеко отсюда?
Будто нарочно послышался паровозный гудок, задребезжали от близкого стука колес стекла в рассохшихся оконных рамах.
— Рукой подать, — зевнул собеседник.
— Как думаете, объявится еще?
Смотритель свернул газету и ткнул заскорузлым пальцем в железнодорожное расписание на последней странице.
— Единственный сегодняшний поезд на Новый Вавилон ушел в одиннадцать часов, а время уже за полдень перевалило. Уехал он, не сомневайтесь.
— Позвольте, — попросил я газету и убедился в правоте собеседника. Заодно отметил, что следующий поезд в этом направлении проследует через город завтра в пять утра. — А вы видели билет?
— Оно мне надо? — удивился смотритель, забрал газету и спросил: — Да что он натворил-то?
Спросил без особого интереса, просто от скуки. Индус перестал существовать для него, как только освободил комнату, но я счел нужным ответить.
— Недостача в кассе, — прибег к самой простой лжи и поспешил откланяться.
— С вещами что делать? — уже в спину крикнул смотритель.
— Ваше дело!
Вещи индуса меня нисколько не интересовали. А вот сам бармен — весьма и весьма. Он сорвался из города неспроста. Не иначе ему посулили за мое отравление сумму, достаточную для переезда в Новый Вавилон.
Но кто и зачем? И связан ли с этим поджог дирижабля?
Ответов на эти вопросы не было. Более того, положа руку на сердце, все подозрения и предположения по достоверности лишь немногим отличались от гадания на кофейной гуще. Вороватый бармен мог просто позариться на золотой хронометр и попытаться опоить простака, а потом запаниковать и сбежать, не дожидаясь обвинений.
Из-за горного воздуха и пеших прогулок разыгрался аппетит, я купил в уличной палатке лепешку, начиненную расплавленным сыром, жареным мясом и овощами. Прямо на улице умял ее, вытер пальцы носовым платком и запил стаканом газированной воды без сиропа.
Потом перешел через рельсы и зашагал к центру. Солнце зависло прямо над головой, тени прижимались к стенам домов, было жарко. Я бы с удовольствием оплатил билет и доехал до места назначения в вагоне электрической конки, но ее линия лишь опоясывала город. К тому же вагоны ходили только в одном направлении, и курсировало их одновременно по кольцу едва ли больше трех или четырех. Тут либо пешком, либо на извозчике.
Я предпочел первый вариант. Не столько из-за стесненности в средствах, сколько желая сохранить втайне свои перемещения по городу. Лишний свидетель в моем положении был бы действительно лишним. Ни к чему это.
Для начала я сходил по адресу, указанному в выходных данных «Утренних новостей». Редакция газеты располагалась неподалеку от телеграфного отделения, именно его в качестве ориентира назвала мне продавщица ларька с газированной водой. Заодно отправил еще одну телеграмму, на этот раз — своему бывшему сослуживцу Рамону Миро. Попросил встретить господина Рошана на вокзале и обеспечить мне возможность пообщаться с ним с глазу на глаз. Не желая вызывать подозрений у сотрудников телеграфа, подробностей указывать не стал, но подробности и не требовались. Еще сообщил поверенному время своего ориентировочного прибытия в Новый Вавилон, дабы он принес паспорт и деньги прямо на вокзал.
После этого я отправился в редакцию газеты. Скорее всего, приближался срок сдачи материалов в завтрашний номер — по коридору бегали растрепанные репортеры с красными из-за постоянного злоупотребления кофе и сигаретами глазами. В рекламном отделе, несмотря на распахнутое настежь окно, было нещадно накурено. Клерк даже глаз от печатной машинки не оторвал, когда я вошел и принялся рыться на столе с брошюрами и рекламными материалами.
Отыскав визитную карточку Марека Фаре, я покинул редакцию и отправился на Виа Антик, дом семь, корпус два. Снимки бульвара нередко красовались на почтовых открытках, и отыскать эту улицу не составило никакого труда, иное дело — второй корпус седьмого строения. Возведено трехэтажное здание было внутри квартала, виды которого точно не входили в перечень городских достопримечательностей, найти его оказалось совсем не просто.
Не желая попадаться на глаза консьержу, я зашел со двора, благо калитку в заборе оставили распахнутой настежь. В отличие от нее, дверь черного хода оказалась заперта, но проблемой это не стало. Только уперся плечом и надавил, как сразу с легким треском отошел косяк и скрипнули ржавые петли. Выбивали замок здесь явно не в первый раз.
По шаткой лестнице я поднялся на второй этаж, в темном коридоре осмотрелся и отправился дальше. Вход в обиталище фотографа обнаружился на третьем этаже, прямо напротив лестницы.
Я подступил к двери с неровно прикрученными медными цифирями и прислушался. По соседству лихорадочно трещала печатная машинка, этажом ниже забивали гвозди в стену с такой силой, что сотрясался весь дом, из комнат фотографа не доносилось ни звука.
Повернув круглую латунную ручку, я толкнулся внутрь, дверь не шелохнулась. Пришлось постучать, но на стук никто не отозвался.
Выбор оставался небольшой: либо уйти несолоно хлебавши, либо совершить уголовное деяние, именуемое взломом, и осмотреться внутри.
Без особых колебаний я взялся повторить трюк, позволивший попасть в здание: вывернул ручку, уперся плечом в филенку и осторожно надавил, ожидая услышать хруст и треск, но вместо этого дверь вдруг подалась и рывком приоткрылась.
Немного, всего сантиметров на десять, но хватило и этого. Пахнуло отвратительной вонью, качнулось сине-багровое лицо фотографа с вывалившимся изо рта языком. Затянутый вокруг шеи газетчика желтый шелковый галстук другим концом был намотан на внутреннюю ручку двери, и закоченевшее тело покойника наполовину висело, наполовину лежало на залитом мочой полу.
Самоубийство? Неужели мой талант заставил фотографа наложить на себя руки?
Меня будто электрическим разрядом шибануло, но я сразу выкинул эту мысль из головы, достал носовой платок и обернул им дверную ручку, стирая отпечатки. Следствие по факту подозрительной смерти откроют в обязательном порядке; еще не хватало по собственной глупости в поле зрения полиции угодить!
Избавившись от отпечатков, я попытался прикрыть дверь, но покойник зацепился окоченевшей ногой за ножку письменного стола и не сдвинулся с места. Выдохнув беззвучное проклятье, я потянул снова, и тут смолк стук печатной машинки, а секунду спустя щелкнул замок соседней двери.
Я быстро отскочил на лестничную площадку и поспешил вниз, надеясь на невнимательность соседей мертвеца, но лишь спустился на второй этаж, как по зданию разлетелся пронзительный женский визг. Пришлось броситься наутек, перепрыгивая через несколько ступенек. Выскочив на задний двор, я со всех ног припустил прочь, а только завернул за соседний дом и сразу перешел с бега на шаг. На ходу вытер носовым платком вспотевшее лицо, свернул на Виа Антик и без всякой спешки зашагал по направлению к центру.
Далекая трель полицейского свистка прозвучала, когда уже удалился на пару кварталов. Я даже не обернулся.
Шел и обдумывал смерть фотографа. Версию о самоубийстве всерьез не рассматривал. Подобные циники не накладывают на себя руки даже под угрозой неминуемого тюремного заключения. И хоть чужая душа — потемки, я успел немного покопаться в страхах этого проныры и был твердо убежден, что он не удавил бы себя ни в минуту уныния, ни в пьяном угаре. Реши вдруг фотограф оборвать свою жизнь, он остановил бы выбор на яде или револьвере, но никак не на петле.
В таких вещах я никогда не ошибался, и значит, Марека Фаре убили.
Убили на следующий день после того, как я помешал ему сделать фотоснимок Черной Лилии. Да еще ударился в бега бармен, который неким косвенным образом оказался причастен к моему появлению на задворках варьете.
Совпадение это или чья-то хитрая игра?
Дьявол! Никто не мог знать, что тем вечером я окажусь в этом увеселительном заведении! Никто не сопровождал меня, я сам решил посетить варьете. Сам!
Все же совпадение? Но совпадений не бывает, все в этом мире так или иначе связано между собой.
Вот беспринципный фотограф — он преследует самозваную жрицу Кали, стремясь сделать ее фото. А вот вороватый индус — он зол на заклинателя змей, поскольку старик выдает себя за приехавшего из Индии факира. Так не бармен ли надоумил газетчика, как подкараулить самозваную жрицу Кали? А Марек Фаре вовсе не показался мне простаком, если он и заплатил бармену вперед, то лишь часть всей суммы. И когда на следующий день индус не получил обещанного, он вполне мог вспылить и удавить обманщика. А потом имитировать самоубийство.
Но фотограф и сам получил у кого-то аванс, вряд ли он располагал суммой, достаточной для подкупа извозчика и бармена, не говоря уже о найме пары громил. Деньги потрачены, фотографий нет — вспылить мог и заказчик.
Мое же отравление могло объясняться алчностью индуса, который перед отъездом вознамерился позаимствовать у посетителя варьете золотой хронометр.
Мысли крутились в голове, кусочки мозаики складывались один с другим, рассыпались и складывались уже в ином порядке. Пока шел до площади, успел перебрать с десяток версий, но ни одна из них целиком и полностью меня не устроила. Не отпускала убежденность, что я не принимаю в расчет некий важный факт. А какой — понять не мог.
Вскоре над крышами домов замаячило брюхо дирижабля с уходящими от гондолы к земле канатами, потом показались стены восстановленного амфитеатра. Но лишь на площади Максвелла я сумел в полной мере оценить масштаб древнего сооружения, которое едва ли уступало размерами римскому Колизею. Некогда камни амфитеатра пустили на строительство окрестных домов, и античное строение долгие века пребывало в полнейшем запустении, но теперь ему вернули первозданный облик с высокими арками и узкими оконными проемами внешних коридоров, мраморными колоннами и барельефами. Я даже представить не мог, сколько пришлось вложить в реставрационные работы.
Сама площадь Максвелла была полукруглой. С одной стороны на нее выходил фасад амфитеатра, с другой вплотную прижимались дома средневековой постройки. До встречи с Лилианой оставалось еще полчаса, поэтому на тенистую веранду ресторана я проходить не стал и двинулся к памятнику Максвеллу. У постамента плескался на солнце прозрачной водой сооруженный фонтан, а мне хотелось умыться.
В отличие от запечатленного на многих полотнах хрестоматийного образа, здесь Максвелл был изваян в камне один, без своего потустороннего компаньона. Но на статую я как-то даже не смотрел, взгляд сам собой цеплялся за паривший над площадью дирижабль. Летательный аппарат буквально подавлял своими размерами, не давая прочувствовать ни помпезность памятника, ни величественность амфитеатра. Реставрация и торжественное открытие и в самом деле оказались хитрым рекламным ходом заезжего миллионера, не зря на дирижабле огромными буквами было выведено название его корпорации: «Меллоун и партнеры».
Подобраться к фонтану оказалось не так-то просто: на облицованном мрамором парапете расположились многочисленные живописцы, на вид — студенты школы искусств Императорской академии. Одни делали наброски амфитеатра: кто — в первозданном виде, кто — со строительными лесами и летательным аппаратом в небе, другие зарисовывали виды площади и памятник великому ученому.
Их старшие товарищи подходили к делу куда более основательно. Расположившиеся под солнечными зонтами мастера принимали заказы на портреты состоятельных курортников, а в качестве сувениров продавали либо доведенные до ума наброски учеников, либо собственные работы, но написанные в студиях, по фотоснимкам.
Я протолкался к воде и умылся. Затем вытер ладони носовым платком и уже двинулся в обратный путь, когда под одним из просторных солнечных зонтов вдруг мелькнул знакомый профиль. Высокий седой старик с изможденным лицом стоика спрятал глаза под черными очками слепца, но при этом уверенными движениями набрасывал карандашный рисунок.
Это был Шарль Малакар. Талант сиятельного позволял слепому рисовальщику забираться в подсознание клиентов и переносить на бумагу наиболее яркие образы, обнаруженные там. Сейчас он занимался дамой средних лет с неестественным румянцем на щеках. Она полулежала на раскладной софе, веки были смежены, по губам блуждала легкая улыбка.
Отчетливый запах камфары с нотками аниса меня нисколько не удивил. Опиумная настойка продавалась в аптеках без рецепта и давно пользовалась популярностью у состоятельных дам, мучимых мигренями и скукой. А часто — и тем и другим одновременно.
Я бесшумно приблизился и встал за спиной художника. Обычно он ограничивался черно-белыми рисунками, но сейчас использовал разноцветные карандаши, создавая причудливую картину с искаженной перспективой пшеничного поля и скачущей через него на золотом единороге златовласой дамой-заказчицей. Ярко-желтые тона буквально переполняли холст.
— Посмотри наброски, Лео, — произнес Шарль своим неизменно-скрипучим голосом. — Освобожусь через пять минут.
Я удивлено хмыкнул.
— Брысь! — шикнул художник. — Ты мне сейчас дыру в голове взглядом просверлишь! Уйми свой талант!
— Хорошо, больше не буду, — пообещал я и взял скрепленную железным кольцом стопку карандашных рисунков.
Большей частью это были виды городской площади, какой она представлялась клиентам художника, но встречались совсем уж замысловатые картины. На одной из таких фигура Максвелла на постаменте обзавелась компаньоном: на руку великого ученого была намотана цепь, другой ее конец был прикован к ошейнику потустороннего существа, выведенного несколькими скупыми чертами. Создавалось впечатление, что работа еще не завершена, хотя, скорее всего, человек просто не представлял, как именно выглядел знаменитый демон Максвелла. Точнее, его
Шарль и в самом деле уложился в обещанные пять минут. Дама пришла от цветовой гаммы картины в полнейший восторг, щедро расплатилась с рисовальщиком и отправилась восвояси. Я занял софу и кивнул заказчице в след:
— Опиум?
— И абсент, Лео. Не забывай об абсенте. У меня до сих пор в голове все желтое перед глазами.
— У тебя нет глаз, Шарль.
— Не придирайся! — одернул меня художник. — Где пропадал, Лео? Больше года ни слуху ни духу.
— Путешествовал, — уклончиво ответил я. — Какими судьбами здесь? Думал, ты прирос к своему месту под статуей Микеланджело.
— Не прирос, как видишь, — хрипло рассмеялся старик. — В Новом Вавилоне сейчас адское пекло. Дым и чад, не хватает только серных дождей. Мне подвернулся денежный заказ, я не стал отказываться. Проведу лето на чистом воздухе.
— Что за работа? — удивился я, поскольку Шарль терпеть не мог никаких рамок и ограничений.
Рисовальщик ткнул пальцем себе за спину, как если бы точно знал, что именно там находится. Впрочем, он знал.
— После гала-концерта я зарисую для организаторов, как это событие виделось участникам. Из-за пристрастия творческого люда к опиуму и абсенту уверен: это будет незабываемая работа, — сообщил художник и рассмеялся: — Стоило согласиться только ради этого!
— Рад за тебя.
— А ты, как обычно, весь в делах и заботах, Лео?
— Есть немного, — вздохнул я, запрокинул голову и закрыл глаза. — Окажешь небольшую услугу?
— Нет! — наотрез отказался Шарль. — Нет, Лео! Я не стану снова рисовать твоих пассий. От несчастной любви у меня изжога. Не говоря уж о том, что твой талант просто разрывает мне голову. Еще, знаешь ли, работать и работать сегодня. Солнце высоко.
— Брось, Шарль, — усмехнулся я, — никакой несчастной любви. Нужен портрет одного человека. Я его едва помню, если честно. Никаких сильных эмоций.
— Простой портрет?
— Очень простой. Чтобы это походило на работу полицейского художника. Ты такое сделаешь с завязанными глазами.
— Не дают покоя мои глаза?
— Извини, Шарль.
— Ты всегда был не сдержан на язык, Лео, — укорил меня рисовальщик. — Говоришь быстрее, чем думаешь.
— Не замечал за собой такого.
— Обрати внимание, — попросил Шарль и закрепил на мольберте новый лист. — Начнем, пожалуй.
Я постарался восстановить в голове образ стоявшего за стойкой бара индуса, уловил легкое давление в висках, когда талант художника проник в голову, и постарался расслабиться, отпустив на волю свой собственный дар сиятельного. Но Шарль вдруг шикнул на меня:
— Соберись! Что с тобой такое?
— Я пытаюсь!
Я действительно пытался, но индус выходил каким-то совсем уж обезличенным.
— Что ты принимаешь, Лео? — спросил старик. — Я с такой сильной дрянью еще не сталкивался!
— Ничего не принимаю! В тот день меня чем-то опоили, хочу найти поганца!
— Тогда сосредоточься!
— Тебе не угодишь! — огрызнулся я и постарался вспомнить свои ощущения, когда после душного зала сделал глоток изумительно вкусного и холодного лимонада.
Дремавшее до того воображение в один миг проснулось, словно я ненароком нажал скрытый в памяти спусковой крючок. Щелк! — и с кристальной ясностью перед глазами возникло лицо индуса.
Шарль досадливо зашипел и принялся быстро-быстро скрипеть грифелем карандаша по листу бумаги. Вскоре он раздраженно бросил карандаш в стаканчик и объявил:
— Забирай!
Когда я открыл глаза, слепой художник вытирал платком текшую из носа струйку крови.
— Сведешь когда-нибудь старика в могилу… — проворчал он.
— Я все компенсирую.
— Когда ограбишь банк?
— Деньги у меня есть, — усмехнулся я. — Надо только их получить.
— Брось, — махнул рукой Шарль Малакар, взял из ведра с колотым льдом бутылку с питьевой водой и сделал несколько жадных глотков. На худой шее заходил крупный кадык. — Принимай работу!
Я посмотрел на портрет и одобрительно зацокал языком. Скупые линии, резкие и формальные, складывались в легко узнаваемый образ. Никаких лишних деталей, как обычно и рисуют полицейские художники со слов очевидцев, но, раз увидев беглого индуса, уже точно не ошибешься и не спутаешь его с другим соплеменником. Вот что значит настоящий талант!
Более того, в левом нижнем углу Шарль изобразил открытый глаз — известную всем и каждому эмблему Детективного агентства Пинкертона; ниже уверенной рукой был начертан девиз: «Мы никогда не спим». И удивительное дело — хоть символ и бросался в глаза, от лица беглеца он внимания нисколько не отвлекал.
— Возьми мою кепку, — посоветовал старик, — в ней ты будешь похож на шпика.
— Благодарю! — не стал отказываться я от подарка, свернул рисунок и убрал его в карман. — С меня причитается.
— Проваливай! — рассмеялся Шарль. — Клиентов распугаешь.
— Еще увидимся.
— Меньше болтай, больше делай.
— Счастливо оставаться! — попрощался я и отправился в ресторан.
Справился у метрдотеля о госпоже Монтегю, и тот велел официанту проводить меня на второй этаж. Людей в ресторане было немного, публика собиралась в этом респектабельном заведении уже ближе к вечеру, зато с избытком хватало пальм, фикусов и античных статуй в нишах стен.
Лилиана забронировала столик на две персоны у открытого окна террасы. Прохладный ветерок так и раскачивал легкие полупрозрачные занавески.
— Лео! — обрадовалась моя новая знакомая и отставила на стол бокал с белым вином и льдом. — Я уже начала опасаться, что ты не придешь!
— Как ты только могла такое подумать? — уверенно улыбнулся я, хоть на самом деле еще час назад понятия не имел, приму приглашение или нет.
Делать хорошую мину при плохой игре — так это называется.
— Что будете заказывать? — подошел к нам официант с меню в кожаной обложке.
Я принял у него увесистый том и без тени смущения признался:
— Дорогая Лилиана…
— Просто Лили.
— Лили, всех моих денег в бумажнике хватит здесь разве что на пару медовых коржиков. Хочешь коржик?
— Лео, я же угощаю! Ты забыл? — напомнила Лилиана. — Пусть твою помощь не оценить материально, но я хочу, чтобы этот символический жест позволил нам начать все с чистого листа.
— Отлично! — улыбнулся я и заказал стейк с гарниром из жареных овощей стоимостью в четверть сотни франков. Гулять так гулять!
— Что будете пить?
— Черный чай. Лучше всего — южноафриканский.
— К сожалению, у нас есть только индийский, — сообщил официант, подливая вина в бокал Лили.
— Тогда индийский. И кувшин лимонада, пожалуйста. Лимонад несите сразу.
Девушка округлила глаза.
— Так ты не шутил насчет лимонада? Это действительно твой любимый напиток?
— Я вообще редко шучу, — улыбнулся я. — А ты ничего не закажешь из еды?
— Уже заказала, — отмахнулась Лили и спросила: — Чем занимался?
Я неопределенно пожал плечами.
— Да так, ничем особенным. Отправил пару телеграмм, выяснил расписание поездов.
— Уезжаешь? — кинула собеседница на меня быстрый взгляд поверх бокала с вином.
— Завтрашним пятичасовым.
— Уже купил билеты?
— Поеду после ресторана.
— Отлично! — улыбнулась Лили. — Я с тобой! Обожаю смотреть на поезда. Всегда любила путешествовать. Не возражаешь? Я такая бесцеремонная…
— Не возражаю, — просто ответил я и наполнил высокий бокал принесенным лимонадом. Общество Лилианы мне нравилось. Впрочем, Лили была способна очаровать даже каменную статую.
— Может, потом сходим в синематограф?
— Не люблю, — признался я. — Тесно, темно, вечно накурено.
— Что тогда?
Я сделал глоток лимонада и сообщил:
— В городском парке сегодня лекция на тему «Обитаемы ли планеты».
Лилиана посмотрела на меня с неприкрытым удивлением, но после недолгих раздумий согласилась.
— Чудесно! — отсалютовала она мне бокалом вина. — А после лекции останемся на танцы!
— Танцы я тоже не особо жалую, но…
— Останемся! — отрезала Лили. — Я уже не помню, когда ходила на танцы последний раз!
— В пятницу? — напомнил я и сразу пожалел о сказанном.
Она болезненно поморщилась и попросила:
— Давай не будем об этом, хорошо?
— Как скажешь, — пообещал я и откинулся на спинку стула, пытаясь понять, какие чувства испытываю к собеседнице.
В итоге так ни к какому определенному выводу и не пришел. Лилиана мне совершенно точно нравилась, с ней было легко и просто. Это с одной стороны. С другой — она танцевала полуголой в варьете с удавом на плечах. И кто мог поручиться, что наша встреча была случайной? Я не знал и не мог знать, чего ожидать.
Просто надеялся на лучшее.
А почему бы и нет? Меня не так-то легко убить. И запугать — тоже непросто. А вот я и в том и в другом изрядно преуспел. Это вселяло определенную уверенность в будущем.
И — черт побери! — мне действительно нравилось находиться в обществе Лилианы! С ней окружающая действительность казалась четче, сочнее и ярче, и даже лимонад был вкусней, нежели обычно.
Любовь? Нет. Я точно знал, что это не она.
Просто… просто между нами протянулась некая ниточка.
И это даже немного пугало. А я не привык поддаваться собственным страхам.
Сначала принесли салаты и легкие закуски, потом дошла очередь и до горячего. Мы без лишней спешки отобедали и перешли на открытую террасу, благо солнце перевалило через дом и получилось разместиться в тени.
От озера дул прохладный ветер, мы сидели в плетеных креслах и пили; я — чай, Лили — белое вино. О чем болтали, даже не скажу, но было легко и приятно.
Удивительно даже; обычно я так запросто с людьми не схожусь.
— Ты поразительный человек, Лео! — заявила вдруг Лилиана, задумчиво глядя на игру света в бокале. — Просто не знаю, чего от тебя ждать!
Она словно повторила мои мысли, это вызвало легкую оторопь.
— Почему это? — спросил я после долгой паузы, поставил на подставку фарфоровый чайничек и повторил вопрос: — Ну, скажи на милость, почему?
— Будто сам не знаешь! Татуировки и все остальное… ты похож на головореза, но каким-то чудом умудрился произвести самое благоприятное впечатление на папу! А он в людях не ошибается! И ты пригласил меня на лекцию! Не в синематограф, не на танцы, а на лекцию, Лео!
— Может, я просто страдаю от чрезмерной стеснительности?
— Ты? — Лили рассмеялась, и глаза ее мягко засветились изнутри, словно отражая солнечные лучи. — Да, действительно. Это просто не пришло мне в голову. Извини. Ты такой решительный на вид…
— Внешность обманчива.
— Но мы останемся на танцы?
— А у меня есть выбор?
Лили задумалась и покачала головой.
— Нет. Иначе я поеду домой заливать тоску и разочарование в жизни вином. И тебе станет стыдно.
— Стыд — моя ахиллесова пята, — улыбнулся я и насторожился, заслышав странный шум на площади.
Обернулся и удивленно хмыкнул при виде подъехавшей к памятнику самоходной коляски, крайне непривычной на вид. Она была не столь массивна, как полицейские броневики, и обладала куда более тихим движком.
«Форд-Т»! Самоходная коляска на паровом ходу производилась в Новом Свете, и по эту сторону Атлантики встречались лишь единичные экземпляры. Тем удивительней было увидеть ее в курортном городке.
Вслед за «фордом» к памятнику Максвеллу подъехало три открытых конных экипажа, и констебли принялись вежливо и вместе с тем решительно просить разойтись оккупировавших площадь студиозиусов. На своих местах полицейские позволили остаться лишь художникам-мэтрам.
Выбравшийся из-за руля самоходной коляски молодой черноволосый человек установил на брусчатке треногу кинокамеры и начал съемку. Его ассистентка в неприлично короткой юбке и блузе с коротким рукавом щелкнула перед объективом хлопушкой и поспешно отступила в сторону. Важные господа из прогулочных экипажей встали у памятника и принялись что-то степенно обсуждать.
— Ну надо же! — присвистнул я. — Обычной фотокарточки на память теперь недостаточно?
Лилиана поднялась из-за стола и грациозно облокотилась на ограждение террасы. Смотреть на нее снизу вверх было не слишком-то прилично, поэтому я встал рядом.
— Я их знаю, — произнесла вдруг она. — Вон тот высокий толстяк в цилиндре и с сигарой — это Джозеф Меллоун. Папа недавно пригласил его на ужин, так он и к нам со своим кинохроникером пожаловал, представляешь?
— Меллоун? Миллионер и меценат? — догадался я. — Тот самый, что профинансировал реставрацию амфитеатра? А остальные?
— Ближе к памятнику, — присмотрелась Лили, — режиссер, запамятовала, как его зовут. Он тоже из Нового Света, работает на Бродвее. Будет ставить театральную постановку в амфитеатре и режиссирует гала-концерт открытия. А семейная пара — это Адриано и Белинда Тачини.
В памяти что-то ворохнулось; я напрягся и припомнил:
— Архитектор?
— Очень известный. Он руководил восстановительными работами, — подтвердила Лилиана. — Они с супругой как-то гостили у нас в Калькутте. Красивая пара. Только несчастная.
— А что такое?
— Адриано безумно любит жену, но у них никак не получается завести детей.
Я потупился.
— Не уверен, что мне стоило об этом знать.
— Это общеизвестный факт, — спокойно ответила Лили, поправляя черные локоны, растрепанные ветром. — Когда лучшие врачи оказались бессильны, Адриано пытался найти помощь у народных целителей, представляешь? Он очень целеустремленный.
— У народных целителей? — поморщился я, не скрывая неодобрения. — У шарлатанов или у малефиков?
— Лео, ну что ты такое говоришь? Малефики могут только убивать! — возмутилась Лили. — Нет, его интересовали созидательные силы. Сибирские знахари и шаманы туземцев Нового Света, персидские дервиши, мудрецы-мандарины Поднебесной, индийские йоги.
— Значит, к шарлатанам.
— Откуда столько скептицизма?
— Но ведь ничего не помогло, так?
— Нет, не помогло. В Калькутте Адриано намеревался просить помощи у жрецов Кали, но папа его отговорил. — Лилиана спокойно выдержала мой удивленный взгляд. — Да, я подслушала их разговор. Вполне естественное поведение для подростка, ты так не считаешь?
— Понятия не имею, как должны вести себя девочки-подростки, — признался я и взглянул на хронометр. — Пожалуй, пора ехать, если хотим успеть с вокзала на лекцию.
— Серьезно? — горестно простонала Лили. — Жизнь на Марсе или Венере? Пожалуйста, Лео, скажи, что ты это не всерьез!
— Почему бы и нет? — пожал я плечами и подал руку спутнице.
Мы спустились на первый этаж, попрощались с метрдотелем и вышли на улицу. Почти сразу к нам подъехала коляска; я помог Лили забраться в нее, уселся рядом и не удержался от язвительного замечания:
— Архитектор, видно, совсем разум потерял, раз решил искать помощи у богини смерти.
Лилиана глянула на меня как на неразумного ребенка.
— У Кали две ипостаси, — сообщила она, отвернулась и замолчала.
Никогда не понимал женщин. Вот сейчас-то что не так сказал?
К счастью, дурное настроение моей спутницы не продлилось долго, и большую часть поездки мы мило беседовали, старательно обходя неудобную тему. Ехали до вокзала совсем недолго. В отличие от Нового Вавилона, да и остальных мегаполисов, где мне довелось побывать за последний год, на чистеньких улочках Монтекалиды встречного транспорта почти не попадалось, и наша коляска катила в гордом одиночестве.
Остановились только раз — на переезде через линию электрической конки пришлось пропустить дребезжавший на стыках рельсов вагон. Летевшие из-под проводов контактной сети искры напугали лошадей, те захрипели и начали пятиться, но кучер с невозмутимостью старого вояки удержал их на месте.
Сам вокзал на меня никакого впечатления не произвел. Не слишком большое вытянутое вдоль путей здание с кассами на первом этаже и залом ожидания на втором было выстроено вплотную к железнодорожной платформе. Первый перрон прятался от дождя и палящих лучей солнца под тентом, остальные находились под открытым небом.
На небольшую площадь перед вокзалом, посреди которой бил невысокой струей фонтан с поилками для лошадей, заехать не получилось — там оказалось не протолкнуться от извозчиков. Судя по напечатанному в газете расписанию, они ожидали прибытия скорого поезда «Новый Вавилон — Капе». Хоть на дальнем краю площади и был установлен навес остановки электрической конки, мало кто из нагруженных багажом курортников решался воспользоваться этим видом транспорта. Все же люди на воды приезжали состоятельные и привыкшие к комфорту.
Рука об руку, мы вошли в здание вокзала, и я с интересом огляделся по сторонам. Холл у центрального входа был двухуровневым, поверху его окружала балюстрада второго этажа, под высоким потолком висела выключенная сейчас электрическая люстра, на мозаичном полу было выложено изображение фонтана. Через остекление задних дверей виднелась платформа, там толпились грузчики с тележками для багажа, а на деревянных лавочках ожидали поезда покидающие город пассажиры.
— Извини, Лео, — отстранилась от меня Лилиана, — мне надо попудрить носик. Встретимся на втором этаже, хорошо?
— Договорились.
Лили отправилась в дамскую комнату, а я нахлобучил на голову прихваченную у художника кепку и поспешил к кассам. Мельком глянул на свое отражение и решил, что в таком виде и в самом деле похож на полицейского топтуна. Во всяком случае, замотанный долгой сменой кассир не стал устраивать скандала или требовать объяснений, просто посмотрел на портрет индуса и покачал головой:
— Нет, не видел.
Во втором окошечке ситуация повторилась, и лишь в третьем мне улыбнулась удача. Совсем молодой паренек при виде листка с символикой Детективного агентства Пинкертона даже присвистнул от восхищения.
— Да, помню такого! — зашептал он, подавшись к окошку. — Прибежал утром, взял билет третьего класса до Нового Вавилона.
— Когда, незадолго до отправления?
— Нет, — покачал головой кассир. — Поезд проходил в одиннадцать, а когда он пришел, еще девяти не было.
По всему выходило, что индус прибежал на вокзал прямиком из дома, а затем отправился куда-то еще и за багажом по какой-то причине уже не вернулся. Так не покойного ли фотографа он ходил навестить? Очень похоже на то.
— С какой платформы отправлялся поезд?
— С первой.
— Благодарю, — улыбнулся я, но этого пареньку оказалось мало.
— А что натворил этот индус? — попытался вытянуть он из меня детали. — Неужто он тут?
Я официальным тоном сообщил, что это — тайна следствия, и попросил выписать билет второго класса до Нового Вавилона на завтрашний пятичасовой. На более дорогой билет у меня не хватало денег, а длительная поездка в третьем классе была сродни изощренной пытке.
— С вас двадцать пять франков.
Я расплатился и под недовольное бурчание выстроившейся у окошка очереди отошел от кассы. Убрал аккуратно сложенный билет во внутренний карман пиджака и отправился на первую платформу, но преисполненный собственной значимости дежурный по перрону даже слушать ничего не стал.
— Представляете, сколько здесь за день человек проходит? — возмутился пузатый дядька в униформе с начищенными до зеркального блеска медными пуговицами. — Я билеты не проверяю! Извините!
Пришлось откланяться, а дежурный еще долго возмущенно бухтел себе под нос:
— Еще только индусов не караулил! Будто другой работы мало! Как с цепи все сорвались…
Не узнав из разговора с ним ничего полезного, я снял кепку, вернулся на вокзал и поднялся на второй этаж. Лилиана стояла у панорамного окна и разглядывала вагоны на запасных путях. Я подошел и, смотрясь в отражение в стекле, принялся поправлять волосы расческой.
— Хочется сесть в поезд и уехать куда глаза глядят. Просто ехать, ехать и ехать… — заявила вдруг Лилиана.
— Хандра? — предположил я.
— Всегда любила путешествовать, — призналась Лили.
— Значит, лекция о путешествиях на другие планеты не оставит тебя равнодушной, — перевел я все в шутку.
— Лекция совсем не об этом! — хихикнула моя спутница и толкнула меня в бок. — Лео, да ты смеешься надо мной!
— Извини, ты казалась слишком уж серьезной. Идем!
— Подожди! — задержалась Лили и указала на окно. — Мы с тобой все же попали в синематограф. Чем тебе не «Прибытие поезда» братьев Люмьер?
По первому пути мощный паровоз тащил за собой пассажирский состав. Из трубы валил дым, колеса окутывали клубы пара.
— Вот уж не думал, Лили, что у тебя такое богатое воображение!
— Воображение у меня так себе. А вот фантазии…
Раздался пронзительный гудок, от которого задрожали стекла, а потом поезд остановился, распахнулись двери вагонов и на перрон высыпали пассажиры.
— Подожди, Лео! Не вижу смысла толкаться, — вновь остановила меня Лилиана. — Сейчас все разойдутся, и мы спокойно уедем.
— Как скажешь, — покладисто согласился я. Приезжих оказалось немного, и грузчики быстро укатили тележки с багажом на привокзальную площадь. По мраморным ступенькам мы спустились на первый этаж, и там на меня невесть с чего накатила необъяснимая тревога. Я слегка даже ссутулился в ожидании нападения, но в своих опасениях ошибся.
Все оказалось куда как хуже.
— Лео! — разнесся по вокзалу хорошо поставленный голос, стоило только нам с Лили двинуться на выход. — Ты ли это, друг мой?
Будь у меня хоть какая-то возможность сделать вид, что я ничего не слышал, или даже постыдно сбежать, именно так бы и поступил. Но я был не один, Лили уже замедлила шаг, пришлось остановиться и мне. Остановиться и обернуться.
Окликнувший меня импозантный господин лет тридцати, стройный и широкоплечий, в светлом льняном костюме снял с головы летнюю шляпу и помахал ею, привлекая к себе внимание.
— Лео! — вновь крикнул Альберт Брандт. — Я здесь!
Да, это и в самом деле был Альберт Брандт. С момента нашей последней встречи он нисколько не изменился: светлые волосы, как и прежде, зачесаны назад, песочного цвета усы и борода аккуратно подстрижены. Бесцветные глаза сиятельного смотрели с легким укором, как бы говоря: «Где же ты пропадал столько времени, друг?» А голос…
Сбежать? Вздор! Я бы не смог, даже если б очень захотел. Голос поэта буквально приморозил меня к полу, обратил в соляной столб. Альберт Брандт решил не полагаться на случай и прибег к своему
Поэтому я просто стоял и молча следил за его приближением. Впрочем, больше смотрел не на Альберта, а на женщину рядом. Невысокая дама в черном платье шла, легонько постукивая перед собой тоненькой тросточкой слепца. Густая вуаль шляпки полностью закрывала ее лицо, по плечам рассыпались рыжие локоны волос.
Елизавета-Мария! Елизавета-Мария Никли, лишенная своей потусторонней сущности суккуб!
Раньше нас связывал договор, а когда я разорвал его и попытался изгнать суккуба в преисподнюю, то преуспел в этом лишь частично, и Альберт увез ослепшую Елизавету-Марию из города. Но перед тем вызвал меня на дуэль.
Та еще парочка, в общем. Я вовсе не был уверен, что хочу их видеть. Особенно здесь и сейчас.
А вот Лилиана так и задрожала от любопытства.
— Ну же, Лео, — едва слышно выдохнула она и ткнула меня острым локотком в бок, — что же ты застыл как истукан? Поздоровайся!
Я поднял правую руку и обреченно помахал поэту.
Этого жеста хватило, чтобы преодолеть неловкость момента, время перестало тянуться и вновь побежало со своей нормальной скоростью. Альберт в один миг оказался рядом, обнял и похлопал ладонью по спине.
— Лео, дружище! Безумно рад тебя видеть! Какая встреча! Просто глазам не поверил!
Я отстраненно улыбался, напряженно наблюдая за приближением Елизаветы-Марии. Несмотря на слепоту, она без каких-либо сложностей пересекала заполненный пассажирами зал, и объяснялось это вовсе не ловкостью обращения с тростью. Люди освобождали суккубу дорогу, даже не отдавая себе в этом отчет.
Я смотрел на Елизавету-Марию, Елизавета-Мария смотрела на меня, и взгляд слепых глаз жег из-под вуали почище каленого железа.
— Ну и здоров же ты стал! Даже решил, что обознался, но походка все та же. — Поэт напоследок хлопнул меня по плечу, отступил на шаг назад и посмотрел на Лили. — Лео, представишь свою спутницу?
— Лилиана Монтегю, — произнес я без всякой охоты.
— Альберт Брандт, — слегка поклонился поэт, нахлобучил на голову шляпу и указал на суккуба. — Елизавета-Мария, моя супруга.
— Очень приятно, — несколько растерянно улыбнулась Лили, но сразу взяла себя в руки и рассмеялась. — Не спрашиваю, тот ли вы самый Альберт Брандт! Мне доводилось слышать о вашем сходстве с Ван Гогом, но не думала, что оно столь поразительно!
— Сходство? — фыркнул Альбрет. — Нет никакого сходства! У меня же два уха! Но если вы имеете в виду «Автопортрет с палитрой», то да, общие черты присутствуют. Скажу по секрету, мы с ним дальние родственники.
— Ты с ним — просто одно лицо, — произнесла Елизавета-Мария, беря поэта под руку.
— Как скажешь, дорогая.
Я нервно поежился и обернулся к выходу.
— Быть может, продолжим разговор на улице?
— Ну уж нет! — отказался Альберт и решительно потянул меня к лестнице на второй этаж. — Я тебя знаю — сразу убежишь по делам, а нам столько всего надо обсудить! Ты не представляешь даже, как я рад тебя видеть!
— Мне нужно посетить дамскую комнату, — оповестила нас Елизавета-Мария.
— Позвольте вас проводить! — вызвалась Лилиана послужить поводырем.
Я дернулся остановить Лили, с трудом поборол этот порыв и с обреченным вздохом развернулся к Альберту.
— Что ж, идем.
В баре на втором этаже мы заняли столик у окна.
— Все еще сердишься на меня? — спросил Альберт, когда официант принес пузатую рюмку коньяка ему и чашку черного крепкого кофе мне.
— А не должен? Альберт, ты кинулся на меня с саблей! А потом уехал из города, даже не предупредив!
— Ты тоже хорош, Лео! — подался вперед Брандт. — Если бы ты только не скрытничал, если бы только сразу обо всем рассказал, ничего бы этого не случилось!
Я обмер и осторожно спросил:
— Интересно, о чем таком я тебе не рассказал?
— О том, что нанял Елизавету-Марию играть роль твоей невесты! — хлопнул ладонью по столу Альберт. — Тогда я не стал бы за ней ухаживать!
Облегчению моему не было предела. На какой-то краткий миг я заподозрил, что Елизавета-Мария открыла поэту свою истинную сущность.
— Альберт, скажи честно, когда тебя останавливали подобные мелочи? Ты же выше условностей морали и закостенелости обывателей, не так ли?
— Я влюбляюсь без ума — да! — подтвердил поэт. — И тебе об этом прекрасно известно! Знай я о вашем уговоре, реагировал бы на все не столь остро. А так мы запутались во вранье и едва не убили друг друга. И посмотри на Елизавету-Марию — из-за нервного срыва она потеряла зрение! Все врачи твердят, что причины слепоты исключительно психические, но никто не может помочь!
Тут облегчение схлынуло, и я почувствовал раскаянье. Я знал, что друг живет с лишенным сил инфернальным созданием, но не мог набраться храбрости ему об этом рассказать. И понимал, что не наберусь никогда. От этого сделалось и вовсе тошно.
— Лео! Почему ты мне обо всем не рассказал? — потребовал объяснений Альберт.
— А зачем? — поморщился я. — Чтобы ты скормил газетчикам очередную байку? Я один раз обратился к тебе за помощью, мне хватило.
— Вот черт! — выдохнул Альберт, признавая мою правоту. — Но потом…
— А потом я заподозрил, что ты за моей спиной крутишь роман с дочерью главного инспектора.
— Комедия положений, да и только! — покачал головой Брандт. — Лео, послушай, впредь нам надо быть откровенными друг с другом. Ты промолчал — и что в итоге? Я женился на слепой актрисе! И связан с ней до конца жизни, не могу ее бросить, не могу потребовать развода. Женитьба не входила в мои планы, Лео. Это случилось по твоей вине. И ты еще обижаешься на меня?
Я почувствовал, как внутри заворочалось глухое раздражение, и сдерживать его не стал.
— Альберт, брось ломать комедию! Сколько тебя знаю, ты менял любовниц как перчатки, женитьба точно не изменила твоих привычек! Решил надавить на чувство вины? Черта с два! Да я только облегчил тебе жизнь! Теперь при расставании с надоевшими красотками ты плачешься им, что не можешь оставить свою слепую жену, и дело обходится без скандалов и перерезанных вен. И ветреные распутницы чаще обычного отвечают тебе взаимностью, поскольку больше не опасаются, что влюбчивый поэт потеряет голову и замучает своей ревностью. Я уж не говорю о сердобольных простушках, которых в твою постель теперь приводит банальное сочувствие! — Я сделал паузу, шумно вздохнул и продолжил: — Елизавета-Мария? Уверен, она обо всем знает и купается в сочувствии и обожании многочисленных кавалеров. Разве нет?
— Ты всегда был циником и мерзавцем, Лео! — заявил в ответ поэт, поднялся из-за стола и ушел. Но недалеко — в бар. Вернулся оттуда с новой рюмкой коньяка, огладил свою песочного цвета бородку и усмехнулся. — Хотя ты не так уж далек от истины, мой проницательный друг. В определенной степени моя жизнь и в самом деле стала проще.
— Я же говорил!
— Лео!
— Не называй меня так! — одернул я приятеля, полюбовался на его вытянувшуюся физиономию и пояснил: — На людях я Лев Борисович Шатунов.
— Проблемы с законом?
— Старые дела. Все из-за долгов отца.
— Нужна помощь?
— Нет.
— А твоя подруга? Я не поставил тебя в неловкое положение, назвав по имени?
— Все в порядке.
Альберт поднял рюмку с коньяком и предложил:
— Мир?
Я чокнулся с ним чашечкой кофе и подтвердил:
— Мир.
Долго сердиться на поэта было попросту невозможно. Невыносимый человек.
— Но, если разобраться, за тобой должок, — заметил Альберт, поднимаясь из-за стола. — Я из-за тебя такого натерпелся! Ты мне бильярдным шаром в голову попал!
— Окстись! — одернул я приятеля. — Это было самое яркое приключение в твоей жизни!
— Туше! — признал поэт весомость моего аргумента.
Мы направились к лестнице и сразу столкнулись с Лилианой и Елизаветой-Марией.
— Дорогая! — чарующе улыбнулся поэт. — Не желаешь чего-нибудь выпить?
— Не сейчас, — отказалась Елизавета-Мария. — Дорога утомила меня.
— Тогда возьмем извозчика, — решил Альберт и пояснил мне: — Мы сняли апартаменты у озера.
— Мы подвезем вас, — вызвалась помочь Лилиана. — Нас ждет коляска.
— Просто замечательно, — улыбнулась Елизавета-Мария и ухватила поэта под руку.
Мы покинули вокзал, там Альберт Брандт отыскал носильщика со своим багажом, и я помог ему погрузить пару весьма объемных чемоданов в коляску. Когда все расселись на скамьях, рессоры ощутимо прогнулись, но нагрузку выдержали.
— На воды приехал подлечить печень? — поинтересовался я у поэта, стоило коляске тронуться с места.
— Твое чувство юмора искрометно как никогда, друг мой! — добродушно посмеялся в ответ Брандт. — Нет, здесь я по делу. Хоть моего «Бегущего во тьме» и поставили на Бродвее, но денег много не бывает, поэтому я согласился принять участие в открытии здешней груды камней, по какому-то недоразумению до сих именуемых амфитеатром.
— Вы будете поражены, увидев, как преобразилась эта «груда камней», — лукаво улыбнулась Лилиана.
— Это совершенно не важно, — отмахнулся Альберт, подставляя раскрасневшееся после коньяка лицо потокам встречного воздуха. — Помимо обычного гонорара нам оплатили проживание и дорогу, а за соответствующее вознаграждение я готов выступить даже в морге. Восторги зрителей — это замечательно, но их отсутствие — вовсе не повод отказываться от чека. Впрочем, пока мне удается сочетать одно с другим.
— Что будешь декламировать? — спросил я, отвлекая внимание Лили от показной меркантильности поэта. — Что-то из нового?
Альберт кивнул.
— Из нового. — И горделиво улыбнулся. — «Владычица ночи». Сочинял на заказ, но скажу откровенно: вещица удалась.
— О, это нечто невероятное! — подтвердила Елизавета-Мария, обхватив рукой локоть супруга.
Я в ее сторону старался лишний раз не смотреть.
— И о чем же твое… произведение?
Коляска поехала через рельсы, и нас закачало. Брандт даже привстал и оглянулся, проверяя, надежно ли закреплен багаж. После с довольной улыбкой подмигнул:
— Это самая актуальная тема на сегодняшний день, уверяю тебя.
— Теряюсь в догадках.
— Индия! — кинул поэт новую подсказку.
— Индия? — задумался я. — «Владычица ночи»?
— Кали! — вдруг выпалила Лилиана. — Вы написали поэму о Кали?
— Именно!
— О! — только и выдохнула Лили. — Это невероятно!
Кучер неодобрительно хмыкнул, но встревать в разговор господ не стал.
— И это не просто поэма, — продолжил свое бесстыдное хвастовство Алберт Брандт. — Это будет целое театрализованное представление! Танцоры! Факиры! Заклинатели змей!
— Хочу! Хочу! Хочу! — захлопала в ладоши Лили.
Не иначе она загорелась желанием принять участие во всей этой вакханалии, и меня столь неприкрытая восторженность несколько даже покоробила, но поэт все понял по-своему.
— Полагаю, смогу выхлопотать для вас пару билетов на гала-концерт, — пообещал он.
— Не стоит, благодарю, — отказалась Лилиана. — Папа арендовал ложу.
Альберт выразительно посмотрел на меня, но с расспросами спешить не стал. Только спросил:
— Лео, могу рассчитывать на твое присутствие?
Я небрежно пожал плечами.
— Все эти представления не для меня. Ты же знаешь, Альберт, музыкального слуха у меня нет, да и с чувством ритма беда…
— Не важно, — расхохотался поэт. — Дружище, на этот раз ты не отвертишься! Контрактом предусмотрена трансляция моего выступления по всему городу! Где бы ты ни был, ты меня услышишь!
— Так вот для чего вешают громкоговорители! — догадалась Лилиана.
— Поживем — увидим, — улыбнулся я и о купленном билете на завтрашний поезд говорить не стал. Просто не посчитал нужным афишировать свои планы. Меня по-прежнему жег взгляд слепых глаз суккуба.
Дом, на верхнем этаже которого Альберт снял апартаменты, прятался на узенькой тенистой улочке; коляска еле развернулась на небольшом пятачке перед воротами. Высокий забор и стены были полностью увиты плющом, камень из-под густой зелени почти не проглядывал, свободными оставались одни окна. Озера с улицы видно не было, только чувствовалась влажная свежесть, когда начинал дуть легкий ветерок.
— Хорошее место, — похвалил я выбор поэта.
— Зайдете на чай? — предложил он, передавая слуге дорожную поклажу.
— Нет, — отказался я, — опаздываем на лекцию в городском саду.
— На лекцию? — Альберта откровенно передернуло.
— И танцы! — рассмеялась Лили и предложила: — Можете присоединиться к нам. — Посмотрела на супругу поэта и сразу добавила: — Там чудесный оркестр. Замечательно играют.
— Не сегодня, — покачала головой Елизавета-Мария. — Дорога выдалась непростой.
Альберт кивнул и помог выбраться супруге из коляски.
— Еще увидимся… Лев.
— Еще увидимся, — улыбнулся я в ответ, вновь умолчав о завтрашнем отъезде в Новый Вавилон. Потом пришлю телеграмму, сошлюсь на неотложные дела.
Поэт с супругой вошли в дом, а мы с Лили покатили в городской сад. Обнесенный кованой оградой, он оказался невелик. Среди кустов и деревьев проложили тропинки, в тенистых уголках расставили лавочки для влюбленных парочек, а перед танцевальной площадкой была выстроена летняя эстрада. Всюду продавали сладости, мороженое и газированную воду. Бегала детвора, степенно прогуливалась почтенная публика, дожидалась танцев молодежь из числа курортников.
К началу лекции мы опоздали, поэтому решили просто погулять по саду. Понемногу смеркалось, бродивший от столба к столбу служащий зажигал газовые фонари, которые в парке еще не заменили электрическим освещением.
Я купил пару стаканов воды с сиропом, Лилиана с благодарностью взяла один, отпила и спросила:
— Могу задать нескромный вопрос?
Расспросов о знакомстве со знаменитым поэтом было не избежать, поэтому я кивнул.
— Конечно!
— У тебя что-то было с Елизаветой-Марией?
Я подавился водой, закашлялся, вытер подбородок носовым платком и лишь после этого переспросил:
— Что, прости?
— У тебя была интрижка с женой поэта? — с ледяным спокойствием повторила Лили свой вопрос.
— Разумеется нет!
— О! — протянула Лили. — Так это не любовный треугольник, а любовь втроем?
— Дьявол! — выдал я, тут же понизил голос и огляделся по сторонам. — Ничего не было. Как только тебе такое в голову пришло?
— Я очень остро ощущала себя в вашей компании лишней.
— Нас связывают непростые отношения. Но не любовные.
— Такое бывает?
Я подавил обреченный вздох, отпил газированной воды и решил отделаться полуправдой.
— Я первым познакомился с Елизаветой-Марией.
— Она ушла от тебя к поэту? — немедленно оживилась Лили.
— Да нет же! У нас были исключительно деловые отношения. Я нанял ее играть роль моей спутницы на одном мероприятии, куда не мог прийти в одиночку.
— Ты нанял слепую девушку? — не поверила Лилиана.
— Нет, она ослепла уже после нашего расставания.
— Бедняжка!
— В итоге, когда все открылось, мы с Альбертом… слегка повздорили. Он вбил себе в голову, что я с самого начала знал об их отношениях, но молчал. С тех пор мы не общались.
— Как все запутанно! — покачала головой Лилиана. — Вот что значит люди искусства!
— Это не про меня.
— Да? А как ты познакомился с Альбертом?
Я вздохнул и огляделся в поисках свободной лавочки.
— О, это долгая история. Дело было в Афинах или Ангоре, точно уже не помню…
В результате рассказ занял весь остаток лекции, и несколько раз лишь чудом мне удалось не запутаться в собственных выдумках и не попасться на вранье. Реальная история знакомства, с публичным домом и безумной раганой, не затянулась бы на столь долгое время, но ее решил не раскрывать. Мне хотелось произвести на спутницу более… благоприятное впечатление, поэтому делиться воспоминаниями о кровавой бойне в увеселительном заведении с дюжиной полуголых девиц я постеснялся.
Когда лектор наконец покинул эстраду, а ему на смену начали подниматься музыканты, я испытал нешуточное облегчение: газированная вода давно закончилась, от беспрестанной болтовни пересохло горло. Я первым встал со скамейки и протянул руку Лилиане.
— Идем?
— Ты очень загадочный человек, Лео, — с непонятным выражением произнесла Лили, вкладывая свою ладонь в мою. — Просто чрезвычайно. — Она поднялась на ноги и попросила: — Расскажи о себе. Ты ведь не бандит? Не беглый каторжанин, так?
— Нет, — честно признался я.
— Благородного происхождения?
— Не столь благородного, как ты.
— Кто бы мог подумать! — покачала головой Лилиана. — Тогда к чему этот образ брутального головореза? Хотел произвести впечатление своей мужественностью на какую-нибудь красотку?
— Всего лишь стечение обстоятельств, — вновь не покривил я душой и повел спутницу к танцевальной площадке. — А тебе разве не нравится моя стрижка?
Мы посмеялись и встали у эстрады, но тут, перекрывая музыку своими воплями, заголосил вбежавший в ворота городского сада разносчик газет:
— Срочные новости! Экстренный выпуск! Туги в городе! Задушен репортер! Покупайте срочный выпуск! Душители Кали в городе!
Лили явственно вздрогнула и с лихорадочной поспешностью достала из ридикюля кошелек.
— Очередная дутая сенсация, — попытался отговорить я ее от покупки газеты.
Безуспешно. Экстренный выпуск «Утренних новостей» расходился как горячие пирожки, собравшаяся на танцы публика лихорадочно шуршала желтоватыми листами и увлеченно обсуждала жуткое происшествие. Не слушая моих увещеваний, Лилиана приобрела специальный выпуск, взглянула на передовицу и, побледнев как полотно, начала оседать на землю. Я едва успел подхватить ее и усадить на ближайшую скамейку.
Схватив газету, я принялся обмахивать ею свою спутницу, и Лилиана вскоре пришла в себя, но в ее лице по-прежнему не было ни кровинки. Мой обострившийся талант сиятельного ухватил отголосок застарелого страха, тонкий и сложный, словно аромат марочного вина.
— Это из-за меня, — прошептала Лили. — Его убили из-за меня…
— Вздор! — с ходу отмел я это предположение, по диагонали просматривая статью.
— Лео, как ты не понимаешь! Этот же тот самый фотограф!
— И что с того? Ты никак с ним не связана.
— Еще как связана! — затрясло Лили мелкой дрожью. — Его убили из-за меня! Это туги! Это они!
Я с удивлением уставился на Лилиану, подозревая неуместный розыгрыш, но моя спутница оказалась на удивление серьезной. И это не лучшим образом говорило о ее душевном здоровье: если месть за попытку разрушить инкогнито экзотической танцовщицы еще могла рассматриваться в качестве мотива убийства, то стремление привязать к этому происшествию душителей Кали вызывало лишь недоумение.
Какое сектантам дело до балаганных представлений?
— Это туги! — повторила Лилиана, и тут я не выдержал. Взял газету и зачитал последний абзац.
— «Полиция полагает причастность к смерти господина Фаре некоего тайного сообщества душителей Кали в высшей степени маловероятной. По словам осведомленного источника, затянутый на шее убитого румаль — ритуальный шелковый платок с завязанной серебряной рупией на конце был подарен покойному задолго до трагического инцидента. „Кто угодно мог воспользоваться им“, — отметил пожелавший остаться неизвестным собеседник. Более того, не исключено и банальное самоубийство. В последнее время дела погибшего шли не самым лучшим образом».
— Ты ничего не понимаешь, — отрезала Лилиана и спрятала побледневшее лицо в ладонях.
В этот момент через публику протолкнулся приставленный к Лили кучер. Правую руку он держал в кармане пиджака, и это обстоятельство как-то сразу разуверило меня в предположении о нервном срыве спутницы. Судя по всему, истеричкой Лилиана все же не была.
Но тогда что за тайны скрывает это семейство?
— Госпожа, позвольте, я отвезу вас домой, — предложил кучер.
Лилиана поднялась с лавочки и слабо улыбнулась.
— Извини, Лео. Это был чудесный день. Жаль, что он закончился подобным образом…
Я проводил спутницу до коляски, но стоило только экипажу укатить прочь, на душе заскреблись кошки. Оно и немудрено: утром поезд увезет меня из города, и с этой взбалмошной девицей мы не увидимся больше никогда.
Я и понятия не имел, как сильно заблуждаюсь на этот счет.
Одиночество — это плохо. Коляска с Лилианой укатила, и я осознал это со всей возможной ясностью. С отъездом Лили мир словно потерял часть своей материальности, стал вдруг чужим и пугающим. Точнее, это я стал чужим для погруженного в сумерки города с его желтыми огнями газовых фонарей, долетавшей из парка танцевальной мелодией, густыми тенями подворотен и безудержным весельем праздной публики.
Беспечные гуляки благоразумно обходили меня стороной; я не стал дожидаться, пока кто-нибудь кликнет констеблей, и зашагал прочь. В первой попавшейся винной лавке купил пару бутылок портвейна и отправился в гости к Альберту Брандту. Желания напиться я не испытывал, но не идти же к поэту с пустыми руками? Он точно еще не успел заполнить бар.
Пока шел, пытался разобраться в собственных чувствах и решить, стоит ли вообще навещать Альберта. Скоротать ночь в ожидании поезда вполне можно и на вокзале, для этого не обязательно навязываться человеку, которого я не видел больше года и давно уже не полагал своим другом.
При мысли об этом я даже замер на полушаге. Затем кивнул и поспешил дальше.
Все просто: даже утверждая обратное, я до сих пор считал Альберта другом, только и всего. Поэтому и хотел увидеться с ним, несмотря на присутствие Елизаветы-Марии.
Одиночество, чтоб его. Это все одиночество.
Вскоре я свернул с бульвара на боковую улочку, где не резало глаза резкое мерцание электрических ламп и не раздражала доносившаяся из громкоговорителей музыка. До этого меня так и подмывало забраться на столб, сорвать динамик и расколотить его о голову первого встречного. В темном переулке непонятная злость на все и всех отпустила, захотелось сесть на ступени невысокого крылечка, пить прямо из горлышка крепленое вино и ни о чем не думать.
Тоже непонятно — раньше я тяги к алкоголю за собой не замечал, хотя портвейн и любил. Портвейн нравился мне своим сложным букетом и ягодной сладостью. Не портили впечатление от вина даже воспоминания об инспекторе Уайте, который был большим любителем этого напитка. Меня вообще мало трогали воспоминания о мертвых.
Ворота, ведущие во двор дома, где остановился Альберт Брандт, были уже заперты. Выглянувший на стук сторож поглядел на меня с неприкрытым неодобрением, но постояльца вызвать не отказался. Кутавшийся в домашний халат поэт рассеянно похлопал его по плечу, сунул монету в полфранка и распахнул дверь.
— Заходи, Лео.
— А Елизавета-Мария?
— Устала с дороги. Спит.
По скрипучей лестнице мы поднялись на третий этаж, там Альберт провел меня мимо закрытой двери спальни на просторный балкон. Озера в сгустившихся сумерках видно не было, только слышался легкий плеск волн.
Я опустился в одно из плетеных кресел, Альберт сходил за бокалами и присоединился ко мне.
— Лимонад сделать? — предложил он.
— Не стоит. — Я взял стакан, наполнил его портвейном и отпил маленький глоток. На языке словно расцвел сладкий цветок.
— А где твоя подружка?
— Уехала домой.
— Бросила тебя?
— Так получилось, — пожал я плечами и сообщил вставшему у ограждения поэту: — У меня поезд в пять утра.
— Уезжаешь?
— Да, в Новый Вавилон.
— Вернешься?
— Не думаю.
Альберт уселся в кресло и отпил портвейна.
— Ну, хоть попрощаться зашел. — Он махнул рукой. — Впрочем, ерунда. Земной шарик становится очень маленьким, знаешь ли. Расстояния съеживаются как шагреневая кожа. Паровозы, дирижабли, пароходы. А Тесла? Не удивлюсь, если вскоре достаточно будет просто сунуть два пальца в электрическую розетку, чтобы очутиться на другом конце света!
— Скорее уж таким образом на том свете окажешься.
— Это сейчас. Но все течет, все меняется.
— Все меняется, да, — кивнул я и сделал очередной маленький глоток крепленого вина.
— Знаешь, — вздохнул Альберт, — я ведь действительно люблю ее.
Я кивнул.
— Нисколько не сомневаюсь. Она красивая.
— И нуждается во мне.
— Как скажешь.
— Извини, — попросил вдруг поэт прощения непонятно за что.
Я развернулся к нему, ожидая продолжения.
— По-дурацки все получилось. Хотел придать тебе решительности, а в итоге и сам запутался, и тебе лучше не сделал.
Я кивнул. И в самом деле, не расскажи тогда Альберт газетчику о моих чувствах к дочери главного инспектора, я бы никогда не связался с суккубом и все сложилось бы совершенно иначе. Но не уверен, что стоило об этом жалеть.
— Все хорошо, что хорошо кончается, — утешил я приятеля.
— И не говори, — согласился поэт с этой сентенцией, разливая по бокалам вино.
Мы еще какое-то время просидели на балконе, а когда к концу подошла вторая бутылка, я посмотрел на часы и поднялся на ноги. Сразу закружилась голова, но опьянение лишь придало решимости отправиться на вокзал прямо сейчас.
— Пора, — протянул я руку Альберту, — поезд отходит в пять утра.
— Брось! — фыркнул поэт. — Ложись в гостевой комнате.
— А поезд?
— Извозчик на четыре утра устроит? Попрошу сторожа, он все организует.
Я подумал и согласился. Оборотень ты или нет, когда речь заходит о похмелье, это не имеет никакого значения. Если не посплю хоть пару часов, всю поездку промучаюсь с головной болью. Да и опьянел с непривычки как-то слишком уж сильно. Уж лучше б на лимонад согласился…
Альберт показал мне гостевую комнату, я поблагодарил его, разулся, снял пиджак и улегся на диван. Раздеваться не стал. Просто не видел смысла. Голова приятно кружилась, глаза понемногу слипались, и вскоре я сам не заметил, как провалился в беспокойный сон. Но перед тем достал из кармана маузер и сунул его под подушку.
Так, на всякий случай.
Проснулся, когда шею стиснули сильные пальцы. Перехватило дыхание, сердце с перепуга чуть не выскочило из груди, но рефлексы не подвели: рука доведенным до автоматизма движением нырнула под подушку, пальцы сжались… и ухватили пустоту. Пистолета на месте не оказалось.
— Успокойся! — послышался знакомый голос, и по спине побежали мурашки.
Елизавета-Мария ослабила хватку, потрепала меня по щеке и отошла к открытому окну. В лунном свете проявился стройный женский силуэт.
— Пистолет на столе, — сообщила суккуб и с ногами забралась на подоконник. — Просто не хотела, чтобы ты пальбой перебудил всю округу, — пояснила она, не став оправлять соскользнувшую с бедра полу пеньюара.
— Что ты хочешь? — хрипло выдохнул я. На стол даже не взглянул, вместо этого нашарил в кармане брюк рукоять складного ножа. Я не знал, сохранила или нет неуязвимость к меди и свинцу лишенная сверхъестественных способностей Елизавета-Мария, но титановый клинок проймет кого угодно. Наука сильнее магии.
— Чего я хочу, Лео? — задумчиво произнесла суккуб. Луна освещала ее со спины, лица было не разобрать. — Если ты думаешь, что я хочу твоей смерти, ты ошибаешься.
— Боишься после этого сама отдать концы? — предположил я.
— Вовсе нет, — хрипло рассмеялась суккуб. — Для меня смерть — всего лишь второе рождение. Нет, Лео. Ты выжег из меня все чувства и желания. Выжег вместе с моей силой. Я могу оторвать тебе голову прямо сейчас, могу, но не хочу. Я хочу, чтобы ты вернул все обратно. Хочу стать прежней.
— Это невозможно!
— Нет ничего невозможного в этом мире! — резко ответила Елизавета-Мария.
Несмотря на расслабленную позу, показалась, будто она сейчас накинется на меня и попытается удавить.
— Только не в нашем случае.
— Ты выжег мою сущность. Я даже не помню толком, каково это — ненавидеть кого-то всем сердцем, желать смерти и добиваться своего. Я хочу это вернуть. Ты отрезал меня от преисподней, восстанови эту связь. Просто представь ее в своей голове! Сделай это!
— Черта с два! Никогда, даже если бы и мог!
— Сделай это, и я принесу тебе вассальную присягу. Я буду повиноваться тебе, как повинуются мелкие бесы князьям ада! Всегда и во всем!
Я приподнялся на одном локте.
— Зачем? Что тебя не устраивает? Наслаждайся жизнью!
— Наслаждаться? — зашипела Елизавета-Мария. — А ты знаешь, Лео, что не дает мне сойти с ума? Жалость. Меня жалеют, Лео! Ты понимаешь, насколько это унизительно? Это как овсянка после мяса с кровью! Жалость — как вода в пустыне! Она не дает умереть, но и только! Бежит сквозь пальцы и утекает в песок. Это… выматывает.
— Очень образно.
— Нахваталась у Альберта. Так ты сделаешь это?
— Нет. Никогда.
— Как ты однажды сам сказал, Лео: «Никогда — это очень долго».
— Не в этом случае.
Елизавета-Мария соскользнула с подоконника и негромко рассмеялась.
— Рано или поздно ты передумаешь. Я подожду. И помни: мое обещание не пустые слова. Дай мне силу, и я буду повиноваться тебе беспрекословно. Всегда. Клянусь.
Я почувствовал нервную дрожь, словно это простое слово протянулось между нами призрачной цепью.
— Уходи, — потребовал я.
Елизавета-Мария не сдвинулась с места и принялась развязывать пояс пеньюара.
— Лео, ты помнишь родинку на моей левой груди? — спросила она. — Зачем ты ее только выдумал? Это так вульгарно!
— Перестань! — потребовал я, усаживаясь на диване.
— Уберешь ее?
— Я не могу! Не могу и не буду!
Суккуб рассмеялась.
— У тебя в кармане нож или ты пытаешься сбросить напряжение?
— Убирайся!
— Будь паинькой, Лео. Убери родинку. Или тебе станет очень и очень стыдно. Я это обеспечу, обещаю!
— О чем ты говоришь?! Разве Альберт не заметит ее исчезновения?
Елизавета-Мария прекратила делать вид, будто собирается распахнуть пеньюар, и с легким сожалением в голосе произнесла:
— Альберт уже не столь внимателен ко мне, как раньше. Он ничего не заметит.
Я закрыл глаза, и в голове немедленно возник образ девушки со всеми волнительными изгибами ее тела, но только потянулся к нему, как тотчас накатила волна жгучей боли. Заломило виски, стало трудно дышать, в груди словно образовался ледяной комок.
— Не могу, — шумно выдохнул я. — Обещал ведь не менять твое тело, забыла?
И как-то неожиданно пришло понимание, почему не увенчалась успехом попытка изгнать суккуба с помощью передатчика Александра Дьяка. Дело было именно в этом обещании. Я дал слово, и это слово связало нас с Елизаветой-Марией так же сильно, как и прежний уговор. Мне удалось уничтожить потустороннюю сущность мнимой невесты, но ее образ остался в моей голове. Именно это и удержало суккуба от падения в преисподнюю.
— Сделай это, — потребовала Елизавета-Мария и веско добавила: — Разрешаю!
Подстегнутый воображением талант сиятельного сорвался с места, и на какой-то неуловимый миг в голове возник сложный образ, словно я смотрел на суккуба сразу со всех сторон. Убрать родинку с ее груди оказалось неожиданно просто. Просто подумал — и той не стало.
— Замечательно! — промурлыкала Елизавета-Мария. — Ты сделал это! А теперь верни мне силу.
— Убирайся!
— Не боишься попасть в неловкое положение? В очень-очень неловкое положение? — прошептала суккуб и медленно двинулась от окна к дивану. Распахнутый пеньюар больше не скрывал обнаженного тела, оно белело в полумраке комнаты и дурманило сознание своей доступностью. Достаточно было просто протянуть руку…
Руку я протягивать не стал, вместо этого досадливо поморщился.
— Родинка — это такая малость. Какой вред может быть от родинки, скажи? Никакого, ведь так?
Елизавета-Мария замерла на полушаге.
— Но не злокачественная ли это опухоль, как думаешь? — Теперь уже я сам подался навстречу.
Суккуб отступила, сияние моих глаз отразилось в ее глазах, пустых и тусклых.
— Подлец! — с чувством сказала Елизавета-Мария, пересилила себя, подошла и потрепала меня по щеке. — Какой же ты, Лео, подлец! Знакомством с тобой могли бы гордиться иерархи ада.
— Сгинь! — потребовал я.
Елизавета-Мария запахнула пеньюар, завязала пояс и уверенно, словно вдруг прозрела, направилась к входной двери.
— Мое предложение в силе, — сказала она, перед тем как скрыться в коридоре.
— К черту! — сдавленно выдохнул я, взял со стола маузер и на всякий случай выщелкнул из рукояти магазин. Убедился, что патроны на месте, и воткнул его обратно.
После этого налил из хрустального графина стакан воды, напился и вернулся на диван, но только задремал — и жутким железным дребезжанием разродился заведенный на четыре утра будильник. Пора было ехать на вокзал.
На вокзал меня доставили за полчаса до прибытия поезда. По холлу сонно бродили курортники, чей отпуск подошел к концу, смотреть на их унылые физиономии не было никакого желания, и я отправился в ночной буфет. Уселся там за столик, попросил принести стакан холодной воды и чашку черного кофе. Опьянение уже прошло, голова не болела, но вставать в столь раннее время я давно отвык; было откровенно не по себе.
Знобило, клонило в сон, слегка подташнивало.
В несколько длинных глотков я влил в себя принесенную воду, потом без лишней спешки начал пить кофе. Тот был излишне горячим и горьким, зато взбодрил и прогнал сонливость. Иных последствий вчерашнего злоупотребления портвейном к этому времени уже не оставалось.
Я даже задумался, не купить ли пару миниатюрных пирожных с белковым кремом, но не успел. Просто почувствовал на себе чужой взгляд и обернулся.
Ко мне шагал маркиз Монтегю.
Шагал именно ко мне — сомнений в этом не было ни малейших.
Сердце так и екнуло, но я взял себя в руки и беспечно улыбнулся, выкинув из головы предположения о намерениях и мотивах маркиза, неприятные и пугающие.
— Лев! — шумно выдохнул маркиз. — Совсем отчаялся вас отыскать! К счастью, догадался подняться наверх.
— Что-то случилось, Джордж? — еще больше встревожился я. — Что-то с Лилианой? Вчерашняя заметка в газете ее чрезвычайно расстроила.
— Об этом я и хочу с вами поговорить, — тяжело отдуваясь, произнес отец Лили. Он приложил руку к сердцу и ссутулился, потом попросил буфетчика: — Стакан воды, любезный!
За ночь маркиз Монтегю словно постарел на десять лет, кожа приобрела нездоровый вид и посерела, под глазами залегли синие мешки, лоб прорезали морщины. И даже залихватски растопыренные вчера усы сейчас обвисли.
Жадно выпив воду, маркиз опустился на стул и жестом попросил меня присоединиться к нему.
— Время еще есть, — сообщил он, откинув крышку серебряной луковицы карманных часов. — До поезда — четверть часа. Вы ведь уезжаете пятичасовым?
— Так и есть.
— Отлично. Лилиана — тоже.
— В самом деле? — поразился я.
— Да, она решила развеяться и провести несколько дней в столице.
Я кивнул, отметив про себя, что все это напоминает паническое бегство от неизвестной мне опасности.
— Понимаете, Лев, — тяжело вздохнул маркиз, — она уже взрослая женщина, но для меня навсегда останется маленьким ребенком. Это вообще вполне естественное желание отца — опекать своих отпрысков. Увы, детям оно кажется слегка… навязчивым.
— Не уверен, что понимаю вас, Джордж.
— Лилиана — наш единственный ребенок, — сообщил маркиз. — Моя супруга не переживет, если с ней что-то случится. А после вчерашних новостей девочка сама не своя. Ей нужно время успокоиться. Лев, вы и так едете в Новый Вавилон, присмотрите за Лили в дороге и дайте телеграмму, когда она заселится в отель. Прошу — вы меня чрезвычайно обяжете.
Я открыл рот, чтобы отказаться, и вновь закрыл его, собираясь с мыслями.
— Почему я? Почему не отправить с ней кого-то из слуг?
— Она не хочет никого видеть. Фактически вы первый ее знакомый после возвращения из Калькутты.
— Она не показалась мне затворницей.
— Закрываться от мира в доме и закрываться от мира в себе — так ли велика разница?
Либо маркиз всерьез принимал меня за тайного поклонника дочери, либо немного лукавил, поэтому соглашаться на его поручение я не спешил. Вместо этого со всей возможной прямотой объявил:
— Джордж, вы ведь ничего обо мне не знаете! Как вы можете мне доверять?
Маркиз рассмеялся:
— Дорогой Лев! Во-первых, от вас не требуется ничего экстраординарного. Во-вторых, я неплохо разбираюсь в людях, — разложил он все по полочкам и с улыбкой добавил: — Правда, знакомство со скандальным поэтом говорит, скорее, не в вашу пользу…
Мы посмеялись шутке, и я уточнил:
— Просто присмотреть за Лилианой в поезде и дать телеграмму?
— Да.
Я кивнул и спросил:
— Джордж, я говорил, что служил в полиции?
Отец Лили подобрался и после явственной паузы подтвердил:
— Говорили, Лев. Говорили.
— Так вот, мне представляется крайне подозрительным столь поспешный отъезд вашей дочери из города из-за газетной утки о душителях Кали.
Маркиз тяжело вздохнул:
— Поверьте, Лев, в этом нет ничего подозрительного. Фансигары — это больная тема для всех нас. Помните, я упоминал моего бедного друга, которого вместе со всей семьей сгубили душители? Лилиана была помолвлена с его старшим сыном. Они знали друг друга с детства. Представляете, какой это был для нее страшный удар?
Сообщение это меня изрядно удивило, поскольку в варьете я собственными ушами слышал посвящение танца Лилианы богине Кали, но вида я не подал и поспешил принести извинения.
— Простите, что разбередил старую рану.
— Бросьте, Лев! Это не ваша вина. Это все газетчики. Беспринципные шакалы!
— Не верите в душителей?
— Я поговорил с начальником полиции. Он убежден, что это самоубийство.
— Это многое объясняет, — отстраненно заметил я, хоть в подобную версию нисколько не верил.
— Так вы согласны?
— Как я могу отказать? — развел я руками. — Но, к сожалению, не смогу сопровождать Лилиану в поездках по городу. У меня весьма насыщенный график на ближайшие дни.
— О, с моей стороны было бестактно обращаться со столь обременительной просьбой. Просто проводите ее до отеля. За время поездки Лилиана успокоится, она сильная. Очень сильная. — Маркиз похлопал меня по плечу и предупредил: — Надеюсь, вы сохраните наш разговор в тайне? Лилиана крайне болезненно переживает родительскую опеку.
— Сделаю, что в моих силах.
Тогда маркиз вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул его мне:
— Держите!
— Что это?
— Билет первого класса. А ваш я сдам в кассу.
Я полез за бумажником.
— Давайте посмотрим, смогу ли оплатить разницу…
— Пустое. Это самое малое, что я могу сделать, дабы компенсировать ваше беспокойство.
Отправляться в поездку совсем уж без денег не хотелось, поэтому я не стал отказываться и поменял собственный билет на билет первого класса. Да, я любил комфорт. К тому же как иначе присматривать за Лилианой в поезде?
— У вас нет багажа? — спросил маркиз.
— Путешествую налегке, — улыбнулся я, на прощанье пожал собеседнику руку и отправился на перрон. С беспечным видом продемонстрировал билет потрясенному моим внешним видом кондуктору и прошел в полупустой пульмановский вагон. Путь предстоял неблизкий, поэтому, усаживаясь в удобное кресло, я в полной мере оценил любезность маркиза. Очень удачно все сложилось. Очень.
Только вот Лили…
Лилиана, в неброском дорожном платье и простой шляпке, сидела у окна, лицо ее было бледным и осунувшимся. Когда я опустился напротив, она подняла взгляд припухших и покрасневших глаз и удивленно выдохнула:
— Лео?! Ты едешь первым классом?
Я беспечно улыбнулся.
— Да, решил путешествовать с комфортом.
— А почему меня не предупредил?
— Откуда мне было знать… — начал я и немедленно понял, что неправильно повел себя с самого начала, но фразу все же закончил, — что ты тоже решила выбраться в Новый Вавилон?
— Но ты не удивился! — в один миг раскусила мою игру Лилиана. — Ты не удивился, увидев меня!
— Ну да. Не удивился. Я встретил на платформе твоего отца.
— Ах, вот оно что! — многозначительно протянула Лили. — Теперь понятно, с какой стати он выспрашивал о тебе!
Я внутренне поежился, но виду не подал и беспечно поинтересовался:
— И с какой же?
— Он просил тебя за мной присмотреть, так? Наверняка и билет купил!
— С чего ты взяла?
— Мне не нужны няньки! — во всеуслышание объявила моя спутница и тем самым сразу привлекла к нам заинтересованные взгляды попутчиков. — Эта опека… она просто унизительна! Вопиющий пример мужского шовинизма!
— Позволь не согласиться.
— Не позволю! — отрезала Лилиана. — Отец до сих пор полагает, будто я несмышленый ребенок и не могу позаботиться о себе!
Я покачал головой:
— Уверен, он так не думает.
Лили неожиданно остро глянула на меня и поставила вопрос ребром:
— Он просил за мной присмотреть? Да или нет?
— Да. Но…
— Никаких «но»!
— Ты не думала, что у его просьбы может быть несколько иная причина?
— И какая же? — поинтересовалась Лили с нескрываемым скепсисом.
— Дать мне возможность побыть с тобой рядом. Не ты ли говорила, будто он всерьез полагает меня твоим тайным воздыхателем?
Лилиана даже задохнулась от возмущения, но сразу взяла себя в руки и очаровательно улыбнулась:
— И что же ты? Почему ты согласился на его предложение?
— Комфорт не кажется тебе достойной причиной?
— Лео!
— К тому же здесь есть ты, а во втором классе тебя нет.
— Красивые слова! Но как я могу тебе теперь доверять, зная, что ты шпионишь за мной по поручению отца? Скажи, как?!
— Вздор, — поморщился я. — Шпионить за тобой не входит в мои планы. Просто помогу с багажом, на этом и расстанемся, раз тебе так неприятно мое общество. У меня очень насыщенный график.
Лилиана взяла ридикюль и демонстративно пересела на противоположную сторону вагона. Я не менее демонстративно отвернулся к окну. Не имело ровным счетом никакого значения, с какого расстояния не будет разговаривать со мной моя попутчица. Поезд уже тронулся, выйти на перрон она не могла.
К тому же нет ничего хуже, чем зевать и клевать носом во время разговора с привлекательной особой противоположного пола, а размеренное покачивание вагона очень скоро нагнало на меня сонливость, и глаза начали слипаться сами собой. Я задремал.
Ну, как задремал? Уснул, да так и проспал весь путь до Нового Вавилона. Все восемь часов. Нервы. Это все нервы. Должно быть так.
Проснулся уже в столице на Западном вокзале. Лилиана вновь сидела напротив и смотрела на меня с непонятным выражением лица.
— И кто за кем должен присматривать? — с укором поинтересовалась она. — Ты продрых всю дорогу!
Я сонно кивнул, потер ладонями лицо, потом привел железное оправдание:
— Ты ведь не нуждаешься в моей опеке, верно? И я в этом вопросе с тобой полностью солидарен.
— Отец точно просил тебя приглядеть за мной? — даже засомневалась Лили в своих подозрениях.
Но я опускаться до откровенной лжи не стал.
— Он просто хотел знать, в каком отеле ты остановишься. Разве можно было отказать ему в такой малости?
— Возмутительно! — рассерженной кошкой фыркнула Лили и отвернулась к окну. Я не обиделся. Поезд ехал по городу, и Лилиане куда интересней было любоваться видами императорского парка, нежели созерцать мою помятую физиономию, вне зависимости от того, помирились мы или нет.
Когда состав въехал на территорию Центрального вокзала, я впервые за всю поездку поднялся из кресла и размял ноги. Утомленная долгой дорогой почтенная публика на меня даже не взглянула.
Раздался длинный гудок, шлейф дыма накрыл вагон, и паровоз начал замедлять свой бег. Не прошло и минуты, как мы въехали в крытый привокзальный павильон, и поезд остановился у перрона.
— Где твой багаж? — спросил я у Лилианы.
— Мне не нужна твоя помощь! — отрезала она. — Ты ведь такой занятой человек!
— Ну, время угостить тебя лучшими профитролями в столице у меня найдется, — забросил я удочку, и спутница сменила гнев на милость.
— Хорошо, веди, — согласилась она, взяв меня под руку.
Как мне показалось, Лилиана просто растерялась от увиденного. И немудрено — на неподготовленного человека Центральный вокзал Нового Вавилона производил неизгладимое впечатление. Город в городе, паровой котел огромного транспортного механизма империи. Железнодорожные ветки соединяли его с морским портом и портом дирижаблей; огромный зал заполняли приезжие со всего мира, и уверен — среди них были не только люди.
Ароматы парфюма, незнакомой еды, табака и пота окружили нас со всех сторон, и я поспешил увести Лили из этой сутолоки в более спокойное место.
— Куда мы идем? — спросила моя спутница, с тревогой оглядываясь по сторонам; я буквально слышал, как встревоженно колотится ее сердце. Лилиана цепко держала меня за левую руку, словно боялась отпустить и затеряться в беспокойном море людей.
В правой руке я нес ее дорожный чемодан, легкий и плоский. Если выставить перед собой острый угол, то таким багажом чрезвычайно удобно прокладывать дорогу в толпе.
— Лео! — дернула меня за руку Лили. — Куда ты меня ведешь?
— Уже привел, — указал я на вокзальное кафе, где любил бывать ребенком. Мы с отцом никогда никуда не ездили, он просто имел обыкновение встречаться на вокзале с нужными людьми.
Не без труда, но нам все же удалось отыскать свободный столик; я убрал чемодан под стул, велел Лили присматривать за ним, а сам отправился в буфет. Принес поднос с двумя чашками кофе и корзинкой профитролей. На покупку этого угощения ушла изрядная часть остававшихся в бумажнике денег, но я по этому поводу ничуть не переживал. Мои финансовые затруднения подходили к концу.
В отличие от папы, на вокзале я собирался повстречаться не с каким-нибудь социалистом или анархо-христианином, а с собственным поверенным. Помимо восстановленного паспорта тот должен был принести немного наличности и новую чековую книжку. По крайней мере, я очень на это рассчитывал. Новый Вавилон не слишком снисходителен к бродяге без денег и документов.
Чашка кофе и несколько профитролей подействовали на Лили самым положительным образом. Бледное лицо порозовело, моя спутница перестала встревоженно озираться по сторонам, успокоилась и с нескрываемым интересом разглядывала сновавших внизу людей. Кафе располагалось на втором этаже, вокзал отсюда просматривался от билетных касс и до выхода на платформы.
Именно поэтому я заметил поверенного задолго до того, как нескладный выпускник не самого престижного учебного заведения подошел к винтовой лестнице и стал подниматься в кафе. Слежки за ним не было. По крайней мере, никто подозрительный мне на глаза не попался.
— Сейчас вернусь, — предупредил я Лилиану и направился к бестолково озиравшемуся у буфета пареньку.
— Виконт! — встрепенулся тот при моем приближении.
— Тише! — потребовал я, склонился над витриной и спросил: — Все готово?
Вместо ответа поверенный протянул газетный сверток:
— Да.
— Кто-нибудь мною интересовался?
Поверенный покачал головой и замялся, но все же произнес:
— Среди кредиторов ходят упорные слухи о вашей кончине. Поговаривают, будто я скрываю это, пользуясь отсутствием близких родственников. Пока ваши подписи никто не оспаривает, но, быть может…
— Нет! — отрезал я. — Пока эти кровососы исправно получают платежи, никто бучу поднимать не станет. Так что ты со мной не встречался, а все инструкции по-прежнему приходят почтовыми отправлениями. Ясно?
Молодому честолюбивому юристу сомнения в его порядочности были как острый нож, но назначенное мною жалованье с лихвой перекрывало все возможные неудобства. Так мне, по крайней мере, всегда казалось.
— Не вздумай, — на всякий случай предупредил я поверенного. — Понял?
— Понял, — поник тот.
— Что-то еще?
— Китаец, как обычно, мутит воду. Надеюсь, продажа участка на Кальварии заставит его успокоиться.
До самого последнего времени продать земельный участок мешал фамильный особняк с проклятием, но теперь от темной магии не осталось и следа, поэтому за усадьбу вполне можно было выручить сумму, достаточную для покрытия львиной доли моих долгов. В принципе я мог закрыть все обязательства из своих швейцарских активов, но, дабы избежать возможных пересудов, гасил кредиты исключительно за счет поступлений от доли в семейном фонде Косице.
— Документы подпишете сразу или переслать в Цюрих? — уточнил поверенный.
— В Цюрих, — распорядился я. — И попробуй поторговаться за участок через подставных покупателей. Но цену сильно не поднимай, не больше чем на десять — пятнадцать процентов.
— Сделаю.
— Вот и молодец. — Я похлопал юриста по плечу и ненавязчиво подтолкнул его к лестнице. — Все, иди.
Представлять поверенному свою спутницу я не собирался.
Когда юрист начал спускаться по лестнице, я подошел к ограждению второго этажа и проследил за ним взглядом. Вновь не заметил ничего подозрительного и вернулся к Лилиане, на ходу сунув газетный сверток во внутренний карман пиджака.
— Ну? — улыбнулся я. — И как ты собиралась ориентироваться тут одна?
Лили посмотрела на меня, как на неразумное дитя.
— Лео, ты и в самом деле думаешь, что я не сумела бы совершенно случайно столкнуться с тобой на перроне?
— Значит, папа просто облегчил тебе жизнь? Зачем тогда было злиться?
— Ничего ты не понимаешь! — Лилиана с печальным вздохом раскрыла пудреницу, посмотрела в зеркальце, несколькими уверенными движениями напудрила лицо. — Я не выношу, когда что-то решают за меня. Ясно?
Я не удержался от ехидной ухмылки, но лишь покладисто произнес:
— Учту на будущее.
— Учти, — с непроницаемым выражением лица кивнула Лили и вдруг ткнула меня затянутым в гипюровую перчатку пальчиком. — Надеюсь, ты не думаешь, будто я отправилась в поездку исключительно ради того, чтобы побыть с тобой? — выдала она и театрально взмолилась: — Лео, не заставляй разочаровываться в тебе! Скажи, что это не так!
— Ты разбиваешь мое сердце.
— Лео!
— Хорошо! Хорошо! Я так не думаю.
Я и в самом деле был далек от мысли, будто Лилиана отправилась в столицу из-за внезапно вспыхнувшей страсти к случайному знакомому.
Нет, было что-то еще. Страх?
Страх.
Тонкий, едва уловимый страх, искусно спрятанный за беззаботной улыбкой. И благодаря откровенности маркиза мне была известна его причина. Задушенный жених — серьезный повод бояться тугов. Но выступления в варьете…
— Мы можем идти? — поторопила меня спутница.
— Да, конечно! — Я вытащил из-под стола дорожный чемодан, взвесил его в руке и не удержался от усмешки. — Не очень-то много у тебя вещей.
— Лео, ты меня поражаешь! — закатила глаза Лили. — Девушка приезжает в столицу успокаивать нервы, зачем ей багаж? Она все купит на месте! В этом — весь смысл поездки! Дорогие магазины! Талантливые портные! Модные ювелиры!
— О-хо-хо, — посмеялся я, спускаясь по лестнице. — Теперь я понимаю беспокойство твоего папеньки!
Лилиана только фыркнула.
— Если ты намекаешь на мою расточительность, то смею тебя уверить: все покупки я оплачиваю из собственных средств.
— Богатая невеста?
— Богатая старая дева.
Теперь пришла моя очередь фыркать от смеха. Но к этому времени мы уже спустились на первый этаж, и стало не до разговоров. Люди, люди, люди — и все куда-то спешат, будто беспрестанно находящиеся в движении косяки морских рыб.
Когда неподалеку над головами мелькнул тюрбан и Лилиана, явственно вздрогнув, до боли стиснула мое плечо, я не подал виду, что почувствовал это, и лишь ускорил шаг. Выставленный передо мной чемодан разрезал толпу будто форштевень корабля, и очень скоро мы выбрались из духоты вокзала на раскаленную зависшим в зените солнцем площадь.
Город тонул в мареве смога, знойный воздух плыл и колебался над землей, ветра не было, и по этой причине жара казалась и вовсе невыносимой. От яркого света моментально начали слезиться глаза, и я поспешно нацепил на нос темные очки. Лилиана закашлялась и приложила к лицу надушенный платочек.
— Как здесь только люди живут? — вздохнула она.
— По-разному, — честно признал я и махнул рукой свободному извозчику.
Когда тот подъехал, я помог спутнице забраться на высокое сиденье, потом закрепил на задке чемодан и устроился рядом с Лили в тени поднятой крыши.
— Куда изволите? — обернулся к нам бородатый дядька в мятой кепке с потрескавшимся козырьком. Лицо извозчика покраснело, по вискам и щекам бежали крупные капли пота.
Я вопросительно посмотрел на Лили, и та взяла бразды правления в свои руки.
— Нам, любезный, нужен лучший отель! — объявила она.
Извозчик озадаченно поскреб затылок.
— Да кто их разберет, какой лучший? — протянул он. — Самый дорогой — «Бенджамин Франклин», что на Императорской площади. Устроит?
— Самый дорогой? — уточнила Лили.
— Так и есть, — подтвердил я слова извозчика.
— Туда и поедем!
Поездка много времени не заняла, но и этого с лихвой хватило, чтобы взмокнуть от пота и успеть пожалеть о чистом воздухе горного курорта. Лилиана поначалу с интересом смотрела по сторонам, но вскоре жара доконала и ее.
— Надеюсь, к вечеру зной спадет? — спросила она, обмахиваясь платочком.
— Спадет, — подтвердил я, — но воздух чище не станет.
— Ты убиваешь меня, Лео! — горестно протянула Лили и обвела рукой вытянутую будто широкий проспект площадь, на которую выехала наша коляска. — Здесь всегда так пустынно?
Где-то неподалеку часы отбили два раза, я сверился с хронометром и уверил Лилиану:
— Вовсе нет. Просто сейчас слишком жарко.
— Вся приличная публика на воды уехала. А кто не уехал, до захода солнца из дому ни ногой, — обернулся к нам извозчик и указал на основательное каменное здание отеля с открытыми террасами на четвертом и пятом этажах. — Приехали.
Я расплатился за поездку, помог Лилиане спуститься на брусчатку, потом взял чемодан и занес его под матерчатый навес у входа в отель. Швейцар предупредительно распахнул перед гостьей высокую дверь, а выскочивший было на улицу парнишка в нарядной ливрее неуверенно замер на месте, не решаясь забрать багаж.
Я взял чемодан в левую руку, поманил паренька за собой и вслед за Лилианой отправился к стойке портье.
В холле оказалось на удивление прохладно, звенел тонкими струйками воды фонтан, отчаянно щебетала в клетке среди цветов желтая канарейка. При одной только мысли, что сейчас вновь придется выйти в раскаленное пекло летнего города, сделалось дурно.
Я поставил чемодан на пол, указал на него носильщику и присоединился к Лилиане, которая выложила паспорт на стойку и уверенно заявила:
— Мне нужен номер. Чем выше, тем лучше.
— Могу предложить люкс на четвертом этаже, госпожа Монтегю, — угодливо улыбнулся портье, раскрыв паспорт. — На какой срок планируете у нас задержаться?
Лили задумалась.
— Пока не знаю, — сказала она и вопросительно взглянула на меня. — Что посоветуешь, Лео?
— Выедешь, когда выедешь, — пожал я плечами и предупредил портье: — На время пребывания в отеле госпоже понадобится извозчик. Это можно устроить?
— Мы оказываем постояльцам подобного рода услуги, — подтвердил служащий.
— Выписать чек? — уточнила Лилиана, выставив на стойку сумочку.
— В этом нет никакой нужды, госпожа Монтегю, — уверил ее портье, убирая паспорт в сейф. — Это весь ваш багаж?
— Да.
— Его поднимут в номер. Вот ключ.
Лилиана приняла ключ и спросила:
— А ты? Где остановишься ты, Лео? Надеюсь, мы увидимся?
Я с тоской глянул на входную дверь, обреченно вздохнул и развернулся к портье.
— А скажите, любезный, это ведь был не последний свободный номер?
Служащий смерил меня внимательным взглядом, сделал над собой некое усилие и подтвердил:
— Не единственный.
— Отлично! — Я развернул газетный сверток и небрежно кинул на стойку свой новенький паспорт, к нему присовокупил две сотенные банкноты.
Деньги решили дело.
— Еще один люкс на четвертом этаже? — предложил портье.
— Пойдет, — кивнул я и небрежно облокотился на стойку. — Пробуду у вас день или два, вряд ли задержусь на больший срок.
— Как вам будет угодно, господин Шатунов.
— Да вы просто полны сюрпризов, друг мой! — с непритворным удивлением покачала головой Лилиана и поманила меня к себе пальцем, а когда я пригнулся, тихонько шепнула: — Это ведь не деньги моего дражайшего папеньки, так? Он никогда не отличался столь вопиющей расточительностью.
— Разумеется, нет! — улыбнулся я.
— Выходит, он в тебе не ошибся.
— Ничего не возьмусь утверждать наперед, но маркиз обладает изрядной наблюдательностью.
— Уж мне можешь об этом не говорить!
Расслышать этот обмен репликами портье не мог, но это не помешало ему прийти в отношении нас к вполне определенному выводу.
Он прочистил горло, привлекая к себе внимание, и улыбнулся.
— Господа! Совершенно случайно на четвертом этаже свободны два смежных номера с внутренней дверью. Разумеется, она запирается с обеих сторон! Просто если это уместно, я мог бы выделить вам именно их…
— Было бы замечательно, — улыбнулась Лили. — Что от нас для этого требуется?
— Просто позвольте ваш ключ…
Портье забрал уже выданный ключ и взамен него протянул нам два новых.
— Вас проводят. — И он махнул рукой носильщику.
Парнишка немедленно ухватил чемодан и понес его к лифту.
— Четвертый этаж, — скомандовал он лифтеру, вслед за нами шагнув в просторную кабину.
Оператор передвинул рычаг, загудели паровые приводы, пол под ногами вздрогнул, и мы начали неспешный подъем.
Кабина лифта была богато украшена позолотой, на полу лежала ковровая дорожка, а одну из стен занимало ростовое зеркало. Лилиана немедленно принялась разглядывать в нем свое отражение; я улыбнулся уголком рта и отвернулся к небесталанной копии знаменитого батального полотна «Великий Максвелл побивает падшего», что висела на другой стене.
Вскоре кабина вздрогнула и остановилась, носильщик распахнул дверцы и повел нас по длинному коридору. Как ни удивительно, но электричество здесь проведено не было, на стенах горели газовые рожки.
Солидное заведение для солидных господ, не гонящихся за новомодными новшествами. Опять же, ремонт и прокладка проводов заняли бы не один день, а здешние постояльцы терпеть не могли шум и присутствие посторонних.
Выставив чемодан у сорок третьего номера, носильщик попросил у Лилианы ключ, отпер дверь и занес багаж в прихожую. Я дождался его возвращения и сунул франк.
— Составишь мне компанию сегодня? — спросила Лили.
— Не получится, — не без сожаления покачал я в ответ головой. — У меня и в самом деле крайне насыщенный график. На сегодня уж точно.
— Даже не сомневаюсь, — улыбнулась девушка. — Ты такой загадочный…
— Деловые встречи, — ответил я чистую правду, отпирая дверь соседнего номера. — Предлагаю поужинать вечером.
— Так и поступим, — согласилась Лили.
Она скрылась в своем номере, я прошел к себе и огляделся. Окно просторной гостиной выходило на исторический центр города, но сейчас старинные дома затягивал густой смог.
Стены номера были оклеены обоями с позолоченными узорами, вразнобой висели картины неизвестных мне художников, резной буфет и шкафы подавляли своей монументальностью. Я даже несколько пожалел, что поддался искушению и остановился в столь пафосном месте, но по здравом размышлении решил, что лучше отдохнуть с дороги, чем рыскать по раскаленным улицам в поисках подходящего отеля.
Выглянув через окно гостиной на террасу, куда можно было пройти через спальню, я снял пиджак и повесил его на спинку стула. Только вытащил из внутреннего кармана пухлый газетный сверток, как раздался стук в дверь.
— Лео! — позвала меня Лили.
— Что-то случилось? — отозвался я, не желая представать перед Лилианой в мятой и мокрой от пота сорочке.
— А ты знаешь какой-нибудь хороший ресторан? Может, зарезервируем столик?
— Поверь, с этим проблем не возникнет.
— Рассчитываю на тебя! — крикнула Лили.
Я уселся за стол, развернул газетный сверток и помимо стопки новеньких банкнот разного достоинства обнаружил там чековую книжку. Впрочем, нужда в ней должна возникнуть нескоро: поверенный передал две с половиной тысячи франков, и даже с учетом аванса за номер наличности у меня оставалось предостаточно.
Взяв из буфета графин с водой, я напился, потом разделся и несколько минут простоял под холодным душем. По пути из ванной комнаты в спальню прихватил со стола газету, в которую были завернуты деньги, и вместе с ней плюхнулся на огромную двуспальную кровать. Пружины мягко прогнулись под моим весом, а занавесь балконной двери развевал легкий ветерок, и я решил, что «Бенджамин Франклин» не так уж и плох. Мне даже начало здесь нравиться.
Газета оказалась утренним выпуском «Атлантического телеграфа». Передовица была посвящена отправке императорского военного флота для поддержки жителей Рио-де-Жанейро, восставших против тирании ацтеков, но меня политика нисколько не интересовала, поэтому сразу принялся изучать криминальную хронику. О вчерашнем убийстве в курортном городе там не оказалось ни слова. И вообще Монтекалида упоминалась только раз, в связи с гибелью некоего немецкого химика Гюнтера Клоссе, специалиста по инертным газам, который повесился в гостиничном номере, возвращаясь на родину после отдыха на водах. Причиной самоубийства полагали несчастную любовь; курортные романы давно уже стали притчей во языцех.
Я кинул газету на журнальный столик и развалился на кровати. Судя по всему, в причастность к гибели провинциального газетчика почитателей Кали не поверили не только следователи, но и клерки новостных агентств.
Понемногу начало клонить в сон, но я взял себя в руки и поднялся с кровати. Оделся, нацепил на запястье браслет хронометра и взял наброшенный на спинку стула пиджак. Тот брякнул о край стола убранным в карман пистолетом.
Маузер? Я достал оружие и задумчиво повертел его в руках.
Несмотря на невеликие размеры, пистолет все же превосходил габаритами мой любимый «Цербер», а стальной кожух затвора и отсутствие электрического воспламенения порохового заряда делали его слишком уязвимым для потустороннего воздействия. Да и двадцать пятый калибр никогда не отличался особой убойной силой. И куда он мне такой?
Я надел пиджак, отошел к зеркалу и тщательно зачесал волосы расческой. Затем встал у двери смежного номера и постучал.
— Лили!
В ответ с той стороны щелкнул запор.
— Входи! — разрешили мне.
Распахнув дверь, я неуверенно замялся на пороге. Лили стояла у окна в длинном халате и с намотанным на голову полотенцем. Судя по раскрасневшемуся лицу, она только что закончила принимать ванну.
— Я, наверное, не вовремя…
— Брось, Лео! Ты что-то хотел?
— Умеешь обращаться с оружием? — спросил я, демонстрируя пистолет.
— Папа научил меня стрелять, — сообщила она. — А что?
— Новый Вавилон не самый спокойный город на свете, — предупредил я, выложив на стол пистолет и запасной магазин. — Убери в сумочку. Но прежде чем выстрелить, надо передернуть затвор.
— Хорошо.
— Знаешь, как целиться?
— Справлюсь, — успокоила меня Лили. — А тебе он разве больше не нужен?
— Куплю что-нибудь более… солидное.
— Большому мальчику — большие игрушки?
— Так и есть, — улыбнулся я и вернулся к себе. Выложил жестянку из-под леденцов на стол и охлопал себя по карманам, затем надел очки и вышел в коридор. Лифтом пользоваться не стал и спустился в фойе по лестнице.
— Хорошего дня, господин Шатунов! — напутствовал меня портье, принимая ключ от номера.
Я вышел на улицу и сразу досадливо поморщился из-за жары. Да и воздух чище нисколько не стал. Лето в Новом Вавилоне — это какой-то непрекращающийся кошмар. Все разумные люди, по крайней мере, те из них, кто мог себе это позволить, давно уехали на воды.
Вытерев платком покрывшееся испариной лицо, я зашагал по площади, но сразу свернул в попавшуюся на глаза кофейню. Выбрав жестяную баночку леденцов с броской надписью «Ассорти», я расплатился и справился насчет телефона. Буфетчик не стал отказывать в такой малости оставившему солидные чаевые покупателю и выставил на прилавок аппарат.
Я подождал, пока он отойдет, и позвонил Рамону Миро.
Трубку мой бывший сослуживец поднял почти сразу, словно ждал звонка. А может, так и было. Мог и ждать.
— Привет, Рамон, — поздоровался я. — Узнал?
— Узнал, — пробурчал Миро. — Порадовать тебя нечем.
— Совсем?
— Совсем. На Центральном вокзале вчера никого подходящего заметить не удалось. На Западном — тоже. Но это еще ни о чем не говорит, без нормального описания это была чистой воды авантюра.
— У меня есть портрет.
В трубке какое-то время шуршали помехи, после долгой паузы Рамон спросил:
— Все еще хочешь его найти?
— Именно.
— Поговорю с людьми, но это будет стоить денег.
— Поговори, — ответил я без малейших колебаний.
Сбежавший индус мог пролить свет на причину моих злоключений. Если получится его расспросить, многое прояснится само собой. А деньги… деньги у меня были.
— Позвони после девяти, — предложил Рамон.
— Допоздна сидишь в конторе?
— Приходится. И с тебя двести франков. Это за вчерашнее. Не забудь принести.
— Да уж не забуду, — проворчал я, повесил трубку и вышел на улицу. Там внимательно огляделся по сторонам и зашагал к ближайшей линии паровика. Ловить извозчика не стал — у этой братии язык без костей, а если кто-то всерьез вознамерился сжить меня со свету, запросто можно нарваться на подставной экипаж и приехать прямиком в засаду.
Тенистым бульваром я дошел до соседней улицы и сначала почувствовал, как задрожала под ногами земля, а потом расслышал металлическое позвякивание и стук железных колес на стыках рельс. Зрелище открылось прелюбопытное. Кативший под горку вагон оказался лишен трубы и не дымил, а в задней его части громоздился железный ящик, занимавший едва ли не пятую часть общей длины. Паровиком этот самоходный агрегат не являлся совершенно точно.
Вдоль всего борта шла надпись: «Депре», и я припомнил недавнюю газетную заметку о том, что эта компания выкупила несколько столичных линий паровиков и выпустила на них собственные вагоны. А поскольку прокладка контактной сети оказалась делом чрезвычайно затратным, питание двигателей осуществлялось из поистине огромной электрической банки — того самого железного ящика позади.
Я перебежал через дорогу, заскочил на заднюю площадку и оглянулся, но мой внезапный маневр никого врасплох не застал. По крайней мере, никто из прохожих не ринулся следом, а извозчики не принялись нахлестывать лошадей, нагоняя резко кативший под уклон вагон.
Подошел кондуктор; я оплатил проезд и стал высматривать случившиеся за год моего отсутствия изменения и нисколько в этом не преуспел. Главным новшеством оказался этот самый электрический вагон.
Неподалеку от Императорской академии я соскочил на брусчатку и направился к манившему зеленью парку, намереваясь зайти в пару магазинов неподалеку, а после навестить Александра Дьяка — знакомого изобретателя, который держал лавку на Леонардо-да-Винчи-плац…
И поскольку с одним лишь ножом я чувствовал себя на редкость неуютно, первым делом заглянул в оружейный магазин «Золотая пуля».
— Чего изволите? — улыбнулся приказчик, стоило только переступить через порог оружейного магазина. Массивная дверь была распахнута настежь и подперта чуркой, но даже так в помещении оказалось чрезвычайно жарко и душно.
— Скажите, любезный, есть у вас в наличии «Церберы»? — спросил я.
«Цербером» именовался трехствольный, а точнее — бесствольный вовсе, пистолет с электрическим воспламенением порохового заряда. Стволами для пуль служили длинные гильзы, закрепленные одна над другой в быстросъемные кассеты. Ни чары малефиков, ни противоестественное воздействие выходцев из преисподней не могли предотвратить выстрел из этого оружия. Электричество сильнее магии!
— «Цербер»? — как-то слишком уж задумчиво переспросил приказчик и наморщил лоб. — Ах, «Цербер»! Да есть! А патроны — с серебряными зарядами, я прав? Просто, помню, вы интересовались ими. У меня отличная память на лица.
— Память и в самом деле изумительная, — признал я, никак не выказав досады. — Но нет, серебряные пули не нужны. Подойдут стандартные, с алюминиевой оболочкой.
Серебро традиционно считалось металлом, способным поражать нечисть, но на деле гарантированно убивало лишь оборотней, а эта тема с недавних пор потеряла для меня всякую актуальность. Не стреляться же, в самом деле.
Другое дело — алюминий! За долгие века потусторонние создания приобрели неуязвимость к железу, меди и прочим традиционным металлам, но алюминий и титан люди в чистом виде получили совсем недавно, на них защитные заклинания не действовали. По крайней мере, мне о подобном слышать еще не доводилось.
Приказчик выложил на прилавок новенький «Цербер», проверил заряд электрической банки и вставил ее в рукоять.
— Сколько нужно патронов? — спросил он после этого.
— Девять, — решил я. Компактный пистолет можно было использовать лишь как последний шанс, это оружие не предназначалось для долгих перестрелок. Да и применять его приходилось лишь на короткой дистанции, поскольку кучность оставляла желать лучшего.
— Запасные кассеты?
— Разумеется.
Я передал приказчику банкноту в полсотни франков и принялся вставлять патроны в съемные кассеты. Продавец открыл кассу и уточнил:
— Что-то еще? Помню, вас интересовал десятый калибр. Есть новые поступления…
— Нет-нет, — покачал я головой. — Это был подарок. Давайте посмотрим пистолеты.
Но подобрать ничего не получилось. Основной ассортимент магазина составляли карманные коротышки вроде отданного Лилиане маузера, а более серьезное оружие для незаметного ношения под одеждой не предназначалось.
— Ну что ж, — постарался скрыть досаду приказчик, отсчитывая сдачу, — заходите еще.
— Всенепременно, — пообещал я, сунул «Цербер» в боковой карман пиджака и вышел на улицу. И вот что удивительно: войдя в магазин, особой прохлады не почувствовал, а теперь словно в раскаленную печь ступил. И ведь вечер скоро!
Вытерев платком покрывшееся испариной лицо, я закинул в рот мятный леденец и зашагал в пошивочное ателье, где за вполне умеренную плату подгоняли под фигуру заказчика уже готовые костюмы. В эту пошивочную имело обыкновение захаживать полицейское начальство не самых высоких чинов, сам я никогда раньше достаточными для этого финансами не располагал. С моим жалованьем и магазин готового платья разорительно было посещать.
А теперь могу позволить себе пошить костюм у самого дорогого портного, но на это попросту нет времени. Деньги и время — редко кто может похвастаться обладанием и тем и другим. Они будто змей Уроборос, кусающий собственный хвост, переходят одно в другое.
Ателье я отыскал без особого труда, договориться о подгонке пары костюмов — светлого прогулочного и темно-синего официального из более плотной материи тоже много времени не заняло. И это было последнее, что удалось сделать быстро. Шустрый паренек снял с меня мерки и долго перебирал имевшиеся в наличии костюмы, дал примерить один, затем другой, а после этого в дело вступил портной. Я попросил, чтобы костюмы не топорщились из-за пистолетной кобуры, поскольку ограничиваться одним лишь «Цербером» не собирался в любом случае, мастер кивнул и велел развести руки в разные стороны. Ну и началось…
В итоге ателье я покинул уже в сумерках и по-прежнему в старом костюме; новые обещали довести до ума лишь завтра. Встав на крыльце, я сделал глубокий вдох и немедленно закашлялся. Пусть к вечеру жара и отступила, но смог никуда не делся. Окутавший город дым так и резал глотку.
Я посмотрел на хронометр — часовая стрелка уже миновала золотую восьмерку — и решил к Дьяку не ходить. Поздно, не ел толком со вчерашнего дня, да и вымотался. Зайду к нему завтра, а сейчас — ужинать.
В отель вернулся на извозчике, благо ничего противозаконного не замышлял, а за день никаких признаков слежки за собой не заметил. Портье за стойкой дежурил уже новый, но стоило лишь представиться, и он немедленно протянул ключ от номера.
— Хорошего вечера, господин Шатунов!
Я улыбнулся в ответ и поднялся в номер. Там выдул пару стаканов воды, задумчиво оглядел содержимое бара, но трогать бутылки с разномастными этикетками не стал и постучался в смежный номер.
— Лили!
С той стороны щелкнул замок, дверь распахнулась, и Лилиана буквально ворвалась в мою гостиную. Она подскочила к зеркалу и завертелась перед ним в новом платье до пола с коротким рукавом и глубоким, забранным узорным тюлем вырезом на спине.
— И как тебе? — поинтересовалась Лили, увлеченно разглядывая свое отражение, будто это зеркало чем-то отличалось от зеркал в ее собственном номере.
— Папа такое не одобрит, — решил я.
— Меня интересует твое мнение.
— Мне нравится. Ты в нем пойдешь на ужин?
Лили перестала крутиться перед зеркалом, посмотрела на меня и наморщила нос.
— Ужинать? — переспросила она, бросив быстрый взгляд в свой номер, где на столе громоздились картонные коробки с покупками. — Знаешь, Лео, мне не хочется никуда идти. Так набегалась за день, с ног валюсь!
— А никуда идти и не надо, ресторан есть в отеле.
— Да нахваталась всего понемногу. — Лили провела ладонями по талии и вздохнула. — И фигуру блюсти надо…
— И покупки разобрать, — понимающе улыбнулся я.
— И покупки! — подтвердила она и, на ходу стягивая с рук длинные перчатки, убежала к себе. — Лучше сходим куда-нибудь завтра! — предложила она, прежде чем закрыть дверь.
— Сходим, — пробурчал я и задумчиво потер подбородок.
Чего точно не хотелось — так это ложиться спать на голодный желудок. Да и сна не было ни в одном глазу, в поезде выспался.
Я запер дверь, спустился на второй этаж и прошел в ресторан. Людей в погруженном в полумрак зале было совсем немного, оркестр играл популярное в этом сезоне «Кукурузное танго», и кто-то даже танцевал. Я занял свободный стол у окна и попросил официанта принести двойную порцию ростбифа с гарниром из жареной картошки.
— Что будете пить?
— Чай. Черный.
К моему немалому удивлению, последовало уточнение:
— Индийский или африканский?
— Африканский, — решил я и добавил: — И еще принесите лимонный поссет. Высокий бокал.
— Хорошо.
Официант отправился передавать мои пожелания на кухню и в бар, а я с обреченным вздохом ослабил шейный платок и без особого интереса огляделся по сторонам. Еще не так давно посещение подобного заведения стало бы для меня настоящим событием, сейчас же просто хотелось поскорее поужинать и вернуться к себе. Раньше мне было интересно наблюдать за чужой роскошной жизнью, за дамами в вечерних платьях и напыщенными кавалерами, теперь это навевало одну лишь скуку.
Ничего удивительного: одиночество и скука, по обыкновению, идут рука об руку.
Очень скоро я начал жалеть, что заказал ростбиф, а не банальный стейк, но отменять заказ не стал. Понемногу потягивал чай и смотрел за окно. Вид из ресторана открывался на площадь императора Климента.
Наконец принесли ростбиф с гарниром, я в пять минут расправился с ужином, расплатился и поднялся в номер с бокалом лимонного поссета. Обычно молочный напиток со специями готовили с ромом или крепким элем, в этом случае их роль выполнял лимонный сок. Дурманить сознание алкоголем сегодня не стоило: вынужденное возвращение в Новый Вавилон и без того не лучшим образом сказалось на нервах, сердце было не на месте.
«Сердце не на месте»? — Я невольно улыбнулся этой мысли, но слишком уж нервной вышла улыбка, похожей на оскал. Попытался заставить себя успокоиться — не получилось.
Для одних я мертв, а для других сгинул без вести, но кто-то сумел проникнуть в мой секрет, и это заставляло ежиться от выматывающего ожидания удара в спину.
А так и с катушек слететь недолго.
Отперев номер, я слегка приоткрыл дверь, прислушался, принюхался — ничего. Но выговаривать себе за паранойю не стал: сожженный дирижабль плодом моего воображения не являлся. Меня хотели убить. Отчего-то эта мысль навалилась всей своей безысходностью именно сейчас.
Впрочем, ничего удивительного: убывающая луна, пропуск приема лекарств, возвращение в столицу…
Я поставил бокал с поссетом на стол, снял пиджак, повесил его на спинку стула. Затем подступил к двери в номер Лили и аккуратно, чтобы ненароком не лязгнуть металлом, задвинул засов со своей стороны.
Поссет к этому времени уже остыл, но и так я с удовольствием отпил его и ушел на террасу. Уселся на плетеный стул, вытянул ноги и посмотрел на погруженный в сумерки Новый Вавилон, словно вернувшийся к отчему дому блудный сын. Аж слезы на глазах навернулись.
Но это все дым. Ностальгия никогда не донимала меня, старые добрые времена были, скорее, старыми недобрыми, да и здравый смысл подсказывал держаться от столицы как можно дальше.
Окончательно стемнело, над отелем зависла подернутая дымной пеленой половинка луны. Дома с островерхими крышами, башенками и шпилями выделялись на фоне неба однотонными силуэтами. Где-то светились прямоугольники окон, но большей частью старого города завладели сумерки. Так мне казалось. Из кресла газовые фонари на улицах были не видны, мешало ограждение, а подниматься на ноги не хотелось.
Я взглянул на соседний балкон, куда падал отсвет из окна номера Лилианы, и невесть с чего в голове мелькнула шальная мысль перебраться через невысокий бортик и тайком заглянуть в спальню Лили. Даже не стал рассматривать ее всерьез.
Допив поссет, я ушел в гостиную и только поставил на стол пустой бокал, как за спиной прозвучал мерзкий смешок. Нож оказался в руке сам собой, щелкнул титановый клинок, и я ударил в развороте — снизу вверх!
Беловолосый коротышка в распахнутом на груди зеленом камзоле зажал ладонью горло, выпучил глаза, забулькал и навзничь повалился на ковер. Откатился к стене гармошкой смятый цилиндр, судорожно задергавшаяся нога отбила короткую дробь ботинком с обрезанным носом, и лепрекон затих.
— Проклятье! — в голос выругался я. — Ты откуда взялся?!
Альбинос приподнялся на одном локте и скорчил рожу.
— Драть! — выругался он. — Я так старался! Мог бы сделать вид, что поверил! Мог бы погоревать о старом друге, которого ты… — коротышка жалостливо шмыгнул носом и резким движением провел по горлу отставленным в сторону большим пальцем, — собственноручно зарезал!
Ноги враз стали ватными, я опустился на стул, отложил нож и взглянул на левую ладонь. Перечертившая ее нить белого шрама никуда не делась.
— Эгей, малыш! — Лепрекон поднял с пола сплющенный цилиндр и водрузил его на голову. — Ты, часом, язык не проглотил, болезный?
— Ты полупрозрачный, — заявил я в ответ. — Через тебя проходит свет!
Газовые рожки в гостиной не горели, но проникавшее в окно лунное сияние позволяло разглядеть золоченый узор обоев за спиной лепрекона, а сам он казался каким-то тусклым, напоминая сотворенную с помощью дыма и зеркал иллюзию балаганного фокусника.
— Драть, тоже мне новость! — расхохотался коротышка. — Я же призрак! — Он поковырял пальцем в носу, вытер неровно обкусанный ноготь о штанину и задумчиво посмотрел в окно. — Или нет?
Вот уж кем лепрекон не являлся, так это призраком. Воображаемый друг детства был не просто порождением моего подсознания и таланта сиятельного, он являлся частью меня самого. Не альтер эго, нечто совсем другое. Воплощение моего проклятия, звериная ипостась.
— Какого дьявола?! — вскочил я на ноги. — Откуда тебя черти принесли?!
— Ты меня спрашиваешь?! — окрысился в ответ коротышка. — Это тебя спросить надо! — Он ловко заскочил на стул, перебрался с него на стол и, заложив руки за спину, прошелся по белоснежной скатерти. — Хотя ты — это я, и наоборот, поэтому не важно, кому из нас задавать такой вопрос. Факт остается фактом — ответа мы не знаем.
— Бред! — только и выдохнул я на это заявление.
— Тебе видней, — легко согласился со мной лепрекон и фыркнул: — Драть! Да ты сам с собой разговариваешь! Нехороший симптомчик! — Он снял крышку с жестяной банки из-под леденцов, вытащил оттуда пистолетный патрон, попытался надкусить пулю и с отвращением бросил обратно. — Невкусно!
— Не иллюзия… — отметил я, когда небрежный тычок ботинка с обрезанным носом скинул жестянку со стола, и вылетевшие из нее патроны раскатились по всей комнате.
— Полтергейст, драть! — заржал альбинос. — Злой дух, а-ха-ха!
— Уймись! — вскипел я. — Уймись, по-хорошему прошу!
— А то что? — мерзко ухмыльнулся коротышка. — Отшлепаешь меня?
Я молча подошел к буфету, наполнил стакан водой, осушил его и лишь после этого веско повторил:
— Уймись.
— Ладно-ладно! — Лепрекон покладисто выставил перед собой открытые ладони, но в его глазах не мелькнуло ни тени раскаянья.
— Откуда ты только взялся? — переспросил я.
— Ты знаешь откуда, — ответил коротышка. — Ты знаешь, малыш.
— Не-е-ет, — протянул я и уже громче и резче отрезал: — Нет!
— Да! — Будто назло мне, альбинос расплылся в лягушачьей улыбке от уха до уха. — Это страх, Лео. Это все твой страх. Страх сделал тебя таким, какой ты есть. Талант сиятельного, живое воображение и стра-а-ах…
— Убирайся к черту! Я ничего не боюсь! Ничего!
Лепрекон рассмеялся.
— Малыш, да я с ходу назову дюжину твоих фобий! Не забывай, ты — это я. Только ты… как бы сказать помягче, чтобы не обидеть… — Коротышка походил по столу, потом прищелкнул пальцами и заявил: — О! Придумал! Ты трусливый урод, Лео! Вот ты кто!
Злиться на собственную галлюцинацию не было никакого смысла, и усилием воли я придержал уже рвавшееся с языка ругательство. Хрустнул костяшками пальцев, заставляя себя успокоиться, но раздражение никуда не делось. Чертовски неприятно выслушивать гадости в свой адрес от себя самого, есть в этом нечто неправильное. И все же меня сейчас беспокоило отнюдь не состояние собственного душевного здоровья. Просто что-то шло не так.
Первый раз лепрекон объявился, когда мне не было и пяти. Причиной его появления стал вовсе не страх, скука и одиночество создали его. Скука, одиночество и подстегнутое талантом сиятельного воображение. Тогда никто из окружающих не видел моего воображаемого друга, он был бесплотной тенью в моей голове, не более того.
И прошлое появление лепрекона к моим фобиям вновь никакого отношения не имело. Не знаю, что именно вызвало его из небытия: противоестественный договор с суккубом и ее потусторонняя сила или скормленное мне сердце падшего, но точно не страх.
Так что стряслось сейчас? Что происходит?!
— Гадаешь, во что такое вляпался? — мерзко ухмыльнулся лепрекон, соскочил со стола и принялся изучать содержимое буфета, выдвигая один ящик за другим. — Это страх, малыш. Просто страх.
— Я! Ничего! Не! Боюсь! — чеканя слова, выдал я, поднялся со стула и развел плечи. — Любого в бараний рог скручу! Ты понял?
Лепрекон фыркнул, набросил на руку полотенце и принялся накрывать на стол. Фарфоровая тарелка посередине, справа — нож, слева — вилка, серебряные, с рукоятками из слоновой кости. Рядом — хрустальная рюмка.
— Совсем-совсем ничего не боишься? — спросил альбинос и привстал на цыпочки, чтобы достать из бара бутылку водки. — Ничего-ничего?
Я заколебался, но все же подтвердил:
— Ничего.
— Отлично! — покладисто улыбнулся альбинос и указал на дверь смежного номера. — Постучи.
— Зачем?
— Тебе разве не хочется стиснуть в объятиях свою фигуристую подругу и покрыть ее поцелуями с головы… хм… до ног?
— Она не моя подруга!
— Драть! Имей совесть, не ври самому себе!
— Я не вру.
— Тогда почему ты здесь, а не на развалинах фамильного особняка, а? — Лепрекон свернул крышку с бутылки и покачал головой. — Душераздирающее зрелище, доложу тебе!
Мерзкий коротышка наполнил рюмку и влил в себя водку; та до последней капли расплескалась по ковру.
— Нет, малыш. Ты сидишь в номере, ожидая, что случится чудо и она сама постучится к тебе. Не случится. Не будь размазней, сделай первый шаг!
— Закрой рот!
— Один ноль в мою пользу! — осклабился лепрекон и вновь потянулся за бутылкой.
Я забрал ее и вернул в бар. Коротышка ничуть не расстроился, уселся на стол и принялся болтать в воздухе ногами.
— Итак, сознаться в собственных чувствах ты боишься — это факт! — с важным видом произнес он и поскреб щеку. — Так, может, я здесь из-за этого?
— Издеваешься?
— Издеваюсь, — признал лепрекон. — В этом случае ты бы выдумал себе очередную грудастую подружку, а никак не меня. — Он оттянул ремень штанов, глянул вниз и расплылся в самодовольной улыбке. — Драть! Точно не меня…
Я с обреченным вздохом потер виски. Невесть с чего начала раскалываться голова, и единственное, чего по-настоящему хотелось, — это вышвырнуть назойливого коротышку в окно и завалиться спать. И я был очень недалек от того, чтобы именно так и поступить.
— Что, голова разболелась? — сочувственно поинтересовался лепрекон и почесал ладонь, расчерченную узким шрамом вроде моего. — Это все убывающая луна, малыш. Кстати, ты не боишься луны?
Вопрос этот врасплох не застал, я спокойно обошел стол, выглянул в окно и покачал головой. Затянутое дымкой желтое пятно меня нисколько не пугало.
— А зря, — вдруг без всякого юродства произнес альбинос. — Тебе бы стоило.
— Вздор! — резко обернулся я. — За год не было ни одного рецидива. Я контролирую себя. Луна не властна надо мной.
— Год! — закудахтал коротышка и полотенцем стер с лица воображаемые слезы. — Лео, ты дебил? Нет, даже не так. Лео, ты дебил!
— Сейчас нарвешься! — предупредил я.
— Год — это ничто! Вспомни Цюрих! Вспомни, что ты сделал с грабителем! Лео, окстись! Зверь может вырваться на волю в любой момент! И ты ведь знаешь — я просто милашка по сравнению с тем, что скрывается внутри тебя.
— Я принимаю лекарства. Наука сильнее магии.
— Бла-бла-бла!
Глупо было пытаться доказать что-то самому себе, и все же мне было необходимо оставить за собой последнее слово.
— Ты забываешь об одной немаловажной детали, — спокойно произнес я, закатывая правый рукав сорочки. На бледной коже явственно выделялись черные письмена молитвы.
Лепрекон ничего не ответил; он отстраненно смотрел на меня и наматывал на руку полотенце.
— Папа знал все наперед! — объявил я. — Он предусмотрел это. Мне ничего не грозит. И тот срыв — я ведь не обернулся зверем. Я остался человеком.
— Малыш, — мягко улыбнулся лепрекон. — А ты ничего не забыл? — И альбинос указал на мою левую руку. На ней татуировок не было. Просто не успели набить из-за смерти отца.
Я на миг заколебался, но лишь на миг.
— Это ничего не значит! — заявил я со всей возможной уверенностью.
Лепрекон пожал плечами.
— Может и так, — не стал спорить он. — Но я точно знаю, чего еще ты боишься.
— И чего же?
Коротышка жестом предложил наклониться, но я заподозрил новую каверзу и не сдвинулся с места. Лепрекона это ничуть не смутило, он вскочил на ноги и небрежным пинком сбросил на пол фарфоровую тарелку. Та стукнулась о ковер и не разбилась.
— Я вижу тебя насквозь! — объявил альбинос, встав передо мной на столе.
— Нет, это я вижу тебя насквозь, — ухмыльнулся я. Через фигуру коротышки и в самом деле проглядывали очертания буфета.
Лепрекон выставил перед собой левую руку и начал загибать пальцы.
— Тебе не хватает смелости сознаться в своих чувствах к девушке. Тебе не хватает мозгов бояться луны. И есть одна вещь, которая пугает тебя до мокрых штанишек.
— И что же это? — поинтересовался я, ожидая в ответ услышать очередную гадость.
— Серебро, — выдохнул коротышка и резко скакнул вперед.
Моя голова дернулась в сторону с такой скоростью, что хрустнули позвонки, но лепрекон оказался быстрее рефлексов. Серебряная вилка зацепила висок и пропорола кожу, на миг от боли перехватило дыхание, в глазах вспыхнули искры.
Отбросив вилку, лепрекон соскочил на пол и кинулся к входной двери. Я одним рывком отшвырнул с дороги стол и ринулся в погоню, тогда коротышка стремительно развернулся и ловким кувырком проскочил под моей рукой. Он сиганул в распахнутое окно, я выбрался на балкон следом и вновь опоздал: альбинос уже перебрался с террасы на опоясывавший здание карниз.
— Драть! — донеслось до меня. — Вот это номер!
Я не стал преследовать беглеца и вернулся в комнату, немного даже сочувствуя постояльцам, в гости к которым сегодня заглянет этот мерзкий выродок. Голову невыносимо ломило, а по щеке струилась кровь, но прежде чем успел промыть рану, послышался стук в дверь. Стучали из смежного номера.
— Лео! — встревоженно позвала Лилиана. — Лео, с тобой все в порядке?
— Да, — ответил я, прикладывая к ране полотенце. — Хотел попить воды и наткнулся на стол. Извини, что разбудил.
— Можно мне войти? — щелкнула Лили со своей стороны запором.
Я замер на месте. Едкие слова лепрекона растравили душу, безумно хотелось забыть о благоразумии и пуститься во все тяжкие, но вместо этого я зажмурился, мысленно досчитал до десяти и только потом ответил:
— Извини, Лили. Я уже лег спать. Увидимся завтра.
— Хорошо, — сказала она и настаивать на своем не стала. Но и засов обратно не задвинула. Сколько ни вслушивался я в тишину, железного скрежета не уловил.
И это обстоятельство напугало куда сильнее удара серебряной вилкой.
Напугало возможностью беспрепятственно попасть в соседний номер, потерять контроль и натворить бед.
Луна? Я не боялся луны. Я боялся себя самого.
Спал с бутылкой водки. Нет, не пил, просто прижимал к рассеченному виску. Царапина поначалу долго кровоточила, а когда затянулась, стало даже хуже — поднялась температура, кожа в месте пореза воспалилась, начался тик. Утром встал с гудящей головой и совершенно разбитый, словно всю ночь не спал, а разгружал вагоны с углем.
Но руки почти не дрожали, а пара порезов при бритье, в отличие от царапины, оставленной серебряным зубцом вилки, затянулась сама собой. Похлопав по щекам спрыснутыми одеколоном ладонями, я почистил зубы, придирчиво оглядел свое отражение и досадливо скривился. От правого уха к глазу протянулся воспаленный порез, лицо осунулось, белки пестрели красными ниточками капилляров.
Впрочем, ничего из ряда вон. Могло быть и хуже.
Особенно угоди вилка в глаз.
«Чертов коротышка»! — выругался я, вернулся в спальню и взял с тумбочки хронометр. На часах оказалось пять минут девятого.
Я без лишней спешки оделся, передвинул на место отброшенный вчера к стене стол и собрал в жестянку патроны, затем поднял с пола чудом уцелевшую тарелку и вернул ее в шкаф. Нож с вилкой кинул в ящик к столовым приборам. От прикосновения к серебру начали зудеть пальцы, но эффект был чисто психологическим — обжечь подобным образом оборотня можно было разве что в его звериной ипостаси. Да и то не факт.
Встав у двери смежного номера, я прислушался; там было тихо. Ни шорохов, ни звука бегущей воды. Я занес руку, намереваясь постучать, но вспомнил, что вчера совсем позабыл позвонить Рамону, и отправился в близлежащую кофейню.
Разгулявшийся ночью ветер принес в город долгожданную прохладу, а солнце еще не успело толком прогреть мостовые, поэтому на улице стояла приятная свежесть. Или просто притерпелся к смогу? Возможно и так.
Спешить с телефонным звонком я не стал, вместо этого изучил нарисованное мелом на грифельной доске меню, сделал заказ и уселся за круглый столик у открытого окна. Вскоре подошел официант, он выставил с подноса пузатый кофейник, запотевший молочник, сахарницу, чайную пару и корзинку свежих плюшек с корицей.
Смешав кофе с молоком по собственному вкусу, я никелированными щипчиками закинул в чашку пару кусочков рафинада, размешал ароматный напиток и сделал длинный глоток. Стало хорошо.
Постепенно хандра оставила меня, я даже развлекался пару минут, созерцая свое искаженное отражение на пузатом боку полированного кофейника. В зависимости от угла обзора физиономия принимала совсем уж уморительные виды.
Позавтракав, я расплатился и вновь попросил разрешения воспользоваться телефонным аппаратом. Несмотря на ранний час, Рамон оказался в конторе.
— Почему вчера не позвонил? — с ходу спросил он.
— А была такая необходимость? — не полез я за словом в карман.
— Нет, — признал мой бывший напарник. — Твоего индуса мы не нашли, но я знаю, кого стоит по этому поводу расспросить.
— И за чем дело стало?
— А сам как думаешь?
— Деньги?
— Деньги.
— Буду у тебя через час, — объявил я, повесил трубку и покинул кофейню.
Вышел на улицу, нисколько не опасаясь слежки, — пока разглядывал отражение на боку кофейника, внимательно изучил немноголюдную в этот час площадь, и никто из редких прохожих подозрений не вызвал. А дворник, что шоркал метлой по брусчатке, подметая тротуар, к этому времени уже закончил работу и поплелся со своей тележкой в соседний переулок.
— Свежая пресса! — поспешил ко мне молодой парень с набитой газетами сумкой на боку. — Раскол во «Всеблагом электричестве»! Эдисон против Теслы! Один съезд — в Нью-Йорке, другой — в Париже! Константинопольский узел! Переговоры в Александрии решат судьбу проливов! Восставший Рио-де-Жанейро в кольце осады! Наступление в Техасе! Ацтеки бегут!
Разносчик газет задорно драл горло; я купил утренний выпуск «Атлантического телеграфа» и правильно сделал: добирался до Слесарки, как называли примыкавший к фабричной окраине район частных мануфактур, никак не менее часа, хоть было чем себя занять. Основную часть пути я проехал в самоходном вагоне, но выкупленная электрической компанией линия обходила фабричную окраину стороной, пришлось пересаживаться на паровик. Тот нещадно дымил, с непривычки запершило в носу и горле, всю дорогу прокашлял.
Небо на окраине затянула мутная дымка, по ней, словно корабли по водам, неспешно плыли грузовые дирижабли. Стены заводских цехов покрывал нарост сажи, высоченные фабричные трубы изрыгали из себя вонючие клубы дыма, все кругом стало серое и замызганное. Подумалось, что вот он, ад, только вместо котлов с кипящей смолой — паровые котлы и прожорливые топки.
Впрочем… для кого-то это и был ад. К счастью, не для меня.
На конечной остановке возле проходной безликого завода я покинул паровик и зашагал вдоль тянувшегося бесконечной стеной забора. Время от времени с надсадным гудением меня обгоняли мощные самоходные машины; в город этих многотонных монстров, помятых и ржавых, не выпускали, но здесь они вели себя по-хозяйски. Приходилось жаться к обочине, дожидаясь, пока пышущая паром груда металла медленно прокатит мимо.
В цехах что-то гулко стучало, иной раз вздрагивала под ногами земля, высоченные краны поднимали и передвигали палеты с грузом. Неподалеку маячил огромный дирижабль, там шла погрузка.
На первом же перекрестке я повернул налево, и очень скоро заводская территория осталась позади. Монструозные погрузчики сменились конными повозками и ручными тележками, за покосившимися заборами начали гавкать цепные псы, то и дело попадались на глаза подозрительного вида личности. Всюду кипела работа, стучали молоты, визжали пилы, дымили трубы мануфактур. Мусора на обочинах тоже прибавилось.
Если мой внешний вид и привлекал внимание местных обитателей, то они это никак не показывали. Но уверен — реши я вдруг спросить дорогу у кого-нибудь из работяг, ничего толкового бы не добился. Круговая порука как она есть.
Под контору Рамон Миро обустроил пристрой к цеху, которым владел на паях с кем-то из своих многочисленных кузенов. Свернув в глухой тупик, я встал у калитки и утопил кнопку звонка. Где-то неподалеку раздалось неприятное металлическое дребезжание, потом открылась смотровая щель, и с той стороны забора довольно невежливо поинтересовались:
— Чего надо?
Я опустил темные очки, демонстрируя бесцветные глаза сиятельного, и объявил:
— К Рамону.
Лязгнул замок, смуглый паренек, невысокий и широкоплечий, распахнул калитку и посторонился, освобождая проход. Его замасленный рабочий комбинезон подозрительно топорщился на боку, но я без опаски прошел за ограду и указал на крыльцо флигеля.
— Туда?
— Да, проходи, — подтвердил парень, запирая дверь.
Я поднялся по скособоченной лесенке, пригнулся на входе и шагнул в небольшую комнатку. Сидевший за столом усатый мужик бросил точить немалых размеров наваху и молча указал ею на потолок.
Рабочий кабинет новоявленного сыщика располагался на втором этаже и своей обстановкой скорее напоминал обиталище счетовода. Несколько металлических ящиков, засыпной сейф, стол с телефонным аппаратом, стопкой писчей бумаги и потрепанными счетами.
Сам Рамон Миро стоял у окна с заложенными за спину руками и любовался урбанистическим пейзажем.
Почему урбанистическим? Да просто вид открывался на затянутые дымом цеха и вздымающиеся к небу трубы, жертвенники Молоха нового времени.
— Увлекательное зрелище, — с нескрываемым сарказмом произнес я. — Мог бы любоваться им бесконечно!
Рамон развернулся и протянул широченную ладонь.
— Ты язва, Лео, — сообщил он, пожимая мне руку.
— Брось, — усмехнулся я, достал бумажник и кинул на стол пару сотенных банкнот. — Я всегда плачу по счетам.
— Этого у тебя не отнять, — подтвердил Рамон, обошел стол и уселся на свое место. — Присаживайся, — предложил он, убирая деньги в карман светлой рубахи с закатанными рукавами.
Я опустился на скрипучий стул и закинул ногу на ногу, рассматривая приятеля. С последней нашей встречи бывший констебль еще больше раздался в плечах, а его скуластое лицо стало жестче и решительней.
Спокойная жизнь совладельца слесарной мастерской оказалась уволенному из полиции констеблю не по нутру, и он занялся частным сыском, благо хватало и навыков, и связей в Ньютон-Маркте. Жизнь вольного стрелка не тяготила его, но сейчас крепыш откровенно мялся, и на скуластом красноватом лице читалось неприкрытое сомнение.
— Ты чего-то боишься? — кинул я пробный шар.
Рамон запустил пальцы в жесткие черные волосы, но сразу оставил шевелюру в покое и покачал головой.
— Не боюсь — опасаюсь. Лео, у тебя талант… втравливать людей в неприятности.
— Кто старое помянет, тому глаз вон, не так ли?
— А я не о старом.
— Излагай.
Рамон вздохнул.
— Во-первых, как я уже говорил, никого подходящего на вокзале мы не заметили.
Я достал из кармана карандашный портрет беглого бармена и передвинул его сыщику. Тот взглянул на него и признал:
— Это упростит дальнейшие поиски.
— Так что насчет неприятностей? — напомнил я.
— Индусы, — проговорил Рамон с нескрываемым отвращением. — Горячая тема, есть риск обжечься.
— Серьезно?
Община выходцев из Индии в Новом Вавилоне особой многочисленностью и влиянием никогда не отличалась, и во времена моей службы в полиции проблем с ними не возникало. Так я приятелю и сказал.
— За последний год многое изменилось, — вздохнул Рамон. — Чума, восстания, душители, голод. Многие уезжают в поисках лучшей жизни, и далеко не все держат путь в Новый Свет или Лондон. Кто-то остается и у нас.
Я кивнул. Индусам как подданным ее императорского величества обустроиться в Новом Вавилоне было куда проще, нежели выходцам из Великого Египта, Персии или Поднебесной.
— И остаются не только законопослушные обыватели, — пояснил свое высказывание мой бывший напарник.
— Ты о тугах?
— Называй их как хочешь, — поморщился Рамон. — Какая разница, душит жертву сектант, наемный убийца или грабитель? Индусы серьезно потеснили персов, да и местным бандитам пришлось пойти на уступки.
— Хочешь сказать, с нами никто не станет разговаривать? Своего они не выдадут?
— Можно попробовать надавить кое на кого, — предложил Рамон без особого энтузиазма. — Есть человек, при необходимости он обеспечивает вновь прибывших документами и пристраивает к делу.
— Кто такой?
— Местный лекарь. Приторговывает опиумом и поддельными паспортами. Можем поговорить с ним.
— Что для этого надо?
— Деньги, — ожидаемо объявил крепыш.
— Тебе или ему?
— Нам.
— Нам — это…
— Мне, кузену и племяннику. В одиночку я туда не сунусь.
— Я с тобой.
— Разумеется, — кивнул Рамон. — С тебя триста франков аванса, еще столько же заплатишь в случае успеха. И столько же сверху, если случится какой-нибудь… эксцесс.
— Смотрю, слова умные выучил, — поморщился я, но скупиться не стал и выдал сыщику три сотенные купюры. — Мне понадобится оружие.
— Обеспечим.
Рамон отпер сейф, спрятал в него деньги и позвал за собой.
— Идем!
На первом этаже он велел кузену собираться, а сам ушел в заднюю комнату, загнал в щель между половицами клинок ножа и попросил: — Лео, помогай!
Вдвоем мы подняли сколоченную из досок крышку люка и спустились в подвал. Освещение вниз проведено не было, Рамон включил переносной электрический фонарь.
Я огляделся и присвистнул от удивления. Немалых размеров комната оказалась заставлена оружейными ящиками.
— Откуда такое богатство?
— Есть связи в порту, — сообщил крепыш и сдернул крышку с одного из деревянных коробов. Внутри лежали завернутые в промасленную бумагу пистолеты, пара верхних была уже почищена от смазки и готова к использованию.
Я взял массивный и угловатый пистолет, сжал прямую рукоять с деревянными накладками, большим пальцем взвел открытый курок. Пистолет мне понравился: титановый кожух затвора делал его менее чувствительным к потустороннему воздействию инфернальных созданий, и хоть полностью отсутствие осечек это не гарантировало, но риск остаться безоружным в схватке с выходцем из преисподней все же снижало, и снижало достаточно серьезно.
— Ухватистый, — вынес я вердикт и поднес оружие к фонарю. На кожухе затвора было выбито: «Штейр-1878», чуть ниже шло клеймо: «Титан». — Что за модель?
— «Штейр-Хан», — ответил Рамон, выкладывая кожаную кобуру, несколько обойм и две коробки с патронами. — Калибр — девять на двадцать три. Мощный.
— Даже не слышал о таком.
— В этом году австрийцы выпустили, — сообщил крепыш и взял второй пистолет себе. — Вся партия ушла восставшим в Рио-де-Жанейро.
— Почти вся, ты хотел сказать.
— При перегрузке в порту потерялось несколько ящиков, — ухмыльнулся Рамон и вытащил из оружейной пирамиды две винтовки с непривычными на вид барабанами в форме усеченного конуса.
— Найти патроны будет целой проблемой, — заметил я, по лестнице покидая подвал.
— Обращайся, — рассмеялся Миро. — Есть желание опробовать?
— Можешь устроить?
— Обижаешь!
Мы вышли на задний двор, и Рамон распахнул скрипучую дверь склада, длинного и пустого, с солидными каменными стенами и составленными друг на друга ящиками в дальнем конце. Свет проникал внутрь через оконца под потолком.
— Иногда с мануфактуры товар здесь храним, когда большой заказ приходит, — сообщил мне бывший напарник.
Я выложил пистолет, обоймы и патроны на пыльный стол и спросил:
— Куда стрелять?
— Да по ящикам и стреляй.
Зарядить «Штейр-Хан» никаких сложностей не составило, просто оттянул затвор и закинул в окошко для выброса гильз три патрона. Снял оружие с затворной задержки, перехватил рукоять двумя руками, наметил в качестве мишени один из ящиков и потянул спуск. Грохнуло, полетели щепки. Следующие две пули легли поблизости от первой пробоины; результатом я остался доволен.
К нашему возвращению в дом усатый кузен Рамона сменил застиранную рубаху свободного покроя на форменные штаны и мундир с нашивками констебля, и я озадаченно хмыкнул, но ничего по этому поводу говорить не стал. Впрочем, молчал лишь до тех пор, пока в таком же наряде не вернулся со второго этажа и сам Рамон.
— Не боишься нарваться на неприятности?
— Нет, — спокойно ответил крепыш и вытянул шею, пытаясь застегнуть высокий стоячий воротник мундира. — Не первый раз.
— Дай помогу, — предложил я, застегнул пуговицу и обратил внимание, что ворот жесткий и упругий, словно внутрь зашита пластинка китового уса. Раньше такого не было.
Рамон щелкнул пальцем по шее и ухмыльнулся.
— Берем пример с английских коллег.
— Чтоб не задушили? — догадался я.
— Ну да, — подтвердил сыщик. — Было несколько случаев, кто-то даже отказывался выходить на службу.
— Серьезно?
— Лео, с твоего отъезда много воды утекло. Теперь накинуть удавку на шею может кто угодно. Один черт, все спишут на тугов.
— Не буду спорить. — Я уселся за стол, открыл пачку патронов и начал снаряжать обойму. — Но как ты собираешься в таком виде разгуливать по городу?
— Легко! — рассмеялся Рамон и указал в окно. — Взгляни!
Я подошел к нему и присвистнул от удивления. Ворота, на которые прежде не обратил внимания, теперь были распахнуты настежь, и племянник сыщика возился в гараже с полицейским броневиком, заливая в радиатор воду.
— Только не говори, что вы его угнали.
— Выкупил списанный, — успокоил меня Рамон. — Все, идем. По дороге пистолет зарядишь, не будем сейчас время терять.
Кузен сыщика и его племянник разместились в кабине, мы с Рамоном забрались в кузов и уселись на лавки. Заработал пороховой движок броневика, и кузов сотрясла заметная дрожь, а потом самоходная коляска тронулась с места и выехала на улицу.
— Значит, так! Ты — детектив-сержант, — повысил сыщик меня в звании. — Вопросы будешь задавать сам. Мы на подхвате. Устроит?
— Устроит, — кивнул я и оттянул кожух затвора. Вставил обойму в пазы и уверенным движением большого пальца загнал патроны в неотъемный магазин. А стоило только выдернуть опустевшую пластинку, и затвор вернулся на место с приятным металлическим лязгом.
Я поставил оружие на предохранитель и убрал его в кобуру.
— Куда едем? — спросил у Рамона.
— На северо-запад, — неопределенно махнул рукой сыщик и предупредил: — Ты все же постарайся допрос на себя взять. Не хотелось бы из людей ответы выбивать. Да и тебе так дешевле выйдет.
— Сомневаешься в моих способностях?
— Да в общем-то нет. Но ведь с тугами тебе сталкиваться не доводилось?
— Не доводилось, — подтвердил я, поскольку знал лишь, что излюбленным оружием душителей являются платок с утяжелением — румаль, кинжал-шило и яды.
— Главный в общине душителей — джемадар, — сообщил Рамон. — Бхутот — второй после него. Говорят, только он имеет право душить платком. Шамсиасы — у него на подхвате. Если что-то идет не так, они держат жертву за руки и за ноги, пока ее не удавят. Сотхи втираются в доверие и завлекают жертв в укромные места.
Я вздохнул.
— Познавательно, но пока не вижу, как это нам поможет.
— Никогда не понимал, как работает твой талант, — спокойно ответил Рамон. — Вдруг пригодится.
— Все может быть.
Поначалу броневик ехал достаточно быстро, потом бег самоходной коляски замедлился и нас стало ощутимо покачивать на неровной брусчатке. Я вновь выглянул в окошко и увидел, что фабричная окраина осталась позади и мы катим куда-то по запруженной повозками дороге. Вдоль обочин тянулись мрачные фасады доходных домов.
Спальные районы рабочего люда. Смог, тоска и уныние.
— Что натворил этот индус? — спросил вдруг Рамон.
Я вполне мог не отвечать, но не видел причин скрытничать.
— Подмешал какую-то гадость в мой лимонад.
— Лимонад — это святое! — рассмеялся сыщик.
— И не говори, — ухмыльнулся я и в свою очередь поинтересовался: — Ты еще не женился?
— Нет. Но встречаюсь.
— Понятно. А как работа?
Рамон обвел рукой нутро броневика.
— Да как-то так. По поводу сбежавших домашних питомцев ко мне, сам понимаешь, не обращаются.
Я кивнул, про себя отметив уверенность, с которой бывший констебль ощущает себя в форме. Устраивать подобный маскарад ему было не внове.
— А сам как? — спросил Рамон, проверяя пистолет. — Куда пропал?
— Получил наследство, решил мир посмотреть. Кто-нибудь мной интересовался?
— Пару раз вызывали в Третий департамент, — сообщил крепыш, — но уже больше года не дергают. Да! Слышал, что маэстро Марлини освободили без суда? Это ведь ты прихватил его на горячем?
— Слышал, да, — поморщился я, не желая обсуждать ту историю. — Обо мне никому, хорошо?
— Заметано.
В этот момент броневик свернул с перегруженной дороги, рыкнул движком и покатил по переулку, разбрызгивая колесами грязь и помои, коими были щедро заполнены ямы и выбоины дороги. Требовательно рявкнул клаксон, бросилась врассыпную ватага чумазых детей. Впрочем, взрослые обитатели трущоб особой чистотой так же не отличались.
Смуглые усатые мужчины, многие в тюрбанах и традиционных одеяниях, провожали полицейский броневик столь недобрыми взглядами, что у меня заломило шею. Невольно я даже пожалел об отсутствии у пиджака жесткого стоячего воротника, как на полицейских мундирах.
Впрочем, бред. Если каждого индуса считать почитателем Кали, так и свихнуться недолго. Это уже не паранойя, это форменный маниакально-депрессивный синдром получается.
На первых этажах домов располагались небольшие магазинчики и лавки, где-то прямо на улице готовили еду, непривычный аромат экзотической стряпни проникал даже в кузов. Кузен Рамона вел самоходную коляску, не снижая скорости, и хоть местные обитатели освобождали дорогу крайне неохотно, всякий раз им удавалось не угодить под колеса броневика. Наловчились, прохиндеи…
— Подъезжаем! — предупредил Рамон и надел форменную фуражку. — Готов?
— А когда не был? — усмехнулся я.
Броневик резко затормозил, немного даже проехав юзом, и сыщик первым выскочил в боковую дверь. Одну винтовку он сунул кузену, вторую кинул племяннику, а сам с дубинкой и пистолетом заскочил в небольшую закусочную на первом этаже углового дома. Повар схватил со стола длинный разделочный нож и шагнул навстречу, но Рамон с ходу врезал ему обрезиненной полицейской дубинкой. Сверкнул электрический разряд, индус выронил нож и плюхнулся на колени.
— Никому не двигаться! Облава! — заорал сыщик, размахивая пистолетом.
Посетители так и замерли на своих местах. Тогда Рамон подскочил к смуглому старику с посеребренной благородной сединой шевелюрой и пышными усами, ухватил за ворот и потащил к лестнице на второй этаж.
— Шевели ногами! — прорычал он. — Давай!
Индус втянул голову в плечи и заковылял по скрипучим ступеням. Повар попытался встать, но кузен сыщика тычком приклада по голове сбил его на пол, ногой откинул в сторону нож и наставил на загомонивших посетителей винтовку. Вновь наступила тишина.
Я не спешил. Снял очки, аккуратно протер их носовым платком и, прежде чем вернуть на нос, внимательно оглядел уже собравшихся на улице зевак. Те немедленно подались назад. Индусы побаивались сиятельных, опасаясь сглаза.
Впрочем, свою роль сыграл и лязг передернутого затвора. Племянник Рамона взял винтовку на изготовку и упер ботинок в подножку броневика, готовясь открыть огонь при малейших признаках опасности.
Я убедился, что ситуация под контролем, и вошел в харчевню. Повар по-прежнему валялся на полу, из дальнего угла на меня с испугом смотрела немолодая женщина. Уже на лестнице я позволил себе небрежный взмах рукой, и она с мокрой тряпкой в руках бросилась к оглушенному мужу. Кузен Рамона отошел от него к входной двери и продолжил контролировать посетителей с винтовкой в руках.
В просторной комнате на втором этаже сильно пахло благовониями, всюду стояли шкафы, на полках которых теснились непонятные бутылочки и банки с притертыми стеклянными крышками, громоздились холщовые мешочки и связки трав. Хозяин сидел на низенькой лежанке с заведенными за голову руками, а Рамон стоял рядом и выразительно похлопывал по ладони дубинкой. При моем появлении никто не произнес ни слова.
Не стал торопить события и я. Сначала перенес в центр комнаты деревянный табурет и демонстративно смахнул с сиденья пыль, потом сел, закинул ногу на ногу и многозначительно улыбнулся.
Я вполне отдавал себе отчет, что всей этой обстоятельностью подражаю бывшему начальнику — ныне покинувшему этот мир инспектору Уайту, но не испытывал по этому поводу никакого смущения. Покойник свое дело знал туго, грех было не воспользоваться его опытом.
— Значит, сотрудничать не желает, — произнес я минуту или две спустя, поймав на себе обеспокоенный взгляд Рамона. — Отлично! Поедем в участок, поучимся благоразумию.
— Господин…
— Для вас — детектив-сержант!
— Господин детектив-сержант! Я не понимаю, что происходит! Мне никто ничего не сказал!
Индус подался ко мне, и Рамон немедленно рыкнул:
— Руки на затылок!
Лекарь сел обратно, а я поднялся с табурета и развернул лист с портретом бармена.
— Узнаешь его?
— Нет, — быстро ответил индус.
— А если посмотреть? — скривил я губы в недоброй улыбке.
На этот раз индус изучал портрет не в пример дольше, но вновь беглого бармена не опознал.
— Первый раз вижу, — заявил он.
— А если подумать?
— Клянусь!
— Имя Акшай Рошан тебе о чем-нибудь говорит?
— Никогда не слышал, — уверил меня индус, но я ему не поверил.
У лекаря не дрогнул голос, не промелькнуло узнавание в глазах, даже испарина на лбу не выступила, и все же за маской невозмутимости колыхнулся страх. Легонько-легонько дрогнуло что-то в душе сидевшего на лежанке человека, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы вцепиться в него и клещами вырвать правду.
Образно выражаясь — клещами. На пытки попросту не было времени. Судя по доносившемуся в окно гулу, толпа на улице продолжала прибывать. И не важно, попытаются местные обитатели отбить уважаемого земляка или на шум пожалуют настоящие полицейские — и то и другое развитие событий грозило нам самыми серьезными неприятностями.
— Значит, сотрудничать не желаете, — вздохнул я и скомандовал: — В наручники его. Увозим с собой.
Рамон с невозмутимым видом лязгнул стальными браслетами, а я прошелся по комнате, внимательно изучая микстуры и зелья. Точнее, лишь делая вид, будто меня интересуют пузырьки и колбы, а на деле — наблюдая за реакцией хозяина. Страх бился в нем все сильнее и сильнее, а страх — та отмычка, которой самого записного упрямца можно открыть как пустой чемодан. Требовалось лишь правильно приложить
— На каком основании?! — выкрикнул старый индус, когда Рамон завел его руки за спину. — Это произвол!
— Изготовление отравы для тугов — как тебе такое основание? — поинтересовался я, изучая сборы трав. — И антинаучная деятельность заодно. Петлю не обещаю, но на сибирских каторгах человеку твоего возраста долго не протянуть.
— Это неправда!
Но правда меня нисколько не интересовала. Я брал в руки то одну бутылочку, то другую и вскоре уловил, как сжалось в смертельном ужасе сердце задержанного.
— Вот! — обернулся я к индусу с небольшой бутылочкой, заткнутой просмоленной деревянной пробкой. — Это разве не яд? Нет? Уверен, что яд.
— Вы не так все поняли! — простонал старик. — Я лекарь!
— И готовишь отраву для тугов, все логично.
— Нет! Это средство для абортов! — выкрикнул лекарь.
— И в самом деле яд, — с брезгливой гримасой отметил Рамон и потребовал: — Поднимайся!
— Не надо! — взмолился индус. — Пожалуйста, не надо! Я все скажу!
По морщинистым щекам потекли слезы, и это вовсе не было игрой на публику; я буквально физически ощущал, как мой талант сиятельного вгрызается в сознание насмерть перепуганного человека. Он уже видел себя среди заснеженной сибирской тайги. Чудак человек, с такими обвинениями на каторгу — за счастье попасть. Выпотрошат и вздернут.
— Акшай Рошан, знаешь его? — приступил я к допросу.
— Это не настоящее имя, — запинаясь, выдавил из себя лекарь. — Я не помню лицо, но это имя было среди документов, которые прошли через меня.
— Поддельных документов?
— Да.
— Когда это было?
— Полгода назад. Может, год.
— А на днях? Он не приходил за новыми документами?
— Нет, — выдохнул лекарь. — Не приходил.
— Мог он обратиться к кому-то другому?
Поникший старик покачал головой:
— Сомневаюсь.
Я жестом велел Рамону снять наручники и предупредил лекаря:
— Мы еще заглянем к тебе. Надеюсь, в следующий раз ты выкажешь большую готовность к сотрудничеству. — И я с силой швырнул бутылочку с микстурой в стену. С тихим хлопком разлетелось по комнате стекло, запахло тяжелым ароматом незнакомых снадобий.
— Уходим!
Мы спустились на первый этаж, вышли на улицу и под злобными взглядами местных обитателей погрузились в броневик. Кузен Рамона поспешно забрался в кабину, самоходная коляска дрогнула и покатила прочь. Вслед полетели проклятия, гнилые фрукты и комья земли.
— Впустую съездили? — спросил Рамон, закрыв окошко между кузовом и кабиной.
— Он не врал, — вздохнул я, вытирая с лица пот. — Нам бы объявить Рошана в розыск и навестить этого жулика через недельку…
— Можно устроить. За дополнительную плату.
Я отсчитал три сотни франков и протянул деньги Рамону.
— Достаточно?
— Еще сотню — нашим бывшим коллегам за содействие. И пятьдесят сверху, если индус попадется и придется отчитываться за ошибочное задержание.
— Поговорить с ним дадут в случае ареста, прежде чем отпустить?
— Разумеется!
Я добавил сто пятьдесят франков и вновь зашуршал банкнотами.
— Вот еще четвертной за пистолет.
— Что спрашивать у Рошана, если объявится?
— Что спрашивать? — задумался я. — Спроси, сам он догадался мне что-то в лимонад подсыпать или попросил кто. Я ставлю на второй вариант. Нужны имена.
— Хорошо, спросим.
Броневик качнуло; я выглянул в зарешеченное окошко и увидел, что мы выехали из трущоб на дорогу к фабричной окраине. Как и прежде, здесь было не протолкнуться от повозок, и ехать получалось с поистине черепашьей скоростью. Яростно гудел требовавший уступить дорогу паровик, где-то неподалеку надрывалась сирена, пронзительно вклинивался во всеобщую какофонию наш собственный клаксон.
Я расстегнул ворот и шумно выдохнул. В кузове стало душно и жарко, дышать было нечем. Да еще беспрестанно трещал пороховой движок. Раздражало это просто неимоверно. Я отвернулся от зарешеченного окошка и спросил:
— Рамон, эта ветка ведет в центр?
— Да, а что?
— Выйду. Смысл мне с вами на Слесарку ехать?
— Как скажешь, — пожал плечами крепыш, приподнялся с лавки и постучал по перегородке. — Стоп машина!
Броневик прижался к обочине и остановился, я выбрался через боковую дверь на тротуар, помахал бывшему напарнику на прощанье рукой и зашагал вдоль рельсов, намереваясь заскочить в попутный паровик.
Повидаюсь с Александром Дьяком, потом заберу из ателье костюмы — и в отель. Там душ, обед и прощание с Лили, а дальше… Дальше я загадывать не стал. Но паспорт на руках и чековая книжка в наличии — что-нибудь да придумаю. А Рошан никуда не денется. Побегает-побегает, да и попадется. Сколько веревочке ни виться, один черт в петлю закрутится. С продольно-скользящим узлом и никак иначе.
Только-только поднявшееся над крышами домов солнце еще не припекало, свежий ветерок разгонял дым и приятно холодил разгоряченное лицо. Когда за домами прозвучал протяжный гудок паровика, я замедлил шаг, готовясь перейти через дорогу.
— Сахиб! — вдруг прозвучало за спиной. — Сахиб, постойте!
Я сунул руку в карман к «Церберу» и обернулся — по тротуару спешил босоногий смуглый парень в застиранном тряпье. Его лицо показалось смутно знакомым, скорее всего, он стоял в собравшейся вокруг нашего броневика толпе.
— Сахиб! — хрипло выдохнул паренек, уперся ладонями в колени, и часто-часто задышал, пытаясь отойти после быстрого бега. Удивительно, что он вообще сумел угнаться за броневиком. Одни кожа да кости, дунь — улетит.
— Чего тебе? — спросил я. Окинул быстрым взглядом улицу, не заметил ничего подозрительного и вынул руку из кармана.
— Я могу вам помочь! — заявил паренек. Говорил он без всякого акцента, словно местный уроженец.
— И чем же?
— Я убираюсь у зеленщика, в лавке напротив. Вижу всех, кто приходит к лекарю. Всех вижу! Всех помню! Сахиб, вы ведь искали кого-то конкретного?
— Конкретного, — подтвердил я после недолгих колебаний.
Даже если этот проныра набрался смелости одурачить полицейского, самое большее, что он сможет из меня вытянуть, — это десять франков. Могу себе позволить, у Рамона расценки не в пример выше.
К тому же паровик уже прогрохотал по рельсам и скрылся за поворотом, можно и поболтать в ожидании следующего.
— Кто? Кто вам нужен? — заволновался паренек.
— Взглянешь на портрет? — предложил я.
Парнишка ужом извернулся на месте и отступил к проходу между домами.
— Не здесь, — округлил он глаза. — Если увидят — мне конец! Они убьют меня!
— Кто?
— Туги! — беззвучно выдохнул парень и попятился к проходу. — Пожалуйста, сахиб! Не на улице!
Я заколебался и вновь сунул руку в боковой карман пиджака. Меньше всего хотелось получить мешком с песком по голове и остаться без часов и бумажника. Но проход между глухими стенами домов оказался пуст, а опасения парнишки были вовсе не лишены основания. За жизнь полицейского осведомителя в подобных районах ни один здравомыслящий человек не даст и выеденного яйца.
Не вынимая руки из кармана с «Цербером», я шагнул в проход и толчком заставил паренька отойти вглубь переулка, где нас никто не мог ни подслушать, ни застать врасплох.
— Сахиб, я помогу вам, но мне нужны деньги, — ожидаемо начал клянчить парнишка. — Мне надо кормить мать и трех маленьких сестренок. Мы голодаем, сахиб!
— Поможешь мне — помогу тебе. Не бойся, не обману.
— Хорошо, хорошо! — закивал парень. — Показывайте! Я всех помню, всех-всех! Двадцать франков! Двадцать!
— Двадцать франков еще надо заработать, — проворчал я и полез во внутренний карман за рисунком.
Парнишка закатил глаза, словно не веря в свою удачу, и тотчас тишину переулка рассек резкий полушорох, полусвист.
Я резко качнулся в сторону, и желтый шелковый платок не сумел захлестнуть шею, налетев на запястье вскинутой в защитном жесте руки. Завязанный на конец грузик угодил мне в переносицу, в глазах на миг помутилось от пронзительной боли, но отдернутую назад удавку я не упустил, вцепился в нее и рванул обратно.
Невесть откуда взявшийся мужик, дородный и усатый, от неожиданности качнулся ко мне, получил лбом в лицо и рухнул на землю. Добить его помешал заманивший в ловушку парень. Он кинулся в ноги, сразу наткнулся на выставленное навстречу колено и отлетел к стене, но за этот миг мужик с разбитым лицом — бхутот?! — успел потянуть к себе платок-удавку.
Я шагнул к нему, и тотчас кто-то набросился сзади и повис на плечах, притягивая к земле. Тогда я резко согнулся и перекинул нападавшего через себя. Сброшенный со спины бородатый индус стремительно взвился на ноги; пришлось оттолкнуть его и развернуться боком, прикрывая карман с «Цербером». Но только я сунул руку к пистолету, и неожиданно сильный толчок под колени заставил опрокинуться на спину.
Очки слетели с носа, стены крутнулись перед глазами, я рухнул навзничь и встать уже не смог. Бородатый индус навалился на грудь, его напарник обвил руками мои лодыжки и скалился от натуги, не давая отпихнуть себя в сторону.
Не став извиваться в тщетных попытках сбросить с себя цепких будто обезьяны шамсиасов, я выдернул из кармана «Цербер» и упер его под кудлатую бороду давившего на грудь мужика. Выстрел хлопнул непривычно тихо, душитель отвалился в сторону, клокоча кровью в простреленном горле. Второй индус с ужасом взглянул на дымящийся пистолет, но никаких попыток спастись не предпринял. Пуля угодила в лоб и забрызгала вышибленными мозгами стену дома, а мне пришлось потратить драгоценное мгновение, чтобы вырываться из его хватки, теперь уже воистину мертвой.
В развороте я вскинул пистолет и поймал на прицел главного душителя, но руку дернули вниз за миг до выстрела, пуля угодила в землю. Тычком локтя я отбросил от себя очередного индуса — откуда они только берутся?! — распахнул пиджак и потянул хлястик кобуры «Штейра», и сразу бхутот резко взмахнул шелковым платком. Поднятое плечо не остановило румаль, он захлестнул шею, утяжелитель на конце со всего маху ударил по горлу, и голову в один миг заполонило звенящее сияние.
Помощники душителя немедленно навалились на меня и прижали к земле, лишая подвижности и не позволяя достать пистолет. Удавка впивалась в шею все сильнее, сияние в голове становилось ярче и ярче, каким-то невероятным образом обращаясь при этом непроглядной чернотой.
Я умирал и с бешеной скоростью падал во тьму. Несся навстречу с самим собой, но тот, другой я, вовсе не собирался расставаться с жизнью.
Меня скрутила судорога, затрещали суставы, полыхнули безумной болью сухожилия. Губы туго обтянули оскаленные зубы, левая рука забугрилась мускулами, пальцы удлинились, ногти вытянулись, превращаясь в когти хищного зверя.
Давивший на грудь усатый индус даже вскрикнуть не успел, когда я ухватил его за шею и стиснул пальцы, легко смяв гортань. Хрустнуло, ногти проткнули кожу и глубоко вонзились в чужую плоть, изо рта убийцы выплеснулась темная кровь. И это словно удесятерило мои силы. Отпустив безжизненное тело, я ударом наотмашь отшвырнул от себя бхутота, а потом небрежным тычком каблука откинул и его последнего помощника.
Удар ботинком в грудь не сумел успокоить молодого индуса, он накинулся на меня с кулаками, и в приступе безумной ярости я ухватил его за грудки и со всего маху швырнул о стену. Стукнуло, хрустнуло, и крепкий парень повалился на землю с разбитой головой.
А вот главный душитель оказался хитрым лисом, он все понял правильно и бросился наутек, но зверь внутри меня не собирался отпускать его живым. Не собирался отпускать живым никого.
Меня переполняли ярость и азарт хищника, я сорвался с места, намереваясь порвать бхутота голыми руками, и тут же огнем вспыхнули давным-давно набитые на кожу религиозные символы и молитвы, тело разбил паралич, а земля скакнула навстречу. Лицо со всего маху ударилось об нее, хлюпнул рассаженный нос. Боль пронзила с головы до ног, обвила всего тончайшей сетью невидимых лезвий, рассекла на куски и собрала заново, но собрала уже немного иным.
Силы схлынули, я вновь стал человеком, а не зверем. Левая рука отнялась, пальцы распухли, из-под почерневших ногтей начала сочиться кровь. В голове кузнечными молотами отдавались неровные удары сердца, перед глазами все расплывалось в нерезкую серую хмарь, а кости будто раздробили, поломав каждую как минимум на несколько частей, так что малейшее движение причиняло нестерпимые мучения.
Привстать на одно колено получилось, лишь собрав в кулак всю свою волю. Скрипнув зубами от боли, я вытащил из кобуры «Штейр», снял его с предохранителя и большим пальцем отвел назад спицу курка. Затем поймал на прицел спину бежавшего по переулку душителя, задержал дыхание, и сразу раскатисто хлопнул выстрел.
Отдача сильно подкинула пистолет и едва не выдернула его из занемевших пальцев, но я попал. Бхутота словно молотком в спину ударили, он зашатался, перешел с бега на шаг и оперся на стену, чтобы не упасть. На боку по белой ткани рубахи начало быстро растекаться кровавое пятно.
Моргнув, я вновь прицелился и выстрелил второй раз. На этот раз пуля угодила душителю меж лопаток, и он сполз по стене на землю. На кирпичной кладке осталась бурая полоса.
Хрипло выдохнув проклятье, я поднялся на ноги, и в глазах немедленно посерело, зашумело в ушах. Вздохнул — взорвались болью ребра. Но перетерпел. Второй шаг дался уже легче, и с каждым последующим ударом сердце билось все ровнее и спокойней.
Оставляя за собой кровавый след, бхутот полз по земле; он почти выбрался из переулка, когда я приблизился, поднял пистолет и выстрелил в затылок. Затем тяжело оперся о стену, переводя дух, но где-то неподалеку раздалась трель полицейского свистка, и поскольку встречаться с бывшими коллегами мне было совсем не с руки, я развернулся и заковылял по переулку к валявшимся на земле душителям.
Заманивший меня в западню паренек при падении свернул себе шею, добивать его не пришлось. Я прострелил голову покалеченного ударом о стену индуса и убрал «Штейр» в кобуру. Потом забрал слетевшие в драке очки и разряженный «Цербер», с болезненной гримасой выпрямился и поспешил прочь.
Сознание окончательно прояснилось, боль утихла, лишь неприятная ломота продолжала крутить левую руку, обвисшую словно плеть. На ходу я протер лицо носовым платком и выкинул его в кучу мусора. Перепачканный кровью пиджак пришлось снять и перебросить через левую руку, изображая утомленного жарой гуляку. Заодно завернул в него снятую с пояса кобуру.
На сорочке и брюках подозрительные пятна в глаза не бросались, я спокойно вышел из прохода меж домов и зашагал по безлюдной улочке, узенькой и глухой, с воротами оптовых лавок и складов на первых этажах домов. Людей на ней не было, лишь сидевший на брусчатке лепрекон выбивал ложечкой мелодию из составленных перед собой разнокалиберных бутылок.
— Драть! — брезгливо поморщился он при моем появлении. — Ну и вид!
Не останавливаясь, я сплюнул кровью в перевернутый для сбора подаяний цилиндр и поспешил дальше. Настырный коротышка выгреб набросанную в головной убор мелочь, нахлобучил его на макушку и засеменил следом.
— Сгинь! — прорычал я и свернул в переулок, в дальнем конце которого серебром сверкала на солнце мелкая рябь воды.
За спиной послышался перестук копыт, по улице пронесся полицейский экипаж. Лепрекон обернулся, засунул в рот два пальца и пронзительно свистнул. Сегодня он уже не казался бесплотным призраком, но тени коротышка по-прежнему не отбрасывал.
— Пристрелю! — на полном серьезе пообещал я.
Альбинос осекся, а когда я подпрыгнул и перевалился через закрывавшую проход к реке решетку, протиснулся сквозь ржавые прутья, сбежал на дебаркадер и принялся мочиться в воду с парапета.
— Сволочь, — хрипло выдохнул я, сошел на каменные ступени и кинул под ноги безнадежно испачканный кровью пиджак. Потом медленно и осторожно опустился на корточки, зачерпнул пригоршню воды и умылся. Левая рука уже понемногу шевелилась, но опухоль нисколько не спала, пальцы почти не двигались. И эта боль…
Жгучая боль вгрызалась в кости, крутила суставы и рвала сухожилия. Она отдавалась в плечо и острыми уколами дотягивалась до шеи, заставляла страдальчески морщиться и шипеть сквозь стиснутые зубы проклятья.
Не обращать на нее внимания было дьявольски непросто, но ничего другого мне сейчас просто не оставалось. Могла помочь инъекция опиума или бутылка дрянного рома, вот только ошибок отца я повторять не намеревался. Насмотрелся в свое время…
Тут вспомнился сухой треск раздавленной гортани и тепло чужой крови, потекшей по руке; меня затрясло. Подобным образом имел обыкновение убивать печально знаменитый Прокруст, мой несчастный отец. Тогда, когда не терял над собой контроль и попросту не разрывал жертв на куски.
Что еще я взял от него? Что перешло по наследству и до поры до времени дремлет в подсознании?
Что, а?
— Кстати, малыш! Безумно рад видеть тебя в добром здравии! — сказал лепрекон, застегнув последнюю пуговицу ширинки. — Но вряд ли папенька мог бы тобой гордиться!
Я молча развернул лежавший на каменной ступени пиджак. При виде пистолета надоедливый коротышка выставил вверх средний палец и шагнул с парапета в реку. Плеска воды не прозвучало.
— Чтоб ты сгинул! — в сердцах выругался я, отцепил от «Цербера» съемную кассету, вынул стреляные гильзы и зашвырнул их на глубину. Перезарядил оружие и убрал его в карман брюк.
Потом принялся замывать обнаруженные на манжетах капли крови, бурые и уже подсохшие, но до конца их не оттер, поскольку безумно захотел есть. Закружилась голова, желудок начало резать от голода.
Сплюнув под ноги струйку розовой слюны, я тыльной стороной ладони вытер губы, и хоть во рту продолжал стоять металлический привкус крови, пить из реки не стал, вместо этого положил на язык малиновый леденец. И дело было вовсе не в брезгливости из-за беспардонной выходки лепрекона, просто воды Ярдена в пределах Нового Вавилона содержали столько разнообразных химических соединений, что могли прикончить и оборотня. А то и зомби упокоить.
Вот нисколько бы не удивился. Воистину — святая вода нового времени.
До Леонардо-да-Винчи-плац, где располагалась лавка Александра Дьяка «Механизмы и раритеты», добирался окольными путями, да и в окрестностях Императорской академии изрядно покружил в безуспешных попытках выявить возможную слежку. Благо мой внешний вид особого удивления у местных обитателей не вызывал. Помимо студентов технических специальностей, опрятных и подтянутых, на извилистых улочках исторической части города хватало и растрепанных гуманитариев. Учащиеся высокой школы искусств и слушатели театральных курсов зачастую и вовсе выглядели еще хлестче меня.
Пока шатался по округе, на глаза попался фонтанчик с питьевой водой, тоненькой струйкой бивший из стены старинного на вид дома. Я умылся и напился, потом сунул в чашу левую кисть и держал ее там до тех пор, пока пальцы не начали отниматься, а холод не заморозил боль.
Так себе обезболивающее, но ничего более действенного у меня сейчас не было.
Когда я переступил порог лавки, Александр Дьяк в изумлении округлил глаза, хрипло выдохнул:
— Леопольд Борисович?! — и сразу закашлялся, сотрясаясь всем телом. Какое-то время он гулко бухал, тяжело опираясь обеими руками на прилавок, потом выпрямился и махнул рукой:
— Закрывайте!
Я повесил на дверь табличку: «Закрыто» и задвинул засов, а изобретатель вытер рот платком и вышел из-за прилавка.
— Вы разве не отправились в Новый Свет? — поинтересовался он. — И что у вас за вид? Что-то случилось?
— Обострение болезни. Семейной.
— Да проходите же!
Владелец лавки едва ли не силком втолкнул меня в заднюю комнату, там я выложил брякнувший металлом пиджак на стол и без сил повалился на кушетку.
— Насколько серьезный был приступ и что у вас с рукой? — спросил изобретатель, выкатывая из дальнего угла тележку с установленным на ней электрическим оборудованием.
Я уставился в потолок и попытался пошевелить пальцами левой руки. Смог, но боль при этом была просто адская.
— Леопольд Борисович!
— Частичная трансформация, — сообщил я хозяину лавки, оставив в покое распухшую руку. В остальном самочувствие не беспокоило. Ушибы больше не болели, оставленная удавкой ссадина на шее пропала без следа, будто и не было ничего.
— Когда это случилось?
— Час назад.
Дьяк вновь закашлялся, сплюнул в платок мокроту и выругался:
— Чертова жара доконает меня! — потом уточнил: — Когда последний раз ставили капельницу?
— Неделю назад. Может, чуть больше.
— Разве я не говорил, насколько важно соблюдать периодичность? — укорил меня изобретатель, размотал кабель и подключил аппарат к электрической сети. Потом он наполнил стеклянный сосуд из стоявшей в углу кадки с водой, опустил в него анод и катод и повернул выключатель, выставляя его на две минуты.
— Мне бы поесть, — попросил я.
— Даже думать забудьте! — резко отозвался хозяин лавки. — Обильная пища сразу после приступа может стать причиной возникновения условного рефлекса. Хотите превратиться в каннибала?
Я не хотел становиться каннибалом. Просто хотел есть.
— Терпите! — потребовал старик, включая прибор. Загудел трансформатор, от серебряного катода начала расходиться заметная невооруженным глазом муть.
— Что с вашей установкой для электролиза? — спросил тогда Дьяк.
— Пропала, — сознался я. — Небольшой форс-мажор.
— Эх, молодость, молодость, — только и покачал головой изобретатель. — Разве вы не понимаете, насколько серьезно ваше положение? Насыщенная ионами серебра вода в перспективе способна полностью вас исцелить! Как же можно столь наплевательски относиться к собственному здоровью?!
Я приподнялся на одном локте и с определенной долей скепсиса посмотрел на пожилого господина в старомодном сюртуке, с седой бородкой и поредевшей шевелюрой с глубокими залысинами.
— Честно говоря, не заметил особого эффекта от капельниц.
— Ну разумеется! — всплеснул руками Дьяк. — Разумеется, не заметили! Болезнь ведь до сегодняшнего дня не переходила в активную стадию?
— Нет.
— В этом-то все и дело! Леопольд Борисович, в основе этого метода лечения оборотней лежат фундаментальные исследования академика Павлова!
— Как скажете.
С громким щелчком отключился прибор для серебрения воды, и я принялся закатывать правый рукав.
— Левую руку, — поправил меня изобретатель.
— А какая разница, куда ставить капельницу? — удивился я.
Да, я по собственной воле делал себе инъекции серебра. Точнее, ставил капельницы, поскольку в случае обычного укола концентрация препарата получалась столь высокой, что вызвала бы ожог вены, а то и вовсе остановку сердца. Несколько миллилитров серебряной воды разбавлялись половиной литра физраствора, но даже так следы инъекций на руках заживали чрезвычайно медленно и периодически воспалялись.
Я неправильный оборотень — что есть, то есть.
— Капельницу?! — всплеснул руками Александр Дьяк и вновь закашлялся. — Никаких капельниц! — объявил он, после того как успокоил дыхание. — Вы сейчас чрезвычайно чувствительны к серебру, это вас просто убьет.
— И что тогда?
Изобретатель тщательно перемешал воду в стеклянной колбе, часть перелил в мерный стаканчик, остаток выплеснул в ведро и долил в него из кадки несколько полных ковшей.
— Опустите в ведро левую руку, — потребовал он. — И держите, сколько сможете.
— Сколько смогу? — поморщился я. — Звучит зловеще…
Но, вопреки опасениям, насыщенная ионами серебра вода не обожгла руку, а, напротив, приятно похолодила кожу.
— Нормально? — уточнил Дьяк.
— Вполне. И эта ваша теория…
— Это не моя теория! — отрезал старик, отхаркнул мокроту и вытер с лица пот. — Это закон Арндта — Шульца! Незначительные раздражители, в частности малые дозы ядов, стимулируют защитные функции организма!
— Только не говорите, что вы приверженец гомеопатии! — ухмыльнулся я. Ломота понемногу оставила распухшие пальцы, но вода больше не казалась холодной, она обжигала кожу, словно ведро установили на газовую горелку.
— Разве выработка организмом нечувствительности к отдельным видам ядов в случае приема их малых доз — не общеизвестный факт? — парировал Дьяк.
— Мышьяк и тальк в организме накапливаются.
— Серебро — это не мышьяк и не тальк!
— Будем надеяться, — вздохнул я, сглотнул слюну и пожаловался: — Жжется!
— Держите, сколько можете!
Но надолго меня не хватило. Уже через пару минут я выдернул руку из ведра, потряс ею в воздухе и принялся дуть на покрасневшую кожу. Опухоль прошла без следа, и пальцы обрели прежнюю чувствительность, только под ногтями чернели свернувшейся кровью синяки.
— Позвольте! — Дьяк поменял очки и внимательно осмотрел мою кисть. — Порядок! — объявил он, затем вылил в кружку с водой содержимое мерного стаканчика и протянул ее мне. — Как вы себя чувствуете?
— Есть хочу.
— Пейте!
— Серьезно?
— Нужен рецидив?
Я нерешительно выдохнул и принял кружку.
— Залпом!
Так и сделал. И вновь вода не обожгла огнем. Вместо этого внутри все онемело, словно наелся черемухи. Язык перестал ворочаться, из горла вырвался непонятный сип.
— Чувство онемения сейчас пройдет, — уверил меня изобретатель, ушел в подсобное помещение и вернулся с дорожным чемоданом. — Отдам вам собственную установку, — предупредил он. — И процедуры больше не пропускайте, если не хотите однажды превратиться в зверя. Ясно вам, Леопольд Борисович?
Я кивнул. В свое время я долго сомневался, стоит ли открываться изобретателю, но в итоге решил рискнуть и ничуть об этом не пожалел. Александр Дьяк проштудировал все посвященные оборотням исследования и разработал целую методику моего полного исцеления. И с давнишнего срыва в Цюрихе по сегодняшний день у меня не было ни одного мало-мальски серьезного приступа.
Увы, как показали недавние события, убить оборотня наука могла, а исцелить — нет.
Но своими сомнениями я делиться с ученым не стал. Просто не смог — рот заморозило, язык не шевелился. Да и не особо горел желанием резать правду-матку: выглядел Дьяк на редкость болезненно, не хотелось расстраивать его своим упрямством.
Изобретатель тем временем убрал в чемодан установку для серебрения воды, крепления для физраствора с резиновыми трубочками капельницы и бутыль зеленого стекла.
— Серебряная вода должной концентрации уже смешана с физраствором, — предупредил он. — Прокапайтесь сегодня же, но не ранее чем через восемь часов после приступа. Сделаете это?
Я вновь кивнул.
Александр Дьяк кашлянул, болезненно поморщился и вытер вспотевшее лицо.
— Ох уж эта жара, — вздохнул он, массируя грудь со стороны сердца. — Она точно сведет меня в могилу.
Я погрозил ему пальцем, подошел к кадке в углу и кружкой зачерпнул оттуда воды. Напился и предложил:
— Александр, а поезжайте на воды! Чистый горный воздух пойдет вам на пользу. Найдете кого-нибудь присмотреть за лавкой, не так уж это сложно.
— Вы полагаете?
— Уверен. — Я достал бумажник и отсчитал триста франков. — Держите.
— Вот еще! — фыркнул старик. — Я вполне могу содержать себя сам!
— Никто и не спорит.
— И я никуда не поеду.
Шансов переспорить упрямца не было изначально, пришлось прибегнуть к хитрости.
— Лично я планирую провести лето в Монтекалиде. Вы могли бы наблюдать там за мной. Возвращаться в столицу я больше не собираюсь.
— Ну если так… — задумался Дьяк. — Но мне понадобится время! Собрать вещи, нанять продавца в лавку…
— День-два роли не играют.
— Где я вас там найду?
— Я сам найду вас.
Александр Дьяк поглядел на меня с нескрываемым сомнением, но все же кивнул.
— Договорились!
Я ободряюще улыбнулся. Было несколько совестно обманывать его, ведь на курорт я вовсе не собирался, но это была ложь во спасение. Вечный смог Нового Вавилона и в самом деле мог свести старика в могилу.
— И еще… — задумчиво протянул я. — Пошлите курьера привезти из ателье мои костюмы. Загляну к вам вечером и заберу вместе с чемоданом.
— Хорошо. Что за ателье?
Я назвал адрес и написал коротенькую записку портному, потом взял со стола пиджак, но ткань пестрела пятнами засохшей крови, выходить в такой одежде на улицу было нельзя.
— Что с вами стряслось? — спросил изобретатель.
— Небольшая стычка.
— Просто удивительно, что к вам не прицепились постовые.
Я кивнул. Действительно повезло. И уповать на дальнейшее везение было бы с моей стороны чрезвычайно опрометчиво.
— Александр, не найдется у вас чего-нибудь для меня?
— Не хотите сами забрать свои костюмы?
— У меня дела в другом месте.
— Ну раз так… — Дьяк пошарил по шкафам и вскоре отыскал в одном из них перепачканный белилами халат. — Если только это…
— Давайте попробуем! — Я переложил бумажник в карман брюк, надел халат и вышел в торговый зал посмотреть на себя в зеркало. Там закатал слишком короткие рукава и кивнул. — Пойдет.
Вид у меня был как у чернорабочего, что выбежал на улицу наскоро промочить горло, а подобная публика внимание стражей порядка привлекала, лишь когда начинала мочиться на улицах или горланить песни в общественных местах. Ни тем ни другим я заниматься не планировал.
— Куда вы собрались? — встревожился изобретатель, стоило только мне прицепить кобуру с пистолетом на пояс сзади, чтобы оружие не бросалось в глаза.
— Надо кое с кем встретиться, — уклончиво ответил я, оттянул затвор «Штейра» и один за другим просунул патроны в окошко для выброса гильз, пополнив таким образом боекомплект.
Вернув после этого пистолет в кобуру, я отправился на выход и на всякий случай напомнил:
— Александр, не забудете забрать мои костюмы?
— Сейчас кого-нибудь пошлю.
— Премного вам благодарен, — улыбнулся я и покинул лавку.
Серебряный раствор Дьяка притупил голод, но резь в желудке никуда не делась, поэтому я накупил у первого попавшегося уличного лотошника лепешек с мясом и жареными овощами, в один присест умял их и запил газированной водой без сиропа.
Но дело было не только в голоде. В какой-то мере я попросту тянул время, не решаясь двинуться дальше. Оно и немудрено, ведь меня ожидала встреча с прошлым.
Наука сильнее магии. Я нисколько в этом не сомневался, но всегда допускал, что не все в этой жизни можно изучить и понять. Во что-то придется просто поверить.
Например, в любовь. Я невесело рассмеялся собственной шутке и покачал головой. Нет, речь шла вовсе не о любви. О чем-то несравненно большем, не поддающемся осмыслению. О вере как таковой.
С точки зрения адептов научного познания действительности подобные рассуждения ставили меня на одну ступень с малефиками, но мне было на это наплевать. Папа воспитал меня добрым христианином. И вовсе не наколотые на кожу религиозные символы укротили сегодня зверя, это сделала вера. Моя и моего отца.
Папа был оборотнем, он знал, что проклятие непременно перейдет по наследству, и не желал для меня такой судьбы. Не хотел даже говорить об этом и потому ничего не объяснял. Просто водил к татуировщику. К пятнадцати годам во всю спину у меня был набит пустой крест, на груди чернела восьмиконечная звезда и традиционная рыба, на шее — цепь с соединением букв «Р» и «Х» на позвонке, а правый бицепс оплетал латинский текст Pater Noster. Свободной оставалась лишь левая рука — папа умер, не успев довести задуманное до конца. Пришло время это упущение исправить.
В любом крупном городе есть районы, куда чужаку лучше не заглядывать. В Новом Вавилоне подобных мест хватало с избытком, и одними из самых беспокойных считались кварталы, населенные выходцами из Восточной Европы, преимущественно русскими и поляками. Но я шагал по узеньким улочкам, нисколько не опасаясь местных хулиганов. Без малого два метра роста, характерная стрижка, заляпанный белилами халат и знание русского языка защищали меня даже лучше полицейского эскорта.
И все же перед дверью с выгоревшим на солнце плакатом с курящей красоткой я невольно замедлил шаг и остановился. Но сразу взял себя в руки, пригнулся и шагнул в полутемное нутро мастерской башмачника.
Старый мастер оторвался от куска кожи, который раскраивал до того, несколько раз моргнул и без всякой приязни в голосе протянул:
— Лео…
В последнюю нашу встречу я изрядно на него надавил, и Сергей Кравец, как звали мастера, об этом не забыл.
— Собственной персоной, — улыбнулся я, доставая бумажник.
— Давно не появлялся.
— Повода не было. Помнится, ты говорил, что папа оставил эскиз рисунка для левой руки и даже оплатил работу?
Кравец оценивающе взглянул на меня и нехотя произнес:
— Давно это было…
Я бросил на стол банкноту в пятьдесят франков, с легким беспокойством отметив при этом, что наличных в бумажнике остается не так уж много.
— Ну что, это освежило твою память?
Мастер спрятал деньги в нагрудный карман фартука и отошел к забитому альбомами шкафу.
— Работа сложная, — сообщил он, отыскав нужный эскиз. — Займет несколько дней.
— Не пойдет, — отказался я, снимая халат. — Все и сразу.
— Уверен, что вытерпишь?
— Да уж постараюсь.
Кравец пожал плечами и принялся готовить инструмент. Я снял сорочку, сел к столу и устроил на нем левую руку. Процедура предстояла небыстрая и неприятная, но мне хотелось закончить все раз и навсегда.
— Будешь смотреть рисунок? — спросил мастер.
— Нет. Просто сделай все в точности, как заказывал отец.
— Хозяин — барин.
На столе появился набор игл и баночки с краской, потом Кравец подкрутил фитиль керосиновой лампы и пригляделся к руке.
— Что с кожей?
— А что с ней?
— Похоже на солнечный ожог.
— Не важно. Набивай.
Старый мастер тяжело вздохнул, макнул иглу в краску и взялся за увеличительное стекло.
— Набить — это полдела, еще бы шкура потом не слезла.
— Не слезет, — ответил я и поморщился из-за болезненного укола.
А потом еще одного. И еще, и еще…
Понемногу остатки разлившейся по всему телу ломоты сконцентрировались в левом плече, и одновременно заполонивший голову шум начал стихать, вернулась трезвость мысли.
Я закрыл глаза и попытался разобраться в цепочке событий, которая и привела меня в пыльную каморку башмачника. Подумать действительно было о чем.
Покушение и поджог дирижабля. Отрава в лимонаде и бегство бармена. Стычка на задворках варьете и задушенный на следующий день фотограф. И уже здесь, в Новом Вавилоне — нападение банды тугов, коим завершились поиски беглого индуса.
Случайны эти совпадения или сплошь бусины, нанизанные на единую нить?
Но как я мог навлечь на себя гнев почитателей Кали? И какое отношение ко всему случившемуся имеет ее самозваная жрица Лилиана Монтегю?
Ответов на эти вопросы у меня не было.
По мере работы мастера кожу левой руки жгло все сильнее и сильнее, сосредоточиться никак не получалось, да еще со скрипом распахнулась входная дверь.
— Не сейчас! — объявил Сергей Кравец, и мордатый крепыш послушно скрылся на улице.
Ни тот ни другой не заметили проскользнувшего в мастерскую лепрекона. Коротышка сразу шмыгнул под лавку, а потом возник уже на шкафу, откуда принялся с интересом наблюдать за работой татуировщика. Он так ерзал на месте, желая лучше разглядеть набиваемый рисунок, что несколько раз едва не свалился вниз.
Некоторое время спустя Кравец шумно выдохнул, смахнул с лица пот и предложил:
— Может, оставим на завтра?
— Нет! — отрезал я.
— Ну тогда не обессудьте, — скривился мастер, достал из-под стола початую бутылку вина, выдернул пробку и хлебнул прямо из горлышка.
— На работе это не скажется?
— Обижаешь, Лео! Качество я гарантирую! Да и что мне с вина? Так, горло промочить.
И в самом деле, когда через несколько часов бутылка опустела, движения старого татуировщика не потеряли четкости. Он размеренно и точно колол меня иглой, набивая рисунок с пожелтелого листа, что лежал перед ним на столе. На листе святой Георгий поднял на дыбы коня и бил копьем страшенного дракона. Ниже шел браслет из переплетения разнообразных по форме крестов.
Под конец работы рука у меня горела огнем, мысли путались, из глаз текли слезы. От долгого сидения затекла спина, нестерпимо хотелось подняться на ноги и размяться.
— Ну наконец-то! — шумно выдохнул Сергей Кравец и отошел к рукомойнику умыться. — Умаялся! — пожаловался он, массируя припухшие и покрасневшие глаза, но стоило только мне встать со стула, потребовал: — Ну-ка стой! Надо обработать руку.
— Ерунда, на мне все заживает как на собаке, — отмахнулся я, взглянул на покрасневшую и опухшую кожу и поморщился. Зрелище было душераздирающее.
Татуировщик отпорол кусок от рулона марли и, смочив его лечебным бальзамом, тщательно замотал мой бицепс и предплечье. От прикосновения влажной ткани кожа очень быстро перестала зудеть и гореть огнем.
— Начнется воспаление, знаешь, что делать, — под конец напутствовал меня Кравец.
— Знаю, — кивнул я.
В рукав сорочки просовывать опухшую руку не стал, попросту откромсал его, сверху прикрылся халатом.
— В расчете? — спросил старый татуировщик, доставая из ящика вторую бутылку с вином. Зажатый в его руке штопор откровенно намекал, что никакого иного ответа мастер не примет.
— Больше меня не увидите, — пообещал я и вышел на улицу, но не успела еще захлопнуться дверь мастерской, как прилетел чувствительный пинок пониже спины.
— Эге-гей! — проорал выскользнувший следом лепрекон, прошелся по брусчатке колесом и юркнул в ближайший переулок.
Я выругался и зашагал прочь. Чему радовался надоедливый коротышка, осталось для меня загадкой.
К лавке «Механизмы и раритеты» вернулся в сумерках — в мастерской татуировщика просидел весь день, освободился уже в начале девятого. Входная дверь лавки оказалась заперта, пришлось идти к черному ходу.
Александр Дьяк запустил меня внутрь и встревоженно поинтересовался:
— Все в порядке?
— Все просто замечательно, — улыбнулся я в ответ, — если только вы не забыли забрать мои костюмы.
— Даже не сомневайтесь, — указал изобретатель на три объемных бумажных пакета, что стояли рядом с выделенным мне чемоданом.
Я вернул халат хозяину лавки, а потом размотал с руки влажную марлю и встал у зеркала. На мне и в самом деле все заживало как на бродячем псе. Опухоль уже спала, покраснение ушло. Святой Георгий протыкал копьем дракона, боевой конь топтал страшенную гадину копытами, та обвивала бицепс длинным чешуйчатым хвостом. Можно было разглядеть каждую чешуйку, каждое звено кольчуги, каждую заклепку доспехов коня и всадника.
Вторая татуировка — охвативший предплечье чуть ниже локтя браслет из разнообразных по форме крестов, напротив, — была выполнена нарочито грубо и броско. Полагаю, такой она и задумывалась, очень уж схож был стиль исполнения с набитой на груди восьмиконечной звездой и цепью на шее.
Выкинув марлю в мусорное ведро, я избавился от распоротой рубашки, брюк и грязных носков. В одном из пакетов обнаружилось несколько новых сорочек и чистое белье, из другого достал светлый прогулочный костюм. Переоделся, прицепил на пояс кобуру и, разложив по карманам «Цербер», патроны, нож и бумажник, встал перед зеркалом.
Увиденным остался целиком и полностью доволен. Нигде ничего не топорщилось, нигде ничего не задиралось и не торчало. Не было даже видно, что под пиджаком скрыт немалых размеров пистолет.
Оправив жилетку, я позвал изобретателя:
— Александр!
— Да, Леопольд Борисович? — прошел в мастерскую хозяин лавки и выставил вверх большой палец. — Отлично выглядите! Совсем другое дело!
— Надеюсь, вы не передумали насчет поездки на воды?
— Нет, что вы! Уже выправил билеты. Приеду завтра. Последнее время работаю над портативной версией передатчика электромагнитного излучения, поэтому сложностей с переездом не будет.
— Берегите себя.
— Мы ведь увидимся на курорте?
— Разумеется! — с беззаботной улыбкой соврал я. — Приеду через пару дней. Я вас найду.
— До встречи!
— До встречи.
Я распрощался с изобретателем и с легким сердцем вышел за дверь. Горный воздух точно пойдет старику на пользу. И какая, собственно, разница, будет он там заниматься своими изобретениями или наблюдать меня? Никакой, право слово…
По Леонардо-да-Винчи-плац я прошелся, не без удовольствия ловя на себе заинтересованные взгляды местных барышень, и, поскольку господину столь представительной наружности разгуливать по улицам, нагруженным чемоданом и объемными пакетами, было не с руки, поймал извозчика и отправился в отель со всем возможным комфортом.
Погода к вечеру откровенно испортилась, небо затянули наползшие с океана тучи. Резко потемнело, но при этом сильно парило, а резкие порывы ветра несли по тротуарам пыль. Надвигалась гроза.
Извозчик подвез меня прямо к «Бенджамину Франклину», я расплатился с ним и поспешил укрыться от пыльного смерча в фойе отеля. Подошел к стойке портье, и тому потребовалось сделать над собой определенное усилие, дабы опознать во мне давешнего постояльца.
— Господин Шатунов! — расплылся он в улыбке. — Тоже съезжаете?
Я опустил взгляд на дорожный чемодан в руке, но сразу встрепенулся.
— Что значит — тоже?
— Госпожа Монтегю просила рассчитать ее и заказала поездку на вокзал. Вы не знали?
— Как-то это все неожиданно, — озадаченно пробормотал я. — Она еще здесь?
Портье повернулся к разделенному на квадраты ячеек шкафу и подтвердил:
— Ключ еще не сдан.
Я кивнул и без особой надежды уточнил:
— Не в курсе, что могло повлиять на ее планы?
— Не могу сказать, — ответил портье, но все же предположил: — Возможно, корреспонденция?
— Корреспонденция?
— Да, корреспонденция.
— Благодарю! — кивнул я и поспешил к лифту. Поднялся на четвертый этаж и увидел, что перед моей дверью лежат газеты, а перед номером Лили ничего нет.
Корреспонденция? Хм…
Отперев номер, я прошел внутрь и принялся изучать газеты.
«Биржевой вестник» сразу отложил в сторону, вряд ли Лилиана отслеживала котировки ценных бумаг, а только взял «Столичные известия» и сразу прикипел взглядом к передовице. «Облава на душителей Кали!» — гласил заголовок статьи, в которой говорилось, что сегодняшним утром полицией метрополии было убито шестеро сектантов, подозреваемых в причастности к дюжине нераскрытых убийств. На зернистой фотографии было запечатлено укрытое простыней тело, опознать злополучный переулок не составило никакого труда. И полицейского рядом с покойником — тоже; в объектив фотокорреспондента попал старший инспектор Моран.
Я ослабил шейный платок и тяжело опустился на стул.
«Гильзы! — осенило меня. — Болван, ты оставил в переулке гильзы!»
А на гильзах — отпечатки пальцев. Как только криминалисты снимут отпечатки пальцев и проверят их по базе, меня неминуемо объявят в розыск, и об этом сразу станет известно императорской разведке. Если окружение наследницы престола полагало, будто из госпиталя после операции похитили мой хладный труп, то теперь им откроется правда и на меня объявят охоту.
Да, я сильно изменился внешне и обзавелся паспортом на другое имя, но даже так скрыться от всевидящего ока правоохранительных органов будет совсем непросто. Чем раньше покину Атлантиду, тем лучше.
Сегодня же перебраться на континент? Хорошо бы, но, увы, не вариант.
У полицейского следствия было достаточно времени, чтобы проверить по картотеке снятые с гильз отпечатки пальцев, а первым делом ориентировки на задержание рассылаются как раз по морским и воздушным портам. Дорога на континент мне заказана, слишком высок риск попасться.
И что делать?
В задумчивости я посмотрел на дверь смежного номера и потер переносицу.
Лилиана решила вернуться домой из-за газетной статьи, и сейчас это обстоятельство играло мне на руку. В сутолоке Центрального вокзала молодая пара, едущая на воды, не привлечет внимания констеблей. Выберусь из города без проблем. И вовсе не обязательно сходить с поезда в Монтекалиде: железная дорога пересекает всю Атлантиду; просто отправлюсь на западное побережье, а уже оттуда переберусь в Новый Свет.
Да, так и поступлю.
Я кивнул, поднялся со стула и решительно постучался к соседке.
— Лили! — позвал я. — Это Лео! Можно?
— Открыто! — послышалось в ответ.
Я повернул ручку и заглянул в соседний номер. У двери громоздились многочисленные картонные коробки и бумажные пакеты с покупками, сама Лилиана уже собралась и нервно теребила в руках атласный платочек. Аккуратный носик был обильно напудрен, но вот припухшие глаза макияж скрыть не мог, и Лилиана поспешила надеть шляпку с вуалью.
— Слышал, ты уезжаешь… — нейтрально заметил я.
— Возвращаюсь домой, — подтвердила она.
— Так неожиданно?
— Лео! — тяжело вздохнула Лилиана. — Прошу, не спрашивай ни о чем, хорошо?
— У тебя все в порядке?
— Все будет хорошо.
— Не сомневаюсь, — усмехнулся я. — Но маркиз просил присмотреть за тобой.
— Я не нуждаюсь в няньках! И уже отправила телеграмму. На вокзале меня встретят, — резко выдала Лили и сразу шмыгнула носом. — Прости, Лео. Я сегодня сама не своя.
— Я возвращаюсь с тобой.
— Серьезно? — удивилась она. — У тебя же дела!
Я раскинул руки и повернулся на месте, демонстрируя новый костюм.
— Ну и как тебе плоды дел моих?
— Лео, ты невозможен! — невольно рассмеялась Лили.
— Это ты мне говоришь? Да у тебя полномера покупками забито!
— Девушкам можно! — заявила Лилиана, подошла и поправила лацкан моего пиджака. — Хороший крой и ткань отличная, — вынесла она вердикт.
В этот момент в дверь постучали; пришел носильщик. Он нагрузился коробками и пакетами, но все покупки постоялицы унести за один раз не смог, остатки забрал я.
— В этом нет никакой нужды! — попыталась остановить меня Лили.
— Ерунда!
Мы оставили ключи коридорному и спустились в фойе. Лилиана выписала чек, я получил у портье сдачу и наши паспорта.
На улице окончательно стемнело, начал накрапывать дождик. Извозчик поднял верх коляски и помогал носильщику закрепить ремнями багаж. Мы с Лили остались стоять под навесом.
— Во сколько отправление? — взглянул я на хронометр. — Мне еще надо успеть купить билет.
— Надеюсь, первого класса? — пошутила девушка.
— Не сомневайся, — улыбнулся я в ответ и протянул руку. — Прошу…
Мы уселись на обтянутое кожей сиденье, извозчик взмахнул вожжами, и коляска, подрагивая на неровной брусчатке, покатила по мостовой. Людей на улицах было немного, надвигающаяся непогода разогнала всех по домам. Возможная слежка незамеченной остаться никак не могла, но никого подозрительного я не увидел, как ни вертелся на месте, оглядываясь назад.
На привокзальной площади мы доверили носильщику перегружать багаж на скрипучую тележку, а сами побежали к главному корпусу, стремясь поскорее укрыться от резких порывов ветра. Смерч все же нагнал нас у самого входа и сорвал шляпку Лили, растрепав ее черные локоны, но я успел перехватить головой убор в воздухе и вернуть его хозяйке.
А только носильщик закатил под навес тележку с нашим багажом, и будто разверзлись хляби небесные, на землю хлынул летний ливень. Окна моментально затянула пелена воды, стоки переполнились, и бурные потоки потекли прямо по улицам. Площадь в один миг превратилась в настоящую заводь, на ней набухали и лопались крупные пузыри. В серой пелене дождя то и дело сверкали молнии, но гром докатывался отдаленными раскатами — гроза по большей части прошла стороной. Да и ливень долго не продлился: я только выправил билет, и он уже начал стихать. Потом ветер и вовсе унес кудлатые темные тучи прочь и небо расчистилось.
— Невероятное везение! — рассмеялась Лили.
Дождь будто смыл ее дурное настроение, и теперь с ее лица не сходила легкая улыбка. Впрочем, я самонадеянно объяснял последнее своим присутствием. Почему-то мне хотелось так думать.
Наш поезд стоял у перрона под высоким куполом платформы, но пока еще без паровоза, который совершал маневры на запасных путях. Без проблем миновав бдительного вахтера, мы зашли в пульмановский вагон, оформленный даже более роскошно, чем тот, что привез нас в столицу. Лилиана сразу убежала проверять багаж, а я убрал свой чемодан под ноги и с блаженным вздохом развалился на диванчике, мягком и чертовски удобном.
Пассажиры только-только подходили, большей частью они были вымочены внезапным ливнем до нитки. Никому не было до меня никакого дела.
Устав ждать Лили, я откинулся на мягкую спинку и постарался задремать, но сон не шел. Понемногу вернулась ломота — подруга той, что крутила суставы левой руки. Вновь разболелись локоть и запястье, стало трудно дышать, непонятно с чего засаднило шею, там, где ее захлестнула удавка.
Я нервно встрепенулся и сел ровно. Напитки не разносили, поэтому сам дошел до буфета и налил содовой. Когда осушил стакан и вернулся обратно, наконец объявилась Лили. К моему немалому удивлению, она где-то переоделась, сменив дорожные юбку, блузу и жакет на свободного кроя платье.
— Так и будешь здесь сидеть? — уперла она руки в бока.
Я озадаченно моргнул.
— А какие варианты?
— Ехать будем всю ночь, я выкупила спальную комнату. Идем, мы прекрасно разместимся там вдвоем.
Не желая продолжать этот разговор при посторонних, я последовал за нею, но проходить в кабинет с просторной двуспальной кроватью не стал, просто заглянул внутрь и покачал головой.
— Не думаю, что это удобно.
— Брось, Лео! — легкомысленно отмахнулась Лили. — Ты ведь обещал папеньке присматривать за мной, ведь так?
— Боюсь, такого бы он не одобрил.
— Чего — такого? — прищурилась Лилиана.
— Ну… — замялся я. — Ну не знаю…
— Мужчины! Вечно у вас одни глупости на уме! — закатила глаза Лили. — Ну какая тебе охота трястись всю ночь в общем зале?
Я оглядел вагон, тишину которого понемногу заполнял гул голосов попутчиков, покачал головой и сходил за чемоданом.
— Другое дело, — улыбнулась Лили, запирая за мной дверь. — Да, почему ты не хвалишь мое платье? Тебе не нравится?
— Хвалить надо не платье, а твой вкус, — сделал я комплимент, распустил шейный платок и повесил пиджак на спинку стула. Снял темные очки, помассировал виски и спросил: — Не возражаешь, если я прилягу?
— Что у тебя с лицом? — спросила Лилиана, только тут заметив воспаленную царапину на виске.
— Помнишь шум вчера ночью? Вот это оно и есть.
— Бедненький! Было больно?
Я вспомнил стремительный удар вилкой, внутренне поежился и кивнул:
— Весьма.
— Надо чем-нибудь помазать.
— Ерунда, — отмахнулся я и присел на кровать. Кровь прилила к голове, словно повис вверх тормашками, загорелись огнем щеки и уши. И вновь вернулся мерзкий звон в ушах.
— Что с тобой, Лео? — встревожилась Лилиана. — Ты здоров?
— В порядке, — ответил я, судорожно сглотнув, и пересохшее горло будто наждаком продернуло. — Сейчас буду.
— Я принесу тебе попить!
Моя попутчица убежала, а я без сил повалился на кровать, но взглянул на часы и сразу уселся обратно. Раскрыл переданный Александром Дьяком чемодан и принялся разбирать резиновые трубочки капельницы.
За этим занятием меня и застала Лили. Она протянула высокий бокал, в котором искрилось золотистое шампанское.
— А что это у тебя? — спросила Лилиана, отпив из собственного бокала.
Я отставил шампанское на полку и без особой охоты ответил:
— Надо принять лекарство.
— Так уколы у тебя не из-за наркотиков?
— Нет, — уверил я, выставил банку с раствором серебряной воды на полку над кроватью и воткнул в нее трубку с иглой на конце. Потом закатал рукав сорочки, перетянул жгутом бицепс и принялся работать кулаком, заставляя набухнуть вену.
— Извини, я плохо о тебе думала, — смутилась Лилиана.
— Ерунда!
Я приладил иглу, развязал жгут, и целительный раствор стал понемногу поступать в кровь. Рука занемела, но одновременно с этим начал проходить жар и смолк тошнотворный звон в голове.
Лечить оборотня серебром — удивительно, не так ли? Впрочем, еще кто-то из древних резонно заметил, что разница между ядом и лекарством в первую очередь состоит в дозировке.
— Что с тобой? — спросила Лили, присаживаясь рядом. — Чем ты болен?
— Редкое наследственное заболевание, — ответил я чистую правду и усмехнулся: — Как видишь, по наследству переходят не только деньги.
Лили сделала глоток шампанского и покачала головой:
— Никак не могу в тебе разобраться, Лео. Ты не похож на богатого мота.
— Я только учусь им быть, — рассмеялся я и сразу закашлялся. Потом пояснил: — Еще не так давно мне приходилось в поте лица зарабатывать себе на жизнь.
— И что случилось? Умерла богатая тетушка?
— Бабушка. И давно. Но до совершеннолетия я не мог вступить в права наследования.
— И сколько тебе сейчас? — заинтересовалась Лили.
— Двадцать два.
— Да ты совсем мальчишка! — рассмеялась она, запустила пальцы мне в волосы и растрепала их, но сразу смутилась и поднялась на ноги. — Извини. Дать тебе расческу?
— Не стоит, — отказался я, не став, в свою очередь, интересоваться возрастом спутницы. Она была старше меня на год или два, никак не больше.
Неожиданно вагон качнуло назад, банка с остатками раствора опасно покатилась, но удержалась на полке. Лили поставила свой опустевший бокал на боковой столик, выглянула в окно и сообщила:
— Подцепляют паровоз.
И точно — не успел я выдернуть из вены иглу и согнуть руку в локте, как раздалось два коротких гудка, вагон вновь качнуло, и мы тронулись в путь. Платформа медленно уползла назад, поезд выехал под открытое небо и покатил, все набирая и набирая ход.
— У тебя новая татуировка, — заметила Лили браслет из переплетенных крестов на моем предплечье. — Когда только успел?
Я лишь рассмеялся и покачал головой.
Лилиана взяла нетронутый мною бокал шампанского, уселась на кровать и отвернулась к окну, словно начало поездки домой удивительным образом привело ее в дурное расположение духа. Мелкими глотками она пила игристое вино и молчала.
Я тоже молчал, не желая навязывать свое общество. Возникло даже желание уйти в вагон, но ломота оставляла тело как-то слишком уж неторопливо, и подниматься с кровати не хотелось. Так мы и смотрели на проносившийся за стеклом город, мокрый и темный. Лишь изредка стремительными светляками пролетали фонари и освещенные окна, в остальном — только серые силуэты домов.
Перестук колес на стыках рельс, неяркое моргание электрического светильника, редкие проблески света за окном. Молчание.
Наконец я не выдержал и пересел к Лилиане.
— Лили, — вздохнул я, взяв ее за руку, — что тебя беспокоит?
— Не важно.
— Нет, важно. Это как-то связано с тугами?
Лили повернулась ко мне, в ее глазах блестели слезы.
— Папа рассказал?
— О женихе? Рассказал.
— Это лишь часть истории.
— Так поделись со мной остальным.
И вновь потянулось молчание. Она смотрела в окно и ничего не отвечала, но и руку из моих пальцев не высвобождала. Я не торопил ее, сидел рядом и ждал.
— Это я во всем виновата, — неожиданно сказал Лилиана. — Эдмунд и его семья умерли из-за меня. — Она повертела в пальцах стеклянную ножку пустого бокала и убрала его на столик. — Я проклята, Лео. Проклята…
— Знаешь, Лили, — позволил я себе осторожную улыбку, — понятней не стало.
— Ты был когда-нибудь в Индии?
— Нет. Но за последнее время немало узнал о тугах. А что?
— Это сложно объяснить. Просто для индусов Кали реальна. Как и остальные боги. Они живут этим. Они так воспринимают мир.
— И что с того?
— Моя кормилица поклонялась Кали. Сколько себя помню, она всегда была рядом, с ней я проводила больше времени, чем с собственной матерью. Служанка рассказывала истории, учила ритуалам. Именно она посвятила меня Кали. И что самое ужасное — тогда я была этому рада.
— Юношеское бунтарство?
— Мне страшно не хотелось походить на собственную мать. Меня до сих пор трясет от запаха лауданума. Ей никогда не было до меня никакого дела. Порой она проводила в постели целые дни. Я ненавидела ее тогда. И, похоже, не простила до сих пор. Очень этого хочу, но не могу себя пересилить. Не могу — и все тут.
Я кивнул и ничего говорить не стал, просто не был готов комментировать услышанное. Лилиана сцепила побледневшие пальцы и продолжила свою путаную исповедь, напряженно смотря перед собой, словно каждое слово давалось ей с неимоверным трудом:
— Я гордилась причастностью к тайнам богини. Я чувствовала собственную значимость, избранность. Но когда мы с Эдмондом полюбили друг друга, наставница запретила мне встречаться с ним, запретила выходить за него замуж. Она сказала, что моя жизнь — в руках богини, что лишь воля Кали определяет мою судьбу. Я только посмеялась, не стала ничего слушать. И однажды ночью моего жениха, его родителей, братьев и сестер задушили туги. Такова была кара богини за непослушание.
Тут уж я не сдержался:
— Не думаю, что это как-то связано.
— Не думаешь? — вскинулась Лили. — Ты мне не веришь? Спроси отца! Или Адриано Тачини, он гостил тогда у нас в Калькутте!
— Лили, ты понимаешь, что туги убивают каждый день. Это простое совпадение.
— Отец провел расследование, он отыскал всех причастных к убийству и допросил. Все они говорили о воле богини. Все! И даже перед казнью никто не отказался от своих слов.
— И твоя кормилица?
— Ее повесили вместе с остальными. Она улыбалась, когда ей на шею надевали петлю.
— Нет никакой Кали, ты понимаешь это? — воззвал я к голосу разума. — Это просто суеверия необразованных индусов!
— Я верю в ее существование, — упрямо заявила Лилиана. — Ты ведь тоже веришь в своего бога, разве нет?
— Я не… — Я хотел сказать, что не верю, а точно знаю, но осекся и замолчал. Знание и вера — разные вещи. И поскольку я именно верил, то привел иной аргумент, нежели собирался поначалу: — Пусть все так, как ты говоришь, но это — дела давно минувших дней. Какая разница, что именно случилось много лет назад в далекой Калькутте? Забудь и живи настоящим. Все давно закончилось.
Лилиана зябко поежилась, и я уловил сотрясшую ее дрожь.
— Ничего не закончилось, Лео, — обреченно произнесла Лили и шмыгнула носом. — Ничего…
— Если ты о газетных утках…
— Не об этом. Полгода назад мне напомнили о долге перед богиней. Почему, ты думаешь, я стала танцевать в варьете? Это настоящие ритуалы. Танцы посвящены Кали!
— Стой! — потребовал я. — Напомнили? Кто?
— Не знаю. Однажды я просто обнаружила у себя под подушкой письмо. Мне обещали покровительство богини, а взамен требовали послушания. И когда задушили того бедного фотографа, я… — Лилиана расплакалась и принялась вытирать покрасневшие глаза платочком. — Я почувствовала вину за это! Мне обещали покровительство и сдержали слово! Я не хотела иметь к этому никакого отношения и сбежала из города!
Голова пошла кругом от нереальности происходящего, словно угодил на страницы приключенческого романа, но я решил до поры до времени не обращать на это внимания и по полицейской привычке зацепился за противоречия.
— Но почему ты решила вернуться? — и сам же выдвинул предположение: — Новое письмо?
— Да, — затряслась она. — У меня нет выбора. Я должна вернуться. Но мне страшно. Знал бы ты только, Лео, как мне страшно…
Я знал. Все мои чувства обострились, и обуявший Лили ужас колючими волнами вламывался в сознание, привлекая и отталкивая одновременно.
— Все будет хорошо, — сказал я и неожиданно для себя самого обнял собеседницу за плечи. — Поверь мне. Просто поверь.
Лили повернула ко мне мокрое от слез лицо и почти беззвучно выдохнула:
— Ты обещаешь?
— Я никому не позволю причинить тебе вред, — уверенно ответил я, а потом притянул ее к себе и поцеловал.
Я сделал это, да…
Ответственность — как гири на ногах, как обрезанные крылья. Потерянные возможности в дистиллированном виде.
Именно так думал я под размеренный стук колес, глядя на безмятежно спящую Лилиану. Укрытая простыней, она размеренно дышала во сне, локоны черных волос рассыпались по белоснежной наволочке подушки.
Я лежал рядом, любовался изгибами девичьего тела, едва скрытыми тонкой тканью, и как последний дурак думал об ответственности.
Об ответственности, собственных обещаниях и о вещах куда более приятных, но которые и послужили причиной столь тягостных и несвоевременных раздумий.
Лили словно почувствовала мой взгляд, открыла глаза и улыбнулась.
— Доброе утро, Лео!
— Давно не виделись, красавица! — спрятал я за беспечной улыбкой обуревавшие меня сомнения.
Моя спутница сладко потянулась, изогнула спину, но сразу спохватилась и придержала почти соскользнувшую уже с груди простыню.
— Отвернись, пожалуйста, — смущенно попросила она, а когда я выполнил просьбу, встала с кровати и скрылась в отгороженном бумажной ширмой углу. — Сколько у нас времени на сборы? — поинтересовалась она уже оттуда.
Я снял с полки хронометр, повернул его циферблат к свету и сообщил:
— Если поезд идет по расписанию, то час с четвертью.
— Ужасная рань! — зевнула Лили и зашуршала оберточной бумагой.
С этим было не поспорить. Без четверти пять — совсем не то время, в которое я привык покидать постель. И совсем уж расхотелось вставать и одеваться, когда Лилиана вышла из-за ширмы в коротеньком полупрозрачном пеньюаре и завертелась перед зеркалом, любуясь собственным отражением.
— И подумать не могла, что поинтересуюсь твоим мнением, — тихонько хихикая, произнесла она, — но, как считаешь, мне идет?
— Безумно.
— В самом деле?
— У нас есть все шансы пропустить остановку.
— Перестань, Лео! Твои комплименты вгоняют меня в краску!
— Это не комплимент, а чистая правда! — ответил я, любуясь стройными девичьими ножками и всем остальным, насколько это позволял пеньюар.
— Тем более! — строго сказала Лилиана и отвернулась к зеркалу привести в порядок растрепавшиеся волосы.
Я прислонил подушку к изголовью кровати, сел и уперся в нее спиной.
— А может, нам и в самом деле пропустить остановку? — предложил, чувствуя, как замирает от испуга сердце.
— Лео, ты это серьезно? — оглянулась Лили. — И куда мы поедем?
— Куда угодно! Хотя бы и в Новый Свет! Я достаточно богат, чтобы не беспокоиться о деньгах.
Лилиана отложила гребень и присела на кровать. Некоторое время она молчала, собираясь с мыслями, тишину нарушал лишь размеренный стук колес, а потом она открыла рот, но я уже знал ответ. Талант сиятельного заранее подсказал его. Мой талант и чужой страх.
— Они найдут нас где угодно, — прошептала Лили. — Хоть в Новом Свете, хоть на Северном полюсе. От тугов не скрыться даже на дне морском.
— Я никому не позволю причинить тебе вред.
— Нет, Лео, — покачала головой она, — это я не позволю причинить тебе вред. Слишком много смертей на моей совести, еще одну я не переживу.
— Брось…
— Нет, послушай меня, Лео! Я усвоила урок. Я больше не стану рисковать жизнями других.
Сердце защемила острая боль, показалось даже, будто оно перестало биться, став слитком раскаленного металла, но наваждение быстро прошло, осталось лишь желание отыскать всех душителей Кали до единого и прилюдно четвертовать их, а то и попросту порвать на куски голыми руками.
Лили склонилась ко мне, поцеловала и спросила:
— Что беспокоит тебя, Лео? Только честно?
Я замялся, но отмалчиваться не стал, прочистил горло и буквально выдавил из себя:
— Ночью я был несколько неосторожен…
— Как так? — не поняла Лили.
— Ну, понимаешь…
Но ничего объяснять не пришлось, в бесцветно-светлых глазах девушки замелькали чертики.
— Несколько неосторожен? — с улыбкой повторила Лилиана и рассмеялась, враз позабыв обо всех своих страхах. — Лео! Ты был крайне неосторожен этой ночью, причем несколько раз кряду!
Я почувствовал, что заливаюсь краской.
— И что нам теперь делать? — спросил я, взяв себя в руки.
— Ничего, — поцеловала меня Лили. — Нам — ничего. Я большая девочка и сама обо всем позабочусь.
— У женщин — свои секреты? — пробурчал я, маскируя смущение.
— Именно, — подтвердила она и попыталась встать, но я обнял ее за талию и удержал на месте.
— Перестань, Лео! — возмутилась Лилиана. — Ты ведь не хочешь, чтобы нас застукал мой папа?
Я и в самом деле этого не хотел, поэтому отпустил Лили, откинул простыню и начал одеваться. Но теперь уже она сама стала меня отвлекать: острый ноготок заскользил по спине, повторяя силуэт пустого креста.
— Никогда ничего подобного не видела, — прошептала девушка.
— Должен же я хоть чем-то удивлять.
— Поверь, у тебя хватает достоинств и без татуировок.
Лили осторожно куснула меня за мочку уха, обняла и провела левой рукой по моей груди.
— Откуда это? — спросила она, осторожно прикасаясь к старым шрамам напротив сердца: одному — хирургически выверенному и второму — неровному и бугристому.
По спине у меня побежал холодок, но я сохранил присутствие духа и улыбнулся.
— Дела давно минувших дней.
Потом попытался обнять Лилиану, но та быстро отстранилась и отправилась за ширму одеваться. Я привел себя в порядок первым и сходил в буфет за чаем. А потом мы сидели за раскладным столиком у окна и любовались горными пейзажами. Обрывами и крутыми склонами, расцвеченными лучами восходящего солнца. Причудливыми скалами и горными ручьями. Ярчайшей синевой неба и зеленью лесов. А я — еще и своей спутницей.
На сердце было неспокойно.
Когда поезд прогрохотал по мосту и вкатился в тоннель, я закрыл окно, чтобы не напустить в вагон дыма, и подступил к Лилиане. Она попятилась и сразу уперлась спиной в стенку.
— Лео! — одернула она меня. — Будь паинькой!
Но я приставать с поцелуями не стал и вместо этого напомнил о своем предложении.
— Едем в Новый Свет!
— Лео! — помрачнела Лили, шмыгнула носом и попросила: — Давай больше не будем об этом!
— Но…
Договорить мне не дали. Поцелуй заставил замолчать на полуслове, а потом и вовсе стало не до разговоров. В итоге на вокзал мы прибыли несколько более растрепанными, нежели дозволяли правила приличия, поэтому вместо выяснения отношения принялись поспешно приводить себя в порядок. Послышался протяжный гудок, вагон качнуло, поезд замедлил бег и вскоре остановился у перрона.
Лили поправила мой шейный платок и позвала:
— Идем, багаж нам вынесут.
Я вздохнул и поплелся вслед за нею на выход. Кондуктор уже распахнул дверь, и Лили беспечно шагнула на перрон, а я замер на месте.
Порты западного побережья, путешествие в Новый Свет, жизнь без забот и хлопот… — все это вихрем промелькнуло в моей голове и удержало в вагоне. Сходить с поезда в курортном городке было неразумно и слишком опасно. Правильно было остаться в вагоне и продолжить путь на запад.
Так бы и поступил, если б не эта чертова ответственность. Всю жизнь я заботился исключительно о собственной персоне, и было дьявольски непривычно осознавать, сколь сильно успел привязаться к своей новой знакомой.
Я стиснул зубы и с кривой улыбкой шагнул из вагона на платформу.
Не сбежал — ну что ж, придется становиться охотником и бить первым. Благо к этому мне не привыкать…
Лилиана уже отыскала дожидавшегося ее на перроне отца и со смехом поведала ему, что успела обойти все магазины, а жара в столице просто невыносима. Маркиз недоверчиво хмыкал, но когда носильщики принялись выгружать из вагона картонные коробки и бумажные пакеты с многочисленными покупками дочери, отмяк и успокоился.
Я подошел поздороваться, заодно достал бумажник.
— Благодарю, что ссудили деньгами, Джордж, — отсчитал я разницу между билетами первого и второго классов.
Маркиз строго глянул в ответ, но при Лилиане ничего говорить не стал и принял банкноты.
— Обновили гардероб? — окинул он меня внимательным взглядом после этого.
— Как видите, — улыбнулся я. — А теперь извините, у меня дела…
Лили изогнула бровь.
— И какие могут быть дела в столь раннее время?
— Неотложные.
— Лев, надеюсь, вы не откажетесь позавтракать с нами? — поддержал маркиз дочь. — Вас отвезут обратно в город, можете не сомневаться.
Я обдумал это предложение и кивнул.
— Как скажете, Джордж.
Носильщики погрузили багаж на тележку, и мы отправились к дожидавшейся нас на привокзальной площади коляске. По пути я забежал в газетный киоск, купил свежий номер «Атлантического телеграфа», блокнот, карандаш и брошюру с расписанием поездов.
— Как вам поездка, Лев? — вежливо поинтересовался маркиз, когда кучер закрепил коробки и чемоданы, уселся на козлы и взмахом вожжей заставил тронуться лошадей с места.
— Поездка выдалась насыщенная, — ответил я, ничуть не покривив при этом душой. — Очень, очень много встреч.
— Погода и в самом деле была столь ужасна?
— Папа! — укорила отца Лилиана.
— Доченька, — улыбнулся маркиз, — разговоры о погоде — непременная часть любой светской беседы.
Я противоречить Лили в любом случае не собирался и со спокойным сердцем подтвердил ее слова.
— Погода была просто ужасная. Сначала изнывали от жары, а когда поехали на вокзал, нас чуть не смыл ливень. Сильнейшая гроза, давно таких не было.
— Поразительно! Здесь вторую неделю ни капли…
Коляске в город заезжать не потребовалось, почти сразу она вывернула на узкую дорогу, петлявшую меж лесистых склонов крутых холмов, и уже минут через десять подъехала к имению семейства Монтегю. Сторож распахнул ворота, и мы покатили по тенистой аллее через не слишком ухоженный, но от этого ничуть не менее живописный парк.
Когда экипаж остановился у парадного крыльца особняка, слуги начали носить чемоданы, коробки и пакеты в дом, а Лилиана убежала переодеваться и приводить себя в порядок после дороги. Маркиз предложил выпить кофе, я отказываться не стал.
Небольшой стол накрыли на уже знакомой террасе. Отец Лили дымил сигарой и время от времени прикладывался к миниатюрной чашечке крепчайшего кофе. Я, не мудрствуя лукаво, попросил принести молоко и сахар.
— Так, значит, всему виной жара? — некоторое время спустя спросил маркиз.
— Чему виной, Джордж? — уточнил я, сделав глубокий вдох свежего горного воздуха.
— Столь быстрому возвращению моей дочери, Лев. Чему же еще?
— Не возьмусь судить о ее мотивах. Мы толком не общались, дел у меня было просто невпроворот, — сообщил я и протянул собеседнику купленную на вокзале газету. — Просто взгляните на третий лист. В свете того, что вы рассказали о событиях в Калькутте, это многое объясняет.
Вчерашнюю сенсацию на газетных страницах потеснило известие о внезапной госпитализации ее императорского величества, но уничтожение столичной банды душителей оказалось все же слишком горячей темой, чтобы репортеры вот так сразу о ней позабыли. Пусть заметка о тугах и не удостоилась размещения на первом листе свежего номера «Атлантического телеграфа», в разделе криминальной хроники конкурентов у нее не было.
Джорджу хватило одного только взгляда на заголовок статьи, чтобы сообразить, каким образом это происшествие связано с внезапным возвращением его дочери из столицы.
— О! — протянул он и посмотрел на меня. — И что Лили?
— Она не пожелала со мной это обсуждать.
Маркиз кивнул и досадливо поморщился.
— Чертовы индусы! Куда ни плюнь, попадешь в фансигара!
Я был с собеседником всецело согласен, но промолчал и в пару глотков допил начавший остывать кофе, изрядно сдобренный молоком.
Из гостиной вышел слуга и пригласил нас к столу. Джордж затушил сигару, вдавив ее в дно стеклянной пепельницы, и указал на открытую дверь:
— Прошу…
Дамы ждали нас, заняв места друг напротив друга по разные стороны стола. Маркиза в темно-синем платье с высоким стоячим воротничком сидела с идеально прямой спиной и вкупе с забранными на затылке волосами напоминала строгую учительницу. Мне она совершенно точно рада не была.
А вот Лилиана радушно улыбалась и даже ухитрилась подмигнуть, как только отвернулся отец.
— Ну-с, и чем нас будут потчевать? — с улыбкой поинтересовался маркиз, который в присутствии супруги моментально перестал сутулиться, втянул живот и расправил плечи.
— Как обычно, дорогой, — оповестила его супруга. — Как обычно.
Я принял эти слова к сведению и решил ограничиться тостами с джемом, но неожиданно понял, что голоден как волк. В итоге отбросил стеснение и приступил к трапезе, не пропуская ни одного из блюд.
Маркиза ела мало, а когда принесли чай и печенье, поинтересовалась у дочери:
— И как прошла поездка в столицу? Надеюсь, твой кавалер не давал тебе скучать?
Лилиана мило улыбнулась и сообщила:
— К сожалению, Лев был очень занят все это время. Мы почти не общались.
— Не очень это вежливо, молодой человек, бросить юную девушку одну в огромном городе.
Мне стало как-то на редкость неуютно, но ничего ответить я не успел. За меня это сделала Лили.
— О нет! Лев настоящий джентльмен. Он даже предложил мне тайно пожениться и сбежать в Новый Свет!
Я подавился от неожиданности и приложил к губам салфетку в тщетной попытке сдержать кашель. Да и кто бы в подобной ситуации не подавился? Взгляд светло-серых глаз маркизы едва не прожег во мне дыру.
— Оставь свои шутки, Лили, — мягко пожурил Джордж весело рассмеявшуюся дочь и добродушно улыбнулся. — Смотри, ты вогнала Льва в краску.
— Просто не в то горло попало, — сдавленно ответил я и отпил чаю.
— Лев, а чем вы зарабатываете на жизнь?
Вопрос маркизы врасплох меня не застал, чего-то подобного я ожидал с самого начала и потому ответил веско, но в то же время донельзя расплывчато:
— Я рантье.
— Мама, ну к чему эти расспросы? — обреченно вздохнула Лили и поднялась из-за стола. — Лев, составишь мне компанию?
— Идите, идите, — отпустил нас Джордж.
Вслед за Лилианой я прошел в ее комнату, плотно прикрыл за собой дверь и покачал головой.
— Ну и шутки у тебя!
Лили обернулась и округлила глаза.
— Лео, разве я сказала хоть слово неправды?
— Даже два, — объявил я, с интересом оглядывая обстановку, поскольку прежде бывать в девичьих спальнях еще не доводилось.
Но все оказалось как обычно: заправленная кровать, письменный стол с керосиновым ночником и стопкой потрепанных книг, платяной шкаф, туалетный столик с зеркалом и немалой коллекцией косметических средств.
— И в чем же я погрешила против истины? — прищурилась Лилиана.
Я подошел к распахнутому окну, присел на подоконник и взял позабытую там книгу. С улицы веяло утренней прохладой, в саду щебетали птицы, и мне вовсе не хотелось портить столь чудесный день выяснением отношений. Впрочем, я и не собирался.
— Во-первых, ничего тайного я не предлагал. А во-вторых, кто говорил о браке?
Лилиана выгнула бровь.
— То есть ты предлагал уехать с тобой в Новый Свет в качестве любовницы? — Но долго сохранять серьезность она не смогла и почти сразу рассмеялась. — Расслабься, Лео! В отличие от большинства моих сверстниц я вовсе не мечтаю поскорее выскочить замуж!
— В самом деле? — улыбнулся я, демонстрируя поднятую с подоконника книгу. — Уверена?
На обложке значилось: «Когда мужчина женится».
— Лео, нельзя быть таким темным! — укорила меня Лили. — Это же Мэри Райнхарт! Она пишет детективы, а не любовные романы. Неужели ты не читал ее «Винтовую лестницу»?
— Припоминаю что-то такое, — признал я и приложил руку к груди. — Ты будто камень у меня с сердца сняла!
— Но-но! — погрозила пальцем Лили. — Не рассчитывай, что так легко соскочишь с крючка! Сегодня в доме Максвелла устраивают прием, я приглашена, и ты будешь меня сопровождать.
— Не лучшая идея.
— Лео! — склонилась ко мне Лили. — Ты ведь не хочешь, чтобы я чувствовала себя старой девой? Скажи, что это не так!
Я попытался ухватить Лилиану за талию, но она ускользнула и спросила:
— Где ты остановился? Заеду за тобой в шесть.
— Еще не знаю, — сознался я. — Как раз собирался этим заняться. Думаю, сниму апартаменты у озера.
— Тогда пообедаем в «Старине Джеймсе». В два часа ты уже освободишься?
— Думаю, да.
— Значит, там и встретимся. И вот еще… — Лили порылась в книжном шкафу и вынула из какого-то потрепанного томика заложенную меж страниц рекламную листовку. — Лучшее агентство в городе, обратись к ним. А чемодан можешь пока оставить у нас.
— Так и собирался поступить.
Я сунул листовку в карман и притянул к себе Лилиану. На этот раз она не стала взывать к моему благоразумию и с готовностью ответила на поцелуй.
— Тебе пора, — прошептала Лили после этого. — Встретимся на обеде. И не опаздывай!
Я взял пакет с вечерним костюмом и в сопровождении Лилианы спустился на первый этаж. На крыльце она остановилась и сухо попрощалась:
— До встречи, Лео! — но при этом не забыла подмигнуть.
— Увидимся! — улыбнулся я и спустился по ступеням к дожидавшейся меня коляске, на козлах которой сидел уже знакомый кучер.
Дорога до города много времени не заняла, плутать по запутанным улочкам тоже не пришлось. Агентство, которое, как поведал кучер, обеспечивало съемным жильем большинство прибывавших на воды курортников, располагалось в особняке напротив линии электрической конки.
Несмотря на протесты, я всучил слуге монету в два франка и лишь после этого выбрался из коляски. Дверь конторы оставили распахнутой настежь и даже подперли для надежности увесистым булыжником, но внутри все равно оказалось на редкость душно. Впрочем, о духоте я сразу позабыл, такой меня окружили заботой. Даже как-то неловко почувствовал себя, отказываясь от виски с содовой. «Буквально капельку», — как выразился управляющий.
Причина столь подозрительного радушия оказалась проста: в преддверии открытия отреставрированного амфитеатра и грандиозного гала-концерта большинство съемных домов были уже заняты, свободными оставались лишь самые дорогие апартаменты. Напрямую этого не прозвучало, но некоторые вещи прекрасно читаются между строк.
— Давайте поступим следующим образом, — решил я, — скажите сначала, реально ли снять дом с подвалом или комнату на первом этаже такого дома на все лето. Не для меня, для одного моего знакомого.
— Вне кольца? Без проблем.
— Вне кольца? — не понял я. — Что за кольцо?
— Кольцевая линия электрической конки. Вы не могли о ней не слышать. Одна из наших главных достопримечательностей.
Я задумался и уточнил:
— Такое расположение подойдет для пожилого человека?
— Конечно! Это дешевле и удобней. Посмотрим варианты?
— Давайте!
Управляющий вызвал клерка с толстенным каталогом предложений, мы быстро подобрали жилье для Александра Дьяка. Отдельный дом в итоге я решил ему не арендовать, остановился на флигеле с каретным сараем. Большего изобретателю и не требовалось.
Куда дольше объяснял, где именно остановился Альберт Брандт, дабы мне подыскали съемное жилье неподалеку.
— Вот, смотрите! — встрепенулся зарывшийся в бумаги клерк. — Часть дома с отдельным входом. На первом этаже — кухня и гостиная, на втором — две спальни. Плюс мансарда и подвал. Вид на озеро, все удобства, освещение газовое. Задний двор общий.
— В чем подвох? — улыбнулся я.
Управляющий вздохнул.
— Недешево.
— И?
— Окна одной из спален выходят на озеро, но между берегом и домом проходит линия электрической конки. А движение открывается в шесть утра.
— Между домом и рельсами вообще ничего нет? — уточнил я.
— Небольшой сквер, — припомнил клерк. — И потом — сразу набережная.
— Ясно. — Я ненадолго задумался, затем раскрыл чековую книжку. — Давайте я выпишу аванс, но если что-то не устроит…
— Мы обязательно рассмотрим новые варианты, — уверил меня управляющий, не желая упускать денежного клиента. — Можете даже ничего сейчас не подписывать, мы отвезем вас на место!
Тогда я достал из кармана сложенную надвое брошюру с расписанием поездов и отчеркнул нужный рейс.
— Смотрите, надо будет встретить моего друга и показать ему флигель. Организуете?
— Сделаем! — пообещал управляющий и макнул в чернильницу перо. — Как, вы сказали, его зовут?
— Александр Дьяк, — повторил я, заполняя чек. — Аренду флигеля оплачу на месяц вперед. Теперь что касается апартаментов…
Апартаменты мне понравились. Спокойная улочка утопала в зелени, задний двор разделенного на три части особняка выходил на протянувшийся вдоль набережной сквер. Комнаты оказались светлыми и просторными, мебель не новой, но добротной. Альберт Брандт снимал жилье неподалеку, буквально в паре кварталов отсюда.
Я выписал еще один чек и сразу получил ключи от калитки, входной двери и черного хода. Походил по дому, спустился в подвал, поднялся в мансарду. От набережной донесся перестук колес самоходного вагона, но не слишком сильный. С закрытыми окнами я бы, наверное, уловил лишь вибрацию.
Нормально.
Через заднюю дверь я прошел в безлюдный сквер и немного побродил среди лип, затем перебежал через рельсы и встал у парапета набережной. Дом был расположен на пригорке, и отсюда открывался прекрасный вид на лодочную станцию, а вот островок, где я провел не самые лучшие часы своей жизни, скрывал за собой длинный лесистый мыс.
Склон холма порос кустами и деревьями, уходившая к воде каменная лестница то терялась среди них, то вновь показывалась змеей каменных ступеней. Я зашагал вниз, и город быстро остался где-то позади. Щебетали и перелетали с дерева на дерево беспокойные птахи, стремительно убегали в траву гревшиеся на камнях ящерицы, разносился над водой плеск крупной рыбы. Часто приходилось наклоняться и подныривать под ветки. Сразу стало ясно, что и отдыхающие, и местные жители здесь гости нечастые. И сейчас это было мне только на руку.
На скалистом берегу я подобрался к самой воде, вытащил из кармана обойму и выдавил из нее на ладонь патроны. Широко размахнулся и зашвырнул их в озеро. Латунные бока гильз сверкнули на солнце и желтыми рыбешками ушли на глубину. Следом отправился «Штейр». Он солидно булькнул и утонул вместе с кобурой. Вода была прозрачная как стекло, но на дне хватало темных камней, ила и водорослей, выброшенное оружие было не заметить ни с берега, ни с лодки.
Зачем избавился от него?
А как иначе? Редкий пистолет, редкий калибр. В свободную продажу не поступал, вся партия предназначалась для наших союзников в Новом Свете. Так сказал Рамон, а у меня не было оснований ему не верить.
Бастиан Моран непременно станет отслеживать всякое упоминание этой модели в криминальных сводках. Еще не хватало угодить в после его зрения! Ну уж нет, только не по собственной безалаберности!
Где-то наверху прогрохотал по стыкам рельс очередной самоходный вагон, я ослабил шейный платок и отправился в обратный путь. Любоваться красотами природы было просто-напросто некогда.
Первым делом я сходил в банк, оформил распоряжение пополнить счет в местном отделении и заказал выдачу полутора тысяч франков, дабы в самый неподходящий момент не остаться без наличных. Потом заглянул на телеграф и воспользовался услугами междугородней телефонной связи. Позвонил Рамону и велел ему держаться подальше от индусов, а заодно избавиться от ворованных пистолетов, поскольку Третий департамент непременно попробует выяснить, где убийца тугов умудрился раздобыть столь редкое оружие.
После этого немного посидел в уличном кафе, перевел дух и отправился на поиски оружейного магазина. «Цербер» с тремя его патронами и складной нож вовсе не казались мне достаточным арсеналом.
В магазине я долго переходил от одной полки к другой, поскольку наибольшим спросом у курортников пользовались охотничьи ружья и карманные револьверы. В итоге раздраженный моими блужданиями приказчик оторвался от газеты и предложил:
— Возьмите браунинг.
Браунинг не устраивал меня несерьезным калибром, так я продавцу и сказал. И, желая избежать очередного бестолкового совета, попросил:
— Будьте любезны, покажите «Люгер парабеллум» и «Веблей — Скотт 18–76».
Оба пистолета были девятого калибра, оба имели примерно одинаковые габариты и были снабжены отъемными магазинами на восемь патронов и выступами автоматических предохранителей на задних сторонах рукояток. Во всем остальном они разнились как небо и земля. Разные углы наклона рукояти, принципиально иное устройство. Ко всему прочему, у парабеллума при выстреле отходил назад, складываясь надвое, лишь верхний выступ рамки пистолета.
Как ни удивительно, «Люгер» понравился мне куда больше, очень уж приятно лежал он в руке. Его и взял.
Заодно купил запасной магазин, пару коробок патронов и пополнил боекомплект «Цербера». Приказчик покупкам нисколько не обрадовался, ему не терпелось вернуться к разгадыванию кроссворда.
Кого еще не порадовал мой визит, так это скупщика в ломбарде. Он долго мялся и щелкал костяшками счетов, а потом озвучил сумму в явной надежде, что возвращать запонки не придется, но прогадал: я расплатился, забрал заклад и отправился восвояси.
Уже дома разложил покупки на кухонном столе и проверил механизм «Люгера». На первый взгляд все работало как часы. Стоило бы опробовать его в деле, но стрелять в подвале не хотелось — встревоженные шумом соседи могли перепугаться и вызвать полицию.
Я немного поколебался, решая, стоит ли досылать патрон, в итоге все же дослал и убрал пистолет в кобуру на пояс. Затем покрутился перед зеркалом, но пиджак из-за оружия нисколько не топорщился. Наметанный глаз, без всякого сомнения, определил бы скрытую под одеждой кобуру, но таких людей надо еще поискать.
С этими хлопотами встреча с Лилианой совсем вылетела у меня из головы, вспомнил о ней совершенно случайно — просто машинально взглянул на хронометр и отметил, что уже без четверти два и не мешало бы подкрепиться.
«Ресторан»! — хлопнул я себя по лбу, схватил со стола ключи и выскочил из дома.
Волновался напрасно: пусть арендованное жилье и располагалось на самой окраине, быстрым шагом добрался до центра за десять минут, если не меньше. Даже не запыхался. Более того — в ресторане пришлось еще и ждать. Лилиана, по известной женской привычке, опоздала, к моменту ее появления я осушил пару стаканов лимонада и вдоволь налюбовался видами восстановленного амфитеатра и зависшим над ним дирижаблем.
Лилиана поцеловала меня в щеку, села напротив и первым делом поинтересовалась:
— Надеюсь, ты не передумал насчет вечернего приема?
— А я могу?
— Лео! — погрозила она пальцем и улыбнулась. — Веди себя хорошо, дорогой!
Я только вздохнул. Посещать светский раут никакого желания не было, но и отпускать туда Лилиану одну не хотелось тоже. Да и обещал. Пойду, куда деваться.
Подошел официант, мы сделали заказ, и я достал блокнот и карандаш. Аккуратно стряхивая обрезки в пепельницу, заточил складным ножом грифель и спросил:
— Нескромный вопрос, но кто в курсе твоих выступлений?
Лилиана помрачнела.
— Зачем это, Лео?
— Я не верю в Кали, — прямо заявил я. — Люди прекрасно создают друг другу проблемы без всякого божественного вмешательства.
— А как же инфернальные твари?
Теперь пришла моя очередь досадливо морщиться и теребить дужку очков.
— Это отдельная история, — заявил я в итоге, снял очки и посмотрел собеседнице в глаза. — Лили, я хочу помочь тебе. Действительно хочу.
Она накрыла мою ладонь своей и предложила:
— Я могу больше не выступать, только скажи. Но мне страшно, Лео. Я боюсь последствий. Не хочу потерять тебя.
— И я не хочу терять тебя, — быстро сказал я. — Дело не в этом. Я обещал помочь и должен сдержать обещание. Сделать все возможное. Иначе грош цена моему слову.
— Я никогда не поставлю тебе этого в упрек.
— Зато я себе поставлю.
Лилиана вздохнула, потом загадочно улыбнулась и прищурилась:
— Правильно понимаю, что ты пытаешься решить проблему, используя свой профессиональный опыт? Ты полицейский, Лео?
— Был им, — признал я.
Лили захлопала в ладоши и рассмеялась.
— Я начинаю понемногу разбираться в тебе, человек-загадка!
Но я не дал увести себя в сторону и постучал пальцем по блокноту.
— Кто знал о выступлениях? — и выдвинул первое предположение: — Хозяин варьете?
— Нет, он никогда не видел меня без вуали. К тому же не забывай: записку я получила до того, как обратилась к нему.
— Да, точно, — был вынужден я признать правоту собеседницы. — Тогда придется копнуть глубже. Кто в Калькутте знал о твоем посвящении богине?
Лилиана надолго задумалась.
— Не знаю, Лео. Я ни с кем не общалась, кроме своей служанки.
Было видно, что ей неприятен этот разговор, но я отступать не собирался и зашел с другой стороны.
— А помимо сектантов?
— Отец, — ответила Лили. — Это он проводил дознание.
— Кто еще?
— Никто. Папа сжег протокол допроса. Он даже маме ничего не сказал. Мне кажется, это до сих пор причиняет ему боль.
Маркиза я в список подозреваемых включать не стал и продолжил расспросы:
— Кто из слуг жил в то время с вами в Калькутте?
— Лео! Никто ничего не знал!
— Они могли что-то услышать, что-то кому-то сказать. Я не собираюсь никого ни в чем обвинять. Я даже разговаривать с ними не буду. Просто аккуратно наведу справки. Не бойся, никто ничего не узнает.
— Ты такой мальчишка! — покачала головой Лилиана. — Скучаешь по работе?
Я взял ее за руку и поцеловал кончики пальцев.
— Я должен что-то сделать. Бездействие мучительно, любовь моя.
— Любовь?
— Образное выражение, — со смешком пошел я на попятный и подмигнул собеседнице.
Лилиана с притворной обидой вырвала руку, откинулась на спинку стула и наморщила лоб.
— Пиши, — сказала она после минутных раздумий и начала диктовать имена.
И я начал записывать. В неуловимых тугов я не верил, куда перспективней казалась версия с подкинувшим записку слугой. Впрочем, немедленно вспомнились в один миг заполонившие глухой переулок индусы, и мой скептицизм несколько пошатнулся. Но нужно же было с чего-то начинать…
Постепенно приносили блюда, и мы приступили к трапезе, несколько более скованные, чем раньше. Разговор не прошел бесследно и оставил тягостное впечатление чего-то некрасивого и неуместного.
К счастью, после бокала вина Лилиана вновь пришла в превосходное расположение духа и принялась расспрашивать меня об апартаментах.
— Пригласишь полюбоваться видом на озеро? — заулыбалась она, когда мы расплатились и направились на выход.
— Негоже невинной девице посещать жилье холостяка, — с усмешкой ответил я, но идея неожиданно захватила меня. Времени до вечернего приема оставалось предостаточно.
Хитрая лиса Лилиана рассмеялась.
— Может, завтра? Если будешь себя хорошо вести. Ты ведь будешь себя хорошо вести, Лео?
Ответить я не успел. Откуда-то сзади послышалось:
— Разрази меня гром! Лео, мои глаза не обманывают меня, это действительно ты?
Вздрогнув, я обернулся и увидел Альберта Брандта, спускавшегося с Елизаветой-Марией со второго этажа ресторана.
— Ты же собирался покинуть этот райский уголок? — припомнил поэт и пригладил песочного цвета бородку. — Так на кой черт ты… — Альберт слегка поклонился моей спутнице, приподняв при этом шляпу, и счел уместным смягчить выражение, — ввел меня в заблуждение?
Елизавета-Мария в своем черном одеянии не произнесла ни слова, но я чувствовал, как через густую вуаль на меня глядят ее слепые глаза.
— Альберт, ты все перепутал. Я уезжал, но уже вернулся.
— А ведь не собирался?
— Обстоятельства изменились.
— И не зашел ко мне?
— Брось! — похлопал я поэта по плечу. — Я вернулся в шесть утра и все это время с высунутым языком бегал по городу, устраивая дела. Тебя собирался навестить во второй половине дня. Мы почти соседи.
— Отлично! Какие планы на вечер?
Лилиана улыбнулась и сообщила:
— Мы приглашены на прием в дом Максвелла.
— Просто чудесно! Тогда там и увидимся!
Альберт шагнул к барной стойке, но сразу развернулся обратно. Как мне показалось, на месте его удержала Елизавета-Мария, чьи пальчики несколько сильнее обычного стиснули руку супруга.
— Да, мы собираемся посетить термальные источники! — сообщил поэт. — Не желаете составить нам компанию?
— Прямо сейчас? — задумался я.
— Именно!
— У нас нет с собой купальных костюмов, — засомневалась Лилиана.
— У нас — тоже! — мягко рассмеялась Елизавета-Мария. — Чудесный повод пройтись по магазинам, не так ли?
Лили посмотрела на меня и спросила:
— Что скажешь, Лео? Я с удовольствием.
— Почему бы и нет? — пожал я плечами, взглянув на часы. — Времени у нас с избытком, если только вы не проторчите в магазинах до самого вечера.
— Мы постараемся, — улыбнулась Елизавета-Мария.
— Тогда решено! — оживился поэт.
И мы отправились за покупками.
Купальни с термальными источниками были обустроены на горном склоне неподалеку от обрывистого ущелья, по дну которого грохотала, перекатываясь на камнях, быстрая река. Я стоял на краю огороженной железным поручнем искусственной заводи, теплая вода срывалась с бортика и сплошной занавесью уносилась вниз. Ударялась об один каскад, переливалась на другой и так до тех пор, пока не стекала в ущелье.
Отсюда была видна лишь крыша электростанции, но по многочисленным открыткам я знал, что немного ниже по склону горы бурный поток исчезает в приземистом мощном строении, вращает валы генераторов и с пеной и брызгами вырывается наружу.
— Последнее детище Максвелла, — задумчиво произнес стоявший рядом Альберт Брандт и поежился из-за прохладного ветерка. — Брр… идем поплаваем.
— Идем.
На краю замощенной кафельной плиткой площадки вода не доходила и до середины щиколотки, но по мере продвижения к крытому бассейну ее уровень повышался. Одновременно росла и температура. Над водной гладью курился легкий дымок.
В теплое время года боковые панели ограждения убирали, и нам не пришлось подныривать под них, чтобы заплыть в бассейн. Там мы выбрались из общей ванны и зашагали к арендованной купальне.
В помещении воздух был влажным и теплым, но в мокром купальном костюме я даже несколько озяб. Мое полосатое одеяние, в отличие от купленного Альбертом, закрывало руки до локтей, но от этого не становилось ни на каплю теплей. Впрочем, я выбрал такой фасон лишь потому, что рукава скрывали все татуировки; наружу выглядывал только сложный узор из сплетенных в браслет крестов.
В бассейне было многолюдно, со всех сторон летели брызги, гулко разносились над водой крики и веселые возгласы, поэтому я с облегчением откинул занавесь огороженной дощатыми стенками купальни и скрылся внутри. Шагнул в просторную ванну, постоял на верхней ступеньке, привыкая к горячей воде, потом медленно присел и погрузился по шею. Через отверстия в полу били теплые струи, излишки воды через сток уходили в общий бассейн.
— Хорошо! — блаженно выдохнул Альберт. — Не хуже, чем в столичных термах.
— Не хуже, — согласился я, усаживаясь на мраморный выступ, опоясывавший ванну по периметру. — Только мы сваримся, дожидаясь наших дам.
— У тебя все серьезно? — спросил поэт.
Ответить я не успел, занавесь качнулась, и к нам присоединились Лилиана и Елизавета-Мария. Их купальные костюмы состояли из коротких платьиц с оборками и штанишек до колен, руки и щиколотки оставались открытыми.
Лили помогла спутнице спуститься по ступеням, и девушки с визгом и хохотом плюхнулись в воду. Немного побарахтались и, по нашему примеру, расположились на мраморном выступе, наслаждаясь упругим напором бивших со дна струй.
— Настоящее чудо света, — блаженно жмурясь, проговорила Лилиана. — Правда, Лео?
— Так и есть, — ответил я, хотя близость вплотную придвинувшейся спутницы волновала куда больше купания. Сейчас я бы дорого заплатил за четверть часа наедине с подругой, но правил приличия мы нарушать не стали, благочинно сидели на своих местах и вели светскую беседу. И все же я дал себе зарок как-нибудь побывать в купальнях в компании одной только Лили.
Несколько раз мы выбирались в общий бассейн, где вода была не столь горяча, и даже выходили подышать свежим воздухом на улицу, потом утомились и отправились переодеваться. Альберт и Елизавета-Мария остались посетить здешний буфет, мы с Лилианой вернулись в город вдвоем.
Когда меня завезли домой, я выбрался из коляски и указал на окруженный деревьями особняк.
— Вот здесь теперь и живу.
— Заеду за тобой в шесть, — напомнила Лили.
— Буду ждать! — пообещал я, но во двор проходить не стал и, когда коляска скрылась на соседней улице, отправился на телеграф. Выслал Рамону телеграмму со списком потенциальных подозреваемых и лишь после этого вернулся домой. Атмосфера курортного города действовала расслабляюще, и все же не стоило забывать, что совсем недавно кто-то пытался меня убить.
На вечерний прием я надел темно-синий костюм, пошитый специально для подобных случаев. Но для начала побрился, поменял белье и вставил в манжеты чистой сорочки золотые запонки. Затем погляделся в старое пыльное зеркало, зачесал волосы и остался собственным отражением целиком и полностью доволен.
Впрочем, надолго душевного спокойствия не хватило, поскольку Лили прикатила вместе с родителями и на вечерний прием мы отправились вчетвером. Меня это нисколько не порадовало. Мать Лилианы, подозреваю, тоже в восторг не пришла. А что было на уме у Джорджа, честно говоря, не имел ни малейшего понятия. Сам по себе он казался человеком простым и радушным, но в компании супруги будто становился более значительным и проницательным. И меня это немного даже пугало.
К моему немалому удивлению, дом Максвелла располагался вовсе не в центре города, а в непосредственной близости от кольца электрической конки, причем с внешней ее стороны. Столь странное расположение было, вероятно, выбрано из-за близости к последнему детищу великого ученого: отсюда открывался вид на мрачную громаду электростанции. Во всем остальном место вечернего приема моим ожиданиям вполне соответствовало; кованая ограда опоясывала просторный парк, посреди него возвышался трехэтажный особняк с лепниной на фасаде.
Впрочем, о богатстве великого ученого это обстоятельство не говорило. Имение было передано ему по личному распоряжению императора Климента сразу после восхождения правителя на престол. Некоторые даже полагали подарок лишь поводом для почетной ссылки.
На аллее от самых ворот и до площади перед домом выстроилась длинная вереница экипажей. Кучера объезжали круглую мраморную чашу фонтана, высаживали гостей и уезжали дожидаться окончания приема где-нибудь на соседних улочках.
Я первым выбрался из коляски и подал руку Лилиане, потом намеренно замешкался, желая отстать от родителей своей спутницы. Для этого даже повод искать не пришлось: перед установленной у входа каменной плитой толпились многочисленные зеваки. Но лишь успел прочитать: «В этом доме провел последние годы жизни великий ученый Джеймс Клерк Максвелл…» — и Лили дернула меня за руку.
— Идем немедленно! — уголком рта прошептала она. — И убери очки!
Я с обреченным вздохом снял темные окуляры, благо стесняться было нечего — среди приглашенной на прием публики сиятельных насчитывалась едва ли не половина, — и зашагал вслед за маркизом и маркизой.
Прямо на входе установили кинематографическую камеру, и нанятый устроителями оператор снимал всех входящих в дом, явно намереваясь впоследствии использовать эти кадры при монтаже хроники. Кому она попадет на глаза, я не знал, поэтому, проходя мимо, как бы невзначай поправил свободной рукой волосы и прикрыл лицо.
В просторном холле было не протолкнуться от гостей, прислуга разносила подносы с разлитым по бокалам шампанским, у дальней стены выстроился женский хор и под аккомпанемент фортепиано исполняли кантату «Сирены» Лили Буланже. Менее взыскательную публику развлекал Невероятный Орландо, тот самый мим из варьете. Меня это обстоятельство изрядно покоробило, а вот Лилиана, напротив, пришла в полный восторг.
— Иногда специально приходила пораньше, чтобы взглянуть на его фокусы, — шепнула она, прежде чем убежать на представление бессловесного фигляра.
Я обреченно вздохнул, взял с подноса проходившего мимо слуги фужер с шампанским, но пить не стал, просто держал его в руке, не желая выделяться из толпы. Удалось не привлекать к себе внимания секунд пятнадцать, не дольше.
— Лев Борисович! — обрадовался мне как родному Емельян Никифорович. — Вот уж не ожидал встретить вас на светском рауте!
— Сам не ожидал сюда попасть, — улыбнулся я, лихорадочно выискивая предлог распрощаться с собеседником. Сейчас мне просто хотелось забиться в какой-нибудь дальний угол и помолчать. От беспрестанного гомона разболелась голова, да еще некстати обострился талант, и всякий раз, когда Красин кидал взгляд на пузырящееся в моем фужере шампанское, затылок острыми иглами пронзали отголоски его удивительной фобии.
В итоге я отставил бокал на стол, взамен взял тарелку с миниатюрными пирожными. Безе просто таяло на языке.
— Сегодня здесь весь бомонд, вся творческая элита империи! — усмехнулся Емельян Никифорович.
— А где же Иван Прохорович? — припомнил я второго своего спасителя. — Его не пригласили?
— Как же не пригласили? Пригласили! — уверил меня Красин. — Но Иван Прохорович позабыл обо всем в погоне за сенсацией.
— И какой же?
— В озере нашли тело с шелковым куполом для прыжков с высоты, вот наш друг и припомнил сообщение о горящем дирижабле. Нанял проводников и отправился в горы.
— Вздор какой! — фыркнул я.
— И не говорите, Лев Борисович!
Красин отвлекся взять с фуршетного стола канапе с красной икрой; я воспользовался моментом и откланялся, сославшись на неотложные дела. Прошелся по залу, высматривая Брандта, но поэт как сквозь землю провалился.
Пирожные кончились, я поставил опустевшую тарелку на подоконник, и тут меня перехватил кинохроникер.
— Уважаемый гость! — с обезоруживающей улыбкой блеснул черными глазами смуглый красавчик с модной полоской усов и затараторил: — Прошу, скажите пару слов по поводу сегодняшнего мероприятия для истории. Это не займет много времени, уверяю вас. Просто сделаем запись на фонограф и несколько фотографий для памятного альбома.
Подобные скользкие типы никогда не нравились мне, а сильный акцент, характерный для южных штатов объединенных колоний Нового Света, и вовсе раздражал, поэтому я отказался, не слишком заботясь о вежливости.
— Пожалуй, не стоит.
Ни сниматься на камеру, ни записывать речь на фонограф я не собирался.
— Но почему? — изумился кинохроникер. — В этом нет ничего сложного…
Я без особого труда ухватил обрывок чужого страха, улыбнулся и доверительно сообщил:
— Вы хотите остаться с засвеченными пленками? При съемках сиятельных такое случается сплошь и рядом.
Мой выпад угодил точно в цель: кинохроникер заметно вздрогнул и даже слегка побледнел. Он скомканно распрощался со мной и отправился восвояси. А я отправился на поиски Лили.
Но первым отыскал ее отца. Точнее, это Джордж на меня наткнулся.
— Лев! — встопорщил усы маркиз. — Вижу, подобные сборища вам не по душе?
— Чувствую себя не в своей тарелке, — признал я очевидное.
— Я тоже, — хитро улыбнулся Джордж и потянул меня за собой. — Но открою секрет, у светских раутов есть одна немаловажная особенность — они дают возможность познакомиться с интересными людьми. Позвольте мне представить вас устроителям…
Я ни с кем знакомиться не хотел, но поскольку сейчас мои желания никакой роли не играли, покладисто кивнул и вслед за маркизом вышел из дома через распахнутую настежь заднюю дверь. По петлявшей среди аккуратно подстриженных кустов тропинке мы прошли к беседке, увитой густыми зарослями плюща; внутри у переносного столика с напитками попыхивали сигарами два господина, солидных и, безусловно, преуспевающих. Такое наметанный глаз отмечает сразу: пошитые на заказ костюмы, золотые зажимы для галстуков и запонки с бриллиантами, аромат дорогого одеколона, уверенные жесты.
При этом они были полной противоположностью друг друга. Один — коренастый и бритый налысо, с круглым лицом и мощной бульдожьей челюстью. Другой — высокий и стройный, со спокойным лицом уверенного в собственных силах человека и тонкими пальцами музыканта. Он был сиятельным, его собеседник — нет.
— Господа! — привлек к нам внимание маркиз. — Позвольте представить друга моей дочери. Лев, уже практически член нашей семьи! — И он указал сначала на одного, потом на другого. — Джозеф. Адриано.
Но я знал это и так. Именно их мы с Лилианой видели на площади Максвелла в наш первый визит в ресторан. Джозеф Меллоун и Адриано Тачини. Миллионер и архитектор. Не хватало лишь режиссера-постановщика.
— Угощайтесь, господа! — указал на стол Меллоун.
Маркиз откинул крышку деревянного ящичка, достал сигару и принялся раскуривать ее. Я ограничился стаканом содовой.
— Не курите? — удивился миллионер.
— И не пью, — подтвердил я.
— Вы скучны!
— У меня хватает других недостатков.
Джозеф Меллоун вежливо улыбнулся и повернулся к маркизу.
— Мы как раз обсуждали отправку флота в помощь восставшим Рио-де-Жанейро. Джордж, что вы скажете по этому поводу? Я как житель колоний всецело поддерживаю эту операцию, а вот Адриано убежден, что стоило усилить наш флот в Иудейском море и Персидском проливе.
Маркиз раскурил сигару, выдохнул дым и ответил с истинно дипломатической уклончивостью.
— Утрата контроля над югом Нового Света представляется мне величайшей неудачей императора Климента, но на текущий момент шансы нанести поражение ацтекам военными методами весьма невелики и следует использовать все возможные средства для ослабления этих кровожадных дикарей.
— Джордж, вы «за» или «против»? — не выдержал архитектор.
— Зачем же загонять себя в столь узкие рамки? — улыбнулся маркиз и принялся выбирать коньяк.
— Все с вами ясно, Джордж, — хмыкнул Джозеф Меллоун и ткнул сигарой в меня. — А вы что скажете по этому поводу, молодой человек?
— А что вы хотите услышать? — не стушевался я. — Политические оппоненты ее величества выразят недовольство в любом случае. Отправку флота в Новый Свет они называют неприемлемой из-за роста напряженности в Иудейском море. В противном случае они критиковали бы выжидательную позицию властей и лили крокодильи слезы, оплакивая брошенный на произвол судьбы Рио-де-Жанейро. Лоялисты в своих воззрениях еще более предсказуемы.
— Да вы циник, Лев, — покачал головой миллионер.
— Политические оппоненты ее величества давно в Сибири, — скривился архитектор и вдруг хлопнул себя по лбу. — Да, господа! Ее высочество почтит своим присутствием гала-концерт!
— Тоже мне новость, — важно пыхнул дымом Меллоун.
Я взглянул на встроенный в циферблат хронометра календарь и решил в день прибытия кронпринцессы Анны сказаться больным и дом не покидать. А лучше — разобраться со всеми делами и уехать из города до этого замечательного события.
В этот момент в беседку заскочил растрепанный господин с зачесанными назад, дабы скрыть лысину, жидкими прядями волос. Глаза его лихорадочно бегали из стороны в сторону, не задерживаясь ни на чем дольше чем на пару секунд, а сильный запах абсента чувствовался даже с расстояния трех шагов.
— Никто не видел Альберта Брандта? — выпалил смутно знакомый мужчина. — У меня для него пренеприятнейшие известия!
— Что опять стряслось, Франц? — поинтересовался Джозеф Меллоун со смесью снисходительности и раздражения.
Франц поежился и выпалил:
— Ида Рубинштейн окончательно отказалась выступать под декламацию Брандтом своей новой поэмы!
— Это не для него пренеприятнейшее известие, а для вас и для меня, господин Рубер! — прорычал миллионер, влил в себя коньяк и со злостью хлопнул бокалом о стол. — Я просил сделать все по высшему разряду, неужели это так сложно?! Вы были не ограничены в средствах!
— А я сразу говорил, что это пустая затея, — подлил масла в огонь архитектор. — Ида сейчас работает с Дебюсси над переосмыслением мифа о святом Себастьяне.
— Да кого в наш просвещенный век интересуют эти сказки! — вскричал режиссер. — Я так на нее рассчитывал! Теперь уже не успеть договориться ни с Павловой, ни с Дункан!
— Проклятье! — выругался Джозеф Меллоун и злой как черт выскочил из беседки.
Смущенный режиссер поспешил следом, но в дверях его перехватил Адриано Тачини.
— Постойте, мой друг. У меня есть небезынтересная идея…
И они вышли в парк, оставив нас с маркизом в беседке одних.
— Ох уж эти люди искусства! — рассмеялся Джордж. — С ними не соскучишься! Жизнь бьет ключом, обожаю! Просто обожаю!
Я кивнул. Маркиз затушил окурок сигары, и мы отправились в особняк, где все шло своим чередом. Женский хор уступил место оркестру, и публика почтительно внимала незнакомой мелодии.
— Что играют? — спросил я, не стесняясь продемонстрировать собственное невежество.
Маркиз пожал плечами.
— Это из балета, который на следующей неделе представят в Париже. Рубер упоминал название, да я запамятовал. Что-то из славянской мифологии. Никак не запомню фамилию композитора…
Джордж заметил супругу, которая разговаривала с поразительной красоты женщиной, смуглой и черноволосой, и предложил:
— Идемте, представлю вас Белинде Тачини.
Я кивнул, но по дороге незаметно отстал. Супруга архитектора была, без всякого сомнения, дамой во всех отношениях приятной, а вот общество матери Лилианы повергало меня в панику. Уж даже не знаю почему.
Фланируя по залу, я выискивал глазами Альберта и вскоре нашел его в окружении любителей поэзии. Пробиться через них представлялось делом безнадежным, и я отправился дальше, но руку вдруг стиснули сильные пальцы.
— Ты подумал о моем предложении? — прошептала невесть откуда взявшаяся Елизавета-Мария.
— Отпусти! — беззвучно потребовал я, не желая выяснять отношения на публике.
— Оно еще в силе, — напомнила суккуб, разжала пальцы и зашагала к поэту. Легкий стук тросточки в один миг привлек всеобщее внимание, и стройной фигуре в черном платье и шляпке с густой вуалью моментально освободили дорогу.
Я вытер пот с лица и поспешил прочь. Попавшийся навстречу Емельян Никифорович помахал рукой, привлекая внимание, но я сделал вид, будто не заметил его, и ускользнул в одну из дальних комнат, где франтоватого вида господин средних лет в бархатной маске с прорезями для глаз вещал какие-то благоглупости. Как ни странно, среди многочисленных слушателей оказалась и Лилиана. Я приблизился и встал позади нее.
— Общеизвестно, что мир более глубок и многогранен, нежели это представляется последователям механистических воззрений. Они сами ограничивают себя, отсекая неизведанное, как в темные века люди сторонились естественных наук. Кто-то полагает мистицизм чем-то постыдным и недозволенным, но посудите сами: один из величайших ученых современности, Джеймс Максвелл, был связан с квинтэссенцией потустороннего — падшим! Мистицизм не вступает в противоречие с научным познанием, а лишь дополняет его!
— Идем! — выдохнул я на ушко Лили, поскольку подобные разглагольствования обычно заканчивались полицейской облавой.
— Подожди, Лео! — шикнула она. — Мне интересно!
— Существование души есть доказанный факт! — продолжил лектор. — Так почему же ересью считается попытка связаться с душой умершего и получить ответы на свои вопросы? Многие великие люди полагают спиритизм действием сродни телефонному звонку, но не в мифический потусторонний мир, а в ноосферу или, если угодно, в нирвану!
Публика при этих словах загудела, и мне совсем не понравилось, с каким интересом прислушивается к бредням Лилиана. Беседа с духами? Не вопрос, но какое отношение к этому имеет столоверчение? Беседа с духами — это нарисованные кровью пентаграммы, жертвоприношения, черная магия. Уж я это знал наверняка, довелось как-то присутствовать при аресте малефика…
— Сам Артур Конан Дойль, человек острого ума, поддерживает эти воззрения! — с гордостью объявил лектор, и тут мое терпение лопнуло.
Я поднял руку, привлекая внимание самозваного медиума, и с усмешкой поинтересовался:
— Уважаемый, как же так получается, что в случае ареста все медиумы оказываются либо мошенниками, либо малефиками?
— Вот! — тут же указал на меня лектор. — Всему виной — подобные вам скептики! Многие поколения моей семьи обладали даром общения с миром духов, но связь эта до конца не изведана, она сродни магнетизму. И подобно тому, как маленький кусочек металла может расстроить работу магнитного прибора, сильное психическое противодействие способно разрушить духовный контакт! Достаточно одного скептика, чтобы заблокировать способности медиума, а полицейские известны своей ограниченностью и невысоким интеллектом!
После этой гневной тирады послышался смех, и я почувствовал настоятельную потребность остаться с франтом один на один. Проклятье! Да у меня просто руки чесались начистить ему физиономию!
К счастью, дав отпор, адепт спиритизма сразу потерял ко мне всякий интерес и вновь вернулся к любимой теме:
— Мы с вами находимся в удивительном месте! Месте, где соединяются наука и мистика. Здесь встретил смерть великий Максвелл, отсюда проще всего будет установить с ним контакт! И я вызываю добровольцев присоединиться к этому удивительному эксперименту. Есть желающие?
Над слушателями взлетел лес рук. Лектор потер подбородок и призадумался.
— Придется кидать жребий, — решил он, заметил затесавшегося в ряды слушателей мима и взмахнул рукой. — Эй, любезный! Надо отобрать десять человек, поможете? Вы же горазды на всякие фокусы!
Невероятный Орландо оскорбился и направился на выход, но адепт спиритизма неплохо разбирался в людях.
— Даю десять франков! — объявил он.
Мим немедленно вернулся. Лектор протянул банкноту, и та сразу исчезла в затянутой белой перчаткой ладони. Вместо нее возникла колода карт. Фокусник развел их веером, и стало видно, что это сплошь крести и пики. Еще одно движение — и черную ленту разбавили редкие пятна красного.
После этого Орландо сложил карты в колоду и предложил зрителям испытать удачу. Первые два смельчака вытянули черную масть, третьему повезло больше, и он отошел к лектору с бубновым тузом.
Я в этом балагане принимать участие не собирался, но лишь до тех пор, пока Лилиане не досталась червовая дама. Наугад потянул карту, та оказалась пиковым валетом.
— Не расстраивайся, — утешила меня Лили и присоединилась к группе избранных.
Отобрав десять человек, лектор повел их в подвал.
— Там нам не будут мешать музыка и свет, — пояснил он.
Отпускать Лилиану с этим прохвостом не хотелось, и, подобно многим другим неудачникам, я зашагал вслед за избранными. Но не из любопытства, вовсе нет.
У меня был план. Грядущее участие в противозаконном ритуале взволновало публику до дрожи в поджилках, и я буквально слышал легкий звон до предела натянутых нервов. И не преминул этим обстоятельством воспользоваться.
— Завидую вам, — доверительно склонился я к обильно потевшему толстячку, когда тот на миг замер у темного провала лестницы вниз, — но оказаться в полной темноте… брр… у меня просто мурашки по коже.
— В темноте? — опешил простак, который оказался подвержен никтофобии.
— Ну да, — не моргнув глазом, подтвердил я. — В полной темноте.
Упитанный юноша пересилил себя и спустился в освещенный керосиновыми фонарями подвал, но там решительность вновь оставила его. В углах сгустились зловещие тени, дальний конец коридора и вовсе заполняла непроглядная тьма.
— А как же свеча? — припомнил простак свечу и спички в руках лектора.
— В самый ответственный момент ее задувают. Вы не знали?
— Не знал, — пролепетал толстяк, не в силах сдвинуться с места.
— Так вы идете? — уточнил я.
— Н-не зн-наю… — заикаясь, выдавил из себя юноша и попятился. — Я совсем позабыл! У меня важная встреча!
Он развернулся и бросился к лестнице, даже не заметив, как я выдернул из его пальцев бубнового короля.
Если честно, подвал и в самом деле выглядел на редкость зловеще, но мне сделалось слегка не по себе вовсе не из-за этого. Просто спиритический сеанс подпадал сразу под несколько статей Уголовного уложения, а привлекать внимание бывших коллег хотелось меньше всего.
Вызов духа собирались проводить в одном из боковых помещений, туда заранее принесли круглый стол со стульями, но попасть внутрь оказалось непросто.
— А вы куда? — удивился медиум.
Я молча продемонстрировал бубнового короля.
— Уверен, вам досталась черная карта! — и не подумал освободить тот проход.
— Вы ошиблись.
— Нет, не ошибся! — продолжал упорствовать лектор.
— Но вот же бубновый король!
— Карты не самая редкая вещь!
— Тогда пересчитайте остальных, — усмехнулся я.
Медиум заглянул в комнату, оглядел собравшихся и с сомнением посмотрел на меня. На лбу его залегла глубокая морщина.
— Вы будете мешать, — заявил он после недолгих раздумий. — Скептицизм заразителен, я просто не смогу сосредоточиться. Позовите кого-нибудь другого.
— Мало кто верит в общение с потусторонним, как верю я.
— Нет!
Я ухватил медиума за пуговицу пиджака и заставил отойти от двери.
— Послушайте, милейший, — улыбнулся я со всей возможной любезностью, — меня крайне заинтересовало это мероприятие, поэтому если не хотите заработать обвинение в антинаучной деятельности, просто позвольте мне поучаствовать. Уверяю, я не буду вам мешать.
Но франт оказался крепким орешком. Я решил сыграть на извечном страхе медиумов и прогадал: лектор только посмеялся.
— Я не делаю ничего незаконного, — заявил он, уповая, вероятно, на высоких покровителей, пригласивших его развлекать публику.
— А что насчет прессы?
Медиум только поморщился.
— Эти ваши угрозы…
— Не угрозы, — поправил я его. — Обещания.
— Эти ваши угрозы просто смехотворны!
— Попытка вызвать дух Максвелла потянет лет на десять Соловков. Видите — я верю вам, никакого скептицизма.
— Послушайте! — начал было медиум, но махнул рукой. — Да какого черта я перед вами распинаюсь? Желаете увидеть все собственными глазами? Прошу!
Я улыбнулся и прошел в комнату, и там меня ждало первое разочарование. Лилиана сидела между девицей с лицом породистой лошади и лощеным увальнем лет двадцати, толстые пальцы-сардельки которого были унизаны перстнями. Свободным осталось лишь место напротив Лили.
Медиум закрыл дверь и с важным видом задвинул засов.
— Сегодня мы будем вызывать дух Джеймса Клерка Максвелла, который ушел в этом доме в мир иной и потому оставил здесь особо яркий отпечаток свой сущности!
Лектор воткнул принесенную с собой свечу в пустой подсвечник, чиркнул спичкой о боковину коробка и попытался зажечь фитиль, но тот оказался залит воском. Пришлось ему доставать из кармана складной нож и срезать наплыв. Когда посреди стола наконец затрепетал огонек, керосиновую лампу торжественно потушили и помещение погрузилось в полумрак. Фигуры рассевшихся вокруг стола людей растворились в тенях, лица засветились белыми овалами.
Медиум остался стоять, он опирался на высокую спинку стула, как бы нависая над присутствующими, и принялся говорить о практиках медитации, духовных связях с предками, дверях в мир духов и прочих удивительных вещах, которые неизменно производят неизгладимое впечатление на доверчивых простаков. Он играл интонациями и понемногу погружал людей в некое подобие транса; я остался безучастен.
Даже Альберт Брандт со своим талантом сиятельного далеко не всегда вгонял меня в ступор своим истинным голосом — что уж тогда говорить о заезжем шарлатане?
И вместе с тем нечто в словах лектора не давало отнестись к ним как к пустой болтовне. Голос его слегка дрожал, словно франт действительно слегка опасался грядущего действа. Вряд ли он боялся неудачи, у жуликов в каждом рукаве — по козырному тузу. Но докопаться до истины я не сумел, слишком много страхов витало в комнате, чтобы вычленить один-единственный, слишком мало времени было в запасе. Еще и от непривычного запаха ароматической свечи слегка кружилась голова, плыло перед глазами и першило в горле.
— А теперь, — нараспев произнес лектор, — возьмитесь за руки и, что бы ни случилось, не отпускайте ладони соседей. Духи ни хорошие, ни плохие, они лишены морали и понятий о добре и зле. Только позвольте — и потусторонние сущности воспользуются вами, проникнут в ваше сознание, завладеют телами. Все вместе мы послужим тем защитным кругом, что не даст инфернальным созданиям дотянуться до нашего сознания. Итак! Три, два, один!
Я без особой охоты выполнил указание, и мои ладони немедленно оказались стиснуты мертвой хваткой перепуганных насмерть соседок. Сухощавая дама бальзаковского возраста справа и вертлявая девица лет восемнадцати слева ухватились так, что понемногу начали неметь пальцы. Еще и духами от них обеих благоухало просто невыносимо. В носу так и защипало.
— Джеймс Клерк Максвелл! — торжественно объявил медиум. — Мы вызываем тебя из-за грани! Ты слышишь нас?
Раздался глухой отзвук, кто-то тоненько вскрикнул, кто-то шумно задышал.
— Тишина! — призвал медиум, но слова его пропали втуне. Подвал враз заполонил чей-то до жути размеренный и противоестественный в своей отстраненности голос.
— О, великая Мать Ночи, богиня любящая и карающая, начало и конец всего сущего…
Ледяной озноб ужаса пробрал меня до самой печенки — я узнал голос. Говорила Лилиана. Меня словно приморозило к стулу, и уже рвавшийся изо рта крик замер на губах. В таком же безмолвии застыли на своих местах остальные.
В голосе Лилианы прорезались чуждые миру людей интонации, а потом, впав в транс, она и вовсе перешла на неизвестный язык. Ожидание неизбежной катастрофы навалилось леденящим ужасом, но вырвать руки из хватки соседей и прекратить этот кошмар я заставить себя не смог. Не сумел даже пошевелиться, все мое внимание приковал к себе огонек свечи, голос отдалился, подвал стал казаться чем-то далеким и нереальным.
И когда сознание уже начало уплывать за грань, в голове вдруг мелькнула разгадка.
Страхи! Все дело было в страхах! Своей запредельной концентрацией они отравили атмосферу и нашли выход через Лилиану, которая оказалась слишком восприимчивой из-за собственных фобий и застарелого чувства вины. Так сочится через слабое место в плотине вода. Выход оставался один: попросту снести дамбу бурным потоком ужаса и разогнать это сборище к чертям. На помощь пришел старый трюк чревовещателей, я беззвучно вдохнул прямо перед собой, и пламя свечи сначала неровно затрепетало, а потом мигнуло и погасло.
На миг все перестали даже дышать, и тогда я глухо произнес:
— Джеймс Клерк Максвелл здесь. Кто вызвал меня в мир людей?
Тотчас послышался страшный грохот, затем скрежетнул засов и распахнулась дверь. В свете керосиновой лампы мелькнул силуэт человека. Это был медиум.
Я вырвал ладони из пальцев соседок и бросился вдогонку за лектором, но не успел.
— Нет! Не трогай меня! Уходи! — пронзительно завизжал медиум, а потом что-то влажно чавкнуло раз-другой, вжикнуло и забулькало. И этот звук был мне прекрасно знаком — подобным образом плещет кровь из перерезанного от уха до уха горла.
Я выглянул в коридор и устало прислонился к стене. Толчками бившая из страшной раны кровь брызгала на стены, стекала на пол и узенькой струйкой убегала в темный конец коридора.
— Перестарался… — прошептал я самому себе и нервно поежился.
Несчастный жулик так долго устраивал спиритические сеансы, что невольно и сам поверил в собственную галиматью. Не знаю, что именно померещилось ему в темноте, но среагировал он на свое видение предельно неадекватно. Выколоть перочинным ножом оба глаза, а затем перерезать глотку — это как надо перепугаться, чтобы такое совершить?
Участники спиритического сеанса с паническими воплями бросились наутек, и я поспешил вернуться в комнату, где за столом в одиночестве продолжала сидеть Лилиана. Обхватив оцепеневшую подругу за талию, я поднял ее на ноги и отвел к лестнице. Там уже царило форменное столпотворение, я с трудом протолкался через толпу и с рук на руки передал Лили на попечение встревоженному отцу.
— Что с ней? — крикнул маркиз, но я лишь отмахнулся.
Добежал до накрытых столов, выплеснул из фужера шампанское, наполнил его коньяком и поспешил обратно.
— Пей! — всунул бокал в руку Лили.
Лилиана сделала глоток и закашлялась, но я вновь повторил:
— Пей!
После третьего глотка Лилиана пришла в себя и с нескрываемым удивлением завертела головой по сторонам.
— Лео, что случилось?
— А ты не помнишь?
— Мы спустились в подвал, все взялись за руки… Это последнее, что я помню. Лео, что случилось?
— Да, Лев! — прорычал маркиз. — Что случилось?!
— Слышали о спиритическом сеансе? — ответил я вопросом на вопрос.
— Дурацкая затея, — поморщился Джордж. — А что?
Я выбрал самое реалистичное объяснение произошедшему и сказал:
— Медиум слетел с катушек и покончил с собой.
Лилиана вскрикнула и выронила бокал. Тот вдребезги разлетелся, залив мои туфли дорогим коньяком.
— Проклятье! — выругался Джордж.
— Присмотрите за Лилианой, — попросил я. — Надо вызвать полицию.
— Бросьте, Лев! — одернул меня маркиз. — Здесь начальник полиции, сейчас он все организует.
И точно — слуги быстро перекрыли лестницу в подвал. Оказавшийся среди гостей доктор спустился осмотреть тело, а всех участников злополучного спиритического сеанса заперли в комнате на втором этаже.
Маркиз Монтегю настоял на том, чтобы ему разрешили присутствовать при допросе, но допрос как таковой не состоялся. Когда начальник полиции, высокий седой старик, потребовал объяснить, что именно случилось в подвале, присутствующие лишь блеяли нечто маловразумительное, упирая на то, что ничего не помнят с того самого момента, как взялись за руки. Я лишний раз рот не открывал и все больше помалкивал.
Под конец начальник полиции окинул всех пронзительным взглядом и объявил:
— По результатам предварительного следствия потерпевший покончил жизнь самоубийством. Но расследование еще не завершено, поэтому прошу вас воздержаться от обсуждения обстоятельств случившегося. Это в ваших же интересах, если не хотите попасть на учет в Третий департамент как лица, склонные к мистицизму и антинаучной деятельности. Ясно?
Все закивали. С учетом того, что никто из участников спиритического сеанса не кидал на Лилиану ни удивленных, ни возмущенных взглядов, у меня сложилось впечатление, что они и в самом деле ничего не помнили.
— Все свободны! — заявил начальник полиции, но стоило только мне выйти в коридор, как рядом немедленно оказался полицейский с нашивками сержанта и неприметный тип в штатском.
— Задержитесь, — попросил детектив. — С вами хотят поговорить.
Сержант осмотрел мою одежду, выискивая брызги крови, но возмущаться раньше времени я не стал. Только тихонько порадовался, что не взял на прием «Люгер» и тем самым избежал кучи совершенно ненужных вопросов.
Начальник полиции покинул комнату последним, когда гости уже спустились на первый этаж, и требовательно протянул руку:
— Ваши документы, молодой человек!
Я отдал паспорт.
— Русский? — без особого удивления отметил старик и передал мои документы сыщику в штатском. — У нас на отдыхе или по делам?
— Проездом в Новый Свет, — спокойно ответил я.
— Гость маркиза Монтегю?
— Скорее, его дочери.
Начальник полиции кивнул и взглянул на подчиненного:
— Ну, что скажешь?
— По какой причине восстанавливали паспорт? — спросил тот.
— Упал в воду с лодки. Так уж вышло.
Полицейского это объяснение должно было устроить, ибо подобные случаи были на курорте делом обыкновенным, но паспорт он возвращать не стал, лишь пообещал:
— Разберемся.
Я проверок нисколько не опасался, поскольку документы мне выправили самые настоящие, проходящие по всем реестрам и ведомствам, но все же оказался вниманием полиции откровенно раздосадован. Остаться без паспорта в подобных обстоятельствах — хорошего мало.
— По-вашему, что произошло в подвале? — спросил начальник полиции. — И давайте спустимся вниз. Вы не кажетесь кисейной барышней, которая потеряет сознание от вида крови.
— Надеюсь, буду полезен.
В подвале тело медиума уже накрыли простыней, только пестрели на стенах бурые брызги и тянулся вглубь подвала след подсохшей крови.
— Все началось здесь, — прошел я в комнату с круглым столом. — Нас было одиннадцать человек. Все сидели и держали друг друга за руки. Погибший много болтал, даже не помню уже о чем, потом зажег свечу и потушил керосиновую лампу. Неожиданно погасла и свеча, и кто-то, не иначе в шутку, сказал, что он Максвелл и пришел на наш зов. Погибший выскочил из комнаты, больше я его живым не видел. Когда мы вышли, он уже лежал в луже крови.
— Как быстро это произошло?
— Секунд через пятнадцать, — решил я.
— Когда вы покинули комнату, в коридоре был кто-то еще?
— Нет.
Детектив в штатском вытряхнул на стол из бумажного пакета окровавленный перочинный нож и спросил:
— Вам знаком этот предмет?
Я немного поколебался, потом предположил:
— Похожим ножом медиум срезал воск, прежде чем зажечь свечу.
Начальник полиции кивнул и обратился к доктору.
— А вы что скажете?
Эскулап вытер руки полотенцем и степенно произнес:
— Все случившееся — в пределах человеческих возможностей.
— И?
— Если вас интересует мое мнение, то это самоубийство. В этом нет никаких сомнений. И давайте не будем впутывать в это дело мистику, глупая шутка вполне могла подтолкнуть неуравновешенного человека к подобному исходу.
— Шутка! — прорычал начальник полиции и повернулся ко мне: — Вы не запомнили, кто именно представился Максвеллом?
Я с сомнением посмотрел на старика и осторожно произнес:
— Я даже не уверен, что вообще кто-то им представлялся. Мне вполне могло показаться…
И вновь начальник полиции обернулся к доктору.
— А если так?
— Тогда все еще проще, — с полуслова понял намек эскулап. — Психически неуравновешенная личность убеждает себя в наличии неких особенных талантов и желает продемонстрировать их публике, терпит неудачу и в припадке разочарования совершает самоубийство.
— Эта версия нравится мне больше.
— Как скажете.
— Не уезжайте из города, — потребовал начальник полиции, оценил мой кислый вид и дружелюбно похлопал по плечу. — По крайней мере, до тех пор, пока не подпишете свидетельские показания. Мне бы не хотелось привлекать к делу этих… — он поморщился, — изнеженных господ.
Труп погрузили на носилки и унесли, в подвал спустились двое подсобных работников с ведрами и лентяйками.
— Ждем вас завтра в управлении, — предупредил меня детектив в штатском, — в любое удобное время. Адрес знаете?
— Найду, — рассеянно ответил я, наблюдая за тем, как вылитая на пол вода смывает кровь и бурым потоком стекает к лестнице. Не в дальний конец коридора, куда тянулся кровавый след, а в противоположном направлении.
Закон всемирного тяготения неизменен — жидкость течет под уклон и никак иначе. Иначе — только если в естественные законы природы вмешивается нечто потустороннее.
Неужели медиум и в самом деле вызвал дух Максвелла? Но зачем тогда перерезал себе глотку? И почему столь странно повела себя Лилиана?
Ответов на эти вопросы у меня не было, но я уже знал, что приложу все усилия, чтобы их получить. Кровь медиума, когда он покончил с собой, утекла вглубь подвала, вода же сейчас текла в противоположном направлении. С этим пугающим обстоятельством следовало разобраться. И разобраться без промедления.
К тому времени, когда меня отпустили, прием еще продолжался, но без былого размаха. Не спасло ситуацию даже появление Шаляпина и Карузо. Публика перегорела и понемногу расходилась. И поскольку маркиз Монтегю уже увез семейство домой, я со спокойной совестью направился на выход.
— Лео! — окликнул меня подвыпивший Альберт Брандт. — У моей благоверной разыгралась мигрень, так что гуляем!
— Извини, Альберт, появилось срочное дело.
— Амурное?
— Серьезное.
Я быстро распрощался с поэтом и зашагал через парк. Уже стемнело, луны на небосклоне видно не было, и мрак разгоняли лишь отблески уличных фонарей; свет едва-едва пробивался сквозь густую зелень деревьев. Покинув усадьбу, я обошел ее, особое внимание уделяя дырам и расшатанным железным прутьям, затем отправился на поиски открытых в столь поздний час магазинов.
К счастью, курортники имели обыкновение вспоминать о разных нужных мелочах в самый последний момент, поэтому в сезон многие торговые заведения не закрывались до глубокой ночи. В одном из магазинов я купил кожаные перчатки, прочные полуботинки, просторную рубаху и рабочие брюки с множеством накладных карманов — крепкие, но не стеснявшие движений, — все темных расцветок, дабы не бросалось в глаза. В другой лавке взял удобный ранец, компактный электрический фонарь и фомку. Дольше всего искал липкую бумагу для мух, ее нашел уже по дороге домой.
В апартаментах надолго задерживаться не стал. Лишь переоделся и убрал покупки в ранец. Кобуру с «Люгером» прицепил на пояс и спрятал под рубахой, а нож, снаряженные обоймы, «Цербер» и запасную кассету к нему рассовал по карманам.
Затем долго стоял у двери, собираясь с решимостью, но в итоге отбросил сомнения и отправился в обратный путь. Все случившееся со мной за последнее время больше не казалось простым совпадением, и я твердо решил во всем разобраться, прежде чем нагонит и накроет невесть кем пущенная с горы лавина.
С наступлением темноты жизнь в центре города нисколько не замерла, наоборот, провалявшиеся весь день в термальных источниках курортники выпивали, танцевали и глазели на многочисленные уличные представления. Наибольшей популярностью пользовались выступления факиров, йогов и прочей экзотической братии.
Обойдя глухими переулками освещенный ярким светом фонарей бульвар, я вышел за пределы кольца электрической конки и по набережной зашагал к усадьбе Максвелла. Вскоре озеро осталось в стороне и дорога пошла в горку, сразу сбилось дыхание. Хорошо хоть новые ботинки не жали и не натирали ноги.
Минут через десять я уже крался вдоль ограды, выискивая расшатанный прут, обнаруженный ранее. Аккуратно вынул его из каменной кладки, забросил в парк ранец, следом пробрался сам. За деревьями мрачным силуэтом маячила темная громада особняка, свет в окнах не горел. Я знал, что на ночь ворота усадьбы запирали и за порядком оставался приглядывать один-единственный сторож.
Я надеялся, что, как и полагается нормальному сторожу, он давно спит.
Петлявшей меж деревьев тропинкой я прошел к давешней беседке, остановился и внимательно осмотрелся по сторонам. Было тихо, но откуда-то вдруг пахнуло табачным духом.
— Вот это встреча! — прозвучало в тишине ночного парка, и сердце едва не выскочило у меня из груди, а потом заколотилось, как сумасшедшее. Лицо и ладони покрылись испариной.
— Ух, напугал! — выдохнул я и выругался: — Альберт, какого черта ты творишь?
Поэт вышел из беседки с бутылкой вина.
— Пью, — сообщил он. — А ты? Ты что здесь делаешь, Лео?
— Хочу кое-что проверить, — поморщился я, не желая вдаваться в детали, и насторожился: — Постой, а с какой стати ты пьешь именно здесь?
В темноте беседки налилась ярким огоньком сигара, вновь запахло дымом.
— А это я посоветовал, — с гордым видом объявил присоединившийся к нам лепрекон и заржал. — Драть! Ну и рожа у тебя!
Я с нескрываемым удивлением уставился на поэта и спросил:
— Ты его видишь?
— Да видит он меня, видит! — Коротышка вышел на улицу, легонько стукнул своей бутылкой о бутылку Альберта и приложился к горлышку. В отличие от поэта, он пил не вино, а ром.
Брандт усмехнулся:
— Маленький, а пьет как лошадь!
— Полегче! — напрягся альбинос.
— Рот закрой! — потребовал я. — Альберт, да ты пьян!
— Драть! Тоже мне новость! — пробухтел лепрекон и ушел от нас в беседку.
Альберт взял меня под руку и повел по тропинке.
— Понимаешь, Лео, — начал он издалека, — сначала я решил, что допился до чертиков, но потом вспомнил, как этот малый уволок у меня бутылку абсента, а ты этому нисколько не удивился. И перестал сомневаться в собственном рассудке. Мы выпили и решили, что тебе понадобится помощь.
— Помощь? — не понял я.
— Ну да! — подтвердил поэт. — Ты ведь хочешь вломиться в дом Максвелла? На кой черт, позволь узнать? Впрочем, не важно! Моя помощь — это отговорить тебя от этой авантюры!
— Не получится! — вынырнул вдруг лепрекон из-под куста. — Он упрямый как осел.
Абсурдность ситуации переходила все мыслимые пределы, но я все же сдержался и спокойно попросил Альберта:
— Отправляйся домой.
Поэт уселся на тонувшую в густой тени скамейку и покачал головой:
— Не раньше, чем ты мне обо всем расскажешь.
Я с обреченным вздохом опустился рядом, а когда Брандт протянул бутылку, взял ее и перевернул вверх дном. Вино забулькало и с тихим плеском потекло на траву.
— Зря, — философски заметил Альберт.
— Вредитель, драть! — поддержал его лепрекон. — Собака на сене! Ни себе ни людям! Жлоб!
— Заткнись! — рыкнул я и указал на него поэту. — Это…
— Нет, Лео, — вдруг перебил меня Альберт, — не отвлекайся от темы. Меня не интересует, что это за существо, расскажи, зачем ты здесь.
— Существо?! — оскорбился альбинос, подскочил к скамейке, пнул поэта под колено и в один миг растворился во тьме парка. — А ведь пили вместе… — только и донеслось до нас из кустов.
— Злобный гаденыш, — зашипел Брандт, потирая ушибленную ногу, и потребовал: — Рассказывай, Лео! Я не так уж и пьян. Или пьян, но не осознаю этого, а потому мыслю здраво? Не важно! Давай обойдемся без софистики, просто введи меня в курс дела! Что стряслось в подвале?
— Самоубийство.
— Тогда зачем ты здесь?
Я надолго задумался, потом сказал:
— Потому что меня здесь быть не должно.
— Это как так?
— Некто предпринял определённые шаги, дабы завлечь меня сюда. Я хочу знать зачем.
Брандт с сожалением покосился на пустую бутылку и предложил:
— Давай вернемся к самоубийству.
— Смерть этого прохвоста не случайна, — высказал я приведшее меня сюда предположение. — Что-то инфернальное дотянулось до его сознания и заставило убить себя. Либо он убил себя от ужаса, такое тоже исключать нельзя.
— С чего ты взял?
— Я был там.
— Это не ответ!
— Альберт, его кровь текла вверх по уклону. И это не было оптической иллюзией — вода стекала в обратном направлении.
— Какое тебе дело до этого? — неожиданно трезво поинтересовался поэт.
Я вздохнул и постарался подобрать ответ, который бы не повлек за собой новых расспросов.
— Это из-за девушки.
— Из-за той фигуристой брюнетки? — улыбнулся Брандт, изображая пальцами в воздухе силуэт женской фигуры. — Одобряю твой выбор!
— Альберт! Иди домой!
— Не могу же я бросить тебя одного! Я обязан тебе помочь! Мы будем, как Холмс и Уотсон в «Худшем человеке Лондона»! «Уотсон, вы взяли с собой револьвер?»
— Хватит! — оборвал я поэта. — Хватит! Это уже не смешно!
Альберт Брандт зажал лицо в ладонях и вдруг предположил:
— Лео, а ты не думал, что это падший? Демон Максвелла?
Меня пробрал озноб.
— Ерунда!
— Вовсе нет. Если верить воспоминаниям современников, последний раз демона видели за несколько месяцев до смерти Максвелла. Падшего могли заточить в подвале особняка, а ваш дурацкий спиритический сеанс его потревожил.
— Перестань нести вздор! — потребовал я. — Альберт, иди домой!
— Либо мы пойдем вместе, либо не пойдет никто, — ультимативно заявил Брандт и достал из кармана полицейский свисток. — Сейчас дуну, и мы со всех ног бросимся наутек. Веришь мне?
Я вовсе не собирался препираться с поэтом всю ночь напролет и раздраженно махнул рукой:
— Черт с тобой! Пошли!
В конце концов, Альберт крепко держался на ногах, от него и в самом деле могла быть польза. Хоть на карауле постоит.
Мы перебежали к черному ходу, дверь ожидаемо оказалась заперта. Я достал из ранца лист липкой бумаги и заклеил им один из квадратов остекления. Потом легонько стукнул фомкой, послышался тихий хруст. Липучка удержала осколки на месте, а стоило только надавить, стекло провалилось внутрь. Упасть на пол я ему не дал и вытащил на улицу, кожаные перчатки уберегли пальцы от порезов.
Отперев задвижку, я первым прошел в дом и прислушался. Тишина. Лишь размеренно тикали настенные часы да шумно дышал за спиной взволнованный происходящим поэт.
— Мы взломщики, Лео! — с нескрываемым восторгом прошептал он.
Я приложил палец к губам, призывая друга к молчанию. Попытался ощутить хоть какое-то присутствие потустороннего — и не смог. Тогда махнул рукой и повел поэта за собой.
Вход в подвал оказался запечатан сургучной печатью полицейского управления, ее я без всякого почтения содрал и приготовился воспользоваться фомкой, но дверь запереть не удосужились. Я включил фонарик и осветил темные углы.
— Закрой! — попросил Альберта, тот послушался и поспешил следом.
Наша авантюра приводила подвыпившего поэта в неописуемый восторг. А вот мне было не по себе. В ушах до сих пор стоял плеск бьющей из перерезанного горла крови.
Луч фонаря высветил плохо замытые потеки на полу, и я указал приятелю на соседнюю дверь.
— Мы были там.
— И что ты собираешься делать? — спросил Альберт Брандт.
Я намеревался посмотреть, как далеко протянулся кровавый след, это вполне могло стать ключом к разгадке, но для начала решил осмотреться в комнате.
— Представляешь, за одной из дверей — падший! — прошептал в спину поэт.
— Перестань! — потребовал я и прошел в отведенное под спиритический сеанс помещение. Тяжелый запах духов светских львиц уже выветрился, на смену ему пришел сложный аромат, отталкивающий и притягивающий одновременно.
Свечу из комнаты унесли, но на столе оставались потеки воска. Я сковырнул один из них ножом, принюхался и передал Альберту.
— Что скажешь?
Поэт растер комочек воска между пальцев, чихнул и без тени сомнения объявил:
— Гашиш и опиум. И что-то еще, не могу разобрать.
— Вот как? — хмыкнул я, покидая комнату. — Не знаешь, кто пригласил на прием этого проходимца?
— Не знаю, но уверен — концов теперь не найти, — ответил Альберт, и тут по коридору разнесся тихий плеск.
Я чуть не поседел. Резко обернулся, вскидывая фонарь, дернул из кобуры пистолет, а это лепрекон поливал ромом пол, с интересом наблюдая, как мутная жидкость стекает в направлении лестницы.
Получив наглядное подтверждение моему утверждению, коротышка перестал переводить алкоголь, хлебнул из полупустой бутылки и выставил руку со сложенным в колечко большим и указательным пальцами.
— Сволочь! — выругался я, не став убирать «Люгер» в кобуру.
Просто не хотел оказаться застигнутым кем-либо, что называется, «со спущенными штанами», но лепрекон все понял по-своему и в один миг растворился в темноте. Только заклацали по каменному полу набойки его ботинок.
А я, высвечивая фонариком потеки плохо замытой крови, зашагал по коридору. След привел в самый его конец, куда даже слуги поленились идти. На полу там засохла небольшая бурая лужица.
— Даже не представлял, что в человеке столько крови, — поежился Альберт.
Жутковатая атмосфера подействовала на поэта отрезвляюще, и он мало-помалу начинал сожалеть о своем необдуманном участии в этом сомнительном мероприятии. А поскольку одному возвращаться через пустой особняк ему не хотелось, решил отговорить от дальнейшего расследования меня.
— Кто знает, что там? Вдруг падший? — прошептал Брандт.
— Если демон не вырвался за столько лет, не вырвется и сейчас, — веско заметил я, хотя никакой уверенности не испытывал. — И потом — представь, как ты будешь нашептывать на ушко своей очередной пассии байки об этих невероятных приключениях.
— Я верен жене!
— Я тебя умоляю! — скептически протянул я, убрал пистолет в кобуру и сунул фонарь поэту. — Посвети.
Сам принялся простукивать стену фомкой, поскольку, как мне показалось, понизу шла едва заметная щелочка, в которую и пыталась просочиться неведомой силой притянутая сюда кровь. К моему величайшему разочарованию, пустот подобным образом обнаружить не удалось, тогда я начал исследовать кладку и вскоре заметил непонятную линию. Сдул с нее пыль — это оказалась прорезь в камнях, едва ли толще волоса.
Сколько ни старался просунуть в нее лезвие ножа, не смог. Тогда попробовал поискать с другой стороны предполагаемого потайного хода и не прогадал: вторая щель была заметно шире. Не щель даже, а выемка от пола и до потолка.
После нескольких безуспешных попыток я вбил в нее расплющенный конец фомки и навалился на инструмент, используя его в качестве рычага. Поначалу ничего не происходило, а когда от перенапряжения уже помутилось в глазах, в стене вдруг что-то хрустнуло, и каменная плита слегка сдвинулась в сторону.
Вдвоем с Альбертом нам удалось расширить отверстие, и поэт высветил обломленный конец запора.
— Проржавел.
— Повезло, — усмехнулся я, вновь доставая пистолет. Ступени каменной лестницы уходили во тьму, что там, внизу, было совершенно непонятно.
— Ходили слухи, что Максвелл распорядился вырыть подземный ход к электростанции, — припомнил Альберт старинную байку.
— Ага, — поддакнул я, — а строителей посадил на лодку и утопил в озере.
— Нет, — не согласился поэт и пересказал другую вариацию этой истории: — Их электричеством убило.
— Еще не лучше, — вздохнул я, забрал у приятеля фонарь и двинулся вниз, освещая себе дорогу.
— Может, не стоит? — спросил Брандт, но без особой уверенности. Маятник его настроения в очередной раз качнулся в другую сторону, и теперь поэта разбирало любопытство.
Ну еще бы! Тайный ход самого Максвелла! Такая тема для новой поэмы!
— Давай прикроем дверь.
Вдвоем мы вернули на место каменную секцию и начали спуск. Через десять ступеней была устроена небольшая площадка, затем еще одна и еще. Итого, по моим прикидкам, мы спустились из подвала особняка на глубину около пяти метров. Впрочем, это еще ни о чем не говорило — дом был выстроен на возвышенности.
Дальше обнаружилась ржавая решетка с навесным замком. Надолго она нас не задержала: от влажности подземелья не самый качественный металл давно потерял прочность, к тому же я не церемонился и орудовал фомкой в полную силу. Никакие сторожа услышать грохот теперь не могли.
За решеткой начался узкий низкий ход с неровной кладкой стен, и это полностью соответствовало выдвинутому Альбертом предположению, если бы не одно «но»: пол явственно уходил под уклон, а не поднимался. Тянуться к расположенной выше по склону горы электростанции коридор просто-напросто не мог.
Черной полосой на полу темнела засохшая кровь, постепенно эта полоса становилась уже и уже, пока не прервалась совсем. Расстояние оказалось слишком велико, какое бы существо ни тянуло кровь к себе, от смерти медиума оно ничего не получило.
Через пару минут мы вышли в круглое помещение с куполообразным потолком, кладка стен здесь была несказанно более ровная и чем-то напоминала работы античных каменщиков. Терявшийся в темноте проход уже не был прямым — те, кто его прокладывал, без всякого сомнения, учитывали рельеф местности.
— Потрясающе! — ошарашенно прошептал поэт и вдруг задрал голову. — А это что такое? Лео, посвети!
Я поднял фонарь и сразу понял, что именно привлекло внимание друга: в каменном куполе зияла неровная дыра, через которую в подземелье завели толстый провод в обмотке, весьма напоминающий те, что шли от электростанции до линии электрической конки. Точнее — проводов было два, но один болтался перебитым.
Я посветил под ноги и увидел обрывки обмотки, осколки камней и немного земли.
Альберт прошел к дальнему выходу из подземелья и принялся изучать уходившие туда провода: целый и перерубленный.
— Срез чистый, и медь еще не потемнела, — определил он.
— Не трогай! — предупредил я. — Может быть под напряжением.
— Сомневаюсь, — пробормотал поэт. — Знаешь, Лео, это дурно пахнет. Похоже, мы попали в служебные помещения станции питания электрической конки. Если нас обвинят в чем-то противозаконном…
— Брось! — одернул я приятеля. — Вспомни, контактная сеть идет по проводам. Здесь нечто иное. Идем!
— Постой! — встрепенулся тот. — Слышишь?
Я прислушался и уловил непонятную дрожь. Она быстро усиливалась, вскоре под ногами завибрировал пол, а потом из пролома в потолке прямо на голову посыпалась земля. Но панике я поддаваться не стал и удержал уже готового кинуться наутек Альберта на месте.
Стены прекратили дрожать так же скоро, как и начали, но поэт не преминул выказать свое недовольство:
— У тебя абсолютно неправильные инстинкты, друг мой. Это настораживает.
— Просто полагаюсь не на инстинкты, а на трезвый расчет, — парировал я и двинулся дальше по проходу. — Ты уже понял, что это было?
— Вагон? — блеснул интеллектом Брандт. — Мы дошли до рельсов?
— И значит, направляемся в город.
— Не нравится мне это…
— Можешь подождать меня здесь.
— Смеешься?! — возмутился Альберт и поспешил следом.
Покрытые пылью провода тянулись под высоким потолком на протяжении всего подземного хода, каким-то чудом они не пострадали при обвалах, хотя несколько раз нам приходилось перебираться через каменные завалы, а в одном месте и вовсе брести по колено в воде.
— Зараза! — выругался Альберт. — Мои новые туфли!
Я смахнул с лица лившуюся с потолка воду и призвал его к молчанию.
— Тише! Не ровен час, ход обвалится!
Но на самом деле беспокойство вызвал не столько риск оказаться погребенными под завалом, сколько непонятное жужжание на самой грани слышимости, размеренное и несмолкаемое. Неживое, раздающееся будто прямо в голове.
Мы прошли еще немного, и Альберт замедлил шаг.
— Трансформатор гудит? — предположил он.
— Раз есть провода, почему не быть трансформатору? — буркнул я.
— Не нравится мне это, — вздохнул поэт и оглянулся назад. — Не пора ли вернуться?
Я взглянул на хронометр и зашагал дальше.
— Еще пять минут. Хорошо?
— Да что с тобой? — вздохнул Альберт, но спорить не стал.
По мере продвижения гул усиливался, и вскоре впереди почудился отблеск электрического сияния. Я присмотрелся и понял, что коридор поворачивает, а свет льется из-за угла.
— Держись позади! — предупредил я приятеля и погасил фонарь. Далеко убирать не стал, просто переложил его в левую руку, в правую взял пистолет. Наткнуться на людей в этом странном месте я особо не опасался, но хуже некуда угодить в неприятности по собственной безалаберности. Мелькнула мысль дать поэту «Цербер», но решил не рисковать. Я вообще жалел, что потащил его с собой.
Поначалу я старался ступать как можно тише и осторожней, но очень скоро плюнул на это и пошел своим обычным шагом, поскольку непонятный агрегат теперь гудел с такой силой, что легко заглушал все остальные звуки. В размеренное жужжание время от времени вплетались треск и щелчки, и тогда под ногами легонько содрогался пол.
Встав у поворота, я осторожно глянул за угол, сразу спрятался обратно и заморгал. Небольшое помещение оказалось залито ярчайшим светом электрических ламп, да еще некоторые из них мигали, и глаза моментально наполнились слезами.
— Ну что там? — приблизился ко мне Альберт.
Я надел темные очки и сообщил:
— Большая комната, какой-то агрегат искрит. Людей не видно.
— Но кто-то же должен лампочки менять?
— Кто-то должен, — кивнул я и отдал фонарь поэту, а сам взломал запор ржавой решетки и прошел в странное помещение, пол которого сотрясала размеренная дрожь, столь мелкая и частая, что разболелись зубы.
Источником давящего на психику гула оказался огромных размеров железный шкаф. Таких в комнате стояло штук десять, но жужжал лишь один. Изредка он вздрагивал и сыпал искрами, поэтому подходить к нему вплотную я не стал. Обратил только внимание, что именно в этот агрегат уходят протянутые под потолком коридора провода.
Точнее, провод. Второй, перерубленный еще в самом начале подземного коридора, отцепили за ненадобностью. А первый сначала запустили в реостат, а потом с помощью нехитрых манипуляций разделили на четыре жилы и приварили к старым контактам. И внесены эти изменения в конструкцию были совсем недавно: в отличие от ржавого корпуса металлического шкафа, новый прибор даже не успел толком запылиться.
— Пахнет озоном, — подсказал Альберт.
Я кивнул и осторожно, вдоль стенки, приблизился к двери, которая вела в соседнее подземелье. Каменные колонны в его центре образовывали правильный круг, они не только служили опорами высокого потолка, но и ограждали постеленный на пол лист светло-серого металла. Все проходы между ними были забраны высокими решетками. Выходивший из электрического шкафа пучок проводов пропустили в пробоину в стене, а дальше он разделялся на две части: одну протянули к фонарям на колоннах, другую завели под металлическую панель на полу.
Назначение этого сооружения осталось для меня загадкой, я решил продолжить исследования и попытаться раздобыть хоть какую-то полезную информацию.
— Время! — похлопал меня по плечу Альберт Брандт.
— Да-да! — кивнул я и шагнул в странный зал. Заполонившее его гудение отражалась от стен и купола потолка, усиливалось и било по ушам так, что не было слышно даже собственных мыслей. Это меня и подвело.
Я просто не расслышал скрежета, с которым опустилась в подземелье открытая кабина лифта. Шахта подъемника была заглублена в стену, и две фигуры в одинаковых серебристых комбинезонах и глухих шлемах с узкой полоской стеклянных забрал возникли словно из воздуха.
Не знаю, кто из нас растерялся больше. Наверное, все же я, поскольку в голове еще только всколыхнулся шальной вопрос: «Стрелять или не стрелять?», — а один из незнакомцев уже вскинул огнемет, гибкий шланг которого уходил к висевшим за спиной баллонам.
Перед глазами мелькнуло пламя горелки, и с невероятной ясностью я осознал, что сейчас меня обдаст пылающей струей огнесмеси. И тогда — конец…
Спас Альберт.
— Стой! — выкрикнул он, и его зычный голос враз перекрыл гул электрического прибора.
Приказ отразился от стен и потолка, ударил подобно раскату грома, превратил людей в соляные статуи. Меня талант поэта зацепил лишь краем, но и так я едва не примерз к полу и вскинул пистолет лишь на самую малость раньше, чем начал выравниваться качнувшийся к полу раструб огнемета.
«Люгер» хлопнул, отдача почти не подкинула ствол. Пуля пробила смотровое стекло шлема, и оно тотчас окрасилось изнутри красным. Огнеметчик нелепо дернулся, рухнул на пол и больше не шевелился.
Я перевел прицел на второго незнакомца, тот успел выстрелить первым. Со штыка футуристической винтовки сорвалась ослепительная молния, ударила в «Люгер», обожгла руку и сильным толчком отшвырнула меня прочь.
Шибанувшись спиной о стену, я безвольным кулем свалился на пол, и стрелок обратил свое внимание на Альберта Брандта. Но если любвеобильный поэт и овладел чем-то в совершенстве, помимо рифмования слов, так это высоким искусством бегства. Он юркнул в комнату с электрическим шкафом за миг до того, как негромко захлопала винтовка незнакомца. От стены во все стороны полетела каменная крошка, с гулом разлетелись по залу рикошетирующие пули.
Стрелок сорвался с места и бросился в погоню за Альбертом. Бешенство накатило на меня жгучей красной волной, всем сознанием овладело стремление перехватить убийцу и выбить из него дух. Пустое! Хоть душу каленым железом и жгло понимание, что смерть друга окажется на моей совести, моральные терзания никак не помогли вернуть контроль над парализованным телом. Пока облаченный в неудобный комбинезон убийца бежал до двери, я сумел лишь перевалиться на правый бок. Принявший на себя электрический разряд «Люгер» превратился в бесполезный кусок металла, пришлось тянуть из кармана «Цербер».
Стрелок уже шагнул в дверь, когда я вскинул пистолет и выстрелил в обтянутую серебристой тканью спину. Пуля угодила в поясницу, убийца согнулся, но удержался на ногах. Он начал оборачиваться, и я поспешил выстрелить снова и снова.
Одна пуля угодила в бедро, другая прошла стороной, отскочила от каменной кладки и с визгом унеслась прочь, но хватило и двух попаданий. Винтовка вывалилась из рук стрелка, он упал на колени и попытался поднять оружие, не удержал равновесия и уткнулся лицом в пол.
Умирал долго и некрасиво. Перхал кровью, хрипел, порвал перчатки, царапая пальцами каменный пол.
Я бы облегчил его страдания, да только к тому времени, когда сумел подняться на четвереньки, незнакомец уже затих. Умер. Я специально убедился в этом, поскольку выжившие свидетели перестрелки с летальным исходом столь же уместны, сколь и толченое стекло в микстуре от кашля. Особенно если я застрелил пару своих бывших коллег или вполне законопослушных охранников.
Впрочем, откуда огнемет у простого охранника? Их и бойцам Третьего департамента выдают лишь перед облавой на какую-нибудь особо зловредную тварь!
А тут еще и комбинезоны с тончайшим покрытием из алюминиевой фольги, герметичные шлемы с дыхательными фильтрами и баллонами сжатого воздуха. И это не говоря о невероятном молниемете! За годы работы в полиции мне ни о чем подобном даже слышать не доводилось, не то что держать в руках!
Именно поэтому я пренебрегать трофеями не стал и перекинул через плечо ремень винтовки. В кобуре на боку мертвеца обнаружился странного вида двуствольный пистолет, калибра никак не меньше двенадцатого, со съемной электрической банкой в рукояти. Его убрал в ранец, туда же запихал шлем. Он хоть и был изнутри забрызган кровью, но при ударе головой об пол нисколько не пострадал.
Убитый оказался молодым парнем лет тридцати, с коротким ежиком светлых волос. Так сразу и не определишь, жулик или полицейский. Ну да не важно…
Я закинул ранец за спину и поспешил в обратный путь, гадая, куда подевался Альберт. Впрочем, поэт собственными глазами видел, как меня подстрелили, самое разумное в такой ситуации — бежать. Хоть бы только он не успел поставить на уши полицейских…
Стиснув зубы, я перешел на бег, но на лестнице поумерил пыл из-за одышки и опасения схлопотать чем-нибудь тяжелым по голове, в случае если Альберт вдруг решит вернуться за моим хладным телом. Поднимался тихо, осторожно и без лишней спешки, а когда услышал доносившееся с верхней площадки надсадное сопение, перехватил электрическую винтовку и тихонько позвал:
— Альберт?
— Лео?! Быть того не может! — послышалось в ответ, и ко мне сбежал растрепанный поэт. — Но как так? В тебя же молния угодила!
— Разряд попал в пистолет. Меня лишь оглушило.
С точки зрения законов физики я сказал полнейшую ерунду, но Альберта такое объяснение всецело устроило. Он привалился к стене и зажал лицо в ладонях.
— Какой позор! Я бросил тебя и сбежал, как последний трус!
Раскаянье Брандта было искренним, и, поскольку возиться с впавшим в депрессию приятелем мне хотелось меньше всего, я высказался по-военному прямо:
— Альберт, ты идиот! Только идиот будет сожалеть о том, что не вернулся к застреленному товарищу и не погиб сам. Скажу честно: я бы твой труп бросил без малейших колебаний. Это разумно. И вообще удивлен, что ты еще здесь.
— Не смог без фомки сдвинуть плиту. Сидел и ждал, пока за мной придут и… — поэт приставил палец к виску и выдохнул, — пуф!
— Давай убираться отсюда.
Совместными усилиями мы отодвинули секцию стены, выбрались в подвал и вернули ее на место. Тихонько прокрались через первый этаж к черному ходу и выскочили на улицу. Я лишь на миг задержался сдернуть с одного из столов скатерть, чтобы завернуть в нее электрический метатель.
На заднем крыльце нас дожидалась оставленная лепреконом бутылка рома. Альберт бросился на нее как коршун на добычу, но сдержался и приложился к горлышку, лишь когда мы уже выбрались за ограду парка.
— Хорошо! — выдохнул он и протянул бутылку мне.
Я сделал глоток и закашлялся из-за обжегшего глотку напитка.
— Слабак! — снисходительно рассмеялся поэт и допил ром.
По дороге он затянул меня в винную лавку и купил бутылку портвейна.
— Это чтоб наверняка отпустило, — рассудительно сообщил Альберт, выдернул пробку, глотнул и предупредил: — Когда в следующий раз стану проситься на дело, смело посылай меня куда подальше. Смело! К чертовой бабушке! Куда угодно! Можешь даже пинка отвесить, не обижусь!
— Ты мне сегодня жизнь спас, так-то, — напомнил я.
— Вот за это и выпьем!
Мы и выпили. Как-то мягко и незаметно отпустил шок, и я захмелел, но в гости к поэту, сколь он на этом ни настаивал, не пошел и отправился спать. Слишком уж насыщенным выдался день. Если не сказать — сумасшедшим…
Заперев за собой дверь, я проверил черный ход и все окна, поднялся в спальню и запихнул ранец с трофеями и замотанную в скатерть винтовку под кровать. Потом разулся, а на большее меня уже не хватило — просто завалился на подушку и моментально уснул, будто механический заяц, у которого кончился завод.
Проснулся от звякнувших в оконной раме стекол. На улице еще не рассвело, но ускоренный метаболизм уже справился с алкоголем, во рту пересохло, язык разбух, горло будто ободрали наждачной бумагой. Пошатываясь, я спустился на кухню, отыскал в потемках графин, а только наклонил его к стакану, как неким интуитивным наитием уловил присутствие постороннего.
И взгляд в спину, будто поверх пистолетного ствола…
Любая опасность — это прежде всего возможность проверить себя. Так говорил отец.
Я подобного способа самопознания терпеть не мог, а попадая в очередную переделку, всегда руководствовался другим его советом: «Не надейся, что проблема разрешится сама собой, действуй!» И потому резким махом швырнул тяжеленный графин под руку, метя в злоумышленника у себя за спиной. Гипотетического злоу…
Резко звякнуло стекло, и тотчас с металлическим лязгом что-то тяжелое грохнулось на пол. Ухватив со стола разделочный нож, я крутнулся на месте и прыгнул к застигнутому врасплох удачным броском взломщику. Облаченный во все черное парень шатнулся в сторону, но как-то неуверенно, и нож вонзился ему в грудь. Точнее, должен был вонзиться!
Не уловив тугого сопротивления человеческой плоти, я провалился в пустоту и рухнул на пол. Ткнувшийся в доски клинок обломился у самой рукояти, а миг спустя под ребра прилетел тяжелый ботинок. Воздух с хрипом вырвался из легких, меня перевернуло на бок, и, продолжая это движение, я откатился в сторону. Под руки попался табурет, я закрылся им, и тотчас сиденье хрустнуло под ударом кастета. Шипы накрепко засели в досках, и обезоруженный взломщик попытался разорвать дистанцию, но я подсек его под ноги, размахнулся и со всего маху обрушил на голову массивный табурет.
Парень с черной маской на лице просто растворился в воздухе. Я даже не заметил рывка, столь стремительным он был, и стало ясно, что мне противостоит не человек. Точнее — не обычный человек, а сиятельный или малефик.
Табурет при ударе об пол разлетелся на части, и я бросился за взломщиком с оставшимися в руках ножками. Приметил в темноте кухни черное пятно и ударил левой, но на этот раз всем корпусом вкладываться в удар не стал, махнул как получилось. Парень противоестественно быстрым движением пригнулся, пропуская дубинку над головой, перехватил ее и дернул на себя. Я не стал мериться силой и врезал второй ножкой. Удар пришелся в лоб, и взломщик рухнул на пол как подрубленное дерево.
От резкого движения отбитые ботинком ребра взорвались резкой болью, но я не стал поддаваться чувствам и добивать незваного гостя. Вместо этого навалился на него сверху и заломил руки за спину. Затем охлопал одежду, и, когда в заднем кармане штанов звякнули сталью наручники — полицейский?! — желание свернуть поганцу шею утихло окончательно.
Оттащив взломщика к мойке, я сковал ему руки, предварительно заведя цепочку браслетов за водопроводную трубу, вырвать которую из стены было бы не под силу даже Гераклу. Потом кухонным полотенцем притянул друг к другу лодыжки пребывавшего в бессознательном состоянии пленника и салфеткой заткнул ему рот.
Только выпрямился, и вновь острой болью отозвались ребра. Я с минуту постоял, приходя в себя, потом приступил к тщательному обыску. Положил на стол обнаруженные в карманах пистолетные обоймы, потайной фонарик, нож и бумажник, напился из-под крана и задумался, как быть дальше.
Оставлять ловкача без присмотра и подниматься в спальню за «Цербером» не рискнул, вместо этого включил трофейный фонарик и отыскал залетевший под шкаф пистолет. Курок кольта сорок пятого калибра был взведен; промедлил бы — получил пулю в затылок.
Графин, к слову, уцелел. Я вернул его на стол, взял бумажник и вытряхнул содержимое, но внутри обнаружились лишь ключи от наручников, пара десятков франков да жиденькая стопочка колониальных долларов.
Полицейского удостоверения среди вещей не оказалось, и это обстоятельство развязывало мне руки. Я наполнил из-под крана железную кружку с обколотой эмалью, стянул с лица взломщика эластичную маску, плеснул в него водой. Парень задергался, пришлось ухватить его за волосы и вздернуть голову. В глаза сразу бросилась немалых размеров шишка — удар ножкой пришелся плашмя и в лоб. Повезло, иначе запросто мог проломить череп.
Но волновало меня сейчас вовсе не самочувствие пленника; свободной рукой я оттянул веко и выругался — посреди белой радужки темнел черный зрачок.
Выходит, не сиятельный. Это все усложняло и упрощало одновременно.
С одной стороны, удавлю малефика без малейших душевных терзаний, с другой — откровенничать со мной у него нет никакого резона, а кухня для допросов с пристрастием не годилась однозначно. Кровь потом не отмыть, да и соседи всполошатся. Нехорошо.
Парень вдруг содрогнулся всем телом и выплюнул изо рта обмусоленные салфетки, но я вовремя приложил его ребром ладони по шее. Переполошить округу пронзительным воплем у ловкача не вышло; он сумел выдавить из себя лишь сиплый хрип, и я без промедления хлопком ладоней по ушам отправил его в забытье.
Засунув трофейный пистолет сзади за ремень брюк, я взял со стола ключи и отпер один из стальных браслетов. Весил худощавый взломщик на удивление немало, но перенести его в подвал проблемой не стало. Попросту ухватил за ноги и уволок вниз. Затылком бедолага пересчитал все ступени, благо их оказалось не больше десяти.
Вновь сковав руки пленника, я подвесил его на вбитый в стену крюк, запалил керосиновую лампу и нахмурился. Лицо было знакомым.
Кинооператор! Тот самый хлыщ из Нового Света, что снимал гостей на вчерашнем приеме! Но какого черта он вломился ко мне?! Что он тут позабыл?
С лестницы донесся звук шагов, но я сразу узнал стук подкованных ботинок и обернулся без всякой опаски. И точно — на верхней ступеньке замер лепрекон. Альбинос с отвращением оглядел пыльный подвал, выругался:
— Драть, дыра! — и ушел наверх, тут же сунулся обратно и добавил: — Извращенец!
Я вытянул из-за пояса пистолет, и лепрекона словно ветром сдуло. Хотя коротышка сейчас был кругом прав: владелец дома завалил подвал всяческим барахлом, а подвешивание людей на крюки редко когда идет рука об руку с душевным здоровьем.
Некоторое время я смотрел на слегка подрагивавшие пальцы вытянутой перед собой руки и, решив успокоиться, уселся на массивный деревянный сундук. Похлопал его по обитому ржавыми железными полосами боку и усмехнулся. Даже если не успею избавиться от тела этой ночью, труп можно упрятать в этого монстра. Не хотелось бы, но ее величество необходимость мало когда принимает в расчет наши желания.
Не став раньше времени накручивать себя дурными предчувствиями, я вытянул из-за пояса пистолет и взвесил его в руке. Рукоять с деревянными накладками и фирменным кольтовским ромбом лежала в ладони довольно удобно, на рамке обнаружилось клеймо: «Армия объединенных колоний».
Правительственная модель? Серьезно.
Кинооператор вдруг промычал что-то нечленораздельное и засучил ногами по полу, пытаясь отыскать опору и уменьшить нагрузку на запястья. Я на всякий случай взял его на прицел.
— Не дури, — прохрипел парень, шумно вздохнул и добавил: — Потайной карман в куртке, левая пола.
Меня такое начало немало удивило, но с места я не двинулся, лишь спросил:
— И что там?
— Посмотри и увидишь.
— Что-то не хочется, — отказался я, не желая идти на поводу у малефика.
Парень сплюнул кровью и повторил просьбу:
— Просто посмотри.
Я негромко рассмеялся:
— Слышал, что малефики упертые, но не до такой же степени!
— Малефики? Я не малефик! С чего ты взял?
— Ну… — протянул я. — Ты слишком шустрый для нормального человека. Нет?
— Я сиятельный, болван! — выругался кинооператор. — Это мой талант!
— А я незаконнорожденный наследник престола, — ответил я с нескрываемым сарказмом и повернулся в профиль. — Посмотри, разве не похож? Похож! А ты на сиятельного — нет.
— Ты о глазах? — устало обвис на цепочке наручников взломщик. — Это стеклянные линзы для маскировки.
— Да ладно!
— Проверь.
Безмерно удивленный столь абсурдным заявлением, я поднялся с сундука, подступил к пленнику и упер ствол кольта ему под челюсть.
— Дернешься, вышибу мозги.
— Осторожно, легкий спуск…
— Тогда не моргай! — потребовал я, пальцами залез в чужой глаз и к своему немалому удивлению ощутил упругость стекла. Подцепил, потянул, и прилипшая к глазному яблоку линза с темным кружком посередине осталась у меня в руке. Сам зрачок пленника оказался бесцветно-серым.
Надо же, и в самом деле сиятельный…
Кинооператор зашипел от боли и заморгал, из глаз его потекли слезы. Не отводя от взломщика пистолет, я отступил, присмотрелся к стекляшке и покачал головой.
— Никогда ни о чем подобном не слышал, — сказал, ставя линзу на крышку сундука.
— Не раздави!
— А тебе не об этом волноваться стоит, — усмехнулся я. — Об этом тебе волноваться как раз уже не стоит!
— Брось! — скривился парень. — Потайной карман, открой его!
— Какой настырный убийца!
— Я не убийца!
— Целился мне в затылок!
— Ты просто слишком тихо спустился вниз! Я не успел выбраться из кухни!
— И что ты позабыл на моей кухне, любезный?
Кинооператор тяжело вздохнул и повторил:
— Потайной карман. Слева.
— Выбить бы из тебя дурь, — хмыкнул я, потирая ушибленный пинком бок, — да времени жалко.
Я вновь упер ствол под нижнюю челюсть парня, заставив того приподняться на цыпочки, свободной рукой расстегнул брезентовую куртку и принялся прощупывать левую полу. Вскоре пальцы наткнулись на клапан потайного кармана, в нем оказалась картонная карточка. Отошел с ней к свету и не поверил собственным глазам.
Надпись на карточке гласила: «Колониальное детективное агентство Пинкертона».
Выписано удостоверение личности было на имя некоего Томаса Элиота Смита.
— Томас Смит? — с сомнением уточнил я.
— Он самый! — подтвердил кинооператор и потребовал: — А теперь, будь добр, отцепи меня. Немедленно!
Я вновь заткнул кольт за ремень штанов, но освобождать пленника и не подумал.
— Томас Элиот Смит, — издевательски неторопливо произнес я, лихорадочно обдумывая ситуацию, — возможно, в Новом Свете частные сыщики и могут вламываться в чужие дома, но у нас, в метрополии, за такое сажают в тюрьму.
— Да что вы говорите? — оскалился в ответ детектив. — А как насчет проникновения в дом Максвелла? Что полагается за это? — И он быстро предупредил: — Учтите, я работаю не один, если со мной что-то случится, об этом немедленно станет известно местной полиции. А у нее и без того хватает к вам вопросов, не так ли, господин Шатунов?
Взгляд одного темного и одного светлого глаз изрядно нервировал, поэтому я подошел к сыщику и выдернул вторую стеклянную линзу.
— Какого дьявола?! — взвыл тот.
— Помолчите, — потребовал я. — Мне надо подумать.
— Отцепите меня и думайте сколько угодно!
— В камере?
— Почему сразу в камере? — удивился Смит. — Разумные люди всегда найдут общий язык! Помогите мне, и я в долгу не останусь!
— Помочь — это снять с крюка, на котором вы болтаетесь, будто свиная туша?
— Нет! Помочь — это рассказать, зачем вы спускались в подвал дома Максвелла и что оттуда вынесли!
Я прикрыл ладонью рот и зевнул.
— У меня был непростой день и крайне насыщенная ночь, — произнес я после этого. — Сейчас посплю, а утром решу, как с вами быть. Ни в чем себе не отказывайте.
— Постойте! Я…
— Ваш статус, — развернулся я, — немногим отличается от положения обычного бродяги, здесь вам не колонии. Поэтому просто заткнитесь и не мешайте мне спать.
Смит выругался, но к угрозам прибегать не стал, а вместо этого объявил:
— Правая подкладка! Придется распороть.
Я с обреченным вздохом разрезал ткань и выудил сложенный надвое листок. Это было распоряжение имперского министерства по делам колоний оказывать всяческое содействие Томасу Элиоту Смиту, сотруднику Детективного агентства Пинкертона. И хоть на простых подданных ее императорского величества этот документ не распространялся, я опустился на сундук и милостиво разрешил:
— Излагайте.
— Я? — опешил сыщик.
— Милейший, кого из нас задержали в чужом доме, вас или меня? И кстати, ваш нынешний наниматель в курсе, кого именно пригрел на груди?
— Мой наниматель?
— Джозеф Меллоун, — напомнил я. — Вы ведь у него подвизаетесь кинохроникером, не так ли?
Смит надолго замолчал, потом вздохнул:
— Хотите играть в открытую? Что ж, давайте! Но снимите меня с крюка, дьявольски затекли руки!
Тяжело вздохнув, я поднялся с сундука, но, прежде чем успел выполнить просьбу сыщика, с лестницы послышалось приглушенное:
— Пст!
— Сейчас вернусь, — предупредил я пленника и поднялся в дом.
Лепрекон стоял у кухонного окна и даже пританцовывал от нетерпения. Я сначала не понял, что именно привлекло его внимание, а потом среди кустов налился алым сиянием и вновь потускнел огонек сигареты.
— Вот оно что…
Лепрекон расценил мои слова по-своему, быстро выдвинул верхний ящик кухонного стола и вооружился ножом.
— Хтт! — перечеркнул он себе горло большим пальцем свободной руки.
— Не вздумай! — рыкнул я и вернулся в подвал.
Сколь ни хотелось свернуть незваному гостю шею и упрятать его в сундук, я обхватил сыщика под мышками, приподнял и опустил на пол.
— Премного благодарен, — вздохнул тот, разминая онемевшие запястья.
— Рассказывай! — потребовал я.
— К вам мое расследование не имеет никакого отношения!
— Имеет, раз ты здесь.
Смит поморщился, но все же сообщил:
— Я сам намеревался осмотреть подвал дома Максвелла, но увидел вас на выходе. Не собирался причинять никому вреда, просто хотел выяснить, что вы унесли с места преступления.
Я никак собственной заинтересованности не выказал и скептически усмехнулся.
— Почему непременно с места преступления?
— Бросьте! Я видел сорванную полицейскую печать с двери в подвал.
— Чем же ваше внимание привлек дом Максвелла?
— Вы шутите? — оскорбился сыщик. — После сегодняшнего происшествия?
— А что в нем такого?
— Полагаю, оно связано с моим расследованием, — уклончиво ответил Смит, поколебался и сознался: — У меня просто нет никаких других зацепок, но уверен — интуиция меня не подводит.
— Что за расследование?
— Государственной важности! — заявил сыщик, но нисколько меня этим утверждением не убедил.
— А именно? — потребовал я подробностей. — Ну же! Не заставляйте тянуть все из вас клещами!
Томас Смит явственно вздрогнул. Высказывание о клещах не понравилось ему до чрезвычайности.
— Вот смотрите, — зашел я с другой стороны, — если захочу, прикончу вас прямо сейчас. Потом выйду из дома, отыщу в сквере вашего напарника и перережу глотку ему. Но я не стану этого делать. Просто вызову полицию, а утром нажалуюсь вашему работодателю, благо меня сегодня ему представили. Вот и решайте, насколько вас устроит такое развитие событий.
— Не надо! — сдался сыщик. — Джозеф Меллоун — наш главный подозреваемый.
— И в чем же именно он подозревается?
— В подготовке покушения на ее императорское высочество кронпринцессу Анну.
Я присвистнул:
— Серьезное заявление.
— Наниматели агентства убеждены, что реставрация амфитеатра и грядущий гала-концерт — лишь повод заманить сюда наследницу престола.
— Зачем ему это? — спросил я, обдумывая услышанное.
— Независимость, — просто ответил Смит. — После смерти наследницы престола империя если и не распадется на провинции, то надолго позабудет о колониях.
— А вы верный подданный ее величества?
— Я простой исполнитель. И не мое дело судить о мотивах моих нанимателей, — заявил сыщик, приложил к шишке на лбу стальные наручники и усмехнулся: — Могу лишь предположить, что разрыв отношений с метрополией кажется им несвоевременным.
— Ацтеки?
— Мы только начинаем теснить их к югу. Без помощи метрополии добиться окончательной победы будет непросто.
— И нет никаких предположений, как намереваются действовать заговорщики?
— Ни малейших.
Я задумался. Представлялось маловероятным, что в этом тихом курортном городишке собралось сразу несколько преступных сообществ, никак не связанных друг с другом. Поджог дирижабля, яд в лимонаде, наем фальшивого медиума — все это являлось звеньями одной цепи. Тем более что я был неразрывно связан с кронпринцессой Анной; ее сердце билось лишь благодаря моему таланту сиятельного.
— Что вы хотите узнать о подвале дома Максвелла? — спросил я, решив воспользоваться ситуацией и заручиться поддержкой Детективного агентства Пинкертона. — Спрашивайте.
Смит молча выставил перед собой скованные наручниками запястья. Я немного поколебался, но все же разомкнул браслеты и протянул сыщику руку.
— Благодарю! — шумно выдохнул он, поднимаясь на ноги.
Мы прошли на кухню, там Томас Смит умылся, и я позвал его на второй этаж. Но прежде чем отправиться наверх, сыщик включил электрический фонарик и поводил им у окна из стороны в сторону, подавая сигнал сообщнику. Оставалось лишь надеяться, что сигнал гласил: «У меня все хорошо», — а не призывал незамедлительно бежать за помощью в полицию.
В спальне Смит внимательно огляделся, потом опустился на стул у кровати и спросил:
— Так что привело вас в подвал?
— Кровь, — просто ответил я и рассказал о своих подозрениях относительно смерти самозваного медиума.
— Почему не сообщили полицейским?
— О текшей вверх по уклону крови?
— Ну да.
— Это дело чести! — принял я непреклонный вид то ли оторванного от жизни гордеца-аристократа, то ли загадочного и диковатого уроженца России. — Речь шла о моей даме сердца!
Если это объяснение и не устроило сыщика целиком и полностью, то виду он не подал и попросил продолжить рассказ.
— Что было дальше?
Запираться не имело никакого смысла, и я поведал Смиту о подземном ходе и стычке с неизвестными в таинственном зале. При упоминании странного оружия убитых он недоуменно нахмурился.
— Вы уверены?! Принесли что-то с собой? Покажите!
Я вытянул из-под кровати замотанную в скатерть винтовку, развернул ее и в очередной раз подивился непривычному внешнему виду. Разборный приклад служил основанием для крепления массивной электрической банки, ствольная коробка была изготовлена из алюминиевого сплава, а вокруг ствола шли витки проводов. Штык-молниемет и вовсе состоял из двух металлических игл.
Прежде чем протянуть оружие сыщику, я на всякий случай отсоединил плоский круглый барабан и кинул его на пол. От удара наружу вылетел и откатился в сторону железный шар.
— Невероятно! Метатель Гаусса! — охнул Смит. Он попытался отыскать заводской номер или клеймо производителя, не нашел и спросил: — Что-то еще?
Я раскрыл ранец и вынул из него алюминиевый шлем, забрызганный изнутри кровью.
— Выходной клапан и баллон сжатого воздуха? — удивился Томас Смит, расправляя резиновую манжету, которая и обеспечивала герметичность. — На кой черт им это понадобилось?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Но алюминий прекрасно защищает от магического воздействия. Быть может, дело в этом?
— Сомневаюсь, — скептически воспринял сыщик мое предположение и поинтересовался: — А что вы собирались делать с трофеями?
Вопрос мне не понравился.
— Я действовал в состоянии аффекта, — не стал отвечать ничего конкретного.
— Прекрасно понимаю мотивы ваших действий в подземелье, — уверил меня сыщик. — Но не могу понять, как вы намеревались поступить дальше.
Я тяжело вздохнул и постарался ответить предельно честно:
— На меня напали, но при судебном разбирательстве присяжные заседатели могли решить иначе. Поэтому я собирался обо всем забыть. А трофеи передал бы знакомому изобретателю. По природе своей я чрезвычайно любопытен.
Углубляться в эту тему Смит не стал и спросил:
— Где именно располагалось то подземелье? Сможете под присягой заявить, что оно находится под амфитеатром?
— Зачем вам это?
— Тогда у меня появится основание обратиться с ходатайством об отмене визита в город ее высочества.
Выступать с официальными заявлениями я не собирался, но говорить об этом не стал, лишь отметил:
— Подземный ход очень старый, он вполне может вести к амфитеатру, но присягнуть в этом не возьмусь. Мы… Я шёл под землей около десяти минут, в каком направлении — не знаю.
— Это должен быть амфитеатр! — решил Томас Смит и приложил холодную ствольную коробку винтовки к распухшему лбу. — Непременно!
— Проверьте, — предложил я. — Спуститесь и посмотрите сами.
— А ваш компаньон? — поинтересовался сыщик. — Он может оказаться полезен?
— Нет, — ответил я, не желая открывать тайну личности поэта, — в подземелье он не спускался и караулил вход.
— Досадно, — пробормотал Смит и поднялся на ноги. — Что ж, пришло время действовать! Я свяжусь с местной полицией и организую облаву.
— Только не упоминайте обо мне. Я буду все отрицать. Никаких доказательств моего проникновения в особняк не осталось, а в случае голословного обвинения, не обессудьте, я предам огласке ваш истинный род деятельности. Можете быть уверены — я сделаю это.
— Но… — опешил Смит. — Это же дело государственной важности!
Я даже слушать ничего не стал.
— Оставьте лавры гениального сыщика себе, — перешел от кнута к прянику. — Вы спустились в подвал, самостоятельно отыскали подземный ход и подверглись нападению заговорщиков. Пострадали в схватке, но выбрались и обратились за помощью в полицию. Устроит такой вариант?
Томас Смит задумчиво кивнул.
— Хорошо! Но если мне понадобится помощь…
— Всегда к вашим услугам! — Я вытащил из кобуры «Люгер» и протянул его сыщику. — Держите. Удар электрического разряда приварил кожух затвора к рамке. Как по мне, это будет неплохим подкреплением ваших слов.
— Да, не помешает, — кивнул Томас Смит, принимая пистолет.
Я вернул ему документы и проводил на первый этаж. Там сыщик промыл под рукомойником свои невероятные линзы, вставил их в глаза, сгреб со стола вытащенные при обыске вещи и опрометью выскочил из дома. Он так торопился, что позабыл забрать кастет и кольт. А я напоминать об этом не стал; пистолет мне еще пригодится.
Застрелиться, к примеру.
Я невесело усмехнулся, осушил стакан воды, встал у окна и долго-долго смотрел в ночь.
На душе было паскудно.
Если Смит вдруг решит все переиграть и заявит о взломе в полицию, утро я встречу в тюремной камере. Дальше вмешаются адвокаты, возможно, даже окажет протекцию маркиз Монтегю, и меня поместят под домашний арест, а потом и вовсе дело прекратят за отсутствием улик, но мало ли что случится за эти несколько часов до рассвета?
И потому я поднялся в спальню, обулся и выбрался на улицу через боковое окно второго этажа. Мягко спрыгнул на землю, через темный сквер прокрался к набережной и, немного покружив по району, отправился к Альберту Брандту. Слоняться по улицам в ожидании утра уже просто не оставалось сил.
Калитка была заперта, и я попросту перемахнул через невысокую ограду, не став беспокоить сторожа. Входная дверь дома распахнулась от легкого толчка, ступеньки деревянной лестницы легонько скрипели под ногами, но тихо-тихо, осторожные шаги никого не побеспокоили. И все же только постучался в апартаменты поэта, и дверь немедленно распахнулась, словно меня ждали.
Открыла Елизавета-Мария. С растрепанными рыжими локонами волос и в мужской сорочке, едва-едва прикрывавшей бедра. Газовый рожок светил ей в спину, лицо скрывалось в темноте, и на какой-то миг показалось, что суккуб вновь прозрела. Очень уж многозначительно она улыбнулась, освобождая проход.
— Ты всех в таком виде встречаешь? — озадачился я, переступая через порог.
Суккуб задвинула засов и прислонилась спиной к двери.
— Думаешь, я не узнаю твоих шагов? — выгнула она в притворном удивлении бровь.
Я неопределенно хмыкнул и спросил:
— Альберт спит?
— Он в кабинете, — сообщила Елизавета-Мария и добавила: — Работает.
Удивляться этому обстоятельству не приходилось: алкоголь никогда не мешал поэту сочинять стихи, в состоянии подпития он обыкновенно переносил на бумагу наброски и ощущения, а доводил их до ума уже на трезвую голову.
Я подошел к плотной занавеси, заглянул в кабинет и увидел склоненную над письменным столом спину Альберта. Он что-то быстро-быстро писал, кругом валялись смятые листы черновиков.
Не став его отвлекать, да вряд ли бы и сумел, я вернулся в гостиную к Елизавете-Марии, которая забралась на диван с ногами, нисколько не беспокоясь по поводу задравшейся сорочки. Уверенным движением она дотянулась до пепельницы на журнальном столике, взяла мундштук с ментоловой сигаретой и затянулась.
— Убедился? — спросила она, выдыхая к потолку ароматный дым.
— С каких это пор ты начала курить?
— Тлетворное влияние богемы, — спокойно ответила Елизавета-Мария.
— Уверен, ты влияешь на богему еще более тлетворно.
Суккуб рассмеялась.
— Леопольд, ты случайно не знаешь, по какой причине Альберт сегодня так… возбужден? — спросила она, намеренно выделив интонацией последнее слово.
Я лишь пожал плечами.
— Понятия не имею, — ответил я с невозмутимым выражением лица и зевнул. — Собирался переночевать у вас в гостевой комнате. Надеюсь, ты не против?
— Мой дом — твой дом, Лео, — улыбнулась Елизавета-Мария, откинул с лица рыжие пряди и поинтересовалась: — Ты подумал о моем предложении?
— Не дави на меня.
— Еще и не начинала, — поморщилась она. — Но могу.
— И каким образом?
— Могу открыть Альберту, что на самом деле я суккуб. И ты об этом знал, но не сказал ему ни слова.
— Ты — суккуб? — рассмеялся я. — Не смеши меня. Но если хочешь — расскажи. В психиатрических клиниках есть такие специальные палаты, там стены войлоком обиты. Уверяю, на твое лечение денег я не пожалею.
— Мерзавец! — окрысилась Елизавета-Мария, раздраженно кинула мундштук на пепельницу и приложилась к бокалу с коктейлем. — Иди спать, не стой над душой.
Я и не стал.
Проснулся весь разбитый и какой-то помятый. То ли вчерашняя нервотрепка и злоупотребление алкоголем сказались, то ли просто выспаться толком не успел — на рассвете разбудили охи и стоны из хозяйской спальни, а когда вновь наступила тишина, задремать уже не получилось. В итоге я немного помаялся, переворачиваясь с боку на бок, да и отправился на кухню, откуда повеяло ароматом свежесваренного кофе.
— Проснулся? — обернулась от плиты Елизавета-Мария, наряженная сегодня во вполне благопристойный халат. — Садись завтракать.
Судя по ее растрепанному и необычайно умиротворенному виду, запала Альберта хватило на всю ночь.
Я молча уселся за стол и передвинул к себе запотелый кувшин домашнего лимонада. Особого аппетита не было, к яичнице с беконом даже не притронулся, съел только поджаренный хлебец с маслом.
Вскоре к нам присоединился Альберт — осунувшийся, но бодрый. Прямо на пороге он принял театральную позу и объявил:
— Леопольд, друг мой! Это было невероятно! Азарт, опасность, скорбь из-за смерти друга и отвращение к самому себе за постыдное бегство! А еще — животная радость от спасения и тягостное ощущение неминуемой погибели, как у загнанного в угол зверя, как у висельника на эшафоте! И новая волна стыда от осознания, что беспокоит лишь собственная жизнь. А кульминация — чудесное спасение. Катарсис! — Поэт обнял супругу и поцеловал. — Такого прилива сил я не испытывал давно. Проклятье, да у нас словно второй медовый месяц начался!
Елизавета-Мария отстранилась от поэта и проворчала:
— Побрейся! Исцарапал всю, — но было видно, что внимание мужа ей приятно.
Я чуть рот от удивления не разинул. Суккубы не способны испытывать привязанность к кому-либо! Это просто невозможно!
Альберт вмиг позабыл про нас, схватил со сковороды кусок бекона и принялся ходить из угла в угол, погруженный в собственные рифмы. Тогда Елизавета-Мария отошла к окну и тяжело вздохнула.
— Ну и что вы вчера натворили? Мне стоит беспокоиться?
— Ничего мы не натворили, — спокойно ответил я.
— Так это не за вами? — спросила она, прислушиваясь к чему-то, слышному лишь ей одной.
И тотчас на улице требовательно мявкнул клаксон. Я как ужаленный соскочил со стула и в один миг очутился у окна. За оградой, слегка подрагивая на холостом ходу, стоял «Форд-Т», черный и со сложенной крышей, за рулем в гогглах и шоферской кепке сидел сыщик Томас Смит.
— Лео? — всполошился поэт. — Все хорошо?
— Все хорошо, — подтвердил я. — Это не за нами, это за мной.
— Мне стоит начинать беспокоиться? — ледяным тоном повторила Елизавета-Мария свой вопрос.
— Нет! — рыкнул я и уже мягче добавил: — Все в порядке. Увидимся.
И, не отвлекаясь больше на расспросы, я сбежал на первый этаж, быстрым шагом пересек двор и вышел на улицу. Полицейских поблизости не было, и на арест происходящее нисколько не походило.
— Что-то случилось? — спросил я у сыщика.
— Случилось, — коротко ответил Томас Смит и распорядился: — Поехали!
— Куда?
— Здесь недалеко.
— А конкретней?
— Сам увидишь.
Я потер подбородок и отказался:
— Как минимум мне надо переодеться.
Сыщик обреченно вздохнул и похлопал по сиденью рядом с собой.
— Только недолго, время — деньги.
— Говоришь загадками, — проворчал я, забираясь в самоходную коляску. — Как меня здесь нашел?
Смит приставил друг к другу указательные и большие пальцы рук, словно оценивал композицию кадра, и улыбнулся.
— Поверь, это было легко.
«Форд-Т» тронулся с места, и я решил прояснить ситуацию, очень уж похоронный вид был у сыщика.
— Вы спустились в подземелье?
Но поговорить не получилось, самоходная коляска повернула на перекрестке и почти сразу остановилась у моего дома.
— Иди! — указал Томас Смит на дверь. — Переоденься, и спокойно обо всем поговорим. Белье и зубную щетку можешь не брать.
Шутка вышла так себе, но я не стал огрызаться и ушел в дом. Там без лишней спешки почистил зубы, побрился и причесался, затем облачился в светлый прогулочный костюм и рассовал по карманам мелочовку и пару обойм к кольту. Сам пистолет засунул за ремень брюк и прикрыл сверху пиджаком. Увы, забрать у сыщика кобуру вчера не догадался.
Когда я вышел на улицу, Томас Смит возился с паровым котлом. Замерив уровень воды, он уселся за руль и поторопил меня:
— Поехали!
Паровой движок самоходной коляски захлопал, и мы тронулись с места дергаными рывками, но вскоре ход выровнялся и дальше сбивался, лишь когда на дорогу выскакивали собаки, дети и прочие неразумные существа. В этих случаях сыщик яростно давил на клаксон, грязно ругался или обещал надрать уши, в зависимости от того, какого рода ротозей преграждал нам путь.
Вскоре мы выехали на один из радиальных бульваров и покатили по направлению к центру. Приготовления к празднику по большей части уже были завершены, всюду мыли витрины и вешали флажки, настроение царило приподнятое.
Но не у всех. Когда самоходная коляска свернула на одну из боковых улочек и остановилась у перегороженных веревкой задворок какой-то мастерской, лица толпившихся там горожан вовсе не лучились от счастья. Оно и немудрено: грунт провалился, и образовалась яма метров двадцать длиной и десять шириной. В нее с тихим плеском выливалась струя мутного ручья из разрушенной каменной трубы.
— Только не говорите, что подземный ход затопило, — охнул я.
— Затопило, — подтвердил сыщик, трогаясь с места.
На перекрестке он повернул в противоположную от дома Максвелла сторону, и я забеспокоился:
— Куда мы?
— Уже никуда, — ответил Томас Смит, заглушил двигатель и приветливо помахал стоявшему в дверях кафе толстяку, судя по белому фартуку и уверенному виду — владельцу заведения.
— Синьор Смит! — обрадовался тот. — Где вам накрыть?
— Пожалуй, на улице, — решил сыщик, снял гогглы и опустил пониже козырек кепки, желая скрыть разбитый лоб. — Все как обычно. И моему другу — тоже.
— Сейчас сделаем!
Толстяк отправился отдавать распоряжения, а сыщик стянул перчатки и бросил их на сиденье.
— Надеюсь, не откажетесь со мной позавтракать? — спросил Томас, приглаживая черную полоску усов.
— Если только кофе выпить, — согласился я без всякой охоты, поскольку намерения сыщика продолжали оставаться загадкой. С подземным ходом он потерпел фиаско, что задумал теперь?
Но внешне Томас Смит был невозмутим. Он опустился на плетеное кресло и указал напротив.
— Присаживайтесь, Лев Борисович, — предложил он, слегка запнувшись на отчестве.
— Просто Лев.
— Как скажешь. — И сыщик протянул руку. — Томас.
— Томас, что происходит?
— Одну минуту, — остановил меня Смит и окликнул хозяина заведения: — Луиджи! Не слышал ничего необычного сегодня ночью?
— Еще как слышал! — вышел к нам толстяк. — Так тряхнуло, посуда с полок посыпалась! Да вы же видели, наверное, тут рядом, на пустыре, земля провалилась. Тряхнуло — будь здоров!
— Спасибо, Луиджи! — отпустил его сыщик и повернулся ко мне: — Что скажешь?
— Заложили динамит? — предположил я.
— В самом неудачном месте, — кивнул Томас Смит. — Разрыть завал — не проблема. Но на откачку воды уйдет несколько дней. И это в лучшем случае, если удастся отвести ручей.
— И если ход не обвалится где-то еще, — вздохнул я.
В этот момент нам принесли кофе, сливки и целую тарелку горячих сдобных булочек.
— Лучшая выпечка в городе! — авторитетно заявил Смит.
Но мне булок не хотелось, я попросил принести ромовую бабу.
— А лучше — сразу две!
— Любишь сладкое?
— Безумно.
Сыщик подался вперед:
— А я люблю добиваться своего.
— И за чем же дело стало? — спросил я, доливая в чашку с кофе сливки. — Зацепки есть, действуйте!
— Помимо агентства, — поморщился Томас Смит, — после обнаружения затопленного коридора я отправил телеграмму и в министерство по делам колоний. Моя ошибка, никогда себе не прощу.
— Почему же?
— Чиновники перепугались и все испортили. — Сыщик отпил кофе, с блаженным видом зажмурился, потом взял булку. — Местной полиции пришло распоряжение провести обыск в амфитеатре, а он не дал никаких результатов. Ни на чертежах, ни в ходе осмотра подвалов ничего подозрительного обнаружено не было.
— И в чем трагедия?
— Трагедия в том, что Меллоун пришел в ярость и задействовал все свои связи, чтобы выяснить, кто вставляет ему палки в колеса. Не могу винить начальника полиции, в припадке праведного гнева этот денежный мешок действительно страшен. — Томас вздохнул. — В общем, меня рассчитали. Дали пинка под зад. Вышибли без выходного пособия и рекомендаций.
Я оглянулся на самоходную коляску.
— Но «Форд-Т» не забрали?
— Не будьте столь подозрительным, Лев! — невесело рассмеялся сыщик. — «Форд» мой собственный, Меллоун лишь оплатил доставку через океан.
— И что с обратной дорогой?
— Ерунда какая! — отмахнулся Томас. — Продам здесь, еще и заработаю на этом. И не смотрите на меня так, мы нация торговцев!
Определение «нация» в отношении населения объединенных колоний неприятно резануло слух, но обеспокоило меня совсем другое. Теперь, когда легенда сыщика разрушена, я ничем не мог припереть его к стенке, а вот он меня — запросто. И явно собирался заняться этим прямо сейчас.
Сыщик откусил от булки, сделал осторожный глоток горячего кофе и поморщился.
— Расследование я завалил, к амфитеатру теперь не подпустят и на пушечный выстрел. В мэрии для меня подготовили список зданий с электрическим освещением, но лифт могли запитать от подземного кабеля. Полицейские начали сплошной обход частных домовладений, да только сейчас в городе столько приезжих, что проверка затянется на неделю.
— А отследить кабели от распределительной станции?
— Там все опечатано. Компетентного электрика придется выписывать чуть ли не из столицы. Да и в любом случае найти подземный зал это не поможет, упремся в завал, — вздохнул Смит, — а полностью отключить электричество никто не даст.
Я отломил ложкой кусочек ромовой бабы, отправил его в рот и кивнул.
— Не дадут.
Десерт был великолепен, рома в нем было ничуть не меньше теста, но сейчас лакомство нисколько не радовало.
— Знаешь, что мне нужно? — цепко глянул на меня Томас Смит. — Нужен свой человек в окружении Меллоуна.
— Есть такой на примете?
— Ты, — прямо ответил сыщик. — Сегодня вечером в амфитеатре устраивают закрытый прием, ты должен на него попасть.
— Должен? — прищурился я.
— Должен, — уверенно повторил Смит, полный решимости меня завербовать. — Это позволит тебе избежать серьезных неприятностей. Поверь на слово.
Я доел первую ромовую бабу, промокнул губы салфеткой и спокойно сказал:
— От рождения недоверчив.
— Надо работать над собой, — посоветовал сыщик. — Тебя вызвали в полицию, так? Хочешь остаться на свободе, делай, как я скажу. — И он взял с тарелки последнюю булку.
Захотелось ухватить блюдо и со всего маху двинуть им по наглой физиономии прохвоста, едва сдержался. Но скажу откровенно — сдержался лишь из-за воспоминания о невероятной реакции собеседника.
— Опять! — с отвращением протянул я, откидываясь на спинку стула и снова переходя на «вы». — Вы о проникновении в дом Максвелла? Ничего из этого не выйдет.
— Нет, — с ослепительной улыбкой ответил Томас Смит. — Насчет дома Максвелла у нас уговор, а я всегда держу слово. Речь об убийстве. Насколько мне известно, вас собираются задержать до выяснения всех обстоятельств дела.
— Что за убийство? — встревожился я, но сразу отмахнулся: — Нет, к черту! Не хочу знать! Это вы устроили?
— Да перестань! Не делай из меня монстра! — возмутился сыщик. — Я просто могу поручиться за тебя или дать всему идти своим чередом. Все зависит от твоей готовности сотрудничать.
— Кто убит?
— Ты согласен стать моими ушами и глазами?
Я некоторое время обдумывал возможные варианты, потом раздраженно поинтересовался:
— Как я попаду на закрытый прием?
— Ты знаком с маркизом Монтегю. Придумай что-нибудь. Это в твоих интересах.
— Хорошо. Кто убит?
Сыщик достал из кармана блокнот и карандаш, протянул мне и потребовал:
— Пиши согласие стать моим добровольным помощником.
Я рассмеялся:
— Зачем? Этой писульке — грош цена!
Томас Смит поморщился:
— Лев! Я намереваюсь поручиться за тебя перед начальником полиции. Мне нужны основания для этого. Расписка подойдет.
Я взял карандаш, начал писать согласие и спросил:
— Кто убит?
— Какой-то индус, — пожал плечами сыщик. — Говорят, ты разыскивал его. Не просветишь, зачем?
— Индус? — постарался я скрыть охватившую меня дрожь. — Если это тот, о ком я думаю, то он подпоил меня в варьете.
— Нашел его?
— А ему проломили череп или свернули шею?
— Нет, задушили.
Я толчком переправил блокнот на другой край стола.
— Вот ты и ответил на свой вопрос.
Томас прикоснулся к шишке на лбу и болезненно поморщился.
— Ответил, да, — хмыкнул он, поднялся из-за стола и зашел в кафе расплатиться. Вскоре вернулся обратно и зашагал к самоходной коляске. — Поспешим, Лев! У нас чрезвычайно много дел! Договорим по дороге.
Я уселся рядом с ним и спросил:
— Чего ты хочешь от меня?
— Обшарь в амфитеатре каждый уголок. Отыщи хоть какую-то зацепку. Оружие, взрывчатку, что угодно. И выше нос, в конце концов, речь идет о жизни наследницы престола!
— Зачем ты носишь линзы? — задал я бестактный вопрос и с некоторым мстительным удовлетворением увидел, как изменился в лице собеседник. И страх. Я определенно почувствовал его страх.
— Зачем?
— Да, зачем? В конспирации больше нет никакой надобности.
Томас Смит ничего не ответил и вывернул на оживленный бульвар. Самоходная коляска затряслась на брусчатке, и стало не до разговоров. Я уж было решил, что всерьез наступил на больную мозоль и ответа не дождусь, но оказался не прав.
— Ты знаешь, что такое быть сиятельным в Новом Свете? — поинтересовался вдруг сыщик.
— А какая разница, где быть сиятельным? — не понял я.
— Если ты богат, разницы никакой, перед тобой открыты все двери. Но если не можешь похвастаться состоянием с шестью нулями, то участь твоя незавидна. Это как быть цветным. Нет, даже хуже. В гетто цветные чувствуют себя среди своих. Сиятельные — чужие везде. Мы рудимент уходящей эпохи, напоминание о прошлом. В мире пара и электричества нам места нет.
— Никогда не слышал ни о чем подобном, — признал я.
— В Новом Свете мы строим идеальное общество, общество будущего, но зачастую оно куда более нетерпимое, нежели старушка Европа. Многие всерьез полагают власть императрицы обузой, сам Эдисон из таких. Они не понимают, что торопиться нельзя, что движение вперед должно быть поступательным, а революции пожирают своих родителей. Прогресс заставляет бежать время быстрее, и глупцы спешат жить, вместо того чтобы продумать стратегию и двигаться по единожды утвержденному плану.
Я искоса взглянул на собеседника и решил от дальнейших расспросов воздержаться.
Полицейское управление располагалось в небольшом двухэтажном особняке неподалеку от центра. С одной стороны к нему примыкал каретный сарай, с другой — мрачный барак с камерами предварительного заключения. В подвале находился морг, и, не знаю, как другие, а я сразу уловил запах формальдегида. Хорошо хоть мертвечиной не пахло.
Томас Смит сопроводил меня в кабинет к детективу, а когда тот предложил присесть, выходить не стал и остался стоять за спиной. Полицейский в мятой сорочке и с револьвером в наплечной кобуре взглянул на него с нескрываемым раздражением, но сдержался и протянул уже отпечатанные на пишущей машинке показания о событиях вчерашнего дня.
— Ознакомьтесь и распишитесь, — потребовал он.
Я внимательно изучил краткую выжимку из своих показаний, макнул ручку со стальным пером в медную чернильницу и поставил подпись.
— А теперь, — облокотился детектив локтями на стол, — расскажите, с какой целью вы разыскивали некоего Акшая Рошана. У нас есть показания, что человек, подходящий под ваше описание, интересовался им на работе и по последнему месту жительства.
— Рошан? — переспросил я и прищелкнул пальцами. — Бармен в…
— «Трех лилиях», — подсказал полицейский.
— Точно! Он мне какой-то дряни в лимонад подмешал, опоить хотел. Спросите у владельца заведения, на него уже поступали жалобы.
— И что вы сделали?
— Собирался объяснить ему, что так поступать нехорошо, но он уволился с работы и съехал из доходного дома, прежде чем я занялся его поисками.
— У вас есть алиби на момент его смерти?
— Так он умер?
— Так есть или нет?
— Наверняка! — легкомысленно всплеснул я руками. — Только скажите, какое время вас интересует. Я не присутствовал при смерти этого господина и не знаю, когда именно это случилось.
Детектив вздохнул и перевел взгляд на частного сыщика, который, располагая письмом из министерства по делам колоний, чувствовал себя хозяином положения и не скрывал этого.
— Уверен, все так и было, — улыбнулся Томас Смит. — Так что если у вас больше нет вопросов, мы пойдем…
— Можете быть свободны.
Я поднялся со стула и попросил:
— Паспорт, будьте любезны.
— Что? — удивился детектив.
— Паспорт, — повторил я. — Верните мой паспорт.
Полицейский нахмурился, недобро поглядел на сыщика и предложил поговорить на этот счет с начальником.
— Поговорю, — кивнул Томас Смит и уточнил: — Надеюсь, на этом все?
— Пока все, — подтвердил детектив и предупредил: — Лев Борисович, не покидайте на время следствия город.
— Хорошо, — пообещал я, вышел из кабинета и придержал сыщика: — Так что с паспортом?
— Сделай дело — получишь паспорт, — объявил тот.
— Вот как?
— Я и так за тебя поручился! — обозлился Смит. — Попадешь сегодня на прием — оформим это как помощь следствию. Иначе мне просто не с чем идти к шефу!
Я поморщился.
— Хорошо, — согласился на условия сыщика. — Только еще достань протокол вскрытия индуса. Уверен, ты способен это устроить.
Томас Смит взглянул на меня с нескрываемым удивлением:
— Зачем?!
— Хочу убедиться, что после завершения нашего сотрудничества меня не обвинят в убийстве.
— У тебя паранойя?
— Даже если так. Паранойя не гонорея, не заразна, — ответил я присказкой одного из бывших коллег. — Просто достань протокол вскрытия. Кстати, где вообще нашли тело?
— Где-то за городом. Не интересовался.
— Тогда и материалы дела — тоже.
— Какие материалы?! Подумаешь, индуса задушили! Кому это интересно?
— Достань все, что есть, — потребовал я. — Это не составит тебе труда.
— Вечером, — пообещал сыщик. — Ты — мне, я — тебе.
— Договорились.
— И верни пистолет.
— Дома оставил, — соврал я.
— Тогда поехали.
— Нет времени, — покачал я головой. — Отвези меня в имение маркиза Монтегю. Прием этим вечером, а меня еще нет в списке гостей.
Томас Смит кивнул:
— Хорошо. Дело — прежде всего.
На территорию усадьбы мы заезжать не стали, дабы не вызывать кривотолков. Я выбрался из самоходной коляски у ворот, представился сторожу и сообщил, что приехал навестить молодую госпожу.
— Проходите, — разрешил крепкий мужичок с намертво въевшимся в кожу южным загаром. — Велели пропустить, ежели объявитесь. И уже справлялись, не завернул ли я ненароком вас взад…
Я посмеялся и по тенистой аллее зашагал к особняку. Служанка меня тоже признала, проводила на второй этаж и постучалась в комнату Лилианы.
— Госпожа! К вам пришли!
— Войдите! — послышалось из-за двери.
Как оказалось, Лилиана до сих пор не покинула кровать. Опираясь спиной на кучу подушек, она читала книгу.
— Не самый приличный наряд для встречи гостей, — отметил я, переступив через порог.
Лили подтянула простыню, закрывая ночную рубашку, и слабым голосом произнесла:
— Ах, оставь, Лео! Я вся разбита!
— С чего бы это? — удивился я.
Лилиана отложила книгу и возмутилась:
— Как с чего? А этот ужасный спиритический сеанс? Несчастный убил себя!
Я встал у окна и посоветовал:
— Забудь.
— Забыть? — нервно поежилась подруга. — С удовольствием, Лео. С удовольствием. Но не выходит. Чем сильнее я пытаюсь забыть, тем больше вспоминаю.
— И что же ты вспоминаешь? — забеспокоился я, уловив отголосок чужого страха.
— Моими устами говорила Кали! Слова вырывались из меня помимо моей воли. Я и в самом деле избрана богиней! Какой ужас!
— Избрана? — рассмеялся я. — Я тебя умоляю! Банальный приступ женской истерии и не более того.
Лилиана схватила книгу и швырнула ее в меня, но обложка раскрылась, и увесистый томик спикировал на стол, сбив при этом вазу с цветами.
— Ну что ты за человек такой! — охнула Лилиана.
— Какой такой? — уточнил я, поднимая цветы. — Честный?
В этот момент без стука распахнулась дверь и вошла маркиза. Как обычно, она держалась неестественно прямо, словно опасалась потерять равновесие и упасть. Мать Лилианы оглядела учиненный разгром и поинтересовалась:
— И что здесь происходит?
— Мама, он назвал меня истеричкой! — пожаловалась Лили.
Маркиза подошла к столу и выложила на сухое место вскрытый конверт.
— Прислали приглашение на открытие амфитеатра. Мы с отцом решили не идти, — сообщила она, взглянула на цветы в моих руках и спокойно сказала: — Сейчас пришлю служанку.
Когда за ней закрылась дверь, я положил розы на стол и присел на кровать Лилианы.
— Знаешь, английские ученые рекомендуют одно прелюбопытнейшее средство от истерии…
— И какое же? — поинтересовалась Лили, но в этот момент в спальню вошла служанка с ведром и тяпкой.
— Вы позволите, госпожа? — попросила она разрешения привести в порядок залитый водой стол.
— Да, конечно! — разрешила Лилиана и повторила вопрос: — Так какое средство они рекомендуют, Лео?
Я наклонился и прошептал ответ на ухо. Лили прыснула со смеху.
— И как часто следует повторять эту процедуру? — пожелала она узнать подробности.
— Насколько хватит сил врача, — улыбнулся я.
— И ты возьмешься меня… лечить?
— С превеликим удовольствием, — уверил я Лили, поправил ее растрепавшиеся локоны и вздохнул: — Все жду, когда выпадет такой случай.
— Лео, ты невыносим! — поскучнела Лилиана и указала на стол. — Будь любезен, подай конверт.
Я исполнил просьбу, подруга вытащила затейливо оформленное приглашение и в задумчивости закусила нижнюю губу.
— Какие у тебя планы на вечер? — спросила она.
— Намеревался провести его с тобой.
— Подлиза! — возмутилась Лилиана, но стоило только служанке покинуть комнату, приподнялась с подушки и поцеловала меня.
Я попытался обнять ее и сразу получил по рукам.
— Не надо, Лео. Я тебя еще не простила!
— Это за что?
— Ты поставил под сомнение мою избранность!
— Знаешь, Лили, есть сущности, от которых стоит держаться подальше.
— Я знаю, дорогой, — погладила девушка меня по руке. — Знаю. Ты и вправду думаешь, что дело — в простом переутомлении?
— В переутомлении и ароматической свече. Ее запах способен вызывать видения у слишком восприимчивых особ.
— Ты хотел сказать — истеричек!
— Но ведь не сказал.
Мы поругались, помирились, обсудили литературу и живопись, а потом я взглянул на хронометр и поднялся с кровати.
— Увы, меня ждут дела.
— Заеду за тобой в половине седьмого, — предупредила Лилиана. — Обещают катание на дирижабле, представляешь?
Я внутренне поморщился, но виду не подал. Наклонился поцеловать ее и пообещал:
— Буду ждать. До вечера.
И уже отошел к двери, когда Лилиана всполошилась.
— Постой! — окликнула она меня. — А как ты добирался сюда? На извозчике?
— Меня подвезли.
— Сейчас распоряжусь насчет коляски.
Отказываться я не стал. Путь до города и в самом деле был неблизкий.
Кучера я попросил высадить меня у телеграфного отделения. Оттуда позвонил Рамону, но бывший сослуживец меня ничем порадовать не смог. Никто из прибывших с семейством Монтегю из Индии слуг, согласно полицейским записям, ни в чем предосудительном замешан не был и под следствием не состоял.
И я отправился домой. Для начала прогулялся по скверу, выискивая место, где сегодняшней ночью мелькал сигаретный огонек, и вскоре в траве под одним из кустов обнаружил несколько окурков тоненьких дамских сигарет. На ум сразу пришла ассистентка Томаса Смита. По всему выходило, что страховала сыщика именно она.
В апартаментах я надолго задерживаться не стал. Только взял ранец с утаенным от сыщика двуствольным пистолетом и сразу отправился переговорить с Александром Дьяком. Изобретатель отличался недюжинной эрудицией, трофейное оружие могло поведать ему о себе то, что упустили и я, и Томас Смит.
Начавшийся за линией электрической конки поселок особого впечатления не произвел. За глухими заборами лениво брехали цепные псы, улицы пестрели пятнами выплеснутых со двора помоев. С криками бегала босоногая ребятня, где-то шипел стертой иглой патефон. Возникли даже опасения, не ошибся ли я, определив сюда изобретателя, но волновался напрасно: двухэтажный особняк с пристроенным к нему флигелем был недавно отремонтирован, да и соседние строения вовсе не производили впечатления развалюх.
Я вежливо раскланялся с занявшим беседку во дворе семейством, поднялся на крыльцо флигеля и постучал в дверь.
— Входите! — раздалось изнутри.
Чистый горный воздух пошел старику на пользу: в лицо вернулись краски, да и кашель, казалось, больше его не донимал.
— Леопольд Борисович! — всплеснул руками изобретатель, стоило мне переступить через порог. — А я уже собирался вас разыскивать!
— А что меня разыскивать? — усмехнулся я и выложил на кухонный стол пакет с купленными по дороге пряниками. — Давайте чай пить.
— Как знал, свежий заварил!
За чаем с пряниками я без лишней спешки поведал Александру о своих недавних приключениях; тот выслушал меня, не перебивая, потом наморщил высокий лоб.
— Смерть Максвелла — тайна за семью печатями, — сказал Дьяк. — Никому доподлинно не известна ее причина. Нет единого мнения даже на тот счет, приехал он сюда по собственной инициативе или из-за ссоры с императором.
— И куда делся пресловутый демон — неизвестно тоже?
— Неизвестно, — кивнул изобретатель. — Полагаешь, демон заточен в подземелье?
— А это реально устроить?
Дьяк рассмеялся, пару раз кашлянул и улыбнулся.
— В этом мире нет ничего невозможного. Титановая камера с клеткой Фарадея и генератор электрического излучения вполне могли сработать. Максвелл был гений, знаешь ли.
— И что, за столько лет ничего не сломалось? — скептически поморщился я. — И даже перебоев в работе электростанции не случалось?
— Может, и случались, — развел руками изобретатель, — но те железные шкафы — не электрические ли это батареи? Теоретически их заряда хватит на время устранения неполадок. Непонятно другое — зачем понадобилось обрубать один из проводов, а потом разводить оставшийся.
— Да, непонятно.
— И вот еще что. — Александр Дьяк поднялся из-за стола и прошелся по кухне. — Электрификация города идет полным ходом, но я не видел никаких упоминаний в прессе, что на электростанции ввели в эксплуатацию дополнительные мощности.
— Интересный факт, только не знаю, как он мне поможет.
— Ну-с, тогда приступим к осмотру трофеев.
— Да, давайте приступим.
Я взял ранец, но изобретатель меня немедленно остановил:
— Не здесь!
Мы прошли в соседнюю комнату, там Александр задернул окно, которое выходило на веранду соседнего дома, и указал на застеленный газетами стол.
— Прошу!
Я расстегнул ранец и достал из него двуствольный пистолет, по виду — двенадцатого калибра. Вместо спускового крючка была гашетка, сбоку горела красная лампочка. Щелкнул предохранителем — она погасла.
— Позвольте, — протянул руку Александр Дьяк. — Ничего подобного мне еще видеть не доводилось!
Но я не стал отдавать оружие изобретателю, вместо этого сдвинул защелку на рукояти, и в ладонь выскользнула массивная электрическая банка с двумя медными штырьками контактов. Сбоку на ней стоял оттиск производителя: «Электрический свет Эдисона».
— Заокеанская работа, — отметил Дьяк.
— Вы о пистолете или об электрической банке?
— И о том, и о другом.
Я был склонен с изобретателем согласиться. Ощущалось в странном оружии некое сходство с изделиями Кольта. Утопив кнопку замка, я переломил стволы и обнаружил внутри странное сочетание архаичных вышибных зарядов и витки тонкой, но при этом чрезвычайно прочной проволоки. Поражать цель должен был дротик, для стабилизации полета снабженный резиновой юбкой.
Когда мы аккуратно размотали проволоку, той оказалось без малого десять метров. Точнее — ровно тридцать футов, словно производитель использовал эту старинную систему измерения.
— И что же это такое? — удивился Александр.
— Это, — вздохнул я, — устройство для поражения цели электрическим разрядом. Полиция метрополии использует для подобных целей дубинки, телескопические электрощупы и арбалеты, а здесь, как видите, все сделано по последнему слову техники.
Изобретатель откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.
— Занятная картина складывается, Леопольд Борисович, — произнес он некоторое время спустя, — ранцевый огнемет, молниемет, метатель Гаусса. Плюс обшитая алюминиевой фольгой одежда. Те люди опасались столкнуться с потусторонней сущностью, иначе просто не было никакой причины городить весь этот огород. Проще и дешевле купить обычные винтовки.
Я кивнул, всецело согласный с выводами изобретателя. Все верно: заклинанием не заглушить электрический разряд, противоестественная живучесть не убережет от удара током. А что касается алюминия, то этот металл наравне с титаном обеспечивал наивысшую защиту от магии.
— Они опасались демона Максвелла?
— Очень похоже, что так и есть, — кивнул Дьяк.
— Вот дерьмо! — не сдержался я. — Не хочется думать, будто я ухлопал двух хороших парней.
— Леопольд Борисович, разве у вас был выбор?
Я вспомнил горелку огнемета и поежился, но целесообразность служит оправданием плохим поступкам далеко не всегда. Самозащита? Все так. Все так…
— Это не объясняет шлемов с воздушными фильтрами! — привел я последний остававшийся в запасе аргумент.
— Ну тут уж ничем не помогу! — развел руками старый изобретатель. — Если бы вы принесли их…
— Не принес, — вздохнул я, зарядил двуствольный пистолет и убрал его в ранец. — Не было такой возможности.
— Попробую что-нибудь разузнать, — без особой уверенности пообещал Александр Дьяк, — но ничего гарантировать не могу.
— Да это и понятно. — Я поднялся на ноги и вдруг вспомнил недавнюю статью о двух съездах движения «Всеблагого электричества», парижском и нью-йоркском. — Тесла и Эдисон окончательно разбежались, слышали?
Изобретатель криво усмехнулся:
— Этого и следовало ожидать. — Он вдруг смутился и замялся. — Я хотел сказать…
— Да, Александр… — очень внимательно посмотрел я на собеседника, поскольку явственно уловил охвативший его страх, — что именно вы хотели сказать?
— Ну…
— Александр, что вы натворили?
— Ничего! — вскинулся изобретатель. — Ничего я не натворил! Безответственно держать в секрете открытие, которое может изменить весь мир! Я старый человек, я могу однажды уснуть и больше не проснуться!
— Что вы сделали?!
— Я отправил свои выкладки Тесле и Эдисону. Не беспокойтесь, обратный адрес указывать не стал.
Мой рот наполнился пронзительным вкусом желчи; я опустился на стул, поставил ранец на колени и достал из кармана банку с леденцами. Положил один под язык, словно таблетку, и покачал головой, не зная, что сказать.
Изобретением Александра Дьяка был генератор электромагнитных волн, которые жгли выходцев из преисподней невидимым огнем, лишали сил, изгоняли обратно в ад. С помощью подобных устройств много лет назад заговорщики низвергли падших, именно эта тайна позволила Второй Империи утвердить свою власть над большей частью мира. А теперь изобретатель просто отдал ключи от беспредельного могущества двум ученым, известным взаимной неприязнью и непомерными амбициями.
— Вы понимаете, что натворили? — вздохнул я. — Можно по-разному относиться к Эдисону, но одного у него не отнять — он будто наделен талантом предвидения. Он видит вещи насквозь. Эдисон поставит ваше изобретение на промышленную основу. Очень скоро в тайных передатчиках «Всеблагого электричества» не останется никакой нужды.
— И что с того?
— Объединенные колонии отпадут от метрополии.
Дьяк упрямо нахмурился:
— Не вижу в этом ничего плохого.
— Это война, — пояснил я свою мысль. — Сначала — война за независимость Нового Света, потом — просто война. И будьте уверены — Египет, Персия и Поднебесная не останутся в стороне.
— Поживем — увидим.
Я только рукой махнул.
— Дело сделано, что уж теперь переживать.
— Я и в самом деле не разделяю вашего пессимизма, Леопольд Борисович! — оскорбился изобретатель.
— Параноик и пессимист. Мне уже говорили, да.
— Вовсе не хотел вас обидеть!
— Не обидели, не беспокойтесь, — усмехнулся я и посмотрел на хронометр. — Что ж, Александр, мне пора бежать. Если сумеете что-то разузнать — буду премного благодарен.
— Постараюсь, Леопольд Борисович. Постараюсь.
После разговора с изобретателем я отправился домой. И поскольку голова просто пухла от мыслей, не нашел ничего лучшего, как заняться уборкой разгромленной кухни. К счастью, кроме разломанного на части табурета мебель не пострадала, поэтому ограничился тем, что собрал стеклянные осколки и деревянные щепки и выкинул их в мусорное ведро. Затем высвободил из досок глубоко засевший в сиденье кастет сыщика и кинул его на подоконник. Обломки табурета отнес в подвал.
Домашние хлопоты прекрасно отвлекли от нелегких раздумий, заодно разыгрался аппетит. Я сходил в ближайшую закусочную пообедать, потом переоделся и сложил грязное белье в мешок, намереваясь в самое ближайшее время отнести его в прачечную. Сейчас на это уже не оставалось времени — с минуты на минуту должна была приехать Лилиана.
И она приехала, но, к моему немалому удивлению, в наемном экипаже. Более того — лицо ее скрывала густая вуаль, а фигуру — легкая накидка. На заднем сиденье коляски стояла немалых размеров коробка, замотанная в плотную материю.
Когда я вышел за ограду, Лилиана поспешила мне навстречу и шепнула на ухо:
— Занеси, пожалуйста!
Она указала на коробку, а сама быстро убежала в дом.
Я останавливать Лили и приставать с расспросами не стал, поднял коробку, благо та оказалась хоть и объемной, но совсем не тяжелой, устроил ее на плечо и унес на кухню. Извозчику было заплачено, он взмахнул вожжами и уехал.
— Ну и что это такое? — спросил я у Лилианы, выставляя ношу на стол.
Подруга уже избавилась от накидки и шляпки с вуалью и смотрелась в зеркало, пребывая в превосходном настроении, словно вчерашнее происшествие забылось, как дурной сон.
— Ты будешь ругаться, Лео, — расплылась она в хитрой улыбке, — но кроме тебя мне больше не к кому обратиться за помощью!
— Звучит интригующе. И пугающе.
Лилиана размотала ткань, жестом профессионального фокусника сдернула ее и хихикнула:
— Вуаля!
Я буквально опешил. Коробка оказалась не коробкой, а клеткой с удавом. Огромная холодная гадина, с которой Лилиана выступала в варьете, беспокойно вертела головой, и взгляд тусклых глаз пресмыкающегося не понравился мне чрезвычайно.
— Один вопрос: зачем?
— Ну Лео! — подступила ко мне Лили. — Сам посуди: не домой же мне его нести! Меня родители на улицу выгонят! Ну подержи его, чего тебе стоит? Я к нему привязалась…
— С превеликим удовольствием поменяю удава на тебя. Неси его родителям и переезжай ко мне.
— Тьфу на тебя, Лео! — разозлилась Лилиана, но сразу замурлыкала: — Ну оставь его, а? И тогда однажды Черная Лилия исполнит для тебя свой волнительный танец. Для тебя одного! Подумай об этом, Лео. Просто подумай.
Но как раз думать после столь проникновенных речей стало невероятно сложно. Точнее — сложно стало думать о деле. Слишком уж фривольные образы заполнили голову.
— Лили! — строго произнес я. — Что происходит?
— Как что? Я больше не буду танцевать в варьете. Ты рад?
— Безумно! — действительно обрадовался я, беря подругу за руки. — Но позволь поинтересоваться, что подвигло тебя на столь решительный шаг?
— Все шутишь! — обиделась Лилиана.
— Нисколько! Всего два дня назад записка, подброшенная в отель, напугала тебя до полусмерти.
Лили неуютно передернула плечами, но сразу успокоилась и с вызовом произнесла:
— Вчера через меня говорила богиня! Мне ли бояться ее слуг?
— Ты серьезно? — вырвалось у меня. — Ты и в самом деле веришь…
— Не важно, во что я верю! — оборвала меня Лилиана. — Если я избрана богиней, то неприкосновенна. А если это был нервный срыв, то дальше так продолжаться не может. Иначе я очень скоро окажусь в желтом доме. Поэтому я решила начать новую жизнь!
— А не стоило начать новую жизнь с избавления от удава?
— Ну что ты, Лео! Он же такой миленький! Я правда к нему привязалась. К тому же он почти не требует ухода…
— Ну не знаю… — протянул я, хотя на самом деле прекрасно знал, что не откажу. И вовсе даже не из-за желания увидеть соблазнительный танец в собственной спальне. Нет. Просто зачем еще тогда нужны друзья?
— Ну Лео… — умоляюще протянула Лилиана и вдруг заулыбалась. — Послушай, ты сейчас просто лопнешь от смеха! Мне через управляющего варьете передали предложение выступить со своим номером на гала-концерте под поэму твоего друга Альберта!
Я подобрал отвисшую челюсть и выдавил из себя:
— И что ты?
— А что я? — фыркнула Лили. — Конечно, сказала «нет»! Я приличная девушка! Но какой соблазн! Исполнить роль, от которой отказалась сама Ида Рубинштейн!
— Ключевое слово — отказалась. Они просто цепляются за соломинку.
— Лео, ты невозможный бука! — не на шутку обиделась Лилиана. — Думаешь, я не справлюсь? Возьму и соглашусь назло тебе!
Я притянул чертовку к себе, запустил пальцы в черные локоны волос и поцеловал.
Не знаю, сколько мы так простояли, прежде чем Лили высвободилась и с притворным раздражением произнесла:
— Всю прическу растрепал, паразит!
Она шагнула к зеркалу, я потянул ее к лестнице на второй этаж.
— Лео, не время! — остановила меня Лили и указала на окно. — Нам пора!
Я выглянул на улицу и досадливо поморщился: у калитки стоял экипаж.
Лилиана достала косметичку и подправила макияж, затем отцепила от шляпки вуаль, водрузила ее на голову и объявила:
— Я готова!
Я вздохнул и указал на дверь.
— Прошу.
И мы отправились в амфитеатр. Клетка с удавом так и осталась стоять на кухонном столе, и оставалось лишь надеяться, что сегодня уборщица уже не придет…
Площадь перед амфитеатром была залита сиянием электрических ламп. Они разгоняли сумерки и чудесным образом продляли день. Над домами неожиданно низко висел дирижабль, в темном небе помаргивали красные точки его сигнальных огней.
Играла музыка; всюду прогуливались нарядные отдыхающие, они так и норовили как бы случайно пройтись мимо слегка приоткрытых ворот амфитеатра и заглянуть внутрь, но за теми была установлена высоченная ширма. Зевакам оставалось лишь завистливо смотреть вслед редким счастливчикам, которых пропускала внутрь охрана.
Мне стало не по себе. Находиться на всеобщем обозрении не хотелось.
— С тобой все в порядке, Лео? — забеспокоилась Лилиана, оперлась на мою руку и выбралась из коляски.
— Весь в предвкушении, — улыбнулся я.
— Лео! — окликнули вдруг меня.
Мы обернулись — нас догонял запыхавшийся Альберт Брандт.
— Добрый вечер! — поздоровался он и даже прикоснулся губами к пальцам моей спутницы.
— А где ваша супруга? — полюбопытствовала Лили.
— Утомилась и отдыхает, — ответил поэт с легкой улыбкой на губах. — Плохо спала ночью.
Караулившие почетных гостей у ворот амфитеатра фотографы отвлеклись на Альберта, мы с Лилианой воспользовались этим и поспешно проскользнули внутрь. Распорядитель узнал нас, не пришлось даже представляться.
Высоченная каменная арка вывела во внутренний коридор с лестницами на верхние уровни, мы не стали никуда сворачивать и прошли на арену. Гомон толпившихся на площади зевак как отрезало.
Джозеф Меллоун и Адриано Тачини принимали заслуженные поздравления; не радовался жизни лишь режиссер-постановщик завтрашнего гала-концерта. Франц Рубер был бледен и обильно потел. Остальным гостям духота никакого неудобства не доставляла, все были слишком поражены открывшимся зрелищем. Да я и сам восхищенно покачал головой: на старых открытках амфитеатр представлял собой зрелище не столько величественное, сколько печальное. Теперь же он ничем не уступал столичному ипподрому.
Невелико достижение? Как сказать. Ипподром никогда не разрушали и не возвращали в первоначальное состояние. Работа была проведена колоссальная.
Прямо посреди арены высилась эстрада, в дальней от входа стороне стены амфитеатра переходили в массивную каменную башню с плоской крышей — там установили причальную мачту и обустроили посадочную площадку дирижабля. В этом вопросе архитектор счел нужным пойти в ногу со временем.
Я запрокинул голову, и дух захватило от вида зависшего над ареной летательного аппарата. Адриано Тачини будто перехватил мой взгляд и указал наверх.
— Он будет прикрывать гостей от солнца! — объявил архитектор. — Ее высочество прибудет сюда на собственном дирижабле и сойдет с него непосредственно в амфитеатр.
При этих словах Джозеф Меллоун обернулся посмотреть на причальную вышку и самодовольно улыбнулся.
— Запускайте! — объявил он, махнув рукой.
Створки внутренних ворот немедленно распахнулись, и на арену под частые-частые хлопки выкатился невероятного вида самодвижущийся аппарат. Больше всего внешним видом он напоминал поставленную на четыре велосипедных колеса бочку с обтекаемым носом и приваренным сзади раструбом. По бокам были закреплены какие-то баллоны, сверху установили штурвал. Прицепленный ремнями к сиденью пилот в облегающем комбинезоне, гогглах и шлеме отсалютовал нам, и удивительный аппарат побежал по каменной дорожке, все набирая и набирая скорость. Хлопки теперь сливались в сплошной гул, из заднего раструба вырывалось пламя.
— Импульсный реактивный движитель! — объявил миллионер с такой гордостью, словно самолично изобрел это поразительное устройство. — Перед вами — воплощенное в металле будущее! Уголь — это прошлый век! Акции угольных компаний покупают только глупцы, есть множество куда более перспективных источников энергии! Если бы тонна радия могла израсходовать свою энергию за тридцать лет, ее бы хватило, чтобы приводить в движение все эти тридцать лет огромный пароход! Это эквивалент полутора миллионов тонн угля!
Но гостей мало интересовал радий. Все они как завороженные следили за удивительным аппаратом, который на невероятной скорости несся по каменной дорожке амфитеатра.
Круг, другой, третий! Разносился меж сидений рокот, и всякий раз, когда поставленная на колеса ракета проносилась мимо, били в лицо порывы ветра.
На четвертом круге пилот сбросил скорость и начал разворот, немного ошибся в расчетах и выкатился на арену. Из-под колес полетел песок, но аппарат вскоре выровнялся и заехал в помещение под трибунами. Все немедленно загорелись желанием ознакомиться с этим чудом техники поближе и устремились следом.
Я от остальных не отставал, но меня в первую очередь интересовал импровизированный ангар. Пока гости любовались невероятным самодвижущимся снарядом, я успел и оборудование осмотреть, и в подсобные помещения как бы ненароком заглянуть. Ничего подозрительного там не обнаружилось.
После мы вернулись к фуршетному столу, лишь Альберт Брандт подошел к помосту арены и по боковой лестнице взобрался наверх.
— Что это он делает? — удивилась Лилиана.
— Тсс, — поднес я палец к губам и тихонько отступил к арке за спиной, но вовсе не из-за опасения очередной каверзы поэта. Просто знал, что именно сейчас произойдет.
Альберт терпеть не мог выступать в незнакомых местах и всякий раз старался прийти заранее и проверить акустику помещения. Этим он сейчас и собирался заняться.
Поэт резко свел ладоши, и я чуть не подпрыгнул на месте, когда хлопок прозвучал прямо над головой. Брандт ненадолго задумался, сместился в сторону и спросил:
— Как меня слышно?
Разделяло нас никак не меньше полусотни метров, и хоть поэт голоса не повышал, я расслышал каждое его слово, словно тот стоял в паре шагов. Акустика амфитеатра была просто невероятна.
— Слышим вас замечательно! — крикнул в ответ Адриано Тачини и указал на небольшую площадку над входной аркой. — Микрофон установим там! Трансляция важна, но мы не хотим, чтобы что-то отвлекало вас от поэмы.
— Благодарю. — Поэт с легким поклоном приложил руку к сердцу и прочистил горло. — Господа, надеюсь, пять минут моих стихов не слишком вас утомят?
— Просим! Просим! — обрадовались гости.
Я сделал еще один шаг назад и был уже во внутреннем коридоре, когда по амфитеатру разлетелся усиленный здешней удивительной акустикой голос.
— Крылья ночи за спиной! Меч судьбы над головой!
Талант Брандта не зачаровал меня и не заставил позабыть о цели визита в амфитеатр. Я быстро пошел по коридору, заглядывая во все двери подряд. Потом побежал.
Как только на глаза попалась лестница на нижний уровень, снял темные очки и с потайным электрическим фонарем отправился исследовать подземелья. Впрочем, на осмотр каморок, которые ранее служили подсобными помещениями и камерами для гладиаторов, лишь зря потратил время.
В отличие от восстановленных трибун и внешних стен, внизу царил полнейший разгром, словно у архитектора не дошли до подвала руки. Среди инструментов и строительных материалов можно было укрыть целый арсенал, но я был уверен, что Томас Смит, пребывая в статусе официального кинохроникера, успел сунуть свой любопытный нос буквально в каждый закуток. Да и полиция в первую очередь должна была осмотреть подвал.
Куда больший интерес представляла башня с посадочной площадкой наверху, но в ней обустроили комнаты для артистов, а пытаться спрятать что-либо в зоне доступа этой пронырливой, склочной и вороватой публики мог только неисправимый оптимист. Для очистки совести я все же прошелся по пустым гримеркам, ожидаемо ничего интересного не нашел и вернулся на арену.
— Ты где был? — удивилась Лилиана, стоило только выйти из арки. Репетиция Альберта закончилась, и поэт уже спускался с помоста.
— Искал уборную, — сообщил я и поспешил отвлечь внимание подруги, указав на Невероятного Орландо, который пытался приблизиться к гостям, но ему мешало невидимое стекло.
Лилиана рассмеялась, вслед за ней на фокусника начали оборачиваться и остальные, а я вдруг отметил, что дирижабль заметно опустился и гондола теперь едва не касается площадки на крыше посадочной башни.
— Господа! — аккуратно взял нас с Лилианой под руки незаметно приблизившийся Адриано Тачини и негромко произнес: — Для самых близких друзей наш хозяин устраивает воздушную прогулку. Надеюсь, вы не откажетесь от этого увлекательного приключения?
Лили посмотрела на меня; я пожал плечами. Впустую терять время не хотелось, но и продолжать дальнейшие поиски в амфитеатре не имело никакого смысла. Если здесь что-то и спрятано, то чтобы это найти, придется разобрать все до последнего камня.
— Мы согласны! — за нас обоих решила Лилиана. — Так ведь, Лео? Это так романтично!
— Лео? — удивился архитектор. — Позвольте, маркиз называл вас Львом…
Я внутренне поморщился, но никак своей обеспокоенности не проявил.
— По паспорту я Лев, но давно покинул родину, поэтому привык отзываться на оба имени.
— Леопольд не имеет никакого отношения к кошачьим, разве нет?
— Я это знаю. Вы это знаете, — улыбнулся я. — Но поверьте, Адриано, крайне утомительно всякий раз акцентировать на этом внимание людей.
— О, тут с вами не поспоришь! Мою фамилию как только не коверкали! — Архитектор загородил Брандту дорогу к фуршетному столу и спросил: — Альберт, вы с нами?
Поэт с тоской во взгляде посмотрел на дирижабль, но отказываться не стал и махнул рукой:
— С вами!
В сопровождении десятка избранных гостей мы поднялись на крышу башни, где вдоль парапета были сложены в невысокие штабели газовые баллоны с маркировкой гелия: «Не». Гондолу дирижабля притянули тросами, закреплен был и спущенный трап, но под порывами ветра его заметно раскачивало.
Я к подобным вещам привык, а вот Лилиана вцепилась в мою руку, как цепляется в человека перепуганная кошка: трогательно и очень больно.
На входе нас встретил Джозеф Меллоун. В глазах миллионера мелькнуло явственное недоумение, но после секундной заминки он радушно улыбнулся и пригласил проходить в кают-компанию. Там уже был накрыт стол. Альберт и Лили взяли по бокалу шампанского, я с унылым видом оглядел угощение и ничего брать не стал. Есть не хотелось, употреблять алкоголь — тем более.
Лилиана заметила охватившее меня уныние, отнесла его на счет стеснительности и начала потихоньку нашептывать имена гостей, но, если честно, мои мысли были заняты грядущим разговором с Томасом Смитом. Встрепенулся лишь тогда, когда в просторное помещение вошли Адриано и Белинда Тачини. Раньше я видел супругу архитектора лишь мельком, а сейчас эта жгучая брюнетка в вечернем платье с открытыми плечами и длинных перчатках заставила задержать на себе взгляд. Она и в самом деле была невероятно красива. Но при этом слегка оторвана от жизни, будто ожившая работа гениального живописца.
Возможно даже Шарля Малакара.
Я некоторое время обдумывал эту мысль и покачал головой; если бы слепой рисовальщик и мог вытянуть подобный образ из чьего-то подсознания, то совершенно точно не из моего. Слишком опасная и одновременно ранимая красота. Уж не знаю почему, но женщины-вамп всегда больше пугали меня, нежели привлекали. А в этой еще и чувствовалась некая надломленность.
Лилиана проследила за моим взглядом и с легкими нотками ревности потребовала:
— Не пялься! Это невежливо!
Я постучал пальцем по дужке очков.
— Темные стекла — незаменимая вещь, дорогая.
— Мама недавно обмолвилась, что Белинда порезала себе вены. Всерьез — едва откачали, — в пику мне сообщила Лили. — Последнее время всегда ходит в перчатках, скрывает запястья.
За время моей работы в полиции сталкиваться с самоубийцами приходилось неоднократно, я мог бы сказать, что, если откачали, это уже не «всерьез», а игра на публику, но не стал портить вечер. К тому же всегда следует делать скидку на случайности и людскую глупость. Отдельные персонажи в висок из револьвера промахиваться умудрялись.
Впрочем, Лилиана в один миг позабыла о своей ревности, придвинулась ко мне и зашептала.
— Ты только посмотри, какая красивая пара! Ужасно обидно, что они не могут завести детей. Детки у них были бы просто чудо как хороши!
И действительно, Адриано и Белинда были словно созданы друг для друга. Высокие, статные, темноволосые, с неуловимо схожими чертами лица. Но вместе с тем разные, как огонь и лед. Она — жгучее нервное пламя, он — спокойный прагматик до мозга костей.
Впрочем, это вовсе не гарантировало их несостоявшемуся потомству особой красоты.
— Не стоит забывать о наследственности, — напомнил я спутнице. — Дети вполне могут пойти в бабушку или дедушку, а это дает простор для самых невероятных комбинаций.
— Фи, Лео! — разозлилась Лилиана. — Будешь так говорить, расхочу заводить от тебя ребенка!
Я обмер от неожиданности, а Лили легонько пихнула меня под ребра и подмигнула.
— Съел? Вот как говорить мне гадости!
— Больше не буду, — пообещал я и потянул спутницу к окну. Дирижабль медленно и плавно набирал высоту, огни улиц остались внизу, и нам открылся вид на город с высоты птичьего полета. Зрелище завораживало.
Расходившиеся от центральной площади радиальные бульвары отчетливо выделялись в накрывших Монтекалиду сумерках. Дальше шло кольцо линии конки, не идеально правильное, но близкое к тому. Газовое освещение там тоже заменили электрическими фонарями, и полоса света охранным кругом опоясывала город, отсекая подобравшуюся со всех сторон тьму.
— Похоже на пентаграмму, — прошептала Лилиана.
— Скорее, на подожженное тележное колесо! — рассмеялся Брандт, который в выпивке себя не ограничивал и успел пропустить несколько бокалов игристого вина.
Лили за словом в карман не полезла, и они буквально насмерть сцепились, доказывая, чья аналогия более образна и поэтична. Я в споре участия не принимал и молча смотрел в окно.
Электричество сильнее магии, это знали все, но лишь взгляд с высоты птичьего полета на залитый огнями город позволял осознать всю глубину этого утверждения.
«За наукой — будущее…» — Я встрепенулся из-за невесть с чего пришедшей в голову мысли и вдруг понял, что этот тезис только что во всеуслышание объявил хозяин вечера.
— За наукой — будущее! — повторил Джозеф Меллоун и воздел к потолку руку с пузатым бокалом коньяка. — Так выпьем за это будущее! За науку и независимость! Независимость от законов природы, которую она дарит нам!
Все выпили и вновь разделились на отдельные компании, центрами притяжения стали Адриано Тачини и Джозеф Меллоун. Первый повел рассказ о реставрационных работах, второй рассуждал о неминуемом росте биржевой капитализации его корпорации после завтрашнего гала-концерта. Архитектор для наглядности то и дело указывал на раскинувшийся внизу амфитеатр; миллионер ловко жонглировал цифрами с немалым количеством нулей. Благодарные слушатели нашлись и у одного, и у другого.
На общем фоне выделялся неприкаянностью Франц Рубер, который вливал в себя бокал за бокалом и время от времени прикладывался к маленькой серебряной фляжке. Я рискнул предположить, что в ней был абсент.
Альберт Брандт фланировал от одной компании к другой и заводил разговоры, нисколько не смущаясь серьезной разницы в социальном положении между ним и другими гостями. Большинство приглашенных Джозефом Меллоуном господ обладали состояниями как минимум с шестью нулями, но поэт легко находил со всеми общий язык, словно пребывал в привычной для себя богемной среде.
Лилиана утянула меня слушать речь Адриано, хотя, если начистоту, технические подробности оказались для меня слишком сложны, а глазеть на супругу архитектора было, по меньшей мере, неуместно. От скуки спасал лишь вид из окна.
К счастью, вскоре дирижабль пошел на посадку и нас пригласили на выход. К этому моменту окончательно стемнело, и на трапе я невольно вздрогнул, когда в сгустившихся сумерках возникли три белых пятна. Одно висело в воздухе, два других порхали подобно прилетевшим на свет мотылькам.
«Мим!» — сообразил я и отвлекся придержать оступившуюся спутницу, а фокусник наклонился и принялся крутить руками в воздухе, делая вид, будто раскручивает вентиль одного из баллонов.
Спину уколол отголосок чужого страха, и последним спускавшийся из гондолы Джозеф Меллоун зло рыкнул:
— Кто пустил сюда паяца? Уберите его с крыши!
Крепкие парни из охраны оттеснили Невероятного Орландо от баллонов, и никто из гостей не обратил на этот инцидент ни малейшего внимания, а у меня в голове так и завертелись шестеренки.
«Газ! Газ! Газ!» — прокручиваясь, раз за разом скрипели они.
Миллионер испугался, но почему? Даже выпусти фокусник гелий из одного-единственного баллона, серьезной потерей это счел бы разве что конченый скряга, а никак не наш гостеприимный хозяин. Так почему он всполошился?
— А что это вообще за баллоны? — как бы невзначай поинтересовался я у Адриано Тачини, спускаясь по лестнице перед ним.
— На случай падения давления в дирижабле, — объяснил он, — клапаны немного травят.
Логичное объяснение, но меня оно не удовлетворило. И виной тому был страх миллионера. Чего он боялся?
Гелий легче воздуха, отравить им никого не получится. Заложить заряд среди баллонов тоже не выйдет — охрана ее высочества проверит посадочную площадку непосредственно перед прибытием наследницы престола. Неужели заряд уже в баллоне?
Предположение выглядело логичным, но покоя не давало что-то еще. Какое-то полузабытое воспоминание вертелось на самой границе памяти, ухватить его никак не получалось, и это выводило из себя.
Казалось, вот-вот и соберу все кусочки в единое целое, но не собрал.
Прием закончился, гости двинулись на выход. За воротами немедленно полыхнули ослепительными огнями магниевые вспышки. Фотографы поторопились делать фотографии знаменитостей, и, пока они возились с камерами, я успел отвести Лилиану в сторону.
— До завтра? — улыбнулся, подсаживая подругу в дожидавшуюся ее коляску.
— Не хочешь заехать на чай? — удержала она мою руку.
— Увы, — вздохнул я. — Меня ждут дела.
— В такое время?
— Обещал встретиться с одним человеком, а он свободен только вечером.
— Мне уже надо начинать ревновать? — прищурилась Лили.
— Это вряд ли!
Я прикоснулся губами к кончикам ее пальцев, помахал на прощанье и кивнул Томасу Смиту, который маячил неподалеку. Тот убедился, что его заметили, и зашел в бар.
Питейное заведение для приватной беседы нисколько не подходило, но в этом же заключалось его преимущество: наткнуться на общих знакомых было просто-напросто нереально. По крайней мере, я не мог представить себе миллионера Меллоуна и прочих важных господ из его окружения вот так запросто попивающих пиво с простыми курортниками.
Внутри оказалось нещадно накурено, бренчала расстроенная гитара, цыганского вида дамочка заунывно тянула жалостливый романс. Томас Смит занял свободный столик в самом глухом углу и помахал оттуда рукой. Когда я присоединился к нему, нам выставили по кружке сливочного стаута.
— Что-нибудь узнал? — немедленно потребовал отчета сыщик.
Я осторожно пригубил пиво, оценил сложный вкус с намеком на молочные ириски, но пить не стал. Пиво никогда особо не привлекало меня, даже сладкое и слабоалкогольное. К тому же хотелось сохранить ясность мысли.
— Лев! — дернул меня встревоженный Смит. — Не молчи!
— Результаты вскрытия? — спросил я, слегка опуская темные очки. — Они у тебя?
— Сначала расскажи, что удалось узнать!
— Удалось, удалось, — усмехнулся я. — А теперь дай мне заключение о смерти индуса.
— Мы так не договаривались!
— Когда мы договаривались, я не особо рассчитывал отыскать зацепку. Но отыскал. Боюсь, ты убежишь, не дослушав меня до конца.
— Черт с тобой! — сдался сыщик, передвинул свисавший с плеча планшет на колени и принялся возиться с застежками. — Только не тяни! — потребовал он, подавая мне тоненькую стопочку листов, заполненных на печатной машинке.
Я отодвинулся с ними к газовому рожку и пробежался глазами по тексту, благо читать было особо нечего.
«Причина смерти — „удушение“. Орудие убийства — гибкая мягкая лента, не оставившая видимых повреждений на коже. Следы борьбы отсутствуют».
Время смерти коронер определять не взялся, написал лишь, что убили Рошана в день исчезновения. Дальше шли малопонятные медицинские подробности, из них отметил лишь, что индуса задушили непосредственно после приема пищи, поскольку в желудке были обнаружены непереваренные «кусочки белого теста и мясного фарша». Что за экзотическое кушанье и самое главное — в какой именно забегаловке их употребила жертва, никаких предложений не выдвигалось.
— Ну? — поторопил меня сыщик, допив кружку пива. На дне осталась липкая белая пена.
Я вернул ему заключение коронера и спросил:
— Где и кем было обнаружено тело?
— Лев! — вспылил Томас Смит. — Это переходит все мыслимые границы!
— Где и кем?
Сыщик яростно раздул ноздри, но устраивать скандал не стал. Вытер с усов остатки пивной пены и сообщил:
— Кто-то из приезжих прогуливался за городом и наткнулся на неглубокую могилу. Его толком и не закопали даже.
— Все говорит о тугах, так? — предположил я. — Индус, задушен, неглубокая могила.
Томас откинулся на спинку стула и улыбнулся.
— Ожидая этот вопрос, специально поинтересовался у детектива перспективами расследования. Да, туги — это основная версия. Но душители в городе — это плохо для бизнеса, для курортного — так и вовсе смерти подобно, поэтому отрабатываться будут все варианты. — Смит оперся на стол и мрачно уставился на меня. — Если не хочешь снова стать подозреваемым, рассказывай, что удалось узнать!
— Это лишь мое предположение, — сразу предупредил я, — но советую присмотреться к баллонам с гелием, которые сложены на посадочной площадке.
— Почему? — прищурился Смит.
— Меллоун очень нервно отреагировал на интерес к баллонам. Приглашенный мим просто рядом дурака валял, но его моментально выставили с крыши.
— Гелий летуч, им никого не отравить.
— А кто сказал, что в баллонах именно гелий? Или только гелий? С инертным газом можно смешать что угодно.
Сыщик забарабанил пальцами по краю стола.
— Хлипкая зацепка, — вздохнул он, а потом замер, будто даже дышать перестал. — Как ты сказал? Инертный газ?
— Ну да. А что?
— Гюнтер Клоссе! — объявил Томас Смит и хлопнул ладонью по столешнице. — Химик со специализацией по инертным газам! Он долго здесь отдыхал и частенько бывал в гостях у Меллоуна.
И тут я понял, какое полузабытое воспоминание не давало покоя все это время.
— Гюнтер Клоссе повесился в своем гостиничном номере в Новом Вавилоне, — сообщил я сыщику.
— Именно! — наставил тот на меня указательный палец. — Я читал об этом. Еще удивился: здесь химик был на виду, но сплетен о его интрижках слышать не доводилось. Так с чего ему тогда лезть в петлю?
Смит быстро сложил листы в планшет и вскочил из-за стола.
— Расплатись! — потребовал он и рванул на выход, но сразу вернулся. — Да, ты принес мой кольт?
— Нет, — привычно соврал я, не собираясь расставаться с заткнутым сзади за ремень брюк оружием.
— Черт с ним, после заберу!
— Стой! — рявкнул я и понизил голос: — А паспорт?
— Завтра! — пообещал сыщик и убежал, я заплатил за пиво и вышел на улицу. В голове была сплошная пустота, словно кто-то мокрой тряпкой стер пыль воспоминаний, ощущений и впечатлений сегодняшнего дня. Отстраненность — вот что я ощутил.
Неужели так переволновался?
Захотелось пойти домой и лечь спать, и я даже направился к ближайшему переулку, но навстречу откуда ни возьмись вывернула знакомая парочка: Иван Прохорович и Емельян Никифорович шли, слегка пошатываясь, опираясь друг на друга и пытаясь не упасть.
— Лев Борисович! — обрадовался Красин. — Идемте сейчас же с нами! Здесь поблизости подают чудесную анисовку. Да с ржаной корочкой…
— И в самом деле, граф! — поддержал своего приятеля журналист. — Составьте нам компанию. Будем очень рады!
— Увы, господа, — не удержался я от улыбки, — сдается мне, что вам на сегодня достаточно. Да и я после вчерашнего еще не отошел.
— О! Премного наслышан о спиритическом сеансе! Премного! — закивал Соколов. — В одном вы не правы: для нас ночь еще только начинается! Так, Емельян Прохорович?
— Так! — подтвердил Красин и принялся упрашивать меня пропустить с ними по рюмочке, но я был непреклонен.
— Даже не уговаривайте! Я — спать!
— Ну, граф, воля ваша! — развел руками Соколов.
Я шагнул от них и вдруг обратил внимание на покинувшую ресторан пару. Он — полноватый и с сигарой во рту, она — высокая, стройная, рыжая.
Елизавета-Мария фон Нальц с супругом.
Сердце просто остановилось. Гомон гуляк на площади стих, краски посерели.
Вероятно, я умер.
— Граф! — всполошился Иван Прохорович. — Вы побледнели, словно привидение увидели! Что с вами?
Емельян Прохорович и вовсе хлопнул меня своей мясистой ладонью по спине.
— Леопольд Борисович, да очнитесь же!
Елизавета-Мария с супругом уселись в коляску и укатили в ночь, сердце дрогнуло, нехотя ударило раз-другой, а потом вдруг заколотилось как сумасшедшее, кровь прилила к лицу, зашумела в ушах. Никак не удавалось сделать вдох, но я пересилил себя, со свистом втянул воздух, с хрипом выдохнул.
«С глаз долой — из сердца вон!» — пришла на ум неоднократно слышанная от отца пословица. Некогда я любил дочь главного инспектора до беспамятства, но год вдали от предмета обожания изрядно поубавил мой пыл. Она давно перестала приходить во снах. А это — просто рецидив. Лишь фантомная боль, воспоминание о давно излеченной болезни.
Жизнь продолжалась. И у меня было ради чего жить.
— Лев Борисович! Вам определенно следует принять на грудь сто грамм беленькой!
— Благодарю, господа! Благодарю! — отказался я. — Сердце прихватило, я лучше валидола…
Я распрощался и быстро-быстро, неровной походкой опиумного курильщика зашагал прочь, не слушая предложений сопроводить до дома. На глаза попалась открытая кондитерская лавка, туда и завернул.
— Кофе и эклеры с белковым кремом, — сделал я заказ и тяжело оперся о высокий столик.
— Мы скоро закрываемся! — предупредил хозяин.
— Кофе и эклеры с белковым кремом, — повторил я, — засахаренный фундук, сливочные помадки, безе, сахарное печенье и пару пирожных. Да, вот этих, с краю. Эклеры и пирожные съем здесь, остальное взвесьте по триста грамм и упакуйте. Заберу с собой.
Хозяин подбил на счетах сумму и выпроваживать припозднившегося посетителя не стал. Поставил на огонь кофе, вынес эклеры и пирожные, сам вернулся за прилавок собирать заказ.
— Сахар, молоко? — уточнил он, когда закипела вода.
— И то и другое, — ответил я, расправляясь с эклерами.
Затем долил в выставленный на стол кофе сливок, закинул в него три кусочка рафинада и приступил к вдумчивому поглощению миндальных пирожных.
Туман в голове начал понемногу рассеиваться, мир вновь обрел краски, стих шум в ушах. Убойная доза сахара успокоила нервы ничуть не хуже стакана водки.
К тому же время лечит. Пусть и не всем пациентам суждено дожить до полного исцеления, но так оно и есть. Лечит.
Я вытянул перед собой руку. Пальцы не дрожали.
Вот и замечательно. Любовь — это святое, но вовсе не уверен, что к ней относится безответное обожание незнакомого человека. Это, скорее, из области психических расстройств.
Допив кофе, я расплатился за сладости, вышел из кондитерской и задумчиво огляделся по сторонам. Идти домой расхотелось, вместо этого распаковал пакет с безе. Сунул лакомство в рот, и оно просто растаяло на языке. Я немного постоял на тротуаре, потом без лишней спешки зашагал обратно к площади.
Удивительные зигзаги все же иной раз выписывает судьба. Я убежал на край света и не собирался оттуда возвращаться, но вот стою посреди курортного городишки в восьми часах езды от Нового Вавилона, а кругом не протолкнуться от старых знакомых. Альберт, Шарль, Елизавета-Мария…
Как же так получилось?
Только подумал об этом — и настроение моментально испортилось. Действительно, как?
Крушение дирижабля не было случайным, а ведь именно оно послужило отправной точкой для всех дальнейших событий. Быть может, не было никакого покушения, просто неведомый кукловод столь бесхитростным образом вовлек меня в свою игру?
Но если так, не слишком ли многое он оставил на откуп случаю?
Пакет с безе опустел, я купил в палатке газированной воды без сиропа, напился и уселся на свободную скамейку под фонарем. Желая упорядочить мысли, достал блокнот и принялся рисовать на нем простенькую схему: квадраты и прямоугольники, соединенные стрелками. Люди, события, действия.
Покушение в дирижабле поставил отправной точкой, ненадолго задумался над ролью своих случайных спасителей, но подозревать их в некоем тайном умысле не стал. Я бы и без них добрался до берега вплавь.
Другое дело — индус. Он был пешкой, но именно эта пешка сделала первый ход, одурманив меня в варьете. Сомнений в этом не было ни малейших. Иначе бы от него не избавились.
Но зачем ему поручили сделать это? Кто-то хотел свести меня с Лилианой?
Бред! Даже если не брать в расчет тот немаловажный факт, что я по собственной инициативе зашел в варьете, никто не мог предположить, что мне взбредет в голову покинуть его через черный ход! Кстати, а почему я вообще так поступил?
Я нахмурился, напрягая память, и прищелкнул пальцами.
Мим! Невероятный Орландо развлекал гостей у главного входа, а мне тогда уже просто осточертели его шутки и фокусы. Вертлявый мим до сих пор вызывал глухую неприязнь. Всякий раз, когда видел его…
Всякий раз? А ведь верно!
Мим был в варьете. Мим раздавал карты перед спиритическом сеансом. И сегодня кривлялся у баллонов с гелием тоже он! И как итог: знакомство с Лилианой, ее транс и разгадка покушения на кронпринцессу Анну! Не слишком ли много совпадений?
Я убрал блокнот в карман, оглядел начавшую пустеть площадь и поспешил к Шарлю Малакару, который уже складывал мольберт.
— Шарль! — остановил его. — У меня выгодное предложение!
— Лео! — вздохнул слепой рисовальщик. — Если бы я хотел рисовать портреты преступников, работал бы в полиции.
— Уверяю, тебе понравится, — усмехнулся я и засунул в нагрудный карман художника ассигнацию в пятьдесят франков.
Шарль номинал банкнот определял едва ли не по шороху и потому удивленно присвистнул:
— Да ты никак разбогател?
— Именно! И для этого даже не пришлось грабить банк. Угощайся.
Старик принял сахарное печенье и покачал головой:
— Неисправимый сладкоежка!
— Так ты поможешь?
— Ну что с тобой делать? Садись!
Я развалился на кушетке и закрыл глаза.
— Вытяни все, что сможешь, из моей памяти, — попросил художника. — Убери грим и дурацкую шапочку. Меня интересует, как выглядит человек без них.
— Работать в полицейском стиле?
— Было бы неплохо.
Шарль закрепил на мольберте новый лист, взял карандаш и потребовал:
— Расслабься! Твой талант слепит меня, будто лампа в сотню ватт!
Я постарался, и хоть получилось не с первого раза, но в итоге на холсте возникло лицо мужчины лет тридцати, с прямым носом и впалыми щеками. Он был мне незнаком.
— Точно он? — засомневался я.
— Точно, — подтвердил слепой рисовальщик. — Без грима ты увидел бы его именно таким.
— Отлично!
Убрав рисунок в карман, я помог Шарлю собрать пожитки и подозвал извозчика.
— Эй, Лео! — окликнул меня художник. — Твой пакет!
— Оставь себе! — отмахнулся я, запрыгнул в свободную коляску и скомандовал: — На вокзал!
Накатил азарт, сладкого больше не хотелось. Я толком не помнил, когда ожидался следующий поезд на Новый Вавилон, а времени в запасе уже не оставалось. Так или иначе, все разрешится завтра. И мне чертовски хотелось встретить грядущие события во всеоружии.
Повезло. Почтовый поезд с западного побережья делал остановку в городе в десять ноль две, даже почти не пришлось ждать. Едва успел купить в газетном киоске конверт, набросать инструкции для Рамона Миро и вложить их к портрету мима. Дальше все прошло без сучка без задоринки, просто перехватил возвращавшегося из уборной машиниста и вручил ему конверт и десять франков за труды в обмен на обещание доставить корреспонденцию в целости и сохранности.
Подождав, пока состав тронется в путь, я прямо с вокзала отправил бывшему коллеге телеграмму с просьбой оказать небольшую услугу и отправился домой.
Если мим хоть раз попадал в поле зрения полиции метрополии, Рамон через своих знакомых выяснит его настоящее имя. С отпечатками пальцев это вышло бы несравненно проще, но я ни разу не видел Невероятного Орландо без белых перчаток, поэтому даже не стал тратить время, пытаясь раздобыть вещь, которая побывала у него в руках. Надеюсь, запомненных мной примет окажется достаточно, чтобы прищучить ловкача. Рост, сложение, цвет глаз, навыки фокусника — это вовсе не так мало, как может показаться на первый взгляд.
По ночным улочкам я ходить не стал и столковался с одним из дежуривших на привокзальной площади извозчиков. Тот доставил меня на место буквально за десять минут.
Я расплатился и только прошел в калитку, как с крыльца поднялась фигура в темном плаще. Рука сама собой стиснула рукоять «Цербера», большой палец сдвинул флажок предохранителя, и едва слышно треснул электрический разряд, но тут незваный гость откинул с головы капюшон, и в темноте летней ночи забелело бледное словно мел лицо Лилианы.
— Лео! — со слезами в голосе прошептала девушка. — Они собираются тебя убить!
Шок — это не только тогда, когда человек впадает в ступор от неожиданного известия. Зачастую в шоковом состоянии люди успевают натворить таких дел, что после только диву даешься, откуда взялось столько сил.
Жизнь приучила меня в критических ситуациях не замирать на месте, превращаясь в неподвижную мишень, и потому первым делом я затащил Лили в дом, потом задвинул засов и лишь после этого спросил:
— Кто и зачем?
Лилиана всхлипнула:
— Туги, Лео! Это моя вина — из-за отказа выступать они собираются тебя убить!
— Стой! — приказал я, налил из графина воды и всучил стакан подруге. — Пей!
Руки Лилианы ходили ходуном, она даже облилась, но все же пересилила себя и начала пить, выстукивая зубами о стекло звонкую дробь.
— А теперь давай по порядку, — успокаивающе погладил я гостью по плечу, помогая снять плащ. — Какое конкретно обстоятельство навело тебя на мысль, будто мне угрожает опасность?
— Да письмо же! — всплеснула руками Лилиана и полезла в сумочку. — Оно лежало под подушкой! Я нашла его, когда ложилась спать!
— Позволь, — попросил я, забирая мятый листок, заполненный крупными печатными буквами, словно автор намеревался скрыть свой почерк или же попросту был малограмотен.
Никаких зацепок послание не дало. «Станцуй — и богиня отпустит. Откажешься — он умрет», — и все.
— Хм… — промычал я. — И ты кинулась ко мне посреди ночи, чтобы предупредить? Не могла послать записку?
— Лео, ты не понимаешь? Я никому не могу доверять! Вдруг это один из них?
— И конечно, лучше поехать одной…
— Ты дал мне маузер!
— А родители? Что подумают они?
— Я уже взрослая! — отрезала Лилиана, прижалась ко мне и заплакала. — Лео, мне так страшно! Я боюсь тебя потерять! Я никогда себе этого не прощу…
— Никто мне ничего не сделает, — пообещал я, обнимая подругу. — И тебе — тоже. Я этого не допущу.
— Лео, это же туги! Они неуловимы!
— Вздор.
— И вовсе не вздор!
Лилиана подняла на меня залитое слезами лицо, и я осторожно поцеловал ее; на губах остался соленый вкус. Лили задрожала, и я потребовал:
— Прекрати истерику!
— Я не истеричка!
Но я ничего не стал слушать, подхватил Лилиану на руки и понес в спальню на второй этаж. Нам обоим стоило успокоить нервы, а мне был известен надежный способ добиться этого если уж не самым быстрым образом, то самым приятным — совершенно точно.
Потом я лежал в полной темноте, прислушивался к легкому дыханию ночной гостьи и пытался разобраться в своих чувствах к ней. Страсти не было, но меня влекло к Лилиане, сильно влекло. И уж точно не хотелось причинить ей боль.
Я должен был позаботиться о ней. И собирался сделать все, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Но не сейчас, утром.
А сейчас только и оставалось, что лежать рядом и не шевелиться, пусть и начинала отниматься затекшая рука.
Я думал. Думал о том, что настроения Лилианы схожи с маятником, который кто-то хитрый раскачивает из стороны в сторону и увеличивает амплитуду движения. Осторожно-осторожно, чтобы ни в коем случае не повредить хрупкий механизм.
Безопасность — испуг. Уверенность в собственных силах — нервный срыв. И так — без остановок и передышек.
Или раскачивали вовсе не ее, а меня?
Лилиана вдруг открыла глаза и спросила:
— О чем задумался?
Я с облегчением высвободил затекшую руку и откинул с девичьего лица локон черных волос.
— Пытаюсь угадать, какой у тебя талант, — ответил я, не желая делиться собственными раздумьями.
— Тебя это и в самом деле сейчас заботит? — удивленно захлопала ресницами Лилиана.
— Ну да, — подтвердил я. — Как-то же ты меня в себя влюбила. Вдруг это работа твоего таланта?
— Я такая уродина?! — оскорбилась Лили. — Скажи, что ты пошутил! Лео, ты просто не можешь оказаться таким подлецом!
— Пошутил. Конечно, пошутил.
— Ужасное у тебя чувство юмора! — пожаловалась Лили, устраивая голову у меня на груди. — А талант мне от матушки достался, самый бесполезный из всех возможных. Мы умеем верить.
— Не понял? — опешил я.
— Если мы в кого-то или во что-то искренне верим, наш талант это усиливает, делает реальным. Например, мама верит в папу. Верит, что ему все по силам. С ней он словно молодеет, не обратил внимания?
— А во что веришь ты?
— Понемногу начинаю верить в тебя, — сообщила Лили и хихикнула. — В четыре года я ужасно боялась привидений и однажды увидела в темном коридоре жуткий призрак. Перебудила своим криком весь дом. Мама тогда долго успокаивала меня. Мне кажется, она и лауданум начала принимать, чтобы не поверить случайно во что-то плохое. Лео…
— Да?
Я ожидал встречного вопроса о своем таланте, но вместо этого Лилиана попросила:
— Поцелуй меня и скажи, что все будет хорошо.
— Я никому не дам обидеть тебя.
— Так, значит, мне не выступать?
— Нет. И не думай даже. Я все улажу.
— Что тут можно уладить, Лео?!
— Спи! — шикнул я. — Утро вечера мудренее. Так у нас говорят.
— Как скажешь, любимый.
Лилиана сладко зевнула и вскоре задремала, а я так и лежал, вслушиваясь в скрипы и шорохи старого дома. На первом этаже отбили двенадцать раз часы, я расслышал звон, уже проваливаясь в сон. А потом — клац! — и по нервам ударил приглушенный металлический лязг.
Сердце ушло в пятки, оттуда прыгнуло к горлу и заметалось как безумное в груди, но я задавил панику и вскакивать с постели не стал. Вместо этого, стараясь не разбудить Лилиану, выбрался из-под простыни, нашарил в сброшенной на пол одежде кольт и аккуратно оттянул большим пальцем спицу курка. Тихий щелчок Лили не услышала.
Одеваться не стал, двинулся на выход, как был — в чем мать родила. Звук не походил на попытку злоумышленников сдвинуть засов входной двери или взломать одну из рам, скорее, напомнил лязг дверцы клетки с удавом.
При мысли об этом спину покрыла испарина, я беззвучно выругался и заглянул в спальню напротив. Никто там не прятался, окна оказались закрыты.
По скрипучей лестнице я спустился на первый этаж, прошел через гостиную — порядок! — и осторожно скользнул в кухню. Скользнул — и сразу помянул нечистого. Клетка на столе стояла с распахнутой дверцей, удава в ней не оказалось.
Немалых размеров гадина — не лучшее домашнее животное, но побег удава, особенно удава сытого, вовсе не повод для паники. Управлялась с ним Лили, справлюсь и я. Главное только отыскать зверюгу, прежде чем она уползет к соседям.
На лестнице в подвал что-то зашуршало, и я двинулся в ту сторону, стараясь не шлепать босыми ступнями по доскам. Жалея, что не удосужился хотя бы натянуть штаны, перехватил рукоять двумя руками, прижал пистолет к груди и осторожно заглянул на лестницу. Первое, что увидел, — грязную и заскорузлую пятку.
Человеческую.
Резко отступив, я спрятался за простенок и шумно перевел дух. Неизвестный на ступеньках и пропавший удав могли быть никак не связаны друг с другом, но мне почему-то в это совсем не верилось. Я быстро вернулся на лестницу и обвел пистолетом захламленное нутро подвала. Там никого не оказалось.
А вот на лестнице… На лестнице лежал чернобородый индус в просторной темной рубахе и шароварах. Лежал и не дышал. Сложно дышать, когда вокруг шеи у тебя обвился удав.
Забрался в дом, вытащил удава, тот дотянулся до шеи и придушил, заставив случайно свалиться в подвал?
Возможно, кого-то другого подобное объяснение и устроило бы, только не меня. Я опустился на корточки и просунул ладонь под голову мертвеца. Пальцы сразу угодили во что-то липкое. Причиной смерти стало не удушение, а проломленный затылок.
— Драть! — послышалось из темного угла, и на сундук взобрался беловолосый лепрекон. — Такую инсценировку испортил! — И коротышка похлопал себя по ладони надетым на правую руку кастетом сыщика. — Утром крику было бы…
— Труп в сундук, удава в клетку! — приказал я, и тут наверху хлопнул пистолетный выстрел и раздался пронзительный женский визг!
— Драть! — подпрыгнул от неожиданности лепрекон, а я развернулся и со всех ног метнулся на второй этаж. Взбежал по лестнице и чуть не столкнулся с Лилианой, голой и с дымящимся пистолетом в руке.
— Там! — вскрикнула она, бросаясь мне на шею. — В спальне! Я его застрелила!
В любом другом случае я бы только порадовался столь страстным объятиям обнаженной красотки, но сейчас было откровенно не до того.
— Тихо! — потребовал я тишины, отстранил Лили и заглянул в спальню. На ковре лежал индус с дырой во лбу. Крови было совсем немного, широко распахнутые глаза мертво уставились в потолок.
— Я проснулась, тебя нет, — начала причитать Лилиана. — Перепугалась, достала из сумочки пистолет, и вдруг — он…
— Ты все сделала правильно, — уверил я, обнял Лили и забрал пистолет. — Ясно?
— Ясно, — кивнула Лилиана, до сих пор потрясенная нападением.
— Прикройся чем-нибудь, — потребовал я и сам принялся натягивать брюки. Затянул ремень, кольт засунул сзади. Металл неприятно похолодил кожу, но ничего менять не стал, лишь накинул сверху сорочку. Затем ухватил мертвеца под мышки и поволок тело к лестнице. — Не отставай! — позвал замешкавшуюся Лилиану.
Она выскочила из комнаты с простыней в руках и поспешила следом.
Нисколько не церемонясь с покойником, я стащил его на первый этаж и бросил на кухне, а там лепрекон указал на взломанную оконную раму.
— Драть, не заметил!
Я ухватил его за шиворот, оторвал от пола и рыкнул:
— Шампанское! Быстро! — и выкинул коротышку на улицу.
— Что происходит, Лео? — присоединилась ко мне Лилиана.
— Все в порядке.
— Мне страшно!
— Все будет хорошо, — пообещал я.
— Как — хорошо?! Я человека застрелила!
— Тсс! — прошипел я, притянул Лилиану к себе и поцеловал в губы. — Ты нас спасла. Ты меня спасла, понимаешь? Он убил бы нас обоих.
Убрав маузер в верхний ящик кухонного стола, я ухватил индуса с дыркой во лбу и оттащил его в подвал. Когда вернулся, Лилиана уже превратила простыню в некое подобие римской тоги.
— Почему клетка пустая? — прошептала она.
Ответить я не успел: требовательно постучали в дверь.
— Откройте, полиция!
И сразу за окном послышалось:
— Пст!
Уж не знаю, где лепрекон умудрился раздобыть шампанское, но он нас буквально спас. Я ухватил протянутую бутылку, размотал проволоку и крутанул пробку.
Хлоп! — из горлышка хлестанула пена.
И снова — стук в дверь!
— Откройте немедленно!
Застегнув на пару пуговиц сорочку, я отодвинул засов, но полицейским в дом зайти не дал, встав на пороге с бутылкой в руке.
— Оп! — пьяно выпучил глаза. — Господа, а мы вас не звали!
Лилиана с вовсе даже непритворным визгом скрылась в гостиной.
Бутылка шампанского, полуголая девица…
Констебли понимающе переглянулись, но приносить извинения не стали.
— Вы шумите и мешаете соседям! — заявил один.
— Они решили, что слышали выстрелы! — поддакнул ему другой.
— Ну что вы, какие выстрелы, — разыграл я смущение. — Уверяю вас, этого больше не повторится!
— В следующий раз доставим в участок за нарушение общественного порядка!
— Нет-нет, шампанского больше нет…
Констебли снова переглянулись, и более опытный предупредил:
— Мы за вами присмотрим!
— Премного благодарен! — хохотнул я и захлопнул дверь. Быстро задвинул засов, поставил бутылку на стол и рванул в подвал. Потребовалось приложить определенные усилия, дабы снять с шеи индуса удава, но я справился с этим довольно быстро и вернул змею в клетку.
— Лео, что нам теперь делать? — простонала Лилиана, которая вся дрожала как осиновый лист.
— О, у меня грандиозные планы на эту ночь! — нервно рассмеялся я и сунул Лили бутылку шампанского. Сам вытащил из ящика стола маузер, заодно прихватил с полки пару стаканов и вслед за подругой поднялся на второй этаж. В спальне первым делом подпер открывавшуюся внутрь дверь креслом и принялся избавляться от одежды.
— Лео, мне страшно! — поежилась Лилиана.
— Я все решу, — пообещал я, разливая шампанское. — До дна!
Мы выпили, и я притянул подругу к себе. Заснуть после случившегося нечего было и пытаться, но сон в мои ближайшие планы и не входил…
Утром болела голова. Бутылку шампанского прикончила Лилиана, но и выпитого мной стакана оказалось достаточно, чтобы дать зарок никогда больше в рот не брать эту гадость. Одна маета от этих пузырьков.
Во сне Лили раскрылась, и какое-то время я лежал и любовался ее наготой, но вскоре подруга проснулась и быстро натянула на себя простыню.
— Фи, Лео! Как не стыдно! — укорила она меня, вспомнила о вчерашнем, и бесцветно-серые глаза наполнились слезами. — Ох, Лео! Что же нам теперь делать?
— Тебе — ничего. Я сам все решу.
— Но я застрелила человека!
— Если не будешь говорить об этом всем и каждому, никто ничего не узнает.
— Мы должны сообщить в полицию!
Я обнял Лили и погладил ее по голове:
— Мы никому ничего не должны. Туги вне закона, ты ничего плохого не сделала, никто тебя не осудит, но разве тебе нужен скандал? Газетчики обожают подобные сенсации!
— А тело?
— Я обо всем позабочусь.
Лилиана поцеловала меня и шепнула:
— Спасибо! — и сразу потребовала: — Отвернись!
— Зачем? — удивился я.
— Ну Лео!
— А кто обещал усладить мой взор экзотическим танцем?
— Это другое, Лео. Отвернись!
Я послушался, Лили выскользнула из-под простыни и сразу ойкнула.
— Все в порядке? — встревожился я.
— Ты ночью совсем меня загонял! — пожаловалась Лилиана. — Если не смогу танцевать, это будет на твоей совести!
— Что? — не понял я. — Танцевать? Но мы же договорились!
В запале я позабыл о просьбе Лили, и та поспешила прикрыть свою наготу подхваченным со стула ворохом одежды.
— Я не собираюсь жить в страхе! — отрезала Лили. — Изо дня в день бояться шагов за спиной! А если с тобой что-то случится, я этого никогда себе не прощу!
— Нельзя идти на уступки шантажистам!
— Это последний раз! Ты же сам видел записку!
— Написать можно что угодно!
— Лео! — строго оборвала меня Лилиана. — Я приняла решение и от него не отступлюсь. Я убила человека, понимаешь ты это или нет? Такого больше не должно повториться!
— Пообещай, что, если я успею во всем разобраться до концерта, ты не выйдешь на сцену.
— На мой взгляд, все и так понятно!
— Лили!
— Хорошо! Обещаю! А теперь будь добр, выйди из спальни, мне надо одеться!
Откинув простыню, я поднялся с кровати, и Лилиана с возмущенным видом отвернулась, щеки ее покраснели.
— Ты вот мне нисколько не мешаешь, — подлил я масла в огонь, не спеша надевать кальсоны.
— Бесстыдник! — выдохнула Лили.
Эта пикировка могла стать началом чего-то весьма увлекательного, но уже давно рассвело, и в запасе оставалось не так много времени, чтобы потянуть за ниточки, которые торчали из клубка загадок. Я быстро оделся, взял кольт и отодвинул от двери кресло. Осторожно выглянул в коридор, убедился в отсутствии опасности и заглянул в комнату напротив. Там никого не было.
За спиной хлопнула дверь. Лили закрылась и принялась шуршать одеждой.
— Лео, где мои бусы? — крикнула она вскоре.
— Посмотри на кресле! — ответил я и спустился на первый этаж. Удав спал в клетке, рядом на столе лежал сплющенный комочек металла — деформированная пуля, вся в засохшей крови.
— Что за черт? — не понял я и спустился в подвал. Мертвых индусов там не оказалось, лишь на полу чернело несколько неприятных на вид капель. На всякий случай я приподнял крышку сундука и заглянул внутрь, но ничего, кроме старого тряпья, не обнаружил.
Не иначе от тел избавился лепрекон, и оставалось лишь надеяться, что ему хватило ума выкинуть покойников в озеро, предварительно вспоров им животы.
Я вернулся на второй этаж и постучал в спальню.
— Входи! — разрешила Лилиана.
Она стояла перед зеркалом и расчесывала волосы, на столике лежали пудреница и губная помада. Я взял маузер, поставил его на предохранитель и убрал в девичью сумочку.
— Не расставайся с ним, хорошо?
Лилиана посмотрела на меня с неприкрытым сомнением, но все же пообещала:
— Хорошо.
И в этот момент на улице мявкнул клаксон.
— Что это? — вздрогнула Лили.
— Это за мной, — вздохнул я. — Если уеду, просто захлопни дверь. Договорились?
— Договорились.
Я обнял Лили и поцеловал.
— Скоро увидимся, — пообещал я и побежал вниз.
Прежде чем успел выйти из дома, клаксон просигналил еще два раза. Я выскочил за дверь и замахал руками.
— Хватит! Соседей разбудишь, опять полицию вызовут!
Томас Смит, сидевший за рулем самоходной коляски, прекратил терзать клаксон и усмехнулся.
— Бурная ночная жизнь?
— Не без этого, — подтвердил я, усаживаясь рядом с ним.
— Всегда завидовал тем, кто умеет брать от жизни все, — вздохнул Смит, выворачивая руль.
Самоходная коляска тронулась с места, я оглянулся на дом и возмутился:
— Стой! Я думал, ты паспорт привез!
— Привез, — подтвердил сыщик. — Но услуга за услугу.
— Услуга?! А с газом тебе кто помог?
— Заключение коронера по индусу получил? Получил. За баллоны в расчете.
— У меня у самого сегодня полно дел! — разозлился я. — Объясни, что происходит!
— Ты был прав насчет газа, — сообщил Томас Смит, не рискнув и дальше испытывать мое терпение. — В баллоны с красными вентилями закачана усыпляющая смесь.
— С красными вентилями? — удивился я. — Не помню таких!
— Значит, не обратил внимания, — решил Томас Смит, выворачивая на бульвар. — Помимо гелия, в эти баллоны закачан некий газ тяжелее воздуха. Эксперимент на мышах показал, что он обладает усыпляющим действием.
— Заполни амфитеатр этим газом — и делай что хочешь.
— Именно, — кивнул сыщик. — Но дальше начались странности. Местная полиция сообщила о газе в столицу, и ночью из имперской канцелярии пришел приказ арестовать Меллоуна.
— И что же странного? — не понял я.
— Обвинить его надлежит вовсе не в подготовке покушения на кронпринцессу, ее визит, к слову, не просто отменен — по официальной версии, он никогда и не планировался. Обвинить его следует в подготовке взрыва самоходного аппарата на реактивной тяге с целью дискриминации достижений науки.
— Вот оно как? — хмыкнул я, заподозрив, что вчерашняя речь миллионера о неуместности инвестиций в угольную отрасль сильно разозлила кого-то из окружения ее императорского величества. — Хотят максимально дистанцироваться от неминуемого скандала?
— Агентству Пинкертона официальной телеграммой выразили благодарность за раскрытие заговора, но от дальнейшего участия в деле рекомендовали воздержаться. И «рекомендовали» — это еще мягко сказано.
— Так куда мы едем?
— К вилле Меллоуна.
— На кой черт?
— Ты видел местных полицейских? Охрана устроит им кровавую баню!
— Тебе не все равно?
— Агентство всегда доводит расследование до конца. Нас наняла не
«Форд-Т» переехал через рельсы электрической конки и выехал из города. Я вконец обозлился и, не скрывая раздражения, спросил:
— И ты собираешься воевать с охраной Меллоуна? Двое против… сколько их там?
— Я не собираюсь ни с кем воевать! За кого ты меня принимаешь? За героя бульварного романа? Пусть свой хлеб отрабатывают констебли, мы просто присмотрим, чтобы все шло по плану.
Самоходная коляска проехала под железнодорожным мостом и покатила между крутых холмов. Вскоре над деревьями замаячила высоченная причальная мачта, но Смит к вилле миллионера приближаться не стал и повернул на проглядывавшие из травы тележные колеи. Какое-то время самоходная коляска жутко пыхтела, взбираясь на пригорок, а когда на середине склона попалась полянка с покосившимся сараем, сыщик заглушил двигатель и выбрался из-за руля.
— Лев, помоги! — позвал он меня к дорожному ящику, закрепленному позади.
— Паспорт! — напомнил я. — Сначала верни мой паспорт!
Томас раздраженно выругался, но упрямиться не стал, отдал документы и откинул крышку дорожного ящика.
— Помогай! — потребовал он.
Я заглянул внутрь и присвистнул.
В ящике лежал переносной «Гочкинс». Пулемет был снабжен оптическим прицелом, деревянным прикладом с пистолетной рукояткой и складными сошками. Питание шло из жестких лент-кассет.
Сыщик взвалил себе на плечо ящик с боекомплектом и отправился по едва заметной тропинке в кустах к вершине холма. Я двинулся за ним с пулеметом.
Встав под деревьями на вершине холма, Томас Смит опустил ящик с патронами на траву, призывно свистнул, и к нам присоединилась его ассистентка со снайперской винтовкой и свисавшим с шеи биноклем.
— Ну? — спросил Смит, забирая у девушки карабин с трубкой оптического прицела длиной едва ли не в половину ствола.
— Объект на месте. Полиции еще не было. Утром приезжал архитектор, но он уже уехал, — по-военному четко доложила брюнетка.
— Прислуга?
— В доме.
Я не выдержал и возмутился:
— Томас, зачем тебе я?
— Я снайпер, — заявил в ответ сыщик, накинув на плечо ремень винтовки, и указал на ассистентку. — Она наблюдатель. А ты наш засадный полк. С пулеметом справишься?
У меня вырвался горестный вздох.
— Что не так? — нахмурился сыщик.
— Не мог предупредить, чтобы оделся попроще? Представляешь, как сложно отстирать от травы светлую ткань?!
Смит махнул рукой помощнице, и та выволокла из кустов два рулона брезента.
— Так справишься с пулеметом или объяснить? — повторил сыщик свой вопрос.
— Справлюсь, — пробурчал я, снял пиджак и повесил его на засохший сук.
Томас Смит заметил заткнутый за ремень кольт и потребовал:
— И пистолет верни.
— Черта с два! — хмыкнул я. — Ты за это деньги получаешь, а я твою задницу бесплатно прикрывать должен?
— А кто помог тебе с полицией?
— Ну я же здесь?
— Черт с тобой, оставляй! — разрешил Смит, посмотрел на часы и поторопил: — Готовься, сейчас констебли приедут.
Я машинально взглянул на хронометр — было без семи минут десять. Вряд ли арест займет много времени, а до гала-концерта — полно времени. Если только…
— Слушай, Томас, а концерт не отменят?
— Ну сам посуди, кто станет отменять самое ожидаемое культурное событие этого года из-за ареста главного спонсора? Искусство — это тот же бизнес. Ничего личного.
Я кивнул, осторожно выглянул из-за кустов и осмотрелся. Вилла отсюда была как на ладони. Простреливалась не только подъездная дорога, но и все пространство от ограды до ближайших деревьев. А это — метров пятьдесят, если не больше, редкий счастливчик пересечет его под пулеметным огнем. Да и сыщик производил впечатление опытного стрелка.
Примяв траву под кустом развернутым брезентом, я перенес на позицию «Гочкинс», разложил сошки, упер их в землю и пошатал пулемет из стороны в сторону. Затем притащил ящик с патронами, откинул крышку и вставил в прорезь ствольной коробки с правой стороны кассету на тридцать патронов. Взвел затвор, повернул рукоятку, выставляя автоматический режим стрельбы, и все это — согнувшись, чтобы не маячить на фоне кустов.
Потом я закатал рукава сорочки, внутренне поморщился и улегся на брезент. Черт с ним, с костюмом — дело есть дело.
— Интересная наколка, — задумчиво отметил Томас Смит, заметив выглянувший из-под рукава браслет из крестов. — В любом досье в качестве особой приметы значиться будет.
— Мне бояться нечего, — проворчал я, снял темные очки и, уперев приклад в плечо, посмотрел в оптический прицел пулемета. — Как пристрелян?
— На этой дистанции можешь никак не корректировать.
— Надеюсь, и не придется.
— Едут! — сообщила ассистентка сыщика.
Да я и сам уже расслышал надрывистое стрекотание порохового двигателя. Вскоре из-за холма выполз полицейский броневик, следом катили два конных экипажа.
— Цирк на конной тяге, — вздохнул Томас и устроил цевье винтовки на стволе поваленного дерева, за которым расположился.
Я осмотрел колонну в прицел и был вынужден с сыщиком согласиться. Выглядели провинциальные полицейские в громоздких бронекирасах и устаревших шлемах и в самом деле нескладно. Главным их козырем мог стать пулемет броневика, но и с этим было не все гладко: вместо обычного крупнокалиберного гатлинга в башенке на крыше был установлен обычный «максим».
— Сейчас начнется, — прошептал Томас Смит и шумно выдохнул, успокаивая дыхание.
Колонна подъехала к воротам виллы и остановилась, констебли выбрались из колясок с винтовками в руках. Было их не больше десяти. Я перевел взгляд на трехэтажную виллу с мраморными колонами фасада и лепниной на опоясывавших дом карнизах. Часть окон закрывали шторы, в остальных никого видно не было.
Перепуганный сторож поспешно отпер ворота, броневик рыкнул движком и проехал за ограду. Конные экипажи остались на улице, выстроившиеся вдоль каменного забора констебли так же не стали забегать следом. Из каретного сарая и конюшни вышли удивленные работники, явно из местных, детектив в штатском взмахом руки направил их на улицу, а сам на негнущихся ногах зашагал через двор.
Мне исполнительного полицейского было немного даже жаль. Еще не так давно я и сам мог оказаться на его месте.
— Черный ход, идиоты! — простонал Томас Смит, но переживал он раньше времени: четыре констебля, сгибаясь под тяжестью защитного снаряжения, побежали вдоль забора к задней калитке.
Детектив подошел к входной двери и позвонил. Никто не открыл. Он позвонил еще раз, затем постучал, а после и вовсе несколько раз приложился ногой.
Смит оторвался от прицела и посмотрел на помощницу.
— Дом никто не покидал! — поспешила уверить та сыщика.
— Очень интересно, — проворчал он.
Полицейский в штатском что-то крикнул, порыв ветра донес лишь обрывок команды, и сразу тронулся с места броневик. Под тарахтение порохового движка он подъехал к вилле, задний борт откинулся, из кузова выскочили констебли с обрезком бревна. Удерживая таран за вбитые в него железные скобы, они слаженно размахнулись и с первого же удара вышибли входную дверь.
От ограды, тяжело переваливаясь на бегу, засеменили полицейские с винтовками наперевес. Детектив в штатском не стал их дожидаться и с револьвером в руке бесстрашно шагнул через порог, но уже пару секунд спустя пулей вылетел обратно и закашлялся.
— Что за дела? — нахмурился Томас Смит, когда констебли оцепили дом, а детектив уселся на подножку броневика и закурил.
— Что-то пошло не так, — хмыкнул я, отрываясь от пулемета.
— Никто не выходил! Клянусь! — обмерла ассистентка.
Сыщик выругался, отложил винтовку на брезент и поднялся на ноги.
— Ждите здесь, — приказал он и начал пробираться через кусты к спускавшейся с холма тропинке.
— И долго ждать? — крикнул я ему вслед.
Сыщик только отмахнулся.
А полицейские и не думали входить в особняк, прикладами винтовок они рассадили окна первого этажа и разошлись в разные стороны. Один из кучеров получил от детектива записку, развернул конный экипаж и покатил в город.
Я посмотрел на хронометр и беззвучно выругался. Чем хорош наличный расчет, так это тем, что цена оговаривается заранее. А услуга за услугу — слишком уж расплывчатое определение. Терять здесь целый день по милости сыщика? Только не сегодня!
Но тут из-за холма выехал знакомый «Форд-Т». Полицейские на воротах преградили самоходной коляске дорогу, и сыщику пришлось идти во двор пешком. Там Смит перекинулся парой слов с руководившим операцией детективом — судя по активной жестикуляции, в выражениях они себя не стесняли, и заглянул в дом. Но выскочил наружу сыщик едва ли не быстрее своего предшественника.
Когда Томас уселся в самоходную коляску и отправился в обратный путь, я расправил рукава сорочки, надел пиджак и принялся разряжать пулемет.
— Эй, мистер, вы куда? — всполошилась брюнетка.
— Вниз, — коротко сообщил я, взгромоздил на левое плечо патронный ящик, правой рукой ухватил пулемет и отправился к сараю, возле которого сыщик останавливался в первый раз.
Там мы с ним и столкнулись.
— Уже пришел? — поморщился Смит, выбрался из-за руля и откинул крышку дорожного ящика. — Убирай.
— Что с Меллоуном? — спросил я, избавляясь от оружия.
— Мертв, — лаконично ответил Смит и свистнул, подзывая ассистентку.
— И? — выдал я, намекая на продолжение.
— И дело закрыто. Окончательно и бесповоротно. Идеальный вариант. Можно продавать этот драндулет и отправляться домой. — Сыщик похлопал по капоту «Форда-Т». — Не интересует?
Самоходная коляска меня не интересовала. Интересовали подробности.
— Что случилось с Меллоуном?
— Самоубийство. Неисправность баллона с отравленным газом. Банальная неосторожность. Расследовать будут местные. Детектив уже вызвал коронера.
Я задумчиво потер подбородок.
— Но в баллонах из амфитеатра отравы не было?
— Не было, — подтвердил сыщик, забрал у спустившейся с холма ассистентки винтовку и убрал ее к пулемету. — Только теперь это не имеет никакого значения.
— А Меллоун точно мертв?
— Мертв, не сомневайся. Наткнулся на него в прихожей, — передернул плечами Смит и забрался за руль. — А тебе-то что?
— Странно все это, — пожал я плечами. — Теперь в расчете?
— В расчете.
И мы поехали в город.
Как истинный джентльмен, я уступил даме сиденье, а сам всю дорогу стоял на подножке и держался за крышу. Запылил костюм, но не слишком сильно.
Томас Смит предложил подвезти меня до дома, я попросил его остановиться у «Трех лилий», поскольку намеревался заглянуть в варьете.
— Кольт верни, — в очередной раз потребовал сыщик.
— Завтра, — пообещал я.
— Завтра меня здесь уже не будет.
— Тогда заезжай вечером, — предложил я и махнул рукой. — Все, бывай!
На глаза попался шагавший к черному ходу управляющий, я нагнал его в переулке и прижал к стене.
— Ни звука! — потребовал, вытаскивая заткнутый за пояс кольт.
Конферансье округлил глаза и проверещал:
— Забирайте бумажник и часы! Только не убивайте!
— Заткнись! — легонько пихнул я его свободной рукой. — Просто ответь на вопросы и останешься цел. Понял? Если понял, кивни.
Конферансье кивнул.
— Кто приходил договариваться о выступлении Черной Лилии на гала-концерте?
— Откуда вы…
— Кто?!
— Режиссер! Рубер его фамилия!
— Кто присутствовал при разговоре?
— Никто.
— Кому ты об этом рассказал?
— Никому! Это ж немалые деньги! Кредиторы бы вмиг налетели!
Я вернул пистолет за пояс, отпустил управляющего и даже оправил смятый лацкан его пиджака.
— Как ты сообщил об отказе? — спросил после этого.
Конферансье ненадолго задумался, потом неуверенно произнес:
— Он сам за ответом пришел, сидел в баре и пил. Я спустился и сказал: так, мол, и так, не получится ничего. Завязала Черная Лилия с выступлениями.
— И слышали это…
— Да все и слышали!
— Все ясно с тобой, — поморщился я и предупредил: — О нашем разговоре — никому, понял?
Конферансье кивнул, я похлопал его по плечу и отправился домой.
Шел без всякой надежды застать Лилиану, так оно и получилось — еще от калитки заметил воткнутую в дверь записку. С недобрым предчувствием развернул ее, но нет — это была телеграмма от Рамона Миро. Он просил срочно позвонить.
Не став заходить в дом, я развернулся и поспешил на телеграф. Если поначалу улочки курортного городка казались на редкость запутанными, а сам он своими размерами вызывал уважительное опасение, то за три последних дня расстояния съежились, будто шагреневая кожа. Куда ни пойди, все близко, буквально рукой подать. Вот так и с телеграфом — не прошло и пяти минут, как я оказался на месте.
Сразу заказал звонок в Новый Вавилон и промаялся несколько минут в тягостном ожидании, пока освободится линия. А когда меня пригласили в переговорную кабинку, быстро поднял трубку и под хрип помех услышал:
— Лео, это ты?
— Да, говори!
— Твой фокусник — это некий Роман Гранде, предположительно из ирландских цыган. Год назад задерживался по запросу Лондона, но обошлось без предъявления обвинений. До ареста выступал с трюками по второсортным циркам, после освобождения перебрался в Монтекалиду, там ни в чем предосудительном замечен не был.
Я обдумал услышанное и вздохнул.
— Не уверен, что это поможет, но — спасибо, Рамон. Деньги ты отработал.
— Лео! Лео! — окликнул меня бывший сослуживец. — Это еще не все!
— Говори!
— Поскольку Гранде подозревался в поддержке ирландских националистов, его дело вел Третий департамент. Все это время он находился в их тюрьме.
Третий департамент занимался выявлением иностранных шпионов, доморощенных сепаратистов, религиозных фанатиков и малефиков, поэтому их подопечные содержались отдельно от обычных уголовников в особо охраняемых казематах Ньютон-Маркта.
— Знаешь, с кем он делил камеру? — спросил Рамон.
— Говори! — рявкнул я, заставив вздрогнуть проходившую мимо переговорной кабинки старушку.
— Его сокамерником был Марлини!
Маэстро Марлини занимался, как он считал, «научным» гипнозом и так наловчился манипулировать сознанием людей, что сумел выкрасть секретный состав новейшего алюминиевого сплава, который шел на изготовление корпусов дирижаблей. В итоге его арестовали по обвинению в сотрудничестве с египетской разведкой, но до суда дело так и не дошло. В расследовании оказалась замешана дочь главного инспектора полиции метрополии, а сам гипнотизер не стал запираться и сдал Третьему департаменту всех известных ему агентов Александрии.
— Да чтоб тебя! — не удержался я. — Ты уверен?
— Узнал от надзирателя, — подтвердил Рамон. — Говорит, они крепко сдружились.
— Проклятье! — прошипел я.
У маэстро Марлини был на меня зуб, ведь именно я приложил руку к его аресту. И это обстоятельство объясняло если и не все, то очень многое. Невероятные трюки бессловесного мима — так уж точно. Гипнотизер мог заставить публику поверить во что угодно.
— Рамон! — заторопился я. — Гранде находится на учете Третьего департамента, а значит, в картотеке есть его адрес. Сможешь узнать?
— Уже! — рассмеялся мой бывший напарник. — Это будет стоить тебе еще две сотни.
— Диктуй! — потребовал я, доставая блокнот.
Записал улицу, номер дома и апартаментов, поблагодарил Рамона и опрометью выскочил из кабинки. На выходе поинтересовался у клерка, как далеко отсюда находится продиктованный мне адрес, оказалось — не слишком. Даже почти не пришлось делать крюк, чтобы заскочить домой.
По дороге я пытался составить все известные обрывки в единую картину, но нисколько в этом не преуспел. Ясно было лишь, что участие в этом деле Марлини является ключевым. Никак не могло оказаться простым совпадением, что покушение на меня случилось в окрестностях городка, где обосновался бывший сокамерник этого прохвоста. И ладно бы просто обосновался! Варьете, спиритический сеанс, амфитеатр — раз за разом мим подводил меня к тем или иным решениям.
Но зачем?! На кой черт ему это понадобилось?
Месть? Месть — это нанять убийцу и занять место в партере, а к столь изощренным интригам не станет прибегать даже помешанный на манипуляциях гипнотизер. Во всем этом был некий скрытый смысл. И я намеревался выяснить, какой именно, самым простым и действенным способом — с помощью грубой силы.
Зачастую проще сломать хитрецу нос, чем играть по его правилам. Крайне непросто кого-то обмануть, когда тебя не слушают, а выбивают дух всем, что под руку подвернется.
Жестоко? А как иначе? Жизнь вообще жестокая штука.
Сообразив, что еще немного — и окончательно потеряю над собой контроль, я постоял немного у калитки, сделал несколько глубоких вдохов и лишь после этого зашагал через двор.
Руки дрожали, ключ никак не попадал в скважину, и пока я возился с замком, на улицу вышла соседка.
— А вас искали, — сообщила она, пересилив неприязнь, что без труда читалась на ее вытянутом лице. — Представительный такой господин, солидный.
Дамочка словно удивлялась, что столь почтенный человек знается с типом, который водит к себе девиц и открывает посреди ночи шампанское, но я лишь кивнул и поспешил скрыться в доме. Взбежал на второй этаж, прошел в спальню и вытащил из-под кровати ранец, в котором так и лежал трофейный электрический метатель.
Иного пути склонить гипнотизера к сотрудничеству я просто не видел. Слишком скользкий тип, слишком искусный манипулятор. А бить его нельзя; немного перестараюсь, не рассчитаю силу и отправлю к праотцам. И кто тогда мне что расскажет?
А так приду, сделаю дело и уйду. Тихо, спокойно и без эмоций.
Тихо, спокойно, без эмоций. Тихо и спокойно. Без эмоций.
Я постоял пару минут в прихожей, медитируя, затем спрятал под пиджак двуствольный пистолет и вышел во двор. Огляделся по сторонам и зашагал через сквер к набережной озера, где и снимал квартиру Гранде.
Нужная улица была застроена двухэтажными домами на четыре квартиры, аккуратными и однотипными, словно первый раз надевшие форму гимназисты. Перед каждым зеленели нарядные газоны, за окнами пестрели цветами подвесные горшки. Небольшие задние дворики отделяли друг от друга зеленые насаждения, а почтовые ящики были выкрашены одинаковой синей краской.
Всюду — тишь и благодать.
Замедлив шаг напротив особняка номер четыре, я огляделся по сторонам и быстро взбежал на крыльцо. Общий коридор оказался невелик: дверь слева, дверь справа и сразу — лестница на второй этаж. Там — площадка с небольшим балкончиком, выходившим на задний двор, и вновь две двери.
Я постучал в правую и встал сбоку, вплотную к стене.
Мим был беспечен; не иначе сказалась умиротворяющая атмосфера тихой улочки. Щелкнув задвижкой, он приоткрыл дверь, никого не увидел и подался вперед, выглядывая в коридор. Я ударил в горло.
Быстро и резко, метя по кадыку ложбинкой между растопыренными большим и указательным пальцами.
Роман Гранде безмолвно выпучил глаза и зажал шею ладонями; я отпихнул его в сторону и шагнул через порог.
— Роман, кто там? — послышалось из соседней комнаты.
Выдернув из-под пиджака двуствольный пистолет, я поспешил на голос. Плотный ковер заглушил звук шагов, а мим не сумел предупредить приятеля, выдавив из себя лишь невнятный сип. Не рухни Роман миг спустя без чувств на пол, мое появление и вовсе оказалось бы для маэстро Марлини полной неожиданностью, но и так гипнотизер еще только распахивал окно, когда я поймал на прицел его голую спину и утопил гашетку.
Гулко хлопнул выстрел, комнату заволокло пороховой гарью, дротик с электродами угодил меж лопаток беглеца, и резко протрещал электрический разряд. Сильный толчок кинул Марлини грудью на подоконник, он судорожно вцепился в него, но сразу задергался в мелких судорогах и сполз на пол.
Электричество оказалось сильнее его невероятного самоконтроля.
«Электричество вообще штука надежная», — подумал я, возвращаясь в прихожую. Гранде уже начал подниматься с пола, но тратить на него второй заряд я не стал, попросту приложил рукоятью пистолета по голове. Потом запер входную дверь и за ворот отволок обмякшего квартиросъемщика в спальню.
Марлини к этому времени вновь дотянулся до подоконника, я выкрутил ему запястье и оттащил вглубь комнаты. Пояс халата прекрасно заменил наручники; примотал им задранные над головой руки гипнотизера к железной спинке двуспальной кровати, единственной в комнате.
Оглушенный электрическим разрядом маэстро мотнул головой, и я поспешно ухватил его за шею. Нащупал пальцами частое биение жилки, слегка придавил, и уже очнувшийся гипнотизер вновь «поплыл». Привел его в чувство хлестким шлепком свободной руки.
Уступать инициативу в этой беседе я не собирался и потому с усмешкой произнес:
— А ты знаешь, что удавы не душат своих жертв, а просто сдавливают, останавливая кровоток?
Маэстро открыл рот, но ничего сказать не успел: мой палец вновь надавил ему на шею, и голова Марлини безвольно упала на грудь.
— И вот какое дело: человек может быть гением, но если его мозг не получает достаточного количества кислорода, он даже двух слов связать не способен.
Я перестал придавливать артерию и предупредил гипнотизера:
— Попытаешься выкинуть фокус, нажму и буду держать. Возможно, тебе даже понравится. Но через какое-то время мозг умрет, и ты превратишься в пускающего слюни идиота. В овощ. Моргни, если понял меня.
Ресницы Марлини затрепетали. Я уловил колыхнувшийся в его душе страх и несколько ослабил хватку.
— Что здесь происходит? — спросил я и сразу понял, что допустил ошибку, задав слишком общий вопрос. Исправился, сдавив шею гипнотизера. — Не надо, не отвечай. Скажи лучше…
Мысли путались в голове, и никак не удавалось решить, с чего именно следует начинать допрос.
— Зачем? — прорычал я в итоге. — Зачем это все?!
— Не знаю, — прошептал маэстро. — Меня просто наняли.
— Кто и для чего?
— Кто — не знаю. Деньги и письма передавал курьер…
— И для чего тебя наняли?
— Управлять людьми, разве непонятно? — скривился гипнотизер. — Заставлять принимать нужные решения так, чтобы люди полагали их собственным выбором…
Я слегка сжал пальцы, заставляя гипнотизера замолчать. Ровный и размеренный голос нагонял сонливость.
— Какие инструкции были относительно меня? — перешел я к главному.
Мой талант сиятельного понемногу раскачивал охвативший маэстро страх, но самоконтроль того никак не давал слабину, дело шло на удивление медленно. К счастью, недостаток кислорода сказывался на умственных способностях гипнотизера не лучшим образом, и запираться он не стал.
— Завлечь в город, привести в варьете и познакомить с Черной Лилией, заодно дать возможность оказать ей услугу…
Меня передернуло.
— Как она связана с этим? — перебил я гипнотизера.
— Не знаю! Время от времени на нее требовалось повлиять, но ничего серьезного.
— Например?
— Последний раз она должна была попасть на спиритический сеанс, — тяжело дыша, ответил Марлини. — Я не вру! Дьявол! Я лишь отрабатывал гонорар! Не я все это придумал!
Сомнений в искренности маэстро почему-то не возникло.
— К чему надо подталкивать меня теперь? — продолжил я расспросы.
— Ты отработанный материал, Леопольд! Никаких больше инструкций, просто удержать в городе! Полиция справится с этим и без нас! Очень удачно нашли тело индуса, не находишь? — хрипло рассмеялся гипнотизер и сразу зашипел от боли. — Отпусти…
Не ослабляя хватки, я склонился к нему и веско произнес:
— А теперь слушай меня внимательно. Ответ на следующий вопрос определит твою судьбу. Соврешь — ничем хорошим это не кончится. Понял? Моргни, если понял.
Маэстро моргнул.
— Как меня нашли? И почему именно я? Почему не побоялись поджечь дирижабль?
Гипнотизер произнес одно только слово:
— Цюрих!
Я шумно выдохнул.
— Так это был ты? Ты подослал убийцу?
— Я! — спокойно подтвердил Марлини. — Ничего личного, просто ты поломал мой величайший замысел, и я никак не мог выкинуть это из головы. Это разъедало меня день за днем, лишало концентрации, мешало думать. Сокамерник предложил решение — и оно меня устроило. Его связи, мои деньги… Ты должен был умереть!
— Но все пошло не так…
Гипнотизер рассмеялся:
— Получив три пули в спину, ты встал и выпотрошил стрелка голыми руками. Меня это впечатлило. Весьма впечатлило! Я не стал торопиться с повторной попыткой и поместил тебя в колоду для будущих раскладов. И мой час пришел! Месть — блюдо, которое стоит подавать холо…
Марлини осекся на полуслове, заерзал, задергал связанными руками, выпучил глаза. Я досчитал до трех и лишь после этого перестал сдавливать его шею.
— Подробнее! Расскажи подробнее, с какой целью ты вовлек меня в это дело!
Гипнотизер какое-то время хрипел, разевая рот, потом с ненавистью глянул на меня и сказал:
— Мой наниматель искал малефика. Того, кто сумеет взять силу инфернального создания и переправить ее дальше. Но малефик — это слишком опасно. Они же полные психи, у меня бы просто не вышло держать одного из них под контролем! И я предложил твою кандидатуру. Я ведь знаю, что ты на такое способен. Я все о тебе знаю!
— Заткнись! — потребовал я, обдумывая услышанное.
Взять силу демона Максвелла и передать ее…
Кому? Как? Зачем? Вопросов только прибавилось.
А гипнотизер не унимался:
— Ты для меня как открытая книга, мальчик! Мне ничего не стоило побудить тебя отправиться в Новый Свет нужным маршрутом и в нужное время. А варьете? Ты еще не понял, зачем стюард поставил в дирижабле пленку с выступлением Айседоры Дункан? В самом деле не понял? Да чтобы ты увидел плакат и поплелся в «Три лилии», как баран на убой! В твоем сознании — прорва моих закладок! И ты никогда не узнаешь, что сделал по собственному усмотрению, а что приказал сделать я!
— Закрой рот! — потребовал я, пытаясь унять сердцебиение. Мне сделалось нехорошо, на лице выступил пот, беспрестанная болтовня Марлини породила невыносимую мигрень.
— Но я могу помочь, — вкрадчиво предложил гипнотизер. — Хочешь узнать все мои ходы? Мы можем договориться. Поверь, это выгодно нам обоим!
— Поверить тебе? Прирожденному лжецу? Я еще не выжил из ума!
— Есть тетрадь, — сознался Марлини. — Мой дневник. Там записано все. Ты ведь хочешь узнать, кто простил тебя сам, а на кого пришлось повлиять? И кому нравишься ты, а кому — созданный мною образ? А разобраться в собственных чувствах? О, над ними пришлось изрядно поработать! И еще я подскажу, как добиться любви той рыжей штучки, дочери главного инспектора. У нее в голове я тоже изрядно покопался…
Маэстро был искусным манипулятором, но он ничего не понимал в страхах. Для него на первом месте стояла собственная исключительность, ему во что бы то ни стало требовалось контролировать все вокруг. Меня же незнание некоторых вещей вполне устраивало. И если преодолеть какие-то застарелые фобии и постыдные слабости помогло чужое вмешательство, я не видел в этом ничего плохого. Скорее расценивал подобное как помощь психоаналитика. Раз люди платят немалые деньги за встречи с Юнгом и Фрейдом, чего стесняться мне? Абсолютно нечего.
И если нечто случилось помимо моей воли, так какого черта! Результат есть результат! И самое главное — я ничего не хотел менять. Пусть все остается как есть. Я всем доволен. Меня все устраивает. Не хочу ничего знать.
Но ничего этого объяснять гипнотизеру не стал, просто стиснул пальцы. Маэстро засипел, дернулся, засучил ногами, но очень быстро обмяк, темные глаза помертвели, да и сам он стал… несколько неживым.
После этого я уселся на кровать и принялся отстраненно вытирать руки носовым платком. Невесть откуда взявшийся лепрекон осторожно подступил к гипнотизеру, попытался нащупать пульс, не смог и уставился на меня.
— Драть! — сдавленно выдавил он из себя. — Да ты убил его! Лео, ты убил его!
Лепрекон опрометью кинулся к окну, за стебель, вместе с корнями и землей выдернул из горшка герань, и его вырвало. Опустив растение обратно, коротышка обернулся и вытер рот рукавом грязного зеленого камзола.
— Ты хоть понимаешь, что вообще натворил? — простонал он. — Ты не защищался, не пытался остановить преступника, не слетел с катушек. Лео, дело даже не в деньгах, ревности или мести! Ты просто взял и убил.
— Ну да, — спокойно подтвердил я. — Просто взял и убил. Он больше не залезет в мою голову. Никто больше не залезет.
— Кретин! Ты убил его из-за страха! Первый раз ты убил из-за своего страха! Позволил ему решать за тебя! С твоим-то талантом! Ты совсем спятил?!
Я лишь передернул плечами.
Лепрекон был кругом прав. Я испугался, что маэстро продолжит манипулировать мной. Испугался узнать правду. Испугался и позволил страху взять над собой верх.
Ничем хорошим это кончиться не могло.
Но какой у меня был выбор? Что еще оставалось делать?
Так я у лепрекона и спросил. Тот не стал ничего отвечать, лишь выругался и ушел на кухню. Удивительная немногословность. Наверное, просто побоялся вылететь в окно.
Накатило головокружение, я размеренно задышал, стараясь успокоиться. Потом заставил себя выбросить из головы совершенно неуместные сейчас душевные терзания, встал с кровати и поднял с пола электрический метатель.
Из кухни с пузатой бутылкой вернулся лепрекон. Он с отвращением посмотрел на этикетку, скривился:
— Клубничный ликер! Драть! Натурально извращенцы! — но все же запрокинул голову и приник к горлышку, вливая в себя сладкую крепкую дрянь, а когда раздался стук в дверь, поперхнулся и забрызгал ликером половину комнаты.
— Откройте, полиция! — рыкнули из коридора, и сердце у меня ухнуло в пятки, но лишь на миг, от неожиданности.
Вызванные из-за громкого хлопка констебли явно полагали происходящее банальным семейным конфликтом, иначе попросту выломали бы дверь, поэтому я ухватил пребывавшего в бессознательном состоянии мима под мышки, перевалил его через подоконник и скинул прямиком в цветник.
С улицы донесся отголосок глухого удара, и тотчас за дверью крикнули:
— Кто-то выпрыгнул в окно! — и по лестнице застучали подкованные подошвы сапог.
Я выждал, пока констебли выбегут на улицу, потом вышел в коридор и захлопнул за собой дверь. Оставался риск наткнуться на соседей, но мне повезло — на площадке второго этажа никого не оказалось. Я быстро спустился вниз, покинул дом и зашагал по тротуару.
Никто не остановил меня, и никто не окликнул, только с заднего двора слышалась забористая ругань стражей порядка, которые пытались вытащить из цветника сиганувшего в окно квартиросъемщика.
Что будет дальше, я знал наверняка: никто даже слушать не станет фигляра с приводами, убийство дружка повесят на него вне зависимости от любых возможных нестыковок.
Меня это не беспокоило.
Дома стало плохо. Ну как плохо — начали подгибаться колени, задрожали руки, покрылось испариной лицо. Я умылся и тяжело навалился на умывальник, но рвотные позывы уже прошли. Да и с чего бы меня полоскать начало? Из-за убийства? Бред! Давно руки по локоть в крови.
Вот только, как верно подметил лепрекон, это все не то. Сегодня я первый раз убил из-за страха, в трезвом уме, расчетливо и цинично. Я поступил правильно, но плохо. И, сколько мысленно ни возвращался к этой ситуации, не видел ни малейшей возможности поступить иначе.
Впрочем, не важно. Дело ведь было не только в гипнотизере. Кто-то играл со мной. Кто-то имел виды на мои способности.
Лилиана была как-то замешана в этой истории, не зря же гипнотизеру поручили познакомить меня с ней. Да и записки с требованием принять участие в гала-концерте подбрасывали тоже неспроста. Я понятия не имел, какой во всем этом смысл, но в одном был уверен точно: если отыщу Лили до выступления и увезу из города, то поломаю чужую игру раз и навсегда.
Или этого от меня как раз и ждут?
Очень страшно сомневаться в свободе воли и вдвойне страшно поверить, что все твои поступки предопределены кем-то иным. На какой-то миг я пожалел, что не согласился взглянуть на записи гипнотизера, но сразу выкинул эту мысль из головы. Пустыми сожалениями уже ничего не изменить.
Я поправил шейный платок, надел темные очки и вышел из дома.
Пора было заняться делом. И если Лилиана не оценит мой порыв, что ж — уволоку ее силой.
Наверное, я слишком сильно погрузился в собственные мысли, потому что когда сзади окликнули:
— Лев Борисович! — даже вздрогнул от неожиданности.
Звал Красин. Он опасно высунулся из распахнутой дверцы нагонявшего меня конного экипажа и призывно махал рукой. Судя по всему, Емельян Никифорович и был тем самым «представительным и солидным» господином, что пытался застать меня утром.
— Лев Борисович! А я вас с собаками ищу! — подтвердил Красин эту догадку, грузно спрыгнув на землю.
— А что такое, Емельян Никифорович?
— Билеты! — рассмеялся Красин. — У меня есть два билета на гала-концерт! Не составите мне компанию?
— Откуда такое богатство? — удивился я, представляя цену контрамарок на сегодняшнее выступление.
— Иван Прохорович до сих пор рыскает по горам в поисках рухнувшего дирижабля, вот я и остался без компании!
Я хотел было отказаться, но сразу понял, что иначе попросту не попаду в амфитеатр, и заколебался.
— Соглашайтесь, Лев Борисович! Будет весело!
— Хорошо! — сдался я, встал на подножку экипажа, и взгляд немедленно уткнулся в широкий раструб непонятного оружия. За ним — глухой шлем со стеклянным забралом.
Негромко хлопнуло, в лицо ударила струя газа. Я отпрянул, но подступивший сзади Красин удержал меня на месте и резким тычком под ребра заставил сделать вдох.
И наступила тьма.
Беспамятство — это хорошо. Можно спать и видеть сны. Сны, полные безумно ярких красок, невероятных ощущений, вкусов и запахов. Щемящих душу эмоций и легкости бытия…
Беспамятство хорошо всем, кроме неизбежности пробуждения, когда придется покинуть свою уютную норку и отправиться на поиски новой дозы морфия.
А в моем случае — просто пробуждения…
Очнулся я голым на холодных камнях подвала. В камере — так поначалу решил, но решетки окружали со всех сторон, а в кутузках так не заведено. Железные прутья тянулись от пола до потолка, единственная дверца была заперта на прочный замок.
Или не слишком прочный — у меня не оставалось сил даже моргнуть, не то что проверить крепость запоров. Я лежал и смотрел в потолок. Над головой кружил херувим, дунул на него — и ангелок разлетелся облачком сияющей пыли. Она еще долго рассеивалась и прогорала в воздухе, вспыхивая белыми точками на сетчатке глаз.
Вот поэтому и не принимаю наркотиков. Мой талант вкупе с излишне живым воображением способен оживлять любой навеянный опиумным дымом кошмар.
«Интересно, что за газом меня одурманили?» — Эта отстраненная мысль какое-то время крутилась в голове, а потом я неожиданно осознал: не важно, чем именно меня отравили, важно — зачем. И вот это самое «зачем» ничего хорошего не сулило.
Проклятье! Случайное спасение с острова все же не было случайным!
Злость на самого себя прогнала навеянное наркотиками оцепенение, но только я привстал с пола, как немедленно закружилась голова.
Ничего, это скоро пройдет…
И действительно — прошло, только совсем не так, как я рассчитывал. Распахнулась дверь, и в подвал вошел высокий стройный господин средних лет. Темноволосый и с располагающей к себе улыбкой на узких губах.
Адриано Тачини, архитектор.
— Ах ты! — невольно вырвалось у меня.
— Успокойтесь, Лев, — попросил Адриано и опустился на стул рядом с негромко тарахтевшим в углу прибором. — Или лучше называть вас Леопольдом? И не пытайтесь освободиться, только причините себе неудобство.
В глазах у меня так и посерело от злости. Железные решетки — ерунда. Никакие решетки не удержат оборотня, особенно если он всерьез вознамерился оторвать кому-то голову.
Я — вознамерился, и одним рывком…
Тело пронзили электрические разряды, меня затрясло, запахло палеными волосами.
— Ох…
— Я же предупреждал! — укорил меня архитектор и похлопал по размеренно гудевшему генератору. — Всеблагое электричество, друг мой. Всеблагое электричество.
— Голову тебе оторву! — пообещал я, задыхаясь от боли.
— Позвольте, я объясню, — мягко улыбнулся Адриано. — Решетка под напряжением, всякий раз, хватаясь за нее, вы замыкаете электрическую цепь и сами себя наказываете за несдержанность.
— В задницу! — выдохнул я и повторил попытку высвободиться.
Вновь ударили электрические разряды, моментально свело мышцы, и рывок пропал втуне, но я жал и жал, стремясь уже не раздвинуть прутья, а перебороть бездушную машину, перегрузить генератор и вызвать замыкание. Добился в итоге лишь ожогов.
— А вы и в самом деле упрямый, — услышал я сквозь звон в ушах, когда обмяк на полу.
Адриано Тачини поднялся со стула, посмотрел на часы и прошелся от стены к стене.
— Эту вашу черту характера мы учли, — произнес архитектор без малейшего злорадства. — Это не генератор, — указал он на прибор в углу, — это трансформатор. А напряжение идет непосредственно из городской сети. Даже вам не пересилить электростанцию, поэтому успокойтесь. Или мне придется принять меры.
— И какие же? — хрипло выдохнул я, с ненавистью глядя на мучителя.
— Подам напряжение на вбитые в пол электроды, — спокойно ответил Тачини. — Да-да, это не простые гвозди. Уверяю, вам это не понравится.
— Зачем это все? — страдальчески сморщился я.
— А ведь действительно, — улыбнулся Адриано, — пора ввести вас в курс дела.
— Да неужели?
— О да! Понадобится полная ваша отдача, — с серьезным видом объявил архитектор, вновь опустился на стул и закинул ногу на ногу. — Мне советовали использовать вас втемную до самого конца, но, если я что-то понимаю в людях, это не сработает. Сыграем в открытую.
— Советовал — кто?
Адриано Тачини пропустил этот вопрос мимо ушей.
— Как вы уже знаете, у нас с женой никак не получается завести детей, — сообщил он.
Я оскалился:
— Некоторым людям детей лучше не иметь вовсе!
Архитектор вздрогнул и потянулся к трансформатору, но пересилил себя и предупредил:
— Еще одно подобное высказывание — и, клянусь, вы пожалеете. Бесплодна моя жена, а не я. Это лежит на ней тяжким грузом.
— Сейчас расплачусь, — усмехнулся я, не вняв предупреждению, но Адриано подначку проигнорировал.
— Я потратил несколько лет и половину состояния, — произнес он, сверля взглядом стену, — чтобы вылечить Белинду от бесплодия, но светила медицины не смогли помочь. Как не смогли добиться результата народные целители. Помочь могло лишь чудо, и я обратился к религии.
— Мракобес! — отозвался я.
Архитектор досадливо поморщился, но и только.
— Нас ждала неудача. Чудес осталось в мире не так уж и много, наука повсеместно вытеснила магию, а нынешние волшебники умеют лишь калечить. И я обратил свое внимание на Индию, страну, далекую от цивилизации, еще не утратившую своей самобытности. Там я гостил у маркиза Монтегю. Вы уже знаете эту историю, ведь так?
Я кивнул.
— Туги убили жениха его дочери, не пощадили никого, и маркиз арестовал множество почитателей Кали. Я упросил Джорджа позволить мне расспросить их о богине, он пообещал помочь с этим после окончания следствия. Он дал слово чести и не сдержал его! Это он во всем виноват! — Адриано Тачини вскочил со стула, ослабил галстук и расстегнул ворот сорочки. — А знаете почему? Одна из служанок убедила его дочь, что та — аватар, земное воплощение самой Кали. Какой скандал! Маркиз перепугался и велел повесить всех без разбору. Я пытался протестовать, он написал на меня донос. И вот чем это все обернулось…
Я зло глянул на замолчавшего архитектора.
— Да у вас просто талант рассказчика! Все сразу стало ясно и понятно!
— Не торопите события, Лев, — поморщился Адриано Тачини. — Из-за доноса маркиза я попал в список неблагонадежных, даже пришлось перебраться в Новый Свет. Но там репутация бунтаря помогла завести нужные знакомства.
— Хороши знакомства! — не выдержал я. — Это вы отравили Меллоуна?
— Он начал мешать, — спокойно признал архитектор, нисколько не изменившись при этом в лице.
Я принялся осматривать решетки в поисках слабого места и с насмешкой бросил:
— Столько смертей — и все ради чего?
— Вот о ком не стоит жалеть, так это о Джозефе, — фыркнул Тачини. — Поначалу он всерьез намеревался отравить газом всех зрителей гала-концерта! Готов был убить несколько сотен человек ради смерти кронпринцессы!
— В баллонах был усыпляющий газ, не отрава.
— Ну естественно! Это я настоял на изменении планов. Посудите сами — зрители засыпают во время декламации вашим другом поэмы о Кали, а потом ее высочество находят задушенной, с шелковым платком на шее. И дураку станет ясно, что это — дело рук тугов!
— Я вам зачем? — спросил я, с ненавистью глядя на собеседника. — Зачем Лилиана? Что вы задумали?
— Собираюсь впустить в наш мир Кали, разумеется! И вы поможете мне в этом, — с невозмутимым видом сообщил Адриано Тачини.
— Да вы с ума сошли! — не поверил я собственным ушам. — Что за бред?!
— Уверяю, в этом нет ничего невозможного, — с непрошибаемой уверенностью заявил архитектор. — Есть декламатор с талантом завораживать людей и поэма о Кали. Есть сотни благодарных слушателей, среди них — множество творческих личностей и немало сиятельных. А еще имеется газ с интересным наркотическим эффектом — при должной концентрации он не усыпляет человека, но вгоняет в транс и раскрепощает сознание. А вам ли не знать, Лев, как сильно влияет на реальность воображение сиятельных?
— Газа нет, — напомнил я. — Баллоны конфисковали.
— Бросьте! — рассмеялся Адриано. — Газа предостаточно. Закачанного в дирижабль объема хватит не только на амфитеатр, но и на весь город. Помните скрученные фонари? Газ пустят по этой линии, и он попадет на оживленные бульвары. Тысячи людей будут слушать поэму о Кали через уличные динамики и дышать наркотической смесью. Талант Альберта Брандта и газ погрузят их в транс, выброс силы будет поистине колоссальным! Все они будут грезить о приходе Кали!
— Ерунда какая-то.
Все происходящее казалось дурным сном. Столько сложностей — и все это ради изначально обреченной на неудачу попытки вызвать Кали? Какой-то дикий сюрреализм.
— Вы забываете о Лилиане, она со своим танцем является неотъемлемой частью представления. Внимание зрителей будет направлено на нее, именно на ней сфокусируется поток силы! — раскрыл свой замысел архитектор, которого просто распирало от желания выговориться. — Ее вера в собственную избранность во время ритуального танца достигнет пика, а голос Брандта и газ лишат малейших сомнений. А талант? Материализация веры! Она станет настоящей богиней!
— Во всех зрителях не наберется и сотой части необходимой силы!
— Не наберется, — согласился с этим утверждением Адриано Тачини. — Для этого и понадобились вы. Разбираясь в старых чертежах, я наткнулся на тайное убежище Максвелла. Подземелье, где он заточил своего падшего.
Меня при этих словах пробрала дрожь.
— Вы ведь были там, не так ли? — улыбнулся архитектор. — Дурацкая случайность, которая едва все не испортила. Чувствуете его присутствие? Узилище демона прямо под нами.
— Никто не мог заточить падшего на столь долгий срок! — заявил я.
— Максвеллу это удалось, — пожал Адриано плечами. — Конечно, кто-то обслуживал оборудование все это время, но с тех пор, как мы проникли в подземелье, никто не появлялся. Просто повезло, что какое-то время не было сбоев.
Я кивнул. Вероятно, раньше за этим местом присматривал тайный орден, члены которого едва не поджарили меня на электрическом стуле ради шкатулки герцога Аравийского. А когда сиятельные из окружения покойного императора Климента погибли, узилище падшего осталось без охраны.
Моя вина? Ну если только отчасти.
— Тогда-то и возник этот план! — нервно рассмеялся архитектор. — Все карты были у меня на руках, не хватало только малефика, способного зачерпнуть потустороннюю силу демона и отдать ее девчонке. Это могло стать проблемой, но мне рекомендовали вас. И я согласился. Ну посудите сами — какой малефик согласится расстаться с такой властью? А у вас, дорогой мой, просто не будет выбора…
— Вы знаете, что Марлини мертв? — спросил я, желая вывести собеседника из равновесия, но тот лишь досадливо отмахнулся.
— Слышал, его задушил любовник, — поморщился он. — Закономерный финал для столь аморального типа. Но в нем уже нет нужды, он помог расставить фигуры на шахматной доске и создать нужный этюд.
— Нет нужды? — рассмеялся я. — А как вы собираетесь повлиять на меня? Я не собираюсь играть по вашим правилам. Зачерпнуть силу падшего? Это все равно, что пить раскаленную лаву!
Адриано Тачини нахмурился и взглянул на часы.
— А какой у вас выбор? — спросил он. — Умереть мне назло? Допускаю, вы способны на это. Но подумайте о тех, кого вы обречете этим на гибель. Подумайте о вашем друге поэте, о слепом рисовальщике и рыжей дочке главного инспектора. Думаете, они оказались здесь случайно? Вовсе нет, они часть этой партии.
Я только фыркнул.
— И что — убьете их, если не соглашусь помогать?
— Нет, — покачал головой архитектор, — но они умрут. Когда Меллоун узнал о заточенном в подземелье демоне, он загорелся идеей выпустить его во время выступления, чтобы смерть кронпринцессы списали на козни малефиков. Но падший слишком долго был в заточении, никто не мог предсказать, с какой скоростью он сровняет город с землей. У кронпринцессы оставались шансы спастись. А как вы оцените шансы на спасение своих друзей?
— Думаете, у падшего других забот не будет, кроме как уничтожать город? — рассмеялся я.
— А он не сможет его покинуть, — уверил меня Адриано Тачини. — Максвелл позаботился об этом.
— Кольцо электрической конки?
— Непрерывная электрическая цепь не выпустит падшего, — подтвердил архитектор. — Чтобы вырваться, ему придется вытянуть силы из всех сиятельных, кого он только сможет отыскать. Хотите знать, как демон вообще окажется на свободе? Я сам освобожу его. Все или ничего, Лев. Все или ничего.
— Проклятье! — не сдержался я.
— Ваша жизнь и жизни ваших друзей зависят от того, кто явится сегодня в мир: взбешенный долгим заточением демон или Кали, богиня своевольная, но не лишенная сострадания. По крайней мере, в одной из своих ипостасей.
Я заставил себя успокоиться и задышал медленно и размеренно, собираясь с мыслями. Живым из этой комнаты мне было не выбраться при любом раскладе. Даже если справлюсь с падшим, наградой за труды станет несколько граммов серебра, отлитых в форме пули.
Архитектор в очередной раз посмотрел на часы, и я поспешил его отвлечь:
— С чего вы вообще взяли, что Кали снизойдет до ваших просьб?
— Я могу только верить, что богиня наградит тех, кто открыл ей дорогу в этот мир. И к тому же, а что я теряю? Белинда знает, что бесплодна, и не может с этим жить! А я не могу жить без Белинды. Мне страшно оставлять ее одну, страшно, что однажды ее попытка перерезать вены увенчается успехом. Что тогда останется мне? Только пустить пулю в лоб. А я не хочу сдаваться. Я заставлю этот мир прогнуться! Я всегда добиваюсь своего!
Я только вздохнул. В голосе Адриано Тачини прозвучала непоколебимая уверенность в собственной правоте, доводами логики фанатика было не переубедить. И талант мой так же оказался бессилен — ни страхов, ни колебаний архитектор попросту не испытывал. Его безумный замысел и обожание жены — вот и все, что волновало Адриано в этой жизни.
У меня даже закралось подозрение, что кукловод в этой истории вовсе не он.
— Адриано! — взглянул я в глаза архитектору. — Падший забрался к вам в голову. К вам и вашей жене. Она ведь до приезда сюда не думала о суициде, так? Демон не может просто заставить вас выключить приборы Максвелла, поэтому он манипулирует вами!
— Тогда разочаруйте его, — и глазом не моргнул архитектор. — Заберите его силу и отдайте Лилиане.
— А что будет с ней после этого?
— Она станет богиней.
— Ее душа растворится в потоке чужой силы.
— Она станет богиней!
— Не в этот раз! — рыкнул я и прыгнул вперед.
Плечо со всего маху угодило в дверцу клетки, и железные прутья уже начали подаваться, но в следующий миг электрические разряды отбросили меня прочь. В испуге соскочивший со стула архитектор моментально обрел спокойствие духа и вновь провернул реостат трансформатора.
— Вам придется сделать выбор, — объявил он. — Напряжение, подаваемое на оборудование Максвелла, будет уменьшаться постепенно, полностью обесточенным оно окажется через минуту после завершения выступления Брандта. Но не тяните — демон, подозреваю, вырвется еще раньше. Не упустите шанс спасти своих друзей, Лев. Не упустите.
У меня не нашлось сил ему ответить. Всеблагое электричество, чтобы его…
Адриано посмотрел на часы и натянул резиновую полумаску, закрывавшую нос и низ лица; каучуковый шланг уходил от нее к баллону со сжатым воздухом. Затем архитектор включил привинченный к стене динамик, и под легкий треск помех из него зазвучал голос конферансье. Представляли Альберта Брандта.
— Ваш выход, Лев. Не волнуйтесь, все случится само собой. Просто не сопротивляйтесь, — объявил архитектор и сдернул с одной из стен белое полотнище. За ним оказалась фреска с изображением Кали. У синекожей богини с двумя парами рук и ожерельем из черепов было лицо Лилианы. На второй стене обнаружился похожий рисунок, а третье полотно Адриано сдергивать не стал, вместо этого он погасил верхний свет и запустил кинопроектор. Под легкое стрекотание механизма на импровизированном экране возникла танцующая с удавом Лилиана. Запись сделали в варьете, сцена и кулисы были мне знакомы.
— Зачем это? — спросил я Адриано, но тот ничего не ответил, а потом и вовсе залепил уши восковыми пробками. Слушать поэму Альберта он точно не собирался.
Архитектор отрегулировал поступление в маску дыхательной смеси и принялся возиться с небольшим баллоном, вентиль которого был выкрашен красной краской. Один оборот, другой — и с тихим шипением комнату начал заполнять газ, лишенный цвета, вкуса и запаха, но от этого еще более коварный.
Задерживать дыхание я не пытался. Без толку, не поможет. Просто старался дышать неглубоко и редко, но и так тело вскоре наполнилось невероятной легкостью, в голове зашумело, перед глазами замелькали светящиеся точки. А потом начал свое выступление Альберт Брандт.
— Беги! — разрезал тишину комнаты его обволакивающий голос. — Крылья ночи за спиной!
Передача звука по проводам ослабила силу таланта декламатора, но наркотическое опьянение помешало справиться с наваждением. Динамик на стене превратился в черное пятно, оно заколыхалось и начало закручиваться в бездонную воронку.
— Беги! — вновь выкрикнул поэт. — Меч судьбы над головой!
Я так и сделал. Рванулся изо всех сил, но тело больше не повиновалось. Я надеялся прочистить сознание болью электрических разрядов, а на деле даже пошевелиться не смог.
— Беги! Не свернуть тебе с пути!
Пространство деформировалось и плыло. Фрески Кали на стенах и танцевавшая на экране Лилиана слились в единую фигуру, она протянула мне руку и вслед за собой потянула в бездонную воронку.
«Беги!» — услышал я напоследок, а потом меня поглотила тьма.
В следующий миг я уже парил над амфитеатром, голос поэта доносился будто через толщу воды, и хоть расслышать удавалось каждое слово, смысл ускользал от меня. Витавшая в воздухе отрава раскрепостила сознание людей, и поэма Брандта стала тем катализатором, что запустил в умах необратимую метафизическую реакцию. Сейчас даже законченные механисты грезили о пришествии Кали, и это всеобщее помутнение разжигало веру Лилианы в собственную избранность.
Лили словно стала больше, ее фигура сделалась полупрозрачной, а за спиной мелькали тени, которые то и дело складывались в очертания дополнительной пары рук. Но и внимания сиятельной публики, и собственного таланта Лилиане все же недоставало, чтобы стать воплощением богини. Для этого требовалось нечто больше.
Сила. Много силы.
И эту силу мог дать я.
Заточенный в подземелье падший понемногу превозмогал слабеющие электромагнитные поля, и до меня доносилось леденящее жжение его потусторонней сущности. Эманации тьмы налетали призрачными вихрями, в клочья рвали отстраненную созерцательность, впивались костяными гарпунами страха.
Да, страха было хоть отбавляй. Страху подвержены все: и люди, и демоны. Страх — неизменный спутник любого разумного существа, а падший панически боялся упустить свой шанс и остаться в плену бездушных механизмов.
Мой талант словно взбесился, сознание раздвоилось, одна его часть витала над амфитеатром, другая тонула в накатывающей волне потусторонней силы.
Адриано Тачини уже не сидел на стуле. Он суетливо вышагивал из угла в угол и беспрестанно посматривал на часы. Архитектор был сиятельным и в полной мере ощущал присутствие инфернального существа. Падший выпрастывал из подвала свою сочившуюся потусторонней энергией сущность и понемногу изменял пространство вокруг себя. Замигала лампочка под потолком, задрожал пол. Созданная Максвеллом защита не справлялась, и демон возвращался в наш мир, цепляясь за реальность и перебарывая железной волей помехи генераторов.
«Он убьет тебя, идиот!» — заколотилось в голове запоздалое озарение, а в следующий миг фрески Кали окончательно слились в единое целое с образом Лилианы, и тот вспыхнул невыносимым сиянием сверхновой звезды.
Заполонившая подземелье энергия демона хлынула в прожженную гипнотическим воздействием дыру в моей душе, я не смог бы сопротивляться, даже если бы захотел. Любой сиятельный несет в себе крупицу потустороннего, а подобное всегда тянется к подобному. Сознание закрутил убийственный ураган чужой силы и чуждых людям эмоций, яростного гнева и жгучих обид. Через ослабевшие электромагнитные поля пока прорывалась лишь чистая энергия, но и она оказалась невероятно сложна для восприятия человеком, пусть и сиятельным.
«Лили ведь даже не умрет! — мелькнула в голове подленькая мыслишка. — Просто перейдет в иную форму существования! И ты не любишь ее, а она — тебя. Вы слишком разные! Это все фокусы гипнотизера…»
«Любовь»? — слово это своей неуместностью на миг разогнало заполнивший голову туман и помогло принять решение. Энергия выплеснулась наружу, как хлещет вино через дырку в старых мехах; мне оставалось лишь слегка направлять ее и не давать захлестнуть себя с головой.
Видение танцующей в амфитеатре Лилианы сменилось кислотными кляксами наркотического бреда, и чем дальше, тем больше эти сюрреалистичные видения затягивала тьма. Какое-то время продолжал хрипеть в динамике голос Альберта, а потом не стало слышно и его…
Когда я очнулся, все уже закончилось.
Очнулся — это хорошо. Но надолго ли? Решетки никуда не делись, а стоило только прикоснуться к железным прутьям, тело пронзил электрический разряд.
Динамик молчал, подвал заполнял размеренный гул вентилятора, это работала вытяжка. Адриано Тачини выставил в коридор баллон с наркотическим составом, потом вернулся и стянул с лица дыхательную маску.
— Раз мы еще живы, полагаю, все получилось лучшим образом! — нервно рассмеялся он, выковыряв из ушей восковые пробки. — Лев, я вам искренне благодарен, но будем откровенны — столь неудобный свидетель мне не нужен. К тому же вы точно затаите зло…
Я нисколько не удивился, когда в руке архитектора возник карманный револьвер. Пули в каморах барабана блестели полированным серебром.
— Гореть тебе в аду! — выдохнул я, сплюнув на пол кровавую слюну.
— Все там будем, — не принял близко к сердцу мое пожелание Адриано и взвел курок.
Архитектор уже вытянул руку с оружием, когда за спиной у него распахнулась дверь и через порог шагнула Белинда Тачини с растрепанными в чарующем беспорядке кудрями черных волос.
— Дорогая, что ты здесь делаешь? — обернулся к ней встревоженный Адриано.
— Ищу тебя, дорогой, — волнующим грудным голосом ответила Белинда и подступила к мужу. Поцеловала, забрала револьвер и резким движением свободной руки распорола архитектору живот.
Зажав ладонями страшную рану, Адриано со стоном повалился на стул.
— Что… — прохрипел он, с ужасом глядя, как Белинда вытирает окровавленные когти о подол платья.
Впрочем — не Белинда. Внешность женщины неуловимым образом изменилась, она стала ниже, классический профиль лица сменился милой округлостью, а полные губы сделались узкими и бескровными. Волосы цвета воронова крыла загорелись рыжим огнем. Лишь черные глаза остались прежними, в них клубилась беспредельная тьма.
— Как?.. — хрипло выдохнул Адриано, попытался встать, но не смог и сполз со стула на пол.
Суккуб ничего не ответила, а когда в комнату вошла настоящая Белинда, с обворожительной улыбкой вложила ей в руку револьвер.
— Нет! — прорычал архитектор, но жена его словно не услышала.
Она без колебаний уперла короткий ствол себе под челюсть и спустила курок. Хлопнуло, простенок за спиной женщины окрасился кровью, на пол упало безжизненное тело.
— Белинда! — выкрикнул Адриано и пополз к мертвой супруге, но суккуб встала на его пути и перепачканной в крови туфлей подтолкнула оружие.
Тачини не колебался ни секунды. Он ухватил револьвер, прижал дуло к виску и прострелил себе голову.
И немедленно в дверь заглянул лепрекон.
— Драть, трагедия! — присвистнул он. — «Ромео и Джульетта»! Шекспир, драть!
Суккуб обернулась к нему, и коротышка моментально заткнулся.
— Какого черта? — выругался тогда я. — Какого черта ты творишь?!
— Бойся своих желаний, мой повелитель, — мягко улыбнулась Елизавета-Мария, пространство вокруг которой трепетало и съеживалось от переполнявшей суккуба силы. — Я свято чту свою часть сделки. Ты пожелал ему отправиться в ад, а разве не туда попадают все самоубийцы? Самый верный способ…
— Дьявол! — выругался я и указал на трансформатор. — Выключи!
Суккуб бросила короткий взгляд на размеренно гудевший аппарат, и тот немедленно затрещал, задымил и отключился.
— Тебе помочь, мой повелитель?
— Нет! — отказался я, резким рывком выломал дверцу клетки и выбрался наружу.
Близость обретшей силу падшего Елизаветы-Марии пугала до ужаса, но на деле никакая опасность мне не грозила. В обмен на возвращение силы суккуб поклялась повиноваться моей воле, подобные обещания не пустые слова, они создают ментальную связь, которую так просто не разорвать. Именно эта связь и позволила направить энергию демона не Лилиане, а Елизавете-Марии.
Опасно и неразумно? Без всякого сомнения. Но лучше уж так, чем дать таланту Лили превратить ее в эрзац темной богини. Подобной судьбы я девушке не желал.
Елизавета-Мария с легкой улыбкой наблюдала за мной, словно видела все сомнения насквозь.
— Какие будут распоряжения? — промурлыкала она, слизывая с пальцев кровь.
— Надо убираться отсюда, — решил я. — Не видела мои вещи?
— В коридоре, — подсказала Елизавета-Мария. Тьма в ее глазах понемногу рассеялась, но и прежними бесцветно-светлыми они не стали и продолжали гореть мрачным огнем преисподней.
Я вышел из подвала и замер, пораженный открывшимся зрелищем. Ступени уходившей наверх лестницы оказались залиты кровью, по грязному полу смазанными бурыми отметинами протянулись цепочки следов.
Елизавета-Мария лишь пожала плечами.
— Сопутствующий ущерб, — объявила она, предупреждая возможные расспросы.
У меня от ее ледяного спокойствия мурашки по спине побежали. Но виду я не подал и начал разбирать сваленную в кучу одежду. Татуировки выглядели припухшими и воспаленными, неприятно было даже просто прикасаться к ним, но я пересилил себя и принялся одеваться.
Лепрекон немедленно прошмыгнул в комнату, включил кинопроектор, и на стене продолжило свой завораживающий танец изображение Лилианы.
— Вуайерист! — презрительно бросила Елизавета-Мария.
— Сама дура! — огрызнулся альбинос и с грохотом захлопнул дверь.
— Какие мы нежные! — рассмеялась суккуб и предложила: — Леопольд, помочь тебе с туфлями?
— Нет! — отказался я, со стоном согнулся, обулся и заковылял к лестнице.
Навалилась усталость, стало страшно. Пугала необходимость разбираться в собственных чувствах к Лилиане, не хотелось даже думать о том, что ее симпатия ко мне — всего лишь результат гипнотического воздействия Марлини. Да и все ли так просто с моими собственными чувствами?
Я замер у залитой кровью лестницы, никак не решаясь сделать следующий шаг.
— Лео? — забеспокоилась Елизавета-Мария. — Лео, что происходит?!
Ответить я не успел. Здание вздрогнуло, с потолка посыпались камни. Суккуб прижалась ко мне, переполнявшая ее сила искривила пространство, и, когда под ногами провалился пол, мы не рухнули в подземелье, но зависли в окружении обломков и неким противоестественным образом, будто в замедленной съемке, перенеслись вниз.
Тотчас грохнуло, взмыли клубы пыли, разлетелись по сторонам каменные осколки!
Нас не задел ни один, но Елизавета-Мария без сил опустилась на пол. Я устоял на ногах и надсадно закашлялся; к сильному запаху горелой проводки внизу примешивалось нечто еще куда более пронзительное и мерзкое. Вонь застарелого страха.
Я знал это наверняка. Как знал, что это не сулит нам ничего хорошего.
— Идем, надо убираться отсюда! — протянул я руку суккубу, но прежде чем успел помочь ей подняться на ноги, в затянутом пылью коридоре сверкнул электрический разряд.
В следующий миг очередь выпущенных из метателя Гаусса стальных шаров прошила подвал, сильный удар в левое плечо закрутил меня на месте и сбил с ног. Шагнувший в подвал охранник в закрытом шлеме и обшитом алюминиевой фольгой комбинезоне взял на прицел Елизавету-Марию, но с ходу выстрелить в беспомощную девушку не решился. А вот суккуб не колебалась ни мгновения; словно распрямившаяся пружина она сорвалась с места и резким тычком растопыренных пальцев пробила стеклянное забрало. Разлетелись осколки, расплескалась кровь. Охранник умер мгновенно.
— Лео! — обернулась суккуб, и в голосе ее послышался откровенный страх. — Что происходит?!
— Демон Максвелла! — хрипло выдохнул я, поднимаясь на ноги. Плечо нестерпимо ныло, но простое железо не могло повредить оборотню. Звякнул вытолкнутый из раны стальной шар, пулевое отверстие затянулось само собой, не осталось даже шрама.
— Ты отдал мне силу падшего? — охнула суккуб.
— Ну да, — подтвердил я, вынимая из рук покойника метатель Гаусса.
— Вот дерьмо! — выругалась Елизавета-Мария. — Падший не оставит от нас мокрого места!
— Как? Его сила теперь у тебя!
— Это все равно его сила, как ты не понимаешь?! — запаниковала суккуб. — Он придет за ней!
— Успокойся! Давай просто найдем выход!
Мы не успели. Дальняя стена вдруг дрогнула, древняя кладка выгнулась и осыпалась кучей камней. К потолку взметнулось густое облако пыли, затем послышался зловещий скрежет, и в нас полетел громадный железный шкаф.
Елизавета-Мария пригнулась, шкаф промелькнул над ней, со страшной силой своротил дверной косяк и рассыпался замысловатыми реле и катушками медной проволоки. Я упер приклад метателя в плечо и открыл стрельбу. Стальные шары с гулом уносились в пыль и барабанили там обо что-то, иногда вылетая обратно бесформенными комками раскаленного металла.
Я не прекращал стрельбы, пока не опустел барабан.
— Лео, чтоб тебя разорвало! — обреченно выдохнула Елизавета-Мария и попятилась назад.
И тут через пролом в стене к нам в комнату одним стремительным рывком протиснулся падший. Долгое заточение не пошло демону на пользу: полупрозрачные крылья тянулись за ним двумя мятыми драными тряпками, тело и голову покрывали рубцы и ожоги. Он казался вырубленным из цельного куска скалы, да и двигался неровными движениями каменного голема; от грациозности и величия былых повелителей мира не осталось и следа.
Но это был не голем, вовсе нет…
Волна чужой воли накатила на меня сокрушительным цунами; я до крови закусил губу и утопил кнопку, запуская молниемет. Электрический разряд прорезал помещение ослепительной нитью, и демона откинуло назад. Удар электричеством разрушил сосредоточенность потустороннего существа и развеял ментальное доминирование; Елизавета-Мария сорвалась с места и с яростным криком ринулась в атаку.
Стремительный рывок достиг своей цели, и острые когти легко рассекли демоническую плоть, но прежде чем суккуб дотянулась до сердца падшего, тот небрежным ударом отшвырнул ее прочь. Елизавета-Мария рухнула на железный шкаф, из пропоротой рваным обломком спины хлынула кровь, и хоть рана быстро затянулась, с первой попытки подняться на ноги у суккуба не получилось.
Выхватив кольт, я утопил спусковой крючок, но близость потустороннего создания вывела оружие из строя, выстрела не прозвучало. Демон качнулся вперед и резко выкинул растопыренную пятерню в сторону Елизаветы-Марии. Суккуба отбросило к стене, и она зависла в воздухе, словно наколотая на иголку бабочка, а по комнате колючей волной разошлась вырванная из нее сила. Раны падшего начали затягиваться, серая кожа засветилась изнутри, а сам он будто увеличился в размерах.
В надежде на электрический воспламенитель я вскинул «Цербер», и пистолет не подвел: один за другим прогрохотали три выстрела. Пули с алюминиевой оболочкой пробили грудь демона, и он покачнулся, но сразу восстановил равновесие и небрежным тычком отбросил меня к противоположной стене.
В голове словно граната взорвалась. Дыхание сбилось, рот наполнился кровью, а когда наконец удалось сделать вдох, между падшим и Елизаветой-Марией уже разгорелось ослепительное сияние. Как ни сопротивлялась суккуб, противник по крупицам вытягивал из нее силу; воздух дрожал, пространство плыло, искрила переполнившая помещение энергия.
Прикрыв от нестерпимого свечения глаза ладонью, я поднялся на ноги, но не смог сдвинутся с места из-за придавившего к стене невидимого пресса. Реальность изменялась, и мне больше не было в ней места.
— Драть! — прозвучало вдруг из бокового коридора. — Ну-ка дай!
Лепрекон шустро прошмыгнул мимо демона, запустил обе руки в сверкающее облако и одним махом вобрал всю энергию в себя. В тот же миг альбинос засветился изнутри и под мерзкий треск костей, суставов и сухожилий начал превращаться в жуткого зверя. Удлинялись руки и ноги, становились когтями обкусанные ногти, а торс опутывали жгуты мощных мускулов. Лицо превратилось в страшенную морду, глаза спрятались под мощными надбровными дугами, рот расползся в пасть, полную острых зубов.
На меня накатило головокружение, открылся прочертивший левую ладонь шрам, толчками забила кровь, черная, словно гудрон. Руку задергало, как если бы вместе с кровью из меня стремилась вырваться некая инородная субстанция, а сердце застучало с долгими перерывами, неровно и нервно.
Падший опомнился и ринулся в атаку, но к этому времени белый как снег монстр-альбинос нисколько не уступал ему ни размерами, ни силой. Чудища сшиблись, во все стороны полетели ошметки плоти и брызги крови. Уже через несколько секунд демона покрывало множество рваных ран, левое крыло его безвольно обвисло, а один из укусов лишь чудом не вырвал горло. Падший ответным ударом превратил морду зверя в кровавое месиво, выплеснулись на пол выбитые клыки.
Сцепившиеся противники принялись кружить по комнате и бить друг друга о стены. Чужая воля отпустила Елизавету-Марию; она рухнула на пол и выползла в коридор. Я мог последовать за суккубом, но не стал. Вместо этого перетянул левую ладонь обрывком сорочки и разложил складной нож.
Альбинос понемногу уступал демону; если поначалу его шкура сияла белизной, то теперь она приобрела нездоровый землисто-серый оттенок. Раны не успевали затягиваться, жесткая шерсть слиплась от крови.
Падший же будто обрел второе дыхание. Швырнув альбиноса о стену, он легко перехватил метившую в лицо когтистую лапу и с резким хрустом вывернул ее из сустава. Затем повалил зверя на пол, замахнулся для решающего удара…
И тогда я подступил к нему со спины и, будто в банальной кабацкой драке, ткнул под левую лопатку ножом. Титановый клинок вошел по самую рукоять.
Демон Максвелла вздрогнул, я едва успел пригнуться и пропустить мелькнувшее над головой крыло. Падший с гневным ревом обернулся, намереваясь стереть жалкого смертного в пыль, и альбинос накинулся на него сзади, дотянулся до ножа и рванул рукоять вниз, распарывая чужую плоть.
Демон забился в попытке высвободиться, но зверь вцепился зубами в его загривок, провел полунельсон и продолжил орудовать ножом, расширяя рану. Падший не сдавался. Он уперся окровавленными ладонями в пол, подтянул под себя колени и замер, собираясь с силами для следующего рывка.
У инфернального создания были все шансы освободиться, и по спине у меня побежал холодок. В панике я огляделся в поисках выбитого из руки «Цербера», заметил разряженное оружие среди каменных обломков, схватил и трясущимися пальцами принялся менять стреляную кассету на новую. Та никак не попадала в пазы и не защелкивалась, да еще отвлекало надсадное рычание кромсавшего жертву альбиноса, но я справился.
Я направил пистолет на демона, целясь в висок, и тогда падший посмотрел на меня. Просто повернул голову и посмотрел. Его лицо больше не было грубой маской каменного голема, теперь оно лучилось величием и неземной красотой истинного повелителя небес, а взгляд удивительных глаз пронзал насквозь.
Я не мог убить столь прекрасное существо. Не мог — и все.
И потому зажмурился. Зажмурился и лишь после этого утопил гашетку «Цербера».
Щелкнул электрический разряд, грохнул выстрел, руку обожгло брызнувшей из простреленной головы кровью падшего.
Демон обмяк, оседлавший его зверь немедленно привстал, замахнулся и со всего маху вбил в разрез на спине свою когтистую лапу. Напрягся, победно рыкнул и уверенным движением выдрал инфернальному созданию сердце.
В один неуловимый миг падший обратился в прах и осыпался на пол мелкой серой пылью; лишь его пронзенная когтями сердечная мышца продолжала размеренно сокращаться, выплескивая остававшуюся внутри кровь. Та хлестала жидким огнем и прожигала каменный пол, но альбиноса это не остановило — он разинул свою страшную пасть и вцепился зубами в сиявшее мрачным пламенем сердце падшего.
Не став смотреть на это, я вывалился из подвала и побрел вслед за Елизаветой-Марией.
— Драть, а ведь вкусно! — донеслось из подвала, но мне могло и послышаться.
В ушах звенело все сильнее, намотанный на левую кисть обрывок сорочки давно пропитался кровью, и за мной тянулся след из черных капель. Рана на ладони и не думала затягиваться, более того — не исчезали ни ссадины, ни ожоги, все тело ныло и болело.
Но меня это нисколько не беспокоило. Как не волновала больше искренность чувств к Лилиане и ее отношение ко мне. Вопросы свободы воли теперь казались чем-то надуманным и незначительным; не страшила даже опасность застрять в обвалившемся подземелье, не найдя выхода наружу.
Я просто знал, что выберусь отсюда. Как знал, что все будет хорошо.
Иначе и быть не могло.
Иначе зачем это все?
Сердце, закатанное в банку консервную, начинает биться вновь.
Любая бритва по сути своей является подобием ритуального серпа кельтских друидов в праздник обновления природы. Одно движение рукой — и кожа становится чистой, а лицо молодеет, словно вместе со сбритой щетиной отсекается груз прожитых дней.
Я оценивающе посмотрел на отражение в зеркале и кивнул, соглашаясь с собственными рассуждениями. Потом стряхнул пену с бритвы в тазик с теплой водой, провел лезвием по намыленной щеке, и вновь — чистая полоса.
Последнюю неделю я не утруждал себя бритьем, и потому заточенный металл словно бы убирал само время. Я молодел буквально на глазах.
Впрочем, бритву неспроста называют опасной: отвлечешься — и пореза не избежать.
Я не отвлекся. Меня отвлекли.
— Дорогой! — послышалось из спальни. — Ты уже думал о дне нашей свадьбы?
Рука дрогнула, лезвие безболезненно и очень легко надрезало кожу, выступила капелька крови. Я с обреченным вздохом залепил порез кусочком бумаги и продолжил приводить себя в порядок. Затем спрыснул одеколоном ладони, похлопал по щекам и уже после этого без всякой спешки покинул ванную комнату.
— Ты что-то сказала, дорогая? — со всей возможной невозмутимостью обратился я к Лилиане, которая лежала на кровати с дамским журналом в руках.
Та оторвалась от чтения и повторила вопрос:
— Ты уже думал о дне нашей свадьбы?
— Ты в положении?
— О, Лео! — закатила подруга глаза. — Ты совсем как моя мама! Она тоже постоянно интересуется, не в положении ли я!
— И ты?..
— Нет, я не беременна! — возмущенно фыркнула Лили. — С чего вообще такие мысли?
— А с чего разговоры о свадьбе? — парировал я.
— Не хочешь взять меня в жены?
Я хотел. Да и кто в здравом уме не желал бы сочетаться законным браком с красивой и умной наследницей немалого состояния?
Впрочем, я был достаточно богат, чтобы не принимать подобные условности в расчет. Общество единственной дочери маркиза Монтегю нравилось мне без каких-либо меркантильных соображений.
Лилиана откинула с лица черный локон и напомнила о себе, теряя терпение:
— Лео!
— Хочу! — встрепенулся я. — Разумеется, хочу. Как раз задумался об этой знаменательной дате…
— Врунишка! — легко раскусила Лили мою хитрость.
— На самом деле просто залюбовался тобой.
И вот это уже было чистейшей правдой. Мы с Лилианой были вместе три месяца, а мои чувства к ней лишь крепли день ото дня.
Звучит будто фраза из любовного романа? Все так, но я действительно ее… любил? Наверное. Главное, что при виде Лилианы у меня теплело на душе, а остальное не имело значения. Кто бы что ни говорил…
Лилиана перехватила мой задумчивый взгляд и оправила пеньюар, прикрыв длинной полой обнаженные ноги.
— Лео, не отвлекайся! — потребовала она.
Я присел на кровать рядом с ней и поцеловал.
— Лео, нет! — рассмеялась Лили, отстраняясь. — Не сейчас! Мама и так говорит, что я совсем тебя загоняла!
— Так и говорит? — изумился я, от удивления даже перестав поглаживать стройную девичью ножку.
— Ну, не мне… — смутилась Лилиана. — Папе. Я случайно услышала.
— Подслушала.
— Лео, ты уходишь от разговора!
Я поправил Лили прядь черных волос, полюбовался красотой ее классического профиля и с улыбкой признал:
— Да, я похудел. И что с того?
За лето я и в самом деле сбросил полтора десятка килограммов, но при этом к своей прежней болезненной худобе нисколько не приблизился, продолжив оставаться большим и мощным. Стал не худым, но поджарым. И наша любовная связь к этим изменениям не имела ровным счетом никакого отношения. Куда большую роль сыграл свежий воздух горного курорта, занятия с гантелями и правильное питание.
А еще я перестал быть оборотнем.
Да, фамильное проклятие оставило меня в том злополучном подвале в Монтекалиде, и порезы при бритье заживали теперь столь же медленно, как заживают они у всех остальных людей.
Честно говоря, я от такого давно отвык.
— Лео! — помахала ладонью Лилиана у меня перед лицом. — Лео, ты витаешь в облаках!
— Да, дорогая?
— Речь шла не о твоем весе, а о дате нашей свадьбы!
Я поднялся с кровати и отошел к окну. Отель «Бенджамин Франклин» был выстроен на возвышенности, и с его четвертого этажа открывался великолепный вид на историческую часть города. Точнее — открывался бы, не затяни все кругом туманная дымка. Сентябрьская непогода и обычный для столицы смог укутали дома серым полотнищем, из которого выглядывали лишь силуэты крыш и высокие шпили дворцов.
— О дате нашей свадьбы? — задумчиво протянул я. — Тебя интересует какой-то конкретный день?
Лилиана зашуршала страницами журнала.
— Здесь пишут, герцог Логрин объявил о помолвке старшей дочери с бароном Алстоном. Бракосочетание состоится двадцатого октября, в день памяти императора Климента. Очень символичная дата, Лео, не правда ли?
Я пожал плечами.
— Меня устроит любая.
— Даже так?
— Да. Только не здесь, не в Новом Вавилоне. Завтра мы улетаем на континент, не забыла? Можем остановиться на неделю в Мадриде, а оттуда перебраться в Барселону. Как тебе такая идея?
— Идея просто замечательная! — улыбнулась Лилиана, но тут же наморщила лоб. — Подожди, Лео! Ты сказал — завтра? А у меня будет время повидаться с родителями?
— Вылет назначен на половину шестого вечера, — успокоил я ее и обернулся от окна. — А они разве еще не знают о нашем отъезде?
— Не было подходящего случая сообщить, — легкомысленно ответила Лили. — Завтра расскажем. Ты ведь поедешь со мной?
— Если это необходимо…
— Лео, не волнуйся! Папа с мамой от тебя без ума. Они не запрут меня дома!
— Очень на это надеюсь, — усмехнулся я.
— Хотя… — вздохнула Лилиана. — Ты точно не хочешь задержаться в Новом Вавилоне?
Я не хотел. В столице было проще простого случайно повстречаться с кем-нибудь из старых знакомых, а мне вовсе не хотелось вновь попасть в поле зрения Третьего департамента или хуже того — людей из окружения ее величества. И потому ответил я одним коротким безапелляционным:
— Нет!
Лилиана прекрасно расслышала проскользнувшую в моем голосе нотку раздражения и вскинула голову.
— Лео, тебя что-то беспокоит?
Я вздохнул. Давным-давно стоило посвятить Лили в некоторые тайны своего прошлого, но на это попросту не хватало духу. Я боялся. Боялся напугать, боялся оттолкнуть. И потому молчал.
Не стал я раскрывать истинных причин своего беспокойства и сейчас. Отвернулся к окну и посмотрел на серый город, затем с тяжелым вздохом произнес:
— В газетах пишут, ее величество преставится со дня на день. У ее высочества здоровье тоже не самое крепкое. Рабочие устраивают стачки. Социалисты требуют роспуска императорского совета и учреждения выборного сената. Анархисты швырнули бомбу в министра юстиции, тот лишь чудом избежал смерти. Стреляли в судью Высокого императорского суда. Закидали бутылками с керосином призывной пункт. И так — каждый день. Я хочу оказаться как можно дальше отсюда, когда все полетит в тартарары.
— Как скажешь, дорогой. Как скажешь.
Я наклонился поцеловать Лилиану и предупредил:
— Вернусь часа через два.
— Я буду ждать, — вздохнула она, раскрыла журнал и вдруг поинтересовалась: — Помнишь, как мы останавливались здесь первый раз, в июне?
— Да. А что?
— Я тогда лежала в кровати и все ждала, что ты постучишься ко мне. Но так и не дождалась стука в дверь и уснула.
— Могу постучаться прямо сейчас, — с улыбкой предложил я.
— Нет! — не согласилась Лили. — Иди по своим делам. А я буду томиться в ожидании стука. Ты ведь постучишь?
— Всенепременно постучу, — пообещал я, еще раз поцеловал подругу и ушел в собственный номер, смежный с апартаментами Лилианы.
Надолго там не задержался. Только поменял сорочку на свежую, повязал шейный платок и надел пиджак. Ни зонт, ни плащ брать не стал — на улице было хоть и пасмурно, но сухо. Сезон осенних дождей еще не наступил.
Выдвинув верхний ящик секретера, я вынул из него паспорт, бумажник и «Цербер», рассовал их по карманам и направился на выход.
— Лео! — окликнула меня Лилиана.
— Да? — заглянул я в дверь смежного номера.
— Возвращайся скорее. И не забудь — мы приглашены вечером к Альберту и Елизавете-Марии!
— Не беспокойся, задерживаться не планирую, — спокойно уверил я Лилиану, хотя приглашение на ужин совсем вылетело у меня из головы.
После триумфального выступления в Монтекалиде, завершившегося обмороками и массовыми галлюцинациями, Альберт Брандт приобрел скандальную известность настоящего кудесника слова и стал желанным гостем на столичных светских раутах. Вместо возвращения в Новый Свет он снял дом где-то неподалеку от академии и готовился поставить в Императорском театре собственную пьесу.
Проигнорировать приглашение поэта было бы с моей стороны по меньшей мере невежливо — кто знает, когда доведется вернуться в Новый Вавилон? — и оставалось лишь уповать на то, что в гости к Альберту не соберется вся столичная богема.
Я взял с полки котелок и вышел в коридор. Лифтом решил не пользоваться, вместо этого направился к лестнице, размышляя, какую безделушку подарить Альберту на память.
Проходя мимо стола коридорного, я небрежным кивком поприветствовал заспанного клерка, спустился на первый этаж и направился к стойке портье, но меня опередил шустрый господин средних лет, худощавый и рыжеволосый.
— К господину Витштейну, — произнес он с явственным ирландским акцентом, а когда портье открыл журнал, представился: — Линч. Шон Линч.
Клерк отыскал фамилию в списке гостей и молча указал на лифт, потом с дежурной улыбкой обратился ко мне:
— Чем могу служить, господин Шатунов?
Я поймал себя на том, что слишком уж пристально смотрю вслед рыжеволосому ирландцу, встрепенулся и выложил на стойку ключ от номера.
— Просто хотел оставить ключ!
— Будут какие-то пожелания?
— Нет, ничего, — покачал я головой и, нервно помахивая рукой, зашагал через вестибюль.
Прозвучавшая фамилия откровенно выбила из колеи, ведь речь точно шла об Аврааме Витштейне, вице-президенте одноименного Банкирского дома. Случайная встреча с ним в вестибюле отеля грозила легко и бесповоротно разрушить мое инкогнито.
Дьявол! Не стоило поддаваться на уговоры Лилианы и вновь останавливаться в «Бенджамине Франклине»! Черт бы побрал эту сентиментальность!
Я поморщился, нервным толчком распахнул дверь и шагнул на улицу к наряженному в цветастую ливрею швейцару. В ответ на дежурную улыбку я улыбнулся ничуть не менее формально, окинул быстрым взглядом запруженную праздной публикой Императорскую площадь и нацепил на нос темные очки.
Отвлекся лишь на миг, но это краткое мгновение все и решило.
— Ни с места! Руки вверх! — раздалось сзади, и я замер на полушаге.
Рука сама собой метнулась к боковому карману пиджака, и мне едва удалось отдернуть ее в сторону, прежде чем открыли стрельбу обступившие со всех сторон крепкие парни в штатском. Револьверы они держали на изготовку, пальцы замерли на спусковых крючках.
А сыщик за спиной без промедления выдал новое распоряжение:
— На колени! Руки за голову!
Я заколебался, но сразу решил, что нежелание пачкать брюки о пыль брусчатки едва ли является достойной причиной испытать на себе действие электрического разрядника. Единственное, что позволил себе, — это опуститься на колени без лишней спешки, в тщетной попытке сохранить остатки собственного достоинства.
Где-то поблизости яростно рыкнул пороховой движок, и на площадь из переулка неожиданно резво выкатился неповоротливый полицейский броневик. Зеваки так и прыснули в разные стороны, а разносчик газет и вовсе едва не угодил под колеса, спеша откатить в сторону ручную тележку.
Сыщик подступил сзади, завернул мне руки за спину и, защелкнув на запястьях стальные браслеты наручников, с некоторой даже торжественностью в голосе объявил:
— Леопольд Орсо! Вы арестованы по обвинению в убийстве!
Я выдохнул беззвучное проклятие.
Прошлое все же настигло меня. И, как это обычно водится, настигло в самый неподходящий момент.
— Встаньте!
Неловко из-за скованных за спиной рук я поднялся с колен и уточнил:
— И кого же я убил?
— Об этом спросите следователя! — последовал лаконичный ответ, и меня втолкнули в темное нутро броневика.
Арестант — существо бесправное. С момента задержания и до прибытия в участок из правового поля он попросту выпадает, и приключиться с ним за это время может абсолютно что угодно. Вплоть до падения с моста в мутные воды Ярдена. А испытать на себе выворачивание рук, удары по почкам и удушающие захваты доводится едва ли не каждому второму задержанному.
Но не в моем случае. Набившиеся в броневик сыщики в штатском за всю поездку не задали ни единого вопроса, лишь удерживали на прицелах револьверов. Они словно опасались, что я разорву сковавшую браслеты наручников цепочку и наброшусь на них с кулаками.
Страх. Я чувствовал их страх.
Конвоиров было шестеро против одного, но они откровенно опасались меня, и это было действительно странно.
Наслышаны о моем таланте? Очень сомневаюсь…
Как бы то ни было, я не предпринял ни малейшей попытки разговорить сыщиков, дабы прояснить детали предъявленного обвинения, и молча сидел на лавке. Просто не хотелось давать повод нервным парням понаделать во мне дырок. Знаю точно, они открыли бы стрельбу на поражение без малейших колебаний.
Пороховой движок броневика размеренно чихал, мощные колеса сглаживали неровности брусчатки, и лишь когда попадались совсем уж серьезные выбоины, меня мотало на лавке от одного конвоира к другому. А потом дневной свет померк, серость хмурого неба за решетками боковых окошек сменилась полумраком ангара, и тяжелый самоходный экипаж остановился.
Броневик привез меня в гараж полицейского управления метрополии — на жаргоне столичных уголовников это называлось «сыграть в „Ящик“».
Сыщик справа отцепил крепившую наручники к полу цепочку. Сыщик слева распахнул боковую дверцу.
— На выход! — распорядился полицейский напротив.
Ох, как же вас много, ребята, на меня одного…
Но дальше стало только хуже. В просторном гараже меня дожидались вооруженные самозарядными карабинами и четырехствольными лупарами констебли. Лодыжки немедленно сковали ножными кандалами, и под бренчание стальных звеньев я засеменил по коридору, будто особо опасный рецидивист.
Здание полицейского управления, огромное и монументальное, занимало целый квартал да еще уходило на несколько этажей под землю. Случайный человек мог блуждать по его запутанным закоулкам в поисках нужной двери часами, и среди констеблей ходило немало страшных историй о сослуживцах, которые пропали без вести, просто свернув не в тот коридор.
Честно говоря, я всерьез опасался разделить их судьбу, но не прошло и пары минут, как меня завели в небольшое помещение без окон, залитое ослепительно-резким светом электрических ламп.
Обыск много времени не занял, если это вообще можно было назвать обыском. Пришлось попросту снять всю одежду, а взамен натянуть полосатую робу арестанта. Личные вещи без досмотра убрали в холщовый мешок и запечатали сургучной печатью.
Следующая остановка случилась в фотомастерской. Там меня усадили на деревянный стул — своими многочисленными зажимами и крепежами он определенно напоминал стул электрический, — и флегматичный мастер закрепил голову в тисках, дабы сделать снимок анфас, а затем последовал снимок в профиль. После этого фотограф запечатлел все мои татуировки, а полицейский клерк снял отпечатки пальцев, вымарав кожу черной тушью и заставив приложить ладони к листу плотной желтоватой бумаги.
Последующая тягомотина с измерением роста и составлением списка особых примет заняла никак не менее часа, и стало ясно, что в отличие от прошлых задержаний сейчас все серьезно и оформление идет в полном соответствии с протоколом.
Какого дьявола?!
Но хоть меня так и потряхивало от нервного перенапряжения, приставать с расспросами к бывшим коллегам я повременил. Скоро. Скоро все прояснится само собой. И, возможно, я еще пожалею, что не остался в блаженном неведении.
Но одно было ясно уже сейчас: задержание не имело никакого отношения к моим летним неприятностям в Монтекалиде, поскольку Томас Смит добился снятия всех обвинений в причастности к убийству бармена-индуса, а гибель супругов Тачини объявили несчастным случаем еще на стадии предварительного следствия. В заключении коронера ничего не говорилось о самоубийстве и пулевых ранениях, упоминались лишь многочисленные повреждения, полученные ими в результате обрушения перекрытий ветхого здания.
Потрясение прошло, тяжким грузом навалились страхи. Сдерживать тремор удавалось со все большим трудом, но я упрямо стиснул зубы и стал дожидаться окончания формальных процедур. Одно было ясно совершенно точно: это официальное задержание, а вовсе не произвол людей из окружения ее величества.
До меня добралась вовсе не лейб-гвардия, и это оставляло неплохие шансы на благополучный исход дела. И не важно, насколько серьезное обвинение собираются предъявить, — к богатым особое отношение. Я больше не был безденежным голодранцем, я мог позволить себе нанять самых известных столичных адвокатов. В худшем случае процесс затянется на годы, в лучшем — меня отпустят на свободу уже этим вечером.
Очень хотелось в это верить…
После фотомастерской под размеренный стук подкованных ботинок конвоиры провели меня в комнату для допросов. Там ножные кандалы прицепили к вмурованному в стену кольцу, а наручники соединили стальной цепочкой с массивным столом, чьи ножки были привинчены к полу.
Лампы под потолком светили прямо в глаза, но смотреть здесь в любом случае было не на что. Глухие стены с отсыревшей и потрескавшейся штукатуркой, пыльный пол, обшарпанная мебель. Если не брать в расчет электрическое освещение, в подобных декорациях мог проходить допрос преступника и сто, и двести лет назад.
Из общего ряда выбивалась лишь махина фонографа в дальнем углу. В камере он казался совершенно неуместным.
Какое-то время я щурился, разглядывая звукозаписывающий аппарат, затем откинулся на неудобную и жесткую спинку стула и закрыл глаза. Не стал их открывать, даже когда под скрип ржавых петель распахнулась входная дверь.
В этом попросту не было никакой нужды. Я узнал вошедшего и со смеженными веками. Слишком уж характерным оказался враз перебивший затхлую сырость камеры аромат его одеколона и тонкий запах дорогих сигарет.
— Давно не виделись, инспектор! — усмехнулся я старому знакомому.
— Старший инспектор! — поправил меня Моран, кинув на край стола со своей стороны пухлую папку с документами. — Старший инспектор, господин Орсо. Старший. Вам ли не знать разницы?
С нашей последней встречи Бастиан Моран нисколько не изменился. Худое лицо по-прежнему отмечала аристократическая бледность, а напомаженные волосы, круто заломленные брови и тонкие губы придавали ему несвойственный полицейскому вид декадентствующего франта. Утонченному образу полностью соответствовали ухоженные руки, да и модный костюм и дорогая сорочка с алмазными запонками нисколько не подкачали, но все решительно портили холодные серые глаза матерого душегуба.
Легавый — он легавый и есть. Это не оскорбление, это как каторжанское клеймо. Работа накладывает свой отпечаток на всех нас.
— Все готово! — объявил ассистент, вставив в фонограф новый валик.
— Начинайте запись! — скомандовал Моран.
Полицейский клерк запустил аппарат, и под тихое басовитое гудение тот принялся мелко подрагивать и едва слышно скрипеть. Свет в камере несколько раз мигнул, но, к моему величайшему разочарованию, сеть выдержала возросшую нагрузку и замыкания не произошло.
Ассистент покинул камеру, и я, прекрасно осознавая, что в протокол попадет каждое сказанное мною слово, не удержался от шпильки:
— Не прекратите хватать на улицах добропорядочных подданных ее величества, так и до понижения недалеко… старший инспектор.
Бастиан Моран изогнул крутую бровь в немом изумлении.
— Добропорядочных? — произнес он с показным удивлением в голосе. — Добропорядочный подданный ее величества в этой комнате только один, и это не вы, Леопольд Орсо. Или же вас следует называть Львом Шатуновым?
Старший инспектор достал из папки мой новый паспорт и с презрительной ухмылкой кинул его на стол. Я в ответ лишь спокойно пожал плечами.
— Как вам будет угодно, так и называйте.
Но едва ли мое спокойствие произвело на Морана хоть какое-то впечатление. Он скривил в ехидной улыбке тонкие губы и заявил:
— Добропорядочному человеку нет нужды в поддельных документах.
— Так меня только из-за этого в кандалы заковали? — звякнул я стальной цепочкой наручников. — Напомнить номер имперского уложения о национальных паспортах? Не забывайте, старший инспектор, мой дед был русским. Фамилию Орсо он взял при пожаловании дворянства…
И сейчас я нисколько не блефовал. Документы на имя Льва Борисовича Шатунова проходили по всем реестрам изначально, и впоследствии моему поверенному не составило особого труда составить и задним числом приобщить к делу официальное прошение о выдаче нового паспорта.
Обошлось это в небольшое состояние, но оно того стоило.
Не сказать, что Бастиан Моран при этих словах переменился в лице, но вид он принял на редкость озадаченный.
— Леопольд, вы отдаете себе отчет, что это заявление чрезвычайно просто проверить? — спросил старший инспектор.
— Чем раньше направите телеграмму в Петроград, тем раньше получите ответ, — спокойно ответил я. — И тем меньшую сумму вчинит мой поверенный полицейскому управлению за незаконное задержание.
Моран поднялся из-за стола и покинул камеру, но очень скоро вернулся, вероятно поручив составить запрос в Петроград ассистенту. С ходу он возобновлять расспросы не стал, вместо этого достал из кармана пачку «Честерфилда», закурил и выдохнул к потолку струю пахучего дыма.
Я демонстративно поморщился.
Старший инспектор не обратил на мою гримасу никакого внимания, стряхнул пепел прямо на пол, вновь уселся за стол и принялся листать подшитые в папку документы, словно желая освежить в памяти материалы дела. Та легкость, с которой было опровергнуто первое обвинение, оказалась для него неприятным сюрпризом.
От табачного дыма у меня начало першить в горле, но, когда Бастиан Моран потушил сигарету, я нисколько этому не обрадовался. Очень уж резким и решительным движением вдавил он окурок в край столешницы, поверхность которой и без того пестрела многочисленными пятнами.
— Итак, приступим к делу! — объявил старший инспектор. — Готовы, Леопольд?
— Всегда, — улыбнулся я в ответ, но улыбнулся криво, маскируя за иронией пробежавшую по спине колючими мурашками нервозность.
— Где вы находились семнадцатого июня этого года? — спросил старший инспектор и даже подался вперед, словно пытаясь застигнуть меня неожиданным вопросом врасплох.
И застал. Фыркнул я в ответ совершенно искренне:
— Понятия не имею. А вы сами-то помните?
— Я помню, — подтвердил Моран. — Благодаря вам о том дне у меня остались не самые приятные воспоминания. А это, учитывая мой стаж, — событие нетривиальное.
— Вы что-то путаете. Мы с вами не встречались уже больше года.
— Где вы были семнадцатого июня? — повторил старший инспектор свой странный вопрос.
Я отвел взгляд и принялся разглядывать неровную и потрескавшуюся штукатурку стен, припоминая события ушедшего лета. Июнь? Где я был в июне, семнадцатого числа?
Удивительное дело, но стоило лишь подумать об этом, и события трехмесячной давности восстановились в памяти сами собой. Не так-то просто позабыть давление охватившей шею удавки и безостановочное падение в бездну забытья.
— Нет, не помню, — покачал я головой некоторое время спустя.
— Но вы были в Новом Вавилоне в тот день?
— Вполне может статься, что и был.
— Были, — уверенно заявил Бастиан Моран и достал из папки выписку из журнала регистрации постояльцев «Бенджамина Франклина», заверенную управляющим отеля. — Вот бесспорные доказательства этого факта.
— Позвольте…
— Пожалуйста, — передвинул старший инспектор мне бумажный лист.
Рядом с подписью управляющего было проставлено сегодняшнее число, и это обстоятельство заставило надолго задуматься. Задержание враз перестало казаться апофеозом длительных розыскных мероприятий; скорее всего, все же угораздило попасться на глаза кому-то из старых знакомых.
— Надеюсь, вы не станете утверждать, будто тогда еще не были Львом Шатуновым? — усмехнулся Моран, доставая из пачки новую сигарету.
— Вы слишком много курите, — предупредил я. — Это плохо для легких.
— Отвечайте на вопрос!
— В середине июня я действительно провел несколько дней в столице и действительно останавливался в «Бенджамине Франклине». Было ли это именно семнадцатого числа? Не помню, но оснований не верить выписке у меня нет. Предположим, в этот день я был в Новом Вавилоне. Что дальше?
Никак не выказывая своего удовлетворения моим ответом, старший инспектор глубоко затянулся, затем снова вдавил сигарету в столешницу и спокойно произнес:
— Отпечатки ваших пальцев были обнаружены на месте преступления.
— Да будет вам! — рассмеялся я. — Вы меня разыгрываете!
— Ничуть.
— Не понимаю, о чем вы говорите. Это какое-то недоразумение.
Бастиан Моран без всякого сомнения раскусил мою игру, но, поскольку я не запирался и не отрицал своего присутствия в Новом Вавилоне, ему волей-неволей пришлось выложить на стол свой следующий козырь. Точнее, колоду козырей в виде многочисленных снимков стреляных пистолетных гильз, фотокопии карточки с отпечатками пальцев из моего досье и заключения экспертов, заверенного сразу несколькими синими печатями.
— Эти гильзы были обнаружены на месте преступления, — начал излагать свою версию старший инспектор, — и снятые с них отпечатки пальцев совпали с вашими отпечатками, хранившимися в полицейской картотеке. Заключение криминалистической экспертизы, как и сегодняшнее повторное исследование, это полностью подтверждает. И что, Леопольд, вы скажете на это?
Меня пробил пот, и сохранить невозмутимое выражение лица получилось с превеликим трудом. Да и получилось ли? Уверен, собеседник видел меня насквозь.
Желая выгадать время, я протянул руку за фотографиями, но слишком короткая цепь не позволила достать до них.
— Разрешите? — попросил я тогда старшего инспектора.
Бастиан Моран спокойно пододвинул ко мне стопку снимков и расслабленно улыбнулся.
— Никакого подвоха, Леопольд! И уверен, вы и без моих напоминаний знаете, что чистосердечное признание смягчает ответственность. Подумайте об этом. Хорошенько подумайте!
Я ничего не ответил, быстро просмотрел фотоснимки и перевел взгляд на старшего инспектора, но тот уже вернул заключения криминалистов обратно в папку, не дав возможности ознакомиться и с ними. И это было воистину странно: без экспертных заключений все эти фотографии — простой набор невнятных картинок, так почему же Моран не захотел вбить последний гвоздь в крышку моего гроба?
Я был почти уверен, что знаю ответ, и все же горло пересохло, а душу уколол острый приступ страха, зазвенело в ушах. Да, я испугался. А кто бы на моем месте сумел сохранить присутствие духа? Жизнь на каторге не сахар, и невелика разница, отправят меня заниматься заготовкой леса в заснеженной Сибири или сгноят адским трудом в не столь отдаленных каменоломнях. В любом случае едва ли получится дожить до конца срока, который назначит судья за убийство шести человек, пусть даже индусов. Будет совсем непросто доказать, что они были душителями Кали и напали на меня первыми…
Дьявол!
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Усилием воли я подавил панику, отвел взгляд от довольной физиономии Бастиана Морана и уставился на пятно обвалившейся штукатурки. Фонограф в углу по-прежнему размеренно гудел, поэтому я не спешил с объяснениями, тщательно подбирая правильные слова.
— Леопольд, — вздохнул Бастиан Моран, уловив охватившие меня сомнения, — буду предельно откровенен: я не до конца понимаю, что именно тогда с вами произошло. Подозреваю, это могла быть самооборона. И если вы расскажете, как все случилось, дело едва ли дойдет даже до предъявления обвинения. Возможно, вас смутили обстоятельства задержания, но мы действовали строго по протоколу. Ничего личного, вы ведь уже попадали в подобные ситуации, не так ли? — напомнил старший инспектор с примирительной улыбкой. — Посудите сами: убитые находились под подозрением в причастности к запрещенной секте тугов, а обнаруженные на месте преступления улики не оставляют в этом ни малейших сомнений. Ни один судья не вынесет в подобных обстоятельствах обвинительный приговор…
В словах собеседника имелся определенный резон, но я слишком хорошо знал внутреннюю кухню Ньютон-Маркта, чтобы принять увещевания старшего инспектора о выгодах сотрудничества со следствием за чистую монету. Когда вас сначала старательно загоняют в угол, а потом вдруг открывают путь к спасению, каждая услужливо распахнутая следователем дверь приведет лишь в еще более тесную камеру.
И потому я предпочел не откровенничать, а состроить удивленный вид.
— Туги? О чем вы говорите? Я не имею никакого отношения к душителям Кали!
— Леопольд! — досадливо поморщился Бастиан Моран. — Давай не будем играть в эти игры! Дело висит на мне как камень на шее. — Старший инспектор даже приложил к воротнику сорочки холеную ладонь. — И мне надо закрыть его во что бы то ни стало. Главный инспектор рвет и мечет! Помоги мне, и обещаю — уголовного преследования не будет.
— Я всегда рад оказать помощь следствию, — по-прежнему глядя мимо собеседника на пятно обвалившейся штукатурки, произнес я, тщательно подбирая слова. — Но было бы неправильно брать на себя вину за преступление, которого не совершал. Нет, я мог бы оказать вам подобную услугу, но в этом случае истинный убийца избежит наказания, а это противоречит моим принципам. Поймите это правильно, старший инспектор.
— Отпечатки пальцев! — напомнил Моран.
— А что с отпечатками пальцев?
— На гильзах с места преступления обнаружены ваши отпечатки, Леопольд. Глупо и бессмысленно отрицать это. В случае вашего отказа сотрудничать со следствием расследование затянется на долгие месяцы, и все это время вам придется пробыть под стражей. Действительно этого хотите? Лично я не горю желанием созерцать вашу кислую физиономию каждый рабочий день на протяжении года, а то и двух. Уверен, вам общение со мной тоже не доставляет особого удовольствия. Так давайте поможем друг другу. Я не требую ничего сверхъестественного. Просто расскажите, что именно тогда произошло!
Предложение старшего инспектора выбрать меньшее из двух зол совершенно точно не являлось экспромтом; именно на такое развитие событий он уповал, приказывая задержать меня и доставить в Ньютон-Маркт с соблюдением всех предписанных протоколом формальностей. Кандалы и тюремная роба должны были ясно показать, чем обернется отказ сотрудничать со следствием. Вот только излишняя откровенность еще никого до добра не доводила.
Я знал это наверняка и потому предложил:
— Давайте вернемся к отпечаткам пальцев. Насколько точны результаты экспертизы?
— Ошибка исключена!
— Ну конечно! — не удержался я от откровенной усмешки. — Это ведь обычное дело — найти на стреляной гильзе четкий след пальца! И я сейчас не говорю о воздействии пороховых газов и высокой температуры, просто гильза сама по себе… невелика, а площадь ее соприкосновения с подушечкой пальца — еще меньше. Ошибка исключена? Да бросьте!
— И тем не менее это так, — спокойно заявил в ответ Бастиан Моран. — Обнаруженные узоры папиллярных линий полностью соответствуют вашим.
— Те узоры, которые вам удалось обнаружить, старший инспектор. Насколько помню, частичные отметины криминалисты вообще отказываются принимать к рассмотрению, разве нет?
— Я настоял на дактилоскопической экспертизе, и она была проведена с соблюдением всех требований.
Я покривился.
— Не уверен, что суд примет ее результаты в расчет.
— Нет никакой необходимости доводить дело до суда.
— Хорошо! — сдался я. — Вполне допускаю, что это действительно мои отпечатки пальцев. В те дни я выбирал пистолет и обошел несколько оружейных магазинов. Пересмотрел множество моделей и, разумеется, их заряжал и разряжал. Вероятно, это и объясняет совпадение… — нет! — сходство обнаруженных отпечатков.
Высказав свою версию, я отвел взгляд от пятна обвалившейся штукатурки и посмотрел на Морана. Вид у того был как у гурмана, хлебнувшего вместо изысканного марочного вина кислый яблочный уксус.
— Хорошая попытка, — скептически улыбнулся старший инспектор. — Но позволю себе усомниться в ваших словах.
— Сомневайтесь сколько вам угодно. Вопрос в том, усомнятся ли в них присяжные. При задержании у меня изъяли «Цербер». Проверьте по журналу продаж магазина «Золотая пуля». Я купил его как раз в те дни.
— Леопольд! — хлопнул ладонью Бастиан Моран. — Достаточно лжи! Модель пистолета, из которого были произведены выстрелы, не поступала в открытую продажу! Вся партия была направлена прямиком в Новый Свет! В магазине вам дать подобный пистолет в руки попросту не могли!
— А что скажете об оружейном рынке на пьяцца Архимеда? — прищурился я. — Помню, однажды во время облавы мы изъяли там крупнокалиберный «гатлинг», украденный во время ремонта с армейского дирижабля!
Старший инспектор шумно вздохнул и забарабанил пальцами по столу. Теперь в его взгляде читалась откровенная ненависть. Оно и немудрено — названная мной оружейная барахолка была давнишней головной болью полиции метрополии, и если пропавшие по дороге в Новый Свет пистолеты где-то и могли всплыть, так это там.
— Значит, на рынке… — протянул Бастиан Моран некоторое время спустя. — Но лавку, где смотрели пистолет, разумеется, не помните?
— Я даже не знаю, какой именно из пистолетов вас интересует. Бродил там несколько часов.
Моран вдруг резко подался ко мне и произнес:
— Я знаю, Леопольд, что это были вы!
— Присяжные обычно с недоверием относятся к интуиции полицейских, — спокойно ответил я, хоть сердце так и дрогнуло, а на спине выступила испарина. — А вот в предубежденность полицейских к задержанным они, напротив, верят чрезвычайно легко. Вы предубежденно относитесь ко мне, старший инспектор. И теперь это зафиксировано в вашей записи.
— Вздор! — коротко выдал Бастиан Моран и в очередной раз хлопнул ладонью по столу. — Вы убили индусов. Я знаю это наверняка. И у меня достаточно улик, чтобы доказать это!
Я откинулся на спинку стула и попытался скрестить на груди руки, но этому помешала натянувшаяся до предела цепь, которой были прикованы к столу наручники.
— Позвольте усомниться в ваших словах. Вы не впервые выдвигаете против меня ничем не обоснованные обвинения, старший инспектор. Ведь так?
Мои слова угодили точно в цель. Бастиан Моран покраснел от бешенства, но все же сдержался и не отвесил затрещину, что непременно проделал бы в подобном случае с обычным арестантом.
— Мои обвинения, Леопольд Орсо, — официальным тоном произнес он, — были обоснованны и тогда, и сейчас!
— Вы это серьезно? — опешил я. — До сих пор подозреваете меня в убийстве Левинсона?
Управляющий столичного отделения Банкирского дома Витштейна был растерзан оборотнем, и Бастиан Моран поначалу заподозрил, будто это моих рук дело. Даже железное алиби не разубедило старшего инспектора, лишь проведенный полицейским медиком анализ крови вынудил его отказаться от предъявления официального обвинения.
Да — тогда я еще не являлся полноценным оборотнем, как не был им и сейчас. И никакой анализ не сможет показать обратное. Пусть часть способностей, вроде инстинктивного уклонения от серебра, и сохранилась, но этот благородный металл больше не был способен отравить мой организм. Кровь не вступит с ним в реакцию ни при каких обстоятельствах.
Бастиан Моран поджал губы, но от прямого ответа на вопрос уходить не стал.
— Да, виконт. Я до сих пор подозреваю вас в причастности к смерти Левинсона! — заявил он после недолгого молчания.
— Но ведь именно я застрелил его убийцу! Я лично сделал это!
— На допросе оборотень мог рассказать об истинных мотивах своего преступления, а вы убили его. Очень удобно, не находите?
— Об истинных мотивах? Разве Прокруст когда-либо нуждался в мотивах?
— Бросьте, Леопольд! — отмахнулся Бастиан Моран. — Мы установили личность застреленного вами оборотня, во время нескольких преступлений Прокруста он дожидался смертной казни в Килмэнхеме! Сбежать ему удалось уже позже!
— Чего вы хотите от меня, старший инспектор? — прямо спросил я.
— Правды!
— Вы ее услышали.
Моран раскрыл папку и небрежно перекинул мне одну из лежавших там фотографий. Я взглянул на снимок и невольно вздрогнул. С листа на меня смотрели мертвые черные глаза индуса. Но напугало вовсе не это, не по себе стало из-за раздавленной гортани покойника. Раздавленной моей собственной рукой.
— И что это за несчастный? — спросил я, подавив нервную дрожь.
— Это одно из тел, рядом с которыми была обнаружена гильза с вашим отпечатком, — пояснил Бастиан Моран.
— С фрагментом отпечатка, — машинально вставил я, но старший инспектор пропустил мою ремарку мимо ушей.
— А вот этот снимок, — выложил Моран следующую фотографию, — был сделан в доме Левинсона. Как видите, характер ранений погибшего в июне индуса и охранника банкира полностью совпадают. Более того, я поднял из архива снимки жертв Прокруста…
— Довольно! — не выдержал я. — Чего вы от меня хотите? Говорите прямо!
— Правды!
— Я все сказал.
— Я знаю, что это вы, — прямо заявил Моран. — Это вы, Леопольд Орсо, убили индусов и вы, без всякого сомнения, причастны к убийству Левинсона. Не знаю, зачем и как, но будьте уверены — это лишь вопрос времени. Я остановлю вас, чего бы мне это ни стоило!
— Мне нужен адвокат.
— Адвокат не поможет! — отмахнулся старший инспектор. — Вы никогда больше не выйдете на свободу, уж поверьте — я об этом позабочусь!
Во рту появилась противная кислинка, но я пересилил себя и усилием воли прогнал подступившую панику.
— У вас нет улик, а сравнение отпечатков было проведено не по правилам. Ни один суд не примет это в расчет. Отпечаток зубов убитого мною оборотня совпал с одной из посмертных ран служанки Левинсона. И к тому же, если я оборотень, давайте пойдем самым простым путем и сделаем анализ крови. В прошлый раз он ничего не показал!
— Всему свое время, — нахмурился Бастиан Моран. — Проведем и анализы. Я лично разрежу вас на мелкие кусочки, но добьюсь правды.
— Звучит как угроза.
Старший инспектор поднялся из-за стола, выключил фонограф и вынул из него валик.
— Да неужели? — обернулся он ко мне с недоброй ухмылкой. — Что навело вас на эту мысль?
Ответить я не успел. Резким толчком распахнулась дверь, и в камере в один миг стало тесно и невыносимо душно, хоть к нам и присоединился один-единственный человек.
Главный инспектор полиции метрополии Фридрих фон Нальц был стар и лицом походил на туземного идола, вырезанного из древнего соснового корневища. Отблеск бесцветных глаз был явственно различим даже в ярком свете электрических ламп, а исходящий от старика призрачный жар заставлял воздух колебаться вокруг него раскаленным маревом.
Впрочем, мне это только показалось. У страха глаза велики, а я боялся главного инспектора куда больше всех угроз Морана вместе взятых. Если фон Нальц решит выбить из меня правду, помехой ему не станут ни адвокаты, ни Высокий императорский суд.
Талант главного инспектора мог прожарить человека за пару секунд, но, к счастью, обратил свое внимание старик вовсе не на меня.
— Бастиан! — обратился фон Нальц к старшему инспектору. — Что здесь происходит?!
— Проводятся следственные мероприятия, — ответил тот с невозмутимым видом и выгнул бровь. — А что?
— Прошу извинить нас, Леопольд, — вздохнул Фридрих фон Нальц и позвал Морана в коридор. — На минуту, Бастиан…
Мне окончательно сделалось не по себе, ведь главный инспектор прекрасно знал о моем родстве с императорской фамилией. Пусть мама и была незаконнорожденной дочерью великого герцога Аравийского, брата императора Климента, но кровь не вода. Фон Нальц полагал подобный статус вполне достаточным для вмешательства в мою судьбу, и в прошлый раз это вмешательство обернулось вырезанным сердцем.
Чем оно обернется сейчас, было даже страшно представить.
Разговор в коридоре продолжался никак не менее четверти часа, и это было удивительно по той простой причине, что едва ли кто-то в полиции метрополии мог противостоять натиску главного инспектора столь долго.
Я уж было подумал, что полицейское руководство решило продолжить разговор в кабинете фон Нальца, но тут вновь распахнулась дверь, и в камеру шагнул Бастиан Моран с побледневшим и закаменевшим от бешенства лицом.
Будь старший инспектор сиятельным и обладай его взгляд способностью убивать, мое сердце остановилось бы в тот же самый миг, да и так по спине побежали мурашки.
Но обошлось.
— Леопольд Орсо, вы свободны! — звенящим от напряжения голосом объявил Бастиан Моран, развернулся и покинул камеру, неестественно четко впечатывая подошвы туфель в каменный пол подвала.
Явившийся ему на смену констебль отпер мои наручники и снял кандалы, а затем незнакомый детектив-сержант выложил на стол целую кипу документов, на каждом из которых требовалось проставить подпись об ознакомлении.
Впрочем, подписка о невыезде вкупе с обязательствами сообщать о смене места жительства и по первому требованию являться в Ньютон-Маркт была в этой ситуации меньшим, что только могли на меня навесить. Я не расстроился.
Черт! Да я был практически на седьмом небе от счастья!
Из помещения для допросов меня препроводили в служебную раздевалку с обшарпанными шкафчиками, затхлым влажным воздухом и кранами, из которых текла ржавая вода. Я попытался отмыть с рук тушь для снятия отпечатков, но лишь впустую перевел обмылок да испортил носовой платок. Кожа на ладонях осталась синевато-серой.
Впрочем, ерунда. Я переоделся в возвращенную одежду и, бросив на скамье полосатую тюремную робу, вышел в коридор, уже ощущая себя свободным человеком, но вместо выхода усатый сержант повел меня куда-то вглубь Ньютон-Маркта.
— Простите, любезный… — насторожился я. — Выход в другой стороне!
— Вас желает видеть главный инспектор, — сообщил полицейский и распахнул дверь на лестницу. — Следуйте за мной.
Оспаривать приказ не имело ни малейшего смысла, и с обреченным вздохом я принялся подниматься из подвала. Сержант шагал впереди, сзади шумно сопели два крепких констебля.
Обложили…
В приемной главного инспектора изрядно заинтригованный происходящим адъютант под роспись вернул изъятые при задержании вещи, дал время рассовать их по карманам и лишь после этого уведомил фон Нальца о моем появлении.
— Проходите, главный инспектор готов вас принять, — объявил он, опуская трубку телефонного аппарата на рычажки.
В некоторых ситуациях «готов вас принять» ничем не отличается от «желает вас видеть незамедлительно», поэтому я подавил обреченный вздох и решительно распахнул тяжелую дубовую дверь.
«Цербер» в кармане пиджака придал мне определенную уверенность, но значение имел больше сам факт наличия оружия, а вовсе не возможность пустить его в ход.
В кабинете главы полиции метрополии царил полумрак. Окна закрывал плотный тюль, он скрадывал проникавший с улицы свет и без того пасмурного сентябрьского дня. В камине плясало на дровах тусклое пламя, на стенах приглушенным светом горели газовые рожки. Лампу на заваленном газетами и корреспонденцией столе не включили, и на фоне всеобщей серости помещения ярким светом сияли одни только глаза главного инспектора.
— Вы меня удивляете, Леопольд, — брюзгливо произнес фон Нальц, даже не предложив присесть. — Вы хоть понимаете, что своим поведением дискредитируете память своего великого предка?
— Я не совершил ничего предосудительного, главный инспектор.
Фридрих фон Нальц поморщился и спросил:
— Зачем вам понадобился второй паспорт?
— Хотел начать новую жизнь, — ответил я в общем-то чистую правду. — Разве это запрещено? Паспорт настоящий.
— Окажись он фальшивкой, я не стал бы вмешиваться, — прямо заявил старик. — Но выдвинутое в отношении вас обвинение донельзя…
— Надуманное, — подсказал я.
— Сомнительное, — высказал главный инспектор собственную трактовку. — И поскольку собранные улики являются исключительно косвенными, не вижу оснований удерживать вас на время расследования под арестом. Надеюсь, вы не заставите меня об этом решении пожалеть.
Жгучий взгляд бесцветных глаз ожег недобрым огнем, но тут, к счастью, главный инспектор отвлекся на затрезвонивший телефонный аппарат, и я с облегчением перевел дух.
— Пусть ждут, сейчас спущусь, — выслушав сообщение, ответил Фридрих фон Нальц и раздраженно бросил трубку на рычажки. Несколько секунд он сидел, напряженно глядя перед собой, затем решительно поднялся из-за стола, приблизился и похлопал меня по плечу ладонью, худой и твердой будто доска.
— Леопольд! Мой вам совет: держитесь подальше от неприятностей. Вы ведь не простой обыватель. Ваша репутация должна оставаться безупречной ради памяти деда, который был важнейшим политическим деятелем эпохи становления империи!
Я судорожно сглотнул и сумел выдавить из себя лишь нечто маловразумительное:
— Все это какое-то недоразумение…
— Хочется на это надеяться.
Холодный тон фон Нальца напугал до икоты, и все же я переборол нерешительность и попросил об одолжении:
— Главный инспектор! Не сообщайте ничего моим… родственникам. Я хочу сам решить свои проблемы. Сам, понимаете?
— Это достойно уважения, — кивнул Фридрих фон Нальц. — Думаю, никакой нужды в этом нет. Здоровье ее величества оставляет желать лучшего, ей точно ни к чему лишние волнения.
— Благодарю, — перевел я дух с несказанным облегчением.
Главный инспектор улыбнулся.
— Надеюсь, Леопольд, наша следующая встреча случится при куда менее двусмысленных обстоятельствах.
Я часто закивал — сейчас я был готов соглашаться с главным инспектором решительно во всем, — и поспешил выскользнуть в приемную. Адъютант при моем появлении оторвался от печатной машинки и спросил:
— Вызвать дежурного констебля?
— Нет, выход найду, — отказался я. — Мне понадобится какой-нибудь пропуск?
— Идите, я позвоню на проходную.
— Благодарю!
С чувством невероятного облегчения я покинул приемную и первым делом вытянул из кармана пиджака носовой платок, но тот оказался весь в черно-синих разводах туши, вытереть с лица пот не получилось. Сердце постукивало как-то слишком уж неровно, поэтому на втором этаже я по старой памяти заглянул в мужскую уборную, умылся и уставился на отражение в мутном и потрескавшемся зеркале над раковиной.
Отражение выглядело осунувшимся и напуганным.
Проклятье! Да таким я и был: выжатым, словно лимон, и напуганным, как маленький пастушок, вокруг гаснущего костерка которого кружат голодные волки.
Бастиан Моран не отступится. Дьявол! Он точно доведет расследование до конца, раскопает всю подноготную. И дело не в личной неприязни или желании восстановить правосудие — черт, да я же тугов убил! — у старшего инспектора имелся в этом деле какой-то собственный интерес.
Карьерный рост? Фридрих фон Нальц стар, ему недолго занимать пост главного инспектора, но как мое дело поможет продвижению Морана? Да и к чему стремиться раскрыть преступление, если общественность уверена, будто тугов застрелили сами полицейские?
Не понимаю…
На проходной на меня никто даже не взглянул. Начиналась пересменка: одни констебли спешили на службу, другие направлялись на выход после службы. Все они были в штатском, и в общей сутолоке я спокойно покинул Ньютон-Маркт.
А когда вышел в ограниченный колоннадой портика внутренний двор полицейского управления, то с удивлением обнаружил, что на ступенях там собралась немалых размеров толпа. На демонстрацию столпотворение нисколько не походило — жидкая цепочка полицейских легко сдерживала прилично одетых господ, вооруженных не плакатами и палками, а блокнотами, карандашами и фотокамерами.
«Газетчики!» — сообразил я, надел котелок и уже двинулся к боковой арке, когда за спиной вдруг прозвучало:
— Лев! Лев, постойте!
Меня чуть удар не хватил! Машинально и совершено не задумываясь над собственными действиями, я сунул руку в карман пиджака, но в последний момент опомнился и просто обернулся. Вдогонку за мной спешил черноволосый худощавый молодой человек в неброском костюме и мятой серой кепке.
— Лев, вот уж не ожидал тебя здесь встретить! — рассмеялся Томас Элиот Смит, сыщик Детективного агентства Пинкертона.
Я с облегчением разжал обхватившие рукоять «Цербера» пальцы и, вынув руку из кармана, протянул ее Смиту.
— А уж как я не ожидал встретить тебя, Томас! — улыбнулся я после обмена рукопожатиями и спросил, нацепив на нос темные очки: — Ты ведь собирался возвращаться в Новый Свет? Каким ветром тебя занесло в столицу?
— Это все работа, будь она неладна! — с наигранным сожалением сообщил сыщик, привычным движением разгладил черные усики и поинтересовался: — А что привело тебя в этот оплот правопорядка? Неужели опять проблемы с законом?
— Небольшое недоразумение, — поморщился я. — Ничего серьезного.
— Могу чем-то помочь?
— Нет, все уже разрешилось самым лучшим образом.
В темных глазах сыщика промелькнуло профессиональное недоверие. Впрочем, темными они казались лишь из-за цветных стеклянных линз. Томас Смит был сиятельным, но весьма искусно это скрывал.
Желая отвлечь сыщика от причины своего визита в Ньютон-Маркт, я поспешил спросить:
— Полагаю, стряслось нечто чрезвычайное, раз тебя вновь отправили через Атлантику?
— Лев, я так хорошо зарекомендовал себя этим летом, что меня решили оставить в Старом Свете! — рассмеялся сыщик. — Теперь я разъездной агент-консультант с зоной ответственности в половину Европы! Париж, Лондон, Лиссабон и Мадрид — где я только не побывал за это лето! Теперь намечается работа в Новом Вавилоне…
У меня на языке так и вертелось обидное словечко «коммивояжер», но смеяться над собеседником я и не подумал. Выпытывать подробности его нового задания тоже не стал, вместо этого указал на толпу.
— Полагаю, ты в курсе причины всеобщего ажиотажа? Что стряслось? Очередная диверсия на оружейной фабрике или громкая выходка анархистов?
По лицу Смита скользнула едва заметная гримаса, словно тема была ему неприятна, и вместо ответа он сунул мне утренний выпуск «Столичных известий», аршинный заголовок которых гласил «Кровавый ритуал на бульваре Фарадея!».
— Очередная утка? — уточнил я, пробежав глазами по статье.
— Нет, — качнул головой сыщик. — Все так и было.
— В самом деле? — удивился я, поскольку в передовице говорилось о преступлении, неординарном даже по меркам всякое повидавшего Нового Вавилона. Убийства в доходных домах редкостью не являлись, но на этот раз своей жертве — молодой незамужней женщине легкого поведения — убийцы выкололи глаза и вырезали сердце. Полицию вызвал квартиросъемщик этажом ниже, с потолка которого начала капать кровь. Выдвигалась версия, что в деле замешаны малефики, но никаких доказательств этого не приводилось. Полиция объявила в розыск сутенера погибшей.
В этот момент два констебля с красными повязками дежурных по управлению на рукавах распахнули входные двери и для надежности заблокировали их железными стопорами. Газетчики подались вперед, и полицейским из оцепления пришлось приложить немало усилий, дабы выдавить их обратно за колонны портика.
— Главный инспектор собирается сделать заявление? — догадался я.
— Именно, — подтвердил это предположение Томас Смит. — Да вот и он сам…
Фридрих фон Нальц вышел на пресс-конференцию в парадном мундире; адъютант с папкой в руках следовал за главой полиции в некотором удалении. Констебли напряглись и еще более потеснили примолкших газетчиков, но на ступенях те уперлись намертво, отвоевать удалось лишь два или три верхних ряда.
— Пожалуй, пойду, — решил я. — Рад был увидеться…
Томас Смит потянул руку на прощанье, и в этот миг через оцепление проскочил растрепанный молодой человек.
— Умри, кровавый сатрап! — крикнул он и, прежде чем успел сорваться с места хоть кто-то из застигнутых врасплох неожиданным нападением полицейских, вскинул пистолет. — Свободу узникам совести!
Стоило бы стрелять молча, но политические лозунги для подобной публики всегда стояли на первом месте, и потому анархист сначала крикнул и лишь затем открыл стрельбу. Точнее, открыть стрельбу попытался, нисколько в этом не преуспев: его пистолет просто взорвался!
Обломки оружия разлетелись по сторонам раскаленной шрапнелью, никого при этом, к счастью, серьезно не зацепив, а несостоявшегося убийцу немедленно повалили на пол подоспевшие констебли. Впрочем, угрозы никому он теперь не представлял, более того — нуждался в неотложной помощи сам: из культи его изуродованной руки безостановочно хлестала кровь.
— Врача! — заголосил кто-то из газетчиков, но помог анархисту вовсе не полицейский медик.
Фон Нальц решительно растолкал окруживших его констеблей и приблизился к раненому. До меня донесся жгучий отголосок таланта сиятельного, а потом страшная рана зашипела и в один миг перестала кровоточить. Раненый парень тотчас перестал биться и обмяк на руках констеблей. Так, в бесчувственном состоянии, его и занесли в Ньютон-Маркт.
— Пресс-конференция переносится на более позднее время! — выкрикнул белый как мел адъютант главного инспектора.
Томас Смит сразу сообразил, чем будет чревата для нас любая заминка, и потянул меня к боковому выходу.
— Идем! Иначе застрянем здесь до вечера!
Каким-то чудом нам удалось покинуть двор Ньютон-Маркта, прежде чем арку перекрыли подоспевшие констебли, а на улице Томас Смит сразу свернул в один из боковых проездов, где перед бакалейной лавкой его дожидалась самоходная коляска — тот самый «Форд-Т».
— Что это было, черт возьми?! — обратился ко мне сыщик, раскочегаривая паровой котел. — Лев, ты что-нибудь понимаешь?
— А что тут понимать? — хмыкнул я. — Это либо анархист, либо боевик очередной подпольной ячейки социалистов. Возможно, что и христианин, но это вряд ли. Лозунги у них совсем другие.
— Не это! — резко обернулся Смит. — Почему взорвался пистолет?!
— Главный инспектор — сиятельный. У него крайне… зажигательный талант.
— Ах вот оно что! — протянул сыщик, натянул шоферские краги и спросил: — Тебя подвезти?
Я на миг задумался, потом уточнил:
— Подкинешь на проспект Менделеева?
— Это где?
— Здесь недалеко. Я покажу.
— Покажешь? Тогда поехали!
Я уселся рядом с Томасом, и самоходная коляска тронулась с места и задергалась на неровной брусчатке переулка, чтобы уже через пару минут выехать к служебным воротам ближайшей станции подземки.
— Здесь направо, — подсказал я сыщику на перекрестке, и тот резко вывернул руль, едва не сбив при этом стоявшую на тротуаре старушку.
Вдогонку нам понеслись проклятия, но Смит и ухом не повел. Он прибавил скорость, обогнал телегу, проскочил перед самым носом полицейского броневика и вырулил на проспект Менделеева с такой уверенностью, словно всю жизнь колесил на самоходной коляске по запутанным улочкам Нового Вавилона.
Впрочем, вскоре удача оставила его. Не рискуя на полном ходу проскакивать через рельсы, Томас сбросил скорость до минимума, а потом «Форд-Т» вклинился в плотный транспортный поток, и дальше пришлось плестись с черепашьей скоростью.
Ветра не было, улицы заполонял смог, из-за неприятного запаха запершило в горле. Темные очки худо-бедно защищали глаза от пыли, и все же я откровенно завидовал сыщику, который нацепил плотно прилегающие к лицу гогглы.
— Я в столице первый день, — сообщил Томас Смит. — Не знаешь какой-нибудь тихий спокойный отель в районе Центрального вокзала? Только чтобы без штанов не остаться.
— Ничего не подскажу.
— Мне рекомендовали «Генрих Герц».
— Извини, никогда о таком не слышал.
На одном из перекрестков у груженной пустыми бочками телеги отвалилось колесо, и она перегородила половину дороги. Возница и несколько добровольных помощников пытались то ли устранить неполадку, то ли освободить проезжую часть, но у них ничего толком не получалось. К остававшемуся свободным зазору выстроилась длиннющая вереница карет, повозок и самоходных колясок, и, как это обычно водится, извозчики и шоферы свистели, ругались и обещали оторвать друг другу голову, если им немедля не дадут проехать. Двое констеблей с философским спокойствием наблюдали за столпотворением с тротуара и ничего предпринимать не спешили.
Томас Смит тратить нервы на пустую ругань не стал, вытащил из планшета карту Нового Вавилона, развернул ее и попросил указать наше местоположение.
— Ага, — обрадовался сыщик, стоило мне выполнить его просьбу. — Лев, если я высажу тебя у моста Броуна, будет нормально? Думаю уехать по нему на другой берег Ярдена.
Я мельком взглянул на карту и согласился.
— Нормально.
И тут мое внимание привлекла карандашная пометка на самой границе Старого города. Просто жирная точка в одном из жилых кварталов, но хватило и этого.
— Был на бульваре Фарадея? — догадался я.
Томас Смит зашуршал бумагой, сворачивая карту.
— С чего ты взял? — искоса глянул он на меня.
— Простое предположение. Агентство расследует это дело?
В этот момент телегу наконец откатили с проезжей части, и движение возобновилось. Я решил, что ответа на вопрос уже не дождусь, но сыщик все же решил удовлетворить мое любопытство.
— Да, ты прав. Мне поручили это расследование, — со вздохом сообщил он после театральной паузы. — Но не стоит распространяться об этом, хорошо? Агентство не терпит трепачей, у меня могут быть неприятности.
— Ты же знаешь, я не из болтливых, — ответил я без ложной скромности.
— Очень на это рассчитываю, — вздохнул сыщик и вывернул к тротуару в надежде обогнать повозку, что на редкость медленно тащилась впереди, но ничего этим маневром не выгадал, поскольку в крайнем ряду неспешно катил тихоходный паровой грузовик.
Такими темпами до моста Броуна нам оставалось ехать никак не меньше десяти минут, и я решил продолжить расспросы.
— Так понимаю, это не простое убийство, раз тебя привлекли к нему. Либо замешан известный агентству Пинкертона малефик, либо…
— Либо, — перебил меня сыщик. — Ты все понял правильно.
Я присвистнул. Милой привычкой вырезать сердца жертвам отличались жрецы ацтеков, а заставить этих дикарей забраться столь далеко от родины могли только воистину чрезвычайные обстоятельства.
— Намечается что-то серьезное? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Смит. — Никто не знает.
— Но ты здесь. И прибыл в столицу заранее.
— Ты же знаешь, как это обычно бывает, — хмыкнул Томас. — Кто-то что-то кому-то сболтнул, но концов уже не найти, и меня присылают во всем разобраться. Обычное дело, только на этот раз слухи подтвердились. Ацтеки действительно в городе.
Я кивнул, вполне допуская, что сейчас сыщик со мной вполне откровенен. Любому полицейскому прекрасно известно, сколь непросто бывает иной раз отследить человека, который первым распустил ту или иную сплетню.
В этот момент впереди наконец показался мост Броуна; Томас Смит повернул на него и остановил самоходную коляску, позволяя мне сойти на тротуар.
— Благодарю! — отсалютовал я сыщику.
Тот вскинул в прощальном жесте руку над головой, и «Форд-Т» покатил прочь.
Я тоже на мосту задерживаться не стал, перебежал через дорогу и заскочил на заднюю площадку медленно взбиравшегося на пригорок паровика. На нем я доехал до ближайшей станции подземки, спустился вниз и отправился на фабричную окраину. Требовалось незамедлительно переговорить с Рамоном Миро и выяснить, что именно он сделал с остальными ворованными пистолетами. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы пускать ситуацию на самотек или доверять телефонному звонку…
В подземке оказалось на удивление немноголюдно. Подошедший на станцию состав оказался без вагонов первого класса, но и во втором классе на протянувшихся вдоль бортов скамьях вопреки обыкновению обнаружилось изрядное количество свободных мест.
И что удивительней всего — вместе со мной на станции у Сталелитейного завода Маркхофа вагон покинули лишь три человека, хотя обычно здесь сходила едва ли не половина пассажиров.
Но только поднялся в вестибюль станции, и причина столь странного положения дел разъяснилась сама собой: с улицы доносились сливавшиеся в единый гул крики многоголосой толпы.
— Выборы! Право на отдых! Достойное жалованье!
— Нет увольнениям!
И снова:
— Выборы! Право на отдых! Достойное жалованье!
— Нет увольнениям!
— Выборы! Право на отдых! Достойное жалованье!
На улице шла стачка.
Я беззвучно выругался и с некоторой даже опаской подступил к дверям вестибюля, у которых нервно прохаживался перепуганный беспорядками дежурный по станции в форменной тужурке с железнодорожными нашивками и высокой фуражке с золоченой кокардой.
Впрочем, все оказалось не так уж и плохо: рабочих, запрудивших площадь перед заводоуправлением, сдерживали выстроившиеся в шеренгу констебли со щитами и дубинками в руках. Неподалеку от станции подземки замер броневик, и пулеметный ствол в его башенке нервно двигался из стороны в сторону, контролируя площадь. Рядом стояло несколько полицейских грузовиков, в кузовах которых дожидались своего часа стрелки с приведенными к бою самозарядными винтовками.
Неожиданно прозвучал резкий свисток, и полудюжина констеблей стремительным броском вклинилась в толпу протестующих. Сверкнули электрические разряды дубинок, кто-то вскрикнул от боли, кто-то заголосил благим матом. В следующий миг полицейские отступили обратно, волоча за собой отчаянно извивавшегося агитатора с разбитым в кровь лицом.
Рабочие кинулись на помощь товарищу, но констебли сомкнули шеренгу и погасили натиск, приняв его на выставленные перед собой щиты. Из толпы полетели пустые бутылки, выломанные из мостовой булыжники, железные пруты и обломки черепицы. Один из камней угодил констеблю в лицо, и бедолага с протяжным стоном осел на брусчатку. Коллеги поспешно унесли его к стоявшей у грузовиков карете «скорой помощи».
— Свободу братьям! — единым криком выдохнула толпа. Рабочие усилили напор, и полицейским пришлось отступить, но вскоре к ним подоспело подкрепление и ситуация выровнялась.
Только надолго ли? С высокого крыльца станции было прекрасно видно, что протестующими заполнена не только площадь перед заводоуправлением, но и примыкавшие к ней улицы.
Большего я рассмотреть не успел — какой-то излишне ретивый констебль из охраны грузовиков обратил на меня внимание и двинулся к станции, на ходу подтягивая ремешок шлема.
Я без промедления сбежал с крыльца и зашагал по улице прочь от шумной толпы. Констебль преследовать меня не стал и вернулся к броневику. Не иначе принял за газетчика; на рабочего в своем недешевом костюме я нисколько не походил.
Сейчас это обстоятельство позволило избежать объяснений с бывшими коллегами, но в дальнейшем дорогая одежда могла послужить причиной самых серьезных неприятностей: попадавшиеся навстречу работники окрестных заводов поглядывали на меня с нескрываемым подозрением, а то и злостью. Еще летом ничего подобного не было и в помине, и оставалось лишь гадать, из-за чего произошло столь резкое обострение классовой борьбы.
Решив лишний раз не мозолить глаза представителям пролетариата, я свернул в первый попавшийся переулок и окольными путями пробрался к Слесарке — району частных мануфактур. В узких проездах сразу прибавилось грязи и мусора, стало попадаться еще больше людей, но одновременно я словно стал невидимкой. На Слесарке никому не было до меня никакого дела.
Оно и немудрено: добропорядочным обывателям тут делать нечего, и солидный господин мог оказаться либо жуликом, либо деловым партнером одного из местных дельцов. А здешние заправилы терпеть не могли, когда кто-то начинал совать нос в их дела. Да и частники классовой солидарности по отношению к заводским рабочим сроду не испытывали. Высокие идеалы равенства и братства тут были не в чести, значение имели только деньги.
Ночью шел дождь, дороги толком не подсохли, и, когда я добрался до конторы Рамона, мои туфли потеряли всякий вид. Отскрести комья грязи с подошв о железную решетку не получилось, лишь впустую потратил на это время, дожидаясь, пока кто-нибудь ответит на мой стук.
Я уже намеревался постучать вновь, но тут распахнулась калитка и на улицу выглянул невысокий паренек в рабочем комбинезоне, смуглый и черноволосый. Именно он изображал полицейского водителя, когда мы трясли индусов в поисках пропавшего бармена в мой прошлый приезд в столицу.
— Рамон у себя? — спросил я не здороваясь.
— Да, — ответил тот и посторонился, освобождая проход. — Он в конторе.
Я пересек двор и поднялся на второй этаж пристроенного к длинному складу флигеля, где и располагался кабинет моего бывшего напарника.
Рамон Миро сидел за столом и делал пометки в толстой амбарной книге. От происходившей из аборигенов Нового Света матери он унаследовал не только красноватый оттенок кожи, но и внешнюю невозмутимость, и все же при моем появлении не удержался от удивленного присвиста.
— Лео?! — озадачился Рамон, рассеянно приглаживая черные жесткие волосы, которые стриг коротко, на военный манер. — Что на этот раз?
— Ничего хорошего, — ответил я, и в черных глазах бывшего констебля мелькнуло раздражение.
— А конкретней? — потребовал он объяснений.
Я встал у открытого окна и посмотрел на улицу. Низкая облачность растеклась над городом серым плотным пологом, густые клубы дыма из заводских труб ввинчивались в него огромными столбами, и лишь властвовавший на высоте ветер развеивал их, превращая в нарисованное небрежными мазками гениального живописца подобие мутных волн. Грузовые дирижабли на их фоне казались нападавшим в сточные воды сором.
— Лео! — заволновался Рамон, поднялся из-за стола и принялся расправлять закатанные рукава сорочки. — Что стряслось? Говори уже прямо!
— Ворованные пистолеты, — обернулся я к нему, — те, что предназначались для восставших Рио-де-Жанейро. Что ты сделал с ними?
— Ты просил избавиться от них, Лео, забыл? Я сделал все, как ты велел!
Я вздохнул.
— Рамон, каким именно образом ты избавился от них? Продал кому-то, спрятал или утопил в доках? Мне важно знать, что пистолеты не приведут к тебе наших бывших коллег, понимаешь?
— Утопил в канализационном коллекторе, — спокойно ответил Миро, и на его скуластом лице промелькнула непонятная ухмылка. — Что, не ожидал? Думал, стану мелочиться? Нет, Лео. Ты сказал — дело серьезное, и я избавился от них. У меня серьезное предприятие, не хочу прогореть из-за таких мелочей. К тому же ты компенсировал все издержки.
— Компенсировал, да, — кивнул я, с облегчением переводя дух.
После увольнения из полиции бывший констебль занялся частным сыском, и, к моему немалому удивлению, изрядно в этом деле преуспел. Что послужило тому причиной — опыт работы в полиции или заведенные за это время полезные знакомства, сказать было сложно.
Тот Рамон, которого я некогда знал, никогда бы не выкинул ящик новых пистолетов в канализационный коллектор, но люди меняются. По-крайней мере, мне хотелось в это верить.
— Может, теперь расскажешь, что происходит? — в свою очередь потребовал объяснений Рамон.
— Налей воды, в горе пересохло, — попросил я, уселся в шаткое кресло для посетителей и выставил перед собой перепачканные тушью для снятия отпечатков ладони. — Что, кстати, подсказывают твои дедуктивные способности?
Рамон Миро налил мне содовой, затем разбавил ею белое вино для себя.
— Говори! — потребовал он, сделав длинный глоток.
— Помнишь такого Бастиана Морана, старшего инспектора Третьего департамента?
Мой бывший напарник болезненно скривился. Вылетел со службы Рамон именно из-за этого господина.
Я в несколько глотков осушил стакан, жестом попросил приятеля наполнить его вновь и вздохнул.
— Моран решил, будто сумеет меня сожрать, — медленно произнес я после этого. — Он немного просчитался, но, если свяжет меня с тем пистолетом, я сяду надолго.
— Что ты натворил?
Врать я не стал.
— Помнишь, в начале лета мы как-то наведались к индусам, и примерно в это же время полицейские устроили облаву на тугов и застрелили шестерых?
— Да, дело было громкое, в газетах про него много писали. Главный инспектор даже получил благодарность от министра юстиции.
— Так вот, это сделали не полицейские, а я.
— Вот черт! — выругался Рамон, одним глотком допил вино и наполнил стакан вновь, добавив на этот раз содовой куда меньше, чем прежде. — Как на тебя вышли?
— По отпечаткам пальцев с гильз.
— И с такими уликами тебя отпустили из-под ареста? — удивился крепыш и насторожился: — Тебя ведь отпустили? Проклятье! Лео, скажи, что ты не удрал!
— Успокойся! — потребовал я, отпив воды. — Улики против меня исключительно косвенные, поэтому и отпустили.
— Нет, пистолеты не всплывут, — задумчиво произнес Рамон и потер широкую переносицу. — И знаешь… через неделю после того, как ты предупредил о пистолетах, на Слесарке устроили облаву — якобы искали взрывчатку. У меня тоже перевернули все вверх дном. Вот теперь я и думаю: а может, дело было вовсе не в динамите?
— Дьявол! — поежился я, допил воду и отошел к окну. — Обложили…
— Успокойся! Пистолетов больше нет!
— Хоть это радует, — вздохнул я и махнул рукой. — Ладно, черт с ними! Скажи лучше, у тебя самого как дела? Стачки не беспокоят?
— Шлялись какие-то мутные личности, но ты же знаешь — у нас агитаторов и провокаторов не жалуют.
— Пошумят и успокоятся, думаешь?
Рамон пожал плечами.
— От меня ничего не зависит, не вижу смысла забивать себе этим голову, — резонно отметил он и вдруг сказал: — Скорее всего, в ближайшее время покину город.
— Далеко собрался? — заинтересовался я.
— На Карибы. Куба, Эспаньола, Ямайка.
— Гонять ацтеков?
— Нет, ацтеков оттуда давно выгнали и без меня. Сейчас начались волнения среди рабочих на плантациях. Слышал о вуду? Власти хотят приструнить служителей культа, готовится полицейская операция.
— И ты?
— Мне предлагают возглавить собственный отряд. Деньги обещают серьезные.
— Ну не знаю… — неуверенно протянул я. — Хорошо, если спицу в твою куклу сразу в сердце воткнут, а ну как куда пониже?
Рамон взглянул на меня в ответ со столь обиженным видом, что я не выдержал и рассмеялся собственной шутке. Крепыш нервно фыркнул, отхлебнул вина и спросил:
— У тебя самого какие планы?
— Не решил еще, — пожал я плечами и перевел взгляд на грязную обувь. — Слушай, Рамон, получится где-нибудь у вас поймать извозчика? А то пока сюда шел, все туфли в грязи изгваздал.
Рамон выглянул в окно и крикнул племяннику отправить кого-нибудь за коляской, затем отпер один из железных шкафов и выложил на стол увесистый брикет.
— Лео, глянь, что у меня для тебя припасено. Интересует?
Я развернул плотный серый пергамент и присвистнул от удивления при виде темно-коричневого бруска. Воткнутое ближе к углу острие ножа отломило небольшой кусочек, а стоило только сунуть его в рот, и по языку немедленно разошелся горьковатый вкус шоколада.
— Откуда?! — поразился я, поскольку торговые отношения с ацтеками были давно прекращены, а из-за наводнивших Атлантический океан каперов цены на контрабандный шоколад, как и на прочие экзотические товары, взлетели просто до небес.
— Есть связи, — ответил Рамон с довольной улыбкой.
— Карибские острова? — догадался я.
— Не важно. Берешь?
— Сколько?
— Триста. И давай без торга — я на этом вообще ничего не заработаю. Взял только для тебя.
Я отсчитал шесть банкнот по полсотни франков каждая и отдал их приятелю, а обернутый пергаментом брусок убрал в боковой карман. Весил тот никак не меньше четверти килограмма, и пиджак перекосило, но, к счастью, не слишком сильно.
— Извозчик приехал! — послышалось с улицы.
Я быстро распрощался с Рамоном, вышел за ограду и забрался в стоявшую на дороге коляску.
— Куда ехать? — спросил дядечка средних лет в лихо заломленной набок фуражке.
— Михельсона, один, — сообщил я новый адрес своего поверенного.
Поправив финансовое положение, мой юрист первым делом перебрался из высотки на окраине столицы в старинный особняк на границе Иудейского и Посольского кварталов. Его теперешняя контора едва ли превосходила размерами старую клетушку, зато окнами выходила на тенистый бульвар и арку, посвященную полувековому юбилею свержения тирании падших. Округа та полагалась весьма достойной и престижной, но имелся у нее и один весьма существенный недостаток: ни ветки паровиков, ни линии подземки туда проложено не было.
Поэтому и понадобился извозчик.
Поверенный оказался на месте. Об этом сообщил швейцар, с благодарностью принимая монету в полфранка, когда я поинтересовался, как отыскать нужную контору: прежде мне бывать здесь еще не доводилось.
По широкой мраморной лестнице я поднялся на третий этаж и очутился в коридоре с горевшими через один газовыми рожками. Здание порядком обветшало, лепнина на высоком потолке требовала обновления, а паркет был истерт ногами бесчисленных посетителей, но даже в таком состоянии убранство создавало впечатление не запустения, а некоей благородной старины.
Обзавестись секретаршей или помощником поверенный не удосужился, поэтому я без стука прошел в его невеликих размеров кабинет с парой широких окон, портретом императрицы Виктории над рабочим столом и рядами металлических шкафов картотек вдоль стен. От неожиданности розовощекий молодой человек подавился сигаретным дымом и надсадно закашлялся.
Я не удержался от усмешки.
— Спокойствие, мэтр. Только спокойствие. Это всего лишь я.
— Виконт? — изумился поверенный, кинув газету на стол. — Не ожидал сегодня вашего визита!
— Обстоятельства непреодолимой силы, — сообщил я, прикрывая за собой дверь. — Мне понадобится адвокат.
— Адвокат?
— Лучший адвокат по уголовному праву, которого только можно нанять за деньги.
— Все так серьезно?
— Чрезвычайно серьезно, — подтвердил я и спросил: — Здесь есть туалетная комната? Надо вымыть руки.
Упитанная физиономия поверенного вытянулась от страшного подозрения, и мне не удалось удержаться от смеха.
— Видели бы вы свое лицо, мэтр! — отсмеявшись, покачал я головой. — Это не кровь, всего лишь краска для снятия отпечатков пальцев.
— Я не дальтоник, — надулся обиженный юрист и раздраженно вдавил сигарету в дно фарфоровой пепельницы. — Кровь красного цвета, это знают даже дети!
— Так есть у вас туалетная комната?
Поверенный указал на неприметную дверь, прятавшуюся между двумя металлическими шкафами.
— Проходите.
За дверью обнаружилась совсем уж крохотная уборная без окон. Встав у раковины, я отрегулировал краны, заткнул сливное отверстие и какое-то время просто держал руки в теплой воде, затем намылил их и попытался смыть краску, но безуспешно. Только зря оставил на полотенце серые разводы, кожа нисколько не отмылась.
Когда я вернулся в кабинет поверенного, тот стоял у железного ящика с картотекой и перебирал какие-то бумаги.
— Как срочно вам понадобится адвокат, виконт?
— Договоритесь о встрече на завтра, лучше на первую половину дня, — ответил я и обреченно вздохнул, поскольку только сейчас окончательно осознал, что планам покинуть Новый Вавилон сбыться уже не суждено. — И подготовьте договор о долгосрочном представлении интересов.
— Я мог бы сам представлять вас в суде!
— Не говорите ерунды! — отмахнулся я, уселся на стул и вытянул ноги. — С финансами вы справляетесь неплохо, но за решеткой я не хочу находиться ни одного лишнего дня. Оспорить арест или внести залог надо будет незамедлительно. И для этого потребуется надавить на все рычаги. Нужны связи.
— В этом есть определенный резон, — сдался юрист. — Какого рода обвинение вам предъявлено?
Я решил не расстраивать его больше необходимого и махнул рукой.
— Пока никакое. И, возможно, вообще ничего предъявлено не будет, но мне нужны гарантии.
Если поверенный и догадался, что я попросту не хочу вводить его в курс дела, то никак этого не показал. Он спокойно убрал газету в ящик стола и уточнил:
— Посмотрите ежемесячные отчеты?
Я задумался, не заказать ли сюда обед из какого-нибудь окрестного ресторана, но решил дольше необходимого в конторе поверенного не задерживаться и покачал головой.
— Нет, пожалуй. У нас ведь все в порядке?
— В полнейшем, не извольте сомневаться. Усадьбу на Кальварии мы продали в конце прошлого месяца, выручки хватило на погашение большинства требований кредитора.
— Кто выиграл торги?
Поверенный принял вид оскорбленной невинности и объявил:
— Разумеется, мы! Разве я вас когда-нибудь подводил?
— Отличная работа, мэтр!
— Куда доставить вывезенные из особняка вещи? Я пока арендую склад, но все самое ценное храню у себя на квартире, а это не слишком удобно…
— Потерпите еще немного, мэтр. Мы все разберем, как только у меня появится свободное время. — Я поднялся из-за стола, посмотрел на хронометр и напомнил: — Не забудьте об адвокате. Позвоню после шести, надеюсь, к этому времени уже появится какая-то конкретика.
— Разумеется, виконт! Займусь этим прямо сейчас!
Я попрощался с поверенным, спустился на первый этаж и остановился на тротуаре, в нерешительности поглядывая то на арку, то на спокойный бульвар, где в полной неподвижности замерли раскидистые платаны.
Напрямую к площади императора Климента отсюда было не проехать, если поймаю извозчика, тому придется делать крюк по запруженным транспортом дорогам. В итоге добираться до отеля буду даже дольше, нежели пешком через Посольский квартал.
Это соображение и решило дело. В палатке на углу я купил стакан газированной воды без сиропа, утолил жажду и двинулся к арке. Людей на улицах было совсем немного, только спешили по своим делам представительного вида господа с портфелями и свернутыми газетами да изредка пробегали взмыленные мальчишки-посыльные. А вот патрульных хватало с избытком; более того — в тихих дворах и переулках нет-нет да и попадались на глаза полицейские броневики. Впрочем, для столичных полицейских усиленный порядок несения службы являлся делом обычным. Ожидайся властями серьезные беспорядки, в центр города ввели бы гвардейские части.
От пристальных взглядов постовых сделалось не по себе; я сунул руки в карманы и непроизвольно ускорил шаг. Немного успокоился, лишь когда узенькие неровные улочки Посольского квартала с цветастыми флагами и гербами на фасадах старинных особняков остались позади. Дома раздвинулись, подул легкий ветерок, и хоть над крышами по-прежнему растекалось плотное серое полотнище облаков, мне будто стало легче дышать.
Впереди замаячил Римский мост, туда я и направился.
Некогда это величественное сооружение соединяло Старый город и Посольский квартал, а после того как обмелевший приток Ярдена упрятали под камень, мост облюбовали уличные художники и музыканты. У меня с этим местом были связаны не самые приятные воспоминания. Я его не любил и по возможности избегал.
Навстречу под размеренный цокот подков на брусчатке проскакали два верховых констебля. Я не обратил на них никакого внимания, просто шел и разглядывал поток, который вырывался из огромной каменной трубы с одной стороны моста и вновь исчезал под землей не далее чем в полусотне метров с другой. Мутная после недавних дождей вода бурлила и пенилась.
По боковой лестнице я поднялся на мост и огляделся по сторонам. Хмурая погода отпугнула далеко не всех здешних художников; праздные зеваки с интересом разглядывали их работы, но мало кто задерживался заказать карандашный шарж или полноценный портрет. Куда большей популярностью пользовался уличный бэнд, перепевавший недавний хит «Выключи свой свет, лунный человек». Впрочем, монеты в футляре от скрипки звенели не так уж и часто.
Мой старый знакомый Шарль Малакар сидел на складном стульчике у статуи Микеланджело. Сейчас он был занят очередным клиентом; я посмотрел на хронометр и решил подождать, пока художник освободится.
Торопиться мне было некуда. Перед возвращением в отель еще предстояло решить, что можно открыть Лилиане, а придумать правдоподобную причину для столь крутого изменения планов совсем не так просто, как это может показаться на первый взгляд.
С обреченным вздохом окинув взглядом дворцы и башенки Старого города, я облокотился на ограждение и посмотрел вниз на быстрый и мутный поток воды. Неподалеку вдруг гулко хлопнуло, и мост в один миг заволокло густым оранжевым дымом. Полагая, что это дурачатся уличные комедианты, я выпрямился и недобро ругнулся, стягивая с лица очки, но тут же раздался еще один хлопок, куда тише прежнего.
Тело среагировало само. Я припал на левую ногу, накреняясь, и тотчас что-то прогудело у правой щеки.
И тут же — новый хлопок!
Инстинкт бросил меня в сторону, но на этот раз невидимый стрелок рассчитал упреждение, и в бедро словно забили раскаленный штырь. Я упал на одно колено, и лишь это уберегло от второго ранения. Пуля угодила в ограждение моста, полетели каменные осколки.
Резким рывком я поднялся на ноги и вскинул выхваченный из кармана «Цербер», но из-за безветрия затянувшая мост оранжевая пелена развеивалась чрезвычайно медленно, и стрелка разглядеть не получилось. А вот он видел меня отлично.
Очередной хлопок застал на полушаге, и вновь лишь сверхъестественное чутье позволило избежать верной смерти. Я шатнулся вбок, что-то ударило по правой руке, и она тотчас обвисла словно плеть. Шок от ранения заставил замереть на месте, следующая пуля угодила в живот.
В голове помутилось, все мысли растворились в ошеломляющей вспышке боли, осталось лишь желание жить. Вцепившись в каменное ограждение моста, я выпрямился и тут же навалился на него грудью, получив пулю в спину. На миг замер так, а потом перевалился через отполированный прикосновениями случайных прохожих гранит и рухнул вниз, в несшийся под мостом поток.
Прямиком во тьму.
Колокола. Когда я очнулся, звонили колокола.
Беспрестанно звонили. Звон то усиливался, полностью заполоняя голову, то стихал и доносился откуда-то издали, едва-едва, на самой грани слышимости.
Но полностью он не умолкал ни на секунду, ни на миг — все гудел, гудел и гудел.
Бом! Бом! Бо-о-ом!
Иногда звук плыл, иногда его перекрывал какой-то посторонний шум, но я слышал звон и только звон, как если бы колокола надрывались прямо в голове. Быть может, они и пробудили меня к жизни? Я этого не знал. Я плыл в беспредельной черноте, не чувствуя собственного тела, не способный пошевелить ни рукой, ни ногой, и мог только слушать. Вся моя жизнь была одним сплошным звоном.
Бом! Бом! Бо-о-ом!
А потом вернулось обоняние. Сквозь дурман забытья пробился резкий запах нюхательной соли, и тут же накатили все остальные ароматы. Пахло медикаментами и антисептиком, к ним добавлялась вонь человеческих испражнений и гниющей плоти.
Больница?!
Запахи пробудили память; вспомнилось, как на Римском мосту кто-то всаживал в меня пулю за пулей, и немедленно навалилось головокружение. Головокружение? О нет! Закружило меня всего целиком! Закружило и потянуло в безмолвие и тьму.
На миг пропал даже неизменный колокольный звон, но тут выяснилось, что осязание оставило меня не в полной мере. Резкие шлепки пощечин пробились даже через онемение забытья.
— Нет! Нет! Нет! — послышалось откуда-то из беспредельного далека. — Не покидай нас! Этот бренный мир еще не готов распрощаться с тобой!
И вновь в нос ударила едкая вонь нюхательной соли. Я на миг задохнулся, потом закашлялся и задышал.
О дьявол! Я же под наркозом!
Морфий? Похоже на то…
И сразу перестали звонить колокола. Взамен пахнуло дешевым табаком и перегаром.
— Ну наконец-то заткнулись! — недовольным тоном произнес кто-то поблизости. — У меня от этого паршивого трезвона голова разболелась!
Собственного тела я по-прежнему не ощущал, сознание мягко покачивалось в беспредельной черноте, и даже думать не хотелось, что станется со мной, когда отпустит наркоз.
Сколько было попаданий? Три, четыре? А ведь еще я сверзился с моста…
— И главное, было бы ради чего трезвонить! — вновь нарушил тишину невидимый жалобщик.
— Уймись! — одернул его голос грубый и недобрый. — Не каждый день императрицы умирают.
— Давно старуху черти в аду заждались.
— Уймись, я сказал!
Почудилось легкое покачивание, а потом толчок, как если бы с носилок меня переложили на больничную койку. Санитары удалились, и я остался в тишине, темноте и одиночестве. Но ненадолго.
Слух почти полностью восстановился, и потому я расслышал и скрип двери, и стук подошв по каменному полу.
— Ну и что тут у вас? — с протяжной вальяжностью поинтересовался кто-то пару секунд спустя.
— Сиятельный, — прозвучал быстрый ответ с легкими нотками заискивания. — Доставлен без документов, в сознание не приходил. Пулевые ранения в предплечье и бедро сквозные, пулю из внутренностей мы извлекли, еще остается одна в спине.
Профессор, почему-то я подумал именно так, фыркнул и с недоумением спросил:
— Почему вы решили, что этот случай меня заинтересует?
И вновь местный врач ответил без малейшего промедления:
— Сиятельный и христианин. Вам такое нравится, профессор.
— Откуда вы это узнали, если он не приходил в сознание? Он что же, разговаривал под наркозом?
— Посмотрите сами, господин Берлигер.
Почудился порыв воздуха, словно с меня сдернули простыню, а потом профессор озадаченно протянул:
— Да, это многое объясняет.
— Я, как только увидел татуировки, сразу вспомнил о вас, господин Берлигер.
— Но полумертвый сиятельный, пусть даже и христианин…
— Состояние пациента стабильное, — уверил собеседника врач.
— А пуля в спине?
Вопрос застал медика врасплох, и он замялся.
— Скрывать не буду — ранение серьезное. Подозреваю, пуля застряла в позвонке. Я за столь сложную операцию не возьмусь, но вы и ваш ассистент творите настоящие чудеса!
— Не надо лести, — с легкими нотками брезгливости ответил господин Берлигер. — Лесть — это лишнее.
— Ваш ассистент — лучший хирург, которого я знаю!
Нестерпимо захотелось, чтобы мной занялся столь опытный врачеватель, но, как ни тужился, я не смог выдавить из себя ни слова.
Проклятье! Да что за напасть?!
А профессор явно сомневался, стоит ли ему браться за мой случай.
— Даже не знаю, — задумчиво протянул он. — Пусть нам и доводилось оперировать сложных пациентов, но нет никакой гарантии, что его получится довезти до клиники живым.
— Но это уникальный случай!
— И чем же он так уникален? Сиятельные христиане вовсе не редкость.
— А вот, поглядите! — загадочно произнес врач, и послышался странный звон, словно в стеклянной баночке стучал о стенки комочек металла. — Это пуля, которую я извлек из брюшной полости пациента.
— Серебро? — опешил профессор. — Его пытались застрелить серебряной пулей?!
— Так и знал, что вас это заинтересует!
— Тут вы, безусловно, правы! — признал господин Берлигер. — Так, говорите, у него при себе не было никаких документов?
— Никаких.
— А родственники?
— Какое это имеет значение? — фыркнул врач. — Обратите внимание на его ладони.
— Что это?
— Следы краски для снятия отпечатков пальцев. Судя по всему, перед нами — закоренелый преступник, никто не станет его искать.
— И вновь ваша логика безупречна, коллега, — согласился с медиком профессор и зашуршал банкнотами, а на меня сквозь ватную апатию наркоза накатила волна дикого ужаса.
Что происходит?! Почему меня не должны искать?!
Кто такой этот профессор Берлигер?!
— Но сначала — небольшая проверка, — заявил профессор, а потом мое веко приподняли, и в глаз ударил ослепительный луч карманного фонарика. — Отлично! Зрачок реагирует на свет. Я его беру.
— Сделать дополнительную инъекцию морфия?
— Будьте так любезны, коллега. Путь нам предстоит неблизкий…
Чем плох морфий, так это отсутствием выбора.
Поначалу вам вкалывают эту гадость, чтобы унять боль, но очень скоро болью становится пропуск очередной инъекции. И не поможет никакой самоконтроль, слишком сильно привыкание. Физиология и психология свиваются в единую удавку, которую обычному человеку так просто не снять.
Сиятельному — тоже. Особенно мне.
Морфий воздействовал напрямую на мой талант, заставлял видеть то, чего не существовало на самом деле, и путать реальность с наркотическим бредом. И нет бы грезились райские кущи! Будто нарочно видения оказывались одно хуже другого. Под воздействием морфия в памяти всплывали странные и страшные события прошлого. Я вновь и вновь переживал те жуткие мгновения, только теперь они были во стократ реальней и ярче действительности.
Я бы даже наплевал на боль и потребовал прекратить колоть мне наркотики, но не мог вымолвить ни слова. Тело мне больше не повиновалось.
Впрочем, обо всем по порядку. Сначала была тьма, ничто, пустота.
Как долго — не знаю, ведь времени не было тоже. По-крайней мере, для меня.
Да и был ли я сам? Не уверен. Вовсе нет…
Слишком путано? Но как иначе, если сначала меня накачали морфием, а сознание вернулось уже в палате с белыми стенами и гирляндой фонарей под потолком. Обнаженный, я лежал на спине и пытался вспомнить, где нахожусь и как сюда попал. Пытался — и не мог.
«Операционная!» — понял вдруг я.
Но где тогда врачи? Почему меня бросили на операционном столе одного?
А потом лязгнул ящичек с инструментами и холодно прошуршал металлом о металл скальпель. Хирург склонился надо мной, и я его узнал. Узнал врача и сразу вспомнил операционную. Дернулся, но тщетно, руки и ноги были притянуты к столу прочными кожаными ремнями.
— Нет! — заорал я. — Ты мертв! Я убил тебя!
— Чепуха! — с холодной улыбкой ответил маэстро Марлини, упер острие скальпеля в мою грудь, и только вспорол кожу, как из разреза забило жгучее жидкое пламя!
«Совсем как кровь падшего…» — мелькнула пугающая мысль, а потом рана взорвалась нестерпимой болью, и меня вышвырнуло из кошмара в непроглядную тьму.
Второе пробуждение оказалось уже не столь быстрым и куда более болезненным.
Я лежал на панцирной кровати в какой-то комнатушке, которую даже не мог толком разглядеть. Перед глазами все плыло, тело грызла боль, тошнило. И хоть лежал я полностью неподвижно, меня раскачивало, словно находился в каюте морского судна.
На приставленном к койке стуле сидел кто-то в белом халате; я облизнул губы и хрипло выдохнул:
— Что со мной, доктор?
— С тобой все хорошо, Леопольд. Все просто замечательно. Пока.
Врач склонился надо мной, и я разглядел темно-синие отпечатки ладоней на его шее. Отпечатки своих собственных ладоней!
Маэстро Марлини выдернул у меня из-под головы подушку, накрыл ею мое лицо и всем весом навалился сверху. Задыхаться было мучительно больно.
Вновь сознание вернулось ко мне в полной темноте. И я не лежал. Я стоял и боялся шевельнуться. Потому что рядом во тьме был кто-то еще. Кто-то большой и страшный. И он меня искал.
Кто-то? О нет! Я прекрасно знал кто. И потому неподвижно стоял, не смея даже вздохнуть. Ноги по колено провалились в ледяное крошево, оно осыпалось и шуршало, выдавая мое присутствие, а потом во мраке мелькнул огонек зажигалки. Неровный отблеск осветил подвал фамильного особняка и темную фигуру с разделочным ножом в руке. Но фигуру неправильную, совсем не того человека, которого я страшился увидеть.
— Очень интересно… — задумчиво протянул маэстро Марлини, и лишенный последних остатков логики кошмар начал рассыпаться, будто разрушенный сквозняком карточный домик.
Меня утянуло под лед, до костей ободрав при этом с них плоть.
Та еще смерть.
Паскудная.
Вы когда-нибудь жаждали кого-нибудь убить?
Взять и удавить человека собственными руками без какой-либо корысти для себя, просто потому что накатило?
Если желали, то, без сомнения, знаете, насколько это неправильно. Страсть оставляет пробоину в душе, изменяет вас и делает другим человеком. Тянет на дно и не отпускает уже никогда.
Я знал это наверняка, ведь я не просто хотел убить, но и сделал это. И готов был убить вновь! Мои ладони стиснули шею маэстро Марлини, и пальцы дрожали от желания сжаться и удавить гипнотизера, который не оставлял меня в покое даже после смерти. Своей смерти, разумеется, не моей.
Привязанный к спинке широкой двуспальной кровати гипнотизер смотрел без всякого страха. Прежде он не верил, что у меня хватит решимости отправить его на тот свет, а теперь знал все наперед и потому нисколько не боялся развязки. Мертвецы — бесстрашные ублюдки, худшее с ними уже произошло. Они так думают.
— Ты мертв! — прорычал я.
— Разве? — удивился гипнотизер и рассмеялся бы, но я стиснул пальцы, не дав ему этого сделать.
— Ты мертв! Я убил тебя! Убил!
И я сделал это снова, для надежности на этот раз полностью смяв неподатливую гортань. Это непросто с непривычки, но у меня большой опыт в подобных делах.
Хрустнули косточки, и летний день тотчас налился зноем, с улицы дыхнуло жаром преисподней, нестерпимо завоняло серой. Я обернулся к окну и поспешно прикрыл ладонью лицо. Объятая пламенем фигура, размытая и ослепительно-белая, ступила в комнату, и вслед за ней в сон ворвался пылающий дождь. Яростный пожар в один миг пожрал мой кошмар, и, опаленный до костей, я пламенной кометой рухнул в бездонную пропасть раскинувшейся кругом тьмы.
Наверное, боль от ожогов и вырвала меня из забытья.
Да, я очнулся. И не могу сказать, что кошмары по сравнению с явью были так уж плохи…
Неприятно это признавать, но наша реальность может быть неизмеримо хуже любого, пусть даже самого жуткого кошмара. Сновидения обычно усиливают лишь одну из граней бытия, доводят ее до абсурда и тем самым вгоняют жертву в ступор, а окружающая действительность страшна своим широчайшим охватом всяческих мерзостей.
Шум тяжелого дыхания и отдаленные вскрики, испуганные и обреченные.
Едкая вонь мочи и удушающий запах хлорки.
Ноющая боль во всем теле и безмятежность, навеянная инъекцией морфия.
Постепенно все это слилось в единое целое, и тогда я впервые за долгое время совершил осознанное действие: открыл глаза.
Мягкий полумрак больничной палаты поначалу ослепил нестерпимым сиянием, и хоть я поспешил зажмуриться, в голове намертво засели обрывки деталей обстановки: белый силуэт закрытой двери, серые стены, крюк демонтированного газового светильника. Тусклые лучи осеннего солнца высвечивали на полу клетчатый прямоугольник, но само окно осталось вне поля зрения.
Я захотел повернуть к нему голову — и не смог. Ничего не смог. Только и получилось, что облизнуть пересохшие губы да моргнуть.
Что происходит?!
Изо рта вырвался едва слышный сип, но меня никто не услышал. Да никто и не мог услышать: койка у противоположной стены пустовала.
В попытке подавить приступ паники я несколько раз глубоко вздохнул, и сразу закружилась голова, зашумело в ушах. Какое-то время мне удавалось балансировать на самой грани забытья, но не слишком долго. Вновь накатило беспамятство…
Второй раз я очнулся, когда повеяло свежим воздухом.
Оставив входную дверь распахнутой настежь, крепкий санитар в расстегнутом белом халате поменял стоявшую под моей койкой утку и двинулся на выход.
— Стой! — просипел я ему вдогонку.
— Ого! — удивился парень, из закатанных рукавов халата которого торчали мускулистые волосатые предплечья. — Очухался!
— Стой! — потребовал я, но санитар вышел в коридор и захлопнул за собой дверь, а потом послышался скрежет, с которым провернулся в замочной скважине ключ.
Я беззвучно выругался и попытался приподняться, но даже не шевельнулся. И дело было вовсе не в притянувших запястья к койке тряпичных жгутах — высвободиться из столь несерьезных пут мог и ребенок. Тело просто-напросто отказалось повиноваться. Я не смог заставить себя сесть, не сумел согнуть ногу, не получалось даже элементарно пошевелить пальцами.
От паники удержало лишь навеянное морфием спокойствие. Я лежал, отрешенно смотрел в потолок и безучастно ждал дальнейшего развития событий.
Сейчас непременно кто-нибудь придет и все мне объяснит, для беспокойства нет причин. Скоро все разрешится само собой. А что касается странной слабости — так в этом нет ничего необычного. Последствия ранения, долгая неподвижность, вколотый морфий. Просто атрофировались мышцы, только и всего. Тело я чувствовал: полностью погасить дергавшую нервы боль не могла даже лошадиная доза наркотика.
Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо.
Проклятье! Да все уже хорошо! Для человека, поймавшего четыре пули, остаться в живых дорогого стоит. Я жив, а это главное!
Но на самом деле этими рассуждениями я попросту успокаивал себя и вполне отдавал себе в этом отчет. Но что еще остается, когда не способен пошевелить ни рукой, ни ногой. Только сохранять спокойствие и надеяться на лучшее. Только так, чтоб вас всех разорвало…
Врач явился, когда я уже окончательно уверился, что санитар мое пробуждение попросту проигнорировал. Эскулап был молод и растрепан; из-под распахнутого халата проглядывал недорогой костюм, испещренный темными отметинами брызг, словно доктор недавно попал под дождь. Пахло от него осенней непогодой, сигаретным дымом и медикаментами.
— Замечательно! — с порога объявил он. — Вы очнулись, это просто замечательно!
— Где я? — хрипло выдохнул я.
На покрытом оспинами плоском лице врача отразилось замешательство. Он потеребил золотую заколку галстука и поинтересовался:
— Вы знаете, что с вами произошло? Что последнее вы помните?
— В меня стреляли.
— А свое имя? Назовите его!
Я надолго задумался, как именно представиться, потом сказал:
— Меня зовут Лев Шатунов.
— Русский? — уточнил врач, доставая из кармана халата потрепанный блокнот.
— Да.
Врач записал имя и задумчиво почесал карандашом кончик крупного носа.
— Где я? — повторил я свой вопрос, так и оставшийся без ответа.
— Что? — встрепенулся медик. — А! Вы в больнице.
Я шумно вздохнул и уставился в потолок.
— Что со мной, доктор? — спросил, заранее ожидая услышать какую-нибудь неудобоваримую медицинскую терминологию, но вместо этого врач спросил:
— Можете пошевелить рукой или ногой?
— Нет.
Медик нервно потупился.
— Одна из пуль попала в позвоночник. Вероятно, был поврежден спинной мозг, и вы останетесь парализованным до конца жизни.
— Чушь! — выругался я и зашипел от всколыхнувшейся в голове боли.
— Сохраняйте спокойствие! — потребовал врач. — Диагноз еще не окончательный!
— Я должен связаться с поверенным. Я достаточно состоятелен и могу позволить себе лучших специалистов!
— Вам придется поговорить об этом с профессором.
— Вы должны передать мое сообщение поверенному!
— Единственное, что я должен, — перебил меня врач, — это осмотреть раны и скорректировать курс лечения. Только и всего! Все остальное вам предстоит обговорить с заведующим отделением!
— Так позовите его! — сорвался я на крик.
— Профессор осмотрит вас, как только у него появится свободное время, — объявил медик и распахнул дверь, позволяя санитару закатить в палату тележку с хирургическими инструментами, бутылочками с лечебными растворами и мотками бинтов.
— Я хочу видеть профессора немедленно! — потребовал я, срываясь на крик. — Прямо сейчас! Ясно вам?!
— Всему свое время, — отрезал медик, взял железную кружку и поднес к моим губам: — Пейте! Вы должны выпить это!
— Что это?
— Пейте!
Сложно сопротивляться, когда не чувствуешь собственного тела. Санитар слегка приподнял мою голову, и волей-неволей пришлось глотать влитую врачом горькую микстуру. Плеваться и давиться из одного только желания показать собственную независимость я не стал. Лишь пожалел с какой-то нечеловеческой даже тоской об утраченной возможности оборачиваться зверем.
Впрочем, в этом случае серебряные пули прикончили бы меня прямо на мосту…
В лекарство был добавлен какой-то наркотический препарат; очень скоро накатило ватное оцепенение и нестерпимо захотелось спать. Наверное, это было и к лучшему: санитар себя долгим отмачиванием бинтов не утруждал, и, оставайся я в сознании, перевязка стала бы сущей пыткой…
Очнулся я с головной болью и лихорадочным сердцебиением. Во рту пересохло настолько, что едва ворочался распухший язык. И, ко всему прочему, очнулся я полностью дезориентированным в пространстве и времени.
Не знаю — где, понятия не имею — когда.
Что за больница и как долго я в ней нахожусь?
И выяснить это было не у кого. Да и смогу ли выдавить из себя хоть слово?
А если паралич распространится выше и затронет речевой аппарат?!
Мысль эта пронзила смертельным ужасом, я глубоко задышал, потом расплылся в механической улыбке и почувствовал, как лопнула пересохшая губа.
Так себе утешение, но, по крайней мере, собственной мимикой я еще владел.
После этого я попытался согнуть пальцы правой руки и неожиданно легко сделал это.
В изумлении приподнял голову, посмотрел на кисть и досадливо выругался: все пальцы до единого оказались разжаты. И, сколько ни пытался ими пошевелить, ничего из этого так и не вышло.
Вновь с головой захлестнула волна липкого колючего страха.
Беспомощность — это ужасно. Ты целиком и полностью зависишь от других людей и никогда не знаешь наперед, как они решат с тобой поступить.
Меня затрясло, и тотчас послышался легкий шорох, будто кто-то легонько поскребся в дверь. Кто-то с длинными острыми когтями и очень-очень голодный. Дверь дрогнула, скрипнула и вдруг толчком распахнулась.
Сердце сжалось, на висках выступил пот, но уже миг спустя накатило несказанное облегчение. Это не мой талант сиятельного сорвался с цепи, а просто наступило время перевязки и пришли санитары.
На этот раз их было двое: знакомый уже бугай с обезьяньими длинными руками и новенький — морковно-рыжий и с бугристым лицом, по форме напоминавшим орех кокоса.
Мне смочили губы и дали напиться, а потом в четыре руки аккуратно и вместе с тем уверенно переложили с койки на каталку.
— Тяжелый! — удивился рыжий.
— Усохнет, — со знанием дела ответил бугай.
Меня от этих слов откровенно покоробило.
— Куда? — спросил я. — Куда вы меня везете?!
— К патрону, — ответил санитар, вероятно имея в виду профессора.
Парни выкатили каталку с безбожно скрипящим колесиком в длинный темный коридор, и я приподнял голову, желая разглядеть обстановку, но смотреть оказалось не на что. Голая штукатурка стен, запертые двери, зарешеченные окошки под потолком.
Полная неопределенность.
Но ничего — вот поговорю с профессором, и все будет хорошо.
Впрочем, будет ли? Никак не удавалось избавиться от ощущения, будто нахожусь в тюрьме. Всюду решетки и усиленные железными пластинами дверные косяки. К чему такие меры предосторожности в обычной больнице? Ну вот к чему, а?
И все же меня катили именно по больничному коридору, и никак иначе. Дело было в запахе; кто хоть раз бывал в лечебных заведениях, узнает его сразу. Пахучие лекарства, едкая дезинфекция и еще нечто неуловимое, чем обычно пахнет болезнь. И не банальная осенняя простуда, а затяжной выматывающий недуг на последней стадии, когда излечения ждать уже не приходится и впереди — одна лишь агония.
Запах напугал, мне окончательно сделалось не по себе. Я бы непременно соскочил с каталки и натворил глупостей, если б только мог.
Но я не мог и дьявольски об этом жалел.
Санитары остановили каталку перед кабинетом с табличкой «профессор Карл Т. М. Берлигер». Наименование учреждения указано не было; пока парни ожидали ответа на стук в дверь, я рассмотрел и эту надпись, и соседние двери.
— Входите! — послышалось изнутри после изрядной заминки, и тогда санитары сноровисто закатили каталку в узкий дверной проем и замерли в ожидании дальнейших распоряжений.
— Ставьте к стене! — распорядился господин средних лет с худощавым и умным лицом человека с хорошей наследственностью. Пиджак хозяин кабинета убрал на вешалку и теперь стоял у рабочего стола в белой сорочке с накрахмаленным воротничком, темно-синих отутюженных брюках, чьими стрелками можно было порезаться, и начищенных до блеска черных кожаных туфлях.
На ум пришло одно-единственное слово: «денди».
Но все это я отметил уже после того, как санитары придвинули каталку к дальней стене и покинули кабинет. В первую очередь мое внимание привлекло единственное окно кабинета, которое было забрано решеткой, как заведено в тюремных больницах. Это дало определенную пищу для размышлений, но с выводами я решил не спешить по той простой причине, что в остальном ничего необычного в обстановке не заметил: стол, шкаф, секретер. На стене — портрет ее величества императрицы Виктории с траурной лентой в уголке.
Так сразу и не понять, частная это клиника или государственная лечебница.
А профессор тем временем снял трубку телефонного аппарата и попросил:
— Доктор Эргант, зайдите ко мне. Да, это по нашему новому пациенту.
Вернув трубку на рычажки, он подошел к каталке и не сумел удержаться от брезгливой гримасы. Пахло от меня и в самом деле не лучшим образом, но никакого смущения по этому поводу я не испытал и сразу взял быка за рога:
— Где я нахожусь?
— В больнице, — спокойно ответил профессор Берлигер и улыбнулся. — Разве это не очевидно?
— В какой именно больнице я нахожусь?
— Ответьте лучше, как вы себя чувствуете? — перебил меня хозяин кабинета. — Боль или головокружение ощущаете?
— Ощущаю, — подтвердил я, поскольку самочувствие и в самом деле оставляло желать лучшего. Мысли путались, никак не удавалось сосредоточиться на чем-то одном, душу подтачивал изматывающий страх.
— Сухость во рту? Дать вам воды?
Меньше всего мне хотелось принимать подобные подачки, но пришлось наступить на горло собственной гордости.
— Дайте.
Профессор наполнил из графина стакан, напоил меня и поинтересовался:
— Чувствуете свое тело ниже ключиц?
— Не важно! — оскалился я, приподнял голову с каталки и потребовал: — Мне нужно поговорить с поверенным!
Берлигер убрал пустой стакан на подоконник и развел руками.
— Боюсь, не могу позволить вам этого сделать.
— Что значит — не можете? — опешил я.
— Общение пациентов с внешним миром запрещено правилами заведения.
— К дьяволу ваши правила! Позвоните моему поверенному немедленно!
— И не подумаю.
— Вы не имеете права удерживать меня помимо моей воли!
— А вот тут вы заблуждаетесь! — ответил профессор, взял со стола какой-то листок с синей гербовой печатью и поднес его к моему лицу. — Вердиктом судьи округа Кулон вы направлены на принудительное лечение в связи с острым расстройством критического мышления, представляющим опасность для окружающих.
Строчки перед глазами плясали и расплывались, и я лишь выдохнул:
— Что за ерунда?!
— Цитирую: «находясь в бессознательном состоянии, пациент высказывал угрозы и оскорбления в адрес ее императорского величества, перемежая их экстремистскими заявлениями религиозного характера».
— Нет! — рыкнул я. — Все было совсем не так! Я помню вас, вы заплатили, чтобы забрать меня сюда!
— На фоне ранения у вас развилось параноидальное расстройство психики.
— Дайте мне позвонить поверенному!
— Вы пробудете в нашей клинике до полного исцеления.
— Слушай, ты! — оскалился я. — Если не дашь позвонить, я тебя убью!
Профессор посмотрел на меня с неприкрытым презрением.
— Угрозы вам не помогут.
— Вовсе нет, — улыбнулся я, и по лопнувшей губе вновь заструилась кровь. — Это никакая не угроза.
— Что же это тогда?
— Обещание, профессор. Простое обещание.
Я потянул за краешек всколыхнувшегося в душе Берлигера страха, но в моей крови было слишком много морфия, и сосредоточиться на фобиях профессора не получилось. Головокружение сменилось острой головной болью, пришлось закусить губу и зажмуриться.
— Ваше заявление будет занесено в историю болезни, — пообещал Берлигер, и в этот момент в кабинет без стука вошел врач, который уже осматривал меня прежде.
— Вколите пациенту успокоительное, — распорядился профессор.
Доктор Эргант не стал интересоваться причиной такого решения, выставил на стол кожаный саквояж, приладил на стеклянный шприц новую иглу и наполнил его раствором морфия.
— Перестаньте! — потребовал я, но без толку. — Перестаньте немедленно!
Врач сделал инъекцию и повернулся к хозяину кабинета.
— Что-то еще, профессор? — спросил он.
— Полагаете, пациент готов к процедурам?
— Удивительно сильный организм, — ушел от прямого ответа доктор Эргант. — Раны заживают чрезвычайно быстро. В этом нет ничего сверхъестественного, но сталкиваюсь со столь мощной регенерацией впервые.
— Да или нет? — поставил профессор вопрос ребром.
— О, простите! — смутился врач. — Я отвлекся. Да. Без всякого сомнения — да. Можно начинать.
Я должен был спросить, что именно можно начинать. Я просто обязан был это сделать, но не смог.
Морфий в один миг разошелся по крови, стены кабинета исчезли, потолок выгнулся и превратился в купол серого из-за дымной пелены небосвода. Кругом, насколько хватало взгляда, простиралась выжженная, спекшаяся и покрытая пеплом земля. Кое-где продолжали плеваться огнем лужицы горящей жижи. Стоял удушливый запах серы, но дышалось при этом на удивление легко, жар совсем не ощущался, а глаза не слезились из-за едкого дыма.
Но все было еще впереди: я просто еще не провалился в видение до конца; откуда-то издалека продолжали доноситься голоса врачей, а через серое марево все так же просвечивал светлый прямоугольник окна.
— Ты и в самом деле убил его?
Я резко обернулся и вскинул руку, прикрывая от нестерпимого сияния глаза. Возникший за спиной силуэт человека был ослепительно-белым, словно его прорезали в сновидении напрямую в сердце солнца.
— Так ты убил его? — Странный голос, казалось, прозвучал в самой моей голове.
— Кого именно? — ответил я вопросом на вопрос. — Я много кого убил…
Доза морфия и нереальность происходящего развязали язык, ну да и что с того? Ни один суд не примет сказанные в подобной ситуации слова в расчет.
В подобной ситуации? Я только сейчас осознал, что стою полностью обнаженным посреди сожженной огненным дождем степи, босые ступни сминают рыхлый горячий пепел, а мне ничуть не жарко. И даже сияние странного собеседника перестало резать глаза.
Это был мой сон, и мне было в нем хорошо.
Дьявол! Здесь тело вновь повиновалось мне, как и прежде!
Ну почему морфий не решает всех проблем в реальной жизни?!
— Убил многих? — Силуэт человека едва заметно задрожал. — И скольких из них ты задушил? У многих ли при этом были связаны руки?
— Ты что, моя совесть? — оскалился я и немедленно схлопотал пощечину.
В следующий миг последовал новый удар, а потом наркотическое видение разлетелось на куски, и я вновь оказался в кабинете профессора.
— Ну и напугали вы нас, Лев, — шумно выдохнул доктор Эргант и вытер со лба пот замызганным носовым платком.
— Если пациент восстанавливается так быстро, как вы говорите, в инъекциях морфия больше нет необходимости, — решил Берлигер, подравнивая тоненькой пилочкой идеально ровные ногти.
— Приму к сведению, профессор, — не стал оспаривать это решение врач и распахнул дверь кабинета. — Люсьен, Джек! Поместите пациента в третью палату.
Санитары переглянулись, и тот, что был помощнее, уточнил:
— В третью? Уверены, доктор?
— Да, Люсьен, уверен.
— Как скажете, доктор.
Меня вывезли из кабинета профессора и покатили по коридору, но очень скоро тележка свернула в боковой проход и остановилась перед закрытой дверью. Люсьен отцепил с пояса связку ключей и отпер замок, тогда рыжий Джек направил каталку на уходящий вниз пандус.
— Ну почему лифт в подвал не ходит? — просипел он, с натугой удерживая тележку от стремительного заезда вниз.
Люсьен с улыбкой пихнул его под ребра, и рыжий санитар от неожиданности разжал руки. Каталка понеслась в подвал, ее едва успели перехватить, прежде чем случилось столкновение с перегородившей проход решеткой.
— Все развлекаетесь? — покачал головой охранник в серой униформе и с полицейской дубинкой на поясе, отпирая дверь.
— Кто бы говорил! — хмыкнул Люсьен и похлопал напарника по спине. — Кати, Джек. Кати!
И каталку втолкнули под каменные своды жутковатого подвала.
Скрипящее колесико надсадно надрывалось, но его визгливое подвывание было не в силах перекрыть глухие удары в двери палат, мимо которых меня провозили. Санитары не обращали на дробный перестук никакого внимания; такое поведение пациентов здесь явно было в порядке вещей. Как и пронзительные стоны. Или не стоны даже, а бесконечный заунывный вой, все тянувшийся и тянувшийся на одной и той же ноте. На фоне этого завывания как-то даже не пугали резкие вскрики и отдельные нечленораздельные возгласы.
Мощные электрические лампы под потолком слепили глаза, их свет добавлял происходящему дополнительную реальность, не давая списать жутковатые подробности, вроде плохо затертых бурых брызг на одном из простенков, на не в меру разыгравшееся воображение.
И запах. Здесь уже пахло не болезнью, а безумием в чистом, если не сказать дистиллированном, виде.
Мне никогда раньше не доводилось бывать в психиатрических клиниках, но сейчас я нисколько не сомневался, что угодил именно в одно из этих страшных заведений. Впрочем, а куда еще могли поместить человека с моим диагнозом?
Когда за дверью одной из палат раздался сбивчивый речитатив мольбы ко всем и вся о скорой смерти, я не выдержал и обратился к санитарам.
— Парни, как вам заработать по сотне на брата? — спросил их, желая прощупать почву. — Просто передайте весточку моим близким. Они заплатят. А как только меня вытащат отсюда, получите еще тысячу. Как вам такое, а? Это же целая куча денег!
— Когда тебя вытащат отсюда? — заржал рыжий Джек. — Чудак, это «Готлиб Бакхарт», никто тебя отсюда не вытащит! Отсюда выходят только вперед ногами!
Я так и обмер. На момент своего строительства эта клиника преподносилась прессой верхом гуманизма, ведь в многочисленных частных лечебницах того времени условия содержания душевнобольных были воистину чудовищными. Любой душегуб с радостью шел на каторгу, поскольку направление на принудительное лечение являлось, по сути своей, завуалированным смертным приговором.
Предполагалось, что психиатрическая больница имени Готлиба Бакхарта будет лишена вопиющих недостатков заведений подобного рода, но в результате она стала сосредоточением их всех. По крайней мере, слава об этом месте ходила самая дурная. И в немалой степени из-за жестокости персонала.
Сбросив вызванное столь неприятным известием оцепенение, я какое-то время собирался с решимостью, потом проникновенно произнес:
— У меня есть связи. Мне помогут. А вы получите…
— Закрой рот! — негромко и с некоторой даже ленцой потребовал Люсьен, но так, что перечить моментально расхотелось. — Закрой сам или я тебе помогу. И поверь, тебе это не понравится. У меня по этой части обширная практика!
Я поверил и замолчал.
Противопоставить грубой силе санитаров я ничего не мог, а интуиция, здравый смысл, житейский опыт и выработанное за годы службы в полиции умение разбираться в людях сейчас в один голос твердили: «Этот человек не шутит, и тебе тоже не следует с ним шутить».
Поэтому я не стал торопить события, решив вместо безыскусного и прямолинейного подкупа постараться отыскать среди персонала слабое звено. Люди везде одинаковые, рано или поздно мне улыбнется удача. Лишь бы не оказаться этим самым слабым звеном самому…
Новая палата — или же камера? — оказалась меньше прежней и напоминала вытянутый пенал с голыми каменными стенами. Санитары втолкнули каталку в узкий дверной проем, полностью перегородив при этом проход к койке второго пациента, и переложили меня на кровать у боковой стены, не забыв поставить под нее утку.
Сосед при появлении санитаров в один миг соскочил с кровати, забился в угол и принялся что-то сбивчиво шептать себе под нос. Лицо он прятал в ладонях, видна была лишь бритая макушка.
— Не бойся, он тихий, — посмеялся рыжий Джек, похлопал меня по щеке и вслед за напарником вышел в коридор. Захлопнулась дверь, лязгнул засов.
Я остался с психом один на один, но никакого беспокойства по этому поводу не испытывал, поскольку лодыжка моего соседа была прикована к стене стальной цепочкой, прочной на вид и не слишком длинной.
До меня он дотянуться никак не мог, и это было просто здорово. Стоило лишь санитарам выйти за дверь, шепот зазвучал громче и стал складываться во вполне различимые слова:
— Электричество — дьявол. Электричество — дьявол. Электричество — дьявол.
И так безостановочно, не смолкая ни на минуту, ни на миг.
Кожа на бритой наголо голове была покрыта воспаленными струпьями, больничная роба выглядела грязной и поношенной. И запах. Пахло в камере просто омерзительно, и я вовсе не был уверен, что источником вони служило одно лишь отверстие канализационного слива.
А сосед никак не унимался и продолжал бормотать:
— Электричество — дьявол…
Размеренный речитатив не давал расслабиться и задремать; я не выдержал и в сердцах выругался:
— Да заткнись ты!
Тогда псих отнял ладони от бледного и осунувшегося лица и посмотрел на меня, словно увидел первый раз. Он посмотрел на меня, я на него и сразу отвел взгляд, но хватило и этого краткого мига, чтобы по коже побежали мурашки.
Дело было в глазах. В совершенно прозрачных глазах, словно выточенных из двух одинаковых стекляшек. Казалось, посмотри в них — и заглянешь прямиком в мозг.
Это было неправильно. Совершенно неправильно. У сиятельных глаза бесцветно-серые, иногда они слегка светятся в темноте, но никогда мне еще не доводилось видеть столь кристально-чистых зрачков, лишенных малейших намеков на цвет.
Я не знал, стало подобное уродство следствием психического расстройства или проявилось в ходе лечения от него, и мог лишь уповать, что со мной этого не приключится.
Так себе надежда…
Утром разбудили санитары. Точнее, не разбудили даже, а попросту ухватили за руки и за ноги и переложили с койки на каталку. Рыжий при этом так сильно стиснул мои запястья, что на коже от его пальцев остались синяки.
Больно не было, я вообще почти не чувствовал своего тела, а потому протестовать не стал. Как не стал повторять вчерашнюю попытку подкупа санитаров. Это больше не казалось хорошей идеей.
— Куда вы меня везете? — спросил я вместо этого.
— Куда надо, — коротко бросил Люсьен, запирая дверь камеры.
— Тебе понравится, — объявил рыжий Джек, своей недоброй улыбкой уверяя меня в обратном.
На этот раз тележку покатили не в кабинет профессора Берлигера, а в противоположном направлении. Вскоре коридор вывел в небольшой холл с несколькими прикрученными к полу столами и лавками, там подметал пыль то ли наемный работник, то ли кто-то из пациентов. Я не разглядел — санитары сильно разогнали каталку, нисколько не беспокоясь, что любое случайное столкновение неминуемо перевернет ее набок.
Тишину клиники вдруг прорезал протяжный вопль, но никто не обратил на крики буйного пациента ни малейшего внимания. Джек спокойно распахнул дверь с табличкой «Лаборатория», а Люсьен втолкнул каталку в залитое ярким сиянием электрических ламп помещение и спросил:
— Куда ставить, доктор?
— Вплотную к генератору, — указал Эргант на массивное устройство в углу комнаты. — И зафиксируйте пациента ремнями.
Санитары выполнили распоряжение и покинули лабораторию, тогда врач приблизился к каталке и с тяжелым вздохом покачал головой.
— Подкуп персонала — это плохо, очень плохо, — осуждающе проговорил он.
— Плохо? — оскалился я. — Я просто хочу связаться с родными! Это запрещено?
— Любое общение с внешним миром возможно лишь с санкции заведующего отделением, а профессор Берлигер полагает, что сейчас это не пойдет вам на пользу.
— Чушь собачья!
— Таковы правила. В следующий раз простым предупреждением дело не ограничится.
Я рассмеялся.
— И что вы сделаете? Оставите меня без сладкого?
— Мы не столь снисходительны к нарушителям дисциплины! — веско ответил доктор Эргант и наполнил какой-то остро пахнущей анисом жидкостью железную кружку с обколотой эмалью. — Вам надо выпить это лекарство!
— Что за дрянь? — спросил я, но врач не посчитал нужным ответить.
Расчетливым движением он влил содержимое кружки мне в рот, и я едва не подавился, глотая воду с горьковато-анисовым привкусом незнакомой микстуры.
Затем доктор Эргант взглянул на вытащенные из кармана часы, отошел к столу и принялся что-то писать. Видимо, заполнял медицинскую карту.
— Зачем меня привязали? — окликнул я его. — Я же парализован!
— Всему свое время, — ответил врач, не отрываясь от своего занятия, и ничего больше не сказал. На разговоры с пациентом он настроен не был.
Приподняв голову, я принялся рассматривать заставленную оборудованием лабораторию, и в глаза сразу бросились банки с заспиртованными внутренними органами на полках и хирургический стол в углу с облицованными белой кафельной плиткой стенами и полом. На миг почудилось, будто угодил в логово безумных ученых-вивисекторов из какой-нибудь бульварной книжонки, но нет, логовом безумных ученых эта лаборатория не была. Это был «Готлиб Бакхарт».
Лишенную окон комнату освещали электрические лампы, и чем сильнее шумело в голове после влитой в меня микстуры, тем ярче и пронзительней становилось их сияние. Я сощурился и постарался разглядеть приборы у противоположной стены, но застекленные окошки с неподвижными стрелками, многочисленные переключатели, витки кабелей и цепи электрических банок ничего мне не говорили.
А потом распахнулась дверь, и к нам присоединился профессор Берлигер.
— Пациент готов? — с порога поинтересовался он.
— Да, профессор.
— Уже дали ему состав?
Доктор Эргант взглянул на карманные часы и сообщил:
— Четыре минуты назад. Перорально.
— На голодный желудок? Тогда не будем терять времени!
Профессор Берлигер снял и убрал пиджак на вешалку, взамен накинул на плечи белый халат. Потом он хрустнул костяшками длинных тонких пальцев и, наконец, обратился ко мне:
— Вы, должно быть, сейчас ужасно напуганы, но уверяю — бояться совершенно нечего. Пройти курс лечения — в ваших собственных интересах.
Я промолчал. У меня были большие сомнения в искренности профессора.
Того мое молчание всецело устроило.
— Вы глубоко больны, — продолжил он свой монолог. — Вы больны с самого рождения, но не отдавали и до сих пор в полной мере не отдаете себе в этом отчет. Ваше сознание поражено тяжелым психическим расстройством, и мой долг — вернуть вам ясность мысли и трезвость рассудка. Не только вам, но и всем остальным сиятельным!
— О чем вы?! — опешил я.
— Традиционно считается, что корень бед сиятельных заключен в их крови. Будто именно в ней растворен некий яд, наделяющий людей противоестественными способностями. Увы, это не так! Опыты по полной замене крови сиятельных на кровь нормальных людей успехом не увенчались. Равно как не привело ни к каким результатам и обратное переливание крови. И ни одной научной лаборатории, ни одному ученому-естествоиспытателю до сих пор так и не удалось выделить из крови сиятельных некую уникальную составляющую! А почему? Ответ прост: дело вовсе не в этом!
Щеки профессора раскраснелись, сейчас он походил на истосковавшегося по лекциям университетского преподавателя. И хоть вещал Берлигер о каких-то немыслимых, просто запредельных вещах, но ни в малейшей степени не смущался тем, сколь безумно звучат его слова.
— Но если не кровь, тогда что? — продолжил профессор. — Ответ может быть только один: мозг! Дело в человеческом мозге, этом кладезе самых невероятных загадок! Именно там скрывается проклятие сиятельных!
Тут я не выдержал, приподнял голову и оборвал этот дьявольский монолог:
— Нет никакого проклятия! Оставьте меня в покое!
Доктор Эргант взял отложенные на край стола часы и сделал в медицинской карте какую-то лаконичную пометку.
Профессор Берлигер только покачал головой.
— Вы ущербны и даже не понимаете этого. Сиятельные — рудимент ушедшей эпохи. Квинтэссенция всего антинаучного, что только есть в этом мире. Сиятельные отравляют наше общество и тормозят движение по пути прогресса. Одним только фактом своего существования они смущают неокрепшие умы и толкают их на путь мистицизма.
— За такие слова и в тюрьму угодить недолго. Третий департамент…
— Все здравомыслящие люди в той или иной степени разделяют эти воззрения! — резко перебил меня профессор. — У нас хватает единомышленников даже в полиции! И не стоит угрожать мне Третьим департаментом, в отличие от многих других, я категорически не приемлю идею физического истребления сиятельных. И дело не в ложном гуманизме, а в необходимости найти научный подход решения этой проблемы. Убить легко. Вот только убийство не поможет отыскать истину, не даст ключ к загадкам мироздания! Это примитивно, в конце концов! — Берлигер натянул резиновые перчатки и вздохнул. — Ваша роль в моих научных трудах будет по достоинству оценена, можете не сомневаться. Вам это должно льстить. Когда за эти исследования впоследствии мне вручат Нобелевскую премию, будьте уверены — я не забуду упомянуть с высокой трибуны ваше имя.
— Идите к черту!
Профессор прикрыл свое лощеное лицо марлевой повязкой и негромко рассмеялся.
— Это была шутка. Но вам не о чем волноваться. Моя цель — излечить, а не навредить.
— Поищите других подопытных кроликов!
— В вашем случае стоило упомянуть подопытных крыс! — резко бросил в ответ Берлигер. — И чего вы так всполошились? Вы ведь верите в бессмертие души, правильно?
— Верю, — подтвердил я, пересиливая подкравшуюся вдруг сонливость.
— Так что тогда вам до смертной плоти? Вашей пресловутой душе электромагнитное излучение не повредит, ведь так?
— Сложно повредить тому, чего не существует, — неприятно рассмеялся доктор Эргант, поднимаясь из-за стола.
Профессор погрозил ему пальцем и вновь обратился ко мне:
— Вы и в Создателя верите? В рай и ад? В ангелов небесных и Спасителя?
— Верю, — упрямо ответил я.
— Какая незамутненность сознания! — покачал головой Берлигер и предупредил коллегу: — Непременно отметьте этот момент в медицинской карте. Необходимо оценить, как скоро скажется лечение на пациенте со столь серьезным расстройством критического мышления.
— Непременно отмечу, профессор, — пообещал доктор, взял расческу и ножницы и принялся остригать мне волосы.
— Какого дьявола вы творите?! — возмутился я, но мой возглас попросту проигнорировали.
— Какой метод изберем на этот раз, профессор? — поинтересовался Эргант.
Берлигер бросил возиться с эластичными лентами с железными контактами, от которых к генератору уходил моток изолированных проводов, ненадолго задумался и решил:
— Электрическая стимуляция не дает должного эффекта, на этот раз попробуем магнитное излучение.
— Как и прежде, сосредоточимся на задней части средней фронтальной коры?
— Да, посмотрим, какие результаты даст подавление активности этого участка вкупе с более интенсивным медикаментозным воздействием.
Глаза слипались, лаборатория раскачивалась и тонула в сером мареве, но, прежде чем провалиться в глубокий сон, я ощутил, как на голову мне нацепили странную конструкцию из эластичных лент и железных блях, которую подготовил профессор.
Миг спустя я провалился в сон и вновь очутился посреди выжженной серным дождем степи, но едва неподалеку возник уже знакомый безликий силуэт, как реальность сновидения задергалась, перекрутилась и обернулась сотканной из электрических разрядов пустотой.
Меня начали лечить от самого себя…
Очнулся я под скрип расшатанного колесика больничной каталки. Но разбудил меня не этот противный звук, а сильный озноб. Пока пребывал в бессознательном состоянии, меня успели вымыть, и теперь больничная рубаха липла к мокрому телу, было холодно и неприятно.
Что именно послужило поводом для водных процедур, я не знал, но электрические разряды вполне могли вызвать опорожнение мочевого пузыря или кишечника.
Разряды! Я вспомнил о навязанном мне лечении и шумно выдохнул. Вот дьявол!
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Меня ведь так до смерти залечат! А если и не до смерти, из клиники точно не выпустят, вне зависимости от того, увенчается эксперимент безумного профессора успехом или нет.
Надо что-то делать. Надо…
Но пока все, что я мог, — это лежать на каталке. Еще мог дышать и моргать, говорить и слушать. Думать. Чего я не мог — так это встать и пойти. И даже воспользоваться собственным талантом был больше не в состоянии: морфий и лекарства лишили меня ясности мышления, голову словно затянул непроглядный туман.
В палате санитары привычно ухватили меня, чтобы переложить на койку, но на этот раз пальцы Джека неожиданно разжались, и я со всего маху рухнул спиной и затылком на каменный пол. Больно не было, только с шумом вырвался из легких воздух.
Люсьен в сердцах отпустил мои ноги и мрачно уставился на рыжего напарника.
— Завязывай! — потребовал он.
— А что такое?
— Без меня. Понял?
— Как скажешь…
Санитары вновь взяли меня за руки и за ноги и переложили на койку, потом вытолкнули каталку в коридор и двинулись ко второму пациенту.
— Нет! — крикнул тот, срываясь с койки, забился в дальний угол и закрылся руками. — Нет! Электричество — дьявол!
Парни легко повалили умалишенного на пол, упаковали в смирительную рубаху и лишь после этого сняли ножные кандалы. Мой сосед отчаянно сопротивлялся, но против двух дюжих санитаров у него не было ни единого шанса, и вскоре его проволокли на выход.
И тогда в глаза бросилось то, на что раньше просто не обращал внимания: в бритую голову бедолаги были вживлены металлические электроды, кожа вокруг которых покраснела и гноилась.
— Электричество — дьявол! — надрывался псих, некогда бывший сиятельным, и я с содроганием понял, что он не так уж и далек от истины.
В моем случае милости от электричества ждать и в самом деле не приходилось.
Всеблагое? Скорее уж карающее…
Захлопнулась дверь, лязгнул запор, и я остался в одиночестве. Закрытая решетчатым плафоном лампочка под потолком вдруг замерцала, словно сеть перегрузил какой-то мощный прибор, и стало ясно, что это настиг соседа его электрический демон…
На следующий день я проснулся с гудящей головой, жуткой болью во всем теле и не менее жутким голодом. Проснулся не от обычного уже бормотания соседа, а из-за выдохнутой в лицо струи вонючего папиросного дыма.
— Вот человек со связями и покурил, — добродушно улыбнулся рыжий Джек, но глаза его остались злыми и холодными. — А теперь самое время позавтракать.
Санитар начал кормить меня с ложечки, да так неловко, что вскоре подушка промокла от попадавшей мимо рта баланды. Вчерашнее падение вовсе не было случайным, выродку просто нравилось изводить меня. А я… из-за жуткой головной боли я даже не мог дотянуться до его страхов!
После завтрака меня вновь повезли в лабораторию. Все было как вчера, только теперь холл оказался заполнен пациентами. Умалишенные поглощали больничную еду в полной тишине, большинство из них были с забинтованными головами.
И тогда я понял, что рано или поздно профессор трепанирует череп и мне.
От осознания этого к горлу подкатил комок тошноты, а сердце застучало часто-часто, да так и колотилось как безумное всю дорогу до самой лаборатории. Унялось лихорадочное сердцебиение, лишь когда доктор Эргант закрепил на моей голове громоздкую конструкцию из кожаных лент и металлических пластин. Сверлить череп пока не стали.
Но как долго профессор будет воздерживаться от лоботомии, я не знал и знать не мог. И эта неопределенность пугала. Меня вообще много что пугало в этом проклятом месте.
— Ремни, — напомнил профессор Берлигер ассистенту, когда тот подсоединил провода к электрическому генератору.
Врач спохватился и сноровисто закрепил прочными крепежами мои запястья и лодыжки. И тогда я увидел синяки.
Затягивали ремни не слишком сильно; только лишь из-за них появиться подобные отметины на коже никак не могли, а значит, я дергался. Дергался под разрядами электрического тока, словно и не был парализован…
Додумать до конца я эту мысль не успел: доктор Эргант влил мне в рот вчерашнее лекарство, мысли сразу начали путаться и стали слипаться глаза. Сегодня микстура подействовала несказанно быстрее, нежели вчера.
— Верите в воскрешение из мертвых? — с нескрываемой усмешкой спросил профессор Берлигер.
— Всем сердцем, — наперекор всему ответил я, уплывая в наркотическое забытье.
— Доктор Эргант, напряжение… — послышалось из неведомой дали, и мой сон в один миг исчертили ослепительные разряды молний.
На процедуры меня возили дважды в день, утром и вечером. Пичкали лекарствами, стягивали голову кожаными ремнями с металлическими бляхами и подавали на них напряжение. Мой череп, в отличие от головы бедного соседа, пока остался в неприкосновенности, и даже до ожогов дело доходило лишь изредка. Полагаю, случалось это, когда профессор терял терпение и приказывал ассистенту увеличить напряжение до предела.
Всякий раз во время электротерапии мышцы дергались и тряслись, да так, что на запястьях и лодыжках оставались ссадины и кровоподтеки от ремней. Обычно судороги продолжались еще какое-то время после этих дьявольских процедур, и тогда у меня получалось сжать и вновь распрямить мизинец левой руки.
Сжать и распрямить. Сжать и распрямить. Сжать и распрямить.
Вскоре это стало получаться уже без всяких судорог, и долгими бессонными ночами я возвращал себе контроль над собственным телом.
Мизинец, безымянный, средний.
Указательный и большой.
Запястье.
Понемногу удалось восстановить подвижность всей левой руки, но дело продвигалось чрезвычайно медленно, и у меня не было никакой уверенности, что успею довести задуманное до конца, прежде чем свихнусь или окончательно разочарую профессора. Но я старался. Старался, старался и старался.
В остальном все было плохо. Нутро грызла боль, полностью пропал сон, на душе было тоскливо и мерзко. Выбравший меня своей жертвой рыжий санитар всякий раз выдумывал новые пакости, и уверен — лишь интерес ко мне профессора останавливал Джека от побоев. А так дело ограничивалось унизительными щипками и пощечинами, да еще пилюли этот поганец заталкивал мне в рот не по одной, а сразу все, с довольной улыбкой наблюдая за судорожными попытками их проглотить.
Худшее было впереди, я знал это наверняка. Некоторые люди просто не могут вовремя остановиться. Стоит им почувствовать свою власть над кем-то, и они давят и давят, пока не уничтожат жертву до конца, не раздавят и не сотрут в порошок. Или не получат в бок заточкой, но в моем случае исход был очевиден.
Еще недавно я с легкостью бы переломал подлецу все кости или докопался до самых потаенных его страхов и раздавил морально, но, к ужасу моему, лечение профессора чем дальше, тем больше приносило свои плоды. Я уже не мог управлять своим талантом сиятельного и даже не чувствовал его. Хуже того — я сам мало-помалу становился кем-то другим.
Когда человек теряет веру, он не выходит на многолюдный перекресток и не кричит Создателю, что его нет. Он просто начинает задумываться о том, как глупо и нелепо просвещенному человеку верить в нечто неуловимое для его органов чувств или новейших измерительных приборов.
Апостол Фома не смог вложить персты в раны Христа и все же преодолел свои сомнения без всякого материального подтверждения. Но над ним затмевали небеса своими крыльями падшие, а у меня не было ничего, кроме детских воспоминаний.
Они и помогали удержаться на самом краю. Дед и отец читали мне Новый и Ветхий Завет, пересказывали заповеди, объясняли на их примере, что есть хорошо, а что есть плохо. Если я откажусь от своей веры, разве это не станет предательством?
Предателем я быть не хотел.
И этой малости доставало, чтобы не впасть в отчаяние. Маленький огонек старых воспоминаний раз за разом разжигал костерок веры. Я отходил от края пропасти, но всякий раз после электротерапии вновь стоял на прежнем месте и глядел в бездну.
Уверен, и мои глаза стали совсем прозрачными, как у одержимого электрическим дьяволом соседа. Просто не было зеркала, чтобы убедиться в этом наверняка.
Впрочем, сосед по палате сдавал еще быстрее меня. Не знаю, какие опыты проводил над ним профессор, но со временем от бедолаги остался лишь обтянутый кожей костяк.
— Электричество — дьявол! — твердил и твердил он, словно вживленные в голову электроды не давали ему помыслить ни о чем другом.
Я старался не привлекать к себе его внимания. А когда забывался и начинал говорить что-то вслух, умалишенный приходил в ярость и бился в истерике. Как бился в истерике всякий раз, когда санитары выволакивали его на процедуры.
Однажды я спросил:
— Какого цвета электричество?
— Дьявол! — привычно отозвался умалишенный.
— Цвет! Ты видел его цвет?
— Дьявол! Дьявол! Дьявол!
И хоть талант сиятельного покинул меня, я не преминул воспользоваться фобией соседа.
— Видел, как сверкают в небе молнии? Яркие росчерки на темном фоне? Молнии — это электричество. У электричества цвет молний, — проникновенно произнес я. — Оно огненно-желтое, янтарно-рыжее. Электричество сияет расплавленной медью. Вот его цвет.
— Дьявол… — тихонько выдохнул умалишенный.
С тех пор я рассказывал ему об электричестве каждую ночь.
Спать я почти перестал, просто не мог забыться полудремой дольше чем на пару минут и обычно до самого утра разминал левую руку, которая повиновалась все лучше и лучше, а заодно общался с сокамерником. Вскоре он точно знал, как именно выглядит его дьявол. Меня это вполне устраивало.
Труднее всего было не выдать себя санитарам. Не шевельнуться, когда тебя не слишком-то аккуратно перекладывают на каталку, не ухватиться за койку, в очередной раз падая на пол, не дернуть рукой, закрываясь от тугой струи холодной воды.
Но я справлялся. Я не собирался подыхать в «Готлиб Бакхарт».
Меня ждали великие свершения. Я верил в это изо всех сил.
А еще вспоминал Лилиану и гадал, как она восприняла мое исчезновение. Решила, что я бросил ее и сбежал от свадьбы, или поняла, что случилась беда? Я уповал на второй вариант. Иногда тоска наваливалась с такой силой, что останавливалось сердце, но раз за разом оно начинало биться вновь, и всякий раз тогда казалось, что это именно вера Лилианы поддерживает во мне жизнь.
Да так, наверное, оно и было…
Удача улыбнулась совершенно случайно. Тот день начался даже хуже остальных — под утро я забылся в полудреме, а потом долго не мог понять, кто я такой и где нахожусь. Сердце билось с долгими перерывами, казалось, будто с левой стороны груди под ребрами находится одна лишь пустота. И даже мягкое касание веры Лилианы больше не могло согреть.
— Спекся человек со связями, — обратил внимание на мое состояние рыжий Джек.
— Нам легче, — только и хмыкнул Люсьен.
Вдвоем они переложили меня на тележку и только выкатили из камеры, как подвал огласил металлический перезвон тревожной сигнализации. Сжимая в руках электрические дубинки, мимо нас пронеслись два охранника, но почти сразу они прошли обратно уже без всякой спешки.
— Порядок, — сообщил один из них Люсьену. — Можете идти.
Меня покатили в лабораторию, и очень скоро навстречу попались незнакомые санитары, которые тащили носилки с накрытым простыней телом. Выглядывавшая из-под материи рука с неровно перерезанным запястьем безвольно моталась при каждом их шаге.
Кто-то соскочил…
В итоге на процедуру мы опоздали, и профессор Берлигер не преминул устроить санитарам разнос. В коридор те выскочили словно ошпаренные.
— Никакой ответственности! — возмущался заведующий отделением, направив мне в глаза луч электрического фонаря.
Читавший газету доктор Эргант промычал нечленораздельное согласие, а потом сообщил:
— С тех пор, как ее высочество две недели назад упала в обморок прямо во время приема, на публике она больше не появлялась. Ходят слухи, принцесса до сих пор пребывает в бессознательном состоянии.
— Состояние здоровья ее высочества оставляет желать лучшего, — подтвердил профессор.
— Кома?
— Вероятно. Но я воздерживаюсь ставить диагнозы на основании газетных статей и непроверенных слухов. И вам того же желаю.
— Разумеется, профессор. Разумеется, — смутился доктор Эргант.
Спроси кто меня — я бы сказал, что никакая это не кома, а попросту перестает биться пересаженное принцессе сердце. Мое вымышленное сердце.
Из-за электротерапии талант сиятельного донельзя ослаб, и я больше не обладал возможностью с помощью силы воображения воплощать в реальность образы из своей головы. И потому с теми, кто зависел от меня целиком и полностью, сейчас должны были твориться страшные вещи. Кронпринцесса Анна, Елизавета-Мария, тот же лепрекон…
— Нужен регент, новое правительство, перемены! Империя от этого только выиграет! — веско объявил профессор, повернулся ко мне и улыбнулся, но не по-доброму, а скептически, с неприятной ухмылкой. — А вы? По-прежнему верите в иудейские сказки?
Я промолчал, но Берлигер в ответах и не нуждался, каждую нашу встречу он первым делом оценивал состояние моих глаз и непременно заносил результаты в свой рабочий блокнот.
Я мог из чистого упрямства сохранить свою веру, но не в моей власти было продолжать остаться сиятельным. Электротерапия день за днем превращала меня в обычного человека, и поделать с этим ничего было нельзя.
— Надо увеличить содержание активного вещества! Дополнительное воздействие на головной мозг снимет природную защиту и ускорит электромагнитное воздействие, — объявил профессор и посмотрел на увлекшегося чтением ассистента. — Доктор Эргант, где препарат? Вы приготовили его?
Врач поспешно отложил газету, на его широком лице промелькнуло смущение.
— Да-да, сейчас…
Но профессор Берлигер был человеком действия, промедления выводили его из себя. Досадливо фыркнув, он схватил со стола стеклянный стакан и принялся собственноручно отмерять в него какие-то порошки. Потом долил из графина воды, накапал опиумной настойки и стал яростно размешивать получившуюся суспензию мерной ложкой. Раствор быстро светлел, обретая привычную прозрачность.
Все это время доктор Эргант наблюдал за его манипуляциями с видом побитой собаки. У него даже не хватило смелости сообщить профессору, что для приготовления препарата тот использует его собственный стакан. Сам врач всегда пользовался в этих целях железной кружкой.
Оценив прозрачность раствора, Берлигер кинул мерную ложку на стол и склонился над каталкой.
— Вкус может показаться немного непривычным, — предупредил он, поднося стакан к моим губам.
Так оно и оказалось. Резкая горечь обожгла язык и небо, и мне даже не пришлось изображать приступ тошноты. Зубы сжались сами собой, тонкое стекло хрустнуло и раскололось. Профессор отдернул руку, но было поздно: во рту у меня оказалось полно острых осколков. Приподняв голову, я закашлялся и выплюнул их себе на грудь; по больничной робе растеклось пятно кровавой слюны.
— Эргант! — обернулся профессор к ассистенту, и этого краткого мига всеобщей неразберихи хватило мне, чтобы выдернуть кисть из широкой петли кожаного ремня, спрятать меж пальцев самый крупный осколок и вернуть руку на место.
Окровавленные стекляшки быстро смахнули на пол и смыли в канализационный сток ведром воды, затем тщательно осмотрели мой рот и обработали порезанную губу. После этого была приготовлена новая порция микстуры, и все пошло своим чередом, за одним небольшим исключением: мои пальцы стискивали осколок стекла. И это обстоятельство меняло решительно все. Точнее — должно было изменить.
Той ночью я первый раз поднялся с койки. Не совсем поднялся, просто ухватился левой рукой за спинку, напрягся и заставил себя сесть. И пусть я сразу завалился вбок и уткнулся плечом в холодную каменную стену, радости моей это нисколько не омрачило. Еще недавно я не был способен даже на такую малость. Впрочем, и сейчас тело было словно ватным, ноги не слушались, а правая рука едва-едва шевелилась.
— Дьявол… — донеслось от соседа по камере.
Порезанные осколками стакана губы начали кровить, я сплюнул на пол красную слюну и шумно выдохнул.
— Да! Сегодня я расскажу тебе о дьяволе. О дьяволе и о том, как его убить…
На ночь лампы в палатах выключали, и освещением служила лишь тоненькая полоска света, проникавшая из коридора в щель под дверью. В прежние времена этого бы хватило с избытком, но сейчас я видел в темноте не столь хорошо, как прежде, поэтому долго водил пальцами по деревянной боковине кровати, выискивая подходящую трещину.
— Дьявол! — напомнил о себе сосед.
— Да-да! — успокоил я его. — Сейчас!
Зажатым в пальцах осколком стакана я начал углублять и расширять трещину, чтобы подцепить ногтями острую щепку сантиметров в десять длиной и отодрать ее от деревянной боковины. Любое неверное движение могло расколоть стекляшку, приходилось сохранять величайшую осторожность, и работа подвигалась медленно. Но впереди у меня была вся ночь. Вся ночь и разговор о дьяволе.
Следующий день прошел как обычно. Процедура с утра, непонятная маета до вечерней электротерапии, затем — отбой.
Завтрак, обед, ужин.
Пилюли. Вынос утки.
Отвращение.
А вечером, когда выключили свет, я не сумел заставить себя подняться с кровати, хотя намеревался оценить свои силы перед последним рывком. Просто лежал с открытыми глазами и бездумно смотрел в темноту.
Депрессия и меланхолия — это нормально, любой человек рано или поздно впадает в подавленное состояние духа, и большинство справляется с подобным состоянием без какой-либо помощи со стороны.
Другое дело — апатия, когда не просто ничего не желаешь делать, а вообще не видишь никаких причин для того, чтобы сдвинуться с места, лежишь и ждешь непонятно чего. И не думаешь даже, просто мысли сами собой крутятся в голове.
Завтра будет еще один день, ничем не отличимый от сегодняшнего. И послезавтра. И послепослезавтра. И еще. И так далее. А потом ты умрешь, и тебя не станет. Совсем.
Так чего ради вся эта суета?
Это очень страшно, если не хочется совсем ничего. Куда хуже, чем когда не можешь желаемого достичь. Так и с ума сойти недолго.
Или же — выздороветь и стать нормальным?
Верить лишь в то, что можно потрогать руками, и поклоняться могуществу науки?
Так ли это плохо на самом деле?
— Дьявол! — сказал мой безумный сосед. — Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Я промолчал. У меня не было никакого настроения говорить сегодняшней ночью о дьяволе. И вообще говорить о чем бы то ни было.
— Дьявол добрался до тебя, — вдруг выдал сокамерник на удивление связную фразу.
И это было действительно так. Дьявол действительно добрался до меня.
Электричество — дьявол!
От этой мысли я расхохотался так, что свело ребра от боли.
Воистину говорят, безумие заразно, а теряя веру, человек не становится лучше, просто появляется дополнительное место для фобий и страхов.
«Свято место пусто не бывает», — уверял меня отец, а он понимал толк в подобных вещах.
Я не хотел терять рассудок, не желал становиться марионеткой в чужих руках, не намеревался сгинуть в крематории клиники «Готлиб Бакхарт», а от одной лишь мысли, что мой мозг поместят в банку с формальдегидом и станут показывать студентам, и вовсе накатывало самое настоящее бешенство.
И двигаться меня заставило вовсе не стремление чего-либо добиться, а элементарное упрямство. Иногда достаточно и этого.
— Дьявол! — сказал я, поднимаясь с койки. — Дьявол завтра умрет…
Всю ночь я не сомкнул глаз.
И дело было вовсе не в опасении потерять решимость и вновь поддаться апатии, просто не мог заснуть. Не знаю, что именно служило причиной изматывающей бессонницы — воздействие на мозг электротерапии или наркотическая составляющая медикаментов, но с самого начала лечения заснуть удавалось исключительно на процедурах. Ночами я, скорее, забывался в беспокойной полудреме и потому безумно устал, но ничего поделать с этим не мог.
Так что в ту ночь я не спал и ощущал себя приговоренным к повешению преступником, который гадает, выдержит его вес веревка или порвется. И станут ли вешать счастливчика второй раз — вот в чем был вопрос.
А утром лязгнул засов, распахнулась дверь, и в палату вошел рыжий Джек, на бугристом лице которого по обыкновению кривилась недобрая ухмылка. Люсьен втолкнул вслед за напарником каталку и уже ухватил меня за лодыжки, когда встрепенулся мой безумный сосед.
— Дьявол! — выкрикнул он и швырнул в рыжего санитара подушкой. — Электричество — дьявол!
Джек поднял подушку, но не стал кидать ее обратно, а вместо этого подошел к умалишенному и крепкой затрещиной повалил его на койку.
Я приподнял голову и спросил Люсьена:
— Какое сегодня число?
— Двадцать пятое, — машинально ответил тот.
От своего напарника санитар отвел взгляд лишь на миг, но именно в этот момент Джек вдруг сипло выдохнул:
— Ах-х-х!
У рыжего не было ни единого шанса. Одержимый электрическим дьяволом псих выждал, пока санитар развернется, и накинулся на него со спины. Джек попытался высвободиться, но пациент мертвой хваткой вцепился в халат.
Раз! Раз! Раз! — лихорадочно быстро начал он бить в шею жертвы заточенной щепкой, и по камере разлетелись красные брызги.
Люсьен рванул на выручку напарнику, но проход был перегорожен каталкой, и здоровяку пришлось протискиваться между ней и моей койкой. Я ухватил его за ворот и дернул на себя. От неожиданности санитар подался назад, и тогда я уверенно и жестко резанул его по горлу осколком богемского стекла.
Резанул лишь раз, но наверняка: сбоку от гортани, где и проходят основные кровеносные сосуды, вспоров сразу и кожу, и плоть. Из рассеченной артерии выплеснулась тугая алая струя.
Не теряя времени, я отбросил стекляшку и сдернул с потерявшего сознание санитара расстегнутый халат. По белой ткани расплылись редкие красные пятна, но меня это нисколько не расстроило.
Как нимало не взволновало двойное убийство. Просто не стоило загонять меня в угол, только и всего.
Натянув на себя халат, я спустился с койки и снял с пояса Люсьена связку ключей, а найденный в его кармане носовой платок повязал себе на голову, чтобы хоть как-то скрыть неровно остриженные волосы. Ботинки покойника оказались великоваты, но тратить время на их шнуровку не стал — пальцы правой руки толком не шевелились, в любом случае лишь потерял бы впустую время. А время было дорого.
Мой сокамерник продолжал исступленно бить обломившейся щепкой свою безжизненную жертву, я же ухватился за каталку, подтянулся и навалился на нее грудью, но даже так едва не сполз обратно на пол.
Собравшись с силами, я вытолкнул тележку в коридор, захлопнул за собой дверь и заковылял к выходу из подвала. Колени подгибались, а щиколоток и ступней я не чувствовал вовсе, и все же сумел разогнать каталку, не зацепив при этом ни каменных стен коридора, ни запертых дверей больничных палат.
Мерзкий скрип расшатанного колеса летел впереди меня и наждаком резал слух, но спина взмокла от пота, а сердце колотилось как сумасшедшее вовсе не из-за волнения, просто все силы уходили на поддержание заданного темпа.
Толчок. Толчок. Толчок.
Всю дорогу я полулежал на каталке и лишь на финишной прямой заставил себя выпрямиться, только опустил при этом голову, скрывая лицо.
Выглянувший на скрип колеса из своей каморки охранник поначалу ничего не заподозрил, упер руки в бока и приготовился отпустить колкость в адрес уже с самого утра замученного работой санитара, а когда спохватился, было поздно. Прежде чем он успел замахнуться дубинкой, я направил на него каталку и припечатал к стене.
Сознания крепкий дядька не потерял, но сильный удар в живот заставил его согнуться и выронить оружие. Охранник быстро оттолкнул от себя каталку, распрямился и отлип от стены, да только к этому времени я уже упал на колени и схватил прорезиненную рукоять полицейской дубинки.
— Брось! — приказал дядька; вместо этого я ткнул его дубинкой в пах.
Щелкнул электрический разряд, глаза охранника закатились, и он сполз по стене на пол. Я заволок его в служебную каморку и, сдернув с головы платок, нацепил себе на голову серое кепи с эмблемой клиники. Тужурку брать не стал: халат санитара скрывал мои голые ноги, а куртка была для этого слишком коротка.
Вернувшись в коридор, я закинул дубинку на каталку и покатил ее вверх по крутому пандусу, выбираясь из подвала. Но только отпер дверь и втолкнул тележку в широкий коридор первого этажа, как сразу послышался удивленный возглас.
— Куда?! — рявкнул охранник, которого не провел мой маскарад.
Он рванул рычаг тревожной сигнализации, раздался страшный трезвон. Я попытался повторить свой трюк и сбить парня с ног каталкой, но расстояние между нами было слишком велико, и охранник резким пинком оттолкнул от себя тележку, перевернув ее набок. Я повалился на пол следом, сразу взмахнул дубинкой, рассчитывая не столько зацепить противника, сколько отогнать, и вновь просчитался. Парень раскусил нехитрую уловку, выгадал момент и со всего маху врезал мне дубинкой по голове.
Удар пришелся по темечку, и сознание оставило меня еще раньше, чем затрещали электрические разряды…
Очнулся я в карцере с полом и стенами, обитыми толстым слоем белого войлока. Попытался пошевелиться, не смог и насмерть перепугался, что паралич вернулся, лишь после осознав, что попросту затянут в смирительную рубашку. Все тело затекло, голова раскалывалась от боли, а правый глаз заплыл и не открывался, но тем не менее я был жив.
Удивительно? С учетом убитых при побеге санитаров — да.
В пересохшем рту стоял вкус крови, дьявольски хотелось пить. Пить и дышать. Набрать полную грудь воздуха никак не получалось: то ли были сломаны ребра, то ли слишком туго затянуты завязки смирительной рубахи.
И все же я ни о чем не жалел.
Ни о чем…
А потом распахнулась дверь, и в карцер вошли два незнакомых санитара, у одного в руке была зажата электрическая дубинка, второй стискивал толстыми короткими пальцами стеклянный шприц.
Я попробовал подсечь ногой лодыжку парня с дубинкой, но тот легко уклонился и навалился сверху, прижимая к полу. Его напарник воспользовался шприцем, и белые стены немедленно закрутились, сливаясь в калейдоскоп безумных видений.
Резкие удары по почкам я почувствовал, уже проваливаясь в забытье.
— Сволочь! — выругался кто-то из санитаров, но могло и почудиться.
К этому времени вокруг меня уже раскинулась белая бездна, я парил в ней, парил и парил. Я стал центром мироздания. Был только я, все остальное потеряло всякое значение. Чертов морфий…
А потом меня потянуло куда-то вниз, и я рухнул к земле, словно повторяя свой давний прыжок из горящего дирижабля. Только теперь я несся, стремительно набирая скорость вплоть до самого конца, а удар оказался столь силен, что комья спекшейся земли разлетелись на сотни метров по выжженной огненным ливнем степи.
— Снова ты! — раздался безликий голос в моей голове.
Я неожиданно легко выбрался из огромной воронки, огляделся и увидел неподалеку знакомый белый силуэт.
— Как ты это делаешь? — последовал новый вопрос. — Как забираешься в мои сны?
— Это мой сон, — возразил я, с некоторой оторопью вступая в спор с собственным подсознанием.
— Вовсе нет, — возразил силуэт, повел бесплотной рукой, и в тот же миг сквозь корку спекшейся земли начала пробиваться молодая трава.
Не успел я и глазом моргнуть, как вокруг раскинулся зеленый луг.
— Это мой сон, — сказал силуэт, но я лишь покачал головой.
Трава почернела, цветы засохли, деревья зашуршали ломкими листьями.
Наступила ночь.
Теперь мы стояли в проклятом саду моего фамильного особняка, и единственным светлым пятном в округе был чуждый этому видению силуэт моего неведомого собеседника.
— Дьявольщина! — присвистнул он.
И столько прозвучало в его голосе удивления, что я не удержался и спросил:
— Кто ты?
— Сновидец, — последовал быстрый ответ. — А кто, черт побери, ты такой?
Я рассмеялся. Происходящее меня забавляло.
Морфий и воображение сиятельного — убойное сочетание.
— Хозяин этого сна, — ответил я, желая позлить собеседника.
— Нет! — отказался поверить тот в это заявление. — Я могу входить лишь в сны знакомых людей!
— Значит, мы знакомы, только и всего.
Силуэт ничего не ответил, прикоснулся к ветке мертвого дерева и черный лист в его пальцах моментально налился молодой зеленью.
— Знакомы? — медленно проговорил Сновидец. — Это невозможно. У меня не столь широкий круг общения, и я знаю все их кошмары наперечет.
Я оглядел воссозданный воображением сад и усмехнулся.
— А это не кошмар. Знаешь такое слово: «ностальгия»?
— Да, здесь слишком спокойно для кошмара, — признал силуэт. — И я больше не чувствую боли. Мне легко. Ничего не болит. Удивительно…
— Это все морфий, — сообщил я, наблюдая за тем, как в черном небе начинают расцветать всполохи далеких зарниц.
— Наркотики разрушают мозг, это чистое зло. Но иной раз боль бывает просто невыносима. Я буду иногда приходить в твои сны, хорошо?
— Приходить? — переспросил я, и вдруг ответы собеседника, будто кусочки мозаики, сложились в единое полотно. — Ты сиятельный?! — охнул я. — Ходить по сновидениям — твой талант?
— А ты догадлив! — рассмеялся Сновидец.
— Проклятье! — выдохнул я, не в силах поверить в собственную удачу, но прежде чем успел попросить об одолжении, на сад налетел стремительный вихрь. Он сорвал с деревьев черные листья, закрутил их вокруг меня ворохом электрических разрядов, и сон стал рассыпаться на отдельные куски.
— Нет, постой! — крикнул я, но меня уже вышвырнуло прочь.
Начался сеанс электротерапии.
По завершении процедуры и унизительного кормления бульоном через всунутый в пищевод шланг меня вернули в карцер. Просто зашвырнули с порога внутрь, наподдав напоследок коленом под зад.
Я так и остался валяться на обитом мягким войлоком полу. Меня ломало, во рту стоял горький привкус желчи. Взбешенный попыткой бегства профессор решил до предела увеличить длительность электротерапии, и это принесло свои плоды.
Мне было все равно. Не хотелось шевелиться, дышать, жить… Поэтому я просто лежал. Лежал и ждал вечера. Точнее — неизменного укола морфия.
Доза морфия была мне просто необходима.
И я ее получил.
Я стоял на вершине Кальварии и с высоты холма смотрел на незнакомый город.
Это не был Новый Вавилон, и за моей спиной не тянулась к небу ржавая железная башня. Три деревянных креста — вот и все, что было в этом сне. Неизменным остался лишь смог. Невысокие каменные дома тонули в сером мареве, будто в водах вышедшего из берегов Ярдена.
— Ты вернулся? — удивился Сновидец. — Уже?
— Как видишь.
— Хорошо. Жаль только, ты скоро умрешь.
Мне стало не по себе.
— Почему это? — возмутился я, хотя собирался спросить совсем о другом. — Почему я должен умереть?
— Сколько морфия ты принимаешь в день?
Я передернул плечами.
— Не важно! Можешь оказать мне одну услугу?
Белый силуэт встал рядом и взглянул на город. Полагаю, его взгляду открылась совсем иная картина. Порожденные наркотиком иллюзии крайне… изменчивы.
— Ты просишь об одолжении? Во сне?
— Да, прошу. Это странно?
— Необычно.
— Ты поможешь?
— Чего ты хочешь?
— Передать весточку одному моему знакомому, — пояснил я и с замиранием сердца уточнил: — Сделаешь?
— Ничего не выйдет, — покачал головой Сновидец. — Я не смогу попасть в сон человека, которого не знаю лично. Это невозможно.
— Дьявол! — выругался я. — Да забудь ты о снах! Просто пошли телеграмму! Я скоро рехнусь, если меня отсюда не вытащат!
— Откуда? — заинтересовался силуэт. — Откуда тебя нужно вытащить?
Я заколебался, но все же ответил:
— «Готлиб Бакхарт», тебе это о чем-нибудь говорит?
Сновидец рассмеялся.
— Психиатрическая клиника? Мне не доводилось слышать о тех, кто рехнулся в стенах этого заведения. Но ко многим возвращается рассудок именно там.
— Сделай это, — попросил я. — Сделай, и я заплачу. Назови свою цену!
До меня вновь донесся смех.
— Куда катится этот мир! Убийца-психопат предлагает мне деньги! Какая дьявольская ирония! Деньги — это последнее, в чем я нуждаюсь!
— Тогда я буду должен услугу.
На этот раз Сновидец не стал торопиться с ответом. Но в итоге лишь покачал головой.
— Увы, — проговорил он с нескрываемой печалью. — Я не способен помочь тебе. Я не могу проснуться. Сны не отпускают меня. Мы оба в ловушке, мой безумный друг.
— Тебе и необязательно просыпаться! Просто попроси кого-нибудь отправить телеграмму. Ты ведь Сновидец! Ты можешь зайти в чужой сон!
Силуэт человека медленно кивнул.
— Могу, — признал он. — И, если сделаю это, ты будешь должен мне услугу.
Я кинул взгляд на далекие всполохи молний и быстро сказал:
— Все что угодно!
— Все? Даже если придется кого-то убить?
Я заколебался, и Сновидец меня поторопил:
— Ну же! Решайся! Да или нет?
— Да, дьявол! — выкрикнул я. — Я убью, если понадобится! Убью!
— Поклянись!
Собеседник протянул мне свою светящуюся руку, я принял ее и сказал:
— Клянусь!
И сразу ощутил пронзившую сновидение дрожь.
— Ты не сможешь передумать.
— Проклятье! Я же поклялся!
— Ты поклялся, — подтвердил Сновидец и под гул налетевшего урагана спросил: — Кого надо известить?
— Его зовут Рамон Миро, — ответил я и по памяти продиктовал адрес бывшего напарника. — Он получит пятьдесят тысяч, пусть только вытащит меня отсюда!
— Как тебя зовут?
— Лев. Скажи, это Лев!
С неба начали срываться ослепительные разряды молний, я выкрикнул:
— «Готлиб Бакхарт», Берлигер, карцер! — а потом земля ушла из-под ног, и началось бесконечное падение в бездну.
Полагаете, будто к безумию ведут отчаяние и безнадега? Отнюдь. Отчаяние приводит к отчаянным поступкам, а безнадега придает им суицидальный характер.
К безумию ведет неопределенность. Когда не остается ничего определенного, когда начинаешь сомневаться во всем, даже в собственном рассудке.
«Вел я беседы с настоящим Сновидцем или общался с собственной галлюцинацией?» — вот что занимало меня, когда после вечерней электротерапии меня вновь заперли в карцере.
Окончательно я свихнулся из-за убойных доз морфия или действительно заключил сделку с другим сиятельным? Этот вопрос все крутился и крутился в моей голове, а стоило лишь уверить себя в реальности произошедшего, и сомнения наваливались с новой силой. Они рушили сосредоточенность и толкали в пучину неуверенности. До безумия оставался один крохотный шажок.
Собравшись с силами, я поднялся на ноги и принялся вышагивать по упругому войлоку из одного угла карцера в другой. Перетянутое смирительной рубашкой тело затекло, рук я давно не чувствовал, и, сколько ни пытался расправить плечи, желая ослабить завязки, эти попытки ни к чему не привели. Разве что начала пробиваться через наркотическое оцепенение боль от свежих побоев и старых ран.
Очень скоро колени подкосились от усталости, и я повалился на войлок. Закрыл глаза и попытался уснуть, но не сумел даже задремать. Слишком сильно перекроили сознание эксперименты профессора Берлигера, слишком много и часто кололи последние дни морфий.
Кости крутило, суставы ломало, нестерпимо хотелось пить. Смирительная рубашка насквозь пропиталась соленым потом, дыхание стало прерывистым и неровным. И адски раскалывалась голова. Сейчас я легко отрекся бы от чего угодно за стакан воды и пару глотков опиумной настойки, но никто не собирался меня ни в чем убеждать.
Знаете, почему дьявол не покупает человеческие души? Да просто они, как перезрелые яблоки, падают к его ногам! Мы сами — худшие враги самим себе, и самые лучшие искусители — тоже мы сами. Нет такой мерзости, которой человек не выдумал бы оправдания.
Чувствуя, как овладевает сознанием безумие, я перевалился на бок, уперся лбом в стену и поднялся на колени. Меня немедленно вырвало, ребра свело от боли, но зато слегка прояснилась голова. Я отодвинулся от забрызгавшей войлок рвоты и продолжил стоять на коленях. Просто стоял, не молился, нет.
Но не молился не оттого, что бесповоротно лишился веры; просто молиться надо по велению души, глупо просить о чуде в безвыходной ситуации. Чудес не бывает. Я знал это наверняка.
«Чудес не бывает», — так думал я, когда в коридоре послышались взволнованные голоса, а потом с лязгом распахнулась дверь карцера, и меня ослепил луч мощного электрического фонаря.
Но мнения своего я не переменил. Я не верил в чудеса. Я верил в сделки.
Только бы это не оказалась сделка с дьяволом…
— Вот он! — объявил доктор Эргант. — Но мы не можем его вам отдать. Пусть он и преступник, сюда он помещен по решению суда!
В следующий миг выряженный в полицейский мундир Рамон Миро толчком в спину запихнул врача в карцер и нацелил на сопровождавшего его санитара выдернутый из кобуры револьвер.
— Заходи! Пикнешь — пристрелю!
Парень повиновался.
— К стене! — приказал Рамон, и работники психиатрической лечебницы поспешно отступили вглубь карцера.
Автоматический револьвер «Веблей — Фосбери» четыреста пятьдесят пятого калибра, массивный и громоздкий, мог убедить воздержаться от глупостей кого угодно.
— Идти можешь? — спросил меня Рамон, не спуская глаз с пленников.
— Нет, — признался я.
— Тито, помоги ему!
Паренек в форменном плаще и фуражке с кокардой переступил через порог, и я качнулся вперед, поднимаясь с колен. Пошатнулся и не устоял бы на ногах, но племянник Рамона вовремя обхватил меня и выволок в коридор, где и оставил лежать на полу.
— Снимите смирительную рубашку! — потребовал я. — Быстрее! Рук не чувствую!
Тито ослабил завязки, и я замычал сквозь стиснутые зубы от боли, когда в пережатые руки начала возвращаться чувствительность.
— Стаскивай! — повторил я.
— Нам тебя еще мимо охраны проводить! — объявил Рамон, возвращая револьвер в кобуру. — На улице снимем!
— Проводить? Да кто нас выпустит?! С боем придется прорываться! — И, не став ничего слушать, я продолжил попытки сдернуть с себя ненавистное одеяние самостоятельно.
— Чертов упрямец! — выругался Миро. — Тито, да помоги же ты ему!
Племянник Рамона стянул с меня смирительную рубашку, обхватил за плечи и поставил на ноги, и я со стоном привалился к стене, хоть и прекрасно осознавал, что время утекает как вода сквозь пальцы.
— Нужна каталка, — сказал я, не в силах сдвинуться с места. — Каталка! Найдите каталку!
Рамон зло глянул на меня, но тут же щелкнул пальцами.
— Точно, каталка! Тито, помнишь, одна стояла в коридоре? Бегом!
Племянник крепыша убежал, громыхая подковками форменных сапог, а я перебрался по стене к двери карцера, открыл смотровое окошко и заглянул внутрь.
— Лео, ты что творишь?! — всполошился Рамон.
— Отстань! — отмахнулся я и улыбнулся пленникам. — Знаете, доктор, что я сейчас сделаю? Я отыщу керосин и спички. А потом вернусь. Не уверен, что войлок хорошо горит, но с керосином он полыхнет! Всех спалю! Все ваше змеиное гнездо!
Санитар тихонько заскулил от страха, а доктор Эргант побледнел как полотно, но сполна насладиться их ужасом не получилось. Рамон оттащил меня от двери и захлопнул окошко.
— Лео, скажи, что ты пошутил! — прорычал крепыш, лицо которого побагровело от гнева. — Мы на такое не подписывались!
Я не шутил. Я пугал. Но вдаваться в детали не стал и сполз по стене на каменный пол.
— Рамон, какой керосин? Окстись! Надо убираться отсюда!
Миро кивнул, но продолжил смотреть на меня с нескрываемым подозрением.
Он мне не доверял.
В этот момент по коридору разнесся скрип расшатанного колесика, и Тито загнал в наш закуток каталку. Спасители в четыре руки уложили меня на столь знакомое средство передвижения, а потом накинули сверху не слишком чистую простыню.
— Что за черт?! — опешил я.
— Уймись! — приказал крепыш. — Побудешь немного мертвецом, от тебя не убудет!
И мы отправились в путь. Если кто-то из встречных санитаров и докторов и обращал внимание на невесть что позабывших в клинике констеблей, с расспросами они к стражам порядка не приставали. И лишь дежуривший на выходе из блока охранник поинтересовался:
— Это еще что такое?
— Да буйный ваш, — зевнул Рамон. — Который двух санитаров порезал.
— Этот? — озлобился охранник. — И что с выродком приключилось?
— Из смирительной рубашки выпутался, да и удавился, — невозмутимо поведал мой бывший напарник.
— Или помог кто, — подыграл ему племянник. — Ничего подозрительного ночью не видели, любезный? У нас этот персонаж по серьезным делам проходит. Могли помочь, могли…
— А я только на дежурство заступил! — быстро ответил дядька и зазвенел ключами, отпирая дверь, но засомневался: — Как же вы его без документов-то?
— Вот сейчас и оформим, — легко выкрутился Рамон Миро. — Заведующий отделением уже на месте, он все сделает.
— Профессор Берлигер? — протянул охранник. — А ведь и верно. Кто как не он…
Каталка дернулась, переезжая через высокий порожек пандуса, и я сдернул с лица простыню.
— Что еще? — прошипел Рамон, возвращая ее обратно. — Ну?
— На проходной без документов не выпустят. Дохлый номер.
— Там трое лбов, — припомнил Тито. — Все с револьверами.
Миро беззвучно выругался и остановился у двери кабинета Берлигера, в щель из-под которой выбивалась тоненькая полоска света.
— Пятьдесят тысяч франков или пять лет каторги. Выбирать тебе, — напомнил я, и мой бывший напарник, отбросив сомнения, вломился в кабинет профессора.
— Что вам угодно? — удивился заведующий отделением, который стоял перед вешалкой с длинным плащом в руках.
Прежде чем профессор успел поднять тревогу, Рамон с племянником скрутили его и засунули в рот откромсанный от белого халата рукав. И хоть Берлигер отчаянно извивался, на него очень споро натянули мою смирительную рубашку и оставили валяться на полу.
После этого Тито вернулся в коридор и не без труда, но все же втолкнул каталку в кабинет.
— Что теперь? — спросил он у дяди, который перерывал картотеку профессора.
— Карауль, — распорядился Рамон.
Вскоре крепыш отыскал мою больничную карту и, выложив на стол стопку каких-то бланков, принялся уверенными взмахами перьевой ручки выводить на черновике подпись заведующего отделением.
Я не утерпел и перегнулся с каталки к Берлигеру. У того задергался левый глаз.
— Знаете, чего я хочу, профессор? — спросил я тогда. — Я хочу вас убить. Но это было бы неправильно. Вы сейчас мне ничем не угрожаете…
— Лео! — одернул меня Рамон.
— Мы просто разговариваем! — отмахнулся я от бывшего напарника и вновь обратился к профессору: — И месть как мотив тоже не вполне годится. Вы ведь вылечили меня. Пусть нисколько этого не хотели, но электротерапия помогла справиться с параличом. Я ценю это. Поэтому не убью вас… сразу. Но однажды, когда вы будете возиться со своими приборами, я подойду сзади и воткну вам один провод в левое ухо, а другой — в правое. Не беспокойтесь, вы не умрете мгновенно. Я не поленюсь выяснить, какое напряжение способно поджарить мозг в… щадящем режиме. О, это будет чудесный эксперимент!
Тито хохотнул, и его дядя нервно вскинулся от стола.
— Тише вы!
— Профессор, запомните этот разговор. Когда-нибудь вы обернетесь, а…
— Да заткнись ты! — взбеленился Рамон. — Заткнись и не шуми!
Я замолчал, но не отказал себе в удовольствии воспроизвести характерный жест, проведя пальцем по горлу. Лицо профессора приняло оттенок свежевыпавшего снега, только еще слегка зеленоватый. Он мне поверил, и от легонького отголоска чужого страха на миг стало легче на душе, словно вновь пробудился мой талант сиятельного.
Но нет — не пробудился.
Дьявол! Да кто я теперь такой?!
— Уходим! — скомандовал Рамон, поднимаясь из-за стола. С собой он забрал мою медицинскую карту и собственноручно заполненный бланк о выписке пациента в связи со смертью от естественных причин.
Тито вновь укрыл меня простыней и выкатил в коридор, а Рамон Миро запер кабинет профессора и, обломив ключ в замке, с деловитым видом последовал за нами.
Никто из санитаров и уборщиков неладного не заподозрил. Глазеть — глазели, но с расспросами не приставали и тем более не пытались остановить. Старший охранник проявил едва ли больший интерес к покойнику и просмотрел протянутые Рамоном бумаги без всякой охоты.
— А где доктор Эргант? — только и спросил он, не определив в подписи заведующего отделением фальшивки.
— На утреннем обходе, — не растерялся Миро.
Больше вопросов у больничной охраны не нашлось. Тито выкатил меня на улицу и по узкому пандусу спустил тележку с крыльца.
— Быстрее! — прошипел Рамон и махнул рукой очередному фальшивому полицейскому у припаркованного на выезде со двора броневика. Тот немедленно подскочил к боковой дверце и распахнул ее настежь.
Порыв ветра сорвал простыню, но Тито не обратил на это никакого внимания и ускорился, изо всех сил толкая каталку к самоходному экипажу. Мелькнули огороженный высоким забором двор и мрачная громада основного здания психиатрической лечебницы, а потом Миро подхватил меня под мышки и втащил в кузов. Тито запрыгнул следом, и броневик под резкие хлопки порохового движка тронулся с места, быстро набрал скорость и выехал со двора психиатрической клиники.
Миг-другой, и мы покатили прочь по затянутому утренним туманом городу.
— Фух! — шумно выдохнул тогда Рамон и расстегнул жесткий воротничок мундира. — Лео, дружище, это не мое дело, но как тебя угораздило угодить в «Готлиб Бакхарт»? Проблемы с головой?
— Простое недоразумение, — не стал откровенничать я. — Я все улажу.
— Нисколько не сомневаюсь, — рассмеялся мой бывший напарник. — Куда тебя везти?
— А куда меня можно везти в таком виде? — ответил я, без сил разваливаясь на боковой скамье.
Рамон брезгливо скривился и признал:
— Да, пахнет от тебя не слишком хорошо.
— Ты сама тактичность.
— Поверь, Лео, я действительно очень тактичен. Видел бы ты себя со стороны!
Я только вздохнул.
— Вези меня к себе в контору. И узнай, где сейчас живет Альберт Брандт.
— Что насчет пятидесяти тысяч?
— Заплачу, как только встречусь с поверенным.
— Скажи, Лео, то решение суда было настоящим? — спросил вдруг Рамон. — Моран имеет к этому какое-то отношение? Стоит мне озаботиться поиском алиби?
— Забудь, — отмахнулся я. — Моран здесь ни при чем.
— «Готлиб Бакхарт»! — покачал головой крепыш. — Подумать только!
Я ничего не ответил. Броневик шел по заасфальтированной дороге мягко-мягко, и меня укачало. Но глаза не слипались, просто мутило. Когда колеса затряслись на брусчатке, а потом начали проваливаться в выбоины переулков фабричной окраины, стало легче, но и так вывернуло наизнанку, только выбрался из кузова на задний двор конторы Миро.
— Пить! — прохрипел я, выпрямляясь.
— Держи, — протянул Рамон мне пузатую фляжку.
Я надолго присосался к ней, остатки воды вылил себе на голову.
— Брр! — поежился из-за утренней прохладцы. — Как-то холодно для сентября!
— Лео, — как-то странно глянул на меня Рамон, забирая фляжку, — конец октября на дворе.
— Драть! — непроизвольно ввернул я любимое словечко вымышленного друга и попросил: — Согреешь пару ведер воды?
— Любой каприз за твои деньги! — усмехнулся крепыш и спросил: — Ты хорошо знаешь парня, которого прислал ко мне?
— К тебе кто-то приходил? — удивился я. — Это была не телеграмма?
— Нет, не телеграмма. Так ты его знаешь?
— Нет. А что?
— Мне он не понравился. Из благородных. От таких жди беды.
— Плохо, — пробормотал я. — Я должен ему услугу.
— Не хочу ничего знать, — отмахнулся мой бывший напарник и ушел греть воду, а я заполз на нижнюю ступеньку крыльца. Было холодно, но свежий воздух прочистил голову и прогнал тошноту. Стало легче.
Черт, да я словно второй раз родился!
Воду пришлось ждать чуть меньше четверти часа, и хоть за это время я изрядно озяб, но все же без колебаний стянул с себя больничную робу и с отвращением выкинул ее в кучу мусора. А потом, несмотря на бурые отметины свежих синяков, принялся остервенело тереть себя куском грубого мыла. Рамон поливал меня теплой водой.
— Здорово тебя отметелили. И худой, смотреть больно, — отметил он, когда я вытерся колючим полотенцем и надел застиранные до серости штаны и рубаху, слишком короткие для меня. — Есть хочешь?
— Нет. Водка есть?
— Только ром.
— Давай. И принеси два стакана.
— Я ром не пью.
— Тебе и не придется. Узнай, где живет Брандт.
Рамон помог мне подняться на крыльцо и провел в дом. Там он выставил на стол пузатую бутылку из темного стекла, потом принес два граненых стакана, а сам отправился наводить справки о поэте.
— Если что-то понадобится, проси у Тито, — предупредил он напоследок.
— Хорошо, — кивнул я, тяжело навалившись на рукомойник.
Посмотреться в зеркало над рукомойником я решился далеко не сразу, а когда переборол нерешительность и взглянул на отражение, то без всякого удивления встретил взгляд водянисто-прозрачных глаз. Не бесцветно-серых, как прежде, а просто-напросто стеклянных.
Профессор хорошо надо мной поработал. Даже слишком. Стоило удавить его, пока была такая возможность.
Я щелкнул выключателем, и комната погрузилась в полумрак, тогда немного отступила головная боль. Ноги безумно болели и едва двигались, я тяжело опустился на стул, наполнил из литровой бутылки граненый стакан и приложился к нему, глоток за глотком вливая в себя ром. Удержать в себе крепкий резкий алкогольный напиток удалось не без труда, но усилия того стоили. Очень быстро отступило напряжение, боль в избитом теле стихла, голову затянул мягкий туман.
Следующий глоток я сделал уже без всякого отвращения и не развалился даже, а растекся за столом. Затем до краев наполнил второй стакан, и сразу из дальнего угла погруженной в полумрак комнаты выдвинулась массивная фигура, с ног до головы закутанная в длинный просторный плащ. Лицо пришельца скрывала сгустившаяся под глубоким капюшоном тень, лишь двумя жгучими точками там горели светящиеся глаза.
Узловатые пальцы облапили стакан, и стекло жалобно скрипнуло под натиском изогнутых когтей. А потом чудовище влило в себя ром и звонко хлопнуло стеклянным донцем о столешницу.
— Драть, хорошо! — выдохнул мой вымышленный друг и сграбастал со стола бутылку. — Ну, малыш, за встречу!
Люди меняются. Сначала взрослеют, потом стареют. Попутно толстеют, худеют, седеют и лысеют. Обычное дело.
Но нормальны подобные метаморфозы лишь для нормальных людей.
Вымышленные друзья не меняются, они на такое просто неспособны. Вымышленный друг существует исключительно в вашей голове, он плод излишне живого воображения, и не более того. Изменения происходят не с ним. Изменения происходят с вашим сознанием.
И если беловолосый коротышка-лепрекон превращается в жуткую химеру, чьи когти легко царапают стеклянный стакан, значит, у вас серьезные проблемы с головой. Проще говоря, вы чокнулись. Спятили. Двинулись. Пребываете не в своем уме.
Так подумал я, когда старый знакомец откинул с головы капюшон, но от комментариев воздержался. Вместо этого спросил:
— Где цилиндр потерял?
Альбинос знакомым жестом продемонстрировал мне средний палец с жутковатого вида когтем и одним махом осушил стакан рома.
— Дра-а-ать! — потряс он мощной головой, затем с прищуром глянул на меня и расплылся в ехидной улыбке. — А сам чего прическу поменял?
Я провел ладонью по неровно остриженной макушке, взял стакан, но пить не стал и посмотрел поверх него на собеседника. Тот перехватил мой взгляд и расплылся в страшноватой улыбке.
— И как я тебе?
— Уродом был, уродом и остался, — ответил я, изрядно, впрочем покривив при этом душой.
Пусть красавцем лепрекон не мог считаться и раньше, но в своем прежнем обличье страха ни у кого не вызывал. Сейчас же от одного взгляда на него дрожали поджилки и хотелось вжаться спиной в стену.
Горящие призрачным огнем глаза прятались под массивными надбровными дугами; зубы, казалось, не могли поместиться в широком лягушачьем рту. Узкие губы туго обтягивали их, оставляя торчать наружу длинные клыки. Островерхие уши плотно прилегали к голове, а приплюснутый нос совершенно точно не мог принадлежать человеку, да и короткий ежик белых волос, скорее, напоминал жесткую звериную шерсть.
И вместе с тем альбинос вовсе не казался отвратительным уродцем. Он словно вобрал в себя часть неземной красоты падшего, чье сердце сожрал, и внутреннее сияние сглаживало рубленые черты, смягчало их и превращало страшенную морду в заготовку, из которой искусный скульптор вполне мог изваять лицо Аполлона.
Я отхлебнул рома и покачал головой.
— Да нет, бред…
— На себя посмотри! — обиделся альбинос, выложил на стол сигару и уверенным движением когтя срезал кончик. На деревянной столешнице осталась глубокая царапина.
Зажав сигару меж толстых пальцев, Зверь закурил и выдохнул в мою сторону струю пахучего дыма. Сигара оказалась не из дешевых.
— Не хочешь спросить, что со мной не так? — прервал наконец затянувшееся молчание альбинос.
— Ветрянка? — пошутил я.
— Драть! — выругался Зверь и навис над столом. — Тебе в дурке начисто мозги промыли, малыш! Ты перестал верить. Ты перестал верить в меня, вот что со мной не так!
От табачного дыма заслезились глаза; я выдернул сигару из пальцев вымышленного собеседника и кинул ее в стакан с остатками рома. Та зашипела и погасла.
— В пять лет я начисто забыл о твоем существовании и не вспоминал о нем до совершеннолетия! Что же изменилось теперь?
— Сила! — рявкнул альбинос, соскочил со стола, и полы рваного плаща взметнулись, словно призрачные крылья. — Все изменила эта драная сила!
— Сила? — не понял я.
— Сила падшего!
— А зачем было есть его сердце?
— Зачем? — проскрежетал альбинос, и сияние его запавших глаза налилось мрачным багрянцем. — А ты знаешь другой способ уничтожить эту тварь раз и навсегда?
Я не знал.
— У меня просто не было выбора, — глухо произнес Зверь.
— А еще ты хотел жрать.
— Хотел, — признал альбинос и облизнул губы длинным розовым языком. — Драть! Знал бы ты, какое это искушение…
— Ближе к делу! — потребовал я. Из-за выпитого рома меня все сильнее мутило, и было совершенно непонятно, как долго получится оставаться в сознании.
Альбинос наставил на меня когтистый палец и потребовал:
— Прояви уважение! Я спас твою задницу!
— Ближе к делу! — повторил я, поднялся из-за стола и неровной походкой запойного пьяницы поковылял к рукомойнику. — Говори или проваливай!
Впрочем, мне уже все было ясно и так. Лепрекон проглотил слишком большой кусок силы, это его и подвело.
— Сила! — выкрикнул Зверь. — Она горит внутри! Она меняет меня! Превращает во что-то иное! А я не хочу меняться! Понимаешь? Драть! Не хочу!
— Спина сильно чешется? — спросил я, склоняясь над раковиной.
— Да, а что? — простодушно озадачился альбинос.
— Крылья растут.
— Дра-а-ать! — выдохнул Зверь, и в этом его возгласе послышался откровенный страх. Он все понял.
Меня вырвало; я включил воду и умылся.
— Не стоило тебе есть сердце падшего.
— А ты?! — рыкнул альбинос. — Как же ты сам? Ты ведь тоже ел! Рыжая стерва скормила его тебе целиком!
— Я человек, высшее творение, а ты лишь созданный моим воображением фантом. Я перестал думать о тебе, и ты должен был вернуться в небытие. Но не смог. Сила падшего подцепила тебя на крючок и удержала в реальности. Теперь она формирует твое обличье, не я.
— Так верни все назад! Я хочу стать прежним! — заголосил Зверь. — Я не хочу меняться!
— Никто не хочет. Но таков порядок вещей.
— Верни все назад! — потребовал альбинос. — Или добром это не кончится! Ты пожалеешь!
Я напился воды, завернул кран и выпрямился.
— Посмотри мне в глаза, — потребовал я, постучав указательным пальцем себя по виску. — Посмотри и скажи, что ты видишь. Точнее, чего не видишь!
Зверь шумно засопел, но промолчал.
— Талант! — подсказал я. — Меня лишили таланта! И с этим ничего поделать нельзя.
Но альбинос так не считал.
— Отыщи их, отыщи всех, — потребовал он. — Отыщи и запугай до смерти. Или просто убей.
— Думаешь, это поможет?
— О да! — расплылся в жутком оскале мой вымышленный друг. — Даже не сомневайся, малыш. Это всегда помогает.
— Не уверен.
— Не уверен? — нахмурился альбинос и вдруг выкрикнул: — Так проверь! Проверь и сделай прежним меня!
— Попробую.
— Драть! — выругался Зверь, схватил со стола стакан и со всего маху запустил его в стену. — Помоги, Лео, — попросил он. — Помоги, иначе долго я не протяну.
Я вернулся за стол и без сил плюхнулся на стул.
— Не все в моих силах.
Альбинос только фыркнул.
— После превращения, став иным, я приду за тобой, ты это понимаешь? — спросил он.
Я кивнул.
— Тогда оторви свою задницу от стула и начинай нас спасать!
Вместо ответа я выставил средний палец.
— Драть! — выругался альбинос, резко развернулся и в один миг растворился в тенях, словно его здесь и не было вовсе.
Или действительно не было, а все происходило исключительно в моей голове? Я не стал задаваться этим вопросом, навалился грудью на столешницу, подложил руки под голову и закрыл глаза.
Уснул? Нет, скорее, просто перестал существовать здесь и сейчас…
Рамон растолкал, когда солнце уже начало светить в неплотно занавешенное шторой окно.
— Лео! — подергал он меня за плечо. — Лео, очнись!
Я отлип от стола и огляделся по сторонам, не в силах сообразить, где нахожусь и каким образом тут очутился.
— Лео! — вновь дернул меня Рамон. — Ты в порядке?
— Нет, — коротко ответил я, поднялся из-за стола и на подгибающихся ногах поспешил к умывальнику. Напился из-под крана, смывая мерзкий привкус засахаренных слив, потом умылся и с надеждой посмотрел в зеркало, но чуда не произошло: глаза остались прозрачно-стеклянными.
— Тито сказал, ты разговаривал на два голоса, — задумчиво произнес Рамон. — Я не верю в историю о Джекиле и Хайде, но пойми меня правильно: в «Готлиб Бакхарт» просто так людей с улицы…
Крепыш осекся; я обернулся и увидел, что он смотрит на стакан с утопленной в остатках рома сигарой.
— Какого черта?! — охнул Рамон.
Я подошел к нему, ухватил за плечо и заглянул в глаза.
— Пятьдесят тысяч.
Грандиозная сумма моментально отвлекла приятеля от всех нестыковок и несуразностей. Он мотнул головой, досадливо поморщился и указал на дверь.
— Идем, я нашел твоего поэта. Он живет на улице Яблочкова. Это в центре.
Мы вышли на улицу, и я поежился из-за налетевшего ветерка. Было прохладно, в разрыве между плотными облаками проглядывало тусклое из-за смога осеннее солнце. И мне вдруг стало невероятно хорошо и спокойно. Никаких стен вокруг, никаких решеток. Небо, свежий воздух, солнце. Благодать. Даже голова закружилась…
— Дать тебе плащ? — предложил Рамон, который сменил сержантский мундир на брюки и пиджак неброской коричневой расцветки.
— Пистолет дай, — попросил я, спускаясь с крыльца.
Рамон Миро шумно засопел, и на красноватом скуластом лице отразились охватившие его сомнения.
— Мы тебя довезем, — напомнил он.
— Довезете, — кивнул я и навалился на ограждение крыльца. — Но пистолет все равно не помешает.
— Я больше не держу дома арсенал, — отказал крепыш и нахлобучил на макушку потрепанную кепку. — И тебе ли не знать почему?
Сыщики из Третьего департамента могли наведаться сюда с обыском в любой момент, и сомневаться в словах приятеля не приходилось, но и отказываться от своего желания обзавестись оружием я не хотел.
— Ствол, Рамон. Мне нужен ствол. Ни бегать, ни драться я сейчас не в состоянии, а обратно в «Готлиб Бакхарт» не вернусь. Я знаю точно, у тебя при себе что-то есть…
— Ты говорил об ошибке!
— Понадобится время, чтобы уладить формальности!
Рамон закатил глаза, потом вытащил из кобуры на поясе свой «Веблей — Фосбери» и протянул мне.
— Устроит?
Я согласился без раздумий.
— Вполне!
— Кобура нужна? — спросил Миро, начиная расстегивать ремень.
— Оставь себе, — отказался я, покачав оружие в руке. Весил громоздкий револьвер немногим больше килограмма, зато рассчитанный на шесть патронов барабан под действием отдачи проворачивался автоматически, и так же автоматически взводился курок. Боеприпасы четыреста пятьдесят пятого калибра отличались изрядной убойностью; однажды Рамону удалось ненадолго, но все же остановить оборотня, нашпиговав того семнадцатиграммовыми пулями практически в упор. Человеку с лихвой хватило бы и одной такой свинцовой пилюли.
Миро с сожалением проводил взглядом револьвер, покачал головой и зашагал к гаражу, в распахнутых воротах которого маячил забрызганный грязью нос броневика. Племянник сыщика уже долил в радиатор воду и сейчас заправлял движок гранулированным тротилом.
Я отлип от ограждения крыльца и едва устоял на ногах, но головокружение вскоре прошло, и нужды в посторонней помощи не возникло.
— Рамон! — окликнул я приятеля.
— Да? — обернулся крепыш.
— Как лицензию на тротил оформить умудрился?
— Есть связи, — не стал откровенничать Миро и протянул мне больничную карту. — Держи, это твое.
Я уселся на подножку броневика, положил рядом с собой револьвер и, открыв картонную обложку, принялся бегло просматривать заполненные листы. Ничего интересного там не обнаружилось, лишь стандартные записи истории болезни, придуманной от первого и до последнего слова. Информацию об экспериментальной электротерапии профессор картотеке не доверял и хранил где-то в другом месте.
Я вспомнил о его блокноте, вздохнул и попросил Рамона:
— Огонь есть?
Миро похлопал себя по карманам и выудил коробку спичек. Не дожидаясь моей просьбы, он чиркнул красноватой головкой о грубую подошву ботинка, и с громким шипением в полумраке гаража возник дымный огонек. Я поднес к нему краешек листа, и пламя начало быстро пожирать сухую бумагу. К потолку полетел черный невесомый пепел.
Дым привлек внимание Тито; он посмотрел на нас с неприкрытым неодобрением, но замечание дяде делать не решился, а вместо этого сходил до бочки в углу двора и вернулся с ведром. Когда бумага прогорела, парень тщательно залил пепел и тлеющий картон водой.
— Все, поехали! — поторопил меня Рамон.
С револьвером в руке я забрался в кузов и без сил развалился на скамье. Тито натянул шоферские краги, уселся за руль и в несколько приемов выгнал неуклюжий броневик из гаража во двор. За это время Рамон успел сходить в дом и вернуться с самозарядной винтовкой в руках.
— Вечно от тебя проблемы, Лео, — проворчал он, отвечая на невысказанный мной вопрос, и кинул на скамью подсумок с запасными магазинами.
Рамон Миро опасался неприятностей, но броневик беспрепятственно выехал за ворота и спокойно покатил по дороге меж мануфактур с отчаянно дымившими трубами. Никто не заблокировал нас, никто не обстрелял и не попытался остановить.
Рамона такое начало поездки нисколько не успокоило, он дослал патрон и принялся напряженно смотреть в зарешеченное боковое окошко. Я только посмеялся над его страхами.
Едва ли профессор Берлигер решится поднимать шум. Ни один консилиум не признает меня умалишенным, никакое решение суда не поможет вернуть меня обратно в «Готлиб Бакхарт». К тому же попытка превратить сиятельных в обычных людей — это не научные изыскания, а самонадеянная игра в бога, метафизика в самом вызывающем ее проявлении, и более того — государственная измена.
Обвинения в убийстве санитаров я тоже нисколько не опасался, поскольку никто так и не озаботился сбором доказательств моей вины. Стоит делу дойти до суда, и оно рассыплется, словно карточный домик. С такими процессуальными нарушениями обвинительного вердикта не получить даже самому пронырливому обвинителю.
Куда больше обеспокоило предупреждение лепрекона. Мой переживший столь пугающую метаморфозу вымышленный друг нисколько не преувеличивал: если сила падшего возьмет верх, нам обоим несдобровать.
Но каким образом вернуть коротышке-альбиносу его прежнее обличье, если талант сиятельного больше не повинуется мне?
Начал накрапывать мелкий дождь, зашуршали по крыше капли дождя. Рамон немного расслабился, уселся на лавку и спросил:
— Как ты собираешься со мной расплатиться?
— Легко, — усмехнулся я, а когда на лице приятеля заходили желваки, продиктовал адрес конторы поверенного.
— И что мне с этим делать? — нахмурился Рамон.
— Привезешь мэтра к Брандту, оформим перевод.
— Ты вот так запросто способен отстегнуть пятьдесят кусков? — засомневался крепыш.
— На кой черт ты вообще вытащил меня из клиники, раз не поверил в оплату?
— Я не сомневался в твоих словах, просто предполагал, что речь пойдет об отсрочке. И потом — мы же с тобой друзья, так?
— Друзья, — подтвердил я, чувствуя в словах бывшего напарника некую недосказанность. — Что-то еще?
— Нет, — покачал Рамон головой и вновь выглянул в окно. — Подъезжаем.
— Что тебя беспокоит?
— Помимо налета на психиатрическую клинику?
— Помимо этого, да.
— Тот человек, который приходил от тебя…
— Говорил же — я его не знаю!
— Помяни мое слово, с ним еще будут проблемы, — вздохнул Рамон. — И не проси от него избавиться, хорошо?
— Не стану, — пробурчал я, вовсе не испытывая в этом уверенности.
В этот момент броневик замедлил ход, а потом и вовсе остановился. Рамон распахнул боковую дверцу и указал на аккуратный двухэтажный домик.
— Тебе туда.
Я выбрался из броневика на неровную брусчатку тротуара, и немедленно навалилось головокружение. Пришлось опуститься на подножку кабины.
— Помочь? — спросил Рамон.
— Нет, — отказался я, оглядывая узенькую улочку, дома которой жались друг к другу боками, словно бродяги в холодную ночь. Отличались они лишь потемневшими медными цифрами на стенах да вывешенными за подоконник горшками с пожухлыми цветами. Городская сажа и копоть не оставили растениям ни единого шанса порадовать взгляд прохожих яркими красками.
Да и в остальном улочка выглядела серой, мокрой и неприметной. Она совсем не походила на места, в которых поэт предпочитал останавливаться прежде.
— Это точно здесь? — засомневался я.
— Справлялся в Императорском театре, — подтвердил Рамон.
— Ну если так…
Я протянул руку, крепыш помог мне подняться с подножки и предупредил:
— Мы подождем.
— Лишним не будет, — согласился я, хоть из труб на крытой черепицей островерхой крыше и шел дым.
Если Альберта не окажется дома, меня в таком виде даже на порог не пустят. Лично сам я и слушать не стал бы худого и босого бродягу с длинной седой щетиной и клочьями неровно обстриженных волос, да еще наряженного в застиранные обноски с чужого плеча…
Но делать было нечего, я босыми ступнями по холодным камням прошлепал к дому и несколько раз стукнул молоточком по медной пластине. Сначала ничего не происходило, затем послышались шаги, дверь приоткрылась, и на меня с изумлением уставилась средних лет женщина в строгом платье и чепце.
— Милостыню не подаем! — объявила экономка с явственным английским акцентом и попыталась закрыть дверь, но я успел заблокировать ее ногой. Босую ступню так и зажало.
— Альберт у себя?
Тетенька с чопорным лицом старой девы на миг заколебалась, потом раздраженно объявила:
— Уходите или я позову полицию!
В прежние времена Альберт Брандт и сам нередко возвращался домой в подобном виде, но я не стал об этом говорить, просто спросил:
— Что вы видите у меня за спиной?
Пусть на списанном броневике Рамона не было гербов и бортовых номеров, а из башенки при продаже демонтировали «гатлинг», но мало кто из обывателей мог с первого взгляда отличить его от полицейской самоходной коляски. Тетенька засомневалась.
— Какое отношение… — начала было она, но тут у нее за спиной послышался быстрый перестук каблуков, словно кто-то спешно сбежал по лестнице со второго этажа.
— Что-то случилось? — поинтересовался приятный женский голос, и сразу, без всякого перехода, раздался радостный возглас: — Лео!
Выскочившая из дома Лилиана бросилась мне на шею, едва не сбив при этом с ног.
— Лео! Ты вернулся! — смеясь и обливаясь слезами одновременно, повисла на мне подруга. — Я знала! Знала, что ты вернешься!
Появление Лили словно придало мне сил, и каким-то чудом я сумел устоять на ногах.
— Давай зайдем в дом? — предложил я, чувствуя, как подгибаются колени.
Лилиана меня не услышала, пришлось самому шагнуть через порог, уводя подругу с улицы. Экономка быстро закрыла за нами дверь, не желая привлекать столь пикантной сценой внимание соседей, и в этом отношении я был с ней всецело согласен.
— Лео, любимый! — прижалась ко мне Лилиана. — Я так ждала, так надеялась!
Я поцеловал ее, заставляя замолчать, потом тихонько прошептал на ухо:
— Спасибо, что верила в меня. Без твоей веры я бы не выбрался.
Лилиана словно очнулась, отступила и посмотрела на меня со стороны:
— Ох, Лео! — охнула она. — Ты ужасно выглядишь! И так исхудал! Тебе надо немедленно лечь в постель!
— Со мной все в порядке!
— И не спорь даже! — отрезала Лили. — Когда ты последний раз ел горячее? Миссис Харди, приготовьте…
— Бульон, — попросил я, поскольку ничего другого мой желудок сейчас принять не мог.
— Да, бульон! — подтвердила Лилиана. — И позвоните в театр, сообщите Альберту, что вернулся Леопольд.
— Как скажете, — с ледяным спокойствием восприняла это распоряжение миссис Харди.
— Лео, тебе надо лечь в постель! — вновь взялась за меня Лили. — Я вызову доктора!
— Не надо, дорогая, — отказался я. — Со мной все хорошо. И, если честно, прежде чем ложиться в постель, я бы принял ванну.
— Ванна — лучшее средство от простуды, — одобрила это решение миссис Харди, выразительно посмотрев на мои босые ступни.
Лилиана потащила меня к лестнице; я между делом прихватил с журнального столика номер «Атлантического телеграфа» и спрятал под него «Веблей — Фосбери», который грозил вывалиться из-за пояса брюк и отбить пальцы, а то и пальнуть при ударе об пол.
На второй этаж я поднялся, почти не запыхавшись. Вероятно, так подействовал талант Лилианы. Она все это время верила в меня, но сложно верить в возвращение человека, сгинувшего без вести два месяца назад, а сейчас Лили воспрянула духом, и я словно купался в идущем от нее тепле.
Лестница привела нас в просторный холл с камином, круглым столом и мягкими креслами. Сейчас там царил полумрак, электрические лампочки хрустальной люстры под потолком не горели.
— Наша ванная справа, — указала Лилиана на один из расходившихся в разные стороны по этажу коридоров.
— Наша? — удивился я. — Лили, ты живешь здесь?
О присутствии в доме Альберта Брандта с супругой наглядно свидетельствовал богатый ассортимент бара и картины новомодных экспрессионистов на стенах гостиной, разбавленные полотнами с обнаженной натурой, но Лилиана? Что делает здесь она?
— А что мне еще оставалось? — вздохнула подруга. — Я ожидала твоего возвращения со дня на день и не хотела расстраивать родителей. — Она улыбнулась. — Пришлось соврать, что мы путешествуем по Европе.
— Ох, — выдохнул я и опустился в ближайшее кресло. Силы как-то враз оставили меня, защемило сердце.
— Не беспокойся, папа с мамой ничего не подозревают. Друзья Альберта время от времени посылают им с континента открытки, — сообщила Лили и отвернулась, демонстрируя классический профиль лица.
Скрыть выступившие на глазах слезы ей не удалось, и сердце мое сжалось от боли.
— Я не об этом беспокоюсь, — сознался я. — Совсем не об этом.
— Что случилось, Леопольд? — спросила Лили, уселась на подлокотник кресла и обняла меня. — Что с тобой стряслось?
— Прошлое дотянулось, — ответил я, не став вдаваться в детали, и уткнулся лбом в девичье плечо. — Мне было плохо без тебя.
— А мне без тебя, — сказала Лили, приподняла мою голову и поцеловала в губы. — Расскажешь обо всем позже, хорошо? Сейчас ты должен принять ванну и выпить бульон, а мне надо позаботиться о Елизавете-Марии.
— А что с ней? — насторожился я.
— Нервная горячка, — сообщила Лилиана, поднимаясь с кресла. — Лекарства не помогают, она не приходит в себя уже вторую неделю.
Меня пробрала дрожь. Нервная горячка? Ох, если бы! Своим нынешним обликом Елизавета-Мария была целиком и полностью обязана моему воображению, а я больше не мог удержать ее образ в своей голове.
Вот и еще одна проблема повисла на шее мельничным жерновом…
— Иди в ванную, я принесу тебе халат, — распорядилась Лилиана и зашагала по коридору.
Я полюбовался стройной фигурой подруги, ее тонкой талией и россыпью черных волос, но, когда Лили скрылась из виду, в ванную комнату не пошел, а вместо этого заглянул в спальню Елизаветы-Марии. Ее комната встретила меня полумраком, тяжелым ароматом благовоний и запахом разгоряченного болезнью тела. Окна были зашторены, у широкой двуспальной кровати стоял столик с батареей стеклянных пузырьков с микстурами и таблетками.
Елизавета-Мария при моем появлении даже не шелохнулась. Промокшая от пота простыня едва-едва колыхалась от медленного движения ее груди. Подушка пестрела рыжими прядями выпавших волос, лицо сильно похудело и утратило милую округлость, стало жестким и резким. Оно нисколько не потеряло своей красоты, просто в нем начала проглядывать истинная сущность суккуба, хищная и безжалостная.
Я постарался воскресить в памяти образ вымышленной невесты, какой увидел ее первый раз, но в моих воспоминаниях помимо облика круглолицей симпатичной девицы хранился и другой, ничуть не менее яркий образ Елизаветы-Марии. Весьма непросто забыть, как суккуб слизывает раздвоенным языком кровь со стального цвета когтей, а глаза ее при этом пылают огнем преисподней!
Я больше не мог полагаться на собственное воображение и не знал, какими последствиями грозит возвращение суккуба в демоническую ипостась, поэтому, отвесив Елизавете-Марии крепкую пощечину, быстро отступил от кровати и лишь после этого произнес:
— Встань и иди!
Припухшие глаза Елизаветы-Марии вдруг распахнулись, и она уставилась на меня невидящим взглядом.
— Сволочь! — хрипло выдавила она, облизнула пересохшие губы и простонала: — Какая же ты невыносимая сволочь, Леопольд Орсо! И как меня только угораздило связаться с тобой!
Под ее тяжелым взглядом я попятился к двери.
— Где пропадал? — прошептала суккуб, приподнимаясь с подушки.
— Не важно. Важно, что я вернулся.
— Сгинь!
Не став испытывать терпение Елизаветы-Марии, я выскользнул за дверь и только там снял с боевого взвода курок спрятанного под газету револьвера.
— Лео? — удивилась Лилиана. — Ты еще не в ванной?
— Нет, решил проведать Елизавету-Марию, — ответил я с беспечной улыбкой, забрал у подруги халат и прошел в комнатку, посреди которой на звериных лапах стояла пузатая медная ванна. К ней было подведено две трубы: с холодной и горячей водой.
— Сейчас принесу бульон, — предупредила Лилиана, но только вышла в коридор и взволнованно вскрикнула: — Мари? Ты очнулась?!
Прикрыв дверь, я прямо на кафельный пол скинул свои обноски, потом заткнул слив и открыл оба до блеска надраенных медных вентиля. Проверил рукой температуру воды, забрался в ванну и обессиленно развалился в ней, наслаждаясь окутавшим меня теплом.
Немного отмокнув, я намылил голову, смыл с короткого ежика волос пену и взял прихваченную с собой газету. Из меня словно вырезали кусок, я не мог просто лежать в ванне и радоваться возвращению к нормальной жизни. Требовалось хоть как-то отвлечься от зияющей пустоты в душе.
Со мной что-то было не так. И это беспокоило, словно обнаруженный языком скол на зубе, только много-много хуже. Будто мне сделали лоботомию, а я даже не понял этого.
— Проклятье! — в голос выругался я, нервным движением расправляя газету.
В передовице с броским заголовком «Жнец из Лондона вернулся?» шла речь о серии убийств молодых женщин. На момент написания статьи насчитывалось уже четыре жертвы, у каждой из которых вырезали сердце, и взволнованная общественность требовала от полиции ускорить поимку злоумышленника. Звучали даже призывы к отставке главного инспектора, но всерьез их пока не воспринимали. В самом конце заметки приводилось мнение пожелавшего сохранить анонимность эксперта, который в пух и прах разносил предположение о переезде в Новый Вавилон таинственного убийцы, орудовавшего в Лондоне почти четверть века назад.
Памятуя о прибытии в метрополию ацтекских жрецов, я с экспертом был целиком и полностью согласен. Кровожадные язычники сотнями вырезают сердца на вершинах своих зловещих ступенчатых пирамид, с чего бы им менять образ действий в Новом Вавилоне?
«Значит, Детективное агентство Пинкертона в расследовании не преуспело», — решил я, по диагонали просмотрел заметку о взрыве на патронной фабрике и отвлекся на звук открывшейся двери. Лилиана закатила в ванную комнату сервировочный столик, где рядом с кружкой куриного бульона стояла тарелка с горкой поджаристых тостов. От вида нормальной еды болезненной судорогой свело живот.
— Пока завтракай, — улыбнулась Лили, — а я скоро приду!
Отложив газету на столик, я обеими руками ухватил кружку с бульоном и мелкими осторожными глотками принялся глотать горячую ароматную жидкость.
Хорошо…
Мне и в самом деле стало хорошо, но к тостам я все же не притронулся, опасаясь перегрузить отвыкший от твердой пищи желудок.
Насытившись, я вновь взялся за газету. Новости особого оптимизма не внушали. Мир попросту катился в тартарары. Рабочие продолжали бессрочную стачку, для освобождения захваченных ими заводов в город ввели армейские части. Социалисты подорвали очередной полицейский броневик, а вот попытка анархистов заложить бомбу в здание Высокого императорского суда закончилась перестрелкой и арестом злоумышленников. Ее высочество кронпринцесса Анна без малого месяц пребывала в коме, и за это время назначенный регентом герцог Логрин так и не сумел сформировать новое правительство. Его влияние в императорском совете таяло с каждым днем и, судя по всему, в стране назревал сильнейший за последние полвека политический кризис.
Криминальную хронику я даже не стал читать. Просто решил поберечь нервы. И без того возникло желание выбраться из ванны и первым же паромом уплыть на континент. Впрочем, если империи придет конец, безопасных мест на планете просто не останется. Не стоит питать на это пустых надежд.
Принцесса… Я провел пальцем по шраму с левой стороны груди, аккуратному и ровному, а не извилистому грубому рубцу, и задумался, желаю ли смерти своей венценосной кузине. Ее жизнь и смерть была в моих руках.
Я представил, как сжимаю в руке сердце — свое собственное сердце! — и вдруг уловил упругость мышцы и легкое-легкое биение, будто пульсацию в загноившемся пальце.
От удивления я встрепенулся и с нескрываемым изумлением уставился на распаренную ладонь.
Действительно удалось почувствовать биение чужого теперь уже сердца или только почудилось? И вернут ли остатки моего выжженного электротерапией таланта к жизни принцессу Анну? Суккубу этой малости хватило, хватит ли наследнице престола?
Вновь скользнуло по затылку дуновение сквозняка, я встревоженно обернулся, но при виде проскользнувшей в дверь Лилианы расслабился и по шею погрузился в мыльную воду.
Подруга с лукавой улыбкой завела руки за голову, а когда опустила их, платье свободно упало к ее ногам. Из одежды на Лили осталась лишь бархатная лента на шее, и у меня все так и обмерло внутри. Во рту моментально пересохло, сердце лихорадочно забилось, а в ушах зашумело, словно от приближающегося беспамятства.
Нисколько не стесняясь ни выставленной напоказ высокой груди, ни треугольника черных курчавых волос внизу живота, Лилиана шагнула из платья и томным голосом поинтересовалась:
— Потрешь мне спинку?
Я лишь кивнул, не в силах отвести взгляда от обнаженной девичьей фигуры.
И тут к нам постучали.
Ойкнув от неожиданности, Лилиана схватила с пола скомканное платье и прижала к себе, скрывая наготу, но заглянувшая в дверь Елизавета-Мария не обратила на застигнутую в столь пикантной ситуации подругу никакого внимания.
— Лео, к тебе пришли, — сообщила она и многозначительно добавила: — Это срочно.
Я резко махнул рукой, призывая ее закрыть дверь. После едва уловимой заминки суккуб так и поступила, а пунцовая от смущения Лилиана принялась судорожно натягивать на себя платье.
— Лео, кто это? — спросила она.
Я выбрался из ванны и взял халат, нисколько не сомневаясь, что это Рамон привез моего поверенного, дабы поскорее оформить перевод обещанного ему вознаграждения. Но Лили говорить об этом не стал и лишь пожал плечами:
— Понятия не имею.
— Так иди и узнай! — поторопила меня Лили, застегивая платье. — Постой! Вот же тапочки!
Я просунул ноги в домашние тапочки, попутно спрятал в просторный карман мягкого бумазейного халата револьвер. Потом распахнул дверь и, придержав Лилиану на выходе из ванной комнаты, поцеловал ее в шею.
— Я тебя люблю.
— Буду у Мари, — хихикнула она и зашагала по коридору.
Не стал медлить и я. Мне хотелось поскорее закончить с формальностями и вернуться в теплую ванну. Или завалиться в постель.
С этим я еще не определился.
Шаркая слишком большими тапочками по ковровой дорожке с упругим ворсом, я подошел к лестнице и уже начал спускаться на первый этаж, когда навстречу ринулся потерявший терпение посетитель. Представительного вида господин в темном плаще и коричневой шляпе остановился на полпути и вскинул голову.
Он посмотрел на меня, я — на него; узнали мы друг друга одновременно.
К чести своей, даже невзирая на неважное самочувствие, я среагировал первым. Просто выкинул вперед ногу и пинком в грудь спустил оппонента с лестницы.
Уильям Грейс, тот самый лейтенант лейб-гвардии ее величества, что сопровождал меня на операцию по извлечению сердца, всплеснул руками и кубарем скатился по ступенькам. При падении он сильно приложился головой о кадку с фикусом, но сознания не потерял и сразу перевалился на живот. Я дернул из кармана «Веблей — Фосбери», да только громоздкий револьвер, как на грех, зацепился курком за ткань, и, прежде чем удалось высвободить его, раздалась резкая команда:
— Стойте!
Приказ отдала невысокая женщина в темно-синей накидке и шляпке с густой вуалью, к ногам которой скатился Уильям Грейс. Возникшие за ее спиной два крепких парня в одинаковых черных дождевиках уже вскинули необычайно короткие карабины с перехваченными толстыми витками проводов стволами и коробчатыми магазинами, но окрик заставил их замереть на месте тоже.
Даже при столь паршивом раскладе я вполне мог выстрелить прямо через карман, но вместо этого послушно разжал стиснувшие рукоять револьвера пальцы и выставил перед собой раскрытые ладони. В таких делах никогда не угадаешь, кому достанется шальная пуля…
Лейтенант Грейс поднялся с пола и сунул руку под плащ.
— Довольно, Уильям! — одернула его незнакомка.
— Это же… — охнул лейтенант, но дамочка оборвала его резким взмахом руки.
— Не хочу ничего знать! — отрезала она и потребовала: — Эй вы там! Спускайтесь немедленно!
— Да послушайте меня! — возмутился Уильям Грейс, достал из кармана платок и зажал им разбитый при падении нос. — Я пытаюсь…
— Замолчите, лейтенант! — последовал холодный ответ. — Отчитываться за свое поведение вам предстоит не передо мной!
И лейтенант замолчал, а странная дамочка вновь обратила свое внимание на меня.
— Долго вас еще ждать? — раздраженно поинтересовалась она, обернулась к охранникам и отвела от меня сначала один карабин, а потом и другой. — Да уберите вы оружие, в самом деле! Ну сколько можно!
— Уберите, — подтвердил приказ Уильям Грейс, и парни послушно опустили карабины и даже укрыли их полами дождевиков.
Но я с места так и не сдвинулся, вместо этого потребовал объяснений:
— Чего вам надо?
Лейтенант лейб-гвардии промолчал, позволяя высказаться своей спутнице.
— Вы дали слово! — ледяным тоном объявила та. — И заблуждаетесь, полагая, будто сможете безнаказанно нарушить его!
Дал слово? Какого черта?!
Я ровным счетом ничего не понимал.
Тем временем взбалмошная дамочка, полагавшая возможным отдавать приказы лейтенанту лейб-гвардии, обратила свое внимание на замершую у стены экономку.
— Милочка, есть в этом доме свободная комната? — спросила она.
— Вы можете пройти в кабинет, — сообщила миссис Харди, которая была ни жива ни мертва из-за появления в доме вооруженных до зубов людей.
— Ну? — уставилась на меня незнакомка и язвительно добавила: — Или решили умереть от старости на этой лестнице?
Упоминание смерти неприятно резануло слух, и я послушно спустился на первый этаж. Слишком уж ненаигранным было изумление лейтенанта Грейса. Ожившего покойника в моем лице он повстречать здесь точно не ожидал, так на кой черт вообще сюда явился? И что за дамочка помыкает лейтенантом лейб-гвардии, словно собственным слугой?
— Ну что у вас за вид? У кого вы только стрижетесь? Смените цирюльника, а то выглядите как пугало! — с презрительным недоумением выдала стервочка и протянула руку: — Ваше оружие!
Я вынул из кармана халата «Веблей — Фосбери» и вложил его в затянутую черной кружевной перчаткой ладонь. Незнакомка взвесила в руке громоздкий револьвер, язвительно фыркнула:
— Компенсируете размер мужского достоинства? — и попросила экономку: — Ведите, милочка!
Миссис Харди засеменила по коридору, дама двинулась за ней элегантной, но слишком уж танцующей походкой, а когда экономка остановилась у двери кабинета, озадачила ее новым распоряжением:
— Кофе, сахар, сливки и булочки. Булочки непременно с корицей! И поспешите!
Выдав столь неожиданное распоряжение, незнакомка первой вошла в кабинет Альберта Брандта. Лейтенант жестом предложил проследовать за ней, и под его пристальным взглядом я переступил через порог просторной комнаты с заваленным черновиками столом и облокотился на высокую спинку гостевого кресла. Парни в дождевиках остались в коридоре, к нам присоединился лишь Уильям Грейс.
— Это Леопольд Орсо! — с ходу объявил он.
— Да хоть Захер-Мазох! — ответила дамочка, небрежным движением кинув мой револьвер на пустую тахту. После этого она сняла шляпку и без густой черной вуали оказалась брюнеткой средних лет с очень красивым худым лицом, благородные черты которого не мог скрыть даже слишком броский макияж и ярко-красная губная помада.
И еще она была сиятельной. В кабинете с задернутыми плотными шторами окнами царил полумрак, и я без труда различил мягкое свечение ее бесцветно-серых глаз.
Дама бесцеремонно водрузила свою шляпку прямо на черновики поэта, туда же убрала накидку и осталась в элегантном платье с открытыми плечами и глубоким декольте. После этого она уселась в кресло и расстегнула сумочку, но сразу отвлеклась от ее содержимого и вновь вперила в меня свой пристальный взгляд.
— Садитесь! — потребовала она, теребя нить жемчужных бус. — Вы такой длинный, у меня голова при взгляде на вас кругом идет!
Я оглянулся на оставшегося у двери лейтенанта и развернул кресло так, чтобы контролировать его движения хотя бы самым краешком глаза. А незнакомка все с тем же непрошибаемым спокойствием извлекла из сумочки стеклянный шприц, заткнутый резиновой пробкой пузырек и жгут. У меня при виде этих приготовлений чуть сердце из груди не выскочило!
Позволять накачивать себя наркотиками я не собирался, но прежде чем успел вскочить из кресла, дамочка стянула длинную черную перчатку и сноровисто перетянула жгутом собственное плечо.
— Я фрейлина ее императорского величества королевы-императрицы Виктории, ныне покойной, — сообщила собеседница, размеренно сжимая и разжимая кулак. — Здесь я представляю ее высочество кронпринцессу Анну. Предупреждаю заранее, чтобы избежать недопонимания.
Тут раздался осторожный стук в дверь, а когда она приоткрылась, в такт этому движению немедленно качнулась одна из портьер.
Сквозняк? Очень интересно…
— Принесли кофе! — сообщил заглянувший в кабинет охранник.
— Лейтенант!
Уильям Грейс принял поднос и отнес его на стол. Я перехватил его взгляд и непроизвольно поежился. Лейтенант смотрел на меня как на выходца из преисподней.
Дама тем временем проткнула длинной иглой резиновую пробку пузырька, наполнила шприц и ловко стравила оставшийся в стеклянном цилиндре воздух.
— В последние годы жизни старушке везде чудились заговоры, — не слишком-то почтительно отозвалась фрейлина о покойной императрице и пристально посмотрела на Грейса. — Лейтенант, что вы сопите, будто еж? Хотите что-то сказать? Так говорите! Прошу, не стесняйтесь!
Лейтенант предпочел промолчать.
Дамочка воткнула иглу в набухшую вену, ослабила жгут и утопила поршень.
— Старая карга разогнала всех сиятельных из своего окружения, но от меня избавиться не посмела, — слегка заплетающимся языком произнесла фрейлина, откидываясь на спинку кресла. — Без меня ей было не обойтись. Я оракул.
Глаза сиятельной закрылись, грудь начала вздыматься медленно и размеренно, словно она погрузилась в глубокий сон. Возникли даже сомнения, что в пузырьке был раствор морфия. Слишком уж сильно и необычно подействовал препарат.
Затылок нестерпимо ломило от пристального взгляда лейтенанта, но я заставил себя успокоиться и даже откинулся в кресле. В кабинете сильно пахло свежей выпечкой и кофе, и эти самые обычные ароматы еще больше подчеркивали абсурдность происходящего.
Легкими мурашками пробежалось по спине подозрение, будто я до сих пор валяюсь накачанный морфием в карцере психиатрической клиники и побег лишь привиделся мне в наркотическом бреду. Из-за этого сделалось окончательно не по себе; от паники удержало только ясное понимание того, что мои кошмары всегда были куда более прямолинейны и стремительны. Несдержанная на язык фрейлина-наркоманка в них нисколько не вписывалась.
Но вот Уильям Грейс вполне мог стать проблемой и во сне, и наяву, поэтому я незаметно вытянул из халата пояс и завязал узел на одном из его концов. Пусть поясу было далеко до румалей душителей Кали, свою роль мог сыграть и он.
Внезапно спина фрейлины выгнулась, женщина шумно выдохнула и судорожным движением руки разорвала жемчужную нить, но сразу обмякла и без движения развалилась в кресле. Перламутровые горошины срывались с нитки и падали на пол одна за другой.
Я засмотрелся на них и упустил момент, когда фрейлина открыла глаза. Только теперь это были уже не ее глаза, теперь они лучились ясным светом, который враз разогнал тени по углам кабинета.
— Не вижу… — прошептала женщина, вытягивая перед собой руку, и меня словно приморозило к месту.
Изменились не только глаза, совершенно иным стал тембр голоса. Голос стал молодым и звонким, и под стать ему посвежело лицо и разгладились залегавшие в уголках глаз морщинки.
— Не вижу… — повторила фрейлина, и лейтенант нервно перевалился с ноги на ногу.
— Быстрее! — шикнул он на меня. — Прикоснись к ней!
Я поднялся из кресла и, придерживая левой рукой халат, правой дотронулся до ладони оракула. И тотчас меня словно электрический разряд пронзил! Голову заполонили красочные и болезненные образы; я отшатнулся, разрывая контакт, и плюхнулся обратно в кресло, но перед глазами продолжало стоять смутно знакомое лицо юной девушки, бледное и болезненно худое.
— Что за черт?! — не удержался я от ругательства, стискивая ладонями виски.
— Такое иногда случается, — последовал спокойный ответ. — Сейчас пройдет.
И в один миг не осталось никаких сомнений — со мной говорил Сновидец!
— Во сне ты был совсем другим, — после недолгой заминки произнес Сновидец устами оракула.
Или же — произнесла? В лице помолодевшей фрейлины явственно проступили новые черты, но они лишь усилили ее женственность.
— Кто ты? — выдохнул я.
— Тот, кому ты должен услугу.
И тут в разговор вклинился Уильям Грейс.
— Это Леопольд Орсо, ваше высочество, — сообщил он, сняв с головы шляпу и прижимая ее к груди.
— Это имя должно мне что-то говорить?
— Леопольд Орсо! — повторил Грейс. — Вы запрашивали бумаги после смерти ее величества. Вам пересадили его сердце!
Оракул отвела от меня взгляд лучистых глаз и раздраженно поинтересовалась:
— Вы сошли с ума, лейтенант?
— Никак нет, ваше высочество, — по-военному четко ответил Грейс.
Ему можно было бы посочувствовать, но речь шла о моем сердце, а я не настолько проникся идеями человеколюбия, чтобы простить хоть кого-то, причастного к собственному убийству. Пусть и неудачному, но все же…
Только что же получается — принцесса не знала, чье сердце предназначалось ей для пересадки? Она не знала обо мне?
Оракул попыталась подняться из кресла, но тело плохо повиновалось ей, и фрейлина повалилась обратно.
— Лейтенант! — Теперь в голосе зазвенел металл. — Человек не может жить без сердца! Вы отдаете себе в этом отчет?!
— Разумеется, ваше высочество! Но это он. Я уверен в этом.
— Как такое может быть?
— Не могу знать! Но осмелюсь напомнить, что тело Леопольда Орсо после изъятия сердца пропало из операционной, а один из хирургов впоследствии был найден убитым. Возможно, была проведена обратная пересадка…
Разговор принимал нежелательный оборот, но я не успел ничего предпринять, чтобы предотвратить катастрофу. Оракул уставилась на меня своими сияющими глазищами и спросила:
— Это действительно вы?
Любые попытки юлить и лукавить были изначально обречены на неудачу, поэтому я просто поднял руку и помахал фрейлине.
— Привет, кузина!
— Кузина… — эхом отозвалась завладевшая сознанием оракула принцесса Анна. — Так это правда?
— Увы…
— Вот почему я смогла проникнуть в твой сон! — догадалась наследница престола. — У меня твое сердце! Но как ты выжил? Была повторная операция?
Вопрос поставил меня в сложное положение — расскажи я правду о своем даре и выдуманном сердце, мигом окажусь в уютной камере с обитыми мягким войлоком стенами. Никто не оставит на свободе человека, гибель которого обернется неминуемой смертью наследницы престола. Ведь не станет меня — не станет и нового сердца принцессы. А вновь угодить в одиночную камеру я желал меньше всего. Но и к откровенной лжи, сколь ни велик был соблазн, прибегать не стал.
— Не тянет в последнее время выть на луну? — с усмешкой поинтересовался вместо этого. — От серебра кожа не зудит?
— Вздор! — не сдержался лейтенант и даже отлип от дверного косяка, но стоило только оракулу вскинуть руку, и он сразу вернулся на место.
— Ты оборотень, кузен? — спросила принцесса, как-то очень легко принимая мои слова.
Уверен — насчет серебра я попал в точку.
— Был им, — ответил я, краем глаза наблюдая за лейтенантом. — Но, лишившись сердца, полностью исцелился от этого проклятия.
Оракул обхватила себя руками и надолго замолчала, глаза ее перестали гореть двумя сияющими огнями. Показалось даже, будто транс прервался, но тут фрейлина вновь открыла рот.
— Это невозможно! — заявила принцесса. — Этого просто не может быть!
— Как скажете, ваше высочество, — лишь усмехнулся я в ответ.
— Вы не тот, за кого себя выдаете! Как вы пробрались в мой сон? Что за игру вы ведете? Отвечайте немедленно!
Я весь подобрался, но лейтенант среагировал первым. Я и глазом моргнуть не успел, а он уже взял меня на прицел карманного браунинга, который прятал под снятой с головы шляпой.
— Никакой игры! — уверил я кузину. — И это вы прошли в мой сон, а не наоборот!
— Мне нужны доказательства! — объявила принцесса Анна. — Докажите, что вы тот, за кого себя выдаете! Докажите, что вы мой кузен!
Подобная постановка вопроса вогнала меня в ступор.
— Что именно нужно доказать? Доказать, что я — это я?
— Докажите, что сердце вырезали именно у вас!
— Легко сказать! — возмутился я, но тут сухо щелкнул взведенный курок, и пришлось хвататься за первую попавшуюся соломинку. — Подождите! Хорошо! Я докажу!
Я поднялся из кресла и распахнул халат. Пах оставил прикрытым правой полой, а вот грудь с двумя шрамами и восьмиконечной звездой напротив сердца выставил напоказ без всякого смущения и стеснения.
— О дьявол! — с выражением произнесла принцесса. — Прикройтесь, кузен. И прошу вас — садитесь! Лейтенант, уберите оружие.
Уильям Грейс с немалым сожалением спрятал оружие в карман плаща, а я опустился в кресло и поинтересовался:
— И что теперь?
— Я не знала, кузен. Я и понятия не имела, что это ваше сердце. Бабушка не посвятила меня в такие подробности.
— Что дальше, ваше высочество?
Фрейлина замолчала, но молчание не продлилось долго.
— Вы по-прежнему мне должны, — объявила принцесса. — И хоть я смущена и расстроена тем, как с вами поступили, но сделка есть сделка. Вы дали слово.
Краем глаза я отметил, как вновь колыхнулась портьера у дальней стены, и без особого интереса уточнил:
— Чем я могу быть вам полезен?
— В свое время вы все узнаете, кузен. Вы все узнаете. Мне надо хорошенько все обдумать, — последовал расплывчатый ответ, а потом голова фрейлины безвольно упала на грудь.
Миг спустя женщина встрепенулась всем телом, выпрямилась и обвела кабинет невидящим взглядом. Глаза ее больше не лучились неземным светом, теперь они были просто бесцветно-серыми, с алыми ниточками полопавшихся капилляров.
Транс подошел к концу.
Фрейлина с трудом поднялась из кресла, неровной походкой наркомана дошла до стола и взяла с подноса чашку. Дрожащей рукой она поднесла ее ко рту, хлебнула остывший кофе и посмотрела на лейтенанта.
— Надеюсь, оно того стоило, — произнесла оракул уже своим обычным голосом.
— Не сомневайтесь, — уверил ее Уильям Грейс. — Вы прекрасно справились.
— Да что вы говорите! — язвительно рассмеялась фрейлина, взяла булочку и недобро улыбнулась. — Тогда, дорогой лейтенант, вы не откажете мне в любезности собрать с пола жемчужины? — И она с каким-то садистским удовольствием добавила: — Их ровно тридцать три.
Уильям Грейс выразительно посмотрел на меня, но я ползать по персидскому ковру в поисках перламутровых горошин не собирался и намек проигнорировал. Пришлось лейтенанту самому опускаться на четвереньки и складывать в платок разлетевшийся по полу жемчуг.
Честно говоря, так и подмывало захлестнуть поясом от халата его шею и затянуть петлю. Едва сдержался.
— Здесь только тридцать две жемчужины, — некоторое время спустя объявил Грейс. — Не понимаю, куда могла закатиться последняя.
— Последняя? — удивилась фрейлина, запивая булочку крепким сладким кофе. — Помилуйте, лейтенант, их и должно быть тридцать две!
Уильям Грейс поднялся с пола, щеки его пылали от гнева. И немудрено — он добрых пять минут ползал по пыльному ковру в поисках несуществующей жемчужины.
— Вы сказали, тридцать три!
— Ох, я сегодня такая рассеянная! — рассмеялась фрейлина, ссыпала перламутровые зерна в сумочку, туда же убрала шприц, пузырек и жгут. — Мы закончили?
— Да! — прорычал Уильям Грейс и повернулся ко мне. — Не покидайте город. С вами свяжутся!
Я лишь помахал в ответ рукой, желая поскорее остаться в одиночестве.
Фрейлина водрузила на голову шляпку, подхватила со стола накидку и продефилировала к двери своей прежней танцующей походкой, там обернулась и послала мне воздушный поцелуй.
— Мое почтение вашей кухарке! Отличная выпечка!
Лейтенант покинул кабинет вслед за фрейлиной, но я неподвижно сидел в кресле до тех пор, пока не послышался стук входной двери. И лишь после этого сказал:
— Выходи!
Колыхнулась портьера, и ко мне присоединилась Лилиана с карманным маузером в руке. За ее спиной мелькнула укрытая занавесом дверь в смежную комнату.
— Что происходит, Лео? — встревоженно спросила девушка. — Кто эти люди? И почему та женщина назвала тебя кузеном? Вы родственники?
— Садись, — указал я Лилиане на кресло, лихорадочно припоминая, в какой именно момент разговора второй раз колыхнулась портьера. И хоть это совершенно точно случилось в самом конце нашей беседы, мне никак не удавалось сообразить, что именно она успела расслышать.
Лили опустилась в кресло, отложила маузер на подлокотник и объявила:
— Я слушаю тебя, Лео!
— Эта женщина — оракул, таков ее талант. Впадая в транс, она открывает свой разум для кого-то другого. Выступает беспроводным телефонным аппаратом, если угодно.
— Ты говорил с кузиной? — перебила меня Лилиана. — Почему ты никогда не рассказывал о своих родственниках?
— Я не поддерживаю отношений с родней. С кем-то судился из-за наследства, с кем-то просто никогда не общался.
— А кто-то присылает к тебе вооруженных людей и оракула! И что это был за лейтенант, он военный?
Каждый мой ответ порождал целую лавину новых расспросов, поэтому я попытался обрисовать ситуацию как можно более сжато, буквально в двух словах.
— Лили, я попал в беду и был вынужден обратиться за помощью к дальним родственникам. А теперь должен им услугу.
— А я? — вспыхнула от гнева и обиды девушка. — Почему не просил о помощи у меня?
— Не та ситуация…
— У моего отца большие связи, ты же знаешь!
— Я не хотел впутывать ни тебя, ни твоих родителей.
— Это пустые слова! — взорвалась Лилиана и выскочила из кабинета.
Я со стоном поднялся из кресла и поспешил за подругой, но та стремительно взбежала по лестнице на второй этаж, а у меня на такой подвиг попросту не хватило сил.
Да и что бы я ей сказал? Правду?
От этой мысли по спине побежали колючие мурашки, и тут, словно мало мне было сердечных переживаний, с улицы вновь постучали во входную дверь.
С приглушенным проклятием я рванул обратно в рабочий кабинет Альберта и схватил забытый на тахте «Веблей — Фосбери». Оттуда, прижимая ладонь к нещадно коловшему боку, заковылял в прихожую, где уже слышались приглушенные голоса. Памятуя о недавнем конфузе, убирать револьвер в карман халата я не стал и в результате едва успел спрятать руку с оружием за спину, когда с распростертыми объятиями ко мне кинулся собственный поверенный.
— Виконт! — возликовал он. — Безумно рад видеть вас в добром здравии! Вы так неожиданно пропали, я ужасно беспокоился, как бы не стряслось ничего дурного! Я даже внес аванс адвокату, чтобы он мог приступить к работе без всякого промедления. Я правильно поступил?
— Вы все сделали верно, мэтр, — сдержанно улыбнулся я и с удивлением уставился на Рамона, который на пару с племянником заволок в дом немалых размеров сундук.
Юрист перехватил мой взгляд и пояснил:
— Виконт, это вещи из вашего фамильного особняка. Я взял на себя смелость привезти их с собой…
Я только вздохнул и растерянно посмотрел на миссис Харди. Мой титул виконта заставил экономку на время позабыть о визите в дом вооруженных людей, и она позвала Рамона за собой.
— Несите в чулан!
Судя по раскрасневшимся щекам и аромату дорогого бренди, для успокоения нервов миссис Харди воспользовалась баром Альберта. На ее месте и сам пропустил бы стаканчик-другой чего-нибудь покрепче.
При воспоминании о выпитом с утра роме к горлу подкатила тошнота, я судорожно сглотнул и повел поверенного в кабинет поэта, между делом сунув револьвер в карман халата.
— Мне, право, неловко вас сейчас отвлекать… — забеспокоился юрист, но я даже слушать ничего не стал и сгреб черновики Альберта на край стола.
— Надо выписать чек на пятьдесят тысяч франков, — попросил после этого и упал в глубокое кресло. — На предъявителя.
Поверенный поставил на колени кожаный портфель и даже расстегнул его, но засомневался и переспросил:
— Вы уверены, виконт? Пятьдесят тысяч на предъявителя? Это громадная сумма!
— Долг чести, — просто ответил я, решив столь нехитрым способом избежать бесконечных расспросов, и не ошибся: поверенный покачал головой, достал ручку с золотым пером и принялся заполнять чек.
— Подпишите здесь, — указал юрист некоторое время спустя. — А еще здесь и здесь.
Пришлось выбираться из глубокого и чрезвычайно удобного кресла и ставить подписи в отмеченных галочками местах.
— Деньги поступят на счет завтра, во второй половине дня, после этого чек можно будет предъявлять к оплате.
— Пойдет, — кивнул я и спросил: — Наличные есть с собой?
Ко всякому привычный поверенный нисколько не удивился неожиданному вопросу, раскрыл бумажник и протянул мне толстую пачку сотенных банкнот и чековую книжку.
— Пять тысяч с вашего основного счета.
— Какой там сейчас остаток?
— Семнадцать тысяч франков.
— Нормально, — успокоился я и спросил: — За время моего… отсутствия из полиции приходили какие-либо запросы?
— Был вызов на допрос в Ньютон-Маркт, — подтвердил поверенный, — но мэтр Могфлин стоит каждого сантима. Каждого! Он оспорил не только сам вызов на допрос, но и законность уголовного преследования в целом! На текущий момент у полиции нет к вам никаких претензий!
— Замечательно! — с облегчением улыбнулся я, подозревая, впрочем, что столь благоприятный исход дела объяснялся не только талантами моего нового адвоката, но и расположением главного инспектора.
Впрочем, не важно.
Я проводил поверенного к выходу, оценил забитый моими вещами чулан и заглянул на кухню, где принявшая Рамона и его племянника за простых грузчиков миссис Харди потчевала их яблочным пирогом.
— Даже лучше, чем у тетушки Марты! — восхитился десертом Тито.
Рамон, заметив меня, быстро допил предложенный экономкой чай, поблагодарил ее и вышел в коридор.
— У тебя все в порядке? — настороженно спросил он, нервно теребя в руках кепку.
— Среднего роста, худощавый, светловолосый. В темном плаще и коричневой шляпе, — вкратце описал я внешность лейтенанта Грейса. — Он возвращался к тебе сегодня, так? Узнавал, где я сейчас?
Скуластое лицо Рамона Миро помрачнело.
— Лео, поверь, я ничего не мог поделать!
Мы вышли в прихожую, я толкнул бывшего напарника в плечо и усмехнулся.
— Расслабься. Этот кого хочешь достанет. Удавил бы гада…
— Все так плохо?
Я покачал головой.
— Нет, Рамон. Плохо было в «Готлиб Бакхарт». Но ты мне очень помог, и я это ценю. Держи.
Крепыш принял чек, взглянул на сумму и присвистнул.
— Вот так просто? — поразился он. — Пятьдесят тысяч?
— Предъяви чек завтра в конце дня, — предупредил я и посоветовал: — Только не депонируй. Сразу сними наличные и раскидай по разным местам. Деньги чистые, просто у меня неспокойно на сердце. Знаешь, как это бывает…
— Знаю, — кивнул Рамон. — Так и поступлю.
— И будь на связи.
— Звони.
Тут к нам с улыбкой до ушей притопал довольный жизнью Тито, и Рамон с племянником отправились восвояси. Я запер за ними дверь и спросил у экономки:
— Миссис Харди, как обстоят дела с арендной платой?
— Мистер Брандт и мисс Монтегю платят своевременно.
Я достал из кармана пачку банкнот и отсчитал пять сотен.
— Возьмите, это мой взнос на будущее.
— В этом нет никакой необходимости!
— А я уверен, что есть.
Упрямая англичанка сдалась и убрала деньги в карман передника, а потом поинтересовалась:
— А что с вашим фамильным особняком, виконт?
Я не стал ничего придумывать и ответил как есть:
— Продали за долги.
— То есть вы у нас задержитесь?
— Надеюсь на это, — вздохнул я и, тяжело опираясь на перила лестницы, поднялся на второй этаж. Мне хотелось верить, что Лилиана не велит убираться вон или, того хуже, не съедет сама.
В холле решимость объясняться оставила меня, и я не стал разыскивать подругу, а вместо этого плюхнулся в удобное кресло у растопленного камина. Уютно потрескивали поленья, стало тепло и спокойно. И я остался. Просто сидел и смотрел в огонь. А потом в руку мне всунули стакан с молочно-белым напитком.
— Сорбет, — сообщил Альберт Брандт, усаживаясь в соседнее кресло. — Как ты любишь, с лимонным соком, а не водкой.
Я с благодарностью кивнул, сделал небольшой глоток и говорить ничего не стал. Обычно в этом не было никакой нужды, поскольку поэт имел обыкновение говорить за нас обоих, но сейчас и он молча смотрел на огонь.
Это было настолько необычно, что я повернулся и пригляделся к Альберту внимательней. Тот слегка осунулся, а на высоком лбу залегла глубокая морщина, но в остальном внешность его не претерпела никаких изменений. Разве что растрепанная шевелюра своим беспорядком была обязана усилиям дорогого цирюльника, а песочного цвета бородка стала куда ровней и аккуратней, нежели прежде. Светло-серые глаза сиятельного смотрели по-прежнему проницательно, словно видели собеседника насквозь.
— Не стану спрашивать, где ты пропадал два месяца, — с усмешкой предупредил Альберт, — но вижу, что путешествие вышло не столь приятным, как в прошлый раз.
— Данте Алигьери спускался в ад по собственной воле. Меня туда скинули.
— Очень образно, — похвалил меня поэт. — Отличная аллегория!
— Банальная гипербола.
— Вижу, ты не в духе, друг мой, — понимающе улыбнулся Альберт, дошел до бара и налил себе коньяка. С пузатым бокалом в руке он вернулся обратно, но садиться в кресло не стал и посмотрел сверху вниз. — А у меня все хорошо. Замечательно даже! Сам ставлю в Императорском театре собственную пьесу. Как тебе такое? Подбираю исполнителей, согласовываю бюджет, провожу репетиции. — Поэт отпил коньяка и с брезгливой гримасой произнес: — Превратился из творца в черт знает что! В администратора! Представляешь, Лео? Альберт Брандт — администратор! А еще супруга полмесяца провалялась в горячке. Без твоей Лилианы мы не справились бы.
— Не преувеличивай, — усмехнулся я. — Нанял бы сиделку.
Альберт обдумал это высказывание и кивнул.
— Да, тоже выход.
— И в театре ты как в малиннике, — продолжил я, допив сорбет. — Актриски сами в койку прыгают, так?
Поэт фыркнул от смеха и уселся в кресло.
— Увы, мой циничный друг, не все так радужно. Пришлось объявить временный целибат.
— Да ну?
— О, ты не знаешь этих прожженных хищниц! Они милые и отзывчивые, пока ты популярный поэт, но, как только в твоей власти становится назначить их на роль, они готовы все соки из тебя выпить. Куда там вампирам! Какой-то кошмар!
Я отставил бокал, но не на подлокотник, а на пол сбоку от кресла и спросил:
— Зачем тогда согласился на эту работу?
Альберт пожал плечами.
— Интересный опыт. Новые знакомства. Неплохие деньги. Опять же, с частными выступлениями сейчас не все так замечательно, как раньше.
— Почему же? — удивился я. — Разве ценители изящной словесности еще не вернулись в столицу с курортов?
— Вернулись, конечно! Театральный сезон давно открыт, — подтвердил Альберт Брандт и запустил в шевелюру длинные тонкие пальцы. — Дело в механистах. Эта публика повадилась срывать выступления с участием сиятельных. В Императорский театр им ходу нет, но частная охрана с ними просто не связывается. Поговаривают, в столице завелась боевая ячейка механистов, но пока все нападения на сиятельных полиция списывает на акции анархистов.
Известие это неприятно царапнуло меня своей неправильностью, и я уточнил:
— Это из-за смерти императрицы?
— Да, старушка быстро прижала бы всех к ногтю, — кивнул поэт. — А герцог Логрин — слишком большой политик для решительных действий. Он апологет компромиссов, пытается со всеми договориться. Впрочем, он и регентом стал лишь благодаря компромиссам. И поговаривают, обеспечившая ему большинство голосов в императорском совете коалиция может развалиться в любой момент, если уже не развалилась.
— Все это лишком сложно для меня, — вздохнул я.
Станет выздоровление кронпринцессы Анны благом для империи или приведет к еще большему росту напряженности, я не знал, да и не особо задумывался на этот счет. В любом случае сейчас от меня уже ничего не зависело. Я сумел вернуть к жизни Елизавету-Марию, но суккуб располагала собственной силой, требовалось лишь придать ей начальный импульс, запустить маховик. Справиться же с недугом принцессы несравненно сложнее, без утраченного таланта сиятельного тут не обойтись.
Альберт перебрался из кресла на кушетку, разжег кальян и приложился к мундштуку, вырезанному из слоновой кости.
— Но не будем о грустном! — объявил он, выпуская к потолку длинную струю пахучего дыма. — Здоровье моей драгоценной супруги удивительным образом пошло на поправку, и она вовсю кипит энергией и фонтанирует новыми идеями!
Я с интересом посмотрел на поэта.
— Что я пропустил?
— Ты? Ничего, — рассмеялся Альберт. — Разговор был тет-а-тет. За закрытыми дверями. И знаешь, что заявила моя благоверная в кульминационный момент нашей… э-э-э… беседы?
— Откуда же?
— Она хочет летать!
— Что, прости? — решил я, будто ослышался.
— Ее манит небо, — объявил Брандт. — Небо, Лео! Аэропланы! Дирижабли, сказала она, для скучных стариков!
— Последствия горячки, не иначе. Пройдет.
— Вот уж сомневаюсь. Если ей что-то втемяшится в голову, она не отступится.
— Но аэроплан? Женщина-пилот? Вздор!
Альберт рассмеялся.
— Ты еще не видел ее новую прическу! Вот уж будет фурор, когда она покажется на публике! — Он приложился к мундштуку кальяна, затянулся, выдохнул и рассудительно произнес: — Но в свете премьеры моей постановки небольшой скандал не повредит. Стоит добавить, знаешь ли, перчинки…
— Не обожгись, — предупредил я.
— Советуешь с высоты своего жизненного опыта? — развеселился поэт. — Лео, уже одиннадцатый час, позволь нескромный вопрос, почему ты до сих пор не отправился в кровать? Какое обстоятельство омрачило встречу двух любящих сердец?
— Не могу подняться на ноги, — спокойно ответил я.
— Вы поругались, и теперь ты полагаешь, что Лилиана заперла дверь спальни изнутри? Опасаешься постучать и не дождаться ответа?
Я мрачно посмотрел на приятеля, потом с тяжелым вздохом признал:
— Так и есть.
— И ты собираешься провести здесь всю ночь в надежде, что тебя простят и позовут в постель?
— Да.
— Пора повзрослеть, Лео, — покачал головой Альберт Брандт. — Надо учиться выстраивать отношения. Иди и попроси прощения. Не важно, за что, не важно, кто виноват. Просто сделай первый шаг. Это кресло от тебя никуда не убежит.
Я только вздохнул и сильнее укутался в халат. Меня бил озноб.
— Боишься? — раскусил меня поэт.
Ответа на этот вопрос я не знал.
Боялся я разрушить свои отношения с Лили и причинить ей боль?
Боялся — да, но как-то уже по привычке, без былой остроты. Нет, Лилиана привлекала меня ничуть не меньше прежнего, просто почему-то не получалось и дальше бояться искренне, до вспотевших ладоней, дрожи в коленках и немоты. Я будто наблюдал за происходящим со стороны.
Раньше меня подводили нехватка уверенности в собственных силах и неумение абстрагироваться от происходящего, а теперь я бы и рад был вернуть все обратно, чтобы вновь почувствовать всю полноту жизни, но не мог.
Чертова электротерапия…
— Иди спать, — посоветовал Альберт.
Я с трудом поднялся из кресла, и немедленно накатило головокружение. Ноги стали ватными, в ушах зазвенело, а озноб сменился жаром, на спине выступил пот. Кости и суставы закрутило, мышцы стало рвать болью. И не было ни малейшей уверенности, что смогу протянуть эту ночь без привычной уже инъекции морфия.
— Тебя проводить? — участливо поинтересовался Альберт. — А то ты бледный словно смерть.
— Не надо! Просто ногу отсидел, — криво улыбнулся я, отлип от спинки кресла и направился к выходу из гостиной. — Спокойной ночи!
— Вторая комната после ванной! — подсказал поэт.
Мог бы и не предупреждать — лишь под одной дверью пробивалось в темноту коридора неровное сияние ночника.
Я тяжело навалился на стену и постоял так какое-то время, но не слишком долго — подгибающиеся колени заставили собраться с решимостью, толкнуть дверь и переступить через порог. Сменившая платье на ночную сорочку Лилиана лежала в постели и читала книгу; свет электрической лампы в изголовье кровати больно резанул по привыкшим к полумраку глазам.
— Лили! — выдавил я из себя и облизнул пересохшие губы, не зная, как начать разговор.
Она отложила книгу на тумбочку и вздохнула.
— Иди спать, Лео. На тебе лица нет.
— С этим не поспоришь, — пробормотал я, обошел кровать и, кинув халат в кресло, с протяжным стоном уселся на упругий матрац.
— Святые небеса! — охнула Лилиана у меня за спиной. — Этот шрам, его раньше не было!
— Был, конечно, — ответил я и попытался лечь, но подруга удержала меня.
— Да нет же! На позвоночнике, чуть выше крестца! — Лилиана присмотрелась и легко раскусила мою ложь. — Рана еще заживает! И это след пулевого отверстия! Тебе стреляли в спину, Лео?
Отрицать очевидное было глупо.
— Так получилось, — вздохнул я и медленно опустился на подушку.
— Но кто это был?
— Не знаю.
Вновь начало знобить, и я натянул на себя одеяло, заодно скрыл синяки на ребрах.
— Лео, а если бы пуля попала в сердце? Ты бы умер! — задрожала Лилиана. — Да и с поврежденным позвоночником мог остаться парализованным на всю жизнь!
— Я знаю, — вздохнул я. — Знаю. Но от меня ничего не зависело. Просто так сложились обстоятельства. И как видишь — парализованным я не остался.
Лилиана уселась на кровать рядом со мной и с упреком спросила:
— Почему ты не прислал мне весточку?
— Не мог.
— Как так?
Я накрыл рукой девичью ладонь и легонько стиснул пальцы.
— Лили, я действительно не мог. Ранение оказалось слишком серьезным, я до сих пор не восстановился полностью.
— Я бы могла помочь!
— Я знаю. Но пуля и в самом деле повредила позвоночник. Какое-то время я даже был парализован. У меня не было с собой документов, никто не знал, кто я такой, а сам я никому не мог этого сказать.
— Альберт обошел все больницы!
— В «Готлиб Бакхарт» он зайти не догадался. Да его бы и не пустили.
— Тебя поместили в «Готлиб Бакхарт»? — обмерла Лилиана. — Но почему?!
— Направили на принудительное лечение. Возразить я, как понимаешь, не мог. Но так оказалось даже лучше — электротерапия поставила меня на ноги. Я вернулся, как только смог.
— А твои родственники?
— Они помогли мне выбраться из клиники, — расплывчато ответил я, притянул Лили к себе и поцеловал. — Давай спать!
Но Лилиана и не подумала успокоиться. Ответив на поцелуй, она вдруг нырнула под одеяло и провела рукой по моей груди. Сердце заколотилось с перебоями, девичьи пальцы скользнули по коже, будто по оголенным нервам. Я жаждал продолжения, но одновременно и страшился его. И это разрывало душу на куски.
— Я так скучала по тебе, Лео! — прошептала Лилиана, и на миг показалось, будто ее бесцветно-серые глаза светятся сильнее лампы в изголовье кровати.
— Я тоже скучал, любимая.
— Но я больше…
Девичьи пальцы скользнули с груди на живот, и я вымученно улыбнулся.
— Боюсь, сегодня от меня не будет много толку.
Но Лилиана продолжила целовать мою грудь, постепенно опускаясь вслед за ладошкой.
— Пожалуй, не стоит! — хрипло выдохнул я, чувствуя, как щекочут кожу локоны черных волос.
— Успокойся, любимый. Я знаю, что делаю! — отозвалась Лилиана и замолчала, не оставляя своих попыток расшевелить меня, и очень скоро я понял, что показавшиеся игрой на оголенных нервах легкие касания пальцев не идут с новыми ощущениями ни в какое сравнение. И теперь мне хотелось лишь одного — чтобы это никогда не кончалось. Более того — в дрожь бросило от одной лишь мысли о неизбежности финала.
Но развязал мой язык вовсе не этот восхитительный страх. Нет, я просто понял, что, если не расскажу Лилиане о себе сейчас, не смогу рассказать никогда. А мало что убивает чувства так быстро, как скелеты в шкафу.
— Ты хотела узнать о моих родственниках, Лили? — хрипло выдохнул я. — Что ж, слушай…
Я рассказал обо всем. Обо всем, что касалось меня.
Раскрывать чужие тайны не посчитал нужным. Некоторые секреты убивают не отношения, они убивают неосторожных на язык людей. Я ничего не рассказал Лилиане о фантомном сердце принцессы и о том, откуда взялись шрамы на моей груди. Но в остальном впервые за все время нашего знакомства я был с ней абсолютно откровенен.
И в итоге мне стало легче. Действительно стало.
Впрочем, имелись для того причины и чисто физиологические.
— Вот теперь можно спать, — сонно промурлыкала мне на ухо Лили, обняла и задремала еще прежде, чем я успел хоть что-то ответить.
Я дотянулся до выключателя и погасил лампу. Сердце неровно постукивало, но уже успокаивалось, размеренное дыхание девушки словно служило для него метрономом и задавало ритм.
И даже так сна не было ни в одном глазу. В голову лезла полнейшая ерунда, незаметно подкрались ночные страхи — неуловимые, но изматывающие. Тошно стало на душе и тоскливо, а почему, понять никак не получалось, сколько ни ломал над этим голову.
Все ведь хорошо, так чего переживать? Неужели дело исключительно в пропущенной инъекции морфия?
О наркотиках я рассказывать подруге не стал, полагая, что справлюсь с этим пагубным пристрастием без посторонней помощи. Только справлюсь ли? Впрочем, у меня просто не было иного выхода…
Лилиана размеренно дышала во сне; я лежал рядом и никак не мог задремать. И лишь когда с первого этажа донеслось двенадцать размеренных ударов настенных часов, как-то неожиданно, одним рывком провалился в кошмар.
Не заснул — именно провалился. Я даже позы не поменял, как лежал на спине, так и продолжил лежать, только теперь подо мной был не мягкий матрац, а жесткая поверхность каталки. И душу снова резал скрип расшатавшегося колеса.
Скрип. Скрип. Скрип.
Меня везли по коридору с закрытыми дверьми; лицо толкавшего каталку человека терялось в темноте, разглядеть его никак не получалось.
А еще я не мог ни пошевелиться, ни выдавить из себя ни слова. Я вновь был парализован. И вновь вернулся в «Готлиб Бакхарт». Осознание этого факта ткнулось в сердце раскаленной иглой, и я бы умер на месте, но у мироздания были на мой счет совсем иные планы. Постепенно в коридоре начало разгораться оранжевое свечение, и его неровные отсветы высветили лицо санитара. Это оказался маэстро Марлини, в глазах его плясали огни преисподней.
— Добро пожаловать в ад! — расхохотался он.
Я запрокинул голову и увидел, что коридор заканчивается топкой крематория, но прежде чем мертвый гипнотизер закатил тележку в огонь, меня рывком выбросило из разлетевшегося на куски кошмара.
Очнувшись, я какое-то время лежал на кровати с судорожно бьющимся сердцем и жадно хватал воздух распахнутым ртом, а только начал успокаиваться, как вдруг расслышал знакомый скрип.
«Мертвые санитары явились по мою душу!» — промелькнула заполошная мысль, но я сразу выкинул ее из головы.
А скрип между тем никуда не делся.
Я поднялся с кровати, высвободил из кармана брошенного в кресло халата «Веблей — Фосбери» и прислушался, но нет — скрип не послышался и раздавался вовсе не в моей голове. Показалось, будто что-то размеренно скрежещет где-то на первом этаже особняка.
Взломщики?
Донимавшая весь вечер слабость оставила меня, ноги больше не подгибались, а руки не дрожали, поэтому я накинул халат, затянул пояс и осторожно выглянул в коридор. После электротерапии мое ночное зрение заметно ослабло, но проникавшего через окна света уличных фонарей было достаточно, чтобы убедиться в отсутствии в коридоре посторонних.
Зажав револьвер под мышкой, я резким движением взвел курок, но и так металлический щелчок прозвучал в тишине ночного дома ударом кузнечного молота.
Замерев на миг на месте, я пересилил неуверенность и двинулся к лестнице. Стоило бы поднять тревогу, но начавшаяся суматоха наверняка позволит неведомому злоумышленнику скрыться, а мне хотелось застать его с поличным.
Кто он и зачем явился? — вот что я намеревался выяснить, осторожно спускаясь по крутым ступенькам на первый этаж. Странное скрежетание привело меня в задний коридор, я повернул за угол и очутился у распахнутой настежь двери чулана.
Кто-то решил покопаться в привезенных из фамильного особняка вещах? Неужели среди прислуги завелся воришка? А скрип — это попытка взломать очередной замок?
Версия убедительной не показалась, поэтому я перехватил револьвер двумя руками, шагнул к двери… и оцепенел при виде сиявших в темноте глаз.
— Не спится? — спросил Зверь и вновь провел по точильному камню лезвием кухонного ножа. Скри-и-ип!
Меня перекосило, а темная фигура в плаще до пят шагнула в коридор и показала разделочный нож:
— Малыш, ты только глянь, что я здесь нашел!
Я попятился, но недостаточно быстро. С острия ржавого клинка сорвалась ослепительная искра и угодила в руку. Голова закружилась, и я бухнулся на колени, чувствуя, как дрожит в груди сердце.
— Драть! — рыкнул альбинос, отскакивая в глубину чулана.
Облик его на миг расплылся облаком серого дыма, и мимолетная нереальность вовсе не была иллюзорной: разделочный нож скользнул сквозь когтистые пальцы, Зверь поймал его лишь у самого пола.
— Держись от меня подальше! — приказал я, переведя дух.
— Малыш, что за ерунда с тобой творится? — опешил альбинос.
Я поднялся с колен и тяжело оперся на стену.
— В тебе слишком много силы, и ты не способен удержать ее в себе. Не приближайся больше ко мне! Понял? Не приближайся!
— Точно! Силу тянет к тебе! Ты ведь тоже пробовал сердце падшего! — сообразил Зверь, прищелкнув когтистыми пальцами. — Она признала тебя своим!
— Держись от меня подальше!
Альбинос расплылся в широкой улыбке во всю свою зубастую пасть и сделал маленький шажок, сокращая разделявшее нас расстояние.
— Малыш, а ты не заберешь силу себе?
— Назад! — скомандовал я, поскольку просто физически не мог совладать с такой прорвой энергии.
— Драть! — осклабился в ответ Зверь. — С чего бы это мне слушаться тебя, Лео?
— Если сила падшего поглотит меня, тебе конец в любом случае! Так что брось дурить и дай мне все исправить. Я что-нибудь придумаю!
— Тик-так, малыш, — шепнул альбинос. — Тик-так! Время уходит.
Я протянул ему револьвер.
— Так вышиби себе мозги, если такой нетерпеливый.
— Хорошая попытка! — хохотнул Зверь, завернулся в плащ и зашагал по коридору, на ходу продолжая править точильным бруском лезвие разделочного ножа. Того самого ножа, которым мне первый раз вырезали сердце.
— Стой! — окликнул я его.
Альбинос обернулся.
— Ну?
— Ты ведь просто образ из моей головы, — сказал я. — В действительности ты существуешь лишь там. Мог кто-то еще пробраться в мое сознание?
— Да ты окончательно рехнулся!
— Уже давно. Еще когда выдумал тебя.
Зверь хмыкнул.
— Кто конкретно беспокоит тебя, малыш?
Я собрался с духом и сознался:
— Маэстро Марлини.
Гримаса отвращения превратила и без того страшную физиономию альбиноса в гротескную морду каменной горгульи.
— Не стоило тебе убивать его, — заявил Зверь.
— Это не ответ!
— Лео, у тебя в голове такая пустота, что слышно, как свистит между ушами ветер. Там в каменном мешке заперт одинокий маленький мальчик — и больше никого нет. Драть! Даже я сбежал оттуда при первой же возможности! — выдал альбинос и зашагал прочь.
— Гад! — выдохнул я ему в спину.
— Я все слышал! — послышался в ответ тихий смешок, а потом Зверь растворился в тенях, словно его и не было вовсе.
Я убрал револьвер в карман халата и заглянул в чулан, где альбинос побросал вскрытые ящики и коробки. В одной из них сверху лежала серебряная рамка с фотографией мамы; я счел нужным прихватить ее с собой, а больше ничего трогать не стал. Просто прикрыл дверь чулана и поднялся на второй этаж.
Лилиана крепко спала. Я поставил рамку с фотоснимком на туалетный столик, кинул халат в кресло и осторожно, чтобы не разбудить Лили, забрался под одеяло. После встречи с вымышленным другом мне было не по себе, но нервозность не помешала задремать. Я больше не боялся кошмаров, напротив, с радостью укрылся в мягких объятиях сна от навалившихся забот и проблем реальности.
Во сне я стоял посреди бескрайней степи, и всюду, куда только доставал взгляд, под легкими дуновениями ветерка покачивались алые маки. Голову дурманил густой аромат цветов, захотелось лечь на землю и уставиться в бесконечно-синее небо, но прежде чем я успел осуществить это желание, за спиной раздался женский голос:
— Красиво, не правда ли?
Я резко обернулся и оказался лицом к лицу с молодой девушкой в неуместном для прогулки по степи длинном платье. Некоторый недостаток изящества открытого и симпатичного лица с лихвой перекрывался очарованием юности, но красавицей незнакомка с лучащимися ясным огнем глазами мне вовсе не показалась.
Стоп! Незнакомка?!
Вспомнились газетные публикации; я посильнее запахнул халат и склонил голову.
— Выше высочество…
— Бросьте, кузен! — звонко рассмеялась кронпринцесса Анна, поправляя растрепанные ветром волосы. — Это просто сон, оставьте правила этикета для личной встречи во дворце.
Памятуя, чем кончилось последнее приглашение, встречаться с наследницей престола мне нисколько не хотелось, но вслух своих сомнений я высказывать не стал и промолчал, ожидая продолжения.
Фрейлина-оракул связала нас, теперь мы со Сновидцем не казались друг другу безликими силуэтами, но принцесса не воспользовалась представившейся возможностью разглядеть меня, все ее внимание занимало поле маков. Или же она просто не знала, с чего начать разговор?
Мысль эта пробежала по спине неприятным холодком.
Я был обязан своим спасением одному из самых могущественных людей планеты, а запросы сильных мира сего никогда не отличались скромностью. Какая услуга потребуется от меня взамен?
Но кронпринцесса не стала озвучивать никаких просьб, вместо этого она обвела рукой поле и повторила вопрос:
— Красиво, не правда ли?
— Красиво, — односложно признал я.
— Это картина, — пояснила Анна. — Я никогда не покидала Новый Вавилон и знаю мир лишь по фотоснимкам и картинам.
— Такова обратная сторона власти.
— Вовсе нет, — не согласилась со мной принцесса. — Всему виной мое слабое здоровье. И я безмерно благодарна вам, кузен, за свое спасение. Просто невозможно передать словами, какую вину я испытываю сейчас…
— Не стоит! — поморщился я, стремясь поскорее закончить неприятный разговор. — Случившееся не зависело ни от вас, ни от меня. Решения принимали другие. Вам не за что благодарить меня и укорять себя.
— Есть! — возразила Анна, и впервые в ее голосе прорезались властные интонации наследницы престола.
Этого и следовало ожидать. Пусть дед принцессы сам провозгласил себя императором, но власть меняет людей куда вернее и скорее, нежели многие поколения связанных близкородственными браками предков.
Альберт Брандт однажды заявил по этому поводу, что моральными уродами становятся куда быстрее, нежели проявляется вырождение физическое.
— Как скажете, ваше высочество, — склонил я голову перед наследницей престола и заодно повернулся спиной к набравшему силу ветру. Небо потемнело, маки колыхались волнами, будто красное штормовое море.
— Я обязана вам жизнью, но при этом должна потребовать ответную услугу за освобождение из клиники, — продолжила принцесса. — Мне просто не к кому больше обратиться. Пока я пребываю в коме, не решатся действовать даже самые преданные люди. А если промедлить еще немного — империя развалится на отдельные провинции и начнется всеобщая война всех против всех.
— Герцог Логрин не справляется?
Анна зло рассмеялась, и сильные эмоции самым неожиданным образом преобразили лицо кузины, оживив его и сделав необычайно привлекательным.
— Герцог не видит дальше собственного носа! — отрезала принцесса. — Он озабочен лишь удержанием своего положения и потому готов договариваться с кем угодно и о чем угодно, лишь бы сохранить статус-кво! То, что не укладывается в его картину мира, он просто игнорирует! Берлин, Вена и Рим заключают тайный договор, и это остается без последствий! Объемы дипломатической переписки между правительствами Англии, Франции и России возрастают в разы, но никто не обращает на это внимания. Персы претендуют на Константинополь, египтяне — на Гибралтар и Аравию! В Индии беспорядки, Новый Свет все больше удаляется от метрополии. Справляется ли герцог Логрин? Ответ на этот вопрос очевиден. Нет, он не справляется!
Охватившее наследницу престола волнение бурей прокатилось по сновидению, сильный ветер теперь едва не сбивал с ног, а по небу с головокружительной скоростью неслись свинцовые облака.
— Чего вы хотите от меня?! — прокричал я, силясь перекрыть жуткий гул, но тут небосвод надвое рассекла ослепительно-яркая черта, словно над нами пронесся гигантский болид. И сразу наступила тишина.
— О нет! — выдохнула Анна, подскочила ко мне и ударила по щеке. — Просыпайтесь, кузен! Просыпайтесь немедленно!
Я просто не успел. Разрезанный надвое небосвод разверзнулся, и на степь хлынул ливень пылающей серы. Маки сгорели в один миг, вокруг нас раскинулось море огня. Раскаленный воздух и горький дым выжгли легкие, плоть продержалась под напором жидкого пламени немногим дольше, но агония тянулась и тянулась, пока огонь пожирал само мое сознание.
Боль вышвырнула из сновидения; я очнулся и зашелся в приступе надсадного кашля из-за отвратительной вони горелой плоти и серного дыма. Покрывало и наволочка промокли от пота, крупные капли катились по щекам и лбу, но у меня просто не было сил пошевелиться, чтобы промокнуть их краем простыни.
А в голове, будто отрывок кинопленки, все крутился и крутился обрывок сновидения, в котором обугленные губы пылающей принцессы складываются в одно-единственное слово: «Убей!»
— Убей! — беззвучно сказала она, а потом из распахнутого рта кузины вырвалось пламя.
Больше ничего кронпринцесса сказать не успела, но это уже не играло никакой роли. Имя жертвы непременно будет озвучено в следующую нашу встречу, и я не видел никакой возможности ответить на просьбу принцессы отказом.
Я дал слово и обязан его сдержать. Или умереть. Третьего не дано.
Человек не может жить без воды, воздуха и сна. Это объективная реальность, с этим ничего поделать нельзя.
Я знал людей, которые боялись спать — кого-то мучили кошмары, кто-то попросту опасался не проснуться, — но никто из них не смог преодолеть свою природу. Рано или поздно, несмотря на литры крепкого кофе и дорожки кокаина, они сдавались и засыпали. Иногда — на ходу. Иные — навсегда.
У меня не было ни единого шанса продержаться без сна сколь бы то ни было долго, я прекрасно отдавал себе в этом отчет. Принцесса непременно до меня доберется не этой ночью, так следующей, но все же до самого утра я так и не сомкнул глаз.
Впрочем, никаких особых усилий это не потребовало. Что именно сказалось — нервотрепка, отказ от морфия или последствия электротерапии, но ни малейших позывов задремать я не ощутил. Просто лежал рядом с Лилианой, слушал ее размеренное дыхание и старался не думать о новых бедах и проблемах.
Получалось плохо.
А потом Лили повернулась ко мне и улыбнулась.
— У тебя изменились глаза, Лео.
Я принял беззаботный вид и провел ладонью по неровно обстриженной макушке.
— Не только глаза.
— Ну, стрижку мы тебе устроим!
Лилиана поцеловала меня, накинула халат и убежала приводить себя в порядок в ванную комнату. Я немного повалялся в постели, потом осторожно поднялся на ноги и прислушался к своим ощущениям. Болели ребра и ныли мышцы, а в остальном ничего особо не беспокоило. Даже голова не кружилась. И — удивительное дело — вернулся аппетит.
Я надел халат и отправился вслед за Лилианой, но спокойно умыться не получилось. Подруга велела раздеваться и садиться на выставленный в середину комнаты табурет, а сама вооружилась расческой и ножницами.
— Проще сходить в цирюльню! — запротестовал я, ежась от холода, да только Лили даже слушать ничего не стала.
— Здесь работы на пять минут, — сообщила она, подцепляя расческой и состригая неровные клоки волос. — А сейчас на тебя без слез не взглянешь!
Я только вздохнул.
Вскоре от состриженных волос начала зудеть кожа, но при малейшей попытке почесаться Лилиана шикала на меня и требовала сидеть спокойно.
— Знаешь, Лео, — произнесла она в конце, — мне хочется навестить родителей, но не уверена, будет ли это удобно…
— Почему нет? — не понял я причину странной нерешительности.
— Ты только вернулся, а меня наверняка упросят задержаться дома. Придется провести там день или даже два.
— Не переживай, — погладил я подругу по руке. — Если хочешь, могу поехать с тобой, но с ночевкой не останусь — надо разобраться с делами.
— Я все понимаю. — Лилиана щелкнула ножницами и вдруг хихикнула: — Ты же у нас — особа королевской крови!
— Формально — нет, — возразил я, понемногу начиная жалеть о своей вчерашней откровенности. — Климент сам провозгласил себя императором, а его брат стал герцогом, он не являлся частью императорской фамилии.
— Мне все равно, — улыбнулась Лили, отложила ножницы и поинтересовалась: — Ну и как тебе?
Я поднялся с табурета, посмотрелся в зеркало и обнаружил, что с новой стрижкой напоминаю то ли армейского новобранца, то ли портового грузчика. Короткий ежик едва топорщился над головой, но ничего более приличного не смог бы сотворить даже самый искусный цирюльник.
— Очень даже неплохо. У тебя талант!
— Ты мне бессовестно льстишь, — не приняла всерьез похвалу Лилиана. — И отрасти волосы, прежде чем показываться на глаза моим родителям. Они люди строгих взглядов.
— Особенно мама, — вздохнул я.
— Ты относишься к ней предвзято! — укорила подруга и покинула ванную комнату.
Я умылся, почистил зубы и побрился, а только вышел в коридор, и успевшая переодеться в домашнее платье Лилиана потянула меня на первый этаж.
— Идем, Мари готовит завтрак, не стоит заставлять ее ждать.
— Но…
— Никаких «но», Лео! — отрезала Лили. — И не волнуйся, миссис Харди сегодня взяла выходной, кроме нас, в доме никого.
Пришлось идти на кухню, где хозяйничала Елизавета-Мария в длинной юбке и накинутом поверх блузы переднике. От ее длинных рыжих локонов не осталось и следа; суккуб щеголяла короткой мальчишеской стрижкой, удивительно подходящей к ее похудевшему и заострившемуся лицу.
При нашем появлении Елизавета-Мария оторвалась от плиты и округлила глаза.
— Оригинально! — только и вымолвила она.
Захотелось посоветовать ей посмотреться в зеркало, но я пересилил себя и молча сел за стол у выходившего в глухой внутренний дворик окна.
— Как тебе новая прическа Леопольда, Мари? — поинтересовалась Лилиана, вложив в электрический тостер два ломтика белого хлеба.
— У тебя талант, — повторила Елизавета-Мария мои слова и убрала с огня сковороду с беконом.
— Да вы смеетесь надо мной! — обиделась Лили.
— Ничуть, дорогая, — мягко улыбнулась суккуб. — Вчера на голове Лео бы сущий кошмар, а сейчас посмотри на него — приличный человек! Подумаешь, тифом переболел…
Девушки рассмеялись, я покачал головой.
— И когда только успели спеться?
Лилиана выставила передо мной тарелку с яичницей и беконом, потом принесла поджаристые хлебцы и сообщила:
— Между прочим, у нас с Мари нашлось предостаточно общих интересов.
Я с сомнением посмотрел на суккуба.
— Например?
— Индийское культурное наследие, — с загадочной улыбкой произнесла Елизавета-Мария.
— Тебе интересна индийская культура? Серьезно? — не поверил я. — Лили жила в Калькутте, но что знаешь об индийской культуре ты?
Суккуб провела языком по верхней губе и лукаво улыбнулась.
— «Камасутра» по праву считается одним из древнейших трактатов о чувственных отношениях между мужчиной и женщиной. В основном мы обсуждали именно ее.
— О! — только и выдавил я из себя и повернулся к Лилиане.
Под моим взглядом подруга смутилась, зарделась и выскочила с кухни.
Елизавета-Мария рассмеялась.
— Приятно осознавать, что наше обсуждение не кануло втуне и получило практическое применение. За тебя остается только порадоваться, Лео. Ты в надежных… руках.
Я с сомнением посмотрел на завтрак и поднялся из-за стола.
— Ну хоть кто-то не изменился, — пробормотал я, покидая кухню.
Отыскать Лилиану труда не составило: она сидела на кровати в спальне и дулась.
— Что случилось, дорогая? — спросил я, садясь радом.
— Что случилось?! — опешила Лили и на миг даже потеряла дар речи от возмущения. — И ты еще спрашиваешь?!
— А что я такого сказал?
— Не что, а как! Не мог промолчать? Мари все поняла!
— Поняла? — вздохнул я. — Что именно она могла понять?
— То, что я вчера сделала! — Лилиана замялась, вновь покраснела и взмолилась: — Лео, прошу, не заставляй меня произносить это вслух!
Я не стал продолжать разговор, просто обнял подругу и повалил на кровать.
— Не надо! Перестань! — попыталась высвободиться из моих объятий Лили, но сразу хихикнула: — Лео, ты ведь сам говорил, что не в состоянии!
— Это было вчера, — парировал я, покрывая поцелуями девичью шею. — К тому же ты наглядно показала всю глубину моего заблуждения.
— Лео!
— Молчу-молчу…
Когда мы вновь спустились на кухню, завтрак успел давно остыть. Елизавета-Мария милостиво согласилась подогреть яичницу и с интересом посматривала на нас с Лилианой, но от ехидных ремарок воздержалась.
Потом Лили вспомнила о вызванном извозчике и убежала собирать вещи, я же решил не мешать ей и остался пить чай.
Елизавета-Мария налила себе вина, заняла место у приоткрытого окна и вставила в мундштук длинную сигаретку.
— Да, совсем забыла! — встрепенулась она, закуривая. — Благодарю за подарок. Я тронута.
— Подарок? — не понял я.
— Сабля твоего деда, — пояснила суккуб, стряхнула пепел на фарфоровое блюдечко и догадалась. — А! Так это был не ты!
— Не я.
— Вернуть саблю?
— Оставь себе, — покачал я головой, гадая, с какой стати мой вымышленный друг решил вдруг сделать суккубу столь странный подарок.
От желания досадить или за этим жестом скрывается нечто большее?
Впрочем, у меня с избытком хватало забот, несравненно более важных, потому я решил оставить все как есть.
Раздался стук во входную дверь; Елизавета-Мария затушила сигаретку и отправилась в прихожую. Я в своем домашнем халате и тапочках показываться на людях не стал и встал за простенком в коридоре, на всякий случай взведя перед тем курок револьвера. Но в оружии необходимости не возникло — это прибыл вызванный Лилианой извозчик.
Я помог спустить на первый этаж легкий чемоданчик подруги и обнял ее на прощанье.
— Скоро увидимся, — шепнула Лили, поцеловала и убежала на улицу.
Елизавета-Мария заперла за ней дверь и внимательно оглядела меня с головы до ног.
— Рассказать тебе об исторической ценности «Камасутры» или сразу перейдем к практическим занятиям? — поинтересовалась суккуб.
— Воздержусь.
— Умный мальчик, — рассмеялась Елизавета-Мария, поднимаясь по лестнице. — Если Альберт вернется домой раньше меня, пусть не волнуется. Я еду на летное поле!
— На летное поле? — не понял я. — Ты серьезно?
— Более чем.
Тяжело отдуваясь, я поднялся на второй этаж и последовал за суккубом.
— Но зачем?
— Рутина убивает! — ответила Елизавета-Мария, проходя в свою спальню. — Пусть нас и лишили радости полета, украли небо, но память об этом спит в моей крови. Я хочу ее разбудить. Полет на аэроплане — уверена, это будет нечто особенное. Возможно, даже не хуже плотских утех. В последнее время мне не хватает страсти. Я ведь верная жена, Лео. Я не изменяю Альберту.
Суккуб расстегнула юбку и скинула ее к ногам, оставшись в коротких панталонах с кружевными оборками, и я вышел в коридор.
— Уверена, что хочешь именно этого? — спросил, прислонясь к стене. — Утерянную силу не вернуть!
— Не сыпь соль на рану! — резко отозвалась суккуб, задетая моей репликой за живое. — Думаешь, просто было расстаться с таким могуществом, едва обретя его?
— Полет не поможет тебе позабыть об утрате.
— Лео, дорогой! Даже если мне не понравится, столь экстравагантный поступок жены известного поэта не останется незамеченным для обозревателей светской хроники. Альберту не помешает немного рекламы, а если соблазнить кого-нибудь из участников постановки, дело кончится дуэлью. Альберт хоть и похваляется широтой взглядов, на деле жуткий ревнивец.
— Вы нашли друг друга, — усмехнулся я и отправился в спальню Лилианы, но сразу вернулся обратно: — Кто отвезет тебя на летное поле?
— Лео, ты отстал от жизни! — рассмеялась Елизавета-Мария, выйдя в коридор в блузе и велосипедных штанах-блумерах. В руках она держала короткую кожаную куртку. — Гонорар Альберта за выступление в Монтекалиде был столь бесстыдно хорош, что он выписал из Нового Света паровую самоходную коляску. У меня еще не было возможности опробовать ее. Прокатимся?
— Ты умеешь водить?
— Я полна скрытых талантов, тебе ли этого не знать?
— Мне надо одеться. Подождешь?
— Буду у каретного сарая. Выходи через заднюю дверь.
Я кивнул и зашагал по коридору, но только поравнялся с распахнутой дверью ванной комнаты, как меня окликнула Елизавета-Мария.
— Лео! — позвала она.
— Да? — обернулся я, и в этот самый миг звякнуло стекло и что-то глухо стукнуло по стене на уровне моей головы.
— Падай! — отрывисто бросила Елизавета-Мария, а только я повалился на пол, и тотчас послышался новый удар.
Я откатился от двери, прижался к стене и вытянул из кармана халата «Веблей — Фосбери».
— Держись подальше от окон! — крикнул после этого суккубу.
Та лишь фыркнула и скрылась в спальне, но сразу появилась обратно с саблей в руке.
— Лео, ты собираешься ловить стрелка или нет? — спросила она, сбегая по лестнице на первый этаж.
Именно стрелка, пулевые отверстия в стенах не оставляли в этом ни малейших сомнений.
Я выругался, но отлип от стены и бросился вслед за Елизаветой-Марией. Выбежав на улицу, мы со всех ног рванули к дому через дорогу. Я вскинул револьвер, беря на прицел окна, но движения в них не уловил, в глаза бросилось только темное пятно под самой крышей.
Елизавета-Мария первой ворвалась в особняк с саблей наголо и с ходу прижала к стене какого-то тщедушного мужичка.
— Где он?! — прорычала она. — Говори!
— О чем вы?! — опешил насмерть перепуганный бедолага.
Я взглянул на доску со списком жильцов и подсказал:
— Квартиросъемщик с третьего этажа, окна выходят на улицу.
— А что, собственно…
К мужичку начала возвращаться уверенность, но Елизавета-Мария вмиг взяла его в оборот:
— Извращенец с подзорной трубой, который следил за мной в ванной, где он?!
Управляющий замер с отвисшей челюстью, и я, пряча за спиной руку с револьвером, зашагал к лестнице в дальнем конце коридора.
— Где он? — вновь прошипела суккуб.
— Так ушел! — опомнился мужичок. — И не жилец это был вовсе, просто квартиру осмотреть попросил!
Я выглянул на задний двор и спрятал револьвер в карман халата.
— Покажите нам квартиру! — потребовала Елизавета-Мария, а стоило мужичку заколебаться, мило улыбнулась: — Вам ведь не нужен скандал, так? Или придется вызвать полицию?
— Но ваша с-сабля…
— Это театральный реквизит, — улыбнулся я. — Так вы хотите прочитать об этом возмутительном инциденте в газете или уладим все полюбовно?
Меньше всего управляющему нужна была огласка случившегося; он враз перестал упрямиться и повел нас на третий этаж. Елизавета-Мария незаметно придержала меня на лестнице и напомнила:
— Я не слышала выстрелов.
— Я тоже, — кивнул я, вновь достал револьвер и спрятал его за спину.
— И местные жильцы не всполошились…
— Не всполошились.
Это было действительно странно. В меня стреляли, но выстрелов никто не слышал. Как такое могло случиться? Сразу вспомнилось духовое ружье Бастиана Морана, и по спине пробежали колючие мурашки. Если старший инспектор решил взять правосудие в свои руки, остается либо бежать из столицы, либо действовать на опережение. И то и другое чревато совершенно ненужными осложнениями.
Но стоило лишь пройти в квартиру, и эти подозрения рассеялись сами собой. Уже в прихожей я уловил пороховую гарь, а в гостиной она усилилась еще больше. С револьвером в руке обежав все комнаты, я вернулся к распахнутому окну, прижал к плечу воображаемое ружье и взглянул, куда могли отлететь стреляные гильзы. В той стороне оказался сервант, чтобы заглянуть под него, пришлось лечь на пол, но возня того стоила: у самого плинтуса обнаружилась винтовочная гильза весьма необычного калибра.
Тридцать два — двадцать, винчестер. Первый раз с таким сталкиваюсь.
Спрятав латунный цилиндр в карман, я вернулся в коридор к управляющему, который к этому времени уже целиком и полностью поддался очарованию суккуба и едва ли отдавал себе отчет, с каким шумом мы вломились в дом.
— Можете описать постояльца? — спросил я его.
— Обычный господин, немногим за сорок, — коротко ответил дядька, но недовольная гримаса Елизаветы-Марии моментально прочистила ему память.
— Невысокий, худощавый, рыжий, — начал перечислять управляющий. — В очках. Представился Роем Ллойдом. Выговор, как у выходцев с Британских островов. Англичанин, шотландец или ирландец — не подскажу.
— У него что-то было с собой?
— Только тубус. Сказал, работает чертежником.
— Благодарю, милый. Ты просто чудо, — расплылась в чарующей улыбке Елизавета-Мария, а когда мы начали спускаться по лестнице, спросила: — Лео, во что ты влез на этот раз?
— Ни во что.
— Тебя пытались убить!
— Понятия не имею, кто и зачем.
Я первым вышел на улицу, настороженно огляделся по сторонам и перебежал через дорогу.
— С твоей смертью в моей жизни произойдут весьма серьезные изменения, мой милый Лео! — напомнила Елизавета-Мария, запирая за нами входную дверь. — Поэтому просто расскажи, что происходит! Пожалуйста, не вынуждай меня выяснять все самой!
Я только покачал головой и поднялся на второй этаж. Пулевые отверстия в стене были едва заметны, но не обратить внимания на расколотое окно ванной было попросту невозможно. Я поднял с пола зеленоватый осколок и обернулся к суккубу.
— Как стрелок вообще умудрился меня разглядеть?
— В первую очередь тебя должно интересовать не это, а откуда он узнал о твоем появлении в доме!
— Верно, — кивнул я, припомнил окрик суккуба и спросил: — Что ты хотела сказать, когда позвала меня?
— Какую-то ерунду, — пожала плечами Елизавета-Мария. — Чтобы ты поторапливался или одевался теплее. Не помню!
— Твоя ерунда спасла мне жизнь.
— И это радует. Я на твоей стороне, Лео.
— Если ты действительно хочешь помочь, наведи порядок до возвращения миссис Харди.
Елизавета-Мария закатила глаза и горестно вздохнула.
— Ну пожалуйста! — попросил я.
— Хорошо! — сдалась суккуб. — Но самоходная коляска уже стоит под всеми парами, и я буду не я, если не выеду сегодня в город! Куда ты собирался? Я отвезу. Или прибирайся здесь сам.
Я несколько секунд обдумывал выдвинутый Елизаветой-Марией ультиматум, потом сдался и махнул рукой.
— Будь по-твоему.
— Спускайся в каретный сарай. И не подходи к окнам!
— Стрелок уже далеко отсюда! — возразил я, но, первым делом зайдя в спальню Лилианы, все же занавесил окно.
В повторное покушение мне нисколько не верилось, просто не слишком уютно ощущать себя мишенью в тире, и не важно — взяли уже тебя на прицел или еще нет.
Много времени сборы не заняли. Мои вещи Лилиана привезла из отеля с собой; вечерний костюм и сорочки висели в шкафу, остальное отыскалось в задвинутом на антресоли чемодане. И все бы ничего, но легкие штиблеты, столь подходящие для летней жары, мало годились для дождливого октября, а никакой другой обуви у меня не оказалось.
Одевшись, я встал у зеркала, посмотрел на свое отражение и первым делом решил купить головной убор. С прической категорически не повезло.
Еще среди сложенных в чемодан вещей обнаружились солнцезащитные очки — те самые, что купил когда-то в ломбарде, — с изрядно поцарапанными круглыми окулярами темного стекла, и хоть мои глаза больше не резал яркий свет электрических ламп, а небо затягивали плотные облака, я прихватил их с собой.
Как и револьвер. Громоздкий «Веблей — Фосбери» в карман не поместился, его пришлось засунуть сзади за ремень брюк, пусть в отличие от плоского «кольта» правительственной модели он и давил барабаном на поясницу.
Но иначе никак, придется потерпеть.
Елизавета-Мария ждала меня у каретного сарая. Я подошел к ней, заглянул в ворота и присвистнул от одобрения при виде приземистой ярко-красной самоходной коляски с двумя кожаными креслами — водителя и пассажира. Фары, оси и ободья колес сверкали позолотой, впереди красовалась золоченая же надпись: «Стенли».
— Подними верх, — попросила Елизавета-Мария, надевая гогглы.
— Насколько хорошо ты управляешь этой штукой? — обеспокоенно поинтересовался я, выполняя распоряжение суккуба.
— Это всяко проще, чем извлечь человеку мозг без повреждений черепа, — легкомысленно фыркнула Елизавета-Мария, натянула кожаные шоферские краги и забралась за руль.
Я уселся в соседнее кресло, и сарай вдруг наполнился дымом, а потом приземистая самоходная коляска неожиданно резво тронулась с места и выкатила во двор.
— Расслабься, Лео! — рассмеялась Елизавета-Мария. — Альберт настоял, чтобы я прошла обучение!
Меня это заявление нисколько не успокоило, но отказываться от поездки было уже поздно: самоходная коляска выехала со двора и затряслась на неровной брусчатке. Пока мы катили по пустынной узенькой улочке, все шло неплохо, но дальше на дорогах оказалось не протолкнуться от экипажей, повозок и громоздких паровиков. Елизавета-Мария лавировала между ними, беспрестанно сыпля проклятиями и яростно давя на клаксон. Несколько раз ей лишь в самый последний миг удавалось уйти от верных столкновений, и летевшую вслед нам брань я не хочу даже вспоминать.
И это еще сыпавший с неба мелкий дождь разогнал зевак по домам, и потому не приходилось опасаться сбить перебегавших через проезжую часть пешеходов!
Погода и в самом деле оставляла желать лучшего. Воздух обжигал непривычной для октября прохладой, а зависшие над городом тяжелые облака сыпали мелким дождем. Но дышалось при этом на удивление легко: сильный западный ветер в кои-то веки выгнал из города смог, а морось прибила к земле пыль.
— Тебя подождать? — поинтересовалась Елизавета-Мария, после того как остановила самоходную коляску у конторы моего поверенного.
— Нет! — отказался я, выбираясь на мостовую. — Больше никогда!
За время поездки меня укачало, и земля под ногами ходила ходуном. К тому же весь путь капли дождя залетали под брезентовый верх самоходной коляски, и я изрядно озяб. В отличие от Елизаветы-Марии у меня кожаной куртки не было.
— Слабак! — рассмеялась суккуб и стремительно укатила прочь.
Я с отвращением глянул на темное серое небо и поспешил укрыться от дождя в особняке. На ходу махнул рукой консьержу и поднялся в контору поверенного.
— Виконт?! — удивился тот. — Что-то случилось?
Я подошел к окну, оглядел серую улицу и покачал головой.
— Нет, все в порядке. Мне нужен саквояж из сейфа.
— Вы уверены?
— Вполне.
Поверенный явственно заколебался, а потом предложил:
— Вызвать вам извозчика?
— Нет, — отвернулся я от окна, так и не заметив на улице никого подозрительного. — Мне просто нужен саквояж.
Юрист нехотя отпер сейф и достал из него новенький кожаный саквояж с моей заначкой на черный день — ста тысячами франков наличными.
— Виконт, у вас точно все в порядке?
— Абсолютно, — подтвердил я. — Мне пора идти. Срочная встреча.
— Возьмите хоть зонт!
От зонта я отказываться не стал.
На улице по-прежнему моросил дождь, и легкие летние туфли вскоре промокли, поэтому пришлось свернуть на широкий бульвар с яркими витринами торговых заведений. В первом же попавшемся на глаза магазине готовой обуви я приобрел пару прочных осенних ботинок, а в соседнем салоне с разряженными манекенами на витрине попытался подобрать плащ из легкой прорезиненной ткани, но ничего подходящего по размеру в наличии не оказалось. Пришлось остановить свой выбор на реглане, пошитом из плотной черной кожи. «Веблей — Фосбери» прекрасно поместился в боковой карман.
В итоге я превратился то ли в отставного военного врача, то ли в курьера на частной службе. Котелок смотрелся с подобного кроя одеждой совершенно нелепо, и на первое время показалось уместным взять фуражку.
Когда дождь наконец стих, я сложил зонт и стал использовать его в качестве трости. Никакой манерности в этом не было — пешеходная прогулка попросту вымотала меня сверх всякой меры.
Направлялся я в гости к Александру Дьяку, но на этот раз, решив не искушать судьбу, обошел Римский мост стороной и зашагал к Леонардо-да-Винчи-плац напрямик через сквер, откуда дождь разогнал и студентов Императорской академии, и уличных торговцев. На пустынных тропинках ветер небрежно трепал мокрые ветви унылых деревьев.
По дороге в лавку изобретателя я заглянул в расположенный поблизости оружейный магазин и купил там «Цербер», три быстросъемных кассеты и коробку патронов. Выбор складных ножей с титановыми клинками, к сожалению, оставлял желать лучшего, ничего подходящего мне предложить не смогли.
Покинув магазин, я прошел через площадь с памятником Леонардо-да-Винчи к лавке «Механизмы и раритеты» и толкнул незапертую дверь. Посетителей внутри не оказалось, лишь блестели на полу чьи-то мокрые следы.
Старый изобретатель подслеповато сощурился, узнал меня и всплеснул руками.
— Леопольд Борисович! — охнул он с нескрываемым изумлением. — Я совсем вас потерял!
— Вы не возражаете? — указал я на дверь.
— Закрывайте! Конечно же закрывайте!
Я задвинул засов, стряхнул с фуражки капли дождя и выставил на прилавок кожаный саквояж.
— Что это? — насторожился Дьяк.
— Сто тысяч франков. Подержите их пока у себя.
— Что-то случилось? Я могу как-то помочь?
— Ничего не случилось, ровным счетом ничего. Меня просто учили не складывать все яйца в одну корзину. Если кто-то придет и спросит о саквояже, отдайте. Понадобится наличность — используйте как кассу взаимопомощи.
— Ну в финансах я еще не настолько стеснен! Даже сам могу ссудить тысячу-другую! — рассмеялся старик. — Ваш товарищ Миро недавно заказал партию зажигательных зарядов белого фосфора, вышел неплохой приработок.
— Рад за вас. Но все же — имейте такую возможность в виду.
Хозяин лавки откашлялся в платок и предложил:
— Напоить вас чаем? На улице собачья погода.
— Буду очень признателен! — ухватился я за это предложение не только из-за непогоды, но и по причине банальной усталости.
— Проходите в мастерскую. Чай уже заварен.
В задней комнате я убрал плащ на вешалку и опустился на деревянный табурет у верстака, давая отдых гудящим от перенапряжения ногам. С куда более мягкого и удобного диванчика у стены я боялся попросту не встать.
— Александр, только не говорите, что вы бросили научную деятельность! — удивился я, отметив некоторое запустение в мастерской.
— Вовсе нет! — рассмеялся старик, выставляя на верстак заварочный чайничек, стаканы и корзинку с печеньем. Он сходил за кипятком и заговорщицки подмигнул. — Просто мои исследования требуют тишины и уединения.
— Работаете в подвале? — догадался я, наливая себе чая. — Надеюсь, вы не притащили туда для опытов какую-нибудь инфернальную тварь?
Александр Дьяк помрачнел.
— Наличие подопытного существа чрезвычайно ускорило бы мои исследования, — вздохнул он. — Но — нет. Вы правы, это слишком опасно.
— И не говорите… — поежился я при воспоминании о не столь уж давнем изгнании полтергейста.
Изобретатель пригладил седые волосы и зябко обхватил сухонькими пальцами стакан с горячим чаем.
— Уверен, я на пороге очередного открытия, — сообщил старик, — но у меня может просто не хватить времени завершить эту работу. Здоровье уже не то.
— Бросьте! — не принял я всерьез эти слова. — Это просто осенняя хандра. Над чем работаете?
— Электромагнитное излучение с длиной волны между инфракрасными лучами и радиоволнами, — не слишком ясно ответил Александр Дьяк. — У них удивительная способность передавать свою энергию веществам, состоящим из дипольных молекул.
Я не понял из объяснений изобретателя ровным счетом ничего и, дабы скрыть замешательство, отпил чая и взял из вазочки песочное печенье.
— Дипольные молекулы? — спросил после этого.
Александр понял причину моего замешательства и пояснил:
— Вода, жиры, сахара.
— Очень интересно, наверное.
— Но только не вам! — рассмеялся Дьяк.
Я кивнул, сделал еще один глоток чая и поинтересовался:
— Александр, что вы знаете о работе человеческого мозга?
Изобретатель захлопал глазами от удивления.
— Боюсь, вопрос находится вне моей компетенции, — признал он после недолгой заминки.
Меня подобный ответ нисколько не удивил, но изрядно расстроил. Я питал надежду с помощью изобретателя проникнуть в суть экспериментов профессора Берлигера, а теперь этим надеждам пришел конец.
— Расскажите, что вас беспокоит, Леопольд Борисович, — предложил Дьяк. — Расскажите, и, возможно, я сумею посоветовать нужного специалиста на медицинском факультете академии.
Я не стал запираться и коротко поведал все, что запомнил о магнитном стимулировании коры головного мозга, электротерапии и эффекте от приема микстуры, но в итоге изобретатель лишь покачал головой.
— Медицина не мой конек, — сообщил Александр, взял с полки электрический фонарик и посветил мне сначала в один глаз, затем в другой. — Изменение пигментации действительно имеет место, но каким образом это связано с вашим талантом сиятельного, ответить затрудняюсь.
— Речь шла о магнитном излучении.
— Должна быть научная основа, — отрезал Дьяк. — Действовать наобум в подобных ситуациях недопустимо. Я могу направить вас на медицинский факультет, но не уверен, что кто-либо из моих знакомых сумеет вникнуть в суть проводившихся над вами экспериментов. Для этого как минимум нужны лабораторные записи. Лучше поговорите с профессором, наверняка он пойдет на сотрудничество. Огласка ему не нужна.
Я допил чай и развел руками.
— Так и сделаю. Могу позвонить от вас, Александр?
— Разумеется!
— И спрячьте деньги в сейф, — указал я на саквояж, поднимаясь с табурета.
— Ах моя дырявая голова! — хлопнул себя по лбу Александр. — Старость не радость!
— Вы на себя наговариваете, — улыбнулся я и вышел в торговый зал, где на прилавке стоял телефонный аппарат.
Позвонил Рамону — тот оказался на месте.
— Все в порядке? — спросил я у бывшего напарника.
— Раз ты звонишь, значит, нет, — послышалось в ответ.
И с этим было не поспорить. Я рассказал об утреннем покушении и попросил выделить какого-нибудь смышленого паренька присмотреть за домом, возможно, даже на время снять квартиру в особняке напротив.
— Деньги не проблема, — предупредил я Рамона. — И вот еще что — мне надо навестить профессора Берлигера, и лучше бы наведаться к нему домой. Обеспечишь?
— Так понимаю, утренних газет ты не читал? — вздохнул Миро. — Почитай газеты, Лео. И перезвони после этого. Если захочешь.
Рамон отключился, повесил трубку и я. Тон бывшего напарника меня чрезвычайно обеспокоил, я вернулся в заднюю комнату и взял верхнюю газету из стопки на верстаке.
— Что-то случилось? — с тревогой посмотрел на меня Александр Дьяк.
— Не обращайте внимания, — отмахнулся я, расправляя желтые листы.
Дата на выпуске «Столичных известий» стояла сегодняшняя, но первая страница оказалась полностью посвящена политическим новостям, а на вторую поместили огромный аналитический материал о расколе в движении «Всеблагого электричества». И лишь дойдя до криминальной хроники, я понял причину обеспокоенности Рамона Миро.
В колонке происшествий был напечатан репортаж о пожаре в одном из корпусов психиатрической лечебницы «Готлиб Бакхарт». Сообщалось о гибели доктора Эрганта и нескольких санитаров; тело профессора Берлигера на момент написания статьи не нашли, но разбор завалов еще продолжался. Помимо персонала от огня пострадали и пациенты, некоторым из них удалось сбежать, и полиция предпринимала неотложные меры для поиска и задержания беглецов. О причинах возгорания ничего не говорилось.
— Дьявол! — беззвучно выдохнул я.
Я пригрозил доктору Эрганту сжечь его заживо — и уже на следующий день случился пожар. Едва ли мне получится убедить Рамона, что это просто совпадение. Более того — в совпадение не верил я сам. Причиной столь ужасного происшествия совершенно точно был мой талант сиятельного. Либо свихнулся от страха в карцере доктор Эргант, либо решил замести следы своих противоестественных экспериментов напуганный угрозами профессор Берлигер.
Я остался прежним — это хорошо. Плохо, что теперь никто не расскажет, как восстановить нормальную работу мозга. Научный подход помочь не мог, ведь на длительные исследования попросту не оставалось времени. Теперь приходилось рассчитывать лишь на себя самого.
— Все в порядке, Леопольд Борисович? — поинтересовался Дьяк.
Я бросил газету на верстак и улыбнулся.
— Абсолютно, Александр!
— Вы кажетесь встревоженным. И сильно похудели. Как у вас со здоровьем?
— Худоба — это последствия недавнего ранения, ничего серьезного.
Я снял с вешалки кожаный плащ, нацепил на голову фуражку и спросил:
— Могу воспользоваться черным ходом?
— Разумеется! — всплеснул руками Дьяк и напомнил: — А зонт?
— Заберу в следующий раз.
— На улице идет дождь.
— Не сахарный, не растаю, — отшутился я, выскользнул в приоткрытые ворота заднего двора и махнул на прощанье изобретателю рукой. — До встречи!
Меня спасла непогода. Будь сегодня ясный денек, разгуливай всюду студенты, карауль покупателей зазывалы и лотошники, я попросту не обратил бы внимания на шагавшего по противоположной стороне улицы преследователя. Невзрачный, среднего роста господин с плоским чемоданчиком не показался бы подозрительным, даже высматривай я слежку намеренно.
Мало ли кто может спешить по своим делам?
И даже сейчас, на пустынной улице, все решил случай. Преследователь просто немного не угадал с выбором места: он караулил меня на углу, откуда просматривался вход в лавку Александра Дьяка, а я вывернул на улицу через боковой проход, спутав тем самым ему все карты.
Чтобы сократить отставание, шпику пришлось выскакивать из-под навеса кофейни и опрометью нестись через перекресток, и хоть он благоразумно выбрал противоположную сторону улицы, от меня этот маневр не укрылся.
Если честно, чего-то подобного я и ожидал. Покушение на Римском мосту случилось сразу после визита к поверенному, а стоило только мэтру посетить меня в доме на улице Яблочкова, и там объявился снайпер. Я не был склонен подозревать в предательстве юриста, но и списать все на случайное совпадение тоже не мог.
И потому озирался.
Дурная погода и расшатанные нервы позволили высмотреть преследователя, но как станет действовать тот в случае раскрытия? Какие у него на этот счет указания: раствориться на серых мокрых улицах Нового Вавилона или предпринять попытку завершить дело парой точных выстрелов?
Я ставил на второе, резонно полагая, что целью слежки является вовсе не сбор сведений, а убийство. Но вот чего я не знал и никак не мог просчитать — так это с какого расстояния убийца откроет огонь. Как близко он постарается подобраться, прежде чем спустит курок? И как скоро ему надоест высматривать удачное для покушения место?
Глаз на затылке у меня не было, и неопределенность безумно выводила из себя.
Хуже нет, чем ждать выстрела в спину.
Шаг — вдох. Шаг — выдох. Пальцы сунутой в карман руки немеют на рукояти револьвера.
Шаг — вдох. Шаг — выдох. Шлепают ботинки по мокрой мостовой.
Шаг — вдох. Шаг — выдох. Сердце колотится как безумное.
А впереди — прямая улица, сплошная стена домов и — никого. Старый город словно вымер, и только краешек глаза улавливал на самой грани видимости мельтешение нерезкого силуэта преследователя. Попробуй тут не сорваться на бег!
А бежать нельзя. Побежишь — и враз превратишься в мишень.
Нет, я вполне мог развернуться и открыть огонь первым, просто не был готов ни к хладнокровному убийству случайного прохожего по одному лишь подозрению в слежке, ни тем более к перестрелке с профессионалом.
Я искренне, до икоты и дрожи в коленях боялся схлопотать пулю и ничуть этого не стыдился. Полтора месяца на больничной койке и паралич из-за поврежденного позвоночника оказывают воистину удивительное воздействие на психику человека.
Именно поэтому, как только представилась такая возможность, я сразу спустился по узенькой лестнице в случайную пивную. В небольшом питейном заведении оказалось на удивление многолюдно и ужасно накурено, и сразу стало ясно, куда именно подевалась с улиц развеселая студенческая братия. Стучали о тарелки ножи и вилки, гулко разносились под сводчатым куполом голоса, звякали друг об друга пивные кружки.
В первом зале с длинной стойкой бара свободных столов не оказалось вовсе, в дальнем было не столь людно, да и публика подобралась куда более степенная. Более тихая — так уж точно.
— Кружку сливочного стаута, — попросил я, кидая на стойку мятую пятерку.
— Закуски?
Я окинул взглядом исписанную мелом доску и заказал первое попавшееся на глаза блюдо:
— Большую порцию картошки по-бельгийски, пожалуйста. — А потом указал на телефонный аппарат. — Можно от вас позвонить?
Бармен кивнул, и я снял трубку, посылая мысленные молитвы Создателю, чтобы Рамон Миро оказался в конторе.
— Опять ты? — нисколько не обрадовался тот моему звонку.
— Вытащи меня отсюда! — прошептал я, не спуская взгляда с входной двери. — Дело серьезное, мне срочно нужна помощь!
— Где ты?
— Пивная «У прогульщика» на… — Я посмотрел на бармена и спросил: — Как называется эта улица?
— Кюри.
— На улице Кюри. Знаешь, где это?
— Буду через полчаса, — ответил Рамон и бросил трубку.
Я оставил в покое телефонный аппарат, взял свое пиво и занял один из столов у прохода, с таким расчетом, чтобы видеть входную дверь. Мокрый плащ я убрал на вешалку, револьвер поначалу укрыл полой пиджака, потом переложил на колени. Столешница прекрасно маскировала его от чужих взглядов.
Никто в здравом уме не станет открывать стрельбу на глазах у такого количества свидетелей, и все же меня не оставляло некое иррациональное чувство, будто я не принимаю в расчет какое-то чрезвычайно важное обстоятельство. Захотелось даже улизнуть через черный ход, но коридор упирался в уборные, и другого выхода из подвального помещения попросту не было. Если только через кухню…
Рискнуть или дождаться Рамона? И сколько вообще его ждать?
Я взглянул на левое запястье и чертыхнулся, не обнаружив там хронометра.
Закинув в рот несколько ломтиков жареной картошки, я без всякого аппетита прожевал их, запил глотком пива и решил все же покинуть бар через черный ход, если таковой имеется, а не сидеть в пивной в ожидании бывшего напарника. Но только приподнялся с лавки, как резким толчком распахнулась входная дверь и лязгнул о каменный пол заброшенный с улицы металлический цилиндр. И сразу — еще один!
Гранаты!
Сметая на пол посуду, я опрокинул стол набок, рассчитывая укрыться от осколков за прочными досками столешницы, но цилиндры оказались не гранатами, а дымовыми шашками. Раздался сдвоенный хлопок, и помещение вмиг затянули непроницаемо-черные клубы едкого дыма. Из глаз полились слезы, и сразу над головой дважды резко стукнуло, как если бы в стену одна за другой угодила пара пуль.
Но выстрелов при этом не прозвучало! Я ничего не расслышал!
Следующая пуля попала в край перевернутого стола, и тогда я пальнул в сторону входной двери, метя заведомо выше, чтобы случайно не зацепить никого из студентов, а сам пригнулся и перебежал из зала в боковой коридор. За спиной щелкнуло о стену запоздалое попадание, но я не стал открывать ответной стрельбы и ввалился в кухню, которая еще не успела толком заполниться дымом.
Сгибаясь в три погибели от приступа надсадного кашля, я всунул швабру в ручку двери, а только сместился в сторону — и деревянная филенка прыснула щепками, когда преследователь открыл огонь прямо через нее.
Я дважды выстрелил в ответ, уловил отголосок чужого страха и быстро присел за кухонную плиту, но, сколько ни вертел головой по сторонам, дверь черного хода не заметил. Здесь не было даже окон, только у дальней стены попался на глаза подъемник для провизии и бочонков с пивом.
Не колебался я ни мгновения. Сотрясаясь от кашля, рванул к подъемнику, передвинул рычаг и заскочил на дрогнувшую платформу. Надсадно загудел паровой привод, и заслышавший подозрительный шум преследователь потерял всякую осторожность. Несколькими сильными ударами он вышиб издырявленную пулями дверь и ворвался внутрь.
Я выстрелил по окутанной клубами дыма фигуре и промахнулся, а убийца спешно укрылся за железным шкафом и открыл ответную стрельбу, но к этому времени платформа уже подняла меня из подвала.
Вырвался!
Из люка я вывалился в небольшой дворик, поднялся на ноги и заковылял прочь, на ходу вытирая носовым платком катившиеся из глаз слезы. Как на грех, вскоре проезд меж домами вывел меня обратно на улицу, где от затянутого дымом бара разбегались перепуганные студенты. Я развернулся и побежал в противоположном направлении, а только заскочил за угол — и сразу наткнулся на неспешно кативший навстречу полицейский броневик.
И все бы ничего, но в правой руке у меня по-прежнему был зажат револьвер!
Просто забыл о нем. Совсем вылетело из головы! Дьявол!
Я попятился, но тут дверца броневика распахнулась, и наружу высунулся Рамон.
— Лео! — махнул он рукой. — Это мы!
Сипя от натуги, я подбежал к самоходной коляске и буквально ввалился в кузов. Рамон запрыгнул следом и рывком захлопнул боковую дверь.
— Лео, что у тебя опять стряслось? — потребовал он объяснений.
— Меня хотели убить!
— И?
Я вкратце ввел бывшего напарника в курс дела, и тот недолго думая отправил в бар племянника — осмотреться на месте, а если получится, то и прихватить оставленные на вешалке фуражку и плащ.
— У тебя есть патроны к «Веблей — Фосбери»? — спросил я, вытряхнув из револьвера четыре стреляных гильзы, а когда Рамон достал из железного ящика под лавкой картонную коробку, добавил: — Мне понадобится охрана.
— Уже отправил человека по твоему адресу.
— Мне нужен телохранитель, — поправился я. — Плачу пять тысяч в месяц.
Рамон Миро только покачал головой.
— Извини, Лео. Ничего не выйдет. Не хочу влезать в твои дела…
— Ты уже в них влез.
— …больше необходимого.
Я лишь усмехнулся.
— Боюсь, тебе придется.
Красноватая физиономия Рамона потемнела.
— Это шантаж?
— Это деловое предложение. Шесть тысяч.
— Лео, от тебя одни неприятности!
— Неприятности неизбежны в любом случае, предлагаю минимизировать ущерб. Если я не возьму ситуацию под контроль, достанется всем. Это не угроза. Это объективная реальность.
— Проклятье! — выругался Рамон Миро. — На кой черт я только с тобой связался!
— Ты получил пятьдесят тысяч за два часа работы, — напомнил я, заряжая револьвер. — И получишь еще шесть.
— Десять, — сдался мой бывший напарник.
— Семь, и это мое последнее слово.
— Что надо делать?
— Пока — ничего. Просто прикрой меня.
В этот момент распахнулась боковая дверца, и Тито закинул в кузов реглан и фуражку.
— Едем отсюда, — распорядился Рамон и спросил у меня: — Куда тебя везти, Лео?
— Пока не знаю, — поежился я. — Но надо убираться отсюда, пока нами не заинтересовались полицейские!
Тито забрался за руль и запустил пороховой движок. Под размеренное стрекотание броневик тронулся с места и затрясся на неровной мостовой, и тогда Рамон Миро наконец бросил сверлить меня напряженным взглядом.
— Что в пивной? — поинтересовался он у племянника, открыв окошко в кабину.
— Раненых нет. Несколько человек отравились дымом, но их всех откачали. На шум прибежала пара постовых, при мне они ничего внятного добиться от свидетелей не смогли.
— А стрелок?
— Никого с чемоданчиком я там не видел, — ответил Тито и чихнул. — А дым и вправду дьявольски едкий!
Я досадливо выругался и расправил кожаный реглан, намереваясь надеть его, но Рамон не дал мне этого сделать.
— Плащ висел на вешалке? — спросил он и просунул указательный и средний пальцы в не замеченные мной пулевые отверстия. — Странно…
— Что странного? — не понял я. — Думаешь, это не случайность?
— Сам посуди, если дым не успел заполнить бар и убийца видел, куда стрелял, зачем тогда он дырявил плащ? А если стрелок ничего не видел, то как умудрился уложить две пули так близко друг к другу? И главное — почему точно в сердце?
Ответов на эти вопросы у меня не было, зато вспомнились прошлое покушение и дымовая завеса, затянувшая Римский мост. Образ действий стрелка вырисовывался вполне определенный.
— Слушай, Рамон, — задумчиво произнес я. — Ты ничего не слышал о подобных случаях? Дым и бесшумная стрельба — тебе это ни о чем не говорит?
— Нет, но могу поспрашивать знакомых.
— Поспрашивай. И лучше — прямо сейчас.
На скуластом лице крепыша отразилось явственное раздражение, но упрямиться он не стал, постучал по перегородке, привлекая внимание племянника, и велел тому остановиться у аптеки. Броневик перескочил через высокий бордюр и замер на тротуаре, тогда Рамон Миро распахнул боковую дверцу и выбрался наружу. Я тоже не стал терять времени впустую, отыскал в ящике с инструментами длинную иглу и суровую нитку и принялся зашивать пулевые отверстия, не особо беспокоясь по поводу неровных стежков.
Рамон вернулся через четверть часа. Забравшись в кузов, он уселся напротив меня и задумчиво забарабанил пальцами по коленям.
— Ну? — поторопил я бывшего напарника. — Что узнал?
— За последний год было несколько схожих случаев, но только один совпадает с покушением на тебя целиком и полностью, — сообщил Миро и вздохнул. — Нам это ничего не даст: подозреваемых в том убийстве нет. Действовал наемник, такие дела раскрываются лишь в случае задержания с поличным.
— А мотивы? Кого убили?
Рамон пожал плечами.
— Какого-то приезжего из Нового Света. — Он откинул полу форменного плаща и достал из внутреннего кармана блокнот. — Некто Майкл Смит, имя наверняка вымышленное. Две недели жил в «Трех листках», где и был застрелен неизвестным в начале сентября.
— Что за «Три листка»?
— Игорный дом на границе Китайского квартала. Там сдают комнаты на верхних этажах.
— Кому-то он серьезно насолил, — хмыкнул я. — В игорных домах всегда полно людей. Да и охраны хватает.
— В момент покушения рядом с убитым находилось несколько вооруженных телохранителей.
— Очень интересно, — хмыкнул я и распорядился: — Поехали!
— Куда? — не понял Рамон.
— В «Три листка», разумеется! Расспросим персонал. Этот Смит жил там две недели, с кем-то общался, куда-то звонил. Попробуем выяснить, кому он отдавил любимую мозоль.
— Прошлый наш поход в игорный дом не задался, — напомнил крепыш, вновь мрачнея лицом.
— Поехали! — повторил я. — Не собираюсь никому угрожать, просто заплачу за ответы. Обычное дело для таких мест!
Рамон сдался и велел племяннику ехать на Максвелл-стрит.
— Остановишься за квартал, только не с китайской стороны улицы, — предупредил он. — От броневика ни на шаг, сиди за рулем и жди сигнала.
Тито кивнул, и самоходная коляска резво тронулась с места. Рамон Миро с обреченным вздохом достал из-под лавки обрез рычажного дробовика и принялся запихивать в трубчатый магазин патроны с картечью.
— Чует мое сердце, добром это не кончится, — без обиняков заявил он, поймав мой озадаченный взгляд.
— Сердцу стоит доверять, да, — усмехнулся я. — Но попробуем для начала поработать головой.
— Головой хорошо носы ломать, — не остался в долгу Рамон Миро.
На это мне возразить было нечего.
Игорный дом «Три листка» располагался в трехэтажном каменном особняке на китайской стороне Максвелл-стрит. Добротное строение стояло немного наособицу от соседних домов, его задний двор огораживал высокий забор с загнутыми наружу пиками, окна первого этажа закрывали решетки.
На обочине дороги, где нас высадил Тито, тек бурный ручей, но тротуар мутная и черная от сажи вода не захлестывала; от броневика до игорного дома мы с Рамоном дошли, не замочив ног. Дождь продолжал моросить, марая серые стены потеками копоти; меня от мороси спасал кожаный реглан, напарника — форменный плащ со споротыми полицейскими нашивками.
Рамон немного отстал, придерживая рукой топорщившуюся из-за обреза полу плаща, и я поднялся на высокое крыльцо игорного дома первым. Скучавшие на входе вышибалы немедленно встрепенулись и заступили нам дорогу.
— Сиятельный? — скривился мордоворот со сбитыми костяшками.
— Белоглазых нам тут не надо! — поддержал его напарник. — Проваливай!
Я в неописуемом изумлении поднял черные очки на лоб и с высоты своего роста посмотрел сначала на одного вышибалу, затем на другого. Пристальный взгляд прозрачных глаз заставил тех поежиться.
— Ошибка вышла, — промычал первый.
— Прощения просим, милсдарь, — развел руками второй.
— Свободны, — коротко бросил я и прошел в игорный дом.
Рамон прошел следом, и сбитые с толку охранники пропустили его, не заметив топорщившегося из-за обреза плаща.
— Все хотел спросить, а что у тебя с глазами? — спросил крепыш, нагнав меня в коридоре.
— Ерунда, пройдет, — отмахнулся я, снял фуражку и стряхнул с нее капли. — Не пускают сиятельных? Серьезно? Да что такое творится с этим миром?
Рамон Миро пожал плечами и предложил:
— Лучше сними очки. Нам ведь не нужны неприятности, правда?
Я последовал совету приятеля, поморщился из-за слишком яркого света электрических ламп и потянул носом воздух.
— Опиум?
— Он самый, — подтвердил мою догадку Рамон и указал на нишу неподалеку от лестницы, где стояло массивное кресло. — Подожду тебя там.
— Давай, — кивнул я и отправился в игорный зал.
До вечера было еще далеко, но заведение не пустовало. За карточными столами сидела троица невысоких желтолицых китайцев, напыщенных и важных, компанию им составляли два мавра и несколько вполне респектабельных на вид европейцев. А вот рулетку оккупировали откровенные бандиты; оттуда доносились взрывы хохота, хлопало игристое вино, мелькали вульгарные наряды местных девиц.
Тамошний заводила с золотыми зубами и циничными глазами прожженного жулика на миг отвлекся от пересчета банкнот и скользнул внимательным взглядом по моему затылку, но выходить из игры не стал и сделал очередную ставку. В зале с рулеткой я не задержался и отправился прямиком в бар, где небрежным движением кинул на стойку пару красных десяток с портретом Леонардо да Винчи.
— Чего изволите? — угодливо обратился ко мне молодой человек с напомаженными волосами и тонкой полоской усиков над верхней губой.
— Оставь себе, — спокойно ответил я. — Просто поговорим.
— Не надо. Уберите! — перепугался паренек.
— Мы просто поговорим, — повторил я, выкладывая на стойку еще одну банкноту в десять франков. — О покойнике. Это никому не может повредить, поверь на слово.
— О покойнике? — побледнел бармен. — Ничего не знаю ни о каком покойнике!
— Знаешь. Майкл Смит. Его застрелили здесь пару месяцев назад.
Паренек немного успокоился и кивнул.
— Было такое. Но я ничего об этом не знаю! Нас всех опрашивала полиция!
— Меня не интересует убийство, — мягко проговорил я, пытаясь поймать взгляд собеседника, но тот упорно смотрел куда-то себе под ноги. Пришлось добавить еще две десятки и подтолкнуть жиденькую стопочку купюр через стойку. — Пятьдесят франков за простой разговор. Решать тебе.
Бармен облизнул пересохшие губы и жадно уставился на деньги. Я буквально физически ощущал обуревавшие его сомнения. В итоге алчность победила страх, и паренек прошептал:
— Что вы хотите знать?
— Кто был этот Смит и откуда?
— Англичанин, но приехал из Нью-Йорка, я видел наклейки на его багаже. И он чего-то боялся. На улицу не выходил и даже играть спускался с охранниками.
— С кем он общался? — спросил я.
— Только с игроками, пожалуй… — неуверенно протянул бармен и слегка подался ко мне через стойку. — Хотя несколько раз заказывал звонок во «Франка».
— Куда? — не понял я и вдруг ощутил явственный отголосок страха.
Зрачки собеседника расширились, он кинул быстрый взгляд на кого-то у меня за спиной, и я не стал пренебрегать этой подсказкой. Развернулся и улыбнулся двум крепкого сложения господам в одинаковых серых костюмах, белых сорочках и кепках. Я и в самом деле был спокоен: револьвер в опущенной к бедру руке был направлен на незнакомцев, оставалось лишь спустить курок. Достать собственное оружие странные типы не успевали при любом раскладе, но их это, казалось, нисколько не обеспокоило.
— Давайте поговорим как цивилизованные люди, — предложил один, с тонким ножевым шрамом на жилистой шее. — Просто поговорим, да?
— Увы, совсем нет времени. Уже ухожу.
— Придется задержаться.
Незнакомцы не двинулись с места и даже не пошевелились, но Рамон вдруг вскочил из кресла и выпростал из-под плаща обрез.
— Мы уходим! — негромко объявил он. — А кто дернется, вышибу мозги!
Разговоры в зале оборвались, и враз смолк перестук фишек, словно игроки лишь сейчас заметили выставленное напоказ оружие. Один из непонятных типов слегка повернул голову, разглядел обрез и поморщился.
— Зря, — коротко произнес он, но теперь его спокойствие было насквозь показным. Гладко выбритая щека дернулась от нервного тика.
Я вступать в препирательства не стал, вслепую нашарил за спиной стопку банкнот, смял их в ладони и сунул в карман. Благотворительность не мой конек.
Не отводя от парней ствол револьвера, я отступил от стойки, по дуге обошел их и присоединился к напарнику.
— Большая ошибка! — предупредил парень со шрамом на шее, стоило нам только двинуться на выход.
Отвечать мы ничего не стали. Я выскочил на крыльцо первым и с ходу врезал рукоятью револьвера в лоб одного из вышибал, а когда тот скорчился, зажимая рану, взял на прицел второго.
— Без шуток! — предупредил его, демонстративно взводя курок.
Рамон проскочил мимо и что было сил дунул в полицейский свисток.
Компания подростков на углу со всех ног бросилась наутек, а броневик рыкнул движком и стремительно скатился под горку. У игорного дома тяжелую самоходную коляску занесло на мокрой дороге, но Тито справился с управлением, и только мы с Рамоном заскочили в кузов — неповоротливый монстр рванул с места во весь опор.
Вдогонку не стреляли. Никто даже на крыльцо не вышел.
— Ну и что это было? — поинтересовался Рамон Миро, отлипнув от заднего окошка.
— Понятия не имею, — честно сознался я.
— Узнал что-нибудь полезное?
— Нет, но знаю, с кем можно поговорить.
— Серьезно?
— Да. Едем в «Генрих Герц». Это отель где-то в районе Центрального вокзала.
В поисках отеля броневику пришлось изрядно поколесить по запутанным улочкам привокзального района, но потерянное время того стоило: получив на лапу пять франков, портье подтвердил, что среди их постояльцев действительно значится некий Томас Элиот Смит.
Вот только застать в отеле агента нам не удалось, а портье понятия не имел, когда тот соизволит объявиться.
— Иногда его не бывает по нескольку дней, — предупредил он.
Я с благодарностью кивнул и вышел на улицу.
— И что будем делать? — спросил Рамон, проследовав за мной.
— Ждать.
— Тогда стоит перекусить, — решил крепыш, указав на бистро «Воробушек» на противоположной стороне улицы, но стоило только племяннику выбраться из-за руля, и он немедленно запихнул его обратно в кабину. — Куда собрался? Отгони броневик за угол и не спускай с него глаз.
— Но…
— Можешь купить пару пирожков.
— Я вообще могу не обедать! — оскорбился Тито.
— Если похудеешь, сестрица мне плешь из-за этого проест, поэтому купи пирожков. Понял?
Парень молча захлопнул бронированную дверцу кабины, а мы с Рамоном отправились в бистро. Кухня там оказалась моравская; Миро заказал себе жареную свинину с клецками и капустой, я отдал предпочтение чесночному супу с сыром. Ну и кнедлики попросили принести, куда без них.
— Кого мы ждем? — спросил Рамон, когда мы расположились за столом у выходившего на улицу окна. — Кто такой этот очередной Смит?
— Смит, с которым я хочу поговорить, работает в Детективном агентстве Пинкертона. А Смит, которого убили, скорее всего, никакой не Смит. Он сбежал из Нью-Йорка, но его достали и здесь. Возможно, это какой-то известный преступник.
— И агент Пинкертона вот так запросто станет тебе помогать? — засомневался Рамон Миро, отпив светлого легкого пива.
Я сделал глоток воды и пожал плечами.
— Мы с ним уже работали вместе. Опять же, кто откажется от быстрых денег?
— Знай он тебя получше, — усмехнулся мой бывший напарник, — отказался бы.
Я криво улыбнулся и принялся хлебать чесночный суп, а вот Рамон успел осушить кружку пива и заказать вторую, прежде чем принесли заказанное им жаркое. Мы без всякой спешки пообедали, не забывая при этом поглядывать в окно, потом какое-то время просто сидели и молчали, наслаждаясь теплом и сытостью.
— Не закажешь десерт? — удивился Рамон, когда я полез за кошельком, чтобы расплатиться.
— Нет, — качнул я головой и вдруг понял, что и в самом деле совершенно не хочу сладкого.
— Ты ли это, Лео? — рассмеялся крепыш. — Неужели и от шоколада откажешься?
— А у тебя есть? — заинтересовался я. Кружка горячего шоколада сейчас бы точно не помешала.
— Могут привезти на следующей неделе.
— Если привезут, возьму всю партию, — объявил я и поднялся из-за стола. — А сейчас подожди здесь.
— Появился твой агент?
— Да.
И в самом деле, из подъехавшей к отелю коляски с поднятым брезентовым верхом выбрался Томас Смит в изрядно забрызганном грязью бежевом плаще.
Получив плату, извозчик покатил дальше, а я не стал перебегать через дорогу с криками приветствия, просто встал на тротуаре и помахал. Смит заметил меня и если и удивился, то виду не подал. Он спокойно пересек проезжую часть и протянул руку.
— Лев! Какими судьбами?
Излишне крепкое рукопожатие все же выдало охватившую Томаса нервозность, поэтому я сразу перешел к делу:
— Интересует один приезжий из Нового Света. Вероятно, преступник. Ты мог слышать о нем по работе.
Смит задумчиво пригладил черные усики, но с ходу отказывать в помощи не стал и уточнил:
— Кто именно тебя интересует?
— Майкл Смит, англичанин. Прибыл из Нью-Йорка во второй половине августа, был застрелен в начале сентября.
Томас покачал головой.
— Никогда о таком не слышал.
— Имя, вероятно, вымышленное.
— Тем более.
Но я так легко сдаваться не собирался.
— Смита застрелили в игорном доме «Три листка» средь бела дня, и никто не видел убийцу. Можешь что-нибудь об этом разузнать?
— Зачем тебе это? — прищурился Смит, поправляя котелок.
— Есть немалая вероятность, что исполнителю убийства заплатили за мою голову.
— Вижу, ты не ищешь в расследовании легких путей, — усмехнулся Томас, потер подбородок и задал резонный вопрос: — Хорошо, зачем это тебе — понятно. Мне с того что?
— Можешь рассчитывать на ответную услугу. Если верить газетам, ты до сих пор не поймал своих ацтеков. Возможно, я смогу оказаться полезен.
Томас посмотрел на меня с кислым видом.
— Хорошо! — вздохнул я. — Пять сотен устроит?
— Ладно, — махнул тогда сыщик рукой, — по старой дружбе сделаю пару звонков. Деньги оставь себе, я буду рассчитывать на ответную услугу.
— Договорились.
— Сейчас вернусь, — предупредил Томас Смит, перешел через дорогу и скрылся в отеле.
Я повернулся к бистро, заметил в окне заинтересованную физиономию Рамона и пожал плечами, отвечая на явственно читавшийся в его глазах вопрос.
Дождь усилился и мягко шуршал по мостовой и черепичным крышам, из ливневых труб вырывались мутные струйки воды. Меня от капель прикрывал навес бистро, но даже так в ожидании Смита я весь просто извелся. Прошло никак не меньше получаса, прежде чем тот вышел на улицу.
— Твоего человека звали Майкл Линк, он был известным медвежатником.
— Специалист по сейфам?
— Да. В августе организовал ограбление банка в Нью-Йорке, было вскрыто больше сотни сейфовых ячеек. После этого он исчез и всплыл уже в Новом Вавилоне. Кто стоит за его убийством — неизвестно.
Я задумчиво кивнул и на всякий случай уточнил:
— А что за банк был ограблен?
Томас Смит достал блокнот и отыскал нужную страницу.
— Нью-йоркское отделение Банкирского дома Витштейна. Тебе это о чем-нибудь говорит?
— Нет, — соврал я, не моргнув глазом.
Сыщик лишь руками развел.
— Это все, что есть, — заявил он и взял на изготовку карандаш. — Лев, как мне тебя найти при необходимости?
Я по памяти продиктовал телефонный номер конторы Миро.
— Спросишь Рамона, это мой деловой партнер. Он подскажет, где я нахожусь. Правда, я небольшой специалист по ацтекам.
Томас рассмеялся и с довольным видом похлопал меня по плечу.
— Насчет ацтеков не волнуйся — я уже напал на след, не сегодня-завтра мы их возьмем. Надеюсь, в местной полиции работают не полные остолопы.
— Не полные, — улыбнулся я, распрощался с агентом и зашагал по улице в направлении, куда укатил броневик.
Вскоре меня нагнал Рамон.
— Ну и что? — спросил он, пристраиваясь рядом.
Я лишь пожал плечами, обдумывая услышанное. А подумать было о чем.
Человека, ограбившего нью-йоркское отделение Банкирского дома Витштейна, убивают по другую сторону Атлантики, и в это же время в столицу приезжает вице-президент этого Банкирского дома. Я четко помнил, как посетитель называл фамилию Витштейна портье.
Простое совпадение? Вполне может быть. Но мне это совпадением отнюдь не казалось. К тому же когда бармен игорного дома упомянул о телефонных звонках в «Франка», он точно имел в виду отель «Бенджамин Франклин».
— Ну так что? — дернул меня Рамон, когда мы вышли к загнанному в узенький проулок броневику. — Что будем делать?
— Поехали на Императорскую площадь! — объявил я, отбрасывая сомнения.
Крепыш взглянул в темнеющее небо и покачал головой, но отговаривать меня отложить расследование на завтра не стал. Ему в любом случае пришлось бы ехать через центр города по пути домой.
По дороге я отключился. Не заснул, просто вдруг растекся по лавке, не вполне ориентируясь в пространстве. По всему телу выступила испарина, сердце застучало как сумасшедшее, к горлу подкатил комок тошноты. Едва сдержался, чтобы не высунуться наружу и не заблевать мостовую.
Перетерпел. Ничего страшного, просто укачало.
Броневик и в самом деле двигался каким-то совершенно невозможным темпом: он то ускорялся, то сбрасывал скорость до минимума, иногда даже ненадолго замирал на одном месте.
— На дорогах черт-те что творится! — досадливо произнес Рамон Миро, поглядывая в боковое окошко. — Будто весь город именно здесь едет!
Я страдальчески поморщился и потер липкие от пота виски. Мне было откровенно нехорошо, поэтому, когда броневик выехал с проезжей части на тротуар и остановился, я лишь с облегчением перевел дух.
— Дальше дорога перекрыта, — сообщил нам Тито.
— Сейчас вернусь, — предупредил меня Рамон и выбрался в боковую дверцу.
Я тоже оставаться в кузове не стал, вылез на мостовую и запрокинул голову, подставляя лицо мелкому холодному дождю. Над крышами домов величаво плыла низкая пелена кудлатых облаков, в нее, будто ручьи в полноводную реку, вливались струйки дыма из труб фабрик и заводов. Прямо над нами величественно дрейфовал армейский дирижабль, а в дальнем конце улицы между крышами домов проглядывали шпили лектория «Всеблагого электричества». Сверкавшие там электрические разряды оставляли на сетчатке глаз белые, медленно затухающие черточки.
И я вдруг понял, что люблю Новый Вавилон всем своим сердцем и никогда его не покину, а даже если покину на время, то обязательно вернусь обратно. Здесь и только здесь был мой дом.
Наваждение это очень быстро отпустило, и сразу закружилась голова, пришлось присесть на подножку кабины. Когда, разбрызгивая сапогами воду из луж, к броневику вернулся Рамон, приступ странной слабости уже оставил меня, лишь изредка перед глазами мелькали белые точки.
— Площадь оцеплена полицией, — сообщил раздосадованный задержкой крепыш.
— Не беда, — криво усмехнулся я, поднялся с подножки и на миг замер, дожидаясь, пока утихнет головокружение. — Пройдемся пешком.
— Нам куда?
— В «Бенджамин Франклин».
Рамон молча кивнул и с расспросами приставать не стал.
А я не стал ничего объяснять, поскольку сам до конца не был уверен в том, что не иду сейчас по ложному следу. «Бенджамин Франклин» являлся любимым отелем Авраама Витштейна, но вероятность того, что именно сейчас иудей пребывает в столице, была исчезающе мала. Банкирский дом имел отделения по всей Европе, а штаб-квартира находилась вовсе не в Новом Вавилоне, а во втором по величине финансовом центре империи — Лондоне.
И все же от своей задумки я отказываться не собирался и по одной из боковых улочек отправился с Рамоном Миро в обход полицейского оцепления. Въезд на площадь оказался перекрыт сразу двумя броневиками, и выстроившиеся между ними констебли в черных форменных дождевиках заворачивали обратно всех без разбору. Не пропускали ни персонал местных заведений, ни постояльцев близлежащих гостиниц. И газетчиков — тоже.
— Стряслось что-то серьезное, — решил Рамон, когда засверкали магниевые вспышки фоторепортеров.
Я кивнул и поспешил дальше.
Задворками модных магазинов и дорогих ресторанов мы обогнули площадь и на перекрестке двух путаных улочек наткнулись на отельного швейцара в не по размеру коротком дождевике. В руках тот держал табличку «Временный вход».
— Сервис! — усмехнулся Рамон.
— Говорить буду сам, — предупредил я напарника. — Просто поддержи, если сочтешь нужным. Хорошо?
— Хорошо.
В вестибюле «Бенджамина Франклина» оказалось непривычно людно; сотрудники инструктировали почтенную публику, как покинуть отель, минуя полицейское оцепление, а у главного входа помимо швейцара в украшенной золотой вышивкой ливрее дежурили два констебля с самозарядными карабинами наперевес.
При моем появлении портье за стойкой вымученно улыбнулся, но потом вдруг встрепенулся и округлил глаза.
— Господин Шатунов?!
— Он самый, — подтвердил я, снимая фуражку. — Проблемы со здоровьем вынудили меня съехать из вашего чудесного заведения, не заплатив по счетам, но теперь я готов погасить долги.
Служащий наверняка был осведомлен о случившемся прямо перед входом в отель аресте, и все же никак этого не выдал и принялся выискивать журнал регистрации за прошлый месяц.
Я положил фуражку на стойку и достал бумажник, но портье ожидаемо сообщил об отсутствии у меня долгов.
— Как такое может быть? — сделал я вид, будто этим обстоятельством чрезвычайно удивлен.
— Здесь стоит пометка, что ваш счет оплатила госпожа Монтегю.
— Вы позволите?
— Вот, смотрите сами!
Я развернул журнал к себе и повел пальцем по строчкам, выискивая фамилию Витштейна, который проживал в отеле в одно время со мной. Нашел и прикипел взглядом к графе особых пометок, где обычно записывали посетителей постояльцев. В нужной ячейке значилось только «Ш. Линч», никто другой в апартаменты вице-президента Банкирского дома не поднимался.
— В самом низу страницы, — подсказал портье.
— Да, вижу, — подтвердил я, достал блокнот и записал в него заплаченную за меня Лилианой сумму. — Благодарю, вы мне очень помогли.
— Это моя работа, — дежурно улыбнулся служащий.
Я попрощался с ним и отошел от стойки, но сразу развернулся обратно.
— В прошлый раз я общался по поводу инвестиций с Авраамом Витштейном, он снимал императорские апартаменты на верхнем этаже, не подскажете…
Портье понял меня с полуслова и развел руками.
— Сожалею, господин Витштейн съехал из отеля вскоре после вас.
— Еще раз благодарю, — улыбнулся я и направился к черному ходу. Через центральный гостей на улицу по-прежнему не выпускали.
Рамон Миро нагнал меня на заднем дворе и тихонько поинтересовался:
— Что удалось узнать?
Я надел фуражку и произнес:
— Линч. Тебе не кажется знакомой эта фамилия?
Крепыш ненадолго задумался, потом качнул головой.
— Нет.
А вот меня не оставляло ощущение, будто я слышал эту фамилию прежде. И в моем сознании она была как-то увязана с Авраамом Витштейном.
Но где я мог ее слышать?
— Точно! — Я даже прищелкнул пальцами, ухватив нужное воспоминание.
Линч. Шон Линч. Я как раз сдавал ключ от номера, когда рыжеволосый ирландец — именно ирландец, точно такой акцент был у моей бабки, — сообщил портье, что его ожидает Авраам Витштейн. Тогда я и узнал о присутствии в отеле иудейского банкира.
— В чем дело? — заинтересовался Рамон Миро.
— Вспомнил, почему кажется знакомой эта фамилия. Но это вряд ли нам что-то даст… — покачал я головой и вдруг замер, осененный внезапной догадкой.
Сбежавшего стрелка управляющий описал Елизавете-Марии как худощавого и рыжеволосого уроженца Британских островов, и, насколько я помнил, именно так и выглядел посетитель Авраама Витштейна.
Не может ли оказаться, что Рой Ллойд и Шон Линч — один и тот же человек?
Рамон Миро обернулся и склонил голову набок. В его черных глазах мелькнул огонек интереса.
— Судя по вытянувшейся физиономии, Лео, ты охвачен очередной гениальной идеей, — с некоторой даже опаской предположил крепыш.
Я похлопал его по плечу и зашагал дальше.
— Думаю, сумею раздобыть портрет убийцы.
— Портрет? — скептически скривился Рамон. — Население Нового Вавилона превышает десять миллионов человек! Что даст нам портрет?
— Пообщаешься со своими друзьями в Ньютон-Маркте, — подсказал я. — В прошлый раз это сработало.
— В прошлый раз нужный человек был преступником и состоял на учете.
— Рамон, какова вероятность того, что охотой на людей занимается добропорядочный обыватель?
Но моего приятеля этот аргумент не пронял.
— Слишком чистая работа для простого головореза, — заупрямился он. — Больше похоже на действия кадрового военного.
— Значит, в первую очередь стоит обратить внимание на ирландских националистов и отставников британских колониальных войск. Сможешь это устроить? Если не получится, придется обходить оружейные магазины. Использованный калибр, мягко скажем, не слишком распространен в Европе.
— Ладно, — вздохнул Рамон. — Где ты добудешь портрет?
Я взглянул в сыпавшее моросью небо и решил, что сегодня застать Шарля Малакара на Римском мосту уже не получится. Слепой рисовальщик терпеть не мог работать под дождем.
— Едем на площадь Бальзамо! — решил я и направился к броневику.
Площадь Бальзамо блестела идеально ровной проплешиной спекшегося камня. Сейчас она казалась не черной, а, скорее, темно-синей, под стать отражавшимся в тонкой пленке воды облакам, но от этого смотрелась почему-то еще даже более мрачно и зловеще, нежели обычно.
Некогда здесь стояла самая знаменитая тюрьма Нового Вавилона, но падшие сровняли ее с землей, когда взбунтовались заточенные там узники. Впрочем, большинство историков сходилось во мнении, что противостоял тогдашним властителям мира один-единственный человек — самозваный граф Калиостро, знаменитый авантюрист и мистик, переведенный сюда из замка Льва.
Я не любил это место, оно раздражало меня своей неправильностью, но иногда просто не оставалось выбора: Шарль Малакар облюбовал под жилье темную каморку на втором уровне подземелья, возникшего из-за ушедших под землю окрестных домов.
— Сходить с тобой? — спросил Рамон, встав на ржавую вентиляционную решетку. Внизу горели огни подземной улицы, играла музыка, ходили люди.
— Нет, скоро вернусь, — отказался я и направился к ближайшему спуску в подземелье.
Ступени каменной лестницы были оплавлены, из-за дождя подошвы ботинок так и скользили на них, приходилось держаться за вбитые в каменную кладку железные костыли.
Первый уровень подземелья освещали редкие газовые фонари, но сегодня полумрак помещения показался куда более густым, нежели обычно. Через решетки в потолке разве что не капала вода, солнечного света не было и в помине.
Я убрал темные очки в карман и знакомой дорогой отправился к жилищу рисовальщика, не обращая внимания на крики назойливых зазывал. Хитроумные мошенники конкурировали здесь с непризнанными изобретателями, но результат общения и с теми и с другими был совершенно одинаков и заключался в опустевшем кошельке. И это если повезет не отравиться чудодейственным эликсиром или не угодить в полицейский участок с украденным из музея экспонатом.
Впрочем, вас могли оглушить и скинуть в один из здешних бездонных колодцев, попросту позарившись на новые ботинки.
Когда впереди послышались шум и крики, я отступил к стене и сунул руку в карман с револьвером, но тревога оказалась напрасной: по проходу промчался какой-то местный сумасшедший в грязном рубище и с копной давно не мытых волос.
— Сиятельные — суть порождения диавола! — на бегу вопил он во всю свою луженую глотку. — Диавол раскидал по земле свое отравленное семя, и выросли из них мерзкие уроды с мертвыми глазами убийц!
Псих скрылся за поворотом, а я огляделся и с немалым удивлением отметил, что никого из местных обитателей эти крамольные крики нисколько не удивили, словно подобные разговоры были здесь делом обычным и привычным. И сразу вспомнились вышибалы игорного дома на Максвелл-стрит.
Да что такое творится в этом городе? Сиятельными стали те, кто в первых рядах выступил против падших, и вот через полвека их потомков прилюдно поливают грязью, а никому нет до этого ровным счетом никакого дела. У меня даже появилось ощущение, что профессор Берлигер в своем стремлении извести сиятельных под корень вовсе не одинок. И это немного даже напугало.
Я передернул плечами, спустился на следующий уровень и сразу оказался в кромешном мраке. Освещения внизу не было, и перемещаться приходилось практически на ощупь. В отличие от прошлых визитов сюда мои глаза к темноте так и не привыкли.
К счастью, от лестницы до жилища слепого рисовальщика идти было совсем немного, и я не успел набить себе шишек о выступы неровных каменных стен.
Шарль Малакар открыл далеко не сразу.
— Это ты, Лео? — спросил он после третьего или четвертого удара в дверь. — Уверен, что узнаю твое дыхание, но хотелось бы развеять сомнения!
— Это я, Шарль. Все верно.
Рисовальщик запустил меня в свое обиталище, задвинул засов и прошаркал к столу.
— Сейчас разожгу лампу. Не знаю только, остался ли керосин.
Раздалось бульканье, потом с длинным шорохом загорелась спичка, и ее дымный огонек сменился теплым сиянием «летучей мыши».
— Где это? — спросил я, оглядываясь по сторонам.
— О чем ты, Лео? — разыграл удивление худой старик, но так просто меня было не провести.
Я привстал на цыпочки, пошарил рукой по высокой полке в прихожей и без всякого удивления достал оттуда дульнозарядный капсюльный мушкет с полноценным прикладом, но до предела укороченным стволом.
— Шарль, в следующий раз, когда будешь взводить курок, делай «кхе-кхе», — изобразил я звук прочищаемого горла, снял мушкет с боевого взвода и вернул его на место. — И вообще, зачем тебе оружие?
Рисовальщик опустился в продавленное кресло и неопределенно повертел в воздухе рукой.
— Сиятельные нынче не в чести, знаешь ли.
— Все так плохо? — удивился я, снимая реглан.
— И даже хуже.
Я с болезненной гримасой опустился на кровать художника, откинулся на подушку, и немедленно в простреленном бедре начали пульсировать тугие уколы боли. Перегружать раненую ногу точно не стоило, но у меня сейчас просто не было возможности сидеть без движения. Еще и между лопаток ломило просто ужасно, шея едва ворочалась.
Шарль Малакар поднялся из кресла, уверенно, словно был зряч, взял со стола стакан с чаем и вернулся обратно.
— К счастью, мало кто заподозрит в слепом старике сиятельного, — усмехнулся он.
— Когда это началось?
— Ты все пропустил?
— Можно и так сказать.
Рисовальщик понимающе усмехнулся.
— Я чувствую, ты изменился, Лео. Что за дрянь ты употребляешь, морфий?
— Морфий, — подтвердил я.
— И, судя по сумбуру в мыслях, не колешься уже несколько дней?
— Я не кололся, Шарль!
— А я император Климент! — язвительно рассмеялся старик.
— Просто больше месяца провалялся в больнице. Морфий давали для снятия боли.
Шарль кивнул.
— Тогда все ясно. — Он немного помолчал, потом все же решил ответить на мой вопрос: — Началось это, Лео, со смертью императрицы. В «Атлантическом телеграфе» вышла статья под заголовком «Последняя сиятельная империи», и хоть там больше восхваляли Викторию, красным пунктиром прошла мысль, что время сиятельных ушло.
— Ты не читаешь газет.
— Я слепой, но не глухой! Я все слышу. И посуди сам: Климент привечал сиятельных, за время его правления они нажили себе множество врагов. Виктория избавлялась от наследия супруга, но являлась гарантом стабильности сама по себе. Ну а теперь, поверь мне на слово, прольется кровь. Старая аристократия ненавидит сиятельных, механисты считают их пережитком прошлого, а остальные попросту желают запустить руку в чужой карман.
Я приподнялся с кровати, оглядел погруженную в темноту комнату с пляшущими на потолке тенями и предложил:
— Хочешь отсюда переехать?
— Нет, Лео. Не хочу, — отказался старик и спросил: — Зачем пожаловал? Что надо вытащить из твоей памяти на этот раз?
— Человека.
— Ну хоть так! — хрипло рассмеялся старик, откашлялся и подошел к мольберту. — Сосредоточься, Лео. Сегодня у тебя в голове даже не каша, а самый натуральный студень.
Я улегся обратно на кровать и постарался восстановить в памяти нашу случайную встречу с Шоном Линчем в вестибюле отеля. Но голова была тяжелой, мысли путались, и сосредоточиться на лице рыжего ирландца никак не получалось. На границе сознания клубились непонятные образы, Шарль ругался, сминал листы и кидал их в корзину.
— Выпей чаю, Лео! — предложил он наконец. — Я заварил свой собственный сбор. Тебе понравится.
Отказываться я не стал. Мы с рисовальщиком посидели и поболтали о какой-то ерунде, а потом Шарль подтянул к себе чистый лист и несколькими скупыми движениями набросал портрет Линча.
— Извини, Лео. Это все, что я смог вытащить у тебя из головы. Завязывай с морфием.
Я осветил лист керосиновой лампой и присвистнул. На этот раз слепой рисовальщик превзошел сам себя: редкие карандашные черточки удивительным образом складывались в знакомое лицо. Именно этого человека я видел у стойки портье в тот злополучный день.
— Просто поразительно! — не поскупился я на похвалу.
— Твои слова — как бальзам на душу, — рассмеялся Шарль, ушел в темный угол и зашуршал мешочками. — Я отсыплю тебе чаю, пей три раза в день. Станет легче.
— Отлично! — улыбнулся я и, стараясь не шуметь, приподнял лампу и придавил ее основанием пару сотенных банкнот. А потом, повинуясь некоему наитию, взял из мусорной корзины один из смятых листов.
Глаза, клыки, когти.
Вертикальные зрачки, ехидный изгиб широкой улыбки, блеск загнутых лезвий.
Чеширский Кот. Его я тоже узнал с первого взгляда, хоть жуткий монстр и нисколько не походил на благодушное животное с иллюстраций Джона Танниеля.
— Держи, Лео!
Я принял от рисовальщика матерчатый мешочек, убрал его в карман, затем осторожно сложил портрет подозреваемого и поднялся из-за стола.
— Благодарю, Шарль.
— Забери деньги, — потребовал рисовальщик. — Я слышал шуршание банкнот.
— Тебе показалось, — не моргнув глазом соврал я, натянул реглан и подошел к входной двери. — Закрой за мной.
— Пей чай! — напутствовал меня на прощанье Шарль Малакар.
— Обязательно.
Я вышел за дверь и по темным проходам отправился на поиски лестницы. Разговор о сиятельных оставил тягостное впечатление, поэтому правую руку я держал в кармане с револьвером, но никто в мою сторону даже не посмотрел. То ли вид был столь откровенно недобрый, то ли просто на сиятельного я со своими прозрачными глазами больше нисколько не походил.
Броневик дожидался меня на прежнем месте. Я забрался в кузов и протянул листок Рамону.
— Вот наш человек.
Рамон Миро подсветил себе электрическим фонарем, неопределенно хмыкнул и попросил:
— Напомни, как его зовут?
— Шон Линч. И еще Рой Ллойд, но это точно вымышленное имя.
— Проверим, — кивнул крепыш, карандашом записывая имена на обратной стороне листа.
— Что теперь? — спросил я.
Рамон с сомнением посмотрел на меня и потер подбородок.
— Сейчас уже поздно, нужных людей на службе могу и не застать. Отвезти тебя домой?
Я покачал головой. Альберт точно еще не вернулся с репетиции, Лилиана гостит у родителей, а с суккубом мне общаться не хотелось.
— Нет, давай лучше в Императорский театр, — решил я.
— Серьезно? В театр?
— Угу. Завтра с утра позвоню, узнаю новости.
— Как скажешь, — покачал головой Рамон и велел Тито трогаться с места.
Здание Императорского театра поражало воображение приезжих своей монументальностью, мускулистыми фигурами атлантов портика и многочисленными мраморными статуями фронтона. В центре крыши возвышался купол башни с золоченым шпилем, который в ясную погоду был виден даже с отдаленных окраин.
Коренные жители столицы этих восторгов в большинстве своем не разделяли и с пренебрежением именовали театр скворечником. Никто уже не мог точно сказать, по какой именно причине прижилось это уничижительное прозвище: то ли из-за напоминающей формой птичью клетку башни, то ли из-за обитавших внутри певичек.
Попасть внутрь не составило никакого труда: под репетиции Альберту Брандту выделили полуподвальное помещение в боковом крыле, и основной своей задачей вахтер полагал выгонять артистов, костюмеров и рабочих сцены курить на улицу. Отследить посетителей суетливый дедок попросту не успевал.
Само по себе репетиционное помещение показалось мне просторным, но не слишком ухоженным. Там я задерживаться не стал, уточнил у бежавшей по коридору полуголой девицы, где искать господина поэта, и отправился в указанном направлении. Стучавшей зубами от холода актрисе даже не пришло в голову поинтересоваться, кто я такой.
В кабинете Альберта оказалось едва ли теплее, чем в коридоре. Единственной его привилегией была возможность курить прямо за рабочим столом: когда я переступил через порог, под потолком так и витали густые клубы дыма.
— Лео! — удивился поэт, который размазывал по лицу белесую массу, консистенцией и внешним видом походившую на вазелин. — Я тут…
— Нет! — выставил я перед собой раскрытую ладонь. — Ничего не объясняй. Не хочу вникать в ваши богемные дела.
— Брось! — рассмеялся Альберт и продолжил растирать мазь. — Это состав для защиты от солнца. Без него я бы не пережил лето в Монтекалиде!
У поэта действительно была аллергия на прямые солнечные лучи, но я лишь недоверчиво хмыкнул.
— На улице дождь идет, Альберт.
— Не важно! — отмахнулся поэт и передвинул на край стола жестяную банку с закручивавшейся крышкой. На этикетке белокожий вампир преспокойно стоял под солнечными лучами и улыбался.
— Наука творит чудеса, — усмехнулся я, усаживаясь в кресло.
Альберт вытер излишки мази бумажной салфеткой, выкинул ее в корзину для мусора и спросил:
— Какими судьбами?
— Лилиана уехала повидать родителей.
— О! — обрадовался поэт, открывая ящик стола. — Значит, по времени мы не ограничены! — Он достал бутылку вина и принялся срезать сургуч. — Лео, что будешь пить?
— А как же репетиция?
— Уже закончилась. Но раз здоровье моей ненаглядной супруги снова в порядке, я могу позволить себе немного задержаться на работе!
— Елизавета-Мария заезжала днем?
— О да! — подтвердил Альберт. — Ее новый образ вызвал настоящий фурор! Уверен, об этом напишут в своих колонках все светские обозреватели!
— Рад за вас.
— Лео, ты не ответил — что ты будешь пить?
Я оглядел кабинет Альберта с единственным окошком под самым потолком и практически полным отсутствием мебели и спросил:
— А чай у вас можно заварить?
— Чай? — скривился Брандт. — Мы столько времени не виделись, а ты собираешься пить какой-то чай?!
— Это лечебный сбор. Надо привести нервы в порядок.
Поэт закатил глаза и покинул кабинет. Вскоре он вернулся и выставил на стол заварочник и чайник с кипятком.
— Забрал у швейцара? — догадался я.
— У ночного сторожа, — поправил меня Альберт и развел руками. — Ну и чего ты ждешь? Наливай!
Поэт откупорил вино, я принялся заваривать чай. Потом мы чокнулись стаканами и повели неспешный разговор обо всем сразу и ни о чем конкретно. Чайный сбор слепого рисовальщика подействовал на меня успокаивающе. Все проблемы стали казаться далекими и несерьезными, но сна при этом не было ни в одном глазу.
Ясная голова, бодрость и нежелание подниматься из кресла удивительным образом сочетались друг с другом, да и Альберт сегодня оказался в ударе и просто сыпал байками из своей театральной жизни.
Когда совершенно неожиданно для нас настенные часы пробили час ночи, поэт задумчиво потер переносицу и поинтересовался:
— А есть ли смысл ехать домой?
— Елизавета-Мария? — напомнил я.
— Будет дуться, но мне надо перевести дух. Давай как в старые добрые времена просто посидим и поговорим! Ты, я и никого больше. Семейная жизнь — это просто замечательно, но только знал бы ты, как я скучал по всему этому!
Альберт Брандт обвел рукой кабинет, и я кивнул, давая понять, что прекрасно понимаю его настроение. А как иначе? Всех нас время от времени посещают подобные мысли.
— Устроить тебе экскурсию? — предложил поэт.
— А давай! — не стал отказываться я.
Домой в итоге мы не поехали.
Альберт заснул прямо за столом.
К чести поэта, прикорнул он уже около семи утра, а всю ночь напролет болтал будто заведенный.
Я медленно и осторожно поднялся из кресла, ухватился за подлокотник, несколько раз присел, разминая ноги, и отправился в уборную. Облегчился, а на обратном пути завернул к вахтеру, на столе которого вчера вечером приметил телефонный аппарат. Смена вздорного дедка еще не началась, а ночной сторож где-то спал, поэтому никто не помешал мне позвонить в контору Рамона Миро.
И хоть особых надежд на успех я не питал, мой напарник оказался уже на месте.
— Лео, где тебя черти носят?! — прошипел он в трубку. — Я нашел твоего Линча еще вчера!
— Так быстро? — удивился я.
— Это его настоящая фамилия! — огорошил меня Рамон.
— Уверен?
— Мой человек в картотеке поднял личное дело — фотография совпадает с твоим рисунком.
— Что он натворил?
— Политический. Находится в разработке Третьего департамента по подозрению в связях с ирландскими националистами.
— Адрес?
— Есть.
— Заберешь меня от театра или лучше приехать на место самому?
Рамон надолго задумался, высчитывая расстояние, потом нехотя признал:
— Ты будешь там раньше. Только не лезь к нему один, хорошо?
— Диктуй адрес.
— Дом с зеленой голубятней на улице Гамильтона.
— А точнее?
— Гамильтона, пять, только номеров там нет. Ищи дом по голубятне. Линч снимает полуподвальное помещение, оно там одно.
— Понял.
— Знаешь, как добраться? Это Зеленый квартал…
— Я знаю, — перебил я Рамона, поскольку имел представление, где именно располагался район, заселенный ирландцами. Неподалеку селились выходцы из Восточной Европы, преимущественно поляки и русские, и в свое время мне пришлось прожить в той округе полгода или даже год.
— Дождись нас на улице, — потребовал Рамон. — Ничего не предпринимай. Понял?
— Договорились, — пообещал я и повесил трубку.
Потом быстро вернулся в кабинет поэта, снял с вешалки кожаный реглан, нацепил на голову фуражку и поспешил на выход, но по пути передумал и заглянул в показанный на вчерашней экскурсии запасник реквизита. Дверь запиралась на английский замок, и мне без всякого труда удалось вскрыть несложный запор парой простых булавок.
Да, я без зазрения совести обворовал Императорский театр. Умыкнул потрепанную драповую пальтейку, бесформенную войлочную шапку и кудлатую бороду с завязками. Все это запихнул в котомку с ремнем через плечо, захлопнул дверь и поспешил прочь, мысленно дав себе зарок при первой же возможности вернуть тряпье обратно.
Сейчас же без маскарада было никак не обойтись — кожаный реглан и фуражка были прекрасно знакомы убийце, а мне вовсе не хотелось схлопотать пару пуль в спину, дожидаясь приезда Рамона Миро.
Ближайшая станция подземки располагалась в пяти минутах ходьбы от театра, туда я и направился. Небо за ночь расчистилось, тротуар подсох, но жарко в кожаном плаще не было — с океана задувал прохладный ветерок. Он рвал валивший из труб дым и теребил ветви деревьев.
Голова легонько-легонько гудела после бессонной ночи, а в ушах немного звенело, но в целом самочувствие не беспокоило. Не обратив никакого внимания на истошные крики продавца газет, я влился в поток спускавшихся в подземку горожан, оплатил проезд и стал дожидаться поезда.
Вскоре закопченный паровоз в клубах пара и дыма притащил на станцию вереницу ничуть не менее замызганных вагонов; я занял место в углу и покатил на окраину. С каждой остановкой чиновников и служащих становилось все меньше; их модные плащи и аккуратные котелки постепенно сменялись поношенными куртками и кепками работяг.
Когда я покинул вагон, служащих оставалось совсем немного — наверное, это были сотрудники заводоуправлений, — и почему-то они казались изрядно напуганными. Нет, внешне это никак не проявлялось, просто оживший вдруг талант сиятельного уловил внутреннюю неуверенность этих людей.
Вероятно, все дело было в продолжающейся стачке.
На платформе я зашагал было к лестнице, но сразу тяжким грузом навалилась дремота. Меня буквально потянуло в сон, глаза стали слипаться, а окутавшие локомотив дым и пар зажили собственной жизнью и сложились в мрачную фигуру в плаще с накинутым на голову капюшоном.
Наваждение не продлилось долго. Голова резко мотнулась, и я очнулся. Поезд укатил, оставшиеся после него серые клубы дыма быстро рассеялись, лишь еще какое-то время плыл в воздухе белый завиток злобного оскала. Мне это совсем не понравилось.
Я развернулся и взбежал на лестницу. Поначалу перепрыгивал сразу через две ступеньки за раз, но очень скоро выдохся, да еще нестерпимо заломило простреленное бедро. Тогда я сбавил темп и зашагал навстречу потоку спускавшихся на платформу горожан уже без всякой спешки, не расталкивая людей и не работая локтями.
Покинув пропахшую запахом дыма станцию подземки, я поморщился из-за ярких лучей солнца, надел темные очки и свернул на одну из узеньких улочек застроенного трехэтажными домами района. Молодые парни, пускавшие по кругу папиросу с едким вонючим табаком, проводили меня пристальными взглядами, но цепляться не стали. То ли сошел за местного, то ли не показался легкой добычей.
Мне было все равно. Мало что так придает уверенность в собственных силах, как заряженный револьвер в кармане плаща и намерение пустить его в ход задолго до того, как ситуация выйдет из-под контроля.
По всем раскладам, я намного опередил Рамона Миро и потому не отказал себе в удовольствии заглянуть в знакомую закусочную с красочной красно-оранжевой птицей на вывеске. Впрочем, привело меня в «Жар-птицу», как именовалось местными обитателями это заведение, вовсе не желание вспомнить старые добрые деньки, а банальная сонливость. У меня попросту слипались глаза.
— Кофе. Черный, крепкий, без сахара, — попросил я по-русски, принялся расстегивать реглан и уточнил: — Что есть из горячего?
Официант задумчиво почесал за ухом карандашом и предложил:
— Возьмите пельмени или вареники.
— Что еще?
— Можем пожарить яичницу. И есть бефстроганов. Но он вчерашний.
— Давайте бефстроганов, — решил я, сел за стол и кинул под ноги театральную котомку, в которую перекочевал из кармана реглана «Веблей — Фосбери». — Кофе сразу!
Распахнулась дверь, вошли два потрепанных забулдыги, заказали по сто граммов водки и один на двоих бутерброд с селедкой. Выпили, закусили и отправились восвояси.
За счет подобной публики заведение и держалось на плаву: на разлив водку продавали втридорога, но винные лавки открывались позже, и поутру похмельным страдальцам идти было больше некуда.
Кофе оказался крепким и бодрящим, сонливость отступила, прояснилась голова. Я отвернулся к окну и постарался привести в порядок мысли. Последние дни меня тащил за собой поток событий, я не планировал своих поступков и даже особо не задумывался об их последствиях, а лишь реагировал на внешние раздражители. А подумать было о чем.
Наемный убийца, потеря контроля над собственным даром и пристальное внимание венценосной кузины давили тяжестью непреодолимых обстоятельств, и не было никакой возможности разрубить этот гордиев узел одним решительным ударом.
Можно было лишь методично и обстоятельно вытягивать из этого клубка отдельные нити. Сначала вывести из игры стрелка и его заказчика. Потом — прояснить судьбу профессора Берлигера. Если заведующий отделением пережил пожар, отыскать его и выяснить, как нейтрализовать эффект электротерапии.
И самое главное — не спать.
Я понятия не имел, какое задание приготовила для меня принцесса Анна, но заранее знал, что простым оно не будет.
Официант принес заказ, и хоть говядину в сметанном соусе приготовили еще вчера, вкус у нее оказался просто превосходный. Впрочем, водянистое и клейкое картофельное пюре я тоже съел без остатка.
Хороший аппетит показался добрым знаком, я в несколько глотков допил крепкий кофе и поднялся из-за стола.
— Скоро вернусь, — предупредил официанта, сунув ему синенькую пятерку.
Реглан с вешалки я забирать не стал, с собой прихватил одну лишь котомку. На выходе из закусочной на глаза никто подозрительный не попался, и я поспешил укрыться в пропахшем застарелой мочой переулке. Там натянул на себя драповое пальто, приладил на лицо кудлатую бороду и по самые глаза нахлобучил на голову бесформенную шапку. Клюка для хромоножки-попрошайки обнаружилась тут же — просто поднял с земли увесистую сучковатую палку.
С образом бродяги не вязались только новенькие ботинки и дорогие брюки, но поделать с этим уже ничего было нельзя. Оставалось лишь уповать на невнимательность местных жителей.
До улицы Гамильтона я дошел за пять минут и еще столько же времени убил на поиски нужного дома. Номеров на обшарпанных стенах и в самом деле не оказалось, но на одном из крытых шифером зданий мне посчастливилось углядеть ржавую табличку с цифрой «три», а на крыше соседнего обнаружилась та самая зеленая голубятня.
Палисадник со стороны улицы там зарос вишневыми деревьями, а двор хоть и был огорожен высоким каменным забором, но ворота давно сняли, и будка сторожа стояла с забитыми досками окнами. Хватало заколоченных окон и в самом доме. Впрочем, заброшенным он не был: между деревьями тянулись бельевые веревки, дымила одна из труб, пахло жареной рыбой и подгоревшей кашей, из какой-то квартиры доносился детский плач.
Окинув взглядом пустой двор, я сразу приметил рядом с крыльцом парадного спуск в полуподвальное помещение и без всякой опаски зашагал прямиком к нему. Попасться на глаза убийце я не опасался по той простой причине, что все окна его обиталища оказались забиты досками; в щелях между ними виднелось затолканное внутрь тряпье.
Навесной замок с двери подвала был снят, а значит, хозяин находился у себя, но я решил не пороть горячку и дождаться Рамона. Опустился на нижнюю ступеньку крыльца, а слишком уж добротные для бродяги ботинки прикрыл брошенной в ноги котомкой. Клюку положил на колени.
Стена и забор прикрывали от ветра, светило солнце, стало тепло и уютно, незаметно подкралась дремота. Я отчаянно зевал, но подниматься на ноги не решался. Дом жил своей жизнью, и мне вовсе не хотелось привлекать к своей персоне внимание местных обитателей.
А приблудившийся бродяга — да кому он интересен?
Дородная мамаша, за юбку которой цеплялось сразу два сопливых карапуза, грузно прошествовала через двор, даже не взглянув в мою сторону. Как не обратили никакого внимания на меня две сухонькие старушки, катившие одну тележку с провизией на двоих. Лишь перепачканный копотью и сажей трубочист попросил огонька, прежде чем выйти за ограду, да и тот совершенно точно был под хмельком. Очень уж характерно покачивало его из стороны в сторону при ходьбе.
А потом внизу лязгнул металлом дверной засов.
Выглянувший на улицу Шон Линч с удивлением воззрился на бродягу, но, к счастью, бесцветно-серые глаза убийцы не сразу приспособились к яркому солнечному свету, и на какой-то миг я, должно быть, показался ему безликим силуэтом, вырезанным из черной бумаги и теней.
И этого мига я не упустил.
Клюка угодила точно в переносицу, и рыжий стрелок отлетел обратно за порог. Тут же я спрыгнул с крыльца к подвальной двери и решительно шагнул внутрь. Убийца со сломанным носом потянулся за пистолетом, но вновь опоздал. Палка со всего маху шибанула его по голове и переломилась надвое, а ирландец без чувств распластался на полу.
Забрав у наемника карманный пятизарядный револьвер и перочинный нож, я сбегал за валявшейся на ступеньках котомкой, заодно запер на засов входную дверь. После этого запалил газовый рожок и принялся распарывать на длинные лоскуты сдернутую с кровати простыню. Полученными лоскутами примотал руки и ноги усаженного в массивное кресло ирландца к подлокотникам и ножкам, а потом не поленился заткнуть импровизированным кляпом рот и завязать глаза.
Шон Линч был сиятельным, и я не собирался рисковать. Опять же, все прошло настолько гладко, что волей-неволей закралось сомнение, к тому ли человеку направил меня Рамон. «Светить» лицо раньше времени было в этой ситуации нелучшей идеей.
Взяв со стола стеклянный стакан, я приставил его к носку поношенной туфли Линча, выпрямился и огляделся по сторонам. Вытянутое полуподвальное помещение со сводчатым потолком напоминало стрелковую галерею. Внутренних перегородок в нем не было, лишь в торцевой стене, каменной и капитальной, обнаружилась обитая железным листом дверь с парой сложных врезных замков.
Такие взломать мне было точно не под силу, но и не пришлось — ключи отыскались во внутреннем кармане пиджака хозяина подвала. Отперев дверь, я заглянул в небольшую каморку с деревянными полками вдоль глухих стен и сразу увидел убранный в угол тубус. Тут уж у меня отпали последние сомнения.
Из футляра для чертежей я извлек карабин фирмы «Кольт» с помповым механизмом перезарядки. Граненый ствол был кустарно укорочен, на его конце с помощью хомута и переходника закрепили странный металлический цилиндр. На всякий случай я передернул помпу, подобрал вылетевший на пол патрон и убедился, что калибр у оружия тот самый: тридцать два — двадцать, винчестер.
Тогда я вернул карабин в тубус и раскрыл лежавший на полке чемоданчик. В нем обнаружился угловатый самозарядный пистолет «Веблей — Скотт 18–76», на стволе которого был закреплен столь же громоздкий цилиндр, что и на винтовке. От оружия пахло пороховой гарью.
— Что за дьявольщина? — недоуменно пробормотал я и вдруг обратил внимание на полку, где лежала коробка с броской красной надписью «Maxim» и лаконичным пояснением: «Глушитель шума выхлопных газов». На вытащенной из нее пересылочной картонной тубе с жестяной крышкой значилось еще более краткое: «Глушитель Максима».
Глушитель шума выхлопных газов?
Я развернул рекламную листовку, взглянул на описание работы прибора, произведенного компанией известного оружейного изобретателя Хайрама Максима, и очень быстро разобрался в устройстве этой хитрой штуковины. Действительно, глушитель.
К эластичной каучуковой маске со стеклянными окулярами, шлангом из прорезиненного брезента и баллоном сжатого воздуха никаких инструкций не прилагалось, но я и так нисколько не сомневался в том, что именно благодаря этому дыхательному аппарату наемник не испытывал дискомфорта из-за паров едкого газа. Заинтересовала лишь сложная система линз, позволявшая закреплять несколько стекол одновременно. Я приложил маску к лицу и посмотрел на свет — все увиделось каким-то бесцветным и нерезким.
Тогда я снял с каждого окуляра по верхней синевато-серой линзе, но прежде чем успел оценить произошедшие изменения, из комнаты вдруг донесся стеклянный звон! Это очнувшийся ирландец попытался освободиться и невзначай опрокинул стоявший у ноги стакан.
Я приблизился, переложил «Веблей — Скотт» в левую руку и со всего маху врезал убийце по уху. Наемник вмиг потерял сознание от слишком сильного удара, голова его мотнулась и безвольно упала на грудь.
Не рассчитал, бывает.
Подавив тяжелый вздох, я прошелся по комнате с тряпкой, протирая все, до чего дотрагивался прежде. Оставлять отпечатки пальцев на месте преступления не следовало, а в том, что здесь в самом скором времени случится либо членовредительство, либо смертоубийство, у меня никаких сомнений уже не оставалось.
Закончив избавляться от улик, я с сомнением оглядел подвальное помещение и пришел к неутешительному для себя выводу, что полноценный допрос пленника провести тут будет чрезвычайно затруднительно, а затаскивать Линча в броневик на виду у его соседей — идея и вовсе хуже не придумаешь.
Пришлось отыскать среди хозяйского инструмента пару брезентовых перчаток и короткий ломик, забраться на стол под окном напротив входной двери и сначала отодрать с него доски, а затем вытянуть затолканное внутрь пыльное тряпье. Дотянуться до трухлявых досок, набитых с внешней стороны, оказалось куда сложнее, но результат того стоил: теперь я в любой момент мог вытащить ирландца в палисадник без всякого риска попасться на глаза другим жильцам. Оставалось только дождаться броневика.
Шон Линч очнулся раньше.
Он вдруг выплюнул кляп, шмыгнул сломанным носом и спросил:
— Кто тебя послал?
Пленник не мог не отдавать себе отчет, в сколь плачевном положении его угораздило оказаться, и все же в глухом голосе не прозвучало ни малейшего намека на страх. Желает поторговаться?
Что ж, почему бы и нет?
Подняв с пола опрокинутый стакан, я наполнил его водой и поднес к губам наемника. Тот напился и повторил свой вопрос:
— Кто тебя послал?
Я лишь усмехнулся.
— Скажи лучше, кто подрядил тебя убрать Леопольда Орсо.
— Это какая-то ошибка! — сразу пошел в отказ ирландец.
— Это хуже, чем ошибка, — разозлился я и со всего маху швырнул пустой стакан в стену. Стекло со звоном разлетелось на мельчайшие осколки, и убийцу передернуло, словно это прозвучал треск его собственных костей.
И страх. Я впервые почувствовал его страх.
— Кто тебя нанял? — поспешил я развить успех, но ирландец лишь сплюнул под ноги кровью и ничего не ответил.
Мимолетная слабость Линча прошла, он вновь обрел уверенность в себе, и тогда на меня накатил приступ ярости, столь сильный, что нестерпимо захотелось ухватить убийцу за распухший и кровоточащий нос и свернуть его набок.
Сдержаться помогло удивление. Злость была настолько чистой, что заполнила меня всего без остатка, как не случалось уже давно. Убийство санитаров психиатрической клиники было объективной необходимостью, меня толкнула на него не личная неприязнь, а холодный расчет. Профессора Берлигера я запугивал без присущего былого огня; просто пытался хоть немного растормошить мой уснувший талант. Сейчас же…
Сейчас единственным моим желанием было ухватить ирландца за кадык и вырвать его к чертям собачьим одним движением руки!
Я зажмурился, медленно выдохнул, а когда вновь открыл глаза, тени в дальнем углу сгустились в мрачную фигуру, с ног до головы закутанную в глухой балахон. Сплошь черное на черном, лишь под глубоким капюшоном двумя недобрыми огнями светились знакомые глаза.
— Отдай его мне! — потребовал Зверь, встав позади ирландца.
— И не подумаю, — отказал я альбиносу. — Тебе здесь делать нечего.
— Драть, Лео! — разозлился мой вымышленный знакомец. — Я выпотрошу его в два счета!
— Эй! — всполошился Шон Линч и завертел головой из стороны в сторону. — С кем ты разговариваешь?!
— Заткнись! — потребовал я и наставил указательный палец на альбиноса. — Отвали! Я сам справлюсь!
— Окстись, малыш! — не выдержал Зверь и, скинув с головы капюшон, одарил меня своим жутким оскалом. — Ты не справишься! Ты ноль без палочки! Пустое место! Без таланта ты никто и ничто!
Захотелось влепить зубастой сволочи пулю между глаз, но я сдержался.
— Отстань! Я подберу к нему ключ!
— У тебя нет на это времени!
Шон Линч рассмеялся.
— Понял! Строишь из себя психа, чтобы запугать меня? Ничего не выйдет!
— Мы еще даже не начинали, — плотоядно осклабился Зверь, выпростал руки из-под балахона, и в когтистой лапище возник ржавый клинок разделочного ножа.
— Держись от меня подальше! — отступил я назад, когда на острие лезвия сверкнула искра разряда.
Бесцветная кожа альбиноса светилась под напором распиравшей его изнутри силы, и вокруг головы трепетал едва заметный нимб, будто корона готового взорваться черного солнца.
— Да ты… — начал было Линч, но я оборвал его хлестким ударом тыльной стороной ладони.
— Заткнись!
— Продолжай в том же духе! — поддержал меня Зверь. — Только начни с ног и поднимайся выше! И не менжуйся, используй молоток!
— Скройся!
Альбинос пожал плечами, отступил к стене и растворился в тенях, лишь его жуткий оскал на миг задержался в воздухе.
— Издеваешься? — охнул я.
Зверь моментально проявился обратно.
— Нет, малыш, я не издеваюсь над тобой, — покачал он головой. — Я цепляюсь за последнюю ниточку! Тик-так, Лео, тик-так! Время уходит!
И он вновь исчез в тенях, на этот раз — уже окончательно.
Я вспомнил любимую мамину книгу «Приключения Алисы в Стране чудес», которую перелистывал и перечитывал не один десяток раз, и зябко передернул плечами. Если мой вымышленный друг обратился к образу Чеширского Кота, дела и в самом деле обстояли хуже некуда.
Но к черту! Сейчас от меня требовалось разговорить наемного убийцу, все остальное могло подождать. Действовать надо по плану.
— Действовать надо по плану! — повторил я вслух, отошел к плите и разжег газ.
Шон Линч явственно напрягся, но волновался он напрасно: я просто решил сварить себе кофе. Наполнил турку водой, на глаз насыпал черного ароматного порошка и вернулся к пленнику.
— Не беспокойся, Линч, — улыбнулся я, встав напротив пленника. — Я в своем уме. Два дня как из «Готлиб Бакхарт».
Ирландец лишь усмехнулся.
— А знаешь, как я попал в желтый дом? — поинтересовался я тогда. — Благодаря тебе, Шон. Помнишь Римский мост? Самое начало сентября…
Убийца покачал головой.
— Не понимаю…
— Не понимаешь? Ну и ладно! — усмехнулся я, подошел к плите и выключил газ. Перелил кофе в кружку с обколотым краем и прошелся по подвалу, внимательно посматривая по сторонам. — Больше всего сейчас я хочу ухватить тебя за шею и сдавить ее так, чтобы расплющилась гортань! Это у меня наследственное, знаешь ли. Но я борюсь с этим. Ты ведь простой инструмент, Линч, а мне нужен заказчик. Кто он? Скажи — и все закончится. Одна из моих бабок была ирландкой, в конце концов, мы должны держаться друг друга.
Лицо убийцы побледнело, но на его решимости это нисколько не сказалось.
— Не понимаю! — упрямо произнес он.
— Брось! Я уже отыскал твой инструмент. Просто решаю, каким образом выбью нужные ответы.
Убийца не произнес ни слова.
Я отпил горячего горького кофе, поставил кружку на стол и ушел в кладовку, оставив дверь открытой нараспашку. «Веблей — Скотт» с глушителем кинул обратно в чемоданчик с каучуковой маской, решив не полагаться на незнакомое оружие, и выдвинул стоявший на нижней полке ящик. Тот оказался забит дымовыми шашками, тогда я заинтересовался дорожным чемоданом, на удивление увесистым, и унес его в комнату.
Устроив чемодан на столе, я взломал ножом замки, откинул крышку и с изумлением уставился на ровные ряды линз. В одной только верхней подложке оказалось никак не меньше трехсот или четырехсот стекол, а ирландец на окулиста нисколько не походил.
Я на пробу вытащил один из прозрачных окуляров, поднес его к лицу и обнаружил, что все в подвале сделалось нечетким и расплывчатым. Взглянул через следующий — та же картина, за одним лишь исключением: фигура примотанного к креслу ирландца на общем нерезком фоне вдруг налилась совершенно нереальной четкостью. Глаз немедленно заломило, и он наполнился слезами.
Вернув линзу обратно, я отыскал сделанную каллиграфическим почерком пометку напротив ее гнезда и разобрал выведенное выцветшими чернилами: «7 ft».
Семь футов? От убийцы меня отделяло примерно два метра; я проверил другие линзы из крайнего ряда и обнаружил, что все они давали возможность фокусировать зрение на предметах, удаленных от наблюдателя на какие-то определенные расстояния.
Большинство стекол в других рядах было цветными. Все краски через них казались приглушенными, а зачастую пропадали вовсе, превращая мир в черно-белое кино. Предназначение странных линз оставалось для меня загадкой, пока я не посмотрел через оранжевый окуляр на дальнюю стену и не осознал, что четко, до мельчайших деталей различаю в темноте подвала прямоугольники кирпичей.
Светофильтры?!
Я продолжил эксперименты и вскоре убедился в верности этого предположения. Более того — комбинации стекол позволяли получать совершенно удивительные результаты!
И все встало на свои места. Мне стало ясно, чем объяснялась та невероятная точность, с которой Линч всадил две пули в мой висевший на вешалке реглан. Прежде чем зайти в бар, он вставил в окуляры каучуковой маски подходящий светофильтр!
Одни линзы придавали зрению убийцы необычайную остроту, другие позволяли видеть через дымовую завесу, третьи — не упускать из виду жертву; требовалось лишь заранее вызнать, какой расцветки одежду та предпочитает.
В баре я снял реглан, и это спасло мне жизнь. Мой синий костюм попросту слился с окружающими предметами, поскольку в тот раз светофильтры убийцы выделяли черную кожу реглана.
Вытерев слезящиеся глаза, я задумчиво постучал линзой о железный уголок чемодана и заметил, как Шон Линч скрипнул зубами, словно это легонькое позвякивание причинило ему невероятные страдания.
Или так оно и было?
— Непросто, наверное, было собрать столь обширную коллекцию? — усмехнулся я. — В наши дни толкового алхимика днем с огнем не сыщешь.
Убийца промолчал, но на его скулах так и заходили желваки.
Я метнул линзу в стенку, и она разлетелась на несколько частей.
По щеке стрелка скатилась крупная капля.
— Полагаю, есть особо ценные экземпляры? — подначил я его. — Вот этот оранжевый, насколько он тебе дорог?
Ирландец промолчал, тогда я зажал стеклышко в пальцах и переломил надвое. Одна из половинок расслоилась, но плотные брезентовые перчатки уберегли кожу от порезов.
— Хватит! — не выдержал Шон Линч.
Я оставил в покое чемодан с линзами, взял со стола кружку с остывшим кофе, сделал длинный глоток и потребовал:
— Рассказывай!
Мне удалось подобрать ключ к убийце, и мы оба это знали, но он лишь криво улыбнулся.
— А зачем это мне? Богач не унесет с собой богатство в царствие небесное.
— Ты бы еще про игольное ушко вспомнил! — разозлился я. — Не убий! Вот твоя заповедь!
— Цель оправдывает средства.
Я достал из чемодана очередную линзу, бросил ее себе под ноги и раздавил каблуком.
— Мертвецу линзы ни к чему, — хрипло выдохнул Линч, которого от стеклянного хруста перекорежило, словно ему раздробили мениск.
— Досадно будет остаться с кучей битого стекла, если вдруг мы договоримся, правда? — усмехнулся я, но решил не давить на убийцу слишком сильно и махнул рукой. — Ладно, назови свои условия!
Ирландец шмыгнул сломанным носом и покачал головой.
— Ну какие у меня могут быть условия? Это даже смешно.
Я наугад выгреб из чемодана пригоршню линз, кинул их на пол и принялся колотить стекляшки одну за другой принесенным из кладовки молотком.
— Хватит! — сорвался на крик Шон Линч. — Прекрати! Перестань немедленно!
— Тогда начинай говорить.
— Да я жив, лишь пока держу язык за зубами!
Я несколько раз взмахнул на пробу молотком и возразил:
— Ты жив, пока не закончились линзы. Потому что как только я примусь за кости, никакого резона оставлять тебя в живых уже не будет. Шон, ты знаешь, сколько в организме человека костей?
Линч определенно имел об этом некоторое представление, поскольку враз переменился в лице.
— А какой тебе резон оставлять меня в живых сейчас?
Я вздохнул.
Людям нужна надежда. Они рады обманываться, более того — иной раз прямым текстом просят обмануть их, поманив мнимой возможностью спастись.
Ирония судьбы заключалась в том, что у меня и в самом деле имелась веская причина пощадить Линча, в случае если он сдаст заказчика. Этой веской причиной было поручение принцессы Анны.
«Убей», — сказала она, а я не был готов лишить жизни человека только лишь из-за слова, данного моей венценосной кузине. И пусть подрядить на убийство наемника лишь самую малость менее аморально, сейчас это виделось мне идеальным выходом из этического тупика.
В конце концов, если некто умудрился настроить против себя будущую императрицу, он больше кого-либо другого повинен в собственной внезапной смерти.
Да, помимо надежды люди нуждаются и в оправданиях своих неприглядных поступков. Я себе оправдание нашел.
— Больше всего я сейчас хочу размозжить тебе голову этим молотком, — прямо заявил я ирландцу, — но это было бы неправильно. Ты лишь инструмент. И ты можешь быть мне полезен.
— Да ну? — усмехнулся Линч.
— Для психопата ты слишком тщательно готовишься к выходу на дело. Значит, работаешь за деньги. Но живешь в свинарнике, тобой явно движет не грех стяжательства. Ты идейный. Так посуди сам — какую пользу принесешь ты своему делу, забитый до смерти в этом подвале собственным молотком?
Убийца поморщился:
— Что ты предлагаешь?
— Ты сдаешь заказчика. Я поручаю тебе денежный заказ.
— Это неправильно. Я не работаю против своих нанимателей!
— С твоим нанимателем я разберусь сам, — отрезал я. — Имя цели сообщу завтра. Работать придется без подготовки.
— Вот так просто поверишь мне на слово? А если я солгу, просто возьму имя с потолка?
— Не так много людей могут желать мне смерти! — отрезал я. — Верить на слово я не буду. Проверю. И за тобой присмотрят, не сомневайся.
— Не слишком интересное предложение.
Я брезгливо ткнул носком ботинка чемодан с линзами и почесал зудевшее из-за театральной бороды лицо.
— Это лучше, чем сдохнуть на куче битого стекла.
— За меня отомстят, — гордо вскинул голову Шон Линч.
— Думаешь, борцам за независимость Ирландии больше заняться нечем? — рассмеялся я.
Наемник помрачнел.
— Жизнь и работа либо боль и смерть, — произнес я. — Выбор за тобой.
— Хорошо, — сдался Линч. — Меня нанял полицейский. Старший инспектор Моран.
— Дьявол! — поразился я. — Ты работаешь на Третий департамент?!
— Нет! — быстро выкрикнул ирландец. — Нет, он просто не оставил мне выбора!
Я развернулся и со всего маху швырнул молоток в стену.
Дьявол! Бастиан Моран не сумел засадить меня за решетку и решил взять правосудие в собственные руки! Вот же двуличная гадина!
Но сам я тоже хорош! Все это время разгадка была у меня под носом, а я не потрудился пошевелить мозгами! Серебряные пули! В меня стреляли серебряными пулями, но о том, что я оборотень, знало наверняка или только подозревало всего несколько человек. Вычислить заказчика можно было элементарным перебором!
Я несколько раз шумно вздохнул, похлопал по карманам пиджака и обнаружил, что блокнот и карандаш остались в реглане.
— У тебя есть ручка и бумага? — спросил я у Линча.
— Зачем еще? — насторожился убийца.
— Напишешь заявление на имя главного инспектора…
— Нет!
Настоять на своем я не успел: с улицы послышалось стрекотание порохового движка. Броневик Рамона въехал во двор, враз спутав мне все планы. Теперь убийцу придется выводить через главный вход на глазах у всех соседей.
Я встал за спиной у Линча и предупредил:
— Дернешься, вышибу мозги! — Затем отвязал его запястья от подлокотников и сразу скомандовал: — Руки! Руки за спину! И наклонись вперед! Живо!
Убийца послушно нагнулся вперед, тогда я спутал его запястья заново, стараясь затянуть узлы лоскутов так крепко, как только мог.
— Что ты делаешь?! — простонал Линч, который не хуже меня расслышал шум подъехавшего броневика. — Мне нельзя в полицию!
— Это не полиция! — успокоил я наемника, освобождая его ноги с помощью перочинного ножа. — Это за мной. Вставай!
— Глаза! — напомнил убийца.
Я сорвал с его лица повязку, накинул на связанные руки пиджак и подтолкнул к двери.
— Шагай! И без глупостей! Ты мне нужен, но дернешься — башку прострелю!
И, дабы подтвердить серьезность своих намерений, я взвел курок «Веблей — Фосбери».
Шон Линч ссутулился и зашагал на выход.
— Куда мы поедем? — спросил он.
— В надежное место, — ответил я и потребовал: — Лицом к стене!
Наемник повиновался, тогда я сдвинул засов и, распахнув дверь, вытолкнул его на лестницу.
— Выходи!
И мы двинулись к работавшему на холостом ходу броневику.
Пройти десять метров — что может быть проще для здорового человека в полном расцвете сил? Но при конвоировании опасного рецидивиста эти самые десять метров могут стать дорогой на тот свет. Поэтому, когда ирландец вдруг замешкался на лестнице, я упер ствол револьвера ему в поясницу и двинул свободной рукой меж лопаток.
— Шагай!
Вместо этого Линч попятился обратно и охнул:
— Какого черта?!
— Броневиков никогда не видел? — рыкнул я, глянул из-за плеча убийцы во двор и враз растерял всю свою уверенность. В башенке самоходного экипажа с размеренным гулом раскручивался ствольный блок нацеленного на лестницу гатлинга.
Я стоял ниже Линча, мне повезло.
Резким грохотом разорвала тишину сонного дворика пулеметная очередь. В лицо брызнула кровь; изрешеченное крупнокалиберными пулями тело ирландца навалилось на меня сверху и повалило с ног своей мертвой тяжестью. Я ужом вывернулся из-под него, заполз в подвал, захлопнул дверь и задвинул засов.
А миг спустя прочные доски взорвались тучей щепок! Прошившие их пули с гулом разлетелись по подвалу, рикошетя от каменного пола; меня не зацепила ни одна, но это было лишь делом времени.
На глаза попалось светлое пятно выбитого окна на другой стороне подвала, я оттолкнулся от стены и уже сделал первый шаг, когда вдруг гулко рвануло на лестнице. Взрыв сорвал дверь с петель, ударная волна нагнала меня и подтолкнула в спину, сбила с ног, кубарем покатила по полу.
Контузия заткнула уши ватной тишиной и мерзким звоном, но сознания я не потерял и даже сумел подняться на ноги. Отыскав взглядом вылетевший из руки револьвер, я шагнул к нему, и тут в дверной проем забросили сразу две ручных гранаты!
Я едва успел юркнуть в кладовку, прежде чем грохнул сдвоенный взрыв, и осколки впустую посекли каменные стены подвала.
Некстати вспомнились слова альбиноса: «У тебя нет на это времени»; я чертыхнулся и выдернул из тубуса помповый карабин. Сунулся с ним в подвал — и вовремя: на лестнице возникла едва различимая в пыли и дыму фигура полицейского в каске и бронекирасе.
Я выстрелил, метя по ногам. Просто не хотел брать грех на душу, убивая бывшего коллегу. Да и не пробить этим калибром кирасу…
Констебль выронил самозарядную винтовку и повалился на ступени, зажимая ладонями рану в бедре. Я передернул помпу и выстрелил вновь, на этот раз — намеренно выше, из желания отпугнуть остальных. С лестницы загрохотали ответные выстрелы, а потом раненого констебля вытащили на улицу и внутрь влетела очередная пара гранат.
За это время я успел натолкать в магазин карабина патронов, но только высунулся из кладовки после взрыва и сразу спрятался обратно: полицейские выломали с одного из окон доски и просунули в подвал трубу «Льюиса». Загрохотала непрерывная очередь; пули принялись дырявить мебель и высекать осколки из каменных стен.
Под прикрытием пулеметного огня констеблям ничего не стоило забросать меня гранатами, но на глаза вовремя попался деревянный ящик с дымовыми шашками. Не теряя времени, я ухватил увесистый цилиндр, выдернул чеку и зашвырнул его в подвал, а следом отправил еще один.
Комнату в один миг затянула непроницаемо-серая пелена едкого дыма, и, дабы не задохнуться, я сорвал забрызганную чужой кровью накладную бороду, натянул на лицо каучуковую маску и прицепил брезентовый шланг к баллону со сжатым воздухом, молясь про себя, чтобы ирландец не успел израсходовать всю дыхательную смесь.
Мне повезло: баллон пуст не был. Сунув его в повешенный через плечо подсумок, я набрал дымовых шашек и с чемоданчиком убийцы в руках выглянул в приоткрытую дверь. Закрепленные поверх обычных окуляров линзы-светофильтры позволили разглядеть в непроницаемых для обычного взгляда клубах дыма оброненный при падении «Веблей — Фосбери», и, как только грохот «Льюиса» наконец смолк, я подхватил револьвер и со всех ног бросился к выбитому окну напротив входной двери.
Заранее выбросив в палисадник дымовую шашку, я с заваленного осколками битой посуды стола взобрался на широкий подоконник, ударом чемоданчика выломал оставшуюся с внешней стороны доску и выполз в неглубокую каменную нишу. Без промедления выскочил из нее и перепуганным зайцем метнулся в кусты.
Палисадник к этому времени был уже полностью затянут серым едким маревом, но на улице сильный ветер быстро развеивал дым, поэтому я сначала зашвырнул один заряд к выезду со двора, а второй — на дорогу и лишь после этого перевалился через невысокий заборчик и рванул к дому напротив.
В каучуковой маске было душно и жарко, дыхание враз сбилось, а окуляры запотели, но рык порохового движка придал мне прыти. Послышались стук, скрежет и звон, словно водитель броневика из-за плохой видимости врезался в фонарный столб, и сразу вслепую загрохотал пулемет. Не чувствуя под собой ног, я влетел в соседний двор, выхватил из подсумка пару последних дымовых шашек и раскидал их в разные стороны, дабы окончательно запутать преследователей, а сам под прикрытием густой темно-серой пелены добежал до забора, набрал в грудь побольше воздуха и сорвал с головы каучуковую маску. Дыхательный аппарат сунул в чемоданчик убийцы, туда же кинул брезентовые перчатки, а залитое кровью драповое пальто попросту выбросил в кучу мусора.
После этого я перелез через ограду и поспешил прочь, откашливаясь и отплевываясь на бегу.
Ушел! Все же ушел!
Когда четверть часа спустя я добрался до «Жар-птицы», Рамон Миро спокойно сидел за одним из столов и с аппетитом поедал бефстроганов. При звуке распахнувшейся двери он на миг оторвался от тарелки, но сразу вернулся к трапезе.
— Чашку черного кофе, — попросил я официанта, уселся напротив крепыша и задвинул под стол чемоданчик убийцы.
— Вижу, ты не стал дожидаться нас и нашумел? — не скрывая недовольства, произнес Рамон, когда мы остались наедине.
— Вы долго ехали.
— Пробки, — пояснил мой бывший напарник. — Когда мы отыскали дом, там вовсю палили из пулемета. Извини, Лео, но сражаться с полицией мы не подряжались. На всякий случай я решил проверить твою любимую закусочную, увидел реглан и решил подождать. Просто подумал, если вдруг ты унесешь ноги, то непременно вернешься за плащом.
Я кивнул.
Официант выставил передо мной кофе; я пригубил горячий напиток и не ощутил ничего, кроме горечи. Слишком много кофе уже было выпито с утра.
— Сахар и сливки, пожалуйста, — попросил я, а когда официант ушел, потер виски и поинтересовался у Рамона: — И как там?
Крепыш понял меня с полуслова и пожал плечами.
— Не знаю. Мы близко подъезжать не стали. Что ты натворил?
Я налил из принесенного молочника в чашку немного сливок, кинул два куска сахара и принялся сосредоточенно размешивать кофе.
— Поначалу все шло хорошо, — произнес я после долгого молчания. — Но я немного просчитался. Линч работал на Морана…
— На старшего инспектора?! — вскинулся Рамон.
— Тише! — попросил я. — Да, на старшего инспектора Третьего департамента Бастиана Морана. Каким-то образом тот узнал о твоих расспросах и прислал людей зачистить следы. Они даже спрашивать ничего не стали, сразу открыли стрельбу.
— Тебя хотел убить Моран? — Крепыш отодвинул от себя тарелку и поднялся из-за стола. — Серьезно?!
— Сядь! — приказал я. — Сядь и успокойся. С Мораном я разберусь.
Рамон опустился на стул и нервно постучал пальцами по краю столешницы. Не требовалось быть великим физиономистом, чтобы прочитать явственно отразившееся на его лице недоверие. И страх. Охвативший бывшего напарника страх я ощущал без всякого таланта сиятельного.
— И как ты с ним разберешься, Лео? — нахмурился Рамон. — Собираешься его убить?
— Нет, — покачал я головой, намереваясь апеллировать к главному инспектору фон Нальцу. — У меня есть связи.
— У тебя есть связи, так зачем тебе я?
— Тебя я к этому делу больше привлекать не буду, — пообещал я. — Займись профессором Берлигером.
— В смысле?
— Выясни, погиб он при пожаре или нет.
— И если он жив?
— Просто отыщи его. Сам с ним поговорю. Это все.
— А если меня захотят допросить по делу Линча? Я ведь засветился, выспрашивая про него! Что мне говорить полицейским?
Я только плечами пожал.
— Придумай что-нибудь. И не забудь сжечь тот рисунок.
— Хорошо, — кивнул Рамон, достал бумажник и обреченно протянул: — А ведь я просто хотел уехать на Карибы…
— Чтобы там тебя проклял какой-нибудь жрец вуду? — усмехнулся я, поднимаясь из-за стола.
— Ну что у тебя за язык такой, Лео?
— Нормальный язык, — ответил я, снимая с вешалки реглан. — Избавляю тебя от иллюзий.
— Не трудись.
— Как скажешь. Подвезешь меня до Брандта?
— В центр не поеду, — отказался Рамон. — Заторы на дорогах просто чудовищные.
— Тогда катись сразу в «Готлиб Бакхарт», а меня высади у подземки.
— Это можно.
Рамон расплатился за завтрак, получил у официанта бумажный пакет с лепешками для племянника и распахнул входную дверь.
— Идем, Лео, — позвал он меня. — Броневик — в соседнем переулке.
Я подхватил чемоданчик, и мы отправились в путь.
Сначала от беспрестанной тряски на неровной брусчатке меня укачало в броневике, затем я несколько раз проваливался в сон под стук колес подземного поезда. Клевал носом, вздрагивал, пугая окружающих резкими движениями, но через какое-то время все повторялось по новой.
На улицу вышел словно вареный овощ. Голова кружилась, ноги подгибались, сорочка на спине пропиталась от пота. Но хоть не тошнило…
На ступенях станции подземки какой-то бойкий мальчишка попытался всучить мне рекламную листовку, я отмахнулся от него и, едва не сбив тележку торговца газетами, зашагал прочь. На свежем воздухе сознание постепенно прояснилось, и когда я свернул на улицу Яблочкова, то уже окончательно пришел в себя, разве что немного неровно постукивало из-за выпитого кофе сердце.
Зато ощущался прилив сил и совсем расхотелось спать. Это радовало.
Очень радовало.
Неожиданно за спиной раздалось непривычно мягкое урчание порохового движка, и на проезжую часть из переулка выкатилась длинная самоходная коляска с хромированными бочонками фар и затейливой решеткой радиатора. Я потянул из-за пояса револьвер, но в распахнувшуюся дверцу нагнавшего меня экипажа выглянул Уильям Грейс. Сбоку от него неподвижно замерла с закрытыми глазами фрейлина-оракул. Шляпки с вуалью на этот раз на ней не было, и черные волосы свободно ниспадали на плечи; под сиденьем лежали сброшенные с ног туфельки.
— Забирайтесь, Леопольд! — потребовал лейтенант лейб-гвардии. — Да быстрее же! Быстрее!
Я немного поколебался, но все же влез на обтянутое коричневым вельветом сиденье, убрал чемоданчик под ноги и захлопнул за собой дверцу.
Уильям Грейс без промедления постучал в перегородку между пассажирским салоном и водителем, и экипаж тронулся с места, плавно набирая ход. Фрейлина при этом даже не пошевелилась. Оракул, без всякого сомнения, пребывала в глубоком трансе: стискивавшие жемчужную нить пальцы побелели от напряжения, на опущенных веках отражалось движение глазных яблок, медленно-медленно вздымалась обтянутая блузой с глубоким декольте грудь.
— Что-то случилось? — спросил я, гадая, чем вызвано появление неразлучной парочки на этот раз.
— Ты не спал сегодня! — произнес Уильям Грейс таким тоном, словно обвинял в государственной измене.
Впрочем, так оно и было: бодрствовал всю ночь напролет я не вовсе из-за бессонницы, а желая избежать встречи с принцессой Анной.
— Не было времени на сон, — пожал я плечами.
— Бегал от бывших коллег? — усмехнулся лейтенант.
— В смысле?
Уильям Грейс посмотрел на меня с нескрываемым недоумением.
— Леопольд, со вчерашнего вечера ты объявлен в розыск по требованию Третьего департамента! Не знал?
— Нет, — ответил я, весь так и обмирая внутри. — Это какое-то недоразумение. Главный инспектор заверил…
— В экипаж главного инспектора вчера бросили ручную бомбу, — ошарашил меня лейтенант новым заявлением. — Фридрих фон Нальц мертв. Ответственность за покушение взяли на себя анархисты.
— Дьявол! — только и вырвалось у меня. — Кого назначили вместо него?
— Министр юстиции по личной просьбе герцога Логрина поручил временное руководство полицией старшему инспектору Морану.
Я шумно выдохнул и посмотрел на собеседника в упор.
— Это все Моран, — прямо заявил я. — Сукин сын! Он хочет меня убить!
— Зачем это ему?
— Это личное. Вы должны прикрыть меня от него!
Уильям Грейс только посмеялся.
— Мы не станем делать этого, — отрезал он. — Короне не нужен такой скандал. Выпутывайся сам.
— Если меня арестуют…
— Не попадайся!
— Вы должны осадить Морана!
— Нет никаких «мы»! — взорвался Уильям Грейс. — Есть впавшая в кому наследница престола, опальный лейтенант лейб-гвардии и фрейлина-морфинистка! А больше — никого! Остальные… — Лейтенант успокоил дыхание и хрустнул костяшками пальцев. — Занимают выжидательную позицию. И это в лучшем случае. Многие нам откровенно противодействуют.
Я откинулся на мягкую спинку сиденья и выдохнул:
— Драть!
В этот самый момент фрейлина разжала стискивавшие жемчужную нить пальцы, отняла руку от своей груди и положила ее на пах лейтенанта.
— Мой дорогой Вилли, — мягко промурлыкала она, не открывая глаз, — вы, должно быть, все еще сердиты на меня за ту недостающую жемчужину, но прошу — следите за своим языком! У вас в кальсонах не бусины, оторвутся — обратно не пришить!
Длинные тонкие пальцы с ярко-красным маникюром явственно напряглись, лейтенант судорожно сглотнул, и его открытое мужественное лицо сделалось лилово-пунцовым.
— Я учту, — выдохнул он из себя обещание, вжимаясь в спинку сиденья.
Для фрейлины этого оказалось достаточно, она вернула руку себе на грудь, но теперь пальцы не стискивали бусы, а беспрестанно пропускали между собой отдельные жемчужины, словно это были четки.
Уильям Грейс прочистил горло, ослабил воротничок сорочки и, глядя куда-то в сторону, уверил меня:
— Леопольд, после того как вы исполните поручение ее высочества, все переменится к лучшему. Мы сможем защитить вас от полиции, обещаю.
— А ее высочество не может повлиять на регента во сне? — предложил я свой вариант. — Что стоит ей похлопотать за своего родственника?
— Талант ее высочества не всесилен. От него можно закрыться. С герцогом ее высочество отношений не поддерживает.
— Ясно.
Желая обдумать слова собеседника, я отодвинул закрывавшую окно шторку и выглянул наружу. Мы как раз проезжали мимо дома Альберта Брандта, и на глаза попался подозрительного вида тип в штатском, якобы занятый починкой слетевшей велосипедной цепи. А только шпик скрылся из виду, из бокового проезда вывернул сверкавший свежей полировкой самоходный экипаж; он пристроился нам в хвост и покатил следом.
— Это ваши люди? — спросил я, на всякий случай откинув полу пиджака с заткнутого за ремень револьвера.
— Успокойтесь, Леопольд! — шикнул на меня лейтенант. — На всякий случай мы перекрыли улицу с обеих сторон.
Я запахнул пиджак и спросил:
— С чего вы вообще взялись караулить меня здесь?
Фрейлина издала протяжный стон.
— О мужчины! Вечно думаете не о том!
Лейтенант искоса глянул на свою спутницу, слегка отодвинулся от нее к дверце и предложил:
— Переходите к делу.
Но я так быстро закрывать эту тему не собирался.
— Вы ведь не следили за мной, так?
— Какое эталонное занудство! — протянула фрейлина, открывая глаза; сегодня они едва светились и выглядели покрасневшими. — Леопольд, мальчик мой! Вы совершенно правильно рассудили, что пока не уснете, ее высочеству до вас не добраться. Но мозг не может обходиться без отдыха. Вы несколько раз задремали в подземке, и ее высочество сообщила об этом нам. Но это все не важно. Вам стоило задать совсем иной вопрос.
— И какой же?
По ярко накрашенным губам оракула скользнула игривая улыбка, а в ее худом лице проскользнуло нечто лисье, отчего у меня по спине пробежали колючие мурашки.
— Скажи: «Чего вы хотите от меня?» — потребовала фрейлина и, отлипнув от спинки сиденья, подалась вперед. — Ну же! Скажи! Говорить — это так просто!
Я отвел взгляд от глубокого декольте и спросил:
— Что я должен сделать?
— Да ничего особенного, мальчик мой! Вам просто нужно уснуть.
— Уснуть?!
— Проблемы со слухом? — изогнула фрейлина выщипанную бровь. — Да, Леопольд, просто уснуть. Прямо сейчас.
Уильям Грейс с сомнением посмотрел на спутницу и засомневался:
— Это действительно необходимо?
Фрейлина с обреченным вздохом повернулась к нему и напомнила:
— Что я сказала минуту назад о мужском складе ума, Уильям? Вы шутите о женской логике, но вечно задаете глупые и никчемные вопросы, ответ на которые должен быть очевиден даже существам со столь ограниченными интеллектуальными способностями.
— У вас не вышло достучаться до ее высочества?!
— Ваше полное имя Уильям Очевидность Грейс?
Лейтенант поджал губы и отвернулся, а оракул вновь обратилась ко мне:
— Вам придется уснуть, Леопольд.
От меня теперь ничего уже толком не зависело, поэтому я не стал протестовать, а вместо этого со смешком откинулся на спинку сиденья и вытянул ноги.
— Можно попробовать. Правда, я недавно выпил пол-литра кофе, поэтому придется какое-то время подождать.
Но фрейлина ждать не намеревалась и вытащила из ридикюля небольшой стеклянный пузырек, по самую пробку заполненный маленькими серыми таблетками.
— Прямо сейчас, мальчик мой, — это значит прямо сейчас. Это поможет вам уснуть.
— Вы серьезно?
— Мы и так потеряли слишком много времени! — поддержал спутницу Уильям Грейс. — Больше ждать нельзя. И не забывайте: вы дали слово!
— Не упрямьтесь! — очаровательно улыбнулась фрейлина, сворачивая крышку с пузырька. — Будете хорошим мальчиком, и я вас поцелую!
Она вытряхнула себе на ладонь таблетку, протянула ее мне и жестким, не терпящим возражений тоном потребовала:
— Проглотите это, Леопольд. Немедленно!
«Ничто» — странное слово. «Ничто» — это то, чего нет, но разве такое возможно?
Уберите любую вещь — останется пустота, откачайте из лабораторной колбы воздух — получите вакуум. Никакой научный эксперимент не позволит вам получить пресловутое «ничто». Это ведь чисто философское определение, а отнюдь не физическое.
Ничего полезного. Ничего важного. Ничего страшного. Просто нечто, не имеющее для человека значения здесь и сейчас.
Я думал так, пока «ничто» не раскинулось вокруг меня, не поглотило с головой, не растворило в себе.
Мир перестал существовать, исчезли мысли, прахом развеялись желания и устремления. Я был ничем и всем одновременно.
Наверное, такое состояние и называют нирваной.
Затухание, угасание, иссякание, успокоение.
Смерть?
Нет, вовсе нет. Пусть я и не помнил доподлинно, каково это — умирать, но подсознательно ожидал от смерти мимолетной вспышки боли, как от пореза опасной бритвой, и долгого холода могильного льда. Здесь подобного не было и в помине.
Электромагнитным излучением я пронзал эфир, и мне не было ни холодно ни жарко. Чувства остались далеко позади. Там же, где осталось и мое тело, — на заднем сиденье самоходного экипажа, неспешно катившего по узеньким улочкам Старого города.
Таблетка фрейлины оказалась чудо как хороша.
А потом меня ослепило нестерпимое сияние бившего прямо в глаза солнца. Я потянулся прикрыть ладонью глаза и с ужасом осознал, что плаваю в эфире посреди бескрайней космической пустоши. Где-то невероятно далеко горели крупные звезды, но на фоне оранжевого шара солнца с косматой плазменной короной они просто-напросто терялись.
«Сон! — вспомнил я. — Это всего лишь сон!»
И сон, вне всякого сомнения, чужой.
Словно ответ на пробуждение самосознания пространство шелохнулось, и прямо напротив ослепительного шара возник крылатый силуэт. Свет по-прежнему слепил глаза, и деталей было не разобрать, но почему-то показалось, что силуэт этот — женский.
Силой собственного воображения я попытался притушить сияние слишком яркой звезды, а когда из этого ничего не вышло, предпринял попытку сдвинуться от нее в сторону, и вновь нисколько в своих устремлениях не преуспел. Чужое сновидение оказалось невосприимчиво к моим мысленным приказам.
— Кузен! — с укором произнесла принцесса Анна. — Вы разочаровываете меня!
Силой таланта сновидца наследница престола наделила себя ангельским обличьем и потому не испытывала никакого дискомфорта от пребывания в космическом пространстве. А вот меня никак не оставляло ощущение, что стоит только перерезать невидимую нить, как я тотчас рухну вниз и, подобно метеору, сгорю в атмосфере Земли, чей голубовато-зеленый шар плыл прямо под нашими ногами.
— Кузен!
Я вздрогнул от окрика, но сразу взял себя в руки и усмехнулся.
— К чему эти нравоучения, кузина? Говорите, что вам от меня нужно, и покончим с этим!
Крылья ангела плавно колыхнулись, принцесса неуловимым образом приблизилась, но, как и прежде, ее фигура осталась для меня непроницаемо-черным силуэтом, словно дело было вовсе не в бивших ей в спину солнечных лучах.
— Вы отдаете себе отчет, что в моей власти оставить вас здесь навсегда? — прошептала Анна. — Кузен! Вам не укрыться от меня, вы дали слово. Я могу явиться в любой ваш сон и заточить в любую темницу, какую только пожелаю! Продолжите уклоняться от встреч со мной впредь, и я воссоздам самый страшный ваш кошмар, какой только отыщу!
— Ближе к делу!
На меня повеяло лютым гневом, словно дотянулась плазменная корона солнца.
— Кузен, вы не осознаете всей серьезности ситуации!
— Нет! — рявкнул я в ответ. — Это вы перестали различать сон и явь! Если меня убьют, я не выполню ваше поручение! Подумайте об этом! Для сохранения собственной жизни мне пришлось не спать — и я не спал. Надо уметь правильно расставлять приоритеты!
— И на каком месте среди ваших приоритетов стоит данное мне слово?
Я задумался, как ответить, но не слишком долго, дабы еще больше не обострять ситуацию.
— На втором. На первом, как и у любого другого, моя собственная жизнь.
— Как у любого другого! — взъярилась принцесса. — А для меня ваше промедление смерти подобно! Что вы на это скажете, кузен?!
Жутко не хотелось оправдываться, но долгие блуждания по снам не лучшим образом сказались на психическом здоровье наследницы престола, поэтому я постарался хоть как-то сгладить ситуацию.
— Вы сказали: «убей», но не сказали кого.
— Нас прервали, — уже обычным своим тоном произнесла принцесса.
— Что это было, тот огненный дождь?
Лично я подозревал, что всему виной нестабильность психики принцессы или, быть может, подобным образом во сне проявилась проводимая в реальности физиотерапия, но ответ поразил меня до глубины души.
— Не что, а кто.
— Еще один сновидец?!
— Больше чем просто сновидец. Тот, кто спит в нашей крови, в крови сиятельных, — ответила кузина и замолчала, но ненадолго. — Сжигающий столицу дождь снился мне с самого детства, — поведала она после некоторой заминки. — Но тогда это были простые кошмары, а после операции на сердце видения стали неотличимы от реальности. Я жутко устала раз за разом сгорать заживо! Если такова цена моего исцеления, не лучше ли было спокойно прожить отмеренный мне срок?
— Цена исцеления? Что вы имеете в виду? — удивился я, машинально потирая располосованную шрамами грудь.
— Мое сердце заменили твоим, — напомнила принцесса Анна. — Но наши предки пролили слишком много крови падших, на двоих в нас с тобой чересчур много силы. Никому не дано вместить в себе столько.
Слова кузины поставили меня в тупик.
Тот, кто спит в крови?
Что за бред?!
— Не понимаю! — честно признался я.
Принцесса Анна рассмеялась и спросила:
— Знаешь, почему сиятельных отодвинули от всех важных постов, назначив на синекуры в колониях и отдаленных провинциях?
Не было никаких причин скрывать свою осведомленность в этом вопросе, и я спокойно произнес:
— Заговор. Часть сиятельных после смерти императора Климента решила поддержать герцога Аравийского в его притязаниях на престол.
— И это тоже, — подтвердила принцесса. — Но не только. Истинной целью было не допустить возникновения династий сиятельных, не дать собраться всей проклятой крови в одном человеке, пусть и многие поколения спустя. Именно по этой причине на роль моего супруга никогда не рассматривались сиятельные.
В иной обстановке слова кузины лишь рассмешили бы меня своей нелепостью, но сейчас под воздействием неизвестного препарата я воображал себя парящим меж звезд и потому с неожиданным спокойствием поинтересовался:
— И чем это чревато? Что случится, если кто-то соберет в себе слишком много силы?
— Тогда пробудится тот, кто спит, и покарает отступников. Нас всех, все человечество.
Я рассмеялся.
— Удивительные фантазии рождаются у механистов, когда они приходят к выводу о наличии неких высших сил! Надо же было так перекроить на собственный лад предсказание о явлении антихриста!
— Это не фантазия! — резко возразила принцесса. — Что ты знаешь о законах наследственности? О накоплении во внутренних органах человека металлов? О мутации живых организмов под воздействием разного рода излучений? Теории Дарвина, наконец?!
— Пустые слова.
— Отнюдь нет! Я лично читала доклад, где приводилось научное обоснование рождения сверхчеловека при достаточно длительном скрещивании сиятельных, не состоящих в близком родстве.
— Сверхчеловека?
— Механисты! — фыркнула принцесса. — Прячутся от истины за ширмами формулировок. В нашей крови спит проклятие, кузен! Или ты действительно полагаешь, что падшего можно убить, просто вырезав сердце титановым клинком?
— Говорят, будто сила падших несет в себе отпечаток их воли, — нейтрально заметил я, рассчитывая потянуть время. Если до пробуждения принцесса не успеет сообщить имя жертвы, у меня появится как минимум двенадцатичасовая отсрочка.
— Падшие и есть сама сила! Они не умерли, не исчезли без следа, они просто растворились в нас, в сиятельных!
— Кровью падших был залит весь Новый Вавилон, — произнес я тогда, наблюдая за окутанным белесым маревом шариком Земли. — Десятки тысяч людей оказались окроплены ею! Три четверти их скончалось от аггельской чумы в первые месяцы после свержения падших. А сколько впоследствии умерло бездетными? В нынешних сиятельных растворена просто мизерная часть былой силы!
— Все совсем не так, мой дорогой кузен, — возразила принцесса Анна. — Умерли те, кого обожгла отрава и не досталось силы.
— Как так?
— Люди страшились падших, даже когда те лишись всех своих способностей. Они опасались навлечь на себя их предсмертное проклятие, да и титановых клинков в столице было наперечет.
— И что с того?
— Кровь, которой залили Новый Вавилон, была кровью людей! Старая аристократия защищала своих владык до последнего, некоторые гарнизоны и военные части выступили на их стороне. В городе шли бои, но мало кто из падших был убит в тех столкновениях. Их за редким исключением не убивали, а казнили. И на весь город было всего несколько палачей.
Я мысленно кивнул. Площади Нового Вавилона были красными не только в силу природной расцветки гранита, но и по причине намертво въевшейся в этот самый гранит крови падших. Во времена моего детства любой беспризорник назубок знал места казней и за полфранка готов был провести любознательных приезжих по Дворцовой площади, площади императора Климента или мосту Броуна, а за более щедрое вознаграждение — и по не столь известным, но едва ли менее кровавым закуткам Старого города.
— Именно палачи приняли на себя львиную долю силы падших, — продолжила принцесса Анна. — Что-то перепало их помощникам и охранникам, а простым горожанам, которые бесновались на залитых кровью площадях, остались сущие пустяки.
— Но прокляты все были в равной степени, — невесело усмехнулся я.
— Не прокляты, а отравлены, — поправила меня кузина. — Впрочем, речь не об этом. Мой дед забивал падших на Императорской площади, а его брат — в Риверфорте.
Принцесса имела в виду герцога Аравийского, от которого моя бабка понесла маму. Этот факт и породил ее опасения, что на двоих в нас слишком много силы падших.
— Ерунда… — засомневался я, но с ходу опровергнуть это безумное измышление не смог и замолчал, подбирая слова, а потом под ногами вдруг разлилось ослепительное сияние, полностью затмившее собой свет солнца и разметавшее клубившуюся вокруг принцессы тьму.
В своем сновидении кузина вообразила себя крылатой женщиной с нескромно зрелыми формами, но мне не было никакого дела до ее наготы: спину невесть с чего пронзила невыносимая боль. Меж лопаток набух огромный горб, кожа лопнула, и на волю вырвались два ангельских крыла. С легким хлопком они расправились, и брызнувшая с них кровь невесомыми каплями зависла в пространстве.
Я заорал от невыносимой муки, а лучи солнца ударили в распахнувшиеся крылья и толкнули их, как ветер толкает паруса кораблей. Меня закрутило и отбросило прочь, реальность чужого сна прогнулась, и стремительной стрелой я рухнул вниз, прямиком к земле.
— Он пробуждается! — крикнула кузина, падая рядом.
Умело сложив крылья, она первой ворвалась в атмосферу планеты, а я обмер в ожидании жесткого столкновения с воздухом, но вместо удара ощутил лишь лютый жар. В мгновение ока мы с принцессой промчались над континентальной Европой, пересекли пролив и двумя огненными кометами рухнули на Новый Вавилон.
Над самыми крышами домов принцесса распахнула крылья и выровняла полет. Я последовал ее примеру и мимолетом сшиб башенку какого-то замка, но удержался в воздухе и вслед за кузиной пронесся над объятым пламенем городом.
Вместо теней по земле за нами текли реки огня…
Я вздрогнул и очнулся на заднем сиденье самоходного экипажа, который, как и прежде, ехал по извилистым улочкам Старого города.
— Проклятье! — выдохнул я, едва ворочая пересохшим языком. — Вот же дьявол…
А потом взглянул на сиденье напротив и замер с открытым ртом. На меня ясными светлыми глазами сиятельной смотрела хрупкая молодая девушка с кожей столь бледной, словно на нее никогда не падали солнечные лучи.
— Ваше высочество… — опешил я и только после этого сообразил, что не проснулся окончательно, а всего лишь вырвался из одного сна в другой.
— Оставьте эти формальности, кузен! — рассмеялась принцесса Анна. — Не возражаете, если я пока побуду в вашем сне? В моем невыносимо пахнет гарью.
— И серой, — сказал я, уловив знакомый запах, а также вонь горелой плоти и чего-то еще, даже более отвратительного.
— И серой, — подтвердила кузина.
— Зачем это все? К чему прыгать из одного сна в другой, будто блохи — по бродячим собакам?
— У вас богатое воображение, кузен. Наверное, оно и разбудило его…
— Вздор! Это просто засевший в вашем подсознании кошмар! Фобия. Страх. Комплекс. Избавьтесь от него! Избавьтесь — и живите спокойно!
— Сейчас речь не обо мне! — разозлилась кузина, и ее бледные щеки тронул легкий лихорадочный румянец. — Вы дали слово…
— Дал.
— …и должны убить герцога Логрина!
Я должен убить регента? Действительно должен?!
— Вы дали слово! — повторила принцесса.
— Драть! — выдохнул я, обессиленно развалился на сиденье и рванул ставший вдруг слишком тугим ворот сорочки.
Я и в самом деле был обязан выполнить просьбу кузины. Для сиятельных слово не пустой звук. Дай клятву — и окажешься связан этим обязательством навсегда.
Я зажал лицо в руках, помотал головой, потом вскинулся и спросил:
— Зачем вам это?
— Так ли важна причина?
— А сами как думаете? — не сдержался я. — Важна! Разумеется, важна!
Бледное лицо принцессы осталось бесстрастным.
— Вам так нужно ощущать собственную правоту? — с легким оттенком презрения поинтересовалась она. — Герцог — узурпатор. Этого вам недостаточно?
— Это лишь слова!
— Это слова наследницы престола! — выкрикнула кузина, и глаза ее засияли бесцветным огнем. — Мало моего слова?! Действительно?
— Нет, но…
Принцесса не дослушала.
— Ко мне не допускают врачей! — заявила она. — Моих собственных врачей! Назначенные герцогом коновалы ничего не знают об операции на сердце, их задача — поддерживать меня в стабильном состоянии, и не более того. А я не хочу провести следующие полвека в коме! Не желаю!
— Хорошо! — вскинул я перед собой открытые ладони. — Вы подозреваете герцога в измене, но почему не обратитесь напрямую к членам императорского совета?
— Все зашло слишком далеко. Никому нельзя доверять.
— А мне можно?
— Если герцог узнает о вашем существовании, он вас уничтожит. Вам, кузен, я доверять могу.
Я не нашелся что на это ответить, только спросил:
— И на полицию вы тоже влияния не имеете?
Принцесса покачала головой.
— Фон Нальц был хорошим человеком, но теперь герцог назначил на его место кого-то своего. А почему вы спрашиваете?
— Недоразумение, — поморщился я и спросил: — Вы хоть понимаете, что у меня нет ни единого шанса на успех? Мне просто не проникнуть во дворец.
— Вам и не придется этого делать, — ответила принцесса Анна. — Завтра в полдень герцог посетит Императорский монетный двор. Будет согласовывать со смотрителем эскизы памятных монет.
— Информация точная?
— Визит был запланирован еще на прошлой неделе. Мне удалось отыскать информацию об этом в одном из снов его референта.
— А вы не можете забраться в голову регента?
Кузина скривилась.
— Нет, герцог благоразумно не видит снов.
— Как такое может быть?
— Вас интересует название таблеток? — улыбнулась принцесса Анна. — Нет, кузен, они вам не помогут. Только не сиятельному с вашим воображением. Проще сразу пустить пулю в лоб.
— Возможно, так и придется поступить, если покушение провалится.
— Так постарайтесь, чтобы оно не провалилось! — отрезала кузина. — Экипаж герцога не бронирован, узнаете его по гербам на дверцах. Как действовать — решать вам. Только не забывайте, что стоит на кону! Второго шанса не будет! Помогите мне, и я решу все ваши затруднения с полицией.
— Обещаете?
— Они больше не побеспокоят вас.
Я кивнул, распахнул дверцу самоходного экипажа и вывалился в серое мягкое ничто.
Мне приходилось засыпать при разных обстоятельствах и при разных обстоятельствах просыпаться, но местонахождение при этом обычно не изменялось. Где лег, там и встал.
А на этот раз я отключился в роскошном салоне самоходного экипажа, а очнулся на каменной набережной под мостом через Ярден. Голову заботливо устроили на трофейном чемоданчике ирландского убийцы, в руку вложили пузырек с чудодейственными таблетками фрейлины.
«Выпей меня!» — гласила надпись на неровно приклеенной к нему бумажке. Почерк был женским.
Захотелось выкинуть пузырек в реку, но я передумал и сунул его в карман. Потом уселся на холодных камнях и прикоснулся к лицу; на пальцах остались следы ярко-красной помады. Фрейлина оказалась человеком слова и свое обещание сдержала.
«Чтоб тебе пусто было!» — беззлобно ругнулся я, вытер щеку носовым платком и вытащил из кармана револьвер. Переломил его, убедился, что все патроны на месте, и спрятал обратно.
В голове звенела пустота, и не знаю, как долго я просидел бы под мостом, но тут с другой его стороны замаячили фигуры констеблей. Пришлось подниматься на ноги и плестись по набережной в противоположном направлении.
К счастью, полицейские мной не заинтересовались.
Кожаный плащ послужил не лучшей защитой от холода, и после сна на камнях тело задеревенело, а из носа текли сопли, поэтому в первом же попавшемся на глаза уличном кафе я заказал бокал горячего глинтвейна. К вину со специями попросил принести пару вафель со взбитыми сливками, а потом взмахом руки подозвал тащившего на плече стопку газет парнишку. Свежий номер «Атлантического телеграфа» обошелся в десять сантимов.
Отпив подогретого вина со специями, я расправил газету и без особого удивления увидел, что вся первая полоса посвящена убийству главного инспектора полиции Фридриха фон Нальца.
Где-то в глубине души шевельнулась мысль о том, каким потрясением это известие стало для его дочери, но воспоминания о былой любви недолго занимали меня. Чем дальше, тем сильнее мое чувство к Елизавете-Марии фон Нальц казалось бесовским наваждением.
Да и о чем тут волноваться? У нее есть муж, с ней все будет хорошо.
А вот у меня… у меня впереди была полная неопределенность, и ничего хорошего ближайшее будущее не сулило даже при самом лучшем раскладе.
Убить регента, подумать только! Кстати… а если подумать?
Я сделал глоток начавшего остывать глинтвейна, с удивительным для последнего времени аппетитом умял хрустящую вафлю и принялся обдумывать слова кузины о притязаниях регента на престол. Как ни хотелось мне получить моральные оправдания для грядущего убийства, никаких аргументов в защиту этого предположения отыскать не получилось.
Хотя разве не в императорской власти карать и миловать по собственному усмотрению? Принцесса Анна высказалась на это счет вполне однозначно.
Дьявол! Уверен — анархиста не беспокоили подобные сомнения, когда он кидал бомбу в экипаж главного инспектора. Просто кинул — и все. А моральные терзания по Достоевскому, «тварь я дрожащая или право имею», — они для тонких и чувствительных натур вроде меня. Вечно сомневаться в своих поступках, даже когда прав, — это ли не изощренная пытка? Любой другой на моем месте с легким сердцем взялся бы исполнить приказ наследницы престола, а я вот терзаюсь!
К дьяволу все это! Анархистам с их фанатичной преданностью идее несказанно легче…
Стоп! Анархистам?
Враз позабыв про головную боль, я в пару глотков допил глинтвейн и, оставив нетронутой вторую вафлю, расплатился по счету. Затем перешел через дорогу и в аптеке напротив купил попавшуюся на глаза жестянку апельсиновых леденцов, а заодно попросил воспользоваться телефоном.
Седовласый старик в строгом сюртуке благодушно кивнул, и я снял трубку, вот только, к величайшему сожалению, Рамона в конторе не оказалось; на звонок ответил один из его многочисленных кузенов.
— Рамона нет, когда вернется — не знаю, — сообщил он. — Что-то передать?
Учитывая возможности Третьего департамента прослушивать разговоры, назначать место по телефону было форменной глупостью, но это не отменяло необходимости срочной встречи с бывшим напарником.
— Пусть ждет меня там, откуда мы в первый раз отправились на поиски Прокруста, — попросил я и добавил: — И приходит один.
— Хорошо, передам, — флегматично ответил мой собеседник и отключился.
Оставалось лишь надеяться, что его при этом не держали на прицеле сыщики Третьего департамента. Хотя если это и ухудшит мое положение, то не слишком сильно: приметы Леопольда Орсо, сиятельного, наверняка уже разосланы во все полицейские участки, а задержание человека в Императорском парке требовало проведения самой настоящей облавы.
Выкручусь.
Императорский парк — зеленый оазис в мертвом царстве камней и железа Нового Вавилона. Впрочем, не такой он уже и зеленый. Из-за постоянного смога и выбросов заводов и фабрик листья покрывал серый налет, они желтели и засыхали. И вместе с тем деревья упрямо цеплялись за жизнь, и даже в самые жаркие и безветренные летние деньки воздух там был не так раскален и задымлен, как на окрестных улочках.
С одного края парк ограничивала железная дорога, с остальных теснили жилые дома, но и самым отъявленным механистам не приходило в голову выступить с инициативой застройки этого куска свободной земли. А если кто-то из рационализаторов и лелеял подобные намерения, то на публичные слушания их благоразумно не выносил.
Не могу сказать, будто я знал Императорский парк как свои пять пальцев, но по старой памяти вполне мог рассчитывать пересечь его и при этом не заплутать на тенистых тропинках. Выбраться же через одну из многочисленных дыр в ограде на противоположной стороне и запрыгнуть в проходящий по железной дороге товарняк и вовсе не составило бы никакого труда.
Я не учел лишь дирижабли. Воздушные корабли с вооруженными мощной оптикой наблюдателями легко могли взять под контроль внешние границы парка и просемафорить в случае обнаружения беглеца с воздуха наземным частям.
Мне пришло это в голову, лишь когда на глаза попался медленно дрейфовавший над городом армейский аэростат с имперским гербом на вертикальном стабилизаторе. Как на грех, день сегодня выдался ясный и ветреный, смог выдуло с улиц, и лишь на фабричной окраине небо оставалось серым от дыма.
Кинув извозчику монету в два франка, я покинул коляску у ворот парка и задумчиво посмотрел в небо. Дирижабль неспешно удалялся к Центральному вокзалу. Это не за мной.
Но исключать подобной вероятности все же было нельзя.
Паранойя?
Я вас умоляю! Для человека, объявленного в розыск по линии Третьего департамента, паранойя — это единственно допустимая форма мышления, которая позволит не угодить за решетку хотя бы в первые несколько часов.
И я не пошел в парк. Полюбовался на кроны деревьев и чугунную решетку, купил на лотке стакан газированной воды, напился и укрылся на боковой улочке, откуда просматривались ворота, возле которых мы с Рамоном встретились в прошлый раз. По пути я остановил чумазого мальчишку и велел ему караулить краснолицего невысокого господина в форменном плаще без нашивок. Согласие мальчишки отправить Рамона в гостиницу, где случилось первое столкновение с оборотнем, обошлось в два франка с четвертью, и мы с пацаном расстались, всецело довольные заключенной сделкой.
Мальчишка убежал дожидаться Рамона, а я отыскал свободную лавочку, уселся на нее и углубился в изучение передовицы о вчерашнем убийстве главного инспектора. Меня интересовали любые детали произошедшего, вытянутые ушлыми газетчиками из знакомых с обстоятельствами дела полицейских.
На ворота парка я при этом поглядывать не забывал, и когда часы пробили половину пятого, приметил шагавшего от ближайшей станции подземки Рамона Миро. Мой посыльный тут же подскочил к нему, выпалил приказ и вприпрыжку припустил прочь — руки ему жгли честно заработанные деньги.
Преследовать пацана никто не стал, но на всякий случай я пару кварталов шел по параллельной улочке вслед за Рамоном, а потом забежал вперед и пропустил бывшего напарника, спрятавшись за тумбой с театральными афишами. И только после этого свистнул и помахал рукой.
— Что за дела? — нахмурился обозленный долгими блужданиями Рамон, но я даже слушать его не стал и затащил в небольшую харчевню с огромной красной розой на вывеске. Харчевня так и называлась — «Роза Дуная».
Посетителей в закусочной в этот час не оказалось, и со спокойным сердцем я прошел в небольшой зал с деревянными столами и потемневшей от времени стойкой бара.
— Бутылку токайского, будьте любезны, — попросил я смуглого черноволосого мужчину, доставая бумажник. — И гуляш. У вас ведь есть гуляш?
Мадьяр смерил меня внимательным взглядом, затем медленно кивнул и ушел на кухню, не произнеся ни слова. А вот Рамон раздражения сдержать не сумел.
— Лео! — прошипел он вне себя от бешенства, нервно раздувая крылья широкого приплюснутого носа. — Какого черта ты творишь?!
Я развалился за столом и улыбнулся:
— Токайское же белое, разве нет? Чего ты кипятишься?
— Да не в вине дело!
— Сядь, — указал я на стул напротив себя, — и послушай, что я тебе скажу. Раз уж ты все равно здесь, глупо будет сейчас развернуться и уйти, разве нет?
Рамон Миро после недолгого колебания уселся за стол.
— Говори, — потребовал он.
— Морана назначили на место фон Нальца. Ты ведь слышал о смерти главного инспектора? Я теперь в розыске. Это если в двух словах.
Вернувшийся с кухни мадьяр начал выставлять на стол тарелки с гуляшом, деревянную доску с хлебом, откупоренную бутылку вина и стаканы, поэтому Рамону пришлось сдержаться. В итоге крепыш подавил приступ гнева и, хрустнув костяшками пальцев, спросил:
— Чего ты хочешь от меня, Лео?
Я наполнил вином стаканы, но сам пить не стал, вместо этого взял ломоть хлеба и зачерпнул гуляша. Тот оказался горячим и острым.
— Лео! — вновь начал закипать Рамон.
— Пей! — указал я на стакан, промокнул губы краешком салфетки и спросил: — Что с профессором Берлигером? Удалось что-нибудь выяснить?
Крепыш пригубил вино, одобрительно кивнул и повернул бутылку этикеткой к себе.
— Берлигер числится пропавшим без вести при пожаре, — сообщил Миро после этого. — До сих пор дожидаются опознания более дюжины тел.
— Ясно, — вздохнул я, но особенно из-за зашедшего в тупик расследования не расстроился. Было бы здорово отыскать профессора целым и невредимым, да только это могло подождать, а вот задвинуть в долгий ящик поручение принцессы не имелось никакой возможности.
— Ты только за этим просил меня прийти? — напомнил о себе Рамон, наполняя опустевший стакан.
— А? Нет, не за этим, — покачал я головой и отодвинул от себя пустую тарелку. Удивительно, но порция сытного кушанья нисколько не притупила голод. Есть хотелось по-прежнему сильно. — Ты гуляш будешь?
Крепыш странно посмотрел на меня и молча передвинул через стол собственную тарелку. Я, в свою очередь, переставил ему стакан с вином и вновь принялся за еду.
Уж даже и не помню, когда в последний раз на меня нападал такой аппетит!
Рамон приложился к стакану, затем промокнул салфеткой губы и демонстративно выложил перед собой карманные часы.
— Да-да! — покивал я. — Время — деньги!
— И немалые.
— К делу так к делу! Раньше на Слесарке можно было купить что угодно, имелись бы нужные связи. Это по-прежнему так?
— Что тебе нужно?
— Адская машина.
— Бомба? — округлил глаза Рамон. — Тебе нужна бомба?!
— Тише! — шикнул я на него. — Не так громко! Сможешь достать?
— Могу предложить гранаты.
Я покачал головой.
— Армейское оружие не подойдет. Как пишут в газетах, в экипаж главного инспектора бросили самодельную бомбу.
Рамон Миро шумно выдохнул, выпил вина и забарабанил пальцами по краю стола.
— Только не говори, что хочешь заняться этим делом. Это не наш уровень, Лео. Лучше даже не лезь.
— Я не занимаюсь этим делом и не собираюсь привлекать к нему тебя, — честно признался я, а дальше уже не произнес ни слова правды. — Мне просто нужно кое-кого… припугнуть. Если подумают на анархистов, это будет идеальный вариант.
Отвертеться от убийства герцога Логрина у меня не было никакой возможности в любом случае, поэтому я решил сделать все, чтобы пустить следствие по ложному следу. Принцесса обещала решить проблемы с полицией, но не стоит слишком сильно полагаться на человека, не приходящего в сознание уже второй месяц кряду.
Рамон внимательно посмотрел на меня, словно видел все уловки насквозь, и тяжело вздохнул.
— Хорошо! — Он решительно мотнул головой и пригладил короткий ежик жестких черных волос. — Я помогу.
— На примете имеется кто-то конкретный?
— Один человек должен мне услугу, но тебе придется ему заплатить.
— Бомба нужна завтра к десяти утра, — предупредил я.
— Серьезно?! — охнул крепыш. — Лео, это же не в бакалейную лавку сходить!
— Завтра к десяти.
— Сделаю, что смогу.
Рамон поднялся из-за стола, в несколько глотков осушил мой стакан и, предупредив: «Звони с утра», — вышел за дверь.
Я доел гуляш, попросил запаковать в оберточную бумагу кральку салями и бутылку сливовицы, после чего сунул их в чемоданчик, расплатился и покинул харчевню.
Шел шестой час, и понемногу в город начинали прокрадываться ранние осенние сумерки. Ветер сменил свежесть на откровенную прохладу; я надел фуражку, поднял воротник реглана и зашагал к ближайшей станции подземки. Спустился и покатил на противоположный конец города — в район порта. Та округа была знакома мне не слишком хорошо, поэтому требовалось осмотреться на месте.
Ежась от порывов прохладного ветра, гнавшего по мутной воде высокую рябь, я какое-то время постоял на обзорной площадке, разглядывая пароходы и терявшийся в дымной пелене противоположный берег, потом с тяжелым вздохом двинулся дальше.
Тянувшаяся вдоль реки улица оказалась запружена повозками, а вот на пешеходной части набережной горожан было немного; за все время пути навстречу попалось лишь несколько спешивших по делам прохожих, да еще запускали бумажного змея двое мальчишек, и с откровенной ленцой подметал тротуар бородатый дворник.
Вскоре из-за излучины реки показался небольшой островок, полностью занятый высоким мрачным строением с узкими прорезями зарешеченных бойниц, мощной кладкой каменных стен, острыми пиками на парапете плоской крыши и укрепленными пулеметными гнездами башен. Прожектора на угловых вышках еще не горели, лишь время от времени блистали яркими солнечными бликами стволы винтовок дежуривших там караульных.
С берегом Риверфорт, где последние полвека располагался Императорский монетный двор, соединяла дуга старинного моста, но пользовались им нечасто; обычно сообщение с внешним миром велось через пристань, расположенную с противоположной стороны острова-форта.
Оценив изгиб моста, уклон тротуара и ширину набережной, я платочком вытер покрывшийся испариной лоб и двинулся дальше. Простреленное бедро ныло все сильнее, но я не поленился пройти пару кварталов, прежде чем свернуть с набережной и двинуться в обратный путь по параллельной улочке. Здесь меня интересовали проходные дворы многоквартирных домов с крытыми черепицей островерхими крышами, закопченными трубами и слуховыми оконцами. А в особенности — застроенный сараями пустырь между двумя особняками, как раз напротив въезда на монетный двор.
На первый взгляд затеряться в округе после броска бомбы представлялось делом нехитрым, карты могли спутать лишь местные обитатели. На лавочках в тенистых двориках сидели седовласые старушки, пили пиво за столиками пришедшие с работы мужички, гоняла по дороге набитый тряпками мяч пацанва, копошились в наваленной у забора куче мусора ребята помладше.
Но это вечером. А в полдень?
Ответа на этот вопрос у меня не было.
Где провести ночь человеку, которому некуда идти? Снять номер в гостинице или же до самого утра слоняться по пустынным улицам?
Опыт работы в сыскной полиции подсказывал, что поступать подобным образом весьма опрометчиво. Мои приметы, вне всякого сомнения, уже доведены до всех детективов крупных отелей, а по небольшим гостиницам наверняка пройдутся сыщики в штатском. Да и оказаться задержанным за подозрительное блуждание по ночному городу мне нисколько не хотелось.
Центральный вокзал? Его будут шерстить в первую очередь, ничего не стоит нарваться там сегодня на полицейскую облаву.
Столица все сильнее погружалась в сумерки. Где-то зажигали газовые фонари, где-то включалось электрическое освещение, и начинали сиять ярким светом витрины и вывески. От их блеска заломило глаза и захотелось нацепить на нос темные очки, но я сдержался. Пристрастие к черным окулярам наверняка фигурировало во всех списках моих особых примет.
Приняв заинтересованный вид, я встал у тумбы с театральными афишами, но все мысли были заняты исключительно тем, где провести эту ночь. Забираться в какой-нибудь заброшенный дом или пытаться найти приют на пыльном чердаке откровенно не хотелось.
В этот момент с соседней улицы вывернул полицейский броневик и под размеренный стрекот движка неспешно покатил вдоль обочины, а стоявший на подножке констебль принялся высвечивать поворотной фарой лица прохожих.
На миг я замер на месте, но сразу сбросил оцепенение и зашагал по тротуару, лихорадочно высматривая боковые проходы. Так и подмывало ускорить шаг, но мой маневр и без того привлек внимание полицейских, и, если начну суетиться, они точно решат задержать подозрительного гражданина для выяснения личности.
Как назло, с моей стороны улицы дома были выстроены впритык друг к другу, а редкие проемы между стенами закрывали высокие решетки. Пороховой движок тарахтел за спиной все отчетливей, и тогда я с уверенностью добропорядочного горожанина перешел через дорогу прямо перед носом броневика. Задерживаться на улице не стал и с ходу юркнул в развлекательное заведение с характерным названием «Синема».
На входе пришлось заплатить за билет, а потом еще под звуки приглушенной мелодии тапера дожидаться начала очередного сеанса в прокуренном вестибюле. Иного способа покинуть заведение через черный ход, кроме как пройти через зал, не оказалось.
Когда минут через пять объявили новый сеанс, я намеренно не стал торопиться, дабы в темноте незаметно проскользнуть прямиком на выход, но неожиданно для самого себя заинтересовался титрами и опустился на крайнее сиденье предпоследнего ряда. Фильм назывался La momie, и, что интересно, он был цветным. Раскрашенным вручную, полагаю.
История только начала разворачиваться, когда позади вдруг зашуршала зажженная спичка, мелькнул отблеск огонька, запахло табаком.
— Жалкое зрелище! — с нескрываемым осуждением произнес знакомый голос. — Силой воображения ты способен создавать в голове целые миры, а сидишь и пялишься на эти раскрашенные картинки. Малыш, ты разочаровываешь меня.
Альбинос выдохнул к потолку густую струю вонючего дыма, и на экране замелькали тени. Зрители зашумели и начали оборачиваться; контролер злым шепотом потребовал потушить сигарету.
Зверь к этому моменту уже растворился в темноте, и я спокойно продемонстрировал пустые ладони, но настроение оказалось испорчено безвозвратно. Досматривать фильм я не стал, прошел к двери черного хода и выскользнул на улицу. Узким темным проходом вернулся на бульвар, по выработанной за годы службы привычке выровнял козырек фуражки и вдруг замер на месте, буквально обратившись в соляной столб.
Из подкатившей к синематографу кареты выскочило четверо крепких парней в штатском с револьверами и электрическими фонарями в руках. Они забежали внутрь, а оставшийся на козлах возница устроил на коленях четырехствольную лупару.
Я резко развернулся и зашагал прочь. На ходу переложил чемоданчик в левую руку, а правую сунул в карман реглана с револьвером. Но обошлось. Меня укрыла темнота вечерних улочек.
Пару минут спустя я запрыгнул на заднюю площадку запоздалого паровика и покатил на Дюрер-плац, а оттуда уже пешком двинулся к возвышавшейся неподалеку Кальварии. Окруженный со всех сторон городом холм был застроен лишь частично; за высокими заборами прятались от нескромных взглядов особняки вышедших в отставку армейских офицеров, дипломатов и министерских чиновников.
Шагая по обвивавшей склон холма дороге, я не забывал внимательно поглядывать по сторонам, но особого беспокойства не испытывал, резонно полагая, что сыщикам и в голову не придет устроить здесь засаду. Фамильная усадьба ушла с молотка, и никто не мог знать, что именно я выкупил ее через подставных лиц.
На мосту через овраг с ручьем я уловил привычное ворчание в сгустившемся снизу мраке, прошел еще метров сто и увидел знакомые ворота с карантинным знаком аггельской чумы, ныне окончательно выцветшим и облупившимся. Мертвые деревья сада давно повалил ветер, а от трехэтажного особняка остался лишь фундамент, но я все же перебрался через ограду и зашагал в обход развалин напрямик через заросшие высокой травой газоны.
Провалившийся подвал особняка показался темной могилой, и в ту сторону не хотелось даже смотреть, да я и не стал. Просто постоял несколько минут у одного надгробия, затем перешел к другому, а потом выбрался за ограду и продолжил путь на вершину, где, запрокинув голову, уставился на венчавшую холм железную башню. Было в гигантской вышке никак не меньше двухсот метров, и, по слухам, именно она вдохновила небезызвестного Гюстава Эйфеля на постройку еще более грандиозного сооружения в Париже.
На моих глазах с ясного неба сорвался ослепительно-яркий росчерк молнии, и сразу дрогнула под ногами земля, а по округе разнесся оглушительный хлопок грома.
Я улыбнулся башне будто старому другу — да так оно и было! — и отправился на смотровую площадку, с которой открывался просто удивительный вид на вечерний город. Новый Вавилон уже полностью утонул в густых сумерках; центральные улицы сияли нервным блеском электрических ламп и мягким мерцанием газовых фонарей, но чем дальше, тем чаще попадались на глаза черные прорехи спящих кварталов. На шпилях башен горели сигнальные огни, такие же огоньки в небе помаргивали, отмечая движение многочисленных дирижаблей.
Смотровая площадка оказалась сильно замусорена, смотритель ржавого железного монстра заглядывал сюда лишь время от времени, а всем остальным не было до грязи никакого дела. Я застелил каменную скамью прихваченной с собой газеткой, уселся на нее, давая отдых усталым ногам, затем раскрыл чемоданчик и достал кральку салями. Нарезал колбасу перочинным ножиком, задумчиво взвесил в руке бутылку сливовицы, но от употребления алкоголя решил воздержаться.
Мне было это просто не нужно.
Посматривая на город с высоты холма, я взял кусочек салями и принялся задумчиво его жевать.
Когда послышался мерзкий стеклянный скрип, я не повел даже ухом. Невесть откуда взявшийся Зверь сграбастал бутылку сливовицы, воткнул страшенный коготь в пробку и легко выдернул ее из горлышка.
— Не возражаешь? — усмехнулся он, сверкнув своим жутким оскалом.
— Пей, — разрешил я. — Так и думал, что ты на огонек заглянешь.
— Становлюсь предсказуемым?
— Вообще — да.
Зверь надулся и отодвинулся от меня подальше. Я этому лишь порадовался: белая кожа альбиноса словно светилась изнутри, и от столь близкого присутствия вымышленного друга заломило зубы. Сила падшего переполняла Зверя, растворяя и меняя его телесную оболочку, она грозила в любой момент выплеснуться наружу и захлестнуть меня с головой.
Альбинос запрокинул бутылку и надолго приложился к горлышку, затем довольно крякнул и вытер широкую пасть тыльной стороной ладони. С исцарапанной бутылкой он отошел к самому краю обрыва, и сразу послышалось размеренное журчание.
— Отрадно осознавать, что есть в этой жизни нечто незыблемое и неизменное, — отметил я, когда альбинос вернулся обратно.
— Умничаешь, Лео! — укорил меня Зверь, помолчал и добавил: — Не будь ханжой!
— Как скажешь, — усмехнулся я и принялся вытирать носовым платком жирные от салями пальцы. Есть почему-то расхотелось.
Альбинос подцепил когтем кусочек колбасы, отправил его в рот и отвернулся к городу. Над головой сверкнула молния, скамья заметно вздрогнула, раскатисто прогрохотал гром. Почудился запах озона, а белые волосы Зверя встали дыбом, будто иглы дикобраза.
— Как думаешь, когда все пошло наперекосяк? — спросил я вымышленного друга, прекрасно осознавая, что задаю вопрос самому себе.
Зверь приложился к бутылке и покрутил когтистым пальцем у виска.
— С дуба рухнул? Лео, у тебя все хорошо!
— Серьезно?
— Драть, малыш! Сколько тебе лет?
— Двадцать два.
— Вот именно! — наставил альбинос на меня указательный палец, глотнул сливовицы, рыгнул и продолжил: — Тебе двадцать два года, а ты все еще жив. Не все могут похвастаться тем же. Знаешь, сколько гибнет до совершеннолетия, угодив под паровик, утонув или записавшись по дурости в колониальные войска? Да просто умерев от голода или замерзнув насмерть, в конце концов! Имя им — легион. Так что не жалей себя. Тебе вырезали сердце…
— Дважды…
Зверь кивнул.
— Тебе дважды вырезали сердце, а ты до сих пор жив! Да и тебе ли бояться смерти? Ты связан с суккубом и наперед знаешь, что именно ждет тебя в загробном царстве! Вечность боли. Драть! Целая вечность! Лео, да ты воистину бессмертен!
— Утешил…
— Но зато никто не наложит лапу на твою душу, пока ты жив.
Я досадливо поморщился.
— Меня больше беспокоит сохранность телесной оболочки.
— Так плюнь на все и беги.
— Не могу.
Зверь достал заткнутый за пояс кухонный нож и поковырял его кончиком меж неровных зубов, вычищая застрявший там кусочек колбасной оболочки.
— Нравится ощущать себя цепным псом императрицы? — спросил он с издевкой.
— Не в этом дело.
— Именно в этом, — уверил меня альбинос. — Ты полагаешь себя недооцененным. Думаешь, если справишься с заданием, тебя впустят с улицы в дом, позволят погреться у очага, накормят, напоят и уложат спать в тепленькую постельку?
— О чем ты говоришь?!
— Думаешь-думаешь! И ты прав, они действительно пустят тебя в дом, погладят по головке и уложат спать. Только ты уже не проснешься. Никогда! Семейка Хулиганов — милые шалунишки по сравнению с твоей родней!
— Принцесса странная, — согласился я. — Боится, что у нее в крови растворена сущность падшего и однажды тот может проснуться.
Альбинос достал сигару и раскурил ее, затем искоса глянул на меня и ухмыльнулся.
— Даже не знаю, Лео, насколько это нормально — обсуждать странности кузины с собственным вымышленным другом.
— Иди ты! — ругнулся я, впрочем, совершенно беззлобно.
Зверь в ответ лишь закудахтал от смеха.
— Выше нос! Ты самый везучий человек, которого я только знаю! — объявил он, встряхнув головой. — Шизофреник с раздвоением личности, который умудрился выпихнуть мистера Хайда в вымышленное тело, чтобы самому остаться с чистенькими руками!
— Все не так!
— Так! — рыкнул Зверь, и его глаза засверкали в ночи куда ярче огонька зажатой меж зубов сигары. — Имей смелость признаться в этом хотя бы самому себе!
— Сгинь! — огрызнулся я.
Зверь расхохотался, но я вовсе не собирался оставлять за ним последнее слово.
— Кстати, почему тебя не слышал тот ирландец в подвале?
— Такое случается, малыш, когда человек разговаривает сам с собой.
Я не стал ввязываться в бессмысленный спор с альбиносом, достал из кармана жестянку с леденцами и сунул один из них в рот. Покатал его между небом и языком, вздохнул и выплюнул в траву. Сладкого не хотелось.
Но это мне. Зверь моментально сграбастал банку, всыпал все леденцы разом в свою широченную пасть и захрустел ими, словно засахаренными орехами.
— Мой тебе совет, Лео, — проговорил он, нечетко выговаривая слова, — начинай делать то, что умеешь лучше всего.
— И что же это?
— Бояться, малыш! Драть! Разумеется, бояться!
Я ничего не ответил, да Зверь на ответ и не рассчитывал. Мощным замахом он отправил пустую бутылку куда-то в ночь и зашагал к башне на вершине холма. Я с интересом проследил за ним взглядом, но все оказалось до обидного банально. Альбинос попросту решил помочиться на одну из опор железной вышки.
Над головой вновь сверкнула молния, и сразу между башней и темной фигурой сыпанула искрами электрическая дуга.
— Драть, тряхнуло! — донеслось оттуда мгновение спустя. — Драть, вот это разряд! А-ха-ха!
Я сплюнул под ноги и отвернулся к окутанному ночью городу. Сейчас хотелось просто посидеть в тишине.
Рассвет застал меня спускающимся с вершины Кальварии. Я как раз шел по мостику через овраг, когда над горизонтом вспухло тусклое из-за туманной дымки солнце и принялось нахально светить прямо в глаза. Ниже еще лежала густая тень, и какое-то время мы с утренним светилом играли в догонялки: я ускользал от его лучей, спускаясь по склону, а настырный желтый карлик поднимался все выше и выше, никак не желая признавать своего поражения.
Тогда я сжульничал и сбежал от него в подземку.
В столь раннее время ничего еще толком в городе не работало, но площадь императора Климента славилась своими роскошными кафе и магазинами, и там мне без особого труда удалось отыскать открытое бистро с дорогущим кофе и недоступными для простых смертных пирожными.
После бессонной ночи на Кальварии, где на жесткой скамье удалось прикорнуть всего лишь на пару часов, меня мучила зевота и слипались глаза. Чашка черного крепкого кофе в полной мере ситуацию исправить не смогла, но в голове немного прояснилось. Да и перспективы пережить этот день перестали пугать своей неопределенностью. Прорвусь.
Впечатленный немалым даже по местным меркам размером чаевых бармен не стал отказывать щедрому посетителю в телефонном звонке, и я воспользовался стоявшим на стойке аппаратом. Первым делом попросил телефонистку соединить меня с резиденцией маркиза Монтегю и велел снявшей трубку горничной пригласить к телефону молодую госпожу.
— Как вас представить? — поинтересовалась служанка.
— Скажите, звонит Лев, — представился я своим новым именем.
На несколько минут в трубке воцарилась перемежаемая шорохом помех тишина, а затем послышался звонкий девичий голос, заглушить тревогу в котором не смогло даже плохое качество связи:
— Лео, это ты? Лео, что происходит?!
— А что происходит? — обмер я.
— Вчера позвонила Мари, она сказала, тебя разыскивала полиция!
— Так и есть, — подтвердил я, старательно удерживая на лице беспечную улыбку. — Я тебе рассказывал, с чем это связано.
— О-о-о! — протянула Лилиана. — Все плохо?
— Все будет хорошо. Просто поживи какое-то время у родителей. Я буду звонить.
— Скажи, где ты, я приеду!
— Лили… — вздохнул я. — Я ношусь по городу, как Белый Кролик! Столько всего надо сделать, а я опаздываю всюду на день или два. Позвоню тебе вечером, хорошо?
— Обещаешь?
— Обещаю. Только верь в меня, хорошо?
— Я тебя люблю, Лео!
— Я тоже тебя люблю, Лили.
С печальным вздохом я прервал звонок и позвонил в контору Рамона Миро. Этот разговор вышел куда более деловым и лаконичным.
— Достал? — спросил я бывшего напарника.
— Достал, — подтвердил тот. — Встретимся через два часа на моем последнем месте работы. Успеешь добраться?
— Успею.
Я опустил трубку на рычажки, поблагодарил бармена и вышел на улицу, не забыв прихватить стоявший в ногах чемоданчик. С площади уходить не стал и легкой походкой беспечного гуляки зашагал к громаде «Бенджамина Франклина». Но направлялся я вовсе не в отель, меня привлекло выставленное неподалеку ограждение. На красноватой гранитной мостовой там чернели пятна копоти и потеки машинного масла. Осколки ветрового стекла и кровь, если она была, уже убрали.
Ткнув носком ботинка попавшийся под ногу обломок какой-то шестерни, я остановился и огляделся по сторонам, оценивая возможные пути отхода анархиста, метнувшего бомбу в экипаж главного инспектора. Насколько удалось выяснить из газетной передовицы, охранники слишком поздно открыли огонь по беглецу, и тому удалось скрыться в соседнем переулке. Немногочисленные очевидцы утверждали, что оттуда бомбист укатил на велосипеде.
Ничего полезного осмотр вчерашнего места преступления не дал; я опустил пониже на лоб козырек фуражки и зашагал прочь, но тут на глаза попался упитанный дядечка в сером плаще, который отпирал дверь кондитерской с затейливой надписью: «Императорское бланманже» на вывеске. Вслед за ним я прошел в торговый зал и задумчиво оглядел заставленную разнообразными сладостями витрину.
Леденцов не хотелось. Хотелось шоколада, но здесь его не было и, по понятным причинам, быть не могло.
Пока я определялся с выбором, приказчик сменил плащ на белоснежный халат и горестно вздохнул:
— Я ничего не видел! И уже сказал вчера об этом вашим коллегам!
Он явно принял меня за полицейского, и я его в этом заблуждении разубеждать не стал, только усмехнулся:
— Мой вам совет: никогда не говорите, будто ничего не видели. Звучит очень подозрительно.
Затем я попросил взвесить двести граммов сливочных ирисок, расплатился и покинул кондитерскую, оставив приказчика окончательно сбитым с толку.
Ирис оказался очень даже неплох. Размеренно работая челюстями, я принялся закидывать в рот одну конфету за другой и вдруг понял, что именно этого мне сейчас и не хватало. Леденцы представлялись чем-то излишне утонченным и рафинированным; хотелось действовать более решительно, нежели просто катать комок расплавленного сахара языком по нёбу.
Мною овладело лихорадочное оживление. Взбодренный кофеином и взбудораженный грядущей акцией мозг заставлял надпочечники выбрасывать в кровь просто невероятное количество адреналина, и от этого меня начало явственно лихорадить.
Дьявол! Неужто и в самом деле пришлась по вкусу роль цепного пса будущей императрицы?!
Думать так не хотелось; я мысленно обматерил альбиноса и вытащил из бумажного пакета очередную конфету. Вязкий ирис позволил если не полностью побороть волнение, то хоть немного успокоиться, поэтому в подземку я спустился уже решительным и собранным.
Поехал в порт.
На одной из тамошних барахолок я приобрел карманный хронометр с секундомером и детскую коляску с откидным верхом, которую после не слишком долгого торга выкупил за смешную сумму в четыре с половиной франка. Покладистость жуликоватого продавца объяснялась просто: несмотря на презентабельный внешний вид, коляска была изрядно побита жизнью, а ее колеса не только жутко скрипели, но и частенько заедали.
И если визг ни на что особо не влиял, то последнее обстоятельство не устраивало совершенно. Пришлось купить заодно масленку, ветошь и напильник, а затем откатить свое новое приобретение в глухой закоулок поблизости и привести втулки колес в пригодное для использования состояние.
Протерев коляску и руки ветошью, я натянул брезентовые перчатки и отправился на набережную. Прошелся мимо Риверфорта вверх по течению реки, немного постоял на обзорной площадке у парапета и двинулся в обратный путь. Тротуар там шел под уклон и, когда я отпустил ручку, коляска, подпрыгивая и трясясь на неровной мостовой, покатилась к мосту сама собой.
Я не стал ее останавливать, просто пошел рядом и лишь у выезда на дорогу ухватился за ручку и придержал, не дав соскочить на проезжую часть. От ближайшего фонарного столба до моста коляска катилась ровно двенадцать секунд. Узнаю, как быстро проезжает мост самоходный экипаж, — и дело в шляпе.
Пусть я больше и не чувствовал чужих страхов, да только не требовалось обладать талантом сиятельного, чтобы знать наперед реакцию водителя, когда он поднимется на изгиб моста и увидит выкатившуюся на дорогу детскую коляску. Сомнений быть не могло — водитель ударит по тормозам. Но сразу экипаж не остановится, инерция заставит его продолжить движение, и тогда в игру вступлю я, цепной пес императрицы…
Тьфу, чтоб этого выродка беловолосого разорвало! Вот ведь привязалось!
Коляску я спрятал в кустах неподалеку от Риверфорта и отправился на встречу с Рамоном в надежде, что вездесущие мальчишки не успеют отыскать ее за время моего недолгого отсутствия. Но даже если отыщут — ничего страшного: ближайший блошиный рынок располагался всего в пяти минутах ходьбы, сумею отыскать замену и вернуться.
Конечно, опасно столь откровенно светиться вблизи места преступления, но, если все выгорит, принцесса найдет способ направить следствие в нужном направлении, главное, не оставить против себя железных улик. В случае же неудачи о полицейском преследовании волноваться и вовсе не будет никакой нужды.
С Рамоном мы условились встретиться не у Ньютон-Маркта, как это могло показаться из разговора, а на угольных складах, где он успел недолго поработать сторожем сразу после увольнения из полиции метрополии. Комплекс обнесенных забором приземистых пакгаузов располагался посреди черного от угольной пыли пустыря на задворках котельной, между красильной мастерской и бараками, предназначенными на снос.
Именно оттуда я и зашел, внимательно поглядывая по сторонам. Никакой подозрительной активности в округе не наблюдалось, лишь катили по разбитой дороге к главным воротам подводы с углем, и, отбросив излишнюю подозрительность, я зашагал к складу, где мы с Рамоном некогда укрывали угнанный мной у заговорщиков-сиятельных броневик с оружием.
Я не ошибся — самоходный экипаж Рамона, весь в потеках засохшей грязи, обнаружился именно там. Сидевший за рулем Тито наблюдал за дорогой и что-то тихонько напевал себе под нос, барабаня в такт мелодии пальцами по баранке. При моем появлении он выглянул в открытую дверцу и указал на пакгауз.
— Дядя Рамон внутри! — сообщил паренек, придержав рукой едва не выпавший из кабины карабин.
Похрустывая крупной угольной крошкой, я подошел к приоткрытым створкам ворот и заглянул внутрь. Посреди пакгауза замерла громада парового грузовика, в дальнем углу приткнулся широкий стол, а все остальное пространство оказалось заставлено штабелями деревянных ящиков, без всякого сомнения — оружейных.
Это мог определить с первого взгляда даже полный профан, да и разложенный на столе пулемет Максима говорил сам за себя. Рамон с кузеном, оба без пиджаков и с засученными рукавами сорочек, как раз заканчивали собирать его после очистки от заводской смазки.
— Собираешься устроить переворот? — пошутил я и вдруг обратил внимание на знакомую маркировку одного из ящиков. — Дьявол, Рамон! Ты же обещал!
— Что такое? — удивился крепыш.
— «Штейр-Хан»! — обвинительно указал я на оружейный короб. — Ты сказал, что избавился от пистолетов!
— Я солгал, — спокойно признал Рамон Миро, кинув под ноги промасленную ветошь. — Пойми, Лео, пистолетов было слишком много, чтобы вот так запросто от них избавляться. И не волнуйся, они нигде не засветятся! Все это оружие, — обвел он рукой ящики, — мы заберем с собой на Карибы.
— Мы?
— Мой отряд.
— Решил принять предложение?
— Решил. И, сам понимаешь, пистолеты с титановым кожухом затвора там придутся как нельзя более кстати.
Я кивнул, соглашаясь с этими словами. Колдуны ацтеков и жрецы вуду могли своей магией повлиять на работу оружия, но титан служил неплохой защитой от инфернального воздействия малефиков. Наука сильнее магии — все так.
Поэтому скандала я устраивать не стал, только вздохнул и поинтересовался:
— А что с пулеметом?
— Купили по случаю, теперь проверяем, — объяснил Рамон и спросил: — Мой револьвер у тебя?
— Да, — ответил я, вытащил из кармана «Веблей — Фосбери» и протянул его приятелю. — Дашь что-нибудь взамен?
— Выбирай!
Я выбрал «Штейр-Хан». Заодно отложил на стол поясную кобуру, несколько обойм и две пачки патронов. На первое время этого должно было хватить.
— С тебя пятьсот франков, — объявил Рамон. — И обещанные семь тысяч за охрану.
Я вытащил из внутреннего кармана пиджака чековую книжку и спросил:
— Перо есть?
Крепыш закатил глаза.
— Собираешься выписать чек, Лео? Серьезно?
— По прошлому чеку ты получил деньги без проблем, так?
Рамон Миро выдохнул беззвучное проклятие, охлопал себя по карманам и протянул автоматическую ручку с золотым пером. Я выписал чек на семь с половиной тысяч франков, помахал им в воздухе, давая подсохнуть чернилам, и передал листок бывшему напарнику.
— Все верно?
— Ручку верни, — потребовал Рамон.
— Что с бомбой?
Вместо ответа крепыш выставил на стол пузатый кожаный саквояж; я щелкнул замками и обнаружил внутри железную коробку с криво приваренной ручкой и боковым рычагом.
— Корпус намагничен, к полицейским броневикам цепляется намертво. Сам проверял. Задержка взрыва — пять секунд. Детонатор электрический, все точно как в аптеке.
— Электрическая банка не разряжена? — уточнил я, вынимая увесистую адскую машину из саквояжа.
— Там динамо-машина, — пояснил Рамон. — Учти, рычаг прокручивается с усилием. Тротила внутри немало, поэтому аккуратней.
Я на всякий случай уточнил:
— Насколько ты уверен в продавце?
Миро развел руками.
— Настолько, насколько можно быть вообще уверенным в подобной публике.
— Ну, будем надеяться… — пробормотал я и переложил бомбу в собственный чемоданчик. Тот едва закрылся.
— Кстати! — прищелкнул вдруг пальцами Рамон Миро. — Ты не единственный русский, которому понадобилась взрывчатка. Кто-то приходил к продавцу за день до нас. Только его интересовал динамит.
— Да и черт с ним, — отмахнулся я. — Клиенты твоего поставщика меня не волнуют, меня волнует качество его товара.
— Возьми гранаты, — предложил крепыш. — Есть с зажигательным зарядом из белого фосфора. Заказал партию у твоего приятеля Дьяка на всякий случай…
Предложение было заманчивым, но с некоторой долей сожаления от него пришлось отказаться. Анархисты никогда раньше не применяли подобных гранат, а я твердо намеревался ни на шаг не отступать от их образа действий. Ни один след не должен был привести ко мне.
— Нет, больше ничего не надо, — покачал я головой, взял чемоданчик и направился на выход, а уже в воротах обернулся и спросил: — По Берлигеру ничего нового?
— Ничего, — односложно ответил Рамон.
— Ищи его, — потребовал я и достал карманный хронометр. — У тебя часы точно идут? Который сейчас час?
— Семнадцать минут одиннадцатого.
— Благодарю.
Я подвел стрелки, вышел на улицу и, поднеся чемоданчик к борту броневика, ощутил заметное притяжение. Насчет намагниченного корпуса адской машины бывший напарник не соврал.
До Риверфорта я добрался за час до назначенного времени и прогуливаться по набережной, рискуя привлечь внимание постовых, не стал. Вместо этого проверил запрятанную в кустах коляску и запихал в нее кожаный плащ, а сам заглянул в ближайшую цирюльню побриться.
В кресле с наброшенным на лицо горячим полотенцем получилось даже немного задремать, но хмурому мастеру спящие клиенты в заведении были не нужны, и он вытолкал меня на улицу без всякого почтения.
Позевывая, я без лишней спешки прошелся по набережной, вновь и вновь высматривая возможные пути отступления. На первый взгляд мой план был полностью лишен мало-мальски серьезных изъянов, но я продолжал и продолжал прокручивать в голове возможные варианты развития событий.
Больше всего беспокоило возможное вмешательство местных жителей. Если кто-то вдруг решится задержать бомбиста, придется стрелять на поражение, а устраивать кровавую баню не хотелось совершенно точно. К счастью, дворы выстроенных вдоль набережной домов выходили на противоположную от реки сторону. Это все упрощало.
В этот момент под хлопки порохового двигателя с соседнего перекрестка вывернул изящный самоходный экипаж. Он слегка напоминал очертаниями тот, на котором меня возил Уильям Грейс, разве что кузов отличался более удлиненной формой, глухие боковые дверцы не имели окон, а сзади немалый вес коляски принимали на себя сразу две колесные оси. Следом, тяжело переваливаясь на неровной брусчатке, катил неповоротливый броневик, в башенке которого подрагивал ствольный блок крупнокалиберного «гатлинга».
Я достал карманные часы и обнаружил, что сейчас всего без четверти двенадцать.
Но на монетный двор прибыл точно герцог Логрин — имперский герб на дверцах удалось разглядеть со всей отчетливостью.
Самоходный экипаж шустро прокатил по мосту и въехал в незамедлительно открывшиеся перед ним ворота крепости. Броневик проделал этот путь далеко не столь уверенно, да еще и страшно рычал движком, взбираясь на крутой изгиб каменной переправы, но не заглох и не забуксовал.
Восемь и девятнадцать секунд — именно столько показал секундомер зажатого в моей руке хронометра.
Взяв за основу первый из показателей, я вернулся к спрятанной в кустах коляске и переложил в нее бомбу, а чемоданчик забросил подальше в густую траву. После этого надел кожаный реглан, натянул брезентовые перчатки и отправился на прогулку по набережной.
Без лишней спешки я прошелся вверх по течению Ярдена, встал на обзорной площадке и внимательно осмотрел окрестности. Что-то было не так, некое наитие подсказывало это со всей отчетливостью, но сформулировать собственные опасения никак не получалось.
Просто… как-то слишком уж тихо и спокойно было в округе. Шутка ли сказать — де-факто первый человек империи соизволил посетить монетный двор, а на перекрестках даже постовых констеблей не выставили. И всего сопровождения — один броневик. Ни конных гвардейцев, ни завалящего дирижабля в небе. Ничего.
И это — на следующий день после подрыва главы полиции метрополии?
Нет, столь вопиющая беспечность начальника охраны регента была мне сейчас только на руку, но некомпетентные люди подобных постов отродясь не занимали. Либо отсутствие сопровождения стало результатом вмешательства людей принцессы Анны, либо герцог Логрин по какой-то причине решил свой визит на монетный двор не афишировать. И то и другое в предоставленные мне объяснения нисколько не вписывалось.
Но паниковать раньше времени я не стал, лишь посильнее запахнул плащ и втянул голову в плечи, ежась от порывов дувшего с Ярдена свежего ветра.
Высоко в небе лениво дрейфовала в сторону порта вереница грузовых дирижаблей, по реке медленно-медленно тащил за собой баржу паровой буксир, и ветер относил к берегу клубы вонючего черного дыма. На улицах было безлюдно. Вдалеке шла юная парочка, навстречу им катил свою тележку надсадно сопевший старьевщик. Больше — никого.
Все было обычно, все было как всегда, но по спине от дурного предчувствия так и бегали колючие мурашки.
Мандраж перед акцией? Возможно, но совсем не факт…
Со смотровой площадки к выезду с монетного двора я двинулся, как только дрогнули и начали медленно распахиваться толстенные створки ворот. В голове давно уже были просчитаны скорость экипажа регента и катящейся под горку детской коляски; оставалось просто отпустить ручку, дойдя до нужной секции ограждения набережной. Шоферу волей-неволей придется затормозить перед неожиданным препятствием, а изгиб моста прикроет меня от пулемета броневика.
«Идеальный план. Не о чем волноваться, просто не о чем», — так успокаивал я себя, шагая с закушенной от волнения губой, и, разумеется, все немедленно пошло наперекосяк.
Самоходный экипаж регента вылетел на мост, не успели еще окончательно раскрыться ворота. Бомба к этому времени уже была у меня в руке; я подтолкнул коляску, и та резво помчалась по неровной брусчатке к выезду с монетного двора на набережную.
Время оказалось рассчитано просто идеально — коляска выкатилась на проезжую часть прямо перед носом съезжавшего с моста экипажа. Шофер заметил ее слишком поздно и уже никак не успевал отвернуть в сторону; ему оставалось лишь ударить по тормозам, а вместо этого он до упора утопил педаль газа.
Изогнутое крыло со всего маху угодило в коляску, и сильный удар отшвырнул ее на середину дороги. Экипаж стремительно вывернул на проезжую часть, ободрал борт о фонарный столб и помчался прочь, все увеличивая и увеличивая скорость.
Я так и остался стоять на тротуаре с бомбой в руке.
Проклятье! Да что здесь такое творится?!
И тут из ворот выкатил броневик сопровождения. Надсадно ревя мощным пороховым движком, он уже взобрался на изгиб моста, когда вдогонку из крепости вдруг выплеснулась волна тьмы. Бронированную самоходную коляску смахнуло в воду, словно она ничего не весила, следом с жутким грохотом рухнули сорванные неведомой силой створки ворот.
Отголосок инфернального всплеска врезался в меня и отбросил на пару шагов, едва не сбив с ног, а потом набережная дрогнула, и хлынувшая из ворот форта тьма бурным чернильным потоком покатилась по мосту. Но чем дальше несся потусторонний девятый вал, тем сильнее он размывался и терял свою ужасающую мощь. Текущая вода издревле считалась надежной защитой от сил зла, и пусть в наш просвещенный век мало кто продолжал верить в подобные сказки, факт оставался фактом — тьма отступила на монетный двор, не в силах преодолеть реку.
Я испуганно попятился назад, но, прежде чем успел броситься наутек, захватившая остров сила вновь выплеснулась наружу. На этот раз она приняла облик беспросветно-черной человеческой фигуры. От трепетавшего вокруг нее муара открывались и развеивались целые клочья, но потустороннее существо даже не замедлило шага, пересекая мост. И лишь когда безликий монстр ступил под протянутые меж фонарных столбов электрические провода, клубившийся вокруг него сонм бессчетных серых точек вспыхнул ворохом искр и развеялся без следа.
Залитый кровью с головы до ног человек, вооруженный каменным ножом, направился прямиком ко мне; я рванул рычаг стартера адской машинки и метнул ее, только не в жуткого пришельца, а в ближайший фонарный столб.
Взрыв разметал во все стороны каменные осколки, снесенная ударной волной опора накренилась и на миг зависла на проводах, но сразу оборвала их своей тяжестью и рухнула прямо под ноги инфернальному созданию. Сверкнул ослепительный разряд, порождение ада отлетело назад, и хоть оно моментально восстановило равновесие, теперь между нами на земле искрили электрические провода.
Электричество сильнее магии!
Я всей душой верил в превосходство науки над колдовством, и все же без промедления развернулся и со всех ног припустил наутек. Перебежав через дорогу, я вломился в росшие на обочине кусты, продрался через них на пустырь, и сразу из лабиринта покосившихся сараев навстречу выдвинулись два парня в одинаковых черных дождевиках.
Бойцы слаженно вскинули короткие карабины, и на меня уставились увитые толстыми жгутами проводов стволы. Именно на меня, а вовсе не на пустившегося в погоню инфернального преследователя.
Выхватить пистолет я не успевал, поэтому просто рухнул на землю и кубарем покатился в высокой траве. Воздух над головой прошили короткие очереди, а потом голова одного из стрелков просто лопнула, забрызгав кровью и мозгами напарника! Грохнул новый выстрел, и на траву рухнул уже второй парень — пуля неведомого снайпера угодила ему точно в затылок.
Ощущая себя беззащитной мишенью, я вскочил с земли и сразу уловил за спиной леденящее присутствие зла. Оставляя за собой кровавые следы, высокий человек с содранной кожей рвался через густые кусты, и листья от его касаний осыпались невесомым прахом, а ветви чернели и отмирали.
Призрачную завесу преследователя окончательно развеяло пронзавшее город электромагнитное излучение, и теперь я лицезрел его со всей отчетливостью. Оголенная плоть сочилась кровью, виднелись не поврежденные рукой опытного жреца мышцы и прожилки вен и артерий. В провалах пустых глазниц мертвеца клубилась беспросветная тьма, она замораживала лютым ужасом, но страх лишь придал мне прыти. Подхватив с земли карабин, я упер приклад в плечо и до упора вдавил указательным пальцем спусковой крючок.
Зашуршал электрический разряд, запахло озоном, автоматический метатель Гаусса затрясся и под серию негромких хлопков выплюнул в преследователя сразу десяток пуль. Призрачная защита оказалась пробита уже после второго или третьего попадания, и с удивительным для ситуации холодным расчетом я принялся расстреливать освежеванное тело.
Очередь! Очередь! Очередь!
Грудина мертвеца оказалась изрешечена в мгновение ока, но завладевшая покойником сущность не оставила его, и я продолжил стрелять, понятия не имея, как скоро опустеет магазин.
Очередь! Еще одна!
Окровавленный мертвец перешел с бега на шаг, потом оступился и едва не упал, но все же сумел устоять на ногах. И сразу невидимым тараном в меня врезался ментальный удар!
Инфернальная тварь метнула «копье ужаса» и просчиталась: спящий талант сиятельного впитал страх до последней капли, как впитывает воду сухая губка. Я даже не покачнулся.
Запахло горелой проводкой, и метатель Гаусса осекся, но электричество в очередной раз превозмогло магию. После секундной заминки оружие перестало искрить и выплюнуло в преследователя новую порцию пуль.
Потустороннее существо неожиданно ловко скакнуло в сторону и скрылось среди густых кустов; я опрометчиво бросаться за ним в погоню не стал, а вместо этого подхватил с земли второй карабин и принялся рассовывать по карманам плаща запасные магазины. Только выпрямился, и уже где-то совсем неподалеку прозвучала пронзительная трель полицейского свистка.
Пора было уносить ноги.
Я развернулся и рванул по узенькому проходу меж сараев, пригибаясь и втягивая голову в плечи, чтобы не зацепить макушкой выступающие края крыш. Карабин мешал бежать, но приходилось держать его на изготовку, поскольку в любой момент мог вновь проявить себя неведомый снайпер.
Да — он спас мне жизнь, но кто знает, что у него на уме? Верить в благородство чужих намерений отучила жизнь. Меня ведь собирались убить! Застрелить при отходе после подрыва герцога Логрина!
Сомнений в этом не было ни малейших. Я узнал тех парней в дождевиках — именно они прикрывали Уильяма Грейса в доме поэта. Оставалось непонятным лишь то, выполняли стрелки приказ ее высочества или это была инициатива лейтенанта.
В боковом проходе кто-то вскрикнул от неожиданности; я несильно ткнул увесистым из-за электрической банки прикладом дряхлого дедка и понесся дальше. Свернул раз-другой, перескочил через поваленную набок бочку с ржавыми ободьями и, оставив сараи позади, выскочил в глухой проезд.
И сразу из ворот соседнего двора выкатила паровая коляска!
Я едва не прошил ее борт очередью из карабина, но вовремя узнал знакомый «Форд-Т» и отвел оружие в сторону. Сидевший за рулем с надвинутой по самые глаза кепкой Томас Элиот Смит на ходу распахнул дверцу и крикнул:
— Запрыгивай!
Я ускорился, нагнал коляску и заскочил на пассажирское сиденье. Сыщик тут же прибавил скорость, и «Форд-Т» помчал прочь, подпрыгивая на выбоинах и кочках неровной дороги.
Поначалу ехали молча. Томас Смит напряженно крутил руль; я ничуть не менее напряженно озирался по сторонам. Но проскочили. Просто успели покинуть район, прежде чем стало известно о нападении на монетный двор и были перекрыты прилегающие к нему улицы.
— Что ты забыл у Риверфорта? — спросил я, когда самоходная коляска встала на забитой повозками Риттерштрассе.
— Я тебя о том же хотел спросить, — хмыкнул сыщик и снял с баранки левую руку, кисть которой была замотана пропитавшимся кровью бинтом.
— Это как-то связано с ацтеками? — предположил я.
— А связано? — остро глянул на меня в ответ Томас.
Я кинул стянутый с себя реглан в ноги к уже валявшимся там карабинам и беспечно улыбнулся.
— Спасибо, что прикрыл!
— Надеюсь, я не ошибся с выбором цели, — проворчал сыщик, направляя «Форд-Т» в объезд перегородившей дорогу телеги.
Миновав причину затора, самоходная коляска резво побежала по дороге; я оглянулся и нервно передернул плечами.
— Выбор был правильный, даже не сомневайся.
Но это заявление Смиту убедительным не показалось.
— А я все же сомневаюсь, — заявил он и свернул с дороги в случайный, как мне показалось, переулок. Но нет — уже через полсотни метров Томас выбрался из самоходной коляски и принялся возиться с запором ворот каретного сарая, выстроенного между двухэтажным домом с одной стороны и высоким забором соседнего здания — с другой.
— Лев, помоги! — попросил сыщик.
Вдвоем мы распахнули створки, а потом Смит загнал внутрь «Форд-Т» и принялся сдвигать ворота, закрывая нас внутри.
— Остаемся здесь? — не понял я.
Ничего не ответив, сыщик заблокировал створки железными костылями и обернулся ко мне.
— Рассказывай! — потребовал он, разжигая керосиновую лампу. — На кого ты работаешь?
Я огляделся по сторонам и обреченно вздохнул. Даже в тусклом свете «летучей мыши» был прекрасно виден густой слой пыли, покрывавший все вокруг. Пришлось забираться на сиденье самоходного экипажа; ноги меня откровенно не держали.
— На кого ты работаешь? — повторил Томас Смит свой вопрос.
Стоял он ко мне боком, выставив напоказ забинтованную левую руку, но, памятуя о стремительности его движений, я эту нарочито безобидную позу в расчет принимать не стал. Успеет и развернуться, и выстрелить, прежде чем подниму из-под ног карабин.
Но вот пистолет на поясе — это совсем другое дело…
Впрочем, хвататься за оружие я и не подумал, более того — ответил максимально честно:
— Я работаю на лейб-гвардию.
— И что ты делал у монетного двора?
— Нет! — выставил я перед собой руку. — Моя очередь задавать вопросы!
Но Смит только рассмеялся.
— Брось, Лев! Я спас тебе жизнь! Разве я многого требую взамен? Просто ответь на вопрос, и будем в расчете! Хорошо? — и, не дожидаясь моего согласия, он вновь спросил: — Так что ты делал у монетного двора?
Я задумался, о чем могу умолчать, но особой возможности для маневра не оставалось: бросок бомбы Смит, вне всякого сомнения, видел собственными глазами.
— Ладно, — вздохнул я. — Ладно. Мне поручили подорвать самоходный экипаж, который в полдень прибудет на монетный двор.
— Зачем?
— В такие подробности меня не посвящали.
— И тебя это устроило?
— Приказ шел с самого верха.
Томас Смит задумчиво потер переносицу и вдруг спросил:
— Тебе поручили подорвать экипаж на въезде в Риверфорт или на выезде из него?
— Просто подорвать.
— Уверен? Постарайся вспомнить, это очень важно!
— Я бы запомнил, если бы на этом был сделан акцент.
— Занятно, — хмыкнул Смит, подошел к самоходной коляске и вытащил один из метателей Гаусса. — Есть предположение, почему от тебя приказали избавиться?
— С чего ты это взял?
Вместо ответа Томас выдернул магазин и продемонстрировал мне пули, удлиненные, словно стальные желуди.
— Титановая оболочка с железным сердечником, — сообщил он.
— И что с того?
— А то, что конкретно эта модель метателя Гаусса совместного производства «Электрические машины Депре» и «Викерс, сыновья и Максим» состоит исключительно на вооружении лейб-гвардии. Лев, тебя хотели застрелить гвардейцы.
Я кивнул. Все сходилось просто идеально: незаконнорожденный отпрыск брата покойного императора взрывает регента, намереваясь заявить свои претензии на престол, но гвардейцы убивают его при бегстве с места преступления.
Оснований для сомнений в состоятельности этой версии у меня не было ни малейших, и все же я позволил себе скептически поинтересоваться:
— Откуда знаешь о карабине?
— Помнишь ту винтовку, что ты передал мне в Монтекалиде?
Я кивнул.
— Ее произвела фирма «Кольт» при участии «Электрического света Эдисона». Предполагалось, что контракт с лейб-гвардией у них в кармане, но в самый последний момент его перехватил Хайрам Максим. Он с Томасом Эдисоном на ножах еще с Нового Света.
— Первый раз слышу.
— Не важно, — отмахнулся Смит. — Значение имеет лишь то, приказали тебе подорвать экипаж на въезде или на выезде.
— Никаких инструкций у меня на этот счет не было! — отрезал я. — И давай поговорим о тебе! Что делал там ты?
Томас Смит тяжело вздохнул, положил карабин на водительское сиденье и позвал меня за собой.
— Идем!
Он первым подошел к приставленной к стене лестнице, взобрался по ней и откинул ведущий на крышу люк. Я выбрался следом, недоумевая, зачем понадобились подобные сложности, но спускаться на землю не пришлось: сыщик прямо с сарая перебрался на карниз соседнего дома и влез в оставленное открытым окно. Ничего не оставалось, кроме как присоединиться к нему.
Тесная кухонька оказалась изрядно захламлена, и было видно, что большая часть барахла осталась здесь от предыдущих жильцов. Томасу явно принадлежала лишь батарея составленных на тумбочку пузырьков, слишком уж чистых и незапыленных на вид.
— Располагайся, — указал Смит на хромоногий табурет и стянул пиджак. На ремне у него обнаружилась кобура с самозарядным пистолетом — тем самым кольтом правительственной модели.
Я прикрыл оконную раму и опустился на табуретку, но прежде чем успел приступить к расспросам, сыщик поинтересовался:
— С самого верха — это как? Ее высочество в коме. Приказ исходил от регента?
— Подробностей я не знаю. Скажи лучше, что делал там ты, Томас. Твоя очередь отвечать на вопросы.
Сыщик болезненно поморщился и принялся разбинтовывать левую кисть, но отмалчиваться не стал.
— Ждал ацтеков, — сообщил он и выругался: — Проклятье! Они меня провели!
Я вспомнил заполонившую Риверфорт тьму и поежился.
— Жрецы устроили там какой-то ритуал?
— А есть другие предположения?
— Подожди! — встрепенулся я. — Но ты ведь знал об этом заранее! Ты говорил мне об этом вчера! Почему тогда не поставил в известность Третий департамент?!
Томас Смит выкинул окровавленные бинты в мусорное ведро и повернулся ко мне с растопыренными пальцами. У сочившегося сукровицей мизинца не хватало фаланги, у безымянного — двух.
— Я сообщил, — заявил сыщик и оттянул ворот сорочки, демонстрируя повязку на шее. — И едва не лишился после этого жизни. Не думаю, что нападение было случайным.
— Это сделали ацтеки?
— Нет, какой-то местный умелец. Подкараулил с ножом на заднем дворе гостиницы.
— Давай с самого начала, — предложил я. — Хорошо?
Смит убрал из раковины закопченную кастрюлю, откупорил одну из бутылочек и полил прозрачной жидкостью обрубки пальцев. По кухоньке разошелся запах спиртовой настойки.
— Что ты знаешь о Жнеце? — спросил он, начиная заматывать ладонь свежим бинтом. — О жестоком убийце, который вырезает людям сердца?
— Только то, что писали в газетах. В последнюю нашу встречу ты утверждал, что это дело рук ацтеков.
— Так и есть, — подтвердил Томас, расстегнул сорочку и принялся менять повязку на шее. Порез выглядел глубоким и воспаленным.
— Не хочешь обратиться к врачу? — предложил я.
— Жить буду.
— А если начнется заражение?
— Рана была чистой, — уверил меня Смит. — С самого начала я знал, что за убийствами стоят прибывшие в Новый Вавилон ацтеки, но доказать этого не мог.
Я молча кивнул, не став перебивать собеседника.
— Только после четвертого убийства обратил внимание на странную закономерность, — продолжил Томас и указал на стол. — Открой планшет.
Внутри обнаружилась карта и туристический путеводитель по Новому Вавилону.
— Город я знал плохо, поэтому отмечал места преступлений на карте, — пояснил он. — Как-то вечером планировал маршрут на следующий день и вдруг понял, что все они лежат на одной окружности.
Я развернул замусоленную карту и внимательно изучил ровную окружность, нарисованную не от руки, а с помощью циркуля. Прокол от иглы чертежного инструмента оказался в районе Дворцовой площади, и круг замыкал внутри себя почти весь Старый город. Места преступлений лежали на карандашной линии не в беспорядке; все пять точек были разнесены друг от друга на равное расстояние.
— Пентакль? — выдвинул я предположение, как именно сыщик сумел вычислить место следующего убийства.
— Он самый.
— Но почему ты решил караулить убийц у ворот монетного двора?
— Скажи, Лев, а как я мог попасть внутрь? — хмыкнул Томас.
— Нет! — отмахнулся я. — Почему именно Риверфорт? Разве убийство не могли совершить где-то в его округе? Масштаб карты недостаточен для столь точных расчетов!
Смит убрал мусорное ведро под мойку и вышел с кухни.
— Идем, Лев! — позвал он меня за собой.
Узенький темный коридор привел нас в комнату с занавешенным шторой окном. Сыщик повалился на продавленный диван, а я расстегнул пиджак и опустился на заправленную кровать.
Томас плеснул из початой бутылки в грязный стакан бурбона, выпил и тут же налил снова.
— Обезболивающее, — пояснил он, откидываясь на спинку дивана.
— Покажись врачу.
— Ерунда! — разозлился сыщик, но сразу успокоился и попросил прощения: — Извини, Лев. Я последние дни сам не свой.
— Давай перейдем к делу, — предложил я. — Так почему именно Риверфорт?
Томас сделал глоток бурбона и зажмурился.
— Изначально привлекли мое внимание два момента, — сообщил он после этого. — Убивали лишь женщин…
— В газете писали, все они были проститутками.
— Писали, — кивнул сыщик. — И всем жертвам уже после смерти выкололи глаза.
— Вот как? — озадачился я, еще толком не понимая. — И что с того?
— Для ацтекских ритуалов глаза не имеют никакого значения, — уверил меня Смит, хлебнул бурбона и продолжил рассказ: — И это меня заинтересовало. Я подумал — зачем выкалывать мертвецам глаза? Что это должно скрыть? Я не верил в психопата-убийцу…
— Сиятельные! — вдруг догадался я, и по спине побежали колючие мурашки. — Все жертвы были сиятельными!
— Как оказалось — да, — подтвердил сыщик мою догадку. — С какими-то слабенькими талантами и наследственными заболеваниями, и тем не менее сиятельными. Поначалу это мне ничего не дало, но четвертую жертву обнаружили посреди пьяцца Галилео, и там не просто бросили тело. Нет — сердце вырезалось буквально на всеобщем обозрении. Так я понял, что значение имеет не только личность жертвы, но и место ритуала!
— И ты построил окружность?
— Построил, — усмехнулся Томас Смит и допил бурбон. — А еще — купил путеводитель.
— И?
— И оказалось, что на месте доходного дома на бульваре Фарадея, где обнаружили первое тело, раньше был пустырь, и в Ночь титановых ножей там убили одного из падших. И так — на всех местах преступлений по нарастающей. Один, два, три. На пьяцца Галилео было казнено уже четверо падших, а в Риверфорте…
Я вспомнил слова принцессы Анны. Вспомнил, где в ту ночь был мой дед.
— Их кровь текла рекой, — произнес я, чувствуя, как все обмирает внутри.
Томас Смит взял с тумбочки полупустую бутылку, задумчиво посмотрел на нее, но вновь наполнять стакан не стал и поставил обратно.
— Я построил окружность, рассчитал приблизительное место преступления и очень быстро обнаружил подходящее место. Риверфорт.
— А время?
— Между первым и вторым убийствами прошел месяц, следующий промежуток составил всего две недели, затем неделю. Вычислить примерное время было несложно. Я знал где и знал когда и обратился в полицию. Подробностей по телефону сообщать не стал, сказал лишь, что напал на след убийцы, и условился о встрече. Вечером того же дня меня попытались зарезать.
— С кем ты работал в полиции?
— Со старшим инспектором Мораном, — сообщил Смит, заметил, как у меня дернулось веко, и, будто опытный игрок в покер, насторожился. — Ты его знаешь? — поинтересовался он.
— Доводилось общаться, — признал я.
— Не берусь утверждать, что он как-то замешан в этом, — предупредил сыщик. — Утечка могла произойти от кого-то из его подчиненных. Я разговаривал с помощником.
Я кивнул. Действительно, могло случиться и так.
— В Риверфорт ацтекам было не попасть. Я предположил, что они совершат жертвоприношение на мосту, и занял позицию на крыше соседнего дома. — Томас Смит с болезненной гримасой поднялся на ноги и посмотрел на меня. — Вот только вместо ацтеков появился ты. Как же так вышло, Лев?
— Вряд ли это простое совпадение, Томас.
— Именно! Круг замкнулся, ритуал завершен. Кто-то очень важный провез жрецов на монетный двор. Мы не знаем кто, все упирается в твой приказ. Когда нужно было взорвать бомбу: на въезде в форт или на выезде? Требовалось предотвратить ритуал или избавиться от ацтеков уже после него — вот в чем вопрос!
Я этой убежденности сыщика нисколько не разделял, поскольку точно знал, кто именно должен был стать жертвой взрыва, но невольно и сам поддался сомнениям.
А что, если меня использовали втемную и дело было вовсе не в покушении на регента? Или требовалось убить двух зайцев одним выстрелом?
Томас Смит ушел на кухню и вернулся с пиджаком в руках.
— Куда собрался? — забеспокоился я.
— Пройдусь, послушаю, что говорят люди. Тебе на улице лучше не показываться. Закрой за мной дверь.
Я задвинул засов, вернулся в комнату и уселся на диван. Требовалось обдумать ситуацию, в которой угораздило оказаться, но голову заволокло туманом, и меня буквально вдавило в диван. Сон навалился невыносимой тяжестью, начали слипаться глаза, разобрала зевота. Тогда я заставил себя подняться на ноги и принялся выхаживать от стены к стене.
Со скрипом распахнулась дверь платяного шкафа, но я даже не вздрогнул. Просто ожидал чего-то подобного и не ошибся: на меня с откровенным ехидством во взгляде уставилась зубастая физиономия Зверя. Его бледная кожа светилась изнутри сиянием чужой силы.
— Драть, Лео! — расплылся альбинос в широченной улыбке. — Поздравляю, ты опять облажался! Теперь кузина точно велит отрубить тебе голову!
— Голову отрубят мне, а в ад отправимся мы оба, — спокойно напомнил я.
— Мальчик мой, это же замечательно! Я ведь воплощение твоего стремления к саморазрушению, не забыл? — фыркнул Зверь, раскурил окурок сигары и задумчиво почесал когтистым пальцем за ухом. — Хотя, надо сказать, с саморазрушением ты прекрасно справляешься и без меня.
— Все это неправильно!
— Все идет по плану, Лео. Просто тебя не поставили о нем в известность. Пешке не сообщают о размене на ферзя. Ее просто двигают вперед.
— Не пешке, — покачал я головой. — Как минимум ладье.
— Драть! — расхохотался альбинос, щуря сиявшие чужой силой глаза. — В главном-то я прав!
— Прав.
Слова вымышленного друга о чужом плане запали в душу неожиданно сильно.
Убийства сиятельных, непременно женщин, круг на карте, опоясывающий Старый город, жертвоприношения в местах, где пролилась кровь падших, — все это было частью чего-то несравненно большего. А еще вспомнились страхи кузины, и как-то враз бредни о спящем в ее крови существе перестали казаться смешными. Центр окружности находился на Дворцовой площади, и простым совпадением это быть не могло.
Кто-то затеял игру с дьявольски высокими ставками.
— Драть! Малыш, у тебя сейчас от дурных мыслей голова лопнет! — осклабился Зверь. — Хлюп! И пораскинешь мозгами!
— Помолчи! — потребовал я. — Не мешай!
Альбинос выбрался из шкафа, который был ему откровенно мал, взял с тумбочки полупустую бутылку бурбона, будто в отместку кинул окурок сигары в стакан и вернулся обратно.
— Я-то помолчу, — буркнул он после этого, — а что будешь делать ты, малыш, когда сюда нагрянет полицейский наряд?
Оставив когтями глубокие царапины, Зверь изнутри захлопнул дверцу и затих. Я подошел к шкафу, открыл его и без особого удивления обнаружил, что внутри никого нет.
— Фокусник, драть! — невольно вырвалось у меня.
Я похлопал себя по губам, взял стакан с окурком и подошел к окну, но открыть рассохшуюся раму не сумел и отправился на кухню. Выплеснув сигару с остатками бренди на улицу, внимательно осмотрел пустой двор, потом встал у входной двери и прислушался. Тишина.
Вновь накатила сонливость, и я принялся обшаривать полки в поисках чего-нибудь бодрящего, но не нашел ни кофе, ни чая, ни чего-либо съедобного вовсе. Томас явно не предполагал, что ему понадобится конспиративная квартира, и после покушения у него просто не было времени подыскать что-то более приличное.
Ну да — какие могут быть неожиданности, когда работаешь в одной упряжке с полицией метрополии!
Я негромко рассмеялся, и тут постучали в дверь.
Выглядывать в глазок я не стал, встал сбоку и взвел курок пистолета.
— Лев, это я! — послышалось из коридора.
Предупреждение вымышленного друга царапнуло натянутые нервы, но я решил довериться сыщику и сдвинул засов. Томас переступил через порог, быстро запер дверь и протянул мне газету.
— У тебя большие проблемы, дружище, — сообщил он, протягивая свежий номер «Столичных известий» с моей зернистой фотографией.
Впрочем, все оказалось не так уж и плохо — о причастности к нападению на Риверфорт в заметке не говорилось ни слова, разыскивали меня по весьма невнятному обвинению в угрозе государственной безопасности. К тому же был использован снимок, сделанный в последнее посещение Ньютон-Маркта, а незнакомому человеку узнать меня по нему сейчас было чрезвычайно затруднительно.
— Третий департамент! — брезгливо поморщился я.
— Ты как будто не удивлен? — прищурился Томас.
— Ожидал чего-то подобного, — признал я, раздраженно смял газету и выкинул ее в мусорное ведро. — Думаешь, от хорошей жизни с лейб-гвардией связался?
— Так тебя привлекли со стороны?
— Ну да.
— Очень интересно! — покачал головой сыщик, прошел в комнату и огляделся в поисках бутылки. — Лев, где бурбон?
— Хватит пить! — одернул я сыщика. — Что слышно о Риверфорте?
— Все говорят о газовой атаке, только еще не решили, напали это анархисты или агенты египтян, — ответил Томас. — Район оцеплен, никого не впускают и не выпускают.
— Газовая атака? — задумался я. — Неплохое объяснение.
Смит повалился на диван и поморщился, баюкая раненую кисть.
— Чушь собачья! — зло выдал он. — Никого этим не обмануть! Там просто-таки разит потусторонним! Ацтеки шли по нарастающей, они вбирали силу постепенно. Сначала — место гибели одного падшего, затем двух, трех и так далее. Долго удерживать под контролем такую мощь невозможно, потому им и приходилось наращивать темп. Но своего они добились — взяли Риверфорт, самую неприступную крепость империи.
— Не думаю, что дело в монетном дворе, — покачал я головой. — Золото осталось в хранилище.
— Золота у ацтеков предостаточно, — хмыкнул Томас. — Важен сам факт успешной атаки! Это плевок в лицо империи, публичное унижение!
Я покачал головой.
— Вспомни, что ты говорил о расположении точек на круге. Пять точек через равные промежутки. Тебе это ничего не напоминает?
— Ацтеки строили пентакль? И что с того?
— Пентаграмма, — произнес я. — Пифагор, Лука Пачоли и Леонардо да Винчи. Золотое сечение. Гармония.
— О черт! — охнул Томас Смит, вскочил на ноги и заходил от окна к двери и обратно. — В каждую пентаграмму вписывается другая пентаграмма. Если ацтеки запустили силу ритуала не по кругу, а в соответствии с золотым сечением…
Он убежал на кухню, вернулся с картой и ткнул пальцем в центр описывающей Старый город окружности.
— Заключительный ритуал должен пройти на Дворцовой площади! — заявил сыщик, взглянул на часы и закусил губу. — И сила его будет воистину колоссальной…
— Нельзя вырезать человеку сердце посреди Дворцовой площади, — засомневался я. — Никакая магия не сможет отвести глаза караульным. Это невозможно!
— Невозможно провезти ацтеков на Императорский монетный двор! — легко парировал Томас.
Но меня уже захватила новая версия, и сбить себя с толку я не позволил.
— Не все так просто. Та тварь, что вырвалась из Риверфорта, не продержится в городе долго, ей одна дорога — в катакомбы.
— Не понял? — встрепенулся Томас Смит. — Какая тварь?
— Ты разве ничего не видел?
— Какая тварь, Лев?!
Я собрался с мыслями и коротко обрисовал вырвавшееся из ворот монетного двора инфернальное создание:
— Человек с содранной кожей и каменным клинком в руке. Кажется, обсидиановым.
— Дьявол! — побледнел сыщик. — Они вызвали Ицтли!
— Кого? — не понял я.
— Ицлаколиуке — божество обсидианового ножа и жертвоприношений, — пояснил Томас Смит. — Если ты прав, это усилит силу следующего ритуала в десятки раз! Мы должны сообщить об этом властям!
— Властям? — хмыкнул я. — Каким именно властям? После разговора с Мораном ты едва не лишился жизни!
— Но есть же кто-то выше него!
— Он исполняет обязанности главы полиции метрополии. Выше — только министр юстиции и регент. Как думаешь, на чьем экипаже провезли ацтеков на монетный двор?
— Министра юстиции?
— Регента!
— О черт… — простонал Смит, уселся на диван и зажал лицо в ладонях. — Но надо же что-то делать! Пусть перекроют Дворцовую площадь!
— Ритуал пройдет в подземелье.
— Почему?
— Новый Вавилон защищен от инфернальных созданий, — уверил я сыщика, не став рассказывать об электромагнитных излучателях. — Но в катакомбах эти твари способны прятаться сколь угодно долго. Этот Ицтли точно будет скрываться именно там.
— Ритуал состоится в ближайшие часы. Мы должны его предотвратить! — объявил Томас Смит и вдруг встрепенулся: — Постой, Лев, ты говорил, с аватара Ицтли сняли кожу?
— Жуткое было зрелище, — поежился я.
— Кровь текла?
— Да, а что?
— Я смогу его выследить! — оживился сыщик и поднялся с дивана. — Идем!
Но я загородил Томасу дорогу и скептически покачал головой.
— Не стану спрашивать — как, но хорошо — мы выследим эту тварь. А дальше? Нам понадобится что-то серьезней метателей Гаусса. И даже мощнее портативного «Гочкинса», если ты все еще возишь пулемет с собой.
— Вожу, — подтвердил сыщик. — А что ты подразумеваешь под словом «мощнее»? Гранаты?
— Вроде того, — кивнул я. — Мне надо позвонить. Где это проще всего сделать?
— В аптеке за углом. Но тебе на улице лучше не появляться.
— Брось! — рассмеялся я. — Сегодня никому не будет до меня никакого дела. Налет на Риверфорт — вот что будет занимать людей.
— Будем надеяться, — вздохнул Томас Смит и нацепил на меня свою кепку. — Да, вот так гораздо лучше…
Волновался сыщик совершенно напрасно: горожане только и обсуждали, что нападение на монетный двор, да и большую часть постовых полицейских перебросили в оцепление Риверфорта.
Томас заказал в кафе на углу кружку пива и остался на улице, а я купил в аптеке два пакетика аспирина и воспользовался телефонным аппаратом, но первый разговор, к величайшему моему сожалению, закончился безрезультатно. Александр Дьяк не брался изготовить портативный передатчик электромагнитных излучений ни за день, ни даже за неделю, а его нынешняя аппаратура, как он сказал, была совершенно неподъемна.
Пришлось звонить в контору Рамона Миро. Нет, я не собирался арендовать его броневик для перевозки нового агрегата Дьяка — идея была неплохая, но передвигаться по столичным катакомбам самоходная коляска точно не могла. Интересовали меня те самые зажигательные гранаты, что он предлагал взять утром. Заряды с белым фосфором в столкновениях со сверхъестественными созданиями зарекомендовали себя самым лучшим образом; пригодился бы и огнемет, но огнемета в наличии у Рамона не оказалось.
Условившись встретиться с бывшим напарником у моста Эйлера через два часа, я покинул аптеку и бросил пакетики аспирина на столик, за которым сидел Томас Смит. Лихорадочный румянец его осунувшегося лица не нравился мне категорически.
— Выпей! — потребовал я.
Сыщик задумчиво расправил щеточки черных усов, но спорить не стал, надорвал один из бумажных пакетов и высыпал его содержимое себе в рот. Потом допил пиво и улыбнулся.
— Доволен?
— Вполне, — кивнул я, хоть улыбка Смита и показалась больше похожей на оскал. — Через два часа мы должны быть у моста Эйлера. Знаешь, где это?
— Примерно, — не слишком уверенно ответил Томас и посмотрел в небо, по которому быстро плыли обрывки серых облаков. — Как раз стемнеет, это хорошо…
Я не стал спрашивать, чем именно это хорошо, и вслед за сыщиком отправился к каретному сараю, где нас дожидался «Форд-Т». К моему величайшему облегчению, Томас подвыпившим нисколько не казался, шагал прямо и не шатался.
Излишней словоохотливостью он также не отличался и раскочегаривал паровой двигатель молча, напряженно размышляя о чем-то своем. Я его раздумьям решил не мешать. В итоге за всю дорогу мы не перебросились и парой слов; все больше смотрели по сторонам. К вечеру полицейских на улицах заметно прибавилось, но движение транспорта они не ограничивали, и нам без особого труда удалось прикатить на место встречи за час до назначенного времени.
В сквере у набережной Ярдена оказалось непривычно многолюдно: собиравшаяся в компании по пять — десять человек почтенная публика живо обсуждала последние известия; за порядком присматривали два конных констебля.
Загнав «Форд-Т» в переулок, из которого просматривался выезд на мост, Томас поднял убранный в ноги карабин и подсоединил к нему новый магазин.
— Твой контакт — человек надежный? — спросил он, проверяя заряд электрической банки.
— Более чем, — ответил я и приготовил к бою второй метатель Гаусса.
Сыщик кивнул, с болезненной гримасой прикоснулся к повязке на шее и ничего не сказал.
В тишину вечернего города вплетались привычные звуки: хлопки пороховых двигателей, стук подков по мостовой, протяжные гудки паровых катеров да крики уличных продавцов, но очень скоро молчание стало тяготить меня, и я спросил:
— Как ты догадался, что жертвы — сиятельные? Выколотые глаза — это вовсе не очевидно.
Томас достал карманные часы, взглянул на циферблат и убрал их обратно.
— Шесть пальцев, — произнес он наконец. — У одной из жертв на руке было шесть пальцев.
— И что с того? — ничего не понял я из этого объяснения.
— Сила падших изменяет тела. У сиятельных дети с физическими отклонениями рождаются куда чаще, нежели у простых людей.
— Первый раз слышу.
— Просто здесь, в Новом Вавилоне, кровь сиятельных сильна. Она калечит лишь сознание, но не тело, — невесело усмехнулся сыщик. — В Новом Свете сиятельных было много меньше изначально, кровь давно ослабла, начали рождаться уроды.
— Я не знал.
— В любом случае насчет первых двух жертв у меня уверенности не было. Но когда выяснилось, что третья убитая работала в цирке шапито…
— В газетах писали — все жертвы были проститутками.
— Циркачка или шлюха — так ли велика разница для почтенной публики? — скривился сыщик. — Третья жертва работала в шапито. У нее даже был собственный номер, она умела дышать под водой.
— Полезный талант.
— Полезный, — отстраненно кивнул Смит. — Ее запирали в стеклянном кубе и заливали воду. Она захлебывалась. Потом воду сливали, ее откачивали и возвращали к жизни. И так — выступление за выступлением. Дрянь, а не жизнь.
— Но лучше так, чем лишиться сердца, — решил я, машинально потирая грудь с левой стороны. — Намного лучше.
— Никто и не спорит, — поморщился Томас, которого этот разговор привел в откровенно дурное расположение духа.
К счастью, в этот момент к мосту подъехал знакомый броневик. Я выбрался из самоходной коляски и, на ходу отсчитывая деньги, перебежал через дорогу. Рамон Миро принял у меня четыреста франков, распахнул боковую дверцу и вытащил из кузова неокрашенный деревянный ящик.
— Как договаривались, дюжина зажигательных зарядов и столько же осколочных гранат, — сообщил он.
— Профессор Берлигер не объявлялся? — спросил я, принимая короб.
— Как в воду канул.
— Найди его, — попросил я и вернулся к «Форду-Т».
Заинтересованный непонятной суетой постовой направился в нашу сторону, но, прежде чем он успел приблизиться, броневик уехал в одну сторону, а мы укатили в другую. Свистеть вдогонку констебль не стал.
По дороге к Риверфорту Томас Смит завернул на телеграф.
— Лев, я не герой-одиночка, — пояснил он, перехватив мой озадаченный взгляд. — Я работаю на Пинкертона. Агентство должно знать, что происходит.
— Я разве против? — развел я руками, а когда сыщик сбегал отправить телеграмму и вернулся, спросил: — И как ты собираешься отыскать этого… Ицтли?
— По кровавым отметинам.
— А полиция?
— Ничего у них не получится, — уверенно ответил Томас. — Они и понятия не имеют, с чем столкнулись.
— А ты? Ты имеешь? Откуда?
Смит усмехнулся.
— В пятнадцать я убежал из дома и записался в армию. Два года прослужил в пехотном полку, еще четыре — в армейской разведке. Всякого насмотрелся.
Облик худощавого франта с ухоженными руками, аккуратными усиками и модной прической со службой в армейской разведке нисколько не вязался, но внешность зачастую обманчива, ставить под сомнение слова сыщика я не стал. Как не стал интересоваться причинами, побудившими его сбежать из дома; у всех свои скелеты в шкафу.
До Императорского монетного двора мы добрались уже в густых сумерках. Полицейские полностью перекрыли набережную и несколько соседних улиц, поэтому на близлежащих дорогах было не протолкнуться от самоходных экипажей, конных колясок и грузовых повозок. Выставленные на перекрестках регулировщики справиться с транспортным коллапсом не могли, лишь впустую надрывали глотки да грозили дубинками особо непонятливым извозчикам.
Пока «Форд-Т» с черепашьей скоростью полз в потоке телег, я наскоро пролистал путеводитель сыщика, но никаких упоминаний о спусках в столичные катакомбы в округе не нашел. Впрочем, сомневаться в их наличии не приходилось: за свою двухтысячелетнюю историю Новый Вавилон разрастался не только вширь, но и ввысь, оставляя под землей целые улицы. И ходов туда вело неисчислимое множество.
За первую линию полицейского оцепления проехать получилось на удивление легко. Суета на улицах царила преизрядная, и Томасу оказалось достаточно предъявить сержанту карточку частного сыщика и бумагу из министерства по делам колоний.
— Меня с ассистентом ожидает старший инспектор Моран, — уверенно произнес Смит, предвосхищая возможные расспросы о цели визита.
— Пропустите! — распорядился замотанный службой служака, махнув рукой подчиненным.
Проехав за оцепление, Томас Смит загнал самоходную коляску в первый попавшийся на пути переулок, выбрался из-за руля и распахнул багажный ящик.
— Держи, Лев! — протянул он мне дорожный саквояж. — Будешь светить.
— В смысле? — не понял я.
— Достань лампу, — попросил сыщик и вновь вывел «Форд-Т» на набережную.
Привлекать дополнительной иллюминацией внимание полицейских показалось мне совсем не лучшей идеей, но когда я извлек из саквояжа электрический фонарь, то с немалым удивлением обнаружил, что лампочку закрывает линза черного стекла.
— Это еще что? — спросил я, когда включенный фонарь загорелся едва заметным фиолетовым свечением.
— Лампа Вуда, — пояснил Томас Смит. — Человеческий взгляд почти не различает такого свечения, но кровавые пятна, в отличие от вина или сока, в ее лучах начинают мерцать бархатным отблеском. С простой грязью не спутаешь.
— Занятно, — усмехнулся я, направляя фонарь на дорогу.
Так мы дальше и покатили. Электрическое освещение из-за обрыва проводов не работало, и улица была погружена в темноту, лишь били с зависших над Риверфортом дирижаблей лучи прожекторов да вспыхивали со стороны реки резкие отблески магниевых вспышек. Это арендовавшие лодки газетчики соревновались друг с другом, кто сделает более удачный снимок, а констебль на носу курсировавшего вдоль острова полицейского парового катера увещевал их не приближаться к монетному двору.
Поворот на мост был перекрыт переносными заграждениями, но туда нам заезжать и не требовалось. Негромко тарахтевший паровым движком «Форд-Т» проехал по дороге, и я со свистом втянул воздух сквозь крепко стиснутые зубы, заметив свечение под колесами самоходного экипажа.
— Видишь? — встрепенулся Томас Смит. — Куда ехать?
— Прямо! — распорядился я. — Пока прямо!
Мы проехали мимо удивленных фиолетовым свечением констеблей и покатили дальше, постепенно удаляясь от монетного двора. На следующем перекрестке Томас Смит свернул с набережной, и вскоре «Форд-Т» выехал за полицейское оцепление. Тогда мы сбросили скорость и принялись плутать по округе, выискивая пятнавшие землю капли, вспыхивавшие в свете лампы Вуда черно-бархатным свечением.
Ицтли убегал дворами, но его кровь указывала верное направление лучше всякой нити Ариадны. На наше счастье, погода сегодня была ясная, и дождь не успел смыть следы.
— Теперь куда? — спросил меня Томас на очередном перекрестке.
— Он срезал напрямик, — сообщил я. — Давай налево!
Сыщик так и поступил, а потом повернул еще несколько раз, объезжая квартал, но кроме первой цепочки капель иных следов Ицтли заметить не удалось.
— Он здесь! — шумно выдохнул Смит. — Здесь, Лев! Он должен быть здесь!
— Жди, — распорядился я и с лампой Вуда в одной руке и пистолетом в другой ступил в проходной двор.
Мягкое свечение кровавых отметин на земле очень скоро привело меня к покосившемуся строению, каменная кладка которого отличалась от соседних домов непривычной для округи монументальностью. Пустые оконные проемы развалин чернели непроглядной темнотой; я наскоро огляделся по сторонам и вернулся к сыщику.
— Похоже, я нашел спуск.
— Отлично! — обрадовался Томас и скомандовал: — Поехали!
— Куда? — удивился я.
— Как долго простоит здесь оставленный без присмотра экипаж? — резонно отметил Томас.
И в самом деле: курившие на соседнем перекрестке парни наблюдали за нами с нескрываемым интересом. Округа лишь казалась спящей; на деле, наше прибытие привлекло самое живое внимание местных обитателей.
— Ладно, едем, — решил я не караулить ацтекского божка обсидианового клинка в одиночку. Прошлая наша стычка заставила меня относиться к нему с опасливым уважением.
Если начистоту, сейчас я не столько хотел остановить ацтеков, сколько разобраться в происходящем прежде, чем меня сморит сон. Разговор с кузиной ожидался не из простых…
«Форд-Т» мы оставили в одном из соседних дворов, договорившись о присмотре за самоходным экипажем с ночным сторожем. Я взял валявшийся под ногами реглан, встряхнул и его и надел.
— Помогай, Лев! — попросил сыщик, вскрыв полученный от Рамона ящик.
Мы в четыре руки вкрутили запалы в разрывные гранаты, распределили их и зажигательные заряды по подсумкам и начали проверять метатели Гаусса. Те оказались в полном порядке, и тогда Томас Смит установил поверх стволов длинные трубки электрических фонарей.
— Это еще что? — поразился я.
— Смотри! — сказал сыщик и резким движением вскинул карабин.
Фонарь вспыхнул сам собой, он осветил соседний забор, и в центре яркого пятна засияла прекрасно различимая в темноте зеленая точка.
— Это прицельная марка, — подсказал Смит. — Ориентируйся на нее, только помни, что оружие не пристреляно. Фонари включаются автоматически, при необходимости их можно перевести в режим постоянной работы.
— Неплохо, — присвистнул я, разглядывая фонарь на собственном карабине.
Согласно маркировке, произведен он был берлинской фирмой «Веспи», а цветную маркировку точки прицеливания обеспечивал вплавленный в линзу зеленый кристалл.
С оружием под плащами мы покинули двор и отправились к найденным мною развалинам. К этому времени на улице окончательно стемнело, виднелись лишь редкие пятна освещенных окон да яркие точки сигаретных огоньков на соседнем перекрестке. Оттуда доносились громкие крики и смех.
Под прикрытием темноты мы добрались до каменных развалин и влезли в пустой оконный проем. Внутри сильно пахло мочой, фонарь высветил заваленный мусором пол. Томас Смит сразу забрал у меня лампу Вуда и решительно направился вглубь помещения, где остановился у взломанного деревянного люка.
При виде спуска в катакомбы мне стало откровенно не по себе. Казалось бы, подсознательный страх перед подвалами давно отпустил, но неожиданно я осознал, что просто до скрежета зубовного боюсь ступить на узенькую лестницу, уходящую во тьму.
— Лев? — обернулся ко мне сыщик.
— Иду, — через силу улыбнулся я, но с места не тронулся.
«Это не подвал, — мысленно сказал я самому себе и повторил: — Это совсем не тот подвал».
Панический ужас немного отступил, и, пересилив боязнь, я двинулся вслед за Смитом. Лестница привела нас в пустое помещение с грязными каменными стенами. В дальнем углу валялся обглоданный костяк крысы, там же чернел провал канализационной трубы. Ее выложенный кирпичом свод оказался низким, пришлось согнуться в три погибели, чтобы не задеть макушкой осклизлую поверхность.
Невысокому Томасу было проще пробираться по трубе, поэтому он шагал первым и освещал нам путь. Впрочем, от мерзкого запаха нечистот и вони разложения сыщик страдал ничуть не меньше моего. На наше счастье, очень скоро кровавые отметины ушли в не столь зловонный боковой проход. Мы пробирались по нему, пока не обнаружили полуобвалившуюся лестницу, спускающуюся на уровень ниже.
— Не нравится мне это, — не выдержал я.
— Тсс! — шикнул Томас и двинулся дальше.
Лестница выдержала вес сыщика, тогда ступил на нее и я.
Квадратное помещение, в котором мы вскоре очутились, чем-то напоминало канализационный коллектор. Из него в разные стороны уходило четыре коридора, но отыскать нужный проход не составило никакого труда. Нас по-прежнему вела за собой мерцавшая в свете лампы Вуда кровь.
И все же чем дальше мы продвигались, тем слабее становилось ее сияние. Местами с потолка бежала грязная вода, а под ногами струились настоящие ручьи. На каждом пересечении подземных путей приходилось подолгу осматриваться, чтобы уловить мягкий отблеск тянувшихся за ацтекским божеством капель крови.
— Мы совершенно не продумали, как будем возвращаться обратно, — пробормотал я в спину сыщику.
— Выберемся как-нибудь! — беспечно отмахнулся тот.
Я подобной уверенности нисколько не разделял. В катакомбы мы спустились не меньше получаса назад и успели отмахать за это время изрядное расстояние. К тому же подземные ходы отличались изрядной запутанностью, временами попадались обвалы, дыры в полу и ржавые решетки, а некоторые проходы представляли собой узкие щели или темные норы. Было проще простого свернуть на обратном пути куда-нибудь не туда.
— О нет! — простонал я, когда цепочка засохших пятен привела нас к новому спуску.
Узенькая крутая лестница уходила в темноту, над ней опасно накренялась неровная каменная кладка. Томас Смит сумел пробраться по ступеням боком, мне же пришлось опускаться на корточки.
На новом уровне потолки оказались достаточно высоки, стены и вовсе поражали солидностью каменной кладки. Иногда в них попадались заваленные дверные проемы, а на пересечении двух проходов возникло ощущение, будто это ушедшая под землю улица древнего города.
— Ну и куда теперь? — негромко спросил я, озираясь по сторонам.
В одном из ходов мне почудился шум падающей воды, оттуда легонько веяло свежим воздухом, но сыщик ожидаемо направился в противоположном направлении. Вскоре пол оказался полностью покрыт мутной грязной жижей, пробираться по ней приходилось по переброшенным с камня на камень доскам, прогнившим и осклизлым. Моего настроения это совсем не улучшило.
Впрочем, что мне с грязи? Я вспомнил о жутком освежеванном теле с черными провалами глаз и поежился. Встречаться с земным воплощением ацтекского божка нисколько не хотелось.
— Это здесь, — прошептал вдруг Томас, поспешно уменьшая свечение фонаря.
Я присмотрелся и с трудом различил в сгустившемся полумраке окованную железными полосами дверь. Впрочем, каменная кладка косяка особой прочностью похвастаться не могла из-за рассохшегося раствора.
Смит приник к двери, прислушался, принюхался, отступил обратно ко мне и сообщил:
— Внутри кто-то есть. Тянет табаком.
— Следы ведут прямо сюда?
— Да, кровь на пороге.
— Тогда заходим, — решил я, взяв карабин на изготовку. Из-за расположенных за пистолетной рукоятью магазина и тяжелой электрической банки в прикладе баланс оружия смещался назад, обмотка ствола исправляла ситуацию лишь частично. При стрельбе очередями отдача сильно уводила пули вверх.
Томас приник к двери, осторожно потрогал ручку и сразу вернулся ко мне.
— Заперто, — пояснил он. — Что будем делать?
Я усмехнулся и достал из подсумка ручную гранату.
— А сам как думаешь?
Граната прекрасно уместилась в выемку меж камней; я аккуратно разжал усики чеки и обернулся к сыщику.
— Идешь за мной, — предупредил тот.
Памятуя о его таланте стремительного перемещения, я кивнул, выдернул чеку и отбежал за каменный уступ. Миг спустя взрыв разметал непрочную кладку, и слетевшая с петель дверь рухнула на пол. С потолка посыпались струйки пыли и полетели мелкие камни, но прочный свод подземелья выдержал удар, и обвала не случилось.
«Повезло», — промелькнуло в голове, а потом я выскочил из укрытия и бросился вслед за сыщиком к развороченному дверному проему.
Разумеется, не догнал. Томас буквально расплылся в туманную полосу и в один миг скрылся из виду. И сразу — стрельба!
Стоило только заскочить в просторную комнату, и я резким движением вскинул карабин. Яркий луч фонаря высветил распростертое на полу тело, потом мазнул по корчившемуся у стены подранку и сразу уперся в чью-то голую спину. Зеленое пятно мигнуло меж лопаток незнакомца, и я немедленно утопил спусковой крючок. Протрещала короткая очередь, и парня сбило с ног, прежде чем он успел выстрелить вдогонку бежавшему к дальней двери сыщику.
Томас Смит беспрепятственно скользнул в следующее помещение, и там немедленно загрохотали частые выстрелы, а мне на глаза попался боковой проход. На бегу добив тянувшегося к дробовику подранка, я запрыгнул в соседнюю комнату, и фонарь ослепил застигнутого врасплох противника. Он прикрыл ладонью глаза, а больше сделать ничего не успел — не теряя ни мгновения на прицеливание, я расстрелял его парой коротких очередей. Харкая кровью, парень сполз по стене на пол; его отмеченная зеленой точкой майка вмиг стала из белой багряно-красной.
Готов.
И сразу где-то неподалеку рванула граната! Я опрометью выскочил из комнаты, но помощь сыщику уже не понадобилась.
— Чисто! — крикнул он, выходя из дальнего коридора.
— У меня тоже! — ответил я, осветил мертвые тела и досадливо выругался: — Дьявол! Это не ацтеки!
И в самом деле — застреленные нами парни на краснокожих уроженцев Нового Света нисколько не походили, а один из них и вовсе оказался голубоглазым блондином.
— Возможно, ацтеки наняли бандитов, — не слишком уверенно предположил Томас Смит и попросил: — Карауль, я пройдусь по комнатам.
Сыщик на несколько минут скрылся в дальнем коридоре, потом вернулся с деревянным ящиком и с силой бросил его о стену.
— Знаешь, что это? — спросил он, вспоров перочинным ножом вывалившийся из подломленного короба пакет с каким-то белым порошком. — Это кокаин!
— Так мы не ошиблись адресом? — воспрянул я духом, поскольку вся контрабанда этого наркотика шла из земель, подконтрольных Теночтитлану. — Но что если это простые наркоторговцы?
Смит пожал плечами и приступил к более тщательному обыску. Я какое-то время стоял на карауле, потом не выдержал и присоединился к нему.
— Что у тебя, Томас?
— Здесь жило куда больше людей, чем мы застали, — сообщил сыщик и кинул мне банку, заполненную какими-то листьями. — И вот, взгляни!
— Что это? — удивился я, перехватив стеклянный сосуд левой рукой.
— Листья коки. Жрецы ацтеков жуют их, чтобы повысить концентрацию и снять усталость.
Я с трудом снял притертую крышку, вытащил один из листков и хотел уже сунуть его в рот, но Томас остановил меня:
— Брось, Лев, гадость жуткая.
— Мне нельзя спать.
— Тогда тебе понадобится пепел киноа, это их местное растение, — предупредил меня сыщик, порылся в вещах убитых и протянул какой-то сверток. — Держи. И не жуй листья, просто положи между зубами и щекой.
Я так и сделал и очень скоро ощутил онемение, как от укола обезболивающего. Пепел киноа сильно пах анисом, в нем попадались крупинки тростникового сахара, и это хоть как-то смягчало горечь листьев.
— Лев! — позвал вдруг меня Томас, который все это время не переставал обшаривать помещение. — Помоги!
Вдвоем мы оттащили из угла комнаты деревянный щит и обнаружили под ним люк с мощными железными петлями. Взламывать его не пришлось: навесной замок валялся рядом.
— Открывай! — распорядился Смит, а сам встал сбоку с карабином в руках.
Я с натугой откинул массивную крышку и сразу отступил в сторону, доставая из подсумка гранату, но в небольшом квадратном подвале живых не оказалось, лишь на каменной плите лежало тело со вскрытой грудной клеткой. Вырезанное сердце поместили в ритуальную чашу; импровизированный жертвенник и пол пятнала подсохшая кровь. От запаха смерти и сырости подвело живот.
И уж не знаю, был ли покойник ацтеком, но уроженцем Нового Света он являлся совершенно точно. Черные как смоль волосы и смуглая, слегка красноватого оттенка кожа свидетельствовали об этом со всей очевидностью.
— Прикрывай! — приказал сыщик, по деревянной приставной лестнице спускаясь вниз.
В подвале он долго не пробыл и выбрался обратно мрачнее тучи.
— Плохо дело, — сообщил он мне. — В клетке лежат женские вещи. Там держали шестую пленницу.
— Они похитили кого-то заранее! — сообразил я.
— Мы должны остановить их! — заявил Томас и решительно зашагал на выход. — Идем, Лев!
Я задержался прихватить с собой банку листьев коки и нагнал Смита уже в выбитых взрывом гранаты дверях.
— Подожди, Томас! Что ты собираешься делать?
— Место мы знаем — катакомбы под Дворцовой площадью. Время тоже известно — прямо сейчас. Надо спешить!
Я в сердцах сплюнул под ноги комок размякших листьев и остановил сыщика, ухватив его за плечо.
— Ты шутишь?! — поинтересовался я, мрачно глядя на него сверху вниз. — Представляешь, сколько мы будем добираться отсюда до императорского дворца? Под землей? Не зная пути?
— У меня отличное чувство направления! — ответил Томас Смит, выдернул руку и уверенно зашагал по проходу, но сразу обернулся. — Хорошо, сейчас выберемся наверх и поймаем извозчика. Устроит?
— Устроит.
— Тогда идем, у нас мало времени!
Но если сыщик обладал отменным чувством верного направления, то у меня был неплохой нюх на неприятности; в особенности на неприятности сверхъестественные.
Поэтому, когда спину обдало холодом, я не стал грешить на сквозняк, а резко развернулся и вскинул карабин. Выскочивший из темноты ацтек со вскрытой грудной клеткой ринулся в атаку, но метатель Гаусса вмиг выплюнул в него полдюжины пуль, и голова мертвеца расплескалась мозгами. Он сделал после этого еще несколько неуверенных шагов, выронил обсидиановый клинок и повалился на пол.
И в тот же миг эманации чьей-то инфернальной сущности обожгли душу невидимым огнем, и я буквально физически ощутил, как стремительно приближается к нам некое потустороннее существо.
— Опоздали! — охнул Томас Смит, а потом стало не до разговоров.
Подземный ход заполнил туман, пелена принялась жалить холодом и вытягивать силы, сковывать непонятным оцепенением руки и ноги. Замелькали фигуры восставших из мертвых бандитов, но толком различить их никак не получалось: электрический свет фонарей вяз в непроницаемой белизне, не в силах справиться с ее противоестественной сутью.
Я наугад выпустил несколько коротких очередей и попятился, левой рукой вытягивая клапан подсумка.
— Томас, прикрывай! — крикнул я сыщику, нашарив зажигательную гранату.
С тихим лязгом отскочила чека, алюминиевый цилиндр улетел в туман и миг спустя расплескался там обжигающим пламенем белого фосфора. Колдовская защита оказалась сожжена в один миг, ходячие мертвецы повалились, объятые пламенем, но за ними крались совсем другие твари. Ловкие, прыгучие и зубастые, напоминавшие одновременно собак и обезьян. Демоны с пастями, полными острых клыков.
Мы открыли по ним огонь из метателей Гаусса, и пули с титановыми оболочками принялись прошивать белесые, полупрозрачные тела, оставляя жуткие раны. Демоны не успели в полной мере обрести плоть, но дело было вовсе не в недостатке воображения у малефика, воплотившего в реальность этот кошмар. Инфернальным тварям требовались кровь и плоть людей.
Наша плоть и кровь!
— Отходим! — скомандовал Томас, а стоило мне отступить, сыщик метнул в толпу преследователей осколочную гранату.
Я добавил к ней еще один зажигательный снаряд, и мы со всех ног бросились наутек. Грохнуло, хлопнуло, зашипело химическое пламя, и тут же в спину повеяло лютой злобой, которая могла растворить плоть человека, будто концентрированная кислота.
Откуда-то сбоку выскочил еще один демон, но фонарь Томаса вовремя высветил его, и тяжелые пули отбросили тварь в сторону.
— Сюда! — крикнул Смит, перескочил через таявшее тело демона и юркнул в боковой проход.
Я свернул следом, а в следующий миг по коридору со стремительностью пушечного ядра промчался сгусток тумана. Волна холода расползлась по стенам колючей наледью, сыщику пришлось кинуть за спину зажигательную гранату, отсекая туман от нас вспышкой химического пламени.
Поскальзываясь на засыпанных щебнем ступенях, мы взбежали на лестницу, развернулись и несколькими длинными очередями изрешетили преследовавших нас демонов. Потом рванули дальше, но уже в следующем помещении Томас споткнулся о какой-то обломок и покатился по земле. Этой малости хватило инфернальным преследователям, чтобы нагнать нас и ринуться в атаку сразу из двух коридоров. Без фонарей нам бы пришел конец, но лучи электрических ламп не только слепили демонов, но и позволяли стрелять, не тратя время на прицеливание.
Очередь! Очередь! Еще одна!
Белесые полупрозрачные твари замертво валились с ног. Зеленое пятно прицельной метки перескакивало с одного безволосого создания на другое, на миг замирало на оскаленных пастях или промеж красных глаз и тут же прыгало дальше, стоило лишь хлопнуть негромкому выстрелу.
На моем карабине предательски замигал огонек низкого заряда электрической банки, но я продолжал безостановочно жать спуск, пока Томас Смит сбивал прикладом замок с ржавой решетки в углу, куда нас оттеснили демоны.
Из сквозной дыры в полу потянуло жутким холодом, я скинул вниз один из последних зажигательных зарядов, и сразу Томас Смит дернул меня за собой. С замком ему справиться не удалось, зато получилось выломать из кладки сразу два железных прута. В эту прореху мы и протиснулись.
Проход шел под уклон, потолок постепенно снижался, в желобе под ногами текли нечистоты, и стало ясно, что нас угораздило забраться в трубу ливневой канализации. Оставалось надеяться, что она приведет не в сливной коллектор…
— Свежим воздухом тянет! — хрипло выдохнул сыщик и кинул навстречу демонам зажигательную гранату. Электрические батареи карабинов к этому времени уже окончательно сели, и оружие перестало стрелять очередями, да и одиночными выстрелами срабатывало через раз.
За спиной вспыхнуло ослепительное белое пламя, оно пожрало призрачную плоть демонов, и те забились в беззвучных корчах, плавясь и растворяясь, не в силах ничего противопоставить стихии химического огня.
Мы с Томасом ускорились, вкладывая в этот рывок последние силы, а потом сыщик вдруг всплеснул руками и вывалился из трубы. Не успев остановиться, я вслед за ним спрыгнул в темноту, но, к счастью, в полутора метрах под трубой шел каменный выступ, куда и упал мой потерявший осторожность напарник. Нам еще повезло — дальше тянулась свинцовая гладь Ярдена.
Сумев устоять на ногах, я сорвал с Томаса подсумок, выдернул чеку первой попавшейся гранаты и вместе с собственным боезапасом с размаху зашвырнул его в сливное отверстие.
— Бежим!
Мы поспешили прочь, а потом за спиной гулко хлопнуло, и на улицу выбросило длинный столб белого дыма. Сразу последовал новый, куда более мощный взрыв; из трубы, словно из жерла вулкана, выплеснулось жгучее пламя, полетели обломки камней. Миг — и канализация оказалась полностью перекрыта обвалившейся кладкой.
Выбрались!
По узкому выступу гранитной облицовки набережной мы добрались до ближайшего дебаркадера и зашвырнули подальше в реку оба карабина, предварительно сняв с них фонари.
Остановленный сыщиком извозчик поглядел на нас с неприкрытым сомнением, но за двойную плату все же согласился отвезти в порт. Там в уборной небольшого кафе, пока Томас Смит ходил отправлять в Детективное агентство Пинкертона очередную телеграмму, я худо-бедно привел себя в порядок, а потом с чашкой крепкого черного кофе встал на террасе и принялся наблюдать за ярко освещенными палубами океанских лайнеров.
Оттуда доносились отголоски музыки и частые взрывы смеха. Нестерпимо захотелось позабыть обо всех проблемах, выкрасть из родительского дома Лили и отправиться с ней в кругосветный круиз. Или хотя бы просто уехать на континент.
Сейчас для счастья мне хватило бы и такой малости. Жаль, не судьба.
Возникла даже мысль позвонить Лилиане, но прежде чем я успел претворить ее в жизнь, вернулся растрепанный Томас Смит. Сыщик заказал кружку светлого, расплатился и встал рядом со мной.
— Лев, уверен, что ритуал уже состоялся? — спросил он, сделав несколько жадных глотков пива.
— Демоны тебя в этом не убедили? — ответил я вопросом на вопрос. — В самом деле?
Сыщик вздохнул и вытер с усов пену.
— И что теперь?
— Понятия не имею.
— А контакты в лейб-гвардии?
Я рассмеялся.
— После сегодняшнего фиаско?
— Твои предложения?
Допив кофе, я поставил пустую чашечку на ближайший стол и тяжело вздохнул.
— Надо поговорить с Мораном.
Томас поморщился и приподнял руку с замотанными бинтом обрубками пальцев.
— Уверен? А если он как-то связан с произошедшим?
— Вот и узнаем наверняка. — Я поежился от пронзительного ветерка, дувшего с воды, и позвал сыщика за собой: — Идем, других вариантов у нас все равно нет.
Смит немного поколебался, потом сдался и двинулся вслед за мной, но видно было, что окончательно его убедить не получилось. Пока извозчик вез нас к оставленному у Риверфорта самоходному экипажу, сыщик напряженно молчал, а затем принялся нервно вышагивать из стороны в сторону в ожидании прогрева парового движка.
— Уверен, что это хорошая затея? — не выдержал он в конце концов.
— Не уверен, — признался я, надевая пиджак. — Но какие варианты? Если договоримся, Моран решит все наши проблемы.
— А если не договоримся?
Я лишь улыбнулся. Такой исход устраивал меня гораздо меньше, но я был готов и к нему.
— Дьявол! — по-своему расценил мою улыбку Томас Смит. — Не хочу ничего знать!
— Не беспокойся, я все сделаю сам.
— А демоны? Что, если они выберутся из катакомб?
— В город им дорога закрыта, — уверил я сыщика. — Какой бы ритуал ацтеки ни провели, он проявит себя исключительно под землей.
От потустороннего воздействия Новый Вавилон, как и большую часть империи, защищали мощные электромагнитные передатчики, и сомневаться в их действенности у меня не было никаких причин. Наука сильнее магии.
— Хорошо, Лев! — вздохнул Томас, поглаживая повязку на шее. — Хорошо! Как мы поступим?
Я пожал плечами.
— На работе к Морану не подобраться. Надо выяснить, где он живет, и… поговорить по душам. Уверен, я с этим справлюсь.
Томас Смит кисло глянул в ответ и вдруг сообщил:
— Я знаю, где он живет.
— В самом деле? — изумился я.
— Да! — сознался сыщик. — Да, я тоже думал поговорить с ним с глазу на глаз. — И он вновь прикоснулся к повязке на шее. — Не люблю, знаешь ли, когда бритвой по горлу!
По пути мы заехали за чемоданчиком ирландского убийцы и, пока Томас поглядывал по сторонам, я блуждал с фонариком по высокой траве. Отыскал чемодан, проверил, надежно ли закреплен на стволе пистолета глушитель, несколько раз вхолостую спустил курок, потом дослал патрон и спрятал «Веблей — Скотт» под пиджак.
Сыщика эти манипуляции нисколько не вдохновили, но отказываться от предложенного мною плана он не стал. Иных способов разобраться в происходящем у нас попросту не было.
Бастиан Моран жил в тихом районе поблизости от Посольского квартала. Между его домом и Старым городом протянулся безымянный канал, мутные воды которого служили своеобразной границей между строгостью исторической застройки и вычурностью современной архитектуры модерна.
Дабы не смущать частную охрану комплекса из трех пятиэтажных зданий, Томас Смит решился, положась на волю случая, бросить самоходную коляску в соседнем переулке и провел меня через небольшой, мрачноватый на вид сквер к общей ограде домовладения.
— Пятый этаж, третье и четвертое окно от угла, — указал он мне квартиру главного инспектора. — Семьи у него нет, любовницу если и содержит, то где-то в другом месте, а прислуга на ночь расходится по домам. Консьерж вооружен, через парадное тебе не пройти.
— И не собирался, — хмыкнул я, закинув на плечо прихваченный из «Форда-Т» моток прочной веревки.
Сыщик подсадил меня, помогая забраться на ограду; я распластался на ней и осмотрел территорию с высоты двух с половиной метров. У канала и парадных горели газовые фонари, но в глубине комплекса сгустились густые тени.
— Ну все, пошел, — выдохнул я и скользнул вниз.
Укрываясь за аккуратно подстриженными кустами, я подобрался к крайнему зданию, осторожно выглянул из-за его угла и сразу понял, что пробраться незамеченным к дому старшего инспектора — задача не просто нетривиальная, а попросту невозможная, если только ты не легендарный японский ниндзя.
Поэтому рисковать я не стал, прошелся по аккуратному газончику, подпрыгнул, схватился за нижнюю перекладину пожарной лестницы и легко взобрался на крышу с резными фигурами печных труб. Стараясь не топать по кровле, я перебрался на противоположный край и тихонько рассмеялся себе под нос: глазомер меня не подвел, расстояние между соседними домами и в самом деле не превышало полутора метров.
Не мало? Но и не много.
Я быстро глянул вниз, убедился, что во дворе никого, а потом сжался и резко распрямился, подобно выскочившей из крепления пружине. Миг полета над двадцатиметровой пропастью завершился ударом о соседнюю крышу, ботинки гулко стукнули по железному листу, и, гася инерцию движения, пришлось кувыркнуться через голову и распластаться на животе.
Несколько секунд я лежал и напряженно вслушивался в тишину, но никто не поднял крика и не засвистел в свисток. Было тихо, лишь в какой-то квартире на одном из верхних этажей по-прежнему крутили пластинку Билли Мюррея «Любая девица».
Убедившись в отсутствии опасности, я поднялся на ноги и сразу зашипел от боли в недолеченном до конца бедре. К счастью, обошлось без судорог, на подвижности последствия ранения никоим образом не сказались.
Машинально отряхнув пиджак и штанины, я перебрался к краю крыши и замер в тени печной трубы. Вид с высоты открывался просто чудесный: темная линия канала и строгая архитектура Посольского квартала за ней, высоченные шпили с сигнальными огнями и тусклые огоньки звезд в подернутом серой дымкой небе.
Мне всегда нравилось наблюдать за ночным городом. С самого детства.
Вспомнилась фамильная усадьба на склоне Кальварии, сердце защемило от глухой тоски. И сразу зашуршало за спиной.
— Красота, драть! — объявил Зверь, выбираясь из-за дымовой трубы. — Скажи, Лео, почему люди не живут на крышах?
— Дьявол! — выдохнул я. — Напугал!
— А что так? Совесть не чиста? — осклабился альбинос, демонстрируя полную пасть клыков, и достал сигару. — Посидим, покурим?
— Убери! — потребовал я, хотя глаза вымышленного друга светились едва ли не ярче любого сигаретного огонька.
Зверь послушно спрятал сигару, уселся на крышу и предложил:
— Давай просто помолчим, как в старые добрые времена.
— Некогда, — отказался я.
— Моран еще не приехал. Весь в делах, весь в заботах. Такое повышение, шутка ли! Давай посидим, Лео.
— В другой раз.
— А он будет? — усомнился альбинос, передвинулся к краю крыши и посмотрел вниз. — Вот сейчас ты сорвешься и расшибешься в лепешку, и что тогда? Что тогда, малыш?
— Не сорвусь! — зло глянул я в ответ, захлестнул трубу прихваченной с собой веревкой, тщательно затянул узел и лишь после этого пропустил свободный конец под мышками.
Зверь с сомнением проследил за моими действиями, затем выставил перед собой правую руку и задумчиво пошевелил когтистыми пальцами.
— Уверен, малыш?
— Сгинь! — выругался я и ступил с крыши, упираясь ногами в стену. Веревка натянулась, но мой вес выдержала, позволив благополучно спуститься на небольшой балкончик с ограждением из гнутых металлических прутьев.
И вот там я уже едва не свернул себе шею, наступив на стул, на котором, вероятно, любил сиживать, любуясь окрестными видами, Бастиан Моран. Сердце так и ухнуло куда-то вниз.
Зверь перегнулся через край крыши и спросил:
— Убьешь его, как Марлини?
При упоминании гипнотизера по спине у меня побежали мурашки, но я промолчал и присел у балконной двери с отверткой в руке. Впрочем, взламывать замок не пришлось — шпингалет задвинут не был.
Тогда я вооружился пистолетом с глушителем и осторожно скользнул на небольшую кухоньку. Там задерживаться не стал, включил потайной фонарь и отправился в спальню. Но старшего инспектора дома и в самом деле не оказалось.
Решив подготовиться к встрече Морана, я снял наволочку с подушки и затаился в прихожей, в укромном закутке у шкафа для верхней одежды. Простоял там минут десять, но вскоре начали слипаться глаза и потянуло в сон.
Это мне совсем не понравилось, и я отправился на осмотр квартиры.
Больше всего поразила полностью занимавшая одну из комнат коллекция фарфоровых миниатюр. Все остальное — обширная подборка патефонных пластинок в гостиной, дорогое вино в баре, картины на стенах и даже богатая библиотека со стопкой непрочитанных научно-популярных журналов, в основном медицинской тематики, — оставляло впечатление простого стремления соответствовать кругу общения. Не удалось заглянуть лишь в оружейный шкаф; тот оказался заперт сразу на несколько сложных замков.
В рабочем кабинете старшего инспектора я уселся за письменный стол и принялся один за другим выдвигать его ящики, но не отыскал ни ключей, ни каких-либо рабочих документов. Зато наткнулся на карманный браунинг с досланным в патронник патроном, и мне показалось правильным извлечь из рукояти магазин и передернуть затвор.
В этот момент на улице послышались хлопки порохового движка, и я быстро вернул магазин на место, закрыл ящик и с наволочкой в руках перебежал в прихожую. Вскоре на лестничной клетке послышались шаги, затем лязгнул провернувшийся в замке ключ и распахнулась дверь.
Бастиан Моран шагнул через порог, включил в прихожей свет и направился в гостиную, но вдруг замер на месте и опустил руку к поясной кобуре. Я в один миг оказался у него за спиной, накинул на голову наволочку и, не особо сдерживаясь, приложил рукоятью пистолета по затылку.
Старший инспектор рухнул как подкошенный, и мне едва удалось удержать его от падения. Никакого человеколюбия — попросту не хотелось нашуметь и переполошить соседей снизу.
Обезоружив Морана, я затащил его в кабинет, усадил на стул и навалил грудью на столешницу, а сам через боковую дверь вышел в гостиную и принес с кухни два ножа — серебряный столовый и обычный разделочный.
Вернулся как раз вовремя: хозяин квартиры уже начал шевелить руками, но еще бессознательно, только-только приходя в себя.
— Не дергайтесь, Бастиан! — предупредил я, доставая заткнутый за ремень брюк «Веблей — Скотт» с закрепленным на стволе глушителем. — Просто снимите наволочку и верните руки на стол.
Старший инспектор повиновался, с ненавистью глянул на меня и выругался:
— Вонючий ублюдок!
Прическа его растрепалась, губа припухла, а на щеке темнел свежий кровоподтек, но глаза смотрели твердо и остро, без малейшего испуга.
— Давайте воздержимся от оскорблений, — предложил я.
— Это констатация факта! От тебя разит помойкой!
— Прострелить вам ногу? В свете последних событий это доставит мне несказанное удовольствие!
— Голову себе прострели!
Я только хмыкнул, продолжая удерживать собеседника на прицеле пистолета.
— Зачем вы наняли Линча убить меня?
Вопреки ожиданиям, Бастиан Моран не показался этим заявлением ни удивленным, ни встревоженным.
— Зачем я нанял его? — изогнул он крутую бровь. — Тебя надо остановить, вот зачем!
— И чем я вам так не угодил?
— Ты не человек, а кровожадное животное. И своей смертью окажешь человечеству огромную услугу.
— Бред! — отрезал я. — Анализы…
Старший инспектор подался вперед и оскалился.
— Не знаю, что не так с анализами, но ты оборотень!
— Вы предвзяты!
— У меня достаточно улик!
— Улик? — не выдержал я. — Этот чертов ирландец нашпиговал меня серебром, но я стою здесь перед вами, а вы еще говорите о каких-то там уликах?!
Бастиан Моран хмуро глянул в ответ и покачал головой.
— Должно быть, этот кретин воспользовался другими патронами.
— Хорошо, — улыбнулся я. — Вы готовы поверить собственным глазам? Готовы выслушать меня, если я докажу, что не являюсь оборотнем?
— И как ты собираешься это сделать?
Я переложил пистолет в левую руку и взял со стола разделочный нож.
— Вы наверняка в курсе, старший инспектор, что организм оборотня отличается ускоренной регенерацией. Их раны заживают чрезвычайно быстро, это общеизвестный факт.
— Общеизвестный, — подтвердил Моран.
Я провел ножом по запястью, и острый клинок легко рассек кожу, потекла кровь.
— Не заживает, — усмехнулся я.
— Это какой-то трюк…
Но к подобному скептицизму старшего инспектора я был готов и заменил кухонный нож серебряным.
— Ваше собственное столовое серебро, не так ли? — спросил я, стиснул зубы и с силой резанул запястье, вспарывая кожу не слишком острым клинком. И снова потекла кровь.
— Испортишь мне персидский ковер! — брюзгливо заметил Бастиан Моран.
Я вернул пистолет в правую руку, левую протянул старшему инспектору.
— Сталь и серебро, видите разницу?
— Здесь вообще ничего не видно! — ответил Моран.
— Так включите лампу!
Старший инспектор последовал совету, присмотрелся и был вынужден признать мою правоту.
— Значит, все же не оборотень… — пробормотал он себе под нос. — Странно. Я был уверен… — Он откинулся на спинку стула, продолжая удерживать руки прижатыми к столешнице. — И чего же вы, Леопольд, от меня хотите? Вас беспокоит уголовное преследование?
— Беспокоит, — подтвердил я и потребовал: — Отзовите обвинение! Теперь вы знаете, что я невиновен!
Старший инспектор посмотрел на меня с неприкрытым сомнением, потом вздохнул.
— Что ж, думаю, это можно устроить. Потребуется оформить кое-какие бумаги и повторно снять показания, но все решаемо. Что-то еще?
— Да, — кивнул я, опуская пистолет. — Раз уж мы пришли к взаимопониманию в этом вопросе, есть еще один момент, который мне хотелось бы с вами обсудить…
Я лишь на миг отвлекся взглянуть в окно, но и этого краткого мгновения хватило Морану, чтобы распахнуть верхний ящик письменного стола и наставить на меня браунинг.
— Брось оружие! — потребовал старший инспектор. — Немедленно!
— Ну а теперь-то что? — поморщился я, и не подумав выполнить это распоряжение. — Обвините меня во взломе с проникновением или в нападении на представителя органов государственной власти? Не перебор, как считаете?
Лицо Бастиана Морана закаменело, он поднялся из-за стола, слегка покачнулся и перехватил пистолет двумя руками. Полагаю, всему виной было головокружение после удара по затылку.
— Ничего личного, Леопольд, — безучастным голосом произнес старший инспектор, — вам просто не повезло с родней.
— Как так?
— Дело в вашей кузине, — пояснил Бастиан Моран. — В ее высочестве кронпринцессе Анне, нашей будущей императрице. Если разобраться, я даже оказываю вам услугу…
— О чем это вы?!
— Ее высочество больна. Врожденный порок сердца, жить ей осталось немного. Но ходят упорные слухи о возможной пересадке сердца, и наибольшие шансы на успешную операцию будут в случае, если донором станет близкий родственник. Единственный близкий родственник принцессы — это вы.
Я усмехнулся из-за внезапно накатившего ощущения дежавю.
— Пустите меня под нож ради интересов империи?
Бастиан Моран скривился.
— Вовсе нет! Ради интересов империи вам придется умереть!
— Что?!
— Империи нужна сильная рука! — объявил старший инспектор. — Вечно больная девчонка, зависшая между жизнью и смертью, не способна править государством. Если оставить все как есть, не пройдет и трех лет, как страна распадется на отдельные провинции и начнется война всех против всех. Погибнут миллионы! И погибнут совершенно напрасно, всего лишь из-за дрянной крови, отравленной проклятием падших!
— Крамола!
— Истина! Я никогда не скрывал своих механистических убеждений! Вы и подобные вам — всего лишь пережитки прошлого. Вы тормозите прогресс, извращаете саму его суть! Вторая Империя — это империя обычных людей, сиятельным в ней не место!
Я кивнул, но не в знак согласия, а просто показывая, что мне понятны мотивы собеседника.
— Так обвинение в убийстве индусов — лишь предлог?
— Разумеется! Все испортил фон Нальц. Старый дурень отмел все собранные мной улики!
— Значит, заговор? — не удалось удержаться мне от презрительной усмешки. — Теперь понятно, как вы получили новое назначение. Всего-то понадобилось закрыть глаза на ритуальные убийства. Кому какое дело до зарезанных ацтеками шлюх? Тем более с порченой кровью сиятельных. Сиятельным ведь не место в империи, правильно?
Бастиан Моран прищурился, и сразу сухо щелкнул боек браунинга.
Я ожидал подобного исхода с самого начала разговора и все же на миг закаменел от неожиданности. И эта мимолетная заминка решила все дело. Старший инспектор не стал передергивать затвор, досылая патрон взамен осечного, а вместо этого стремительным прыжком выскочил в боковую дверь.
А я опоздал. Приглушенный глушителем выстрел хлопнул уже вдогонку, и пуля впустую засела в дверном косяке. В следующий момент раскатисто грохнул браунинг, и я бросился наутек. Через вторую дверь выбежал в темный коридор, промчался на кухню и выскочил на балкончик. Там сунул пистолет рукоятью в боковой карман пиджака, ухватился за веревку и, упираясь ногами в стену, принялся взбираться на крышу. А только перевалился через ее край, вдогонку хлопнул запоздалый выстрел.
— Опять облажался! — обидно рассмеялся сидевший у дымовой трубы Зверь, невесть где разжившийся за это время бутылкой дорогого коньяка.
Ничего не ответив, я разбежался и перескочил на соседний дом. Домчался до пожарной лестницы, спустился по ней и спрыгнул на газон. Во дворе вовсю надрывался свисток консьержа, но предугадать мой путь отхода никому не удалось, и перебраться через ограду получилось, прежде чем в тот угол прибежали ночные сторожа.
Рухнув в колючий куст, я сразу вскочил на ноги и метнулся через сквер навстречу вспыхнувшим фарам самоходной коляски. «Форд-Т» резко тронулся с места, я на бегу заскочил в распахнутую дверцу, и мы помчались прочь.
— Что стряслось? — потребовал объяснений Томас Смит, напряженно крутя баранку.
— Моран заодно с заговорщиками!
— Ты убил его?
— Нет. Не вышло.
Сыщик досадливо выругался, но я оправдываться не стал.
У меня была прекрасная возможность застрелить Бастиана Морана, ведь я точно знал, что его пистолет не заряжен. Я мог, но не сделал этого.
Моран должен был передернуть затвор! Он должен был передернуть затвор и умереть! Тогда я застрелил бы его без малейших колебаний и мук совести.
Но хитрый лис раскусил мою игру, и получилось, как получилось.
Я беззвучно выругался, и тут тишину ночного города разорвал раскат оглушительного грома, ударная волна согнула деревья, зазвенело выбитое стекло.
— Что за черт?! — выругался Томас, ударяя по тормозам.
«Форд-Т» пошел юзом и едва не опрокинулся, но я этого даже не заметил. Все мое внимание приковало к себе призрачное сияние над Старым городом. Низкие облака там пожирал адский пламень, и это не было иллюзией — объятые огнем дирижабли рушились на крыши домов один за другим.
— Что происходит, Лев?! — дернул меня за руку Томас Смит, с ужасом наблюдая, как все выше вгрызается в небо зловещий багрянец.
— Ад вырвался на волю, — ответил я, не в силах отвести глаз от ужасающего зрелища.
Ярче всего небосвод пылал над императорским дворцом, и у меня не было ни малейших сомнений в том, что столь жутким образом проявился заключительный ритуал ацтекских жрецов, а электромагнитное излучение не сумело удержать потустороннюю силу в катакомбах.
Преисподняя вырвалась на улицы Нового Вавилона, и я боялся даже представить, сколько потребуется усилий, чтобы очистить от этой мерзости город. Более того — не знал, получится ли это сделать вообще…
Бывают ситуации, когда сознание просто отказывается воспринимать происходящее и не оставляет ощущение дурного сна. Кажется, что достаточно просто закрыть глаза, вновь открыть их — и чудесным образом ситуация изменится к лучшему сама собой.
Не изменится, уж поверьте на слово. Я в этом кое-что понимаю…
Новый Вавилон, оплот научного мира и сердце могучей империи, на поверку оказался гнилым яблоком. Проклятая кровь падших инфернальным червем подточила его изнутри и стала той отмычкой, что открыла дорогу потустороннему. И пусть заполошная стрельба доносилась пока только из Старого города, не приходилось сомневаться, что спешно возводимые баррикады не сумеют сдержать демонов надолго.
Оставалось надеяться на электромагнитные волны и, как ни странно, законы магии: по всем правилам проведения ритуалов опоясывавший Старый город круг, на котором располагались места жертвоприношений, должен был заточить потусторонних созданий внутри себя. Пусть не навсегда, а лишь на какое-то время, но заточить.
Свечение над городом мало-помалу угасло, но не исчезло полностью, а собралось жгучим багряным пятном прямо над императорским дворцом, словно гигантское дьявольское око. Высыпавшие на улицы горожане с ужасом наблюдали за небесным огнем; кто-то истерично кричал о скором конце света, кто-то сохранил присутствие духа и толковал о столкновении Земли с гигантской кометой. Простаки оплакивали безвременную кончину ее высочества, циники шептались о государственном перевороте. Самые умные при виде входящих в город армейских частей отправились со спешно упакованными чемоданами прямиком в порт, но таковых было совсем немного.
А вот сутолоки на улицах оказалось преизрядно. До Леонардо-да-Винчи-плац, куда взялся подвезти меня Томас Смит, мы в итоге добирались больше двух часов. То и дело приходилось гудками клаксона отгонять с проезжей части встревоженных зевак и пропускать бесконечные колонны кативших к центру броневиков и паровых грузовиков с безоткатными орудиями и мощными гаубицами на прицепах.
Высадив меня, сыщик отправился на центральный телеграф, намереваясь оповестить о случившемся Детективное агентство Пинкертона, а я перебрался через забор во двор лавки «Механизмы и раритеты» и постучал в заднюю дверь.
Александр Дьяк открыл почти сразу; подобно большинству горожан, он в эту ночь не спал.
— Что происходит, Леопольд Борисович?! — встревоженно спросил старый изобретатель.
Пока хозяин лавки отпаивал меня чаем, я быстро ввел его в курс дела.
— Все намного хуже, — заявил Дьяк, выслушав рассказ о событиях сегодняшнего дня. — Много-много хуже, Леопольд Борисович!
— О чем вы?
— Идемте, я покажу! — позвал изобретатель меня за собой в заднюю комнату.
Я допил чай, вновь наполнил стакан и лишь после этого отправился в подсобное помещение. В голове стоял туман, невыносимо хотелось спать, и только крепкий терпкий напиток хоть как-то позволял справляться с сонливостью.
В дальнем углу мастерской размеренно шуршал грифелем по бумажной ленте какой-то прибор. Дьяк встал рядом и пояснил:
— Это грозоотметчик, он ничего не излучает, просто регистрирует электромагнитные колебания. Я настроил его на нужную волну, и вот, посмотрите… — Дьяк протянул мне обрывок бумажной ленты, где змеилась непрерывная ломаная линия. — Это прибор фиксировал до вчерашнего дня. Но вечером картина изменилась самым кардинальным образом!
Различия между старым рисунком и линией, которую вычерчивал грозоотметчик сейчас, и в самом деле были видны невооруженным глазом. Экстремумы остались прежними, но в середине диапазона царила полная каша.
— Они изменили сигнал, — прошептал я. — Вот почему демоны вырвались из катакомб! Когда это произошло?
Александр Дьяк принялся рыться в своих бумагах, потом хлопнул себя по лбу и достал блокнот.
— За два часа до полуночи, — сообщил он, просмотрев рабочие пометки.
— Сразу после ритуала! — охнул я и заходил из угла в угол, а потом повернулся к изобретателю. — Это не случайное совпадение! Это предательство! Не знаю, кто в движении «Всеблагого электричества» отвечает за передачу сигнала, но мы должны заставить его восстановить правильные настройки!
Александр Дьяк лишь покачал головой.
— Боюсь, все не так просто.
— В смысле? — не понял я, отставил стакан с чаем на верстак и спросил: — Что вы имеете в виду, Александр?
Изобретатель тяжело вздохнул и пояснил свои слова:
— Боюсь, речь идет о другом сигнале на той же волне. Если совместить листы, то в графике становятся заметны элементы оригинального сигнала. Вчера вечером включился новый передатчик! Он работает на той же частоте, что и передатчики «Всеблагого электричества», и сигналы накладываются друг на друга. Это каким-то образом нарушает защиту…
Я покачал головой.
— Не верю в подобные совпадения.
— О совпадении и речи быть не может! — уверил меня Дьяк. — Посмотрите сами: новый излучатель передает чрезвычайно схожий сигнал и за счет этого заглушает старый.
— Это слишком сложно для меня.
— Помните, вы просили меня перевести в морзянку Pater Noster и передать его в эфир? А теперь представьте, что кто-то одновременно посылает такой же сигнал, но в обратном порядке, как это водится на черных мессах! Это просто аналогия, но сам принцип…
— О дьявол! Александр, кому вы направляли выкладки собственных исследований, Эдисону и Тесле? Так?
— Я никого ни в чем не обвиняю! — в штыки воспринял мои подозрения Александр Дьяк. — Не единожды случалось, что разные ученые совершали одни и те же открытия независимо друг от друга практически одновременно!
— Эдисон и Тесла, — повторил я, вспомнил о недавнем заговоре, когда преступники оказались вооружены электрическими метателями совместного производства «Кольта» и «Электрического света Эдисона» и вздохнул: — Эдисон…
— Прошу вас воздержаться от огульных обвинений! — возмутился Дьяк. — Это просто чудовищно!
— Бросьте, Александр! — перебил я изобретателя. — Мы не на суде! Расскажите об этом новом передатчике. Можно вычислить его местонахождение?
Дьяк вздохнул и поманил меня к задней двери. Распахнул ее и указал на багряные облака над дворцом.
— Передатчик там! — уверенно заявил старик.
— Почему вы так решили?
— Свечение облаков вызвано повышенной концентрацией потусторонней энергии, — пояснил изобретатель, закрывая дверь. — Судя по диаметру сияния, мощность передатчика невелика и он покрывает только центральную часть Старого города, а мой грозоотметчик ловит лишь отголоски его сигнала.
— В самом эпицентре… — пробормотал я. — Во дворце…
— Я постелю вам на диване, — предложил Александр Дьяк и, шаркая домашними тапками по полу, ушел в кладовку. — Утром поеду в лекторий «Всеблагого электричества», они должны знать, что происходит. И не отговаривайте меня, Леопольд Борисович. Не отговаривайте! Я все решил!
Я не стал даже пытаться.
На текущий момент инфернальное воздействие коснулось лишь района императорского дворца, но остальной город оставался в опасности до тех самых пор, пока работает таинственный передатчик. Вдруг его запустили не на полную мощность или он такой не один?
От тяжелых раздумий разболелась голова; в доме стало тесно и душно, словно я, подобно сказочной Алисе, вдруг увеличился в размерах.
— Александр! — окликнул я изобретателя. — Возьму ваш плащ?
— Вы куда-то собрались? — удивился старик.
— Пройдусь.
— Берите, конечно! — разрешил Александр и сразу забеспокоился: — Вы надолго?
— Дождитесь меня, — попросил я. — Сходим в лекторий вместе.
— Договорились! — обрадовался старик, приободренный моей поддержкой.
Жалея о невесть где позабытом реглане, я с трудом влез в слишком узкий и короткий плащ, нацепил на макушку синюю фетровую шляпу и вышел за дверь.
На улице с неба сыпалась мелкая холодная морось: я вышел с заднего двора лавки и поспешил на звуки стрельбы. Артиллерийская канонада в окрестностях императорского дворца не смолкала ни на миг, орудиям вторило стрелковое оружие — хлопали винтовки, часто-часто тарахтели пулеметы; изредка окна домов звенели от далеких разрывов бомб. В небе кружили армейские дирижабли, но к захваченному демонами району они приближаться не рисковали.
Горожан к этому времени на улицах заметно убавилось. Кого-то уговорили разойтись полицейские, кого-то распугал дождь. Да и смотреть особо было не на что: багряный пламень в небе над дворцом размеренно пульсировал, словно призрачное сердце, а в остальном ничего интересного не происходило.
Впрочем, хватало и тех, кто не поддался на уговоры констеблей и остался на мостах и тротуарах глазеть на свечение ночного неба. Слышались причитания из-за гибели наследницы престола и ругань на бестолковое правительство, но крамольные разговоры моментально стихали, стоило только оказаться поблизости полицейскому наряду.
Я в своем желании подобраться поближе к Старому городу оказался не одинок, и хоть выставленные на перекрестках постовые заворачивали любопытствующих назад, пронырам ничего не стоило отыскать обходные пути.
Постепенно шум выстрелов и взрывов приблизился, и на улицах начали попадаться армейские патрули, которые разгоняли зевак, не делая исключений ни для газетчиков, ни для служащих местных управ. Я решил не рисковать и по пожарной лестнице забрался на крышу четырехэтажного дома, рассчитывая осмотреться с высоты. До меня это место уже облюбовала стайка местных пацанов и два фоторепортера; вид на Старый город отсюда открывался на удивление неплохой, а багряное пятно в небе теперь, казалось, пульсировало прямо над нашими головами.
Дальше по улице темноту ночи то и дело разрывали вспышки винтовочных выстрелов, но по кому ведут огонь солдаты, отсюда было не разобрать. Не удавалось разглядеть этого даже приникшему к морскому биноклю дедку, который начинал грязно ругаться всякий раз, когда с расспросами к нему подлезал кто-то из пацанов.
Неожиданно дом вздрогнул и вроде бы даже покачнулся, а миг спустя кучей битого кирпича осыпался угловой особняк на соседнем перекрестке. К нему с басовитым рыком подкатил гусеничный паровик, опустил свой ковш и принялся сгребать обломки на проезжую часть, сооружая вторую линию обороны.
Отчаянно гудя клаксоном, его объехал броневик, кативший за собой на прицепе безоткатное орудие. Откуда-то сбоку донесся гулкий хлопок гаубицы, и сразу в Старом городе полыхнул разрыв зажигательного снаряда; к небу начали подниматься густые клубы дыма, коих и без того уже хватало с избытком. Горело никак не меньше дюжины домов, но орудие умолкло, лишь выпустив еще три или четыре фосфорных заряда.
— Генераторы Теслы! — всполошились вдруг мальчишки на другом краю крыши. — Едут! Генераторы Теслы едут!
Я перебежал к ним и увидел колонну броневиков, на башнях которых были установлены парные металлические штанги с медными шарами на концах. Между ними время от времени проскальзывали искры электрических разрядов.
— Ну, сейчас они вдарят! — азартно рассмеялся щербатый мальчишка, но полюбоваться на это нам не удалось: неожиданно с шумом распахнулась чердачная дверь и выбравшиеся на крышу констебли погнали всех вниз.
Когда под утро я вернулся в «Раритеты и механизмы», Александр Дьяк, несмотря на раннее время, уже отпер лавку, более того — в торговом зале оказалось не протолкнуться от посетителей. Но никто ничего не покупал, преподаватели академии пили кофе и обсуждали ночное происшествие, то и дело выбегая на улицу покурить. Эдакое выездное заседание дискуссионного клуба.
— Леопольд Борисович! — обрадовался изобретатель, запуская меня с черного хода. — В полдень в лектории «Всеблагого электричества» выступит Никола Тесла, и я попытаюсь с ним увидеться!
— Тесла? — удивился я. — Как он успеет прибыть в Новый Вавилон? Он ведь сейчас в Париже!
— Это же Тесла! — объявил Александр Дьяк с таким видом, словно это объясняло решительно все.
Впрочем, и вправду объясняло. Истории о Николе Тесле ходили самые невероятные.
— Говорят, приедет и Эдисон, — добавил изобретатель.
— Ну, Эдисону Атлантику точно не пересечь!
— Поговаривают, будто Эдисон прибыл в Новый Вавилон инкогнито еще неделю назад. Якобы он намеревался привлечь на свою сторону столичное отделение «Всеблагого электричества».
— Очень сомневаюсь.
— Вот и я тоже, Леопольд Борисович. А сейчас извините, вынужден вас оставить, — сказал Дьяк. — Мне надо позаботиться о гостях и подыскать продавца на замену. В ближайшие дни будет не до торговли.
Грядущая встреча с Николой Теслой невероятным образом воодушевила старого изобретателя. Он словно помолодел на полтора десятка лет, и у меня не повернулся язык разочаровать его, заявив, что едва ли ему получится пробиться к одному из высших иерархов «Всеблагого электричества» через многочисленных секретарей и помощников.
Вместо этого я сварил себе кофе, такой крепкий, какой только смог.
К одиннадцати часам во рту у меня стояла столь дикая горечь, по сравнению с которой вкус листьев коки мог показаться даже приятным. В глаза словно насыпали полпригоршни мелкого песка, и хотелось лишь одного — лечь и уснуть. Но спать было некогда. Да и нельзя…
— Как я выгляжу? — поинтересовался Александр Дьяк, пройдя в заднюю комнату в своих лучших визитке и полосатых брюках.
— Очень солидно, — зевнул я и спросил: — Уже пора?
— Да, извозчик нас ждет.
Оставив лавку на попечение нанятого Дьяком студиозуса, мы вышли на улицу и велели извозчику ехать к лекторию «Всеблагого электричества», но, честно говоря, пешком получилось бы добраться до места гораздо быстрее. На дорогах было не протолкнуться от телег, карет и самоходных экипажей, да еще полицейские то и дело останавливали движение, давая проехать колоннам армейской техники.
При этом особой паники среди горожан не наблюдалось. В окрестностях императорского дворца в большинстве своем располагались государственные учреждения, и число пропавших без вести было относительно невелико. Многие сокрушались о гибели наследницы престола, но не слишком сильно: слухи о слабом здоровье принцессы ходили с самого рождения и особых чаяний на ее долгое правление не питали даже самые неисправимые оптимисты.
Мрачное свечение в небесах с наступлением рассвета угасло и больше не пугало людей своим зловещим багрянцем, но отзвуки далеких выстрелов не давали обывателям счесть ночное происшествие дурным сном, поэтому площадь вокруг лектория оказалась полностью запружена горожанами. Столпотворение там царило такое, что кинохроникеру пришлось забраться на постамент памятника Амперу, Ому и Вольте, а нас извозчик и вовсе высадил за два квартала до места назначения.
Полагаю, многие пришли сюда вовсе не из желания увидеть знаменитого Теслу, а стремясь вернуть себе пошатнувшееся душевное равновесие: рвавшийся к небу двумя стальными мачтами лекторий «Всеблагого электричества» служил наглядным подтверждением беспредельного могущества науки. Вокруг огромных медных шаров, что венчали изящные конструкции, трепетали короны электрических разрядов; воздух там регулярно вспыхивал ослепительными искрами, и тогда над площадью разносились резкие щелчки. Сегодня они никого не пугали; напротив — им радовались и ждали с откровенным нетерпением.
Электричество — это сила!
Хотелось бы и мне верить в это так же беззаветно, как и прежде…
Придержав Александра за руку, я привстал на цыпочки, оглядел площадь и пришел к неутешительному выводу, что через центральный вход нам в лекторий не попасть. К воротам выстроилась столь внушительная очередь, что мест внутри для всех желающих не могло хватить, даже реши люди стоять друг у друга на головах. Констебли уже начали вклиниваться в толпу, отсекая от лектория большую ее часть.
— В подобных случаях членов движения должны запускать через служебный вход, — предположил изобретатель, и мы поспешили в обход здания.
От усталости кружилась голова; чужие эмоции накатывали со всех сторон, ударялись невидимыми волнами лихорадочного возбуждения и едва не сбивали с ног. Мой талант по-прежнему спал, но чувствительность к чужим фобиям никуда не делась, и ментальный ураган буквально сводил с ума. За сотню метров я вымотался так, словно не шагал по площади, а карабкался вверх по отвесной стене.
К счастью, с обратной стороны лектория людей собралось куда меньше, и постепенно мое сердцебиение пришло в норму, а голова перестала кружиться. Но резкие отголоски чужих страхов продолжали колоть, даже когда мы уже выбрались из толпы.
— Нам туда! — уверенно объявил Александр Дьяк и потянул меня к задней калитке, у которой помимо служителя лектория сейчас дежурило два вооруженных револьверами и дубинками констебля. Еще полдюжины полицейских с самозарядными карабинами было рассредоточено по территории.
Общаться с бывшими коллегами мне нисколько не хотелось, и незаметно я отстал от изобретателя, решив дождаться его возвращения на улице. Привлечь своим бесцельным шатанием внимание констеблей опасаться не приходилось: пусть с этой стороны и было не столь многолюдно, как у главных ворот лектория, но зевак хватало и здесь. Один пройдоха-газетчик и вовсе воспользовался монтажными когтями, чтобы взобраться на телефонный столб.
Достав носовой платок, я вытер покрывшееся испариной лицо и вдруг увидел, как Александр Дьяк разворачивается и шагает от калитки прямиком ко мне.
— Нет-нет! — по-своему расценил я эту ситуацию. — Идите сами! Я подожду вас на улице, внутри будет жуткая духота.
— Леопольд Борисович! Меня не пропустили, можете себе представить?! — возмутился изобретатель. — Сказали, что по спискам запускают через центральный вход! Придется идти обратно!
— Идите, Александр, — вздохнул я. — Идите. А мне надо промочить горло.
Изобретатель с обреченным вздохом отправился в обратный путь, а я выстоял очередь к уличной палатке, но в самый последний момент передумал и газированную воду с сиропом покупать не стал. Вместо этого зашел в уличное кафе и попросил домашнего лимонада. После горького кофе напиток показался божественной амброзией; я не удержался и выпил второй стакан, потом расплатился и вернулся на площадь.
Там я походил вдоль ограды лектория и неожиданно понял, что голоден как волк. Это немного даже удивило: хорошим аппетитом в последнее время я похвастаться не мог. Да и лимонад уже сто лет не пил. А тут накатило.
«Стоило сразу кувшин взять», — усмехнулся я и попытался разобраться в эмоциях окружавших меня людей, но сумел уловить лишь смутную нервозность; талант так и не пробудился, и чужие страхи ускользали, будто вода сквозь пальцы.
Это раздражало.
Тут на площадь выехал кортеж из трех самоходных экипажей, и сидевшие за столиками уличных кафе газетчики мигом повскакивали со своих мест и засверкали вспышками фотокамер.
— Тесла! Тесла приехал! — зазвучало со всех сторон.
Служители лектория быстро распахнули задние ворота, а пришедшие им на помощь констебли оттеснили загородивших проезд зевак. Репортеры бежали вслед за самоходными колясками, едва не бросаясь под колеса, выкрикивали вопросы, хлопали по боковым стеклам и крыльям, но кортеж проехал в ворота, не сбавляя хода.
Вопреки обыкновению, общаться с пишущей братией Тесла не пожелал.
Или же на этом настояла его охрана?
Разочарованные газетчики начали расходиться, на ходу выясняя отношения и переругиваясь друг с другом, а вот забравшийся на столб репортер продолжил наблюдение за территорией лектория, и не подумав спуститься вниз.
Меня заинтересовала необычная фотокамера в его руках, и я направился к столбу, но разглядеть журналиста не смог: тусклое осеннее солнце светило через пелену облаков прямо в глаза. Я приставил ладонь ко лбу, заметил краешек русой бородки и неожиданно понял, что с репортером мы точно встречались раньше.
Но кто он такой? Приятелей среди газетчиков у меня отродясь не водилось.
И вдруг я узнал его и едва не разинул рот от удивления.
На столб взобрался Иван Соколов, русский светский обозреватель!
Рамон Миро упоминал о некоем русском, искавшем на Слесарке взрывчатку, а другой мой случайный знакомый некогда отрекомендовал Соколова как человека, разделяющего убеждения анархистов. И хоть обмолвившийся об этом улыбчивый толстяк Красин впоследствии оказался подлецом и наемным убийцей, не доверять его суждению о Соколове не было никаких причин.
Отступив на шаг от столба, я взглянул на констеблей у ворот и заколебался, не зная, стоит ли привлекать к себе их внимание, и сразу в бок уткнулось что-то твердое.
— Без глупостей! — предупредил подступивший со спины человек.
— Помяни черта… — охнул я, поскольку голос оказался мне прекрасно знаком.
Пистолетный ствол под ребра упер не кто иной, как Емельян Красин!
— Леопольд Борисович! Разве вы не рады меня видеть? — разыграл добродушное удивление толстяк.
— Воображал нашу встречу… несколько иначе, — натянуто улыбнулся я.
— О, могу себе представить! — добродушно хохотнул Красин.
После того как Емельян Никифорович усыпил меня газом, я резонно решил, что его нанимателем был свихнувшийся архитектор Тачини, теперь же все виделось в несколько ином свете.
— Что вы задумали? — спросил я, косясь на толстяка самым краешком глаза, но разглядеть получилось лишь смазанный силуэт дородного человека в темном пальто и котелке.
— На кой черт задавать вопрос, ответ на который вам и без того известен?
— Собираетесь взорвать лекторий? Но зачем?! Там собрался цвет научной мысли империи!
Красин только фыркнул.
— Цвет научной мысли?! Да это сборище ретроградов и бюрократов от науки, бесконечно далеких от интересов простого народа! Буржуазные прислужники крупного капитала — вот кто они такие! И принести пользу рабочему классу эти господа могут лишь собственной смертью! Наша акция станет той искрой, из которой возгорится пламя, а затем и пожар мировой революции!
— Сейчас не время! — попытался урезонить я собеседника. — Потусторонние силы ворвались в город, нужно использовать любую возможность выжечь эту заразу!
— А нужно ли? — усомнился Емельян Никифорович. — Если Новый Вавилон провалится под землю, если скроется под водами вся Атлантида, остальное человечество от этого лишь выиграет. Вторая Империя — это тюрьма народов! Чем раньше она падет, тем лучше! Новый Вавилон должен быть разрушен!
И все же меня не покидало ощущение, что привело сюда русских анархистов отнюдь не стремление провести акцию устрашения, которая неминуемо попадет на передовицы всех мало-мальски значимых изданий. Или, по крайней мере, не оно одно…
— На кого вы работаете? — спросил я. — Кто приказал взорвать лекторий именно сейчас?
— Мы боремся за права простого народа…
— Пустые слова! — оборвал я собеседника. — Как вас приставили к Меллоуну и Тачини, так и эту цель спустили тоже сверху. Никакие вы не борцы за идею, а обычные платные провокаторы!
— У вас слишком длинный язык, Лев Борисович! — проговорил Красин с нескрываемой угрозой. — Для человека в вашем положении это чревато серьезными неприятностями!
— Да что вы говорите? — усмехнулся я и спросил: — Вы работаете на герцога Логрина? Или все же на Новый Свет? На тот самый крупный капитал?
Ответ на этот откровенно провокационный вопрос меня нисколько не интересовал. Важно было сбить Красина с толку неожиданным заявлением, и, судя по тому, как дрогнул упертый мне под ребра ствол, последние предположения угодили точно в цель.
Не теряя ни мгновения, я скрутил корпус, одновременно сдвигаясь в сторону от оружия. Тотчас грохнул выстрел, и стоявший перед нами господин в элегантном макинтоше всплеснул руками и повалился на мостовую. Мне лишь обожгло бок.
Ухватив руку противника с оружием, я выкрутил ее и поднырнул под плечо Красина, а потом резко выпрямился, взваливая его тушу себе на спину. Поясница хрустнула, но острая боль в связках не помешала провести борцовский прием, и я перебросил тучного анархиста через себя.
Толстяк рухнул на брусчатку с такой силой, что под ногами дрогнула земля. Так показалось в первый миг, а потом взрывная волна с ужасающей силой шибанула в грудь, отбросила на спину и покатила кубарем. По ушам ударил ужасающий грохот, и здание лектория «Всеблагого электричества» сложилось, будто непрочный карточный домик. Мачты с медными шарами накренились и рухнули на площадь, к небу взметнулось настоящее облако пыли.
Когда удалось отлипнуть от мостовой и оглядеться, всюду валялись разбросанные ударной волной люди, но серьезно пострадала лишь стоявшая за оградой охрана. Меня самого контузило, в ушах стоял сплошной звон, да еще горела огнем обожженная пороховыми газами кожа на боку, где в пиджаке обнаружилась длинная узкая прореха.
Я попытался встать с брусчатки, но тотчас навалилось головокружение, а в глазах посерело, и пришлось остаться на холодных камнях. Звуки так и не вернулись, краски померкли, и происходящее виделось дурным черно-белым фильмом: одни горожане пьяными движениями нокаутированных боксеров поднимались с земли, другие в панике разбегались с площади, стремясь поскорее покинуть опасное место. Мало кто задержался оказать помощь пострадавшим при взрыве, и на выходивших к лекторию переулках в один миг образовалась ужасная давка.
Шок. Это просто шок.
«Красин!» — мысль эта молнией промелькнула в голове; я повернулся и увидел, как толстяк тяжело привстает на четвереньки. Из его ушей струилась кровь, в остальном от взрыва он нисколько не пострадал.
Я направил на него вытащенный из кармана «Цербер», но в глазах двоилось, а рука ходила ходуном, и прицелиться не получилось. Анархист заметил меня и страшно оскалился; одной рукой он уперся в брусчатку, другой потянулся за валявшимся в шаге пистолетом.
«Цербер» трижды плюнул огнем — совершенно бесшумно, я лишь ощутил, как толкнулась в ладонь рукоять. Красин вздрогнул и уткнулся лицом в мостовую. Первые две пули угодили ему в бок и плечо, а последняя пробила висок, и по камням вокруг головы начало растекаться кровавое пятно.
Совершенно машинально я поменял съемную кассету пистолета на новую и поднялся на ноги, но к этому времени второго анархиста уже и след простыл. Соколов удрал.
— Сволочь! — выругался я, спрятал руку с пистолетом в боковой карман пиджака и, пошатываясь словно пьяный, зашагал в обход покосившейся, а местами и полностью обвалившейся ограды лектория.
Серьезно пострадавших на площади перед обрушившимся зданием было немного: в основном контуженные горожане разбредались по окрестным улицам самостоятельно, а неотложная помощь требовалась лишь тем, кому не повезло попасть под удар разлетевшихся из окон осколков витражей. Но вот у главного входа, где вырвалась из здания взрывная волна, брусчатка оказалась полностью залита кровью; там валялись переломанные тела и оторванные конечности. Из-за обрушившихся перекрытий подвала правое крыло лектория полностью ушло под землю, и было даже страшно представить, сколько людей угодило в провал мостовой.
Расталкивая счастливчиков, которые не успели попасть в лекторий, я начал пробираться к центральным воротам и вдруг заметил Александра Дьяка, который брел навстречу, зажимая ладонью окровавленный лоб.
— Александр! — крикнул я, но изобретатель меня не услышал.
Я пробрался к старику и обхватил, помогая удержаться на ногах. От соседних домов уже спешили на помощь добровольцы, но я повел Дьяка не в одно из окрестных кафе, где развернулись импровизированные пункты первой помощи, а прямиком к выехавшей на площадь карете «скорой помощи». Санитары побежали за тяжелоранеными с носилками, принимать пострадавших у экипажа остался врач. Александр Дьяк ему серьезно раненным вовсе не показался, но я выгреб из бумажника несколько сотенных банкнот и запихнул скомканные купюры в нагрудный карман халата медика.
— Не заставляйте убеждать вас по-иному, — произнес я после этого, не слыша собственного голоса.
Врач поежился и разрешил уложить Дьяка на одно из свободных мест.
Когда через пять минут карета укатила в госпиталь, а на смену ей приехало несколько новых, я сунул руки в карманы и зашагал прочь, спеша убраться с площади, прежде чем полицейские перекроют соседние улицы и начнут тотальную проверку документов.
Что облавы непременно последуют, я нисколько не сомневался и потому, когда кто-то ухватил сзади за руку, крутнулся на месте излишне резко и лишь в самый последний момент успел сдержать удар уже приподнятого локтя. За спиной оказался вовсе не излишне ретивый констебль, а Елизавета-Мария, суккуб.
— Ты здесь что делаешь? — опешил я от удивления.
Елизавета-Мария принялась что-то быстро говорить, но для меня она лишь беззвучно открывала рот. Слух так и не восстановился, в ушах стоял сплошной звон.
— Не слышу! — сказал я ей и немедленно заработал увесистую затрещину.
— Так лучше? — спросила суккуб.
Спросила — и я прекрасно разобрал ее слова. После хлесткой пощечины в голове что-то щелкнуло, и меня вмиг окружила ужасная какофония. Кто-то кричал, кто-то плакал навзрыд, выл и скулил. Неподалеку надрывался колокол пожарной команды, пронзительно свистели полицейские, неразборчиво хрипела тарелка уличного громкоговорителя, и действительность враз перестала казаться жуткой кинохроникой.
Все это происходило здесь и сейчас. И происходило со мной!
Я немедленно ухватил Елизавету-Марию за руку и потащил ее с площади.
— Да подожди ты! — возмутилась суккуб. Ноздри ее азартно раздувались, а кончик языка то и дело пробегал по тонким бледным губам. Человеческие страдания привлекали ее демоническую натуру, и наблюдать за этим было попросту неприятно.
Поэтому я не стал ничего слушать и буквально поволок за собой суккуба, которая вновь вырядилась не слишком подобающим для приличной дамы образом. Нет, блуза и велосипедные штаны-блумеры нареканий не вызывали, но красная косынка и рыжая кожаная куртка смотрелись предельно провокационно.
— Да куда ты меня тащишь?! — возмутилась Елизавета-Мария уже в переулке. — Я оставила коляску на другой стороне площади!
— Не кричи! — потребовал я. — Меня один раз уже сегодня контузило!
— Оно и видно!
— Как ты меня нашла?
— Это было несложно. Мы ведь связаны с тобой, не забыл?
Я несколько раз глубоко вздохнул, отошел с тротуара, по которому то и дело пробегали перепуганные горожане, к стене дома и спросил:
— Что тебе надо?
— Лилиану увезли полицейские! — объявила Елизавета-Мария, и у меня сердце от ужаса остановилось.
Просто взяло и остановилось. Душу пронзил страх, звуки вновь смолкли, а мир посерел. На мгновение показалось, будто я умер, а возможно, я и в самом деле умер, но через растянувшийся на целую вечность миг сердце забилось снова, только уже четче, резче, злей.
Пульс болезненными ударами начал отдаваться в висках, за глазами растеклась невыносимая ломота. Я поднял взгляд на Елизавету-Марию, та невольно попятилась назад.
— Когда? — прохрипел я. — Когда это случилось?
— Около часа назад, — сообщила Елизавета-Мария. — Она только вернулась от родителей.
Дьявол!
Я со всей силы саданул себя кулаком по ладони.
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Ну что мне стоило позвонить и предупредить ее? Почему я даже не подумал об этом?
— Лео! — дернула меня за рукав суккуб. — Лео, успокойся!
Но я не мог успокоиться. Сейчас я мог думать лишь о Лилиане. Из Ньютон-Маркта мне ее не вытащить, но задержание наверняка устроил Бастиан Моран, он мог отвести ее куда угодно. Возможно, еще есть шанс…
— Лео! — рявкнула рассвирепевшая Елизавета-Мария. — Тебе передали записку!
— Что?
— Полицейские передали тебе записку! Вот, смотри!
Трясущимися руками я развернул помятый листок, на нем оказался записан телефонный номер. Телефонный номер — и больше ничего.
Я огляделся по сторонам и в битком набитую аптеку не стал даже заходить, а вместо этого забежал в небольшой отель, где сослался на полицейскую необходимость и потребовал у портье телефон.
Дальше ссылаться на полицейскую необходимость пришлось еще не раз и не два — все линии оказались перегружены срочными звонками, и неизвестно, когда дошла бы очередь до меня, если б на листке не оказался записан один из номеров Ньютон-Маркта.
Трубку поднял Бастиан Моран.
— Говорите! — рявкнул он, не утруждая себя правилами приличия.
Впрочем, удивительно, что у него вообще нашлось время отвечать сейчас на телефонные звонки.
— Это Леопольд…
— Никаких имен! — резко бросил старший инспектор.
— Если с ней…
— Заткнись и слушай! — вновь перебил меня Моран. — Встретимся там, где ты отыскал музу. Ровно в три. Не опаздывай и приходи один. И без глупостей!
Я попытался вставить хоть слово, но старший инспектор моментально разорвал соединение. Повторно дозвониться до него уже не получилось.
— В какую историю ты вляпался на этот раз? — спросила меня Елизавета-Мария, когда мы вышли на улицу и зашагали в обход площади к ее самоходной коляске.
— История все та же, — вздохнул я, посмотрел на суккуба и предупредил: — Мне понадобится твоя помощь.
— Услуга за услугу.
— Помощь нужна не мне, а Лилиане. Вы ведь с ней подруги, так?
— Услуга за услугу, — повторила Елизавета-Мария.
— Просто позаботься о ней…
— Лео, ты не понимаешь! — недобро глянула на меня суккуб. — Альтруизм чужд моей натуре. Ты мне, я тебе. Или ищи кого-то другого.
Заключать с инфернальной тварью очередную сделку не хотелось просто до скрежета зубовного, и я принялся мысленно перебирать возможные кандидатуры, но никто из моих знакомых не помог бы избежать кровавой бойни; наоборот — участие любого из них делало ее неизбежной.
— Ладно! — с обреченным вздохом сдался я. — Чего ты хочешь?
— Силы, разумеется! — рассмеялась Елизавета-Мария. — Подарив мне на несколько минут силу падшего, ты лишь раздразнил меня! Могущество — вот чего я желаю. И будь уверен — второго такого шанса я не упущу.
— Я не могу тебе этого дать. Ты же знаешь, что не могу!
— Сейчас не можешь, но ничего страшного, я подожду. Как только ты получишь такую возможность, ты наделишь меня силой. Поклянись.
— Этого может не случиться никогда.
— Как однажды сказал ты сам: никогда — это очень долго. Я верю в тебя, Лео. Клянись или проваливай.
Я достал карманный хронометр, взглянул на него и спрятал обратно.
— Если я пообещаю наделить тебя силой, ты поможешь освободить Лилиану и прикроешь меня при разговоре с Мораном?
— Могу даже оторвать ему голову, — неприятно улыбнулась суккуб.
— Не надо никому ничего отрывать!
— Почему нет? Давно не ощущала такого подъема сил!
— Так ты поможешь или нет?
— Освободить Лилиану. Прикрыть тебя. Я сделаю это.
— Хорошо! — хрипло выдохнул я. — Взамен я клянусь наделить тебя силой, как только у меня появится такая возможность.
Стоило лишь произнести эти слова, и я сразу уловил неприятное давление, словно клятва обрела некую материальность и повисла дополнительным грузом на моей и без того порченной сделкой с порождением преисподней душе.
— Отлично! — расплылась Елизавета-Мария в кровожадной улыбке. — Что надо делать?
— Едем в Греческий квартал, — распорядился я.
— Тебе там назначили встречу?
— Да, неподалеку от варьете, где ты встречалась с Альбертом.
Суккуб задумчиво кивнула и вдруг негромко рассмеялась.
— Что такое? — насторожился я.
— Удивительно! — покачала головой Елизавета-Мария. — Говорят, что трагедия имеет обыкновение повторяться в виде фарса, а у нас все наоборот. Сначала фарс, теперь трагедия.
— Не надо трагедий! — отрезал я, хотя прекрасно понял мысль суккуба: мой прежний начальник — инспектор Уайт некогда похитил ее, желая добиться от меня содействия в одном безумно опасном, если не сказать просто безумном, деле.
А похищение суккуба — это ли не доведенный до предела абсурд?
Сейчас же все обстояло с точностью до наоборот. На кону стояла моя жизнь и жизнь Лилианы, и это уже был никакой не фарс, а самая настоящая драма.
И я не удержался и тихонько выдохнул себе под нос:
— Трагедия, драть…
Договориться о присмотре за самоходной коляской с племянником владелицы «Прелестной вакханки» — варьете, где одно время снимал апартаменты Альберт Брандт, — получилось без всякого труда. Уверен, даже не посули я парнишке за беспокойство пять франков, тот по собственной инициативе забрался бы в кабину, стоило только нам скрыться из виду, да так и просидел бы все это время за рулем.
Сложности возникли там, где не ждал. Загнав коляску на тихую набережную узенького канала, Елизавета-Мария первым делом распахнула багажный сундук и извлекла из него саблю моего деда.
— Какого дьявола ты творишь?! — возмутился я. — Как ты собираешься ходить с ней по улицам? На тебя и так все глазеют, не хватало еще только, чтобы постовые прицепились!
— Ты хочешь, чтобы я тебе помогла, или нет? — последовал холодный ответ.
— Я хочу добраться до места без перестрелок с полицией!
Суккуб шумно вздохнула, но спорить не стала и спрятала саблю обратно.
— Сам будешь виноват, если что-то пойдет не так.
— Уверен, ты справишься! — парировал я и узкими улочками Греческого квартала повел Елизавету-Марию к месту встречи со старшим инспектором.
В любой другой день поглазеть на эмансипированную фифу в брюках и кожаной куртке сбежались бы все окрестные пацаны, но сейчас район словно вымер. Большинство лавок не работало, ставни были закрыты, двери заперты. Не спешили на рынок в сопровождении малых детей матроны, не сидели на приставленных к стенам домов стульях старики. А те немногочисленные горожане, что попадались навстречу, обычно ускоряли шаг и переходили на другую сторону дороги.
В Новый Вавилон пришел страх. Я чувствовал его столь же явственно, как привкус брошенных в кувшин с лимонадом листьев мяты.
— Не собираешься надеть очки? — спросила вдруг Елизавета-Мария. — От тебя люди шарахаются!
— Брось! — отмахнулся я.
Тогда суккуб вынула пудреницу, раскрыла ее и дала посмотреться в круглое зеркальце. Я взглянул на собственное отражение и озадаченно присвистнул: былая прозрачность глаз сменилась явственным свечением, словно в голове у меня горела электрическая лампа в двадцать или даже сорок свечей.
Но как такое могло произойти? Неужели страх за Лилиану стал тем катализатором, что возродил к жизни мой ослабленный электротерапией талант?
Не став ломать над этим голову, я без промедления достал из кармана темные очки, одно из стекол которых прочертила длинная трещина, и нацепил их на нос.
— Так лучше?
— Вид у тебя… — поморщилась Елизавета-Мария, но сразу махнула рукой. — Впрочем, сойдет!
И в самом деле, к этому времени Греческий квартал уже остался позади, и на глаза то и дело попадались заколоченные досками окна и выломанные двери домов. Хватало и сгоревших остовов некогда солидных и ухоженных особняков, а вдалеке над крышами домов и вовсе маячила стрела стенобойной машины. Не иначе кто-то из ушлых дельцов решил скупить часть пришедшего в запустение района и застроить ее доходными домами. Здесь даже поставили временные столбы с воздушной линией телефонной связи, но тот дом, где я некогда отыскал изводившую Альберта музу, за прошедшее время, казалось, нисколько не изменился.
Я остановился на соседнем перекрестке, а Елизавета-Мария ловко перебралась через покосившуюся ограду и отправилась на разведку прямиком через дворы.
Вскоре она вернулась и окликнула из-за меня забора.
— Да? — отозвался я.
— Двое на первом этаже. Курят, — сообщила суккуб. — Возможно, кто-то есть в подвале, но не уверена. Дом… странный. Я почти ничего не почувствовала.
Я посмотрел на часы — была половина третьего. Решив не тянуть время попусту, я расстегнул кобуру с пистолетом и спросил:
— Сможешь прикрыть?
— Дай мне пять минут. Заберусь с соседней крыши на чердак, оттуда спущусь в дом.
— Только не шуми. Ничего не предпринимай, пока я не позову.
— Надеюсь, на входе тебе не перережут горло, — усмехнулась Елизавета-Мария и скрылась из виду.
Я выждал оговоренное время и зашагал к заброшенному особняку, уже нисколько не скрываясь, посередине дороги. В животе словно смерзся ледяной комок, и оставалось лишь подбадривать себя поддержкой суккуба. Елизавета-Мария кровно заинтересована в моем благополучии, она всех голыми руками порвет, только бы заполучить обещанную ей толику силы. И все же было страшно. Очень страшно.
Но я шел вперед. Просто не оставалось ничего иного.
Как бы глупо это ни было, мне требовалось вызволить Лилиану буквально позарез, во что бы то ни стало. Я обязан был позаботиться о подруге! Иначе…
Даже думать не хотелось о том, что случится иначе.
Ужас бился внутри меня, но не вгонял в ступор, а, напротив, подталкивал в спину и нашептывал на ухо: «Убей, убей, убей!» Мало кто отдает себе отчет, но страх далеко не всегда заставляет человека отступить, зачастую страх толкает человека на столь безумные поступки, что потом, стоя с ножом в руке посреди залитой кровью комнаты, он и сам не понимает, как его угораздило сорваться и угодить в такой переплет.
Что дело кончится кровью, я нисколько не сомневался. Желай Бастиан Моран добиться моей явки с повинной, заставил бы прийти в Ньютон-Маркт. Но нет же, назначил встречу у черта на куличках. И явно неспроста…
Когда я через распахнутую калитку прошел во двор заброшенного особняка, нервы были напряжены до предела. Тронь — не зазвенят даже, а палец до крови порежут.
И потому, когда из дома выступил подтянутый парень в неброском сером костюме и фетровой шляпе, рука лишь каким-то чудом не рванула из кобуры «Штейр-Хан» сама собой.
Уж не знаю, что помогло не натворить глупостей: удивительное для столь нетривиальной ситуации спокойствие подручного старшего инспектора или четырехствольная лупара в руках его напарника, крепкого дядьки средних лет.
— Оружие! — указал молодой парень на рассохшийся деревянный стол, вероятно вытащенный во двор специально для этого.
Я попытался с помощью своего возродившегося таланта уловить хоть какие-то отголоски страха, но нисколько в этом не преуспел. Подчиненные Морана оказались совершенно спокойны, будто находились при исполнении служебных обязанностей, и это обстоятельство изрядно удивило своей неправильностью. Но выложить на стол сначала «Штейр-Хан», а затем и «Цербер» удивление не помешало.
— Повернитесь! — потребовал парень после этого. — Руки в стороны, ноги на ширине плеч.
Я повиновался, и меня ловко охлопали от щиколоток и до ворота, где обычно прячут шейные ножи. Действовал при этом молодой человек столь расчетливо, что ни разу не перекрыл линию стрельбы своему старшему напарнику с лупарой.
— Что в карманах? — спросил он, прощупав рукава пиджака. — Все на стол!
Пришлось избавляться от перочинного ножа, бумажника, запасных кассет для «Цербера» и снаряженных обойм к «Штейр-Хану».
— Оставляйте! — распорядился парень.
— Серьезно?
Парень пропустил мой риторический вопрос мимо ушей и указал на дверь.
— Проходите в дом. Вас ждут в подвале.
Я в недоумении склонил голову набок.
— А как же почетный караул?
— Проходите в дом и спускайтесь в подвал, — последовало повторное распоряжение.
Недоуменно хмыкнув, я поднялся на крыльцо, ожидая, что вслед за мной двинется дядька с лупарой, но тот лишь посторонился, освобождая дорогу, а сам остался стоять на улице.
В полном одиночестве, под скрип рассохшихся половиц я двинулся к лестнице в подвал. За прошедшие с моего последнего визита сюда полтора года особняк пришел в полное запустение: пол покрывала корка грязи, бумажные обои отклеились от стен и свисали неряшливыми лохмотьями. Дом, казалось, стремился исторгнуть из себя потустороннюю заразу, обустроившую здесь свое логово, но отрава проникла слишком глубоко. Вместо очищения происходило саморазрушение.
Встав на верхней ступеньке уходившей в подвал лестницы, я посмотрел вниз и нервно поежился. Спускаться не хотелось. С детства подвалы терпеть не могу. Всякий раз мне казалось, что обратно уже не подняться, а сейчас ожидание смерти и вовсе было сильно как никогда.
— Спускайтесь, Леопольд! Спускайтесь! — послышался вдруг голос Бастиана Морана. — Хватит уже топтаться на месте и скрипеть половицами! У меня сегодня крайне напряженный рабочий график!
Злость помогла перебороть сомнения, и я решительно зашагал по прогнившим ступеням шаткой лестницы. Алтаря полагавшей себя древнегреческой музой твари в подвале не оказалось, вместо него вниз спустили два табурета. На одном из них, закинув ногу на ногу, сидел Бастиан Моран. Второй был пуст.
— Где Лилиана? — первым делом спросил я старшего инспектора.
— Присаживайтесь, — указал тот пистолетом на свободный табурет.
— Если с ней что-то случится…
— Заткнись и садись! — повысил голос Бастиан Моран, а когда я повиновался, продолжил: — Сразу хочу предупредить, что с твоей пассией ничего не случится в любом случае. Ее просто допросят и доставят обратно домой. Но вот что станется с тобой, Леопольд, зависит исключительно от того, сумеем ли мы найти общий язык.
— Вы серьезно?
— Хватит юродствовать! — сорвался старший инспектор. — В городе творится черт знает что, а я впустую теряю с тобой время! Либо начинай говорить, либо тут тебя и закопают!
Людям нужна надежда, пусть даже она противоречит здравому смыслу. Искусные манипуляторы цепляют ею человека, словно рыболовным крючком. Полицейские следователи преуспели в этом лучше остальных; я прекрасно знал это, но все же решил ухватиться за протянутую соломинку.
— Что вам надо? — напрямую спросил я старшего инспектора.
— Шлюхи, ацтеки и какой-то заговор — о чем ты вчера толковал? Что тебе известно о ритуальных убийствах?
Я взглянул на собеседника с неприкрытым удивлением.
— Серьезно? Об этом хотите поговорить?
— Ты тратишь мое время! — ледяным тоном произнес Бастиан Моран. — Мне твое общество не доставляет никакого удовольствия, поэтому просто отвечай на вопрос! Чем раньше мы с этим закончим, тем лучше!
Тянуть время не было никакого резона, поэтому я вкратце рассказал старшему инспектору все, что узнал о замысле ацтеков от Томаса Смита, а под конец после недолгих колебаний поделился и собственными соображениями на этот счет. Нечто в поведении Морана навело на мысль, что в детали заговора его посвятить не удосужились.
— Полагаешь, за прорывом инфернального стоит герцог Логрин? — задумчиво произнес старший инспектор, выслушав мой рассказ. — Откуда такая уверенность?
— Is fecit, qui prodest[1] — блеснул я своим знанием латыни.
— Вздор! — вспылил Бастиан Моран. — Ставить империю на грань развала — не в интересах регента! От кронпринцессы можно было избавиться сотней не столь разрушительных способов!
— Он пытался, — сообщил я. — Но ему не удалось. И вполне может статься, на этот раз союзники из Нового Света не посвятили его во все детали. Это не важно! Важно, что ацтеков в Риверфорт провез герцог. Я был там! Я видел!
— Что ты делал там, Леопольд?
— Выполнял поручение ее высочества… людей из ее окружения.
Моран поднялся на ноги, задумчиво посмотрел на пистолет в своей руке и спросил:
— Тот агент Пинкертона, почему он не пришел ко мне?
— Он звонил и договаривался о встрече. Тем же вечером его едва не зарезали. Вряд ли это было простым совпадением!
Старший инспектор поморщился и отвел взгляд, но сразу пересилил себя и, словно оправдываясь, произнес:
— Когда Третьему департаменту поручили отыскать Жнеца, герцог Логрин обратился ко мне с неофициальной просьбой держать его в курсе расследования и немедленно сообщать о любых подвижках. Мне не показалось это подозрительным: серия убийств вызвала большой общественный резонанс, а положение регента в императорском совете оставляло желать лучшего. Критичной для него могла оказаться любая мелочь. Я и подумать не мог, что он как-то связан с этими убийствами!
Моран говорил как по писаному, но я не спешил принимать его слова за чистую монету.
— В нашу последнюю встречу вы утверждали совсем другое.
— Ты о моем отношении к ее высочеству? — усмехнулся старший инспектор. — Я говорил вчера и скажу снова: смерть кронпринцессы пошла бы империи лишь на пользу. Я искренне убежден, что на престол должен взойти кто-то иной. Кто-то… кто более человек.
— Ну так все складывается для вас лучшим образом, разве нет?
— Во-первых, ее высочество еще жива и не далее как час назад вышла из комы, — огорошил меня неожиданным заявлением Бастиан Моран.
— Откуда вы знаете?
— Защита дворца выстояла, гвардейцы поддерживают с нами телефонную связь.
— Ясно, — задумчиво протянул я. — А во-вторых?
— А во-вторых, я желаю смены династии, а не развала государства! — почти выкрикнул в ответ старший инспектор. — Следовало дождаться естественной кончины кронпринцессы или устроить дворцовый переворот! Но то, что происходит сейчас… — Моран посмотрел на меня в упор. — Это конец империи. Ты сам разве не понимаешь этого?
— Не уверен, что могу проследить ход ваших мыслей…
Бастиан Моран презрительно фыркнул.
— Единство империи зиждется на двух вещах, — произнес он менторским тоном. — Метрополия дарует провинциям защиту от инфернальных созданий и гарантирует нерушимость границ. Но о какой защите может идти речь, если в столице творится подобная чертовщина? Осажден императорский дворец, а мы ничего не можем с этим поделать!
Я кивнул. Случившееся стало наглядной демонстрацией слабости центральной власти. Если ситуация не разрешится в самое ближайшее время, волнений в провинциях не избежать.
— С границами тоже не все ладно, — вздохнул Моран и помрачнел, ослабляя шейный платок. — Александрия и Тегеран заключили военный союз и предъявили совместный ультиматум, по которому мы должны полностью вывести войска с Аравийского острова и передать Гибралтар Великому Египту, а Константинополь — Персии. Закрытие Персидского и Красного проливов перекроет короткий путь в Индию, а потеря Босфора и Геркулесовых Столбов станет сущей катастрофой!
— Разве это первый подобный ультиматум?
— Это первый ультиматум, который всерьез рассматривается кабинетом министров! Регент не хочет войны, он настаивает на переговорах. Он верит в возможность компромисса!
— Вижу, герцог Логрин больше не ваш герой, — усмехнулся я, не понимая, к чему весь этот разговор.
— Герцог Логрин делает все настолько неправильно, что поневоле закрадываются сомнения в его истинных мотивах! — отчеканил старший инспектор. — Это даже не преступная глупость, это намеренный саботаж!
— И что вы хотите от меня?
— От вас? — хмыкнул Бастиан Моран и вдруг убрал пистолет в кобуру. — Ничего. Я узнал все, что хотел.
— А Лилиана? — вскочил я с табурета.
— Ее привезут сюда через четверть часа, — пообещал старший инспектор. — Я отзову розыскной лист. И советую покинуть Атлантиду незамедлительно, пока еще есть такая возможность.
Бастиан Моран подошел к лестнице, но я окликнул его:
— Подождите! А что собираетесь предпринять вы?
— Я? — удивился старший инспектор. — Я собираюсь делать то, что умею лучше всего. Задавать вопросы, только и всего.
— Не боитесь разделить судьбу фон Нальца?
— На кону стоит судьба империи. Если государство падет, цивилизация окажется отброшенной на полвека назад. И это в лучшем случае!
Я заколебался, но все же решил довериться старшему инспектору и спросил:
— А если кронпринцесса сможет выбраться из дворца?
— О том, что ее высочество жива, знает не больше полудюжины человек. Спасательной операции не будет.
— И все же? Если кронпринцесса покинет Старый город, что тогда?
Старший инспектор поморщился.
— Как ни прискорбно это признавать, но чудесное спасение наследницы престола способно переломить негативную ситуацию. Я не питаю теплых чувств к ее высочеству, но империя превыше всего. Коронация сиятельной не самая высокая цена, которую можно заплатить за сохранение страны. Анне меньше всего нужны компромиссы. Герцогу придется отступить.
— После коронации нужда в регенте отпадет вовсе.
— Это так, — кивнул Моран. — Если только ее высочество доживет до коронации. Ох уж это ее больное сердце…
— Застрелите меня в превентивных целях? — прищурился я.
Моран покачал головой.
— Сейчас это уже не имеет никакого значения. Принцессе не выбраться из Старого города. Она и сейчас жива только из-за резервных батарей, которые питают защиту дворца. Но их заряда хватит только на несколько дней.
Я выругался.
— А вы сможете обеспечить мне пропуск за оцепление?
— Откуда такое самопожертвование?
— У меня есть на то свои причины, — сказал я, не став рассказывать о крючке, которым меня зацепила кузина. Черт бы побрал ту необдуманную клятву!
Бастиан Моран ненадолго задумался, затем пожал плечами.
— Мои люди дежурят у тоннеля Кельвина. Захочешь рискнуть — тебя пропустят.
Сказав это, старший инспектор поднялся на первый этаж, а я взбежал по ветхой лестнице следом и спросил:
— Хотите прижать регента?
Моран обернулся и выгнул бровь.
— Ты о чем-то умолчал?
— Сегодняшний взрыв в лектории «Всеблагого электричества» — уверен, за ним стоит герцог или его союзники.
— По предварительной версии взорвался генератор Теслы.
— Причиной детонации стал подрыв взрывчатки, а сигнал, скорее всего, был передан по телефонным проводам. На площади вы найдете тело некоего Емельяна Красина, русского анархиста. Его напарником был Иван Соколов, выдающий себя за светского обозревателя из Петрограда.
— Откуда такая информация?
— Я там был.
— Запереть бы тебя в Ньютон-Маркте… — поморщился Бастиан Моран, но махнул рукой и вышел из дома. — Вызывай экипаж! — скомандовал он во дворе молодому охраннику, а затем достал пачку «Честерфилда» и закурил, делая одну жадную затяжку за другой.
Подчиненного приказ старшего инспектора нисколько не удивил, он выбежал на перекресток с небольшим чемоданчиком в руках, откинул там его крышку и вытащил пару телескопических штанг с крючками на концах. Их полицейский ловко зацепил за провода воздушной телефонной линии, вызвал по портативному аппарату телефонистку, а потом собрал оборудование и вернулся во двор.
— Экипаж выехал! — сообщил он старшему инспектору. — Будет через пятнадцать минут.
Бастиан Моран кивнул и закурил новую сигарету.
— Лилиану привезут? — забеспокоился я.
— Привезут, — подтвердил старший инспектор и вышел на улицу, поручив присматривать за мной сыщику с лупарой.
Бастиан Моран свое слово сдержал. Не прошло и десяти минут, как на перекрестке остановился самоходный экипаж с гербом полиции метрополии на решетке радиатора. Шофер в новенькой униформе первым выбрался из кабины и предупредительно распахнул заднюю дверцу, позволяя выйти Лилиане Монтегю.
У меня аж сердце екнуло.
Подруга встревоженно огляделась по сторонам, заметила меня и побежала через дорогу. Бастиан Моран с учтивой улыбкой раскланялся с ней и забрался на пассажирское место рядом с водителем. Его подчиненные уселись сзади, и экипаж укатил прочь, оставив нас с Лилианой наедине.
— Лео! — встревожилась девушка. — Что происходит?
Я обнял Лили, прижал к себе и успокоил:
— Ничего. Все хорошо.
— Лео, не делай из меня дуру! — возмутилась Лилиана, высвобождаясь из объятий. — Меня продержали в Ньютон-Маркте, не задав ни единого вопроса, а потом привезли сюда! Что все это значит?!
— Старший инспектор решил, что это будет самым простым способом встретиться со мной.
— Ты сдался ради меня? — догадалась она и бросилась мне на грудь. — Ох, Лео!
— Я же говорю — это простое недоразумение. И оно уже разрешилось. Все будет хорошо. Я обещаю.
Лилиана вдруг посмотрела мне через плечо и удивленно произнесла:
— Мари? Что ты здесь делаешь?!
— О, я не имею к этому действу ни малейшего отношения! — уверила подругу суккуб. — Леопольду просто понадобился извозчик.
— И где же твоя коляска?
— Пришлось оставить неподалеку отсюда, — сообщил я, прошел во двор и рассовал по карманам лежавшие на столе пистолеты, прежде чем их успела заметить подруга.
— А что это за место? — заинтересовалась Лилиана, оглядываясь по сторонам. — Как-то это все странно…
— Дом для конспиративных встреч Третьего департамента. Ты же знаешь, какие они параноики! — с легким сердцем соврал я и протянул руку Лили. — Ну, идем?
Елизавета-Мария хмыкнула за спиной, привлекая к себе внимание.
— Вас опять придется куда-то везти, Леопольд? — спросила она, когда я обернулся.
— Да, на Леонардо-да-Винчи-плац.
— А что там? — удивилась Лилиана.
— Надо проведать знакомого, — ответил я и спросил: — Лили, паспорт у тебя с собой?
— Да. А почему это важно?
— Потом объясню, — ушел я от прямого ответа. — Ну же! Идемте скорее!
До лавки «Механизмы и раритеты» Елизавета-Мария домчала нас с ветерком. То ли неким потусторонним чутьем она выбирала пустые улицы, то ли горожане и в самом деле попрятались по домам, но дорога не заняла и пятнадцати минут. И это было просто здорово — иначе заснул бы прямо на пассажирском месте, где пришлось разместиться в обнимку с Лилианой.
— Сейчас вернусь! — предупредил я девушек, забегая в лавку.
— Что с господином Дьяком? — тотчас выскочил из-за прилавка оставленный на хозяйстве студент. — Все только и говорят о взрыве в лектории!
— Александр контужен, — сообщил я, проходя в заднюю комнату. Там в первую попавшуюся сумку побросал нижнее белье, сверху уложил чистую сорочку, брюки и пиджак, вышел обратно в торговый зал и вручил вещи студенту. — Не знаю, в какую больницу его увезли, начни с ближайших к лекторию «Всеблагого электричества».
— Но… — замялся студент.
Я ничего и слушать не стал, выгреб из кассы несколько мятых пятерок и десяток, сунул их пареньку и вытолкал его за дверь.
— Беги! Я присмотрю за лавкой!
Студент неуверенно оглянулся, но спорить не стал, забросил на плечо ремень сумки и вприпрыжку помчался по переулку. Я сразу вывесил на двери табличку «Закрыто», набрал код массивного засыпного сейфа в задней комнате и вытащил из него саквояж, который сам и передал Александру на хранение несколько дней назад.
Деньги оказались на месте; я переложил одну пачку в карман пиджака и вернулся на улицу. Лилиана болтала с Елизаветой-Марией, обсуждая вызывающий наряд суккуба; я отвел подругу в сторону и вручил саквояж.
— Что это? — удивилась Лили.
— Девяносто пять тысяч франков, — сообщил я и с замиранием сердца произнес: — Тебе надо покинуть Новый Вавилон немедленно!
— О чем ты говоришь, Лео? Но почему?!
— Оставаться в городе слишком опасно.
— Но я не могу просто взять и уехать! Что я скажу родителям?
— Отправишь телеграмму с континента. И лучше им тоже не задерживаться в столице. В ближайшие дни здесь будет неспокойно.
— Лео! Я ничего не понимаю! — расстроилась подруга, и в ее бесцветно-серых глазах заблестели слезы. — Что происходит?!
— Лили, все будет хорошо, — уверил я. — Просто поезжай в Швейцарию, в Женеву. Я закончу с делами и отыщу тебя там. Приеду сам или пришлю письмо до востребования на главпочтамт. Мне придется задержаться буквально на несколько дней.
— Я никуда не поеду, пока ты не объяснишь, что происходит! — отрезала Лилиана.
— Ты слышала, что случилось ночью в Старом городе?
— Да, но какое отношение…
— Это может повториться с любым другим районом! С любым, понимаешь?
— А ты?
— У меня есть обязательства. Я не могу просто бросить все и уехать. — Я обнял Лили и зашептал ей на ухо: — Все будет хорошо. Я отыщу тебя в Женеве, и мы отправимся в свадебное путешествие в Зюйд-Индию. Просто верь в меня. Хорошо?
— Я верю в тебя, Лео. — Лилиана отстранилась от меня, поцеловала и добавила: — Верю в тебя, но не тебе. Я просто мешаю, правильно? Ахиллесова пята, уязвимое место. Боишься, что кто-то доберется до меня, чтобы помешать?
Подозрения ее были недалеки от истины, но подтверждать их я не стал. Вместо этого со всей возможной убедительностью произнес:
— Я боюсь, что Атлантида разделит судьбу своей мифической предшественницы! При первой же возможности отправь телеграмму родителям, пусть уезжают на континент.
— А остальные? Альберт, Мари?
— Я поговорю с ними, но едва ли они сочтут мои опасения обоснованными. Они не знают того, что знаешь ты.
Лилиана вздохнула и вдруг потрепала меня по щеке.
— Женева? — переспросила она и улыбнулась. — А почему не Париж? Я всегда хотела пройтись по Елисейским Полям. Там такие магазины и ателье…
Я невольно рассмеялся.
— Хорошо, по дороге в Женеву можешь заехать в Париж. Но отправляться надо прямо сейчас. Елизавета-Мария отвезет тебя в порт.
— Забери деньги, — протянула Лили мне саквояж. — Ты будто откупаешься от меня!
— Сохрани их. Не уверен, что у меня останется доступ к счетам. Возможно, в твоих руках — все мое состояние.
Лилиана помрачнела и предупредила:
— Если ты обманешь и не приедешь, я тебя из-под земли достану, Леопольд! Так и знай!
— Просто верь в меня.
— Я верю в тебя, Лео. Верю!
Это были вовсе не пустые слова — таков был талант Лилианы. Своей верой она могла придавать другим малую толику реальности, и рядом с нею мое сердце, казалось, начинало биться без своего обычного надрыва.
Простое самовнушение? А хоть бы и так.
В любом случае я намеревался отыскать Лили в Швейцарии сразу, как только представится такая возможность. Пусть я и не знал доподлинно, искренни ли мои чувства к Лили или навязаны мертвым гипнотизером, но я точно знал, что сейчас это уже не имеет никакого значения. Я нуждался в этих отношениях, нуждался в этой любви.
Более чем простительная слабость для человека в моем положении.
Более чем, да…
— Отвези ее в порт и проследи, чтобы она непременно отплыла на пароме до Лиссабона, — попросил я суккуба, усадив Лили в самоходную коляску.
Елизавета-Мария картинно закатила глаза, но протестовать не стала, забралась за руль, и паровой экипаж резво укатил прочь.
И сразу навалилась такая усталость, что в прямом смысле слова опустились руки. Защемило сердце, заломило затылок, да еще и зевнул так, что едва не вывихнул челюсть.
Безумно захотелось убежать из города с Лилианой, но ни к чему хорошему этот безрассудный порыв привести не мог. А так, если правильно разыграть свою партию, оставался небольшой шанс уцелеть. Мизерный шанс, но такова уж природа человеческая, что он готов цепляться за любую соломинку.
Заперев входную дверь, я ушел в заднюю комнату лавки и без сил повалился на продавленный диванчик. Откинулся на спинку, вытянул ноги и заснул, стоило лишь закрыть глаза.
Огонь. Во сне меня поджидал огонь. Серный дождь лился с неба от горизонта до горизонта, резкий порыв ветра окатил жидким пламенем с головы до ног, и тотчас жуткой болью отозвалась обожженная плоть.
Боль заставила проснуться; я сполз с дивана на пол и скорчился от нестерпимого жжения внутри. Меня вырвало огнем, он перекинулся с ковра на стены, и комнату заполонил густой черный дым. Даже не знаю, сгорел я или задохнулся.
Смерть стала началом нового кошмара, бессчетное количество раз мне приходилось погибать в лютом пламени, пока наконец очередное пробуждение не выбросило меня в заднюю комнату лавки «Механизмы и раритеты».
Все тело нестерпимо ныло, от запаха серы и горелой плоти волнами накатывала тошнота. Я даже не сообразил, что проснулся, пока не разглядел фигуру стоявшего рядом со мной человека. Точнее, его начищенные до блеска лакированные штиблеты прямо перед лицом.
— Не трогайте его, Вилли! — пробился сквозь назойливый шум в ушах насмешливый голос. — Не видите, мальчику плохо?
Но слабость уже оставила меня; я уперся руками в пол, поднял голову и без всякого удивления наткнулся взглядом на дуло собственного «Штейр-Хана».
— Вот даже не смешно, — пробормотал я, поднимаясь на ноги. После этого спокойно взял с верстака кружку, зачерпнул ею воды из стоявшей в углу кадки и напился.
Все это время Уильям Грейс продолжал удерживать меня на прицеле.
— Вилли, опусти оружие, — попросила с ногами забравшаяся на диванчик фрейлина. — Вижу, мальчику есть что нам рассказать.
Уильям не шелохнулся, лишь прищурил левый глаз, и тогда оракул повысила голос:
— Лейтенант! Уберите оружие! Немедленно!
Грейс поморщился и опустил руку с пистолетом, но целиться в меня при этом не перестал, просто загородил «Штейр-Хан» от фрейлины корпусом, только и всего.
— Полагаю, ее высочество мной недовольна, — усмехнулся я.
— Ее высочество жаждет вашей крови, — подтвердила фрейлина, машинально поглаживая левой рукой крупный жемчуг на шее.
— Ее высочество не в том положении, чтобы разбрасываться верными людьми.
— Верными? — прошипел лейтенант и вновь вскинул пистолет. — Да я тебе сейчас голову прострелю! Ты должен был взорвать экипаж регента!
— Я бы и взорвал, — спокойно улыбнулся я в ответ. — Но ее высочество забыла упомянуть, что регента следует взорвать, прежде чем он посетит монетный двор.
— При чем здесь это? — не понял Уильям Грейс.
— Так вы не знаете? — догадался вдруг я. — В самом деле не знаете? Вот это да!
Лейтенант закаменел лицом и, старательно сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, спросил:
— Чего мы не знаем?
Я с сомнением поглядел на столь удобный диванчик, но приближаться к фрейлине не стал и опустился на деревянный табурет.
— Чего мы не знаем?! — вновь прорычал лейтенант, окончательно потеряв терпение, и мне пришлось второй раз, за сегодняшний день, рассказывать о замысле регента.
Под конец Уильям Грейс поклялся собственноручно застрелить изменщика, а вот фрейлина невозмутимости не потеряла.
— Уймись, Вилли, и не мельтеши! — потребовала она и улыбнулась. — Это все очень интересно, Леопольд, но чем сейчас вы можете быть полезны ее высочеству? Доказательств измены герцога у вас нет.
— Предлагаю вывезти ее высочество из дворца.
— Чушь собачья! — взорвался Грейс. — Старый город перекрыт, солдаты стреляют без предупреждения, и даже я не смог получить разрешения на въезд! Мне сказали, что это слишком опасно! Это заговор! Изменники не позволят нам спасти принцессу!
Я вздохнул и протянул кружку лейтенанту.
— Выпейте водички и остыньте. А что касается прохода в Старый город, так я вам его обеспечу.
— Вы? — недоверчиво скривился Уильям.
— Я.
— Даже если так, что нам это даст? — с нескрываемым скептицизмом поинтересовалась фрейлина. — За ночь было потеряно полдюжины армейских дирижаблей и без счету броневиков. Ни один из них даже не приблизился к дворцу! Наблюдатели передают, что сформировалось кольцо магической энергии, которое полностью охватило императорский дворец и прилегающие к нему районы. Через него не прорваться, это верная смерть.
Для меня это известие стало неприятным сюрпризом, но присутствия духа я не потерял и предложил:
— Придется озаботиться защитой от инфернального воздействия.
— Будто это так просто! Подача электричества в Старый город полностью прекращена! — объявил лейтенант и вдруг замер на месте, заслышав какой-то стук в торговом зале.
— Спокойствие! — прошептал я. — Это, должно быть, вернулся хозяин лавки.
И точно, немедленно послышался голос Дьяка:
— Леопольд Борисович, вы здесь?
— Ни слова! — предупредил меня лейтенант и на всякий случай взял на прицел дверь в торговый зал, но просчитался.
— Брось оружие! — прозвучало от черного хода.
Уильям Грейс замер на месте, а вот фрейлина к столь неожиданному повороту событий отнеслась с неожиданно расчетливым спокойствием. Пока все внимание шагнувшего в комнату с «кольтом» в руке Томаса Смита было приковано к лейтенанту лейб-гвардии, она вытащила из ридикюля никелированный дамский пистолетик и взяла на прицел частного сыщика.
— Будь так добр, таинственный незнакомец, — улыбнулась она, — не шевелись и даже не дыши. Мне бы не хотелось делать в таком красавчике дырки.
— Леопольд? — вновь позвал меня Александр Дьяк. — Я могу войти?
— Одну минуту! — откликнулся я и постарался взять ситуацию под контроль: — Позвольте представить Томаса Элиота Смита, сотрудника Детективного агентства Пинкертона. Он расследовал ритуальные убийства и помог мне во всем разобраться. Томас, это господа из окружения ее высочества. А теперь, если вы пообещаете не убивать друг друга, я ненадолго вас оставлю. Мне надо поговорить с владельцем лавки, он пожилой человек и пострадал при сегодняшнем взрыве.
И прежде чем хоть кто-то успел возразить, я вышел в торговый зал.
К моему немалому облегчению, выглядел Александр Дьяк совсем неплохо. Его разбитую голову даже не стали перебинтовывать, просто залепили ссадину на лбу крест-накрест двумя полосками лейкопластыря.
— Леопольд Борисович! — обрадовался изобретатель и с облегчением перевел дух. — Рад, что с вами все в порядке! Просто вашему знакомому, Томасу, показался подозрительным самоходный экипаж перед лавкой. Он как раз искал вас…
— Не волнуйтесь, я взял на себя смелость пригласить сюда своих знакомых для обсуждения одной деликатной проблемы, но даже не надеялся, что вы сможете к нам присоединиться. Как самочувствие?
— Немного кружится голова, — сообщил Александр, тяжело опираясь на прилавок. — Но что творится в городе… Это сущий кошмар! Все отчего-то уверены, что взорвался один из экспериментальных агрегатов Теслы, а ведь Никола даже не успел войти в лекторий!
— Так Тесла уцелел? — обрадовался я.
— Да, но сильно контужен. Он уже улетел обратно в Париж.
Я поморщился. Заговорщики все же сумели вывести знаменитого изобретателя из игры.
— А что за проблему вы обсуждали? — поинтересовался Александр Дьяк.
— Одну минуту! — Я подошел к двери и предупредил: — Господа, мы заходим!
Был немалый шанс, шагнув через порог, оказаться на прицеле пистолетов, но нет, обошлось. Сыщик сидел на верстаке и разглядывал бинт на пальцах левой руки, лейтенант с хмурым видом прислонился к стене, а фрейлина очаровательно улыбалась нам с дивана. И хоть сгустившееся в комнате напряжение ощущалось буквально физически, оружия на виду никто не держал.
— Позвольте представить, наш хозяин Александр Дьяк, ведущий специалист в области изучения электромагнитного излучения.
— Ну в самом деле, Леопольд Борисович, какой из меня специалист… — засмущался изобретатель и перешел к стоявшему в углу грозоотметчику. Запустив аппарат, он какое-то время наблюдал за движением грифеля по бумажной ленте, потом озадаченно хмыкнул и сообщил: — Как я и боялся, помехи остались на прежнем уровне, а вот интенсивность оригинального сигнала снизилась примерно на треть.
— О чем это вы? — насторожился Уильям Грейс.
Я лишь отмахнулся от лейтенанта и спросил у изобретателя:
— Александр, получается, один из трех передатчиков, накрывавших электромагнитными колебаниями Новый Вавилон, располагался в лектории «Всеблагого электричества»?
— Это логично, — подтвердил Дьяк, приглаживая седые волосы. — Но, скорее, излучателей было два. Падение интенсивности излучения не будет абсолютно линейным. К тому же электромагнитные волны могут доходить до нас с континента.
— Но если заговорщики уничтожат второй передатчик, столица окажется беззащитна?
— Это так, — вздохнул Александр. — И вряд ли я смогу чем-то помочь. Мощности любого аппарата, который мне по силам собрать, не хватит, чтобы перекрыть помехи. Это просто невозможно.
— А ваша новая работа? Нельзя как-то использовать ее? — поинтересовался я, не обращая внимания на озадаченные взгляды ничего не понимающих товарищей по несчастью.
— Там совершенно иная частота излучения, — покачал головой Александр Дьяк и вдруг прищелкнул пальцами. — Точно! Иная частота! Помехи не окажут на нее никакого воздействия, а микроволны способны разрушать физические оболочки демонов! Но предупреждаю — дальность поражения не превысит двадцати-тридцати метров.
— Постойте! — вклинился в разговор лейтенант Грейс. — Вы хотите сказать, что этот прибор обеспечит защиту от демонов и мы сможем вывезти ее высочество из дворца?
— Теоретически это так, — подтвердил изобретатель, — но понадобится мощный источник энергии. И сам по себе аппарат достаточно тяжел. Обычная самоходная коляска для его перевозки не годится.
— Нам нужен броневик! — сообразил я. — Уильям, у вас есть броневик?
Лицо лейтенанта перекосилось, будто он надкусил лимон.
— Нет. Все, чем я располагаю, — это пять бойцов, два легких самоходных экипажа, несколько ручных пулеметов и метателей Гаусса.
— Даже гранат нет?
Грейс промолчал.
Я покачал головой, вышел в торговый зал и воспользовался стоявшим на прилавке телефонным аппаратом, чтобы позвонить в контору Рамона Миро.
— Ты не передумал перебираться на Карибы? — спросил я, когда тот снял трубку.
— А почему ты спрашиваешь?
— Уже подыскал покупателя на броневик?
Рамон шумно вздохнул и после некоторой паузы спросил:
— Хочешь купить?
— Дам двадцать тысяч.
— Чеком?
— Чеком.
— Тогда двадцать пять. И торг неуместен.
Я рассмеялся.
— Хорошо, но он нужен мне прямо сейчас.
Рамона это условие вполне устроило. Я объяснил ему, куда следует пригнать броневик, потом повернулся к наблюдавшему за мной Уильяму Грейсу.
— Как видишь, проблему транспорта я решил.
— Это просто замечательно, но насколько можно доверять идеям этого старика? — мрачно глянул в ответ лейтенант. — Он словно безумный изобретатель, сошедший со страниц какой-то бульварной книжонки!
— Я не раз доверял ему свою жизнь, — уверил я собеседника и протянул руку: — А теперь, будь добр, верни мои пистолеты.
Уильям Грейс заколебался, и тогда за спиной у него чарующе промурлыкали:
— Не упрямься, милый. Хозяин лавки такой старенький, ему будет непросто отмыть комнату от крови…
Лейтенант судорожно сглотнул и протянул мне «Штейр-Хан» рукоятью вперед.
— И «Цербер», — напомнил я, забрал пистолет и с неодобрением посмотрел на Елизавету-Марию. — Ты что здесь делаешь?
— Чувствую себя обязанной тебе, а я такого терпеть не могу. Это противно моему естеству, — ответила суккуб, опуская саблю.
Я поморщился и попросил:
— Уильям, будь добр, оставь нас на пару минут.
Лейтенант медленно отступил от суккуба, окинул ее оценивающим взглядом и спросил:
— Кто это, Леопольд?
— Мой друг. И да, ей можно доверять.
— Ну смотри… — хмыкнул Уильям Грейс и, пятясь, отступил в заднюю комнату. Бесшумное появление за спиной Елизаветы-Марии произвело на него неизгладимое впечатление. Как, впрочем, и обнаженная сабля в хрупкой девичьей руке.
Я ухватил суккуба за плечо и оттащил к входной двери.
— Где Лили? Ты посадила ее на паром?
— Я же обещала!
— Так она уплыла?
— Разумеется, уплыла! Просила передать, что верит в тебя.
У меня словно камень с души свалился. Я с облегчением перевел дух и спросил:
— Что тебе надо? Ты ведь ничего не делаешь просто так!
— Не делаю, — подтвердила Елизавета-Мария, положила саблю на подоконник и, смотрясь в зеркало, начала заправлять под косынку короткие рыжие волосы. — Но ты собрался спасать принцессу, а я даже отсюда чувствую, какая дьявольская прорва силы собрана в окрестностях дворца. Уверена, ты сумеешь отщипнуть немного для меня.
— Послушай…
— Нет, это ты меня послушай, Леопольд! — прорычала Елизавета-Мария. — Я еду с вами! Точка!
Суккуб подхватила саблю и решительно прошла в заднюю комнату, а я только и смог, что выдохнуть ей вслед беззвучное проклятие.
Спасательная команда подобралась такая, что оставалось лишь гадать, кто станет спасать нас друг от друга…
В Старый город мы выдвинулись лишь на рассвете следующего дня — весь вечер и большая часть ночи ушли на монтаж передатчика Александра Дьяка. Пришлось даже снять с башенки броневика все бронелисты, иначе никак не получалось разместить наверху излучатель микроволн. Сам громоздкий передатчик и питавший его генератор поместили в кузов, предварительно открутив боковые лавочки. В результате внутри осталось место только для шести человек. Еще двое могли разместиться в кабине.
— Удачи, Лео! — пожал мне на прощанье руку Рамон Миро, который до утра помогал с переделкой броневика, но при этом не задал ни единого вопроса и не проявил к нашей авантюре никакого интереса. — Надеюсь, еще увидимся!
— До встречи! — хлопнул я его по плечу, и крепыш вышел со двора.
Я глянул ему вслед, тяжело вздохнул и принялся наблюдать, как подчиненные Уильяма Грейса выгружают из самоходного экипажа пулеметы Льюиса и снаряженные диски к ним. В кузов броневика уже переложили ручную мортиру с барабаном на пять зарядов и пневматический линемет, метавший немалых размеров двузубец. С увесистой электрической банкой в заплечном ранце острогу соединял провод, собранный на катушку, примерно такую же, как ставят на обычные спиннинги. По словам расхваставшегося лейтенанта, электрический разряд батареи мог упокоить любого из герцогов преисподней, но мне совершенно не хотелось проверять это утверждение самому.
Куда большие надежды я возлагал на излучатель Александра Дьяка: запущенный в тестовом режиме, он в пару секунд взорвал отнесенную к забору бутылку пива, а от мокрых досок так и повалил белый пар.
Пока гвардейцы размещали пулеметы в броневике — два закрепили на боковых окнах, третий поставили в кабине курсовым, — я перекинул через плечо ремень подсумка и принялся перекладывать в него зажигательные гранаты, привезенные Рамоном. Уильям Грейс и Томас Смит последовали моему примеру.
Со стороны Старого города то и дело доносились гулкие разрывы, небо там было затянуто черным дымом, но даже он не мешал разглядеть багряный отсвет, горевший над дворцом.
— Никаких изменений за ночь не произошло, — сообщил нам лейтенант Грейс. — Но есть и хорошая новость.
— И какая же? — проявил любопытство Томас Смит.
— Вечером на экипаж регента скинули бомбу из окна дома, мимо которого тот проезжал. Герцог выжил, но лишился руки и находится в критическом состоянии, — сообщил Уильям и усмехнулся. — Как видите, иногда и от анархистов бывает польза. Главное теперь — вывезти ее высочество из дворца.
Я внимательно присмотрелся к лейтенанту, но об анархистах тот говорил на полном серьезе.
— А это точно были анархисты? — поинтересовался я тогда.
— Да, какой-то чокнутый русский, — подтвердил Грейс. — Сыщики Третьего застрелили его при задержании.
— Ах вот оно что! — задумчиво протянул я, гадая, предприняли попытку избавиться от регента его сообщники или таким образом решил повлиять на события Бастиан Моран.
— Надо ехать, — поторопил нас сыщик.
— Да, пора, — кивнул лейтенант.
За руль и курсовой пулемет он посадил своих гвардейцев, еще двух подчиненных взял с собой в кузов. Фрейлина и Елизавета-Мария разместились на коробах с патронами друг напротив друга, Томас Смит уселся прямо на пол, а мне пришлось взбираться на этажерку к излучателю. Ехать в башенке со снятой броней было на редкость неуютно.
Впрочем, находиться в обществе оракула и суккуба хотелось даже меньше этого. Пусть обе дамы будто воды в рот набрали, но от напряжения между ними разве что искры не проскальзывали.
Броневик очень быстро покинул район Императорской академии, по мосту Эйлера уехал на другой берег Ярдена, а там, сделав крюк, вывернул к въезду в тоннель Кельвина. Проложенный под рекой несколько лет назад тоннель Кельвина выходил напрямую в Старый город, но из-за удаленности от карантинной зоны контроль над ним поручили не армейским частям, а полиции метрополии.
Когда броневик заехал в один из переулков неподалеку и остановился, я спустился со своего насеста и, распахнув боковую дверцу, позвал за собой сыщика:
— Томас, идем!
— Все в порядке? — насторожился лейтенант Грейс.
— В полном, — отмахнулся я и попросил Смита: — Томас, узнай, кто у них главный. Если понадобится, сошлись на старшего инспектора Морана. Скажи, нам надо поговорить.
Смит кивнул и отправился к полицейскому оцеплению, через пару минут вернулся и сообщил:
— Старший сейчас подойдет.
У меня невольно по спине мурашки побежали. Если Моран вдруг изменит свое решение оказать нам содействие, живыми отсюда не уйти.
Впрочем, испытывал волнение не только я. Томас вдруг вынул их глаз стеклянные линзы, убрал их в баночку с раствором и сказал:
— Из агентства пришел приказ наблюдать за ситуацией и ничего не предпринимать.
— Так какого черта? — обернулся к нему я. — Зачем тебе это надо?
Сыщик пожал плечами.
— Ради справедливости, быть может?
— Вздор!
— Вздор, — подтвердил Томас, поморгал, вытер слезы и посмотрел куда-то в сторону. — У моей младшей сестры было шесть пальцев на руке. Однажды ее забили до смерти по дороге из магазина домой. Сиятельные — это порождения дьявола, говорили местные. Они верили в верховенство науки и поминали дьявола. Скажи, как такое может быть?
— Убийц не нашли?
— Никто и не искал.
— А ты?
— А я записался в армию за месяц до того. И теперь думаю — может, это мне предназначалось умереть тогда, а я просто сбежал?
Я только пожал плечами. У всех нас есть свои скелеты в шкафу, и о некоторых из них лучше не вспоминать.
— Смотри, идет, — кивком указал Томас Смит на шагавшего по дороге коренастого сыщика в штатском, того самого, что держал вчера меня под прицелом лупары. Сейчас вместо оружия он нес в руке ведерко с опущенной в белила кистью.
— Где транспорт? — с ходу спросил подчиненный Морана, не тратя времени на приветствия.
— В переулке.
— Показывайте.
Мы отвели полицейского к броневику, и тот своей кистью вывел на прикрывавшем радиатор листе огромную белую букву «М».
— Не стирайте, без отметки сожжем, — предупредил он, встал на подножку кабины и скомандовал: — Поехали!
Мы с Томасом быстро забрались в кузов, броневик рывком тронулся с места и покатил к въезду в тоннель, где на огороженных мешками с песком позициях помимо нескольких пулеметов и безоткатных орудий были установлены сразу два стационарных огнемета. Сбоку из-за высокого капонира выглядывала башенка приданного в усиление броневика с генератором Теслы.
Перед заграждением водитель замедлил ход, а только полицейские освободили одну из полос, броневик быстро набрал скорость и въехал под каменный свод тоннеля. Электрическое освещение не работало, но мощные фары прекрасно освещали дорогу и без него.
При малейших признаках опасности я готов был пустить в ход излучатель микроволн, но не пришлось — в тоннеле нам ничего опасного на пути не повстречалось. А вот в Старом городе ситуация поменялась кардинально. По улицам там стелился дым, где-то неподалеку безостановочно трещали пулеметные очереди, с пугающей регулярностью доносились отголоски мощных взрывов.
Растворенная в воздухе магия ощущалась буквально физически; на миг показалось, будто неким фантасмагорическим образом я вернулся в прошлое и вокруг раскинулось отравленное проклятием фамильное имение, но нет — проклят был весь Старый город. На газонах чернела мертвая трава, странными и страшными уродцами всюду замерли голые деревья. По тротуарам рассыпалось крошево стеклянных осколков, закопченные дома темнели пустыми провалами окон, в их крышах зияли оставленные фугасными зарядами дыры.
Неожиданно в дыму возник призрачный силуэт, и к броневику вынырнул демон, своим ужасающим обликом более всего напоминавший невероятных размеров летающего ската.
Заполошно застрекотал курсовой пулемет, инфернальное создание скользнуло с высоты четвертого этажа к самой земле и устремилось навстречу нам. Рванув рычаг активации, я запустил передатчик и с натугой довернул загудевший железный щит излучателя, придавая ему нужное положение. Демон вздрогнул и разлетелся ворохом молний, оставив после себя лишь обугленное пятно на мостовой.
Но праздновать победу было слишком рано: из соседнего переулка наперерез нам бросилась троица залитых кровью с головы до ног одержимых. Один, судя по обрывкам мундира и револьверу в руке, был полицейским. Я напрягся, поворачивая щит излучателя в их сторону, и кожа ходячих мертвецов вмиг пошла пузырями и задымилась. Несколько раз хлопнул револьвер, но пули с визгом отрикошетили от брони, а потом заработал боковой пулемет, длинной очередью снеся одержимых с ног.
Броневик покатил дальше, и вскоре на одной из боковых улочек повстречалась еще одна группа ходячих мертвецов, только на этот раз увешанных связками ручных гранат. К счастью, экипаж к этому времени набрал неплохой ход и промчался мимо, прежде чем те успели выбежать на дорогу.
На полном ходу мы влетели в затянувший улицу дым, и видимость упала до минимума, а потом впереди соткалась из серого марева исполинская четырехрукая фигура. Электромагнитное излучение передатчика врезалось в демона сотней незримых копий и разметало, не дав обрести материальное воплощение.
А миг спустя где-то сверху громыхнул гулкий взрыв, и я едва успел нырнуть в кузов, прежде чем по броне забарабанили разметанные бомбой куски черепицы!
— Что это было? — обратился ко мне лейтенант Грейс, и тут же вновь рвануло, только уже позади. Кузов дрогнул под градом осколков, но броня выдержала удар.
— Гаубица! — сообразил я.
— Их наводят с воздуха! — объявил Уильям Грейс, заколотил в отделявшую кузов от кабины решетку и закричал: — Поворачивай! Немедленно поворачивай!
Броневик вильнул в сторону, едва не стесав угол дома, и следующий взрыв разбросал булыжники из мостовой как раз там, где мы оказались бы, продолжай движение вперед.
Боковая улочка привела нас к обрушившемуся зданию, почти всю проезжую часть там перекрывал остов жесткого корпуса потерпевшего крушение дирижабля. На одном из покореженных стабилизаторов мелькнул герб Императорского воздушного флота.
— Поворачивай к дворцу! К дворцу! — рявкнул лейтенант водителю и обратился ко мне: — Леопольд, живо наверх!
Я взобрался на свою этажерку и сразу ощутил идущий от листа излучателя жар, но выключить аппарат не было никакой возможности — впереди расползлось непроницаемое марево тумана, в глубине которого беспрестанно посверкивали зловещего вида вспышки и мелькали смутные тени.
Броневик на полном ходу влетел в него, и незримые микроволны пробили перед нами самый настоящий туннель. И все равно навалился столь лютый холод, что по броне зазмеились разводы изморози. Не выдержав ледяного дыхания стужи, я спрятался в кузов, и тотчас броневик сотряс жесткий удар. Что-то проскрежетало по левому борту, словно некая тварь попыталась пропороть стальные листы когтями, а потом загудело, заухало, повеяло могильным зловонием, но тяжелый самоходный экипаж удержался на дороге, миг — и над нами вновь раскинулось затянутое облаками небо.
Проскочив два следующих перекрестка, броневик оказался в непосредственной близости от дворца, только вместо того, чтобы свернуть на выходившую к задним воротам улицу, водитель вдруг направился прямиком к Дворцовой площади.
— Какого дьявола?! — выругался я, когда колеса наскочили на высокий бордюр и меня тряхнуло, да так, что клацнули зубы.
Тяжелый броневик проломился через аккуратно подстриженный ряд акаций, вспахал колесами мертвый газон, свернул за угол и оказался на краю площади.
В самом центре ее возвышался помост с полудюжиной ацтекских жрецов; уверенными движениями язычники вскрывали обсидиановыми ножами грудные клетки жертв, вырезали сердца и кидали их в ритуальные чаши. Вокруг громоздились беспорядочно наваленные в кучи мертвые тела, но в жертвах никакого недостатка не было: на площади собрались сотни безучастных ко всему одержимых. Они без всякого принуждения со стороны поднимались на залитые кровью ступени, безропотно отдавая свои жизни дьявольскому ритуалу, и в глубине разверзшейся над нами перевернутой воронки все сильнее разгоралось багряное сияние преисподней.
Воздух на площади был просто пропитан магией, она призрачным потоком текла от постамента к ограде дворца, но там сыпали искрами электрические провода, и большую часть потусторонней силы отбрасывало прочь — вот откуда взялся едва не погубивший нас ледяной туман. И все же полностью неприкосновенной территория дворцового комплекса не осталась: главные ворота были снесены, хватало прорех и в ограде.
И тут слаженно заработали пулеметы броневика! Длинные очереди прошили толпу и смели с помоста жрецов, добавив на и без того красные гранитные плиты еще немного крови.
Тогда только мне стал ясен замысел Уильяма Грейса: лейтенант решил не просто спасти наследницу престола, но и прервать языческий ритуал.
— Чертов дурак! — выругался я, заметив, как одержимые выкатывают из ворот артиллерийское орудие.
Скользнув со своего насеста в кузов, я отдернул лейтенанта от бокового пулемета и проорал ему в ухо.
— У них пушка!
Уильям Грейс сориентировался моментально; он приник к окошку кабины и прокричал:
— Полный назад!
Броневик рыкнул движком и начал сдавать с площади в переулок, и в этот самый миг в нас угодил фугасный снаряд. Раздался оглушительный грохот, самоходный экипаж сильно тряхнуло, всех в кузове посбивало с ног, откуда-то повалил густой черный дым.
— Назад! — вновь проорал лейтенант. — Полный назад!
Без толку. Хоть попадание и пришлось в прикрытый стальным листом радиатор, гвардейцев в кабине посекло пробившими защиту осколками.
Ухватив ручную мортиру, я вывалился в боковую дверцу и отправил в расчет артиллерийского орудия разрывной заряд, но взрыв грохнул метров за пять до цели, и все осколки принял на себя вздрогнувший от попаданий щит пушки. Тогда я задрал ствол выше и в пару секунд полностью опустошил барабан.
Одержимых раскидало в стороны, прежде чем те успели произвести второй выстрел из орудия, но тотчас по брусчатке зацокали пули, и пришлось спешно укрываться за фонтаном.
Присоединившийся ко мне с пулеметом Уильям Грейс установил сошки «Льюиса» на мраморном парапете и открыл безостановочную стрельбу по двинувшимся от помоста в нашу сторону одержимым.
— Отходим к дворцу! — рявкнул он, силясь перекрыть грохот выстрелов. — По моей команде!
Ничего другого нам и в самом деле не оставалось: дым валил из распахнутой дверцы броневика все сильнее, движок мог рвануть в любой момент.
— Прикрываю! — крикнул я, трясущимися руками вставляя новые заряды в барабан мортиры.
— Я тоже! — вызвался помочь Томас Смит.
Лейтенант передал ему пулемет, а сам закинул за спину рюкзак с батареей линемета, схватил пневматический метатель и бросился к углу дворцовой ограды.
— За мной! — на бегу крикнул он остальным.
Гвардейцы и фрейлина метнулись следом, а Томас Смит пристроил на пулемет новый блин и принялся короткими очередями выбивать бежавших к нам одержимых.
Я перезарядил ручную мортиру и расстрелял заряды в толпу, практически не целясь. Взрывы разметали во все стороны стальные осколки и обломки камней, и хоть полностью остановить одержимых не получилось, прыти у них изрядно поубавилось.
В этот момент укрывшиеся за углом гвардейцы поддержали нас огнем, и Елизавета-Мария дернула меня за руку.
— Лео! — крикнула она. — Уходим!
Я закинул на плечо мортиру и рванул от фонтана к ограде, суккуб помчалась следом, а вот Смит задержался отстрелять до конца диск «Льюиса» и потому отстал. Мы с Елизаветой-Марией уже пересекли открытое пространство, когда, не добежав до забора каких-то десяти метров, сыщик вдруг покатился по брусчатке с простреленной щиколоткой.
Он со стоном распластался на земле, попытался подняться на ноги, не смог и пополз по мостовой. Пришлось отбросить мортиру и рвануть к нему на помощь. Вслед за мной бросился один из парней Грейса. Ухватив Томаса под руки, мы почти затащили его в укрытие, когда на площади громыхнул взрыв такой силы, что содрогнулась под ногами земля.
Броневик разметало буквально на куски, шальной осколок раскроил голову помогавшему мне гвардейцу, и тот замертво рухнул на тротуар.
— Дьявол! — в сердцах выругался Уильям Грейс. — Чтоб вас всех разорвало!
— Проклятье! — выругался я, распорол штанину сыщика и начал забинтовывать рану.
— Что с ногой? — спросил Томас, приподнимаясь на локтях.
— Пуля прошла навылет, — сообщила помогавшая мне Елизавета-Мария. — Кость не задета.
В этот момент диск пулемета опустел, и гвардеец отодвинулся от угла, а Уильям Грейс метнул в одержимых сразу две гранаты и скомандовал:
— Уходим!
Слаженно жахнули зажигательные снаряды, и под прикрытием огненной стены и ядовитого белого дыма мы побежали вдоль каменного забора к пролому, оставленному врезавшимся в него на полном ходу паровым грузовиком. Прорваться на территорию дворцового комплекса многотонному монстру не удалось, но от удара одна из секций обвалилась, открыв путь внутрь.
Мне с Елизаветой-Марией пришлось тащить Томаса на себе, иначе сыщик рисковал безнадежно отстать; по брусчатке за нами протянулся кровавый след.
— Осторожно, не коснитесь проводов! Они под напряжением! — предупредил Уильям Грейс, первым карабкаясь по куче камней.
Подоткнувшая юбку фрейлина полезла следом, а гвардеец закинул на плечо пулемет Льюиса, дожидаясь нас, и в этот момент что-то резко прошуршало в воздухе, и грудная клетка бойца взорвалась алыми обрывками легких и белым крошевом ребер.
Разорванный надвое парень отлетел метров на пять и рухнул на тротуар, а из тумана соседней улицы соткалась размытая фигура человека в длинном плаще. Под глубоким капюшоном разгорелось призрачное сияние, и к нам устремился очередной магический заряд.
Мы с суккубом рывком заволокли Томаса за кузов уткнувшегося в забор грузовика, и заклинание просто вырвало один из его бортов и зашвырнуло на территорию дворцового комплекса.
— Быстрее! — крикнул лейтенант, протягивая нам руку с груды обломков.
Он втянул к себе раненого сыщика, мы с Елизаветой-Марией перебрались через завал самостоятельно, и в тот же миг в погоню ринулся призрак.
Поврежденная электрическая защита не смогла удержать инфернальную тварь, но, проскальзывая между сыпавшими искрами обрывками проводов, та растеряла большую часть своей материальности. Крутанувшаяся на месте Елизавета-Мария легко перерубила потустороннее создание взмахом сабли. Клинок рассек призрака, будто облачко пыли, и пылью, прогоревшей в воздухе, призрак и развеялася. Только был — и уже его не стало.
— Быстрее! — поторопил нас Уильям Грейс.
Обхватив Томаса, я потащил его вслед за лейтенантом по газону с черной ломкой травой. Все деревья в парке погибли, лишь у дальнего замка с аккуратными башенками еще зеленела листва, но в той стороне звучала ожесточенная стрельба, которую время от времени перекрывали разрывы гранат и артиллерийских снарядов. Пусть защита и не пропускала демонов за ограду, ведомые ими одержимые сумели закрепиться на территории дворца и взяли его в осаду.
К счастью, Уильям Грейс не намеревался прорываться к принцессе с боем. Взвалив на плечо линемет, он поспешил через мертвый сад к замощенной гранитными плитами площадке, на которую выходили распахнутые ворота пустых каретных сараев. Дальше вдоль ограды протянулся длинный административный корпус, туда-то мы и направлялись.
Лейтенант первым взбежал на боковое крыльцо, собственным ключом отпер врезной замок и без промедления сиганул через ограждение, как только толчок изнутри с грохотом распахнул входную дверь. На улицу вывалились два одержимых с пылавшими мрачным огнем преисподней глазами и залитыми кровью лицами. Они неожиданно резво бросились вниз по лестнице, но я встретил их длинной очередью из метателя Гаусса, метя по ногам, а подступившая сбоку Елизавета-Мария двумя выверенными ударами обезглавила потерявших подвижность мертвецов.
В крови она при этом перепачкалась просто до ушей, но была счастлива, словно ребенок в кондитерской лавке. Фрейлина смотрела на нее с недоуменным изумлением и немного даже с опаской. Оракулы чрезвычайно восприимчивы к потустороннему, и оставалось лишь молиться, чтобы она не распознала истинную сущность Елизаветы-Марии.
Ситуацию спас Уильям Грейс.
— За мной! — скомандовал лейтенант и первым скрылся в здании.
Фрейлина побежала следом, а суккуб замыкала процессию с саблей в руке, поэтому раненого сыщика волочь на себе пришлось мне одному. Поднять его на третий этаж оказалось совсем непросто, под конец я окончательно взмок и едва переставлял от усталости ноги.
Лестница привела нас в длинный коридор, который тянулся через весь корпус, и прямо у выхода с лестничной клетки мы наткнулись на изуродованное тело, распростертое на размалеванном кровью полу. Покойник был сиятельным — я прекрасно различил бесцветную серость его распахнутых глаз.
Шагнувшая в обход мертвеца фрейлина вдруг вскрикнула и зажала ладонями голову.
— Там что-то есть! — простонала она, указывая на разгоравшееся в дальнем конце коридора призрачно-белое свечение, а в следующий миг инфернальная сущность, искажая своим противоестественным присутствием само пространство, ринулась в атаку!
Распахивались и слетали с петель двери, взрывались под потолком электрические лампы, срывало со стен штукатурку, лесом деревяшек вставал паркетный пол. Неразличимый в полумраке коридора демон несся, все набирая и набирая скорость, и я запоздало потянул из подсумка зажигательную гранату, но меня опередил Уильям Грейс: он выступил вперед, выставил перед собой линемет и запустил пневматический метатель.
Двузубец понесся по коридору, и катушка бешено загудела, выпуская протянувшийся за ним провод. Миг спустя острога угодила во что-то невидимое и зависла в воздухе, ее начало относить обратно, но с секундной задержкой между зубьями сверкнула ослепительная дуга электрического разряда, и демоническая сущность развеялась без следа, только промчался по коридору порыв затхлого воздуха. Электричество в очередной раз оказалось сильнее магии.
— Бегите! — крикнул Уильям, сматывая провод.
— Брось! — посоветовал я.
— Заряда еще много! — ответил лейтенант. — Бегите! Я догоню!
И мы побежали и пробежали весь корпус насквозь, а там вывалились на длинную крытую галерею, протянувшуюся к соседнему строению — тому самому замку с башенками, малому императорскому дворцу. Целых окон в галерее почти не осталось, а местами в стенах зияли сквозные пробоины, и немудрено — внизу шел бой, щелкали винтовочные выстрелы и гремели взрывы гранат.
Нагнавший нас Уильям Грей выступил вперед и закричал:
— Это лейтенант Грейс! Не стреляйте!
— Пропустите! — немедленно скомандовали за перегородившей проход баррикадой. — Уильям, быстрее!
Оборонявшие дворец гвардейцы отодвинули поваленный набок засыпной сейф и убрали направленный в нашу сторону крупнокалиберный «гатлинг», позволяя протиснуться в образовавшуюся щель.
— У вас раненый?! — встревожился совершенно седой сухопарый господин в мундире капитана лейб-гвардии с не по уставу расстегнутым воротничком. — Носилки, быстро!
Томаса Смита немедленно уложили на носилки, но нести их пришлось мне и Грейсу — никого из гвардейцев с поста капитан снимать не стал.
— Ее высочество сообщила о вашем прибытии, — сказал он, оглядев нашу компанию, — только речь шла о некоем транспорте…
— Увы, — помрачнел лейтенант, — наш броневик подбили на Дворцовой площади.
Капитан лишь досадливо крякнул, не став впустую сокрушаться об утраченной возможности покинуть дворец.
Полагаю, поседел он совсем не так давно…
Изнутри дворец больше напоминал осажденную крепость. У оконных проемов дежурили вооруженные электрическими разрядниками и метателями Гаусса гвардейцы. Уцелевшие слуги тоже были заняты делом — одни набивали пулеметные ленты, другие передвигали массивную мебель, устраивая дополнительные баррикады. Дело нашлось для каждого, иначе паники было не избежать.
Вскоре коридор вывел нас к центральной лестнице, где гвардейцы оборудовали сразу несколько огневых точек. И неспроста — главный вход, вне всякого сомнения, был самым слабым местом обороны. Каменные стены в полтора — два метра толщиной одержимым было не пробить, а вот снести входные двери им умения хватило.
В глаза бросился заваленный мертвыми телами нижний зал; показалось даже, что некоторые из одержимых еще шевелятся, но специально присматриваться я не стал. И без того замутило.
По центральной лестнице мы поднялись на два этажа и занесли носилки в гостиную с перепуганными фрейлинами. К раненому сыщику бросились сразу три лейб-медика, и со спокойной душой я оставил Томаса на их попечение. Елизавету-Марию тоже поначалу приняли за раненую, и сиятельная-оракул повела ее в уборную смывать с лица и рук засохшую кровь.
— Ее высочество ожидает вас, лейтенант! — объявил седой капитан, застегивая воротничок, и перевел взгляд на меня, словно мысленно сверялся с полученным описанием. — И вас тоже…
— Одну минуту! — замешкался лейтенант, кинул к стене пневматический метатель и рюкзак с электрической банкой линемета и, встав у зеркала, принялся лихорадочно приглаживать расческой растрепавшиеся волосы.
— Лейтенант! — повысил голос капитан лейб-гвардии. — Ее величество ожидает вас немедленно!
— Да-да! Уже иду!
Сдав гвардейцам на входе в личные покои принцессы оружие, мы прошли в просторную залу и почтительно остановились на пороге, ожидая, когда замершая у окна с мощным биноклем в руках наследница престола соизволит обратить на нас свое внимание.
Невысокая, бледная, с хрупкой мальчишеской фигурой и темными мешками под лучистыми глазами, принцесса производила впечатление человека крайне болезненного. От того, кто месяц пролежал в коме, ожидать иного и не приходилось, но все же в просторной комнате с высоченными потолками она попросту терялась.
— Капитан, проверьте посты! — распорядилась кронпринцесса Анна, и голос ее оказался неожиданно властным и сильным, как если бы не исходил из столь тщедушного тела.
Седой капитан поджал губы, но повиновался и покинул комнату. И немедленно щелкнул за спиной взведенный курок пистолета, пронесенного внутрь лейтенантом.
— Что такое, Уильям? — потребовала объяснений принцесса.
— Он нам больше не нужен, — ответил Грейс столь просто, словно речь шла о пришедшем в негодность инструменте.
Я не стал оборачиваться, лишь приподнял правую руку и рассмеялся:
— Вы и в самом деле поверили в байку о сердце оборотня, лейтенант? Ну право слово, нельзя же быть таким наивным!
Стоило мне только переступить порог пропахшей медикаментами комнаты, и в ушах сразу зазвучал назойливый стук сердца — некогда моего, а теперь бьющегося в груди принцессы, — и оказалось чрезвычайно просто представить, как пальцы охватывают его и слегка сжимают.
Я стиснул кулак, и принцесса Анна охнула, ухватилась за стол с батареей разноцветных пузырьков, но даже так не удержалась на ногах и сползла на пол. Уильям Грейс бросился к наследнице престола, приподнял ее голову с ковра и наставил на меня пистолет.
— Прекрати! — проорал он. — Прекрати немедленно!
Я разжал пальцы, и принцесса хрипло задышала.
— Это подло! — укорила она меня, когда с помощью лейтенанта перебралась на кровать и положила голову на подушку.
— Подло — вырезать сердце кузену! — парировал я, заложил руки за спину и прошелся по роскошному персидскому ковру, разглядывая развешанные на стенах пейзажи известных мастеров, в основном бескрайние степи. Некоторые были прописаны столь детально, что казались окнами в иные миры. Но, увы, таковыми не являлись. Простые картины, только и всего.
— Не я принимала решение! — ответила принцесса после недолгой заминки.
— А гвардейцам приказывали застрелить меня тоже не вы? Вы ни при чем, просто в окружении моральные уроды подобрались?
Принцесса взглянула на лейтенанта, который продолжал удерживать меня на прицеле пистолета, и очень тихо и спокойно, но так, что побежали мурашки по коже, спросила:
— Это правда, Уильям?
— Это было необходимо! — спокойно ответил тот.
Я встревать в их разговор не стал, взял со стола бинокль и подошел к окну, желая узнать, что именно так заинтересовало принцессу. Вид из апартаментов наследницы престола открывался на Старый город, за ним маячила Кальвария, и я даже разглядел на вершине холма железную вышку. Но куда бы я ни смотрел, взгляд неминуемо возвращался к Дворцовой площади, точнее, к небу над ней. Облака там, как и раньше, закручивались перевернутой воронкой, в глубине которой продолжало мерцать зловещее сияние преисподней. Расстрел жрецов ничего не изменил.
Сердце стиснул испуг, и я поспешил отступить от окна вглубь комнаты.
— Ну, ваше высочество, — обратился я к принцессе, с лица которой потихоньку сходила бледность, — вы уже решили, кто виноват и что нам теперь с этим делать?
— Побольше уважения! — прорычал Уильям Грейс. Пистолет он в кобуру так и не убрал, но тыкать им в меня перестал.
— Кузен, мы с вами в одной западне! — напомнила принцесса, прожигая меня взглядом сияющих глаз. — И что за жуткий фокус вы сейчас устроили?
— Мое сердце… считайте, что получили его в аренду. И закроем эту тему до лучших времен.
— Нет, позвольте… — начал вновь кипятиться лейтенант, но принцесса немедленно его оборвала.
— Оставим пока эту тему! — приказала она, тяжело поднялась с кровати и подошла к столу, чтобы выпить какую-то микстуру.
Я деликатно отвернулся, но краем глаза продолжил следить за лейтенантом, который после долгих колебаний все же убрал пистолет в кобуру.
— Кузен, что скажете о нашем положении? — спросила кронпринцесса Анна, запив пилюлю несколькими глотками минеральной воды.
— В приличном обществе таких слов произносить не принято, — невесело пошутил я и вздрогнул, когда частой дробью простучала близкая пулеметная очередь.
Несколько секунд продолжалась беспорядочная стрельба и звенели от разрывов гранат стекла, и все это время беспрестанно мигала электрическая лампочка ночника. А стоило лишь утихнуть перестрелке, и она вновь загорелась ровным и резким светом.
— Не бойтесь, кузен, — улыбнулась принцесса. — Защита продержится еще несколько дней, а одержимых сдерживают гвардейцы.
Я и не подумал отрицать очевидного. Я боялся и не видел никакого смысла это обстоятельство скрывать. Для меня страх не являлся чем-то постыдным. С самого рождения он был частью меня.
— Невозможно прорваться обратно в город, — произнес лейтенант, глядя себе под ноги. — Мы лишь чудом пробились через магический туман. Мощности ручных разрядников на обратный путь не хватит.
Я бы мог сказать, по чьей милости мы лишились броневика, но напоминать об этом не стал и спросил:
— Телефонная связь еще работает?
— С перебоями, — ответила кронпринцесса Анна. — А что?
— В регента бросили бомбу, он ранен. Возможно…
— Нет, — покачала головой кузина. — Ничего не изменилось. Мне обещают подготовить специальный дирижабль, но точных сроков не называют. Я этому не верю.
— Уверен, в ближайшее время будет официально объявлено о вашей гибели, — подлил масла в огонь Уильям Грейс.
Я не видел смысла строить подобные предположения и перешел сразу к сути вопроса:
— Ваше высочество, насколько именно хватит заряда батарей защиты дворца?
— На два-три дня, — предположила принцесса. — А что?
— Сбежать мы не можем, защиты надолго не хватит, на помощь рассчитывать не приходится, — перечислил я и усмехнулся. — Ничего не упустил?
— Ближе к делу! — потребовал волком смотревший на меня Уильям Грейс.
Я ввязываться с ним в перепалку не стал и спросил у принцессы:
— Что вам известно о защите от преисподней, ваше высочество? Не дворца, но всей империи?
Кронпринцесса Анна зябко поежилась и предположила:
— Она как-то связана с электромагнитным излучением? Я не вникала в такие подробности.
— Все верно, дело именно в этом, — подтвердил я. — И где-то во дворце установлен передатчик, который создает помехи и лишает эту защиту эффективности. Вероятно, его подключили по приказу регента. Найти его мы не можем, единственный выход — полностью обесточить сеть.
— Это лишит дворец всякой защиты! — вскинулась принцесса.
— Как только помехи пропадут, излучение передатчиков «Всеблагого электричества» изгонит демонов и развеет магию. Нам останется лишь перебить одержимых.
— Но постойте! — нахмурилась кузина. — Как только закончится заряд батарей, чужой передатчик перестанет ставить помехи! Мы можем просто подождать!
— Подозреваю, излучателю для нормальной работы нужен не столь сильный заряд, как защите дворца, — вздохнул я. — Она отключится много раньше.
— Уильям, а что скажешь ты? — обратилась тогда кронпринцесса Анна к лейтенанту.
Грейс на миг замялся, но пересилил себя и ответил с военной прямотой:
— Не стоит недооценивать заговорщиков. Они вполне могут добраться до оставшихся передатчиков «Всеблагого электричества» и уничтожить их. Тогда нас ничто уже не спасет.
Принцесса покачала головой.
— Я не могу отдать приказ отключить резервные батареи. Меня попросту сочтут сумасшедшей! — заявила она, нервно стиснув кулаки. — Это наша единственная защита от враждебной магии, нельзя лишать людей надежды!
— Тогда мы сделаем это сами! — объявил Уильям Грейс.
— Вдвоем?
Лейтенант с сомнением посмотрел на меня и покривился.
— Справлюсь и один.
— Нет! — отрезала кронпринцесса Анна. — Это слишком опасно. Придется спускаться в подвал, а у нас нет сведений, что там сейчас происходит. Вы пойдете вдвоем!
— Как скажете, ваше высочество, — легко сдался Уильям Грейс.
— Кузен?
— Можете на меня рассчитывать.
— Тогда отправляйтесь немедленно! — распорядилась принцесса. — И пригласите ко мне ваших спутников. Я хочу с ними познакомиться.
Мы покинули апартаменты наследницы престола, и, пока Уильям Грейс врал капитану об инспекции резервного источника питания, у меня было время оглядеться по сторонам. Что удивило больше всего — ни среди фрейлин, ни среди гвардейцев не оказалось ни одного сиятельного.
Неужели и в самом деле всех сиятельных вычистили из дворца?
— Идем, — позвал меня Грейс, закинув на плечо ремень метателя Гаусса.
— А как же линемет? — ткнул я носком ботинка брошенный к стене рюкзак с электрической батареей.
— Не думаю, что в нем возникнет нужда. Защита пока еще действует.
— Действует, — кивнул я, но подсумок с гранатами с собой прихватить не забыл.
В подвал пришлось лезть через шахту лифта, темную, мрачную и, казалось, бездонную. Лестницы предусмотрительно заминировали, другого пути вниз попросту не оставалось.
Клацая подошвами ботинок по железным скобам, я первым спустился в подземелье, спрыгнул на каменный пол и осветил фонарем комнату с силовой установкой и множеством темных коридоров.
— Опять подвал! — тихонько пробормотал я себе под нос, оглядываясь по сторонам, но Уильям Грейс меня все же расслышал.
— Что? — насторожился он.
— Ничего. Куда теперь?
— Следуй за мной, — уверенно заявил лейтенант, словно бывал здесь не раз, и мы двинулись по подземному ходу, под потолком которого змеились жгуты обрезиненных проводов.
Присутствие потустороннего в подвале совсем не ощущалось, и немудрено — воздух подземелья оказался так наэлектризован, что любое наше движение сопровождалось шорохом разрядов. Демонам сюда было не проникнуть.
Вот только люди — такие подлые твари, что иной раз дадут выходцам из преисподней сто очков вперед. У меня так и чесались руки прострелить лейтенанту затылок — просто в превентивных целях! — и приходилось одергивать себя и уговаривать не совершать глупостей.
— Это здесь! — сообщил Уильям Грейс некоторое время спустя и принялся отпирать запоры на двери, которая монументальностью нисколько не уступала люкам банковских хранилищ.
А стоило только пройти в длинный подвал, и кожу немедленно защипало от разлитого в воздухе статического напряжения, закружилась голова. В глубину освещенного неровным светом электрических ламп помещения уходили ряды установленных вдоль стен электрических шкафов; на каждом был выкрашенный красной краской рубильник.
— Твой ряд левый, мой — правый! — сказал Уильям и дернул вниз первый рычаг, разрывая опломбированную проволоку.
Я последовал его примеру, и мы зашагали по подвалу, обесточивая один шкаф за другим. И чем дальше продвигались, тем явственней на смену статическому напряжению приходило леденящее присутствие потустороннего.
— Быстрее! — крикнул я, дергая рубильники уже на бегу.
Лейтенант от меня не отставал.
Когда шеренга электрических шкафов наконец закончилась и погасло аварийное освещение, я сразу повернул к выходу, но в лицо резко ударил яркий луч фонаря.
— Полагаю, нам стоит разобраться со всем здесь и сейчас, — не к месту вознамерился выяснять отношения Уильям Грейс.
Под ногами задрожал каменный пол, по спине холодными мурашками пробежалась неуверенность, но окончательно присутствия духа я не потерял и надменно скривился, скрывая за спиной руку с загодя вытянутым из кармана «Цербером».
— Застрелишь безоружного? — спросил я, маскируя за кривой усмешкой страх. — Как это благородно!
— Расскажи, каким дьявольским образом ты лишил сознания ее высочество! — потребовал лейтенант. — И не вздумай лгать и юлить! Я легко распознаю ложь!
— А тебе какое дело до этого? — хмыкнул я и в намеренно провокационной форме поинтересовался: — Кто-то назначил тебя на роль хранителя ее высочества? Или это личное?
Сказать начистоту, я намеревался застрелить собеседника при первом же его неверном движении. Я до скрежета зубовного боялся подвалов, а умереть — вновь умереть или умереть окончательно? — в подвале боялся вдвойне. И не собирался ни впустую терять драгоценное время, ни позволять всадить в себя пулю.
Я желал убраться отсюда немедленно и во все глаза следил за побагровевшим от гнева лейтенантом, но прежде чем тот успел хоть что-то предпринять, за его спиной сгустились и без того беспросветно-черные тени подземелья.
— Люди!..
Прозвучавший прямо в голове тихий шепоток прошелся наждаком по оголенным нервам; Уильям Грейс резко обернулся, и в свете электрического фонаря лишенная кожи плоть Ицтли показалась багряно-красной.
— Жалкие душонки! — выдохнуло божество обсидианового клинка и резко повело окровавленной рукой, словно вырывая эти самые душонки из наших тел.
Уильям Грейс замертво повалился на каменный пол, а миг спустя неведомая сила резко дернула вперед и меня. В груди вспыхнула невыносимая боль, и перед глазами все поплыло, но тотчас жгучим огнем кожу опалили давнишние татуировки, и это жжение самым неожиданным образом помогло устоять на ногах. Не обращая внимания на запах горелой плоти, я выпрямился, расправил плечи и через силу рассмеялся:
— Это все, на что ты способен?
От божка обсидианового клинка так и веяло потусторонним, но «Цербер» славился устойчивостью к колдовским чарам, и на три выстрела я мог рассчитывать при любом раскладе. Главное было не промахнуться.
— Я вырежу тебе сердце! — прорычал Ицтли.
— Уже выреза́ли, — спокойно ответил я и с язвительной усмешкой добавил: — Дважды!
Ицтли приподнял обсидиановый нож, намереваясь броситься в атаку, и сразу за его спиной раздался противный металлический скрежет.
— Кто это здесь у нас такой нарядный? — спросил Зверь, выходя из темноты. Кончик зажатого в его лапе кухонного ножа оставил длинную царапину на дверце железного шкафа.
Ацтекское божество развернулось к новому противнику и разразилось длинной тирадой на незнакомом языке; отзвуки его голоса вреза́лись в мою голову подобно ударам кузнечного молота, а Зверь лишь презрительно сплюнул себе под ноги.
— Драть, падаль! — скривился он. — Собрали из мертвечины, а еще хорохорится! Монстр Франкенштейна, драть!
Ицтли неуловимым глазу движением кинулся в атаку, но Зверь ловко ускользнул от обсидианового клинка и ответным замахом пропорол лишенный кожи бок соперника, словно сделал надрез на анатомическом манекене.
Я не стал встревать в их схватку, лишь расстрелял в спину Ицтли все три заряда «Цербера» и бросился наутек. Потустороннее присутствие чего-то неизмеримо большего, нежели божок кровавых ритуалов, все сильнее изменяло окружающую действительность, и в голове билось одно-единственное: «Бежать! Бежать! Бежать!»
Ощутив за спиной лютое дыхание преисподней, я обернулся и увидел, как вдогонку за мной по коридору катится волна ледяного тумана. На ходу я швырнул зажигательную гранату, затем еще одну и припустил дальше изо всех сил. Фосфорное пламя позволило выгадать несколько секунд, и этого времени как раз хватило мне, чтобы добежать до лифта и начать взбираться по вмурованным в стенки шахты скобам.
Волна стужи ударила в каменную стену и заморозила все внизу, да только я был уже высоко. До меня донесся лишь смазанный отголосок лютой злобы.
Вырвался!
Пока я взбирался по скобам, сверху доносился частый грохот выстрелов и разрывов гранат, но прежде чем удалось выползти из распахнутых дверей лифта, на смену взрывам пришли восторженные крики гвардейцев.
Я не удержался и выругался в голос.
Сработало! Все же сработало!
Драть, как же хорошо!
Я рассмеялся и без сил распластался на холодном мраморном полу, ощущая себя самым настоящим спасителем империи.
Но тут надо мной замаячила осунувшаяся физиономия седого полковника.
— Где Уильям? — спросил он, хмуро глядя сверху вниз.
— Погиб, — коротко ответил я, тяжело поднялся на ноги и, в свою очередь, поинтересовался: — Я слышал крики, что-то случилось?
— Ее высочество приказала доставить вас к ней сразу после инспекции батарей, — сообщил полковник, оставив мой вопрос без ответа.
Меня это обеспокоило, но не слишком сильно. Как ни крути, несмотря на гибель лейтенанта Грейса, наше предприятие увенчалось безоговорочным успехом. Стоило только обесточенному передатчику заговорщиков перестать генерировать помехи, и электромагнитный сигнал «Всеблагого электричества» вышвырнул из нашей реальности всех демонов, а не столь чувствительных к излучению одержимых заставил отступить в подвалы. Колдовской туман быстро рассеивался, и даже жуткая воронка в небе начала размываться и терять свои очертания. Багряный пламень в ней погас.
Когда я в сопровождении полковника и пары его подчиненных прошел в гостиную при апартаментах ее высочества, там царило безудержное веселье. Фрейлины, лейб-медики и гвардейцы откровенно радовались жизни, как радуются жизни приговоренные к смерти, получив помилование в самый последний миг перед казнью.
Но вот принцесса при моем появлении скомкала свою торжественную речь на полуслове, сухо поздравила придворных с чудесным спасением и быстро скрылась в своих покоях.
Я сдал оружие и без всякой охоты отправился следом.
Стоило лишь прикрыть за собой дверь, кузина немедленно отстранилась от подоконника, на который опиралась до того, и раздраженным взмахом руки отослала прочь обеспокоенную чем-то фрейлину-оракула.
— Леопольд! Я жду вас! — позвала затем наследница престола меня по имени.
Сидевший на тахте Томас Смит был слишком занят раненой ногой, чтобы заметить прозвучавшее в ее голосе раздражение, а вот Елизавета-Мария сразу отвернулась от картины с маками и смерила меня пристальным взглядом, но, к счастью, ничего предпринимать не стала.
Поборов неуместную нерешительность, я приблизился к принцессе и встал рядом.
— Что с лейтенантом Грейсом? — спросила Анна, так, чтобы вопроса не расслышали остальные.
— Электромагнитные волны не проникают в подземелье. Нас настиг демон. Лейтенант погиб.
— И как уцелели вы?
Вместо ответа я оттянул расстегнутый воротник сорочки, давая разглядеть кузине ожогом вспухшую на шее татуировку. Наколки на предплечьях, спине и груди жгли кожу нисколько не меньше.
Кронпринцесса Анна судорожно вздохнула, и учащенный перестук ее сердца начал болезненными уколами отдаваться в моих висках. Кузина надолго замолчала, собираясь с мыслями, а только вознамерилась задать следующий вопрос, как где-то в городе сверкнула яркая вспышка.
— Какого черта?! — выругался я и схватил бинокль, когда несколько секунд спустя до нас докатился раскатистый хлопок мощного взрыва и задребезжали в рамах оконные стекла.
Мне удалось разглядеть, как кренится набок подорванная железная башня на вершине Кальварии, а потом толчок невидимого тарана оттолкнул прочь от окна. Под ноги попался пуфик, и я рухнул на пол, сверху повалилась потерявшая равновесие кузина. Томаса Смита снесло с тахты, фрейлина-оракул без чувств распласталась на ковре, и лишь Елизавета-Мария устояла на ногах. Но и она замотала головой и тяжело оперлась рукой о стену, словно боксер, пропустивший нокаутирующий удар.
— Проклятье! — прохрипел я, поднимая на ноги наследницу престола. — Да теперь-то что?!
— Оно в замке! — выдохнула кузина. — Оно здесь! Заприте скорее комнату!
Окончательно сбитый с толку этим неожиданным приказом, я подбежал к входной двери и с ужасом увидел, что придворные и гвардейцы в приемной мертвы, словно промчавшееся по замку потустороннее существо одним махом вытянуло из людей все жизненные силы. Уцелели лишь сиятельные — меня с принцессой, Томаса Смита и фрейлину дьявольское заклятие поразить не смогло. Елизавету-Марию — тем более.
— Дверь, кузен! — вновь крикнула принцесса. — Заприте ее!
Тела придворных начали шевелиться, но это не жизнь возвращалась в них, то проникали в покойников бестелесные инфернальные твари.
— Проклятье… — прошептал я, задвигая засов, и тут у меня за спиной тонко вскрикнула принцесса.
В один миг я очутился рядом, выглянул в окно и сам едва не вскрикнул от неожиданности при виде возникшей на Дворцовой площади гигантской фигуры с оголенным черепом.
Заговорщики привели в действие запасной план — лишившись источника электромагнитных помех, они пошли ва-банк и уничтожили последний передатчик, защищавший Новый Вавилон от преисподней. Это грозило стереть с лица земли весь город и погубить миллионы жизней, но в схватке за право определять новый миропорядок нет запретных ходов. Для некоторых кровь людей — всего лишь смазка шестерен истории.
Интересно, приложил ли к этому руку господин Эдисон?
Хотелось верить, что нет.
— Мы погибли! — прошептала принцесса, когда под сильным ударом вздрогнула входная дверь.
— Здесь есть потайной ход? — спросил я.
Прежде чем кузина успела ответить, комнату наполнили протяжные стенания фрейлины. Встав на колени, оракул зажала ладонями лицо, меж тонких пальцев с ярко-красными ногтями заструилась темная кровь. А потом она неуловимым неровно-ломаным движением марионетки вдруг очутилась на ногах, отняла от лица ладони и обвела нас страшным взглядом налившихся беспросветной чернотой глаз. В окровавленной руке будто по волшебству возник пронесенный мимо охраны дамский пистолет.
— Склонитесь перед могуществом Миктлантекутли, владыки мертвых! — проговорила оракул чужим голосом и вдруг рассмеялась безумным, тонким и лающим смехом. — Жалкие черви, кто из вас готов к встрече с владыкой? Быть может, каланча?
Дуло уставилось меж глаз, и я неподвижно замер на месте, стараясь даже не дышать.
— Или хромоножка? — прошипела оракул, беря на прицел Смита. — Или рыжая стерва? О нет, а как же наша маленькая соня?
Попав из-за своего таланта под влияние могущественного потустороннего существа, фрейлина обрела невероятную резкость движений и переводила свой пистолет с одного на другого столь стремительно, что никто не успевал даже пошевелиться. Кровь, заливавшая глаза, нисколько не мешала ей целиться.
— Так кто же первым повстречается с владыкой? — вопрошала оракул у себя самой. — Никто не знает, кроме владыки! И меня! Я знаю! Знаю, о да!
Я готов был при первой же возможности кинуться на бесноватую, но никак не мог предугадать ее следующего движения и потому медлил. Поймать случайную пулю хотелось меньше всего.
— Кожу на запад! Мозги на восток! — начала вдруг декламировать фрейлина какую-то жуткую считалку, безостановочно крутясь на месте, словно персидский дервиш. — Мясо на лед! Кровь сразу в сток!
С каждой новой фразой пистолет направлялся на кого-то другого, но не по кругу, а без всякой очевидной очередности.
— Мослы грызут адские псы! — Фрейлина отвела ствол от суккуба и нацелила его на принцессу. — И только души никому не нужны! — проговорила она напоследок и прошептала: — О, бедняжка Анна, мне так жаль…
Томас Смит сорвался с тахты за миг до того, как палец оракула утопил спусковой крючок. В прыжке сыщик выкинул перед собой руки, но раненая нога лишила рывок былой стремительности, он успел и опоздал одновременно.
Предназначавшаяся принцессе пуля навылет прошила хватавшую пистолет ладонь и угодила в левый глаз сыщика. Томас еще не успел упасть, а Елизавета-Мария уже ударила фрейлину схваченной с тумбочки лампой. Бронзовое основание легко раскроило череп одержимой, и оракул замертво повалилась на пол. По ковру раскатился окровавленный жемчуг.
— Проклятье! — выдохнула Елизавета-Мария, вытирая с лица брызги чужой крови. — Лео, мы крепко влипли!
И с этим было не поспорить. Фигура ацтекского бога смерти обретала все большую материальность, исходящие от нее эманации зла накатывали настоящими волнами, искажали своей силой реальность, дурманили сознание.
Кровь сиятельных защищала нас, но долго так продолжаться не могло.
— Все было напрасно! — простонала принцесса, и кристальная чистота ее страха встряхнула меня ничуть не слабее электрического разряда.
В дымоходе камина вдруг зашуршало, и в облаке сажи в комнату вывалился Зверь. В своей когтистой лапе альбинос сжимал пульсирующее призрачным сиянием сердце, воздух вокруг искрился от силы падшего.
Принцесса взвизгнула от неожиданности и вжалась в стену, а мой вымышленный друг спокойно запрокинул голову и стиснул когти, выдавливая себе в пасть остатки крови из сердца Ицтли.
— Драть, тухлятина! — выругался он, выбросил сердце в дальний угол комнаты и достал из-под перепачканного кровью плаща потерянную мной в катакомбах банку с листьями коки.
— Тебя здесь только не хватало! — скривилась Елизавета-Мария.
— Что это за тварь? — стуча зубами от страха, спросила принцесса, когда альбинос принялся набивать рот сочной листвой.
— Где ваши манеры, кузина? — промычал Зверь, усиленно работая челюстями, и вытащил заткнутый за пояс кухонный нож. — Драть! Лео, не зевай! Меня сейчас разорвет!
— Что происходит?! — вскрикнула Анна, когда шагнувший к ней альбинос полоснул себя по мясистой ладони ножом.
— Мне нужен твой кошмар! — ответил я в приступе внезапного озарения. — Дай мне воплотить в реальность тот огненный дождь! Позволь выжечь эту нечисть раз и навсегда!
Принцесса заколебалась.
— Поверь мне! — взмолился я. — Это единственный наш шанс спастись!
— Но как?!
— Просто прими силу и отдай мне свой страх!
Анна закусила губу и решительно вытянула перед собой правую руку. Зверь без всякого почтения вспорол ножом кожу наследницы престола и своей лапищей крепко стиснул хрупкую девичью ладошку. Переполнявшее альбиноса свечение устремилось в принцессу, а сам он начал быстро меркнуть и терять материальность.
Я без промедления сжал свободную руку кузины и талантом сиятельного потянулся к отчаянно бившемуся в ней ужасу, а через него продрался еще дальше и глубже, к еженощным кошмарам с огненными ливнями, мерзкой вонью горелой плоти и яростным блеском нового светила в черных штормовых небесах Нового Вавилона.
Лившаяся из Зверя сила захлестнула меня бурным потоком и понесла по глухим закоулкам чужого сознания. Я не сопротивлялся ее давлению, наоборот — ускорял и разгонял, разжигая жгучее пламя чужого страха конца света, воплощая его своим талантом сиятельного в реальность.
Но прежде чем преуспел в этом, поток силы неожиданно иссяк.
Зверь растворился без следа, и старый кухонный нож с металлическим лязгом упал на пол, а самого меня отшвырнуло от кузины на кровать. Я перекувыркнулся через нее и скатился на ковер.
А вот принцесса Анна даже не шелохнулась. С раскинутыми руками она замерла посреди комнаты, и подобная недвижность статуи удивительным образом сочеталась с мраморной белизной ее кожи. Лишь по вспоротой ножом ладони продолжала струиться алая кровь, в остальном принцесса сохраняла полную неподвижность, не мигала и, казалось, даже не дышала.
Или и вправду не дышала?
Пересилив охватившую меня слабость, я поднялся на ноги, добрел до окна и с надеждой глянул на улицу, но в небе по-прежнему закручивалась черная призрачная воронка. Никакого огненного шторма, никакой ярости падающей на землю звезды.
Ангел не явился спасти нас. Я не справился.
А вот потусторонней жутью с Дворцовой площади веяло все сильнее, эманации зла пронзали душу и рвали ее на части. Реальность выцветала и разрушалась, не вынося противоестественного присутствия Миктлантекутли. Дневной свет померк, ярче солнца горели в пустых глазницах черепа ацтекского божества багряные огни.
— Все напрасно, — прохрипел я, сплюнув на пол сгусток крови. — Все зря…
Электромагнитное излучение больше не защищало Новый Вавилон, а сила падшего просочилась сквозь пальцы и растворилась без следа. Ничто не могло теперь помешать ацтекскому божеству смерти разверзнуть врата в свое подземное царство.
И помоги тогда нам всем Создатель!
Свет на площади окончательно померк; я попятился от окна и неожиданно понял, что дело вовсе не в угасшем солнце. Нет, всему виной было сияние у меня за спиной!
Я резко обернулся и сразу прикрыл глаза ладонью, не в силах вынести охватившего принцессу свечения. Кузина зависла с раскинутыми руками в полуметре от пола, ослепительные лучи вырывались из ее распахнутых глаз, платье прогорело в прах, а огненные нити жил горели под кожей, заполняя комнату неестественно ярким блеском тысяч и тысяч электроламп.
Силуэт принцессы поплыл, она начала терять материальность и одновременно увеличиваться в размерах, превращаясь в сгусток живого сияния, а потом — раз! — и с тугим хлопком распахнулись белоснежные крылья у нее за спиной.
Толчок сгустившегося воздуха оттолкнул меня к стене, но даже головокружение после крепкого удара затылком не помешало узнать эту ослепительную фигуру. Именно так выглядело во сне ангельское воплощение принцессы!
И только тут стало ясно, какую ошибку меня угораздило совершить. Кузина не боялась возмездия падших и не страшилась конца света, ее ужасала возможность лишиться своей человеческой сущности, раз и навсегда став кем-то иным!
Кретин! Чертов кретин!
Удары ангельского сердца отзывались в моей голове невыносимой болью, все краски в комнате выцвели и поблекли, а картины превратились в серые полотнища, словно принцесса без остатка впитала в себя их красоту.
Не знаю, как долго я смог бы выносить ужасающее присутствие сверхъестественного создания, но от легкого взмаха ослепительно-белого крыла каменная стена дворца дрогнула и с оглушительным скрежетом вывалилась на улицу.
Ангел оттолкнулся от замка и рухнул в свободное падение, перед самой землей расправил сложенные за спиной крылья и огненным росчерком взмыл под самые небеса.
Распоротые этим стремительным движением облака в один миг разгорелись сиянием раскаленного докрасна железа, и на Старый город хлынул серный дождь.
Стихия промчалась по району разрушительным огненным цунами. Взрывались осколками стекла и вылетали двери, срывалась с крыш черепица и съезжали целые кровли, рушились башни и дома, с корнем выворачивались деревья. Все и всюду вспыхивало очищающим небесным пламенем.
Я поспешно отступил вглубь комнаты, но и так ощутил на лице жгучие отголоски жара, что выжигал потустороннюю силу, не оставляя ацтекскому божеству мертвых ни малейшего шанса на спасение. В сверхъестественном огне горели и плавились даже гранитные плиты Дворцовой площади. Казалось, на улице пылает сам воздух.
Да так оно и было.
Врата в царство мертвых развеялись без следа, и вместе с ними развеялся их жуткий создатель.
И сразу размах обрушившейся на столицу огненной стихии пошел на убыль, а зависшая над площадью ослепительная звезда стремительной свечкой ушла в небеса. Но ангел не исчез из этого мира, вовсе нет, — в моей голове продолжало отдаваться его размеренное сердцебиение.
— Вот черт… — прошептал я, не в силах осмыслить случившееся.
Под кроватью принцессы вдруг что-то зашуршало, и оттуда выбралась растрепанная Елизавета-Мария.
— И что это было? — потребовала она объяснений. — Лео, что ты опять натворил?!
— Это не я, — невпопад ответил я, сотрясаемый нервной дрожью. — Это все страх.
— Ты вернул к жизни падшего? — прищурилась Елизавета-Мария. — Решился воплотить этот кошмар?!
— Это был не падший, это был ангел, — поправил я суккуба. — Я превратил кузину в ангела. Таким был ее страх.
— Очередной образ в твоей голове? — скривилась Елизавета-Мария и слизнула капельку крови с тыльной стороны ладони.
— Можно и так сказать, — подтвердил я, откидывая засов.
Входная дверь открылась с трудом из-за множества сгрудившихся с другой стороны мертвецов, но, поборов брезгливость, я перебрался через тела в гостиную и вышел в коридор.
Оставаться во дворце было попросту невыносимо.
Елизавета-Мария последовала за мной и вдруг спросила:
— А где ты взял силу, Лео? — но тут же отмахнулась. — Нет, не отвечай. Это уже не важно.
— Что ты имеешь в виду? — обернулся я.
— Не имеет значения, где ты взял силу. Имеет значение, что ты не отдал ее мне. Ты нарушил клятву, Лео.
Ощущая непонятное оцепенение, я попятился от суккуба, в нелепом защитном жесте выставил перед собой открытые ладони и зачастил:
— Подожди! Я ведь спас нас! Спас нас всех, весь этот клятый город!
— Плевать на город! — повысила голос Елизавета-Мария и неуловимым для глаз смертного движением оказалась рядом. — Ты нарушил клятву!
Длинные пальцы стиснули плечо, ставшие когтями ногти проткнули пиджак и впились в плоть, не дав оттолкнуть от себя взбесившуюся тварь.
— Что ты делаешь? — прохрипел я, едва не теряя сознания от пронзительной боли.
— Забираю то, что принадлежит мне по праву!
— А как же душа?
— Оставь себе! Мне она больше не нужна! — рассмеялась суккуб, стиснула пальцами свободной руки нечто невидимое и рванула это к себе.
Рванула мой талант.
Перед глазами все поплыло, мир превратился в смазанное пятно.
Рыжие волосы стали черными, черты лица утончились, проявилась болезненная худоба. И я вдруг понял, что передо мной стоит уже не Елизавета-Мария, а кронпринцесса Анна. Суккуб стала ее инфернальным двойником, доппельгангером.
— Замечательный у тебя талант, кузен! — произнесла Елизавета-Мария чужим голосом и повела своими слишком узкими плечами, позволяя соскользнуть с них кожаной куртке. — Просто удивительный! И теперь он мой!
— А как же я? — Вопрос прошелестел безжизненным шорохом. — Как же я?
— Ты давно мертв, мой мальчик, просто никак с этим не смиришься. А придется…
Елизавета-Мария резко отступила, словно разрывая связавшую нас нить, и грудь прорезала острая боль, что-то хлюпнуло, из разверзшейся раны потекла кровь. В беззвучной мольбе я протянул к суккубу руку, но тварь со смехом отбросила в сторону мою ладонь, на которой уже начали проступать трупные пятна.
— Смирись, Лео, и умри уже наконец!
Резкий тычок опрокинул меня на спину; я упал навзничь на холодные камни, пробил их и рухнул вниз, в саму преисподнюю. Но в бездну отправилась только душа, тело так и осталось смотреть остекленевшими глазами в потолок.
Я умер.
Смерть — это падение в бездну, стремительное и безостановочное.
Никаких чертей с котлами, просто летящая в черную дыру душа натыкается на старые воспоминания и рвется об острые грани обид и разочарований на куски. Вновь срастается, но лишь затем, чтобы со всего маху врезаться в очередную измену или предательство. И так — без конца.
Холод засыпанного льдом подвала, тусклый огонек керосиновой лампы, стальной отблеск разделочного ножа — тщательно забытое воспоминание только начало затягивать и поглощать мой разум, как некая сила призрачным гарпуном вонзилась в душу и стремительным рывком забросила ее обратно в тело.
Я скорчился, закашлялся, задышал.
Выругался.
Воскрес.
Не в состоянии поверить в свершившееся чудо, я рывком разодрал на груди сорочку и охнул от изумления, не увидев ни открытых ран, ни даже старых шрамов. Более того — исчезли даже татуировки. Я стал тем человеком, которым родился, и объяснение у этого могло быть только одно.
— Лилиана! — прошептал я, уловив мягкую поддержку чужой веры.
Это не могло спасти от банального удара ножом или пули в затылок, но подруга верила, и ее искренняя вера сумела подменить оставивший меня талант.
Шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, я добрел до первой зеркальной вставки, рядом с которой валялась сброшенная суккубом одежда, и уставился на свое новое отражение со спокойными серыми глазами и округлившимся лицом, уже не столь резким и рубленым, как раньше.
Я стал именно таким, каким представлялся Лили. Немного изменился, зато вновь был живым. И вполне мог оставить все как есть, потихоньку ускользнуть из дворца, уехать в Швейцарию и никогда не жалеть о своем выборе.
Более того, именно так мне и следовало поступить.
Лилиана подарила шанс начать все сначала, и было бы черной неблагодарностью этой возможностью не воспользоваться.
Стать обычным человеком и не чувствовать чужих страхов, не прикасаться к ним и не оживлять. Использовать воображение лишь при чтении книг. Жениться, завести детей, прожить с любимой женой тихую спокойную жизнь рантье и умереть с ней в один день.
Я должен был принять дар Лилианы, но принять его не мог.
Ведь я больше не слышал стука своего второго сердца и потому был обречен до конца дней видеть в полных безнадежной тоски снах мертвого ангела, зависшего в черной пустыне космоса. И каждую ночь умирать вместе с ним посреди этой беспредельной пустоты.
Каждую клятую ночь…
Такого я для себя не хотел.
Впрочем, кого я пытаюсь обмануть?
На самом деле мне до скрежета зубовного хотелось расквитаться с суккубом!
Действовать заставила именно жажда мести; стремление избавить империю от власти кровожадного монстра, способного переплюнуть в своих безумствах Калигулу и Нерона вместе взятых, стало лишь оправданием собственного безрассудства.
Я вернулся в гостиную при апартаментах наследницы престола, поднял с пола оставленный там лейтенантом Грейсом линемет и воровато заглянул в покои с вынесенной наружу стеной.
Суккуб стояла там, вся в клубах призрачного дыма, которым окутывали обнаженную девичью фигуру остатки не до конца сгоревшей потусторонней силы. Елизавета-Мария жадно впитывала эти крупицы, и вокруг ее головы медленно, но верно разгоралось мрачное сияние черного нимба падшего.
А потом суккуб вдруг вскинула руки над головой и яростно прокричала, потрясая сухонькими кулачками:
— Я на вершине мира! Навсегда!
И тогда я поймал на прицел девичью спину и утопил гашетку пневматического метателя. Хлопнуло, катушка с визгом закрутилась, разматывая шнур, и неуловимое мгновение спустя двузубая острога пробила суккуба насквозь и вышла из ее груди двумя окровавленными остриями.
Елизавета-Мария устояла на ногах и судорожно вцепилась руками в стальные зубья, силясь вытолкнуть их из себя, и тотчас затрещали всполохи разрядов. Электричество принялось корежить суккуба, меняя ее тело и возвращая ему первозданный вид, но превращение нескладной наследницы престола в соблазнительное создание с высокой грудью, осиной талией и длинными ногами оказалось вовсе не последней метаморфозой. Вскоре бледная кожа суккуба покрылась скользкой чешуей, изо рта показались острые клыки, спина выгнулась отвратительным горбом с двумя длинными шрамами, словно оставшимися от потерянных крыльев.
Демоническая тварь развернулась и пошатнулась, каким-то чудом устояла на ногах и двинулась ко мне, горя желанием разорвать в клочья. Электрическая банка в рюкзаке уже вовсю искрила и дымилась, поэтому я выбросил линемет и отступил, лихорадочно озираясь в поисках оружия, но тут электрический ток наконец превозмог волю суккуба. Безобразное тело повалилось на пол и задергалось в безостановочных конвульсиях.
Электричество сильнее магии, все верно.
— Стоило поступить так с самого начала, — хрипло выдохнул я, поднял с ковра кухонный нож и, встав над обездвиженным суккубом, криво усмехнулся. — Впрочем, некоторые вещи лучше сделать поздно, чем никогда…
Четверть часа спустя я покинул дворец, весь перепачканный с ног до головы липкой мерзкой кровью и со стеклянной банкой под мышкой; в бывшем вместилище листьев коки размеренно подрагивал мускулистый комок демонического сердца, и забрал я его с собой вовсе не из желания употребить в пищу — просто слишком опасно было оставлять вместилище темной силы у распотрошенного тела суккуба.
Дневной свет показался неожиданно резким и ярким, нестерпимо заломило глаза. Пришлось выудить из кармана распахнутой на груди сорочки темные очки с треснувшими линзами и нацепить их на нос.
Мои глаза больше не были серыми, талант сиятельного вернулся после смерти суккуба, и вместе с его возвращением стало прежним и тело.
Вновь проявились шрамы, татуировки, болячки.
Но я ни о чем не жалел.
Проклятье! Да я был просто счастлив!
Я снова стал самим собой!
Послышался звонкий стук железных набоек по камням, я обернулся и увидел, как лепрекон в смятом гармошкой цилиндре, грязно-зеленом камзоле и ботинках с обрезанными носками прыгает с одного гранитного квадрата площади на другой.
— Главное — не наступать на линии! — крикнул он мне, продолжая свою нехитрую игру. — Запомни, малыш! Наступишь — придется жениться на ведьме!
Я только покачал головой и зашагал прочь. И даже не обернулся, когда стук набоек за спиной вдруг оборвался и раздалось досадливое: «Драть!»
В небе над пеленой облаков медленно разгоралось сияние второго солнца, и одновременно в голове все сильнее звучали резкие отзвуки чужого сердца, потому я не собирался задерживаться в Новом Вавилоне ни на час, ни на минуту дольше необходимого. Мне вовсе не хотелось выяснять, намеревается ее ангельское величество королева-императрица Анна начать свое правление с воздаяния отступникам за их прегрешения или обуздает свой праведный гнев и не станет направо и налево превращать подданных в соляные столбы.
Я уже точно знал, как поступлю, и промедление отнюдь не входило в мои планы.
Первым паромом я намеревался переправиться на континент, отыскать Лилиану и увезти ее так далеко, как только смогу. В Сибирь или даже в Зюйд-Индию. Хоть на край света, хоть за край земли! Куда угодно, только подальше от Нового Вавилона!
Этот проклятый город достаточно выпил моей крови, глупо давать ему новый шанс свести себя в могилу. В конце концов, на земле есть немало мест, где еще не попадал в передряги Леопольд Орсо, виконт Крус, сиятельный…
Иногда я готов убить, лишь бы только остаться в тишине. Особенно когда нет никакой возможности махнуть на все рукой и уйти, а от неприятных звуков натуральным образом раскалывается голова.
На этот раз причиной мигрени стал невыносимо визгливый тенорок Виктора Долина — нового приобретения хозяйки клуба. Распекавший танцовщиц хореограф то и дело срывался на фальцет, и никак не удавалось заставить себя не обращать на эти пронзительные крики внимания.
Но убить? Да нет, есть способ проще.
Отложив кисть, я достал из кармана коробочку с надписью Ohropax, вставил в уши изготовленные из пчелиного воска и пропитанной вазелином ткани беруши, надавил, и наступила блаженная тишина. Головная боль исчезла, а вслед за нею пропало и желание свернуть крикливому баламуту шею.
Хорошо!
Я вновь взял кисть и взглянул на сцену, где шел последний перед завтрашней премьерой прогон. Девушки из кордебалета были прекрасны и восхитительны, но Ольга Орлова своей грацией легко затмевала их всех. Даже не потребуй этого хозяйка клуба, я в любом случае поместил бы на афишу именно русскую приму, и никого другого.
Просторный зал был погружен в полумрак, газовые фонари освещали лишь сцену да мой закуток с большим плакатом и парой мольбертов поменьше. Какое-то время я наблюдал за прогоном, подмечая интересные детали, а затем вновь вернулся к работе, но только начал смешивать краски, и репетиция уже подошла к концу. Ольга первой покинула сцену, вслед за примой побежали разряженные девицы из кордебалета.
Постановщик наконец прекратил бесноваться, вытер платочком вспотевшее лицо и спустился к Софи Робер — черноволосой женщине в длинном узком платье, облегавшем стройную фигуру словно вторая кожа. Рядом с ними тут же оказался буфетчик Морис Тома. Владелица клуба взяла с подноса бокал с шампанским и что-то сказала постановщику. Долин от угощения отказываться не стал, но при этом отчего-то сильно смутился и вперил взгляд себе под ноги. Оно и немудрено: за те два года, что Софи управляла доставшимся от супруга клубом, она в совершенстве овладела искусством укрощения творческих личностей вне зависимости от степени их известности и взбалмошности.
Я не удержался, взял карандаш и принялся небрежными штрихами рисовать Софи. На скорую руку изобразил ее вьющиеся волосы, мягкий овал лица, прямой нос, ямочки на щеках и полные губы. Затем добавил легкие морщинки в уголках миндалевидного разреза глаз, несколькими быстрыми движениями наметил высокую грудь, стройную талию и длинные ноги, а под конец вместо платья обрядил Софи в корсет и чулки с подвязками. В руку вложил хлыст.
Бедный, бедный Виктор. Надеюсь, завтрашняя премьера нашу хозяйку не разочарует…
Пока я развлекался почеркушками, Виктор и Софи допили шампанское и покинули зал. Пришлось вновь заняться плакатом, попутно размышляя, в какое из окрестных заведений заглянуть после работы. У работы с красивыми женщинами есть один существенный недостаток: она… утомляет.
Некоторое время спустя вернулся Морис, уже без подноса, в куртке и кепке. Один за другим он погасил газовые светильники у сцены и направился к моему закутку. Я увидел, как его губы сложились в беззвучное «Пьетро!», и постучал указательным пальцем по уху.
— Не слышу!
Для буфетчика моя манера затыкать уши во время работы секретом не была, поэтому он молча указал на ближайший газовый рожок.
— Погашу! — пообещал я, слыша собственные слова странно искаженными, словно они звучали у меня в голове.
Морис кивнул и ушел в коридор.
Накануне премьеры Софи предоставила свободный вечер всему персоналу, за исключением ночного сторожа и меня. Впрочем, я цепью к мольберту прикован не был. Закончу работу и уйду.
Вытерев обрывком льняной ткани пальцы, я откинул полу убранного на стул пиджака и за цепочку вытянул из кармана серебряную луковицу часов. Взглянул на циферблат, убрал хронометр обратно и вдруг уловил отголосок непонятного удара, словно кто-то опрокинул шкаф или со всего маху захлопнул массивную входную дверь.
Шум вызвал точно не прокативший мимо клуба паровик; размеренный перестук их стальных колес давно сидел у меня в печенках. Нет, это было что-то новое. Необычное.
Я начал вытаскивать беруши, но поторопился и лишь затолкал их еще глубже. В сердцах выругался и, на ходу пытаясь подцепить ногтями скользкую материю, вышел из зала в фойе, а там враз позабыл об ушных заглушках.
Ночной сторож валялся у входной двери, и вокруг его головы растекалась лужица крови.
Я подскочил к нему, опустился на колено и приложил пальцы к шее. Пульса не было.
Какого дьявола?!
В глаза бросилась распахнутая дверь служебного коридора, я забежал в него и увидел, что у кабинета Софи Робер стоит незнакомый моложавый господин, невысокий и крепкий. При моем появлении он нахмурился и спешно завел правую руку за спину.
Я кинулся к незнакомцу и на ходу затараторил:
— Синьор! Нужна ваша помощь! Сторожу плохо, он весь в крови! Вышел на улицу и свалился с крыльца, представляете? Все залил кровью! У нас приличное заведение, а не какой-нибудь притон! Что подумают люди?!
Молодчик в сером костюме произнес в ответ что-то отрывистое и злое.
— Не слышу! — постучал я себя пальцем по уху, продолжая шагать по коридору. — Синьор! Ночной сторож сильно расшибся! Нужна ваша помощь!
Незнакомец ступил вперед и резко махнул короткой дубинкой, метя мне по голове. Я отшатнулся в сторону, и дубинка мелькнула перед лицом, а промахнувшийся молодчик провалился вперед.
Рывок за руку, локтем в лицо!
Тычок пришелся точно в подбородок, голова крепыша мотнулась назад, и он уселся на задницу. Но сознания не потерял, вытаращился на меня и вновь разинул рот. Я шибанул коленом в висок, и незнакомец завалился на спину, приложился затылком об пол и распластался без чувств.
Чистый нокаут.
Распахнувшийся пиджак открыл поясную кобуру, и я не стал поднимать набитую свинцовой дробью дубинку, вместо этого завладел револьвером. Переломил его — барабан подмигнул донцами нестреляных патронов. Заняты оказались все шесть камор.
В мои руки попал «Веблей» тридцать восьмого калибра с четырехдюймовым стволом; почему-то это обстоятельство показалось очень важным, но копаться в обрывках смутных воспоминаний не оставалось времени. Я выругался и толкнулся в кабинет.
Налетчиков оказалось двое. Усатый дылда прижимал Софи к письменному столу и выкручивал руку, не давая дотянуться до ножа для бумаг, его лысоватый напарник пытался задрать хозяйке клуба платье, но узкая юбка застряла на бедрах и никак не поднималась выше. Плешивый тип заранее спустил брюки и оказался столь увлечен грядущим развлечением, что на стук распахнувшейся двери даже не обернулся. На мое появление среагировал лишь долговязый. Смахнув нож для бумаг на пол, он резко крутанулся от стола, и тотчас в его руке возник выдернутый из кобуры револьвер.
Хлопнуло! «Веблей» в моей руке дернулся, и хоть стрелял от бедра, усатый завалился с кровавой дырой посреди лба.
Плешивый что-то крикнул и дернул из кармана пиджака черный браунинг, но воспользоваться оружием не успел: две пули, одна за другой, угодили ему в низ живота. Налетчик выронил пистолет, зажал ладонями пах и сполз по стенке на пол.
Выждав пару мгновений, я добил его выстрелом в голову и вернулся в коридор. Но только взял на прицел молодчика с дубинкой, и подскочившая со спины Софи ухватила за руку и заставила опустить оружие.
— Что такое? — удивился я. — Не слышу!
Хозяйка клуба выдохнула беззвучное проклятие, подцепила своими длинными ярко-алыми ногтями беруши и выдернула их из моих ушей.
— Это сыщики! — крикнула она. — Пьетро, ты застрелил полицейских!
— Разве ты не платишь им за спокойствие?
— Это не местные! Сыскная полиция! Ньютон-Маркт!
Я опустился на корточки рядом с начавшим ворочаться крепышом и приложил его рукоятью револьвера по лбу, вновь отправляя в забытье, — лобная кость толстая, проломить ее неосторожным ударом нисколько не опасался. После этого вытащил из внутреннего кармана пиджака кожаное портмоне, открыл его и выругался.
Внутри и в самом деле обнаружилась служебная карточка на имя Фредерика Гросса, детектива-констебля сыскной полиции метрополии.
— Ньютон-Маркт? — поднялся я на ноги. — Софи, какого дьявола им от тебя понадобилось?
Хозяйка клуба вернулась в кабинет, переступила через растекшуюся по паркету лужу крови и взяла со стола портсигар. Поспешно закурила, и вставленная в мундштук из слоновой кости сигаретка заходила ходуном в ее дрожащих руках.
— Софи!
— Деньги! — выкрикнула она в ответ и уже куда спокойней повторила: — Им нужны были деньги! Что же еще?
Деньги? Объяснение убедительным не показалось, но прежде чем я успел собраться с мыслями, послышался требовательный стук во входную дверь.
— Откройте, полиция! — донеслось с улицы.
— Думаю, он неплохо меня разглядел, — усмехнулся я, взял на прицел голову оглушенного детектива-констебля и выдохнул: — Пуф!
Стрелять я не стал, вместо этого переломил револьвер и опустошил барабан; патроны разлетелись по полу вперемешку со стреляными гильзами. После кинул разряженный «Веблей» в кресло и спросил:
— Покровители прикроют тебя?
Софи кивнула.
— Прикроют. Только надо сделать пару звонков.
В дверь колотили все сильнее, и я нахмурился.
— Так чего же ты ждешь?
Хозяйка клуба сняла трубку с телефонного аппарата и печально улыбнулась.
— Прощай, Пьетро! Мне будет тебя не хватать!
— Увидимся! — с усмешкой бросил я в ответ и побежал к черному ходу.
Пусть начальник местного полицейского участка и был давно прикормлен, но убийство двух сыщиков из Ньютон-Маркта явно не тот случай, на который станут закрывать глаза из-за сотни франков в неделю.
Пьетро Моретти должен был исчезнуть.
Навсегда.
Мансарды и крыши — будто ступеньки в небо.
Поднимись на чердак, выберись через слуховое окно на крутой скат — и дымный шумный город раскинется внизу, а над тобой останутся лишь облака да редкие дирижабли. Ну и голуби, куда без них.
Последний вечер лета я встречал на террасе пятиэтажного дома посреди моря черепичных крыш. Полотняный навес над головой легонько трепетал под порывами ветра, вдалеке в сером мареве смога маячили башни Старого города, было тихо и спокойно. И никого поблизости — ни закопченных трубочистов, ни вездесущих голубятников.
На застеленном газетой столе лежал немудреный ужин: две булки белого хлеба, пара головок сыра, кисть винограда, кусок копченого окорока и три бутылки молодого красного вина. Я как раз вкручивал штопор в пробку первой из них.
Последний ужин приговоренного? Отчасти так и было: убийца полицейского, пусть даже и полицейского продажного, едва ли мог всерьез уповать на долгую жизнь, хотя бы и на каторге. Такому попросту не дожить до суда.
У Пьетро Моретти не было ни единого шанса перехитрить судьбу. Прячься не прячься, один черт, отыщут и затравят, будто дикого зверя. И потому он должен был исчезнуть.
Свой прощальный ужин я начал, когда на город уже накатили сумерки и серое марево смога растворилось в темноте, загорелись уличные фонари, замигали разноцветными огнями витрины и вывески. Где-то мягко светились газовые лампы, где-то резали взгляд отблески электрических светильников. Громыхали на стыках рельсов колеса паровиков, фыркали пороховые движки самоходных колясок, стучали по мостовым копыта впряженных в экипажи и телеги лошадей.
Вечерняя суета нисколько не занимала меня; покачивая в руке стакан с вином, я отрешенно смотрел в небо. Звезд видно не было, лишь помаргивали в выси бортовые огни грузовых и пассажирских дирижаблей.
Внутри все сильнее разгоралось мягкое жжение, лицо покрылось испариной, блуза на спине пропиталась горячим потом. Вскоре оттягивать неизбежное уже не осталось никакой возможности; я собрал остатки еды и пустые бутылки в холщовую сумку и спустился с крыши в общий коридор. Там отпер боковую дверь и прошел в мансарду.
Тесная кухонька, небольшая гостиная с окном в скошенной крыше и спальня, куда едва-едва поместились платяной шкаф и узкая кровать.
Задернув окно, я разжег газовые рожки, и гостиную заполонил мягкий желтоватый свет. В ростовом зеркале отразился высокий молодой человек со смуглой кожей, копной непослушных черных волос и привлекательным лицом уроженца Апеннинского полуострова. Нос с горбинкой, твердый подбородок, темные, очень темные и глубокие глаза. Немного печальные. Глаза мечтателя и поэта. Именно благодаря им да еще из-за тонких длинных пальцев образ художника и приобретал свою удивительную завершенность.
Пьетро Моретти, живописец. Не гений, но и не бездарность.
Я снял пиджак и принялся раздеваться, скидывая одежду прямо на пол.
Писаным красавцем Пьетро не был. Слишком худой, с тонкими ногами-спичками и немного сутулый. Кожа туго обтягивала ребра, но на животе и боках уже начинал скапливаться жирок. Плечи были узкими, а вот руки, в противовес им, выглядели жилистыми и сильными.
Жжение в районе солнечного сплетения все усиливалось и усиливалось, и почти сразу отражение в зеркале перестало быть черноглазым. Зрачки поблекли и выцвели, засияли лучезарным светом.
Тогда я принес из шкафа в спальне листы ватмана и развесил их по обеим сторонам зеркала. На одних рисунках было запечатлено лицо молодого мужчины в профиль и анфас, на других я изобразил его в полный рост.
Вид спереди, с боков, со спины. На полушаге и в прыжке.
Темные волосы с левым пробором были выбриты на висках и затылке, глаза угрюмо смотрели из-под надбровных дуг, лоб перечерчивали нити морщин, прямой нос слегка изгибался из-за давнишнего перелома, а губы кривились в ироничной ухмылке. Открытое лицо казалось смутно знакомым, тут свою роль сыграло отдаленное сходство с хозяйкой клуба, Софи Робер. Этот человек был несколько ниже Пьетро Моретти и куда шире в плечах. С роста и стоило начинать.
Жжение распространилось на все тело, кожа стала очень теплой, даже горячей на ощупь. Воздух колыхался вокруг меня как над раскаленной плитой. Я сделал глубокий вдох, напрягся — и плоть потекла, словно размягченный воск. В один миг тело просело на пять или шесть сантиметров, опасно хрустнул и загорелся огнем позвоночник. В него будто забили раскаленный штырь!
Я шумно выдохнул, пережидая, пока отступит боль, а едва она немного утихла, усилием воли раздвинул свое тело в плечах и нарастил мышечную массу на руках. Те взорвались огнем, заломило ключицы и скрутило ребра, но я уже сделал новый вдох и рывком согнал с живота и боков скопившийся там жирок. По большей части излишек плоти ушел вниз и восполнил худобу ног. Колени подогнулись, лишь чудом удалось не усесться на пол. Но устоял.
Обильная трапеза позволила прибавить к собственному весу еще пару килограммов, за счет этого новое тело вышло куда более мощным и плотно сбитым.
Тело? Да нет, пока лишь заготовка оного.
Я вновь направил силу в руки и заскрипел зубами от болезненного биения пульса в голове. Но не остановился, не скорчился на полу. Перетерпел. На следующем вдохе резкая боль охватила всю грудную клетку, и ничего не оставалось кроме как стиснуть зубы и шаг за шагом прорабатывать и усиливать мышцы торса.
Справился и с этим, а когда пришел черед пресса, по коже уже вовсю струился кровавый пот. Пришлось откупорить последнюю бутылку и жадно приложиться к горлышку, дабы хоть как-то унять терзавшую мышцы резь и восполнить потерю жидкости.
Напоследок я сделал ноги поджарыми и атлетическими, а потом стиснул лицо ладонями, и тотчас взорвалась невыносимой болью голова. Кости черепа деформировались и сместились, принимая новую форму; податливая плоть повиновалась касаниям пальцев, словно мягкая гончарная глина.
Первым делом я придал лицу правильную овальную форму с немного более высоким, чем прежде, лбом. После укоротил мочки и чуть сильнее приплюснул уши, а затем несколькими осторожными касаниями добавил массивности надбровным дугам. Глаза запали сами собой, осталось лишь выправить нос, доработать скулы и подбородок да еще вылепить себе новые губы.
Рот стал шире; я поводил из стороны в сторону нижней челюстью и сплюнул на пол кровь. Мне было нехорошо.
Сияние глаз начало затухать, тогда я зажал нос пальцами и под мерзкий хруст повернул его сначала в одну сторону, а затем в другую, добиваясь нужной искривленности.
На грудь потекла кровь, но я не обратил на это никакого внимания и открыл саквояж с медицинскими инструментами. Воткнул кончик скальпеля в бедро и повел вверх, бесстрастно удлиняя неглубокий порез. Затем накрыл царапину ладонью и немного подержал так, а когда отнял руку, на коже остался застарелый рубец. Еще одна подобная отметина украсила ребра, две прочертили правое предплечье, три — левое.
После я рассек бровь и добавил с обеих сторон глубокой царапины черточки-порезы, имитируя следы хирургических швов. Сильное поначалу кровотечение очень быстро прекратилось, от ранки остался лишь тонкий след шрама.
Под конец я резанул скальпелем вниз от левой мочки к подбородку, и прочертившая загорелую кожу белая ниточка добавила лицу асимметрии, удивительным образом сделав его живым и запоминающимся.
Финальный штришок? Да! Это был именно он!
Я бросил скальпель в саквояж, вытерся старой блузой и вновь посмотрелся в зеркало. Там отразился незнакомец. Быстрый, жилистый и опасный. Мастер не кисти и карандаша, а ножа и кастета.
От художника осталась копна темных волос, но… Это могло и подождать.
Еще не так давно переполнявшая меня сила почти развеялась, сменилась неуютной опустошенностью; я ухватил последние крупицы власти над собственным телом, направил их в кисти и со всего маху приложился кулаками по кирпичной стене.
Левой-правой!
Из глаз потекли слезы, и я зашипел сквозь стиснутые зубы, придавая костяшкам нужный битый и ломаный вид. Затем прошелся по комнате, репетируя упругую походку уличного забияки, а только избавился от последних остатков утонченности итальянского художника, как щелкнул замок входной двери.
Выхватив из саквояжа скальпель, я отступил к стене, но тревога оказалась напрасной: это пришла Софи. Она смерила меня внимательным взглядом и улыбнулась.
— Да ты теперь просто красавчик, Пьетро!
Я кинул скальпель в саквояж, на миг замер, искажая голосовые связки, и спросил своим новым голосом:
— Пьетро? С чего ты взяла?
Софи рассмеялась волнующим грудным смехом.
— О, тебе меня не обмануть, даже не надейся. Узнаю в любом обличье, так и знай.
Она не шутила, и эта уверенность меня откровенно обескуражила.
— Я что-то упускаю? Скажи! Это важно!
Госпожа Робер указала пальцем чуть ниже живота.
— Твое мужское достоинство, Пьетро. Всякий раз оно остается… неизменным.
Я фыркнул.
— Откуда такая категоричность? Объективности ради тебе стоит познакомиться с ним поближе!
Софи покачала головой.
— Не надо все усложнять, Пьетро. Нас слишком многое связывает, чтобы впутывать в отношения еще и постель.
Я лишь кивнул, и тогда хозяйка клуба вытащила из ридикюля и протянула мне не слишком новый на вид, если не сказать — изрядно потрепанный паспорт. Я раскрыл картонную карточку, прочитал:
— Жан-Пьер Симон, — и удивленно хмыкнул. — Не Робер?
— Ты не родной брат, только кузен.
Согласно отметкам пограничной службы Жан-Пьер Симон прибыл на остров два месяца назад и больше Атлантиду не покидал, а внесенное в соответствующие графы описание внешности законного владельца паспорта подходило к моему нынешнему облику наилучшим образом.
— С этим Жаном-Пьером проблем не будет? — поинтересовался я на всякий случай. — Не всплывет в самый неподходящий момент?
— Нет, он отбыл в Новый Свет по фальшивым документам.
— Неприятности с законом?
— Карточные долги.
Я положил паспорт на стол и передвинул к зеркалу один из стульев.
— Подстрижешь? Эти патлы портят мне весь образ!
Софи пригляделась к развешанным на стенах листам с набросками и кивнула.
— Сделаю, — пообещала она, стянула с рук кружевные перчатки и достала из саквояжа ножницы и расческу.
Я уселся на стул и спросил:
— Как все прошло с полицией? Твои высокопоставленные знакомые замолвили за тебя словечко?
Хозяйка клуба поморщилась.
— Учитывая обстоятельства, всем показалось разумным не предавать дело широкой огласке. Убитый со спущенными штанами сыщик не лучшая реклама для Ньютон-Маркта. Если история просочится в прессу, полетят головы.
— Надеюсь, я не слишком сильно приложил детектива-констебля? Он уже дал показания?
Софи перестала щелкать ножницами, заставила меня повернуть голову и лишь после этого ответила:
— Детектив-констебль очнулся и уверенно опознал в напавшем на него человеке Пьетро Моретти, художника клуба «Сирена».
— Как он объясняет свой визит в клуб?
— Никак. Уверяет, что сержант просто велел караулить в коридоре.
— Он не мог не слышать твоих криков!
— Не вертись! — одернула меня Софи.
Я не послушался и задал новый вопрос:
— Уже известно, как они попали внутрь?
— Якобы дверь была не заперта.
— А сторож?
— Его убивать не собирались. Это вышло случайно, когда он попытался выставить их на улицу. Все списали на оказание сопротивления полицейским при исполнении служебных обязанностей. Расследования не будет.
— Чушь! — зло выругался я. — Что говорит их инспектор?
— Прекрати! — потребовала госпожа Робер. — Не стоит ворошить это дело! Этим и без нас есть кому заняться!
Я покривил уголок рта и перечить не стал. Заставил себя расслабиться и начал любоваться отражением подстригавшей меня женщины. Софи перехватила взгляд и заметила:
— Ты не кажешься особо расстроенным. Надоело возиться с красками?
— Вовсе нет.
Рисовать мне нравилось. Я немало преуспел в этом ремесле, пусть известным живописцем не стал бы даже при самой большой удаче. Для этого не хватало самой малости — вдохновения. Я мог подражать великим и копировать их стиль, но не более того.
— Что же тогда? — заинтересовалась Софи.
— Узнал о себе кое-что новое.
— В самом деле?
— Оказывается, я неплохо стреляю.
Госпожа Робер передернула плечами, словно отгоняя неприятное воспоминание, и начала выстригать затылок. Кожа там оказалась заметно светлее загорелой шеи, и это добавляло моему образу дополнительной убедительности, раз уж Жан-Пьер прибыл в столицу из колониальной Африки лишь пару месяцев назад.
Размеренно щелкали ножницы, состриженные волосы падали на пол и щекотали кожу. Когда на затылке открылась отметина старого ожога, Софи не выдержала и вздохнула.
— Пьетро! Тебе под силу стать самим совершенством, прекрасным, как античный Аполлон, к чему эти шрамы?
Я лишь неопределенно хмыкнул в ответ. Как обычному человеку не дано избавиться от пупка, так и ожоги в той или иной форме проявлялись в каждом из моих обличий. Они словно связывали меня с давно позабытой прошлой жизнью, но говорить об этом не хотелось.
Когда со стрижкой было покончено, я поднялся на ноги и произнес, намеренно грассируя «р»:
— Благодарю, мадам!
Софи сложила опасную бритву, которой подбривала мне шею, убрала ее на стол и от души рассмеялась.
— Пьетро, ты бесподобен!
— Жан-Пьер, — напомнил я. — Не забывай, кузина, меня зовут Жан-Пьер.
— До встречи, Жан-Пьер.
Кузина поцеловала меня в щеку и покинула мансарду, оставив после себя легкий аромат духов и куда более явственное предчувствие грядущих неприятностей. И если запах духов сгинул, стоило лишь спалить в камине листы с набросками, то дурные мысли никуда не делись. Не было ни малейших сомнений, что визит сыщиков в клуб отнюдь не случайность, а лишь первый ход в игре, правила которой нам никто не удосужился объяснить.
Впрочем, так или иначе, любая игра неизменно сводится к банальному «убей или умри». Третьего не дано. Не в этой жизни.
Новый Вавилон — город тысячи обличий. Он одинаково легко способен восхитить или ужаснуть, но едва ли хоть кто-то останется равнодушным при виде забранной в гранит набережной Ярдена, величественных дворцов и широких проспектов, древних амфитеатров и самой протяженной в мире подземки. А еще — раскаленных фабричных цехов, зловонных трущоб, смертельно опасных притонов, роскошных публичных домов и убогих опиумных курилен.
Столица Второй Империи одинаково легко притягивала к себе безграмотных мигрантов и выпускников престижных университетов, известных мошенников и непризнанных гениев, целеустремленных карьеристов и скучающих рантье.
Я любил этот город, хоть уже и не помнил за что.
Отчасти, наверное, за то, что Новый Вавилон напоминал меня самого. Он не мог существовать и все же существовал.
Без малого две тысячи лет назад
Своею кровью, своею силой.
Проклятие падших наделило некоторых людей сверхъестественными
Стоя у открытого окна, я вытирал влажные волосы полотенцем и смотрел на терявшиеся в туманной дымке башни Старого города. Первый день осени выдался теплым и погожим, но ясное небо в Новом Вавилоне было явлением столь же редким, как и дождь в пустыне. Изо дня в день, из года в год смог затягивал все кругом своей отравленной серой пеленой.
Мыться пришлось холодной водой, и кожа покрылась мурашками. Я поскорее кинул полотенце на стул и начал одеваться. В трусах и белой сорочке отошел к зеркалу, посмотрел на себя со стороны и благосклонно кивнул. Размер оказался подобран просто идеально; рукава были нужной длины, в плечах не жало, нигде ничего не висело и не топорщилось. Носки и серые брюки с подтяжками тоже никаких неожиданностей не преподнесли, а вот прочные ботинки показались узковатыми, пришлось слегка изменить форму стопы.
Ерунда, но в глазах так и потемнело. И дальше будет только хуже: чем сильнее вживусь в это тело, тем меньшей властью стану над ним обладать. Через месяц не получится даже убрать родинку или бородавку.
Зачесав волосы на левый пробор, я взял со стола жестяную банку с помадой для волос и тщательно зафиксировал укладку. Поглядел на свое отражение, одобрительно хмыкнул и снял с вешалки серый двубортный пиджак в узкую вертикальную полоску, которая была лишь немногим светлее основного фона. Тот сел так хорошо, будто его шили по моим меркам.
Но не по моим, вовсе нет. Как и ботинки, Софи купила его уже поношенным; одежда Жана-Пьера не должна была казаться слишком новой.
Повязав вызывающе яркий шейный платок, я переложил деньги в новое портмоне, а все оставшиеся после Пьетро Моретти пожитки собрал в холщовый мешок. Затем нацепил кепку, серую, под стать костюму, запер за собой дверь и по узкой темной лестнице спустился на первый этаж.
Двор-колодец был совсем небольшим, сырым и темным, но табличка на стене дома гордо гласила: «Медвежий дворик». Через арку я вышел в глухой переулок, где меж домами были натянуты бельевые веревки с панталонами, брюками и ночными рубашками, и зашагал по узкому проходу. Выкинул мешок с одеждой в мусорку, повернул раз-другой и очутился на оживленном бульваре Грамма.
Там я приподнял над головой кепку, приветствуя симпатичную девушку в платье с узкой-узкой по нынешней моде юбкой, восхищенно присвистнул, и красотка, зардевшись, ускорила шаг. Но улыбнуться в ответ — улыбнулась.
Черт побери! Пожалуй, мне начинало нравиться быть Жаном-Пьером Симоном, весельчаком и дамским угодником!
Пропустив самоходный экипаж с паровым движком, я перебежал через дорогу к газетному киоску, кинул седоусому продавцу монету в полфранка и отобрал стопку разных изданий.
К «Атлантическому телеграфу», «Столичным известиям» и «Вестнику империи» добавил британскую «Дейли Мейл», немного поколебался и все же взял еще и парижскую «Фигаро». Художник Пьетро, как и подобает истинно творческой личности, мало интересовался происходящими в мире событиями, пришло время это упущение исправить.
Сунув свернутые газеты под мышку, я зашагал по бульвару, с интересом поглядывая по сторонам. Раньше в этом районе появляться не доводилось, поэтому все было в новинку. Дома красовались аккуратными балкончиками с цветочными горшками, статуями античных героев и колоннами на фасадах, на бульваре покачивали пожухлой листвой каштаны, в сквере рвался к небу высоченный мраморный обелиск, как водится привезенный из Египта и установленный в честь одной из давным-давно позабытых побед. А может, чьего-то рождения или смерти; разглядывать табличку было недосуг.
Навстречу попался полицейский патруль, и по спине сразу побежал неприятный холодок. Констебли в летних мундирах и фуражках были вооружены пистолетами и дубинками с железными вставками электрических разрядников. К счастью, на меня они не обратили никого внимания.
На небольшой треугольной площади, где сходились две улицы, стояли столики, большинство из них оказалось свободно. Я уселся за один, попросил принести кофе, круассаны и сыр. Ничего более серьезного организм сейчас принять попросту не мог.
Пока готовили заказ, я разложил перед собой газеты и принялся просматривать их, в первую очередь уделяя внимание криминальной хронике и разделам с чрезвычайными происшествиями. Таковых оказалось совсем немало.
При разгоне демонстрации в Дублине погибли два человека и несколько сотен пострадали. Организаторов стачки арестовали, но едва ли это было способно переломить ситуацию.
В самом Новом Вавилоне дела обстояли ничуть не лучше. В пригороде подорвали полицейский броневик и обстреляли прибывший на место происшествия наряд; сообщалось о нескольких раненых стражах порядка и одном убитом. Все свидетельствовало о том, что это очередная акция анархистов, а вот кто стоял за ограблением почтового отделения в самом центре столицы, было доподлинно неизвестно. Главный инспектор Ле Брен возлагал ответственность на подпольную ячейку социалистов, но газетчики не оставили от этой версии и камня на камне, припомнив главе полиции метрополии аналогичные заявления по поводу недавнего налета на отделение «Вестминстерского банка» и нескольких других наделавших много шума грабежей, также оставшихся нераскрытыми.
Весь первый лист «Атлантического телеграфа» традиционно занимали мировые новости, но пограничные стычки в колониальной Африке и напряженность в Иудейском море не заинтересовали меня, в отличие от репортажа о разгоне шабаша в столичных катакомбах. Спецотдел Ньютон-Маркта сообщил о ликвидации трех малефиков и задержании еще пятерых. Большинство из них находились в розыске по обвинениям в антинаучной деятельности, наведении порчи, мошенничестве и даже убийстве.
«Вестник империи» сообщал о планах императрицы Анны посетить церемонию открытия восстановленного лектория «Всеблагого электричества» и устами приглашенных экспертов выражал осторожные сомнения в целесообразности данного шага. Механисты уже провели несколько стихийных митингов и собирались протестовать дальше, даже несмотря на совместный призыв Теслы и Эдисона сохранять спокойствие. Отдельные горячие головы и вовсе поспешили обвинить иерархов общества в предательстве научных идеалов.
Я осторожно пригубил горячего кофе и покачал головой. Еще совсем недавно Новый Вавилон был настоящим оплотом научного мира, но все изменилось с коронацией Анны. Императрица была сиятельной и, помимо доставшегося от рождения таланта, неким неведомым образом обрела воистину сверхъестественные способности; досужие языки даже болтали, будто ее величество стала ангелом. Но это было еще полбеды! Если раньше инфернальные твари, потусторонние создания и малефики держались от столицы как можно дальше, то теперь пришлось создавать специальное полицейское управление для борьбы с порождениями сверхъестественного. Росту политической стабильности это нисколько не способствовало.
На улицу легла густая тень; я поднял взгляд и увидел, как над нами, едва не цепляя гондолой флюгеры, медленно плывет дирижабль с эмблемами полицейского управления. Послышалось приглушенное стрекотание порохового движка, и с соседней улочки на бульвар неспешно выкатился броневик. На нем никаких опознавательных знаков не было, но торчавший над пулеметной башенкой длинный металлический штырь наглядно свидетельствовал о принадлежности самоходного экипажа спецотделу Ньютон-Маркта.
По спине пробежались острые коготки электрических импульсов, в голове зазвучали призрачные голоса.
Едва не расплескав кофе, я очень медленно и осторожно поставил чашку на блюдце, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Не помогло, голову продолжила колоть неприятная пульсация. Я уже ощущал нечто подобное раньше, но никогда — столь остро.
Укол. Порез. Порез. Укол.
Показалось, будто на моей душе выбивает сообщение точками и тире некий невидимый телеграф, накатила тошнота, и перед глазами все поплыло, но стоило лишь броневику проехать мимо уличного кафе, и дурнота начала отступать.
А вот шагавший по тротуару благообразной наружности господин вдруг оступился и упал на четвереньки. Спина его странно изогнулась, послышался явственный хруст суставов и связок. Руки и ноги удлинились, а колени вывернуло назад, странный уродец прыгнул на дорогу и противоестественно длинными скачками помчался прочь.
Водитель броневика ударил по тормозам, и сразу с басовитым гулом начал раскручиваться ствольный блок гатлинга. Но прежде чем пулеметчик открыл огонь, штык на карабине одного из констеблей ослепительно сверкнул, и с него сорвалась длинная искра электрического разряда. Сбитый с ног метким попаданием беглец забился в судорогах, и подоспевшие полицейские сноровисто заковали его в наручники и потащили к броневику.
Когда задержанного проволокли мимо моего стола, удалось в деталях рассмотреть экипировку стражей порядка. Форменные плащи оказались обшиты алюминиевой фольгой, а серые кирасы и шлемы, такое впечатление, что изготовили из титана. Да, скорее всего, так оно и было: алюминий и титан считались «новыми» металлами; в чистом виде их научились получать совсем недавно, и это делало изделия из них непроницаемыми для большинства колдовских чар.
Сбежавшиеся поглазеть на задержание зеваки начали расходиться, но далеко никто уйти не успел: к площади подъехали громоздкие паровые грузовики, и высыпавшие из кузовов констебли перекрыли обе выходившие на нее улицы. Я суетиться не стал и спокойно завтракал, дожидаясь, пока сотрудники спецотдела проверят всех попавших в оцепление горожан.
Вскоре один из полицейских потребовал предъявить документы, и я протянул ему паспорт, а сам спокойно допил остатки кофе. Под шлемом констебля была закреплена сложная система окуляров, которая полностью закрывала левый глаз. Изучив паспорт, полицейский пристально уставился на меня и прикоснулся к виску. Послышался тихий скрип, с которым шестеренки вращали линзы монокля. После секундной заминки констебль сделал пометку в блокноте, вернул паспорт и перешел к следующему столу.
— Это все, мсье? — спросил я.
— Да, можете идти, — откликнулся полицейский.
Я вытер пальцы салфеткой, оставил на столе франк с мелочью и вышел за полицейское оцепление. Газеты выкинул в первую попавшуюся по пути урну. На сегодня новостей с меня было достаточно.
Минут через пять я вышел к ветке паровика, но когда оглянулся на стук железных колес, то лишь досадливо выругался и продолжил шагать по тротуару. Вместо чадящего монстра меня нагонял монстр электрический. Заднюю часть самоходной конки с надписью: «Депре» занимал огромный железный ящик электрической банки.
По спине побежали мурашки. Пусть электричество и отвоевывало все новые и новые области применения, я его не любил и не принимал.
Не видящий дальше собственного носа ретроград?
Вовсе нет!
Я ничего не имел против прогресса и всех этих делающих нашу жизнь проще новомодных веяний, но вот к электричеству относился с настороженностью и опаской. Сам даже не знаю почему…
Впрочем, и хорошо, что решил пройтись пешком. Очень скоро на стене дома мелькнула вывеска: «Сават», и я замедлил шаг.
Сават — это французский бокс, а я француз, так почему бы и нет?
Помимо савата, как явствовало из рекламных надписей, в спортивном зале обучали классическому боксу и джиу-джитсу. Я немного поколебался, потом обогнул театральную тумбу с разноцветными афишами и по узенькой лесенке спустился в полуподвальное помещение, а вскоре уже переодевался в трико и майку. Затем выбрал подходящие по размеру боксерки на плоской жесткой подошве, зашнуровал их и вышел в зал.
Там оказалось немноголюдно, лишь доносились отзвуки глухих ударов из дальнего угла. Но было бы странно застать тут аншлаг в первой половине понедельника.
Невысокий подтянутый блондин в гимнастическом трико подошел минут через пять, окинул меня оценивающим взглядом и протянул не слишком пухлые защитные перчатки.
— Жан-Пьер, — представился я, натягивая их.
— Леон, — сообщил в ответ свое имя тренер и спросил: — Что ты знаешь о савате?
— Кое-что, — неопределенно пожал я плечами. — Просто немного натаскайте меня. Для общего развития.
— Это не бокс, — сразу предупредил Леон. — Основной упор идет на удары ногами. И бьют не только кулаками, но и основанием, и ребром ладони. Глаза, уши, сонная артерия. Это ясно?
Я кивнул.
— Тогда давай посмотрим, с чем тебя едят! — объявил тренер и вдруг ловко пнул меня по щиколотке.
Боксерка больно ударила по кости, от неожиданности я вскрикнул и заскакал на одной ноге.
— Ух!
— Не зевай! — потребовал Леон и поправил меня: — Руки ниже! Ниже, чем в боксе! Придется парировать удары ногами.
— Понял, — пробормотал я, копируя стойку наставника.
Тот попробовал повторить короткий быстрый тычок носком туфли, но на этот раз я был начеку и вовремя отступил. Отступил и едва не пропустил резкий мах ногой! Леон пнул в прыжке, но не слишком сильно, у меня получилось скрутить корпус в сторону и поставить блок.
И сразу — хук в голову!
Угоди перчатка по уху, я уселся бы на пятую точку, но, к счастью, успел закрыть голову предплечьями и ушел в глухую оборону, а потом изловчился разорвать дистанцию резким скачком назад.
Сердце лихорадочно забилось, я замахнулся и нарвался на встречный пинок. Жесткая подошла угодила в бедро, враз оборвав наступательный порыв, и Леон двинул меня рукой в лицо. В самый последний миг я отмахнулся и одновременно дернул голову в сторону; перчатка лишь скользнула по скуле.
— Неплохо! — похвалил тренер и немедленно двинул меня в колено.
Я принял удар на голень, а предплечьем блокировал прямой в голову и сразу попытался контратаковать сам, но Леон резво отступил и пнул меня на полушаге назад. Голень так и взорвалась болью!
Пришлось податься назад, выгадывая время, а тренер неуловимым подскоком оказался рядом и сделал круговой мах, метя ступней в голову. Не став блокировать удар, я просто присел и вновь отступил.
Леон попытался врезать мне по шее, но тут уже я встретил потерявшего осторожность инструктора пинком в щиколотку, пихнул перчаткой под ребра и сразу ткнул локтем в подбородок. Удары вышли не слишком сильными, тренер лишь покачнулся. От выброшенной навстречу ноги мне удалось уклониться без всякого труда, в развороте я провел финт левой и что было сил врезал правой. Открытая ладонь со всего маху угодила по уху, и Леон поплыл.
Я бросился развивать успех, да только ноги вдруг взлетели выше головы, а жесткий удар спиной об пол выбил из легких весь воздух.
Какое-то время я лежал, восстанавливая дыхание, потом приподнялся на локтях и спросил:
— Это ведь был не сават?
— Джиу-джитсу, — ответил Леон и протянул руку, помогая подняться. — Ты слишком хорош для новичка.
Я принял помощь, начал стягивать перчатки и усмехнулся:
— Насколько хорошо?
— Лучше, чем это нужно для саморазвития, — прямо ответил Леон. — Извини, тренировать тебя не возьмусь. Стиль грязный, годится лишь для уличных драк.
Я кивнул, принимая услышанное к сведению.
— Подберешь партнеров для тренировок?
— В любое удобное время.
— А джиу-джитсу?
— Только в следующем месяце. Пришлось набрать женские группы.
— Ах да! — рассмеялся я. — Сильвия Панкхерст!
Лидер британских суфражисток призывала соратниц изучать джиу-джитсу для грядущих столкновений с полицией и тем самым сделала этому экзотическому единоборству неплохую рекламу.
Я попрощался с тренером и ушел в раздевалку. На лодыжках обнаружились багровые кровоподтеки, на скуле темнела ссадина. Но не беда, для образа это просто идеальный штришок.
Морщась от боли в потянутых мышцах, я переоделся и начал приводить в порядок укладку, не жалея при этом помады для волос. Потом договорился с администратором о следующем визите и поднялся на улицу. Дальше шагал уже отнюдь не столь легкой походкой, как раньше. Бросок Леона бесследно не прошел, спину ощутимо ломило.
Пока без всякой спешки ковылял по тротуару, в голове крутились слова тренера.
Уличный задира? Очень интересно…
На перекрестке у проспекта Менделеева я купил в палатке стакан газированной воды без сиропа, осушил его одним махом и попросил налить еще. Пить хотелось просто неимоверно.
Мимо прошла лоточница с папиросами; в обмен на пять сантимов я взял сигарету из коробки с надписью: «Толстой», которую здесь же и прикурил. Но нет — никакого удовольствия не испытал, лишь продрало едким дымом глотку. Раз затянулся и сразу выкинул окурок в урну.
Не зря, выходит, Пьетро табак на дух не выносил. Не мое.
Я окинул пристальным взглядом запруженный самоходными колясками и конными экипажами проспект Менделеева, вздохнул и зашел в книжную лавку. Там приобрел блокнот, пару карандашей и миниатюрный, с лезвием не длиннее мизинца, складной перочинный ножик.
На ходу затачивая один из карандашей, двинулся вдоль дороги, но почти сразу остановился, привлеченный вывеской оружейного магазина «Арес».
Оружие? Оружие!
Почему бы и не приобрести карманный браунинг или «бульдог»? В конце концов, не окажись вчера у оглушенного констебля при себе револьвера, сыщики запросто понаделали бы во мне дырок!
Я поднялся на крыльцо и распахнул звякнувшую колокольчиком входную дверь. Магазин оказался невелик, на стенах были развешены винтовки и гладкоствольные ружья, под стеклами витрин лежали пистолеты и револьверы. Один из прилавков полностью занимало холодное оружие. Там сверкали сталью ножи, трости со скрытыми клинками или титановыми набалдашниками, кастеты, кортики и даже сабли.
Невысокий приказчик с тщательно подстриженной окладистой бородой оторвался от газеты и улыбнулся.
— Чем могу служить, милсдарь?
— Мне бы пистолет, — объявил я. — Карманный.
Продавец без малейших колебаний выложил на прилавок небольшой плоский пистолет с тремя вертикально-расположенными стволами. Точнее, без стволов вовсе — в съемной кассете были закреплены длинные гильзы.
— «Цербер»! Хит продаж! Разлетается, как горячие пирожки! Оптимальные габариты и быстрая перезарядка. Патентованная система Теслы по электрическому воспламенению пороховых зарядов не позволит заблокировать оружие малефикам и адским отродьям! — Приказчик с довольным видом улыбнулся и заявил: — Электричество сильнее магии!
И это было действительно так, но я электричеству не доверял.
Заметив скользнувшую по моему лицу тень сомнения, продавец пожал плечами и достал пистолет куда более массивный, с блоком на шесть стволов.
— Или вот «Гидра»…
— Нет, — покачал я головой. — Мне что-нибудь более традиционное.
— Но по нынешним временам электрическое воспламенение…
— Благодарю, не стоит!
Приказчик поскучнел.
— Браунинг? — пробормотал бородач. Идея продать нечто столь банальное привела его в глубочайшее уныние. — Даже не знаю, что есть в продаже с титановым кожухом затвора… — Но он тут же оживился. — О! Вот посмотрите, модель этого года от фабрики «Зауэр и сын»!
Пистолет оказался небольшим и практически потерялся в моей ладони.
— Тридцать второй калибр, магазин вместимостью семь патронов, — пояснил приказчик. — Разбирается элементарно — достаточно просто скрутить заглушку кожуха затвора и сдвинуть его вперед.
Надавив на защелку, я вынул магазин, повертел в руках и втолкнул его обратно в рукоять.
— Сколько?
— Сорок пять франков.
Я поморщился, но все же достал бумажник.
— И пачку патронов, пожалуйста.
— Настоятельно рекомендую пули с алюминиевой оболочкой, — предложил приказчик.
Против алюминия я никакого предубеждения не испытывал, поэтому кивнул.
— Давайте. И еще дополнительный магазин.
Продавец защелкал костяшками счетов, но сразу отвлекся, стоило только мне обратить внимание на прилавок с холодным оружием.
— Желаете приобрести нож? Есть складные модели с титановым клинком! Испанские навахи, итальянские стилеты…
Столь откровенное желание бородача сбыть хоть что-нибудь из своих запасов покоробило и заставило покачать головой.
— Нет, не нужно, — отказался я, но сразу передумал, выбрал серовато-серебристый кастет с удобным упором для ладони и надписью: «Боксер» и передал его продавцу.
— Посчитайте.
— Алюминиевый? Отличный выбор! — Приказчик просто просиял, сдвинул еще две костяшки счетов и объявил: — С вас пятьдесят восемь франков!
Я отчитал пять красных десяток с портретом Леонардо да Винчи и добавил к ним синюю пятерку с Александром Вольтой, а недостающие три франка набрал мелочью.
Денег после этого в бумажнике почти не осталось.
— Пистолет уже очищен от заводской смазки, — предупредил продавец, выкладывая на прилавок коробку патронов и запасной магазин. — Никакой дополнительной обработки не требуется. — Он открыл толстенный гроссбух и попросил: — Ваши документы, будьте любезны. По новым правилам, мы должны записывать покупателей огнестрельного оружия.
Я передал ему паспорт и снарядил магазин патронами, затем продиктовал адрес проживания и попутно зарядил второй. Пистолет прекрасно поместился в боковом кармане пиджака и особо его не оттопыривал. Если даже кто-то и обратит внимание, то подумает, скорее, о банальном портсигаре.
Распределив по карманам остальные покупки, я забрал паспорт, распрощался с приказчиком и покинул магазин. С высокого крыльца улица просматривалась на два или три квартала, но попутных паровиков видно не было.
Ловить извозчика не стал не столько из-за отсутствия лишних денег, сколько по той простой причине, что на перегруженной телегами и паровыми грузовиками дороге любой экипаж будет двигаться со скоростью пешехода.
Спешить было некуда; я уселся на лавочку в тени раскидистого платана, достал блокнот и начал по памяти зарисовывать нагрянувших в клуб полицейских. Точнее — попытался зарисовать. Карандаш в пальцах лежал совершенно непривычным образом, и линии получались короткими, резкими и отрывистыми.
Я в раздражении вырвал лист и выкинул его в мусорную урну. Затем повторил набросок на следующем, но в итоге вырвал и его. Что-то было не так, что-то мешало.
Закусив кончик карандаша, я пару минут обдумывал ситуацию, потом тряхнул кистью и вновь принялся рисовать. Но на этот раз уже не копировал манеру Пьетро Моретти, а просто кидал штришок к штришку, и очень скоро в блокноте возник портрет детектива-констебля, отправленного в нокаут перед кабинетом Софи.
И все бы ничего, да только рисунок оказался выполнен едва ли не с фотографической точностью, и назвать это искусством не поворачивался язык. Но для кулачного бойца получилось очень даже неплохо…
Когда послышался пронзительный гудок паровика, я закрыл блокнот и сунул его во внутренний карман пиджака, затем поднялся со скамейки и решительно шагнул на проезжую часть. Пропустил размеренно чихавшую пороховым движком самоходную коляску, проскочил перед медлительным паровым грузовиком и едва не угодил под копыта пары белых, в яблоках лошадей. Сидевший на козлах открытого экипажа извозчик покрыл меня матом; я ответил ему тем же и запрыгнул на заднюю площадку катившего по рельсам паровика.
Кондуктор в темно-синей униформе, кожаный ремень которой оттягивала кобура с табельной «Гидрой», принял у меня плату за проезд и предложил пройти от дверей вглубь вагона. Я так и сделал, ухватился за поручень и покатил в клуб.
Клуб «Сирена» занимал просторный трехэтажный особняк на пересечении Ньютонстраат и переулка Гюйгенса, в квартале от набережной канала Меритана. Район этот к фешенебельным было не отнести, но заглядывать сюда респектабельная публика нисколько не опасалась даже вечерами. Благодаря близости Ньютон-Маркта на улицах было спокойно и днем и ночью, да и большинство посетителей по окончании представлений разъезжалось домой на извозчиках.
Когда паровик вывернул на площадь Ома, я спрыгнул на брусчатку и, оставив полицейское управление за спиной, зашагал по Ньютонстраат. Прошел пару кварталов и оказался у перекрестка, на противоположной стороне которого возвышался дом с вывеской De la Sirene. С размещенной у входа афиши прохожим улыбалась нарисованная мною Ольга Орлова, и сразу неуютным ознобом накатила неуверенность. Показалось вдруг, будто вот-вот послышится требовательный свист, набегут полицейские, скрутят и уволокут в участок. Но не набежали и не уволокли, конечно же нет. Постовой на перекрестке с беспечным видом продолжил крутить в руках дубинку и в мою сторону даже не взглянул.
Я с облегчением перевел дух и зашел в пиццерию. За прилавком стоял дородный хозяин закусочной — Марио, его черные усы задорно топорщились в стороны, будто стрелки на циферблате часов.
Пьетро Моретти непременно поздоровался бы с соотечественником и пропустил с ним стаканчик кьянти или рюмочку граппы, я же молча прошел к установленной в углу кабинке с телефонным аппаратом и прикрыл за собой дверцу. Позвонил по прямому номеру в кабинет Софи, а когда та ответила на вызов, представился:
— Это Жан-Пьер…
— Где тебя черти носят? — прошипела кузина. — Ты мне нужен! Прямо сейчас!
— Буду через пару минут.
— Только воспользуйся черным ходом! — предупредила Софи и повесила трубку.
Я вытащил из кармана пистолет и дослал патрон, сунул «Зауэр» обратно и лишь после этого покинул телефонную будку. Мимоходом кивнул владельцу заведения и вышел на улицу, а там огляделся по сторонам куда внимательней, чем прежде.
Перекресток, на котором стоял трехэтажный каменный особняк клуба, был не самым оживленным; дальше Ньютонстраат упиралась в канал, поэтому телеги и самоходные коляски заворачивали сюда не слишком часто, а извозчики подъезжали уже ближе к вечеру. Пока что большинство магазинов в окрестных домах еще не открылось, да и закусочные работали далеко не все. Где-то мыли витрины, где-то лишь поднимали жалюзи.
Прохожих на улице оказалось совсем немного, все они спешили по своим делам, на одном месте торчал только постовой. Еще неподалеку маячил продавец газет, но он маячил тут каждый день. Как и дворник, что заканчивал подметать тротуар.
Я шагнул на дорогу и в этот момент к особняку подъехал открытый экипаж, на заднем сиденье которого вольготно расположились два прекрасно известных мне персонажа: Большой Джузеппе и его подручный Эннио по прозвищу Малыш. Впрочем, «малышом» тот мог показаться лишь на фоне своего грузного и кряжистого спутника, а на деле не уступал мне ни ростом, ни шириной плеч.
Джузеппе и Эннио были бандитами и верховодили в шайке сицилийцев, промышлявшей вымогательством, контрабандой и торговлей наркотиками. Муж Софи вел с ними какие-то дела, а вот сама она их на дух не переносила. И никогда на моей памяти с ними не работала.
Так какого черта?! Что изменилось теперь?
Перебежав через проезжую часть, я повернул за угол, дошел до узкого прохода между домами и юркнул в него. Там сразу сорвался на бег и очень скоро очутился у крыльца черного хода. Дальше начинались огороженный высоким забором задний двор клуба и подворотня соседнего жилого дома.
Взлетев по ступенькам, я лихорадочно заколотил молоточком, и дверь сразу распахнулась, но ее проем оказался полностью перегорожен массивной фигурой вышибалы. Бритая наголо голова громилы блестела от восковой мази, под сплющенным носом чернели щеголевато закрученные усы, а грудная клетка больше напоминала бочонок; пиджак легонько потрескивал при каждом движении охранника. Некогда он выступал цирковым борцом, да и сейчас формы не растерял, выглядел мощным и грозным.
— Жан-Пьер? — поглядел на меня вышибала с нескрываемым сомнением.
— Он самый, — улыбнулся я. — Ты Лука, да? Кузина предупредила обо мне?
Громила посторонился и объявил:
— Проходи.
— Она в кабинете? — уточнил я, шагнув за порог.
— Я провожу.
Лука задвинул засов и повел меня через служебные помещения.
В клубе уже вовсю шла подготовка к вечернему представлению, бегали с охапками разноцветных нарядов костюмеры, возились с щетками полотеры. Дверь общей гримерной оказалась распахнута настежь, и я успел бросить взгляд на прихорашивавшихся там красоток из кордебалета.
— Да тут настоящий малинник! — рассмеялся я, но Лука никак на это замечание не отреагировал. Его бесстрастное лицо казалось вырубленным из куска гранита.
У кабинета владелицы клуба уже пританцовывал от нетерпения жилистый и смуглый Гаспар по прозвищу Матадор — невысокий испанец, быстрый словно мангуст. При нашем появлении он сунул в карман немалых размеров наваху, которой играл до того, и прошипел:
— Лука, где вас черти носят?! Они давно внутри!
— Ну вот, мы здесь, — пробасил громила.
Гаспар нервно рассмеялся, поправил высокий стоячий воротничок сорочки, из-под которого выглядывал краешек уродливого шрама, и вновь сунул руку в карман к любимой навахе.
— Не дергайся, Матадор! — попросил его Лука — и попросил вовсе неспроста. Гаспар и в самом деле был слегка… неуравновешенным. Некогда он участвовал в боях с быками, но одна-единственная ошибка положила конец карьере матадора, превратив расчетливого бойца в дерганого неврастеника.
— Давай же! — поторопил меня Матадор. — Чего ты ждешь?!
Я приложил к губам указательный палец, призывая его к молчанию, и прислушался, но из кабинета не доносилось ни звука. Тогда постучался и сразу толкнул дверь, не дожидаясь ответа.
— Кузина! — громогласно объявил я, шагнув в комнату, и замер на пороге. — О-о-о… У тебя гости?
— Заходи, Жан-Пьер! — поспешно пригласила меня Софи и незаметно для бандитов прикрыла верхний ящик рабочего стола.
Большой Джузеппе развалился в глубоком кресле, его подручный стоял у выходившего на улицу окна. Дорогие костюмы обоих были пошиты на заказ, заколки для галстуков и запонки сверкали благородным золотом. Так и не скажешь, что перед тобой головорезы, но взгляни в глаза — и не ошибешься, они самые.
На меня сицилийцы посмотрели мрачно и даже недобро. Предупреждая вопросы, Софи с улыбкой произнесла:
— Позвольте представить, мой кузен Жан-Пьер.
Большой Джузеппе задумчиво потер черневший бритой щетиной подбородок и нахмурился.
— Мы о делах говорим — нет? Не о твоей семье, правильно?
Софи беспечно рассмеялась.
— Продолжай, Джузеппе, прошу тебя. У меня нет секретов от кузена.
Я прикрыл за собой дверь и прислонился плечом к стене, не став проходить вглубь комнаты. Сицилиец взглянул на меня еще пристальней прежнего и усмехнулся.
— Вижу, ты поняла наконец, что клуб нуждается в твердой мужской руке?
Снисходительность головореза покоробила меня, но я не стал возмущаться или выказывать недовольство и лишь широко улыбнулся.
— Нет, вовсе нет, — поправил я Джузеппе. — Просто присматриваю, чтобы здесь никто больше не умер. — И после едва заметной паузы добавил: — Случайно.
Эннио напрягся и отступил от окна, его лицо перекосила нехорошая ухмылка. А вот Большой Джузеппе лишь кивнул, принимая мои слова к сведению. Он закурил, кинул прогоревшую спичку на пол и перешел к делу.
— Ты вся в долгах, дорогуша, — прямо заявил сицилиец. — Клуб прогорает. Я предлагаю выход.
Софи поморщилась.
— Торговать наркотиками? Нет, это не для меня.
— Наркотиками? — возмутился Джузеппе. — Это просто кокаин! Он белый как снег и такой же безобидный! Половина твоих завсегдатаев будет просто счастлива разнообразить им свою скучную никчемную жизнь!
— Нет, — твердо ответила Софи и скрестила руки, давая понять, что разговор окончен.
Сицилиец подался вперед, и кресло жалобно скрипнуло под его весом.
— Готова лишиться клуба из-за своей принципиальности? — спросил бандит. — Вылетишь из бизнеса — и ты никто! О тебе не вспомнят уже на следующий день после закрытия «Сирены»!
— Не все так плохо, как это видится со стороны.
Джузеппе развел руками и поднялся на ноги.
— Советую прислушаться к голосу разума. Время еще есть. Немного, но есть, — заявил он напоследок и направился к выходу, явно намереваясь оттереть меня в сторону плечом, но я вовремя посторонился и распахнул дверь. Большой Джузеппе кинул на меня недобрый взгляд исподлобья и вышел в коридор. Подручный молча последовал за ним.
Насколько знаю эту публику, сильнее давить на Софи сицилийцы не стали только из-за моего присутствия. Пока что я был для них темной лошадкой, но они еще вернутся со своим предложением, и вернутся скорее рано, чем поздно.
Выглянув в коридор, я кивком отправил вышибал проводить незваных гостей, а сам вернулся в кабинет и прикрыл за собой дверь.
— И что это было? — поинтересовался после этого у кузины.
— Ты же слышал! — всплеснула та руками. — Хотят втравить нас в свои грязные делишки.
Я хмыкнул.
— Это они подослали к тебе легавых?
— Что? — удивилась Софи. — Нет! Конечно же нет! Будь у Джузеппе выход на Ньютон-Маркт, он бы вел себя совсем иначе! Просто решил воспользоваться ситуацией. Эта сволочь не упустит возможности половить рыбку в мутной воде!
Я кивнул и прошелся по кабинету, разглядывая обстановку. Письменный стол, напротив — пара удобных кресел, камин с бронзовыми часами на полке, диванчик у стены, занавешенные плотным тюлем окна, из которых просматривался весь перекресток.
Сбоку от камина висел портрет графа Гетти — мужа Софи. Он был той еще сволочью, и я — а точнее конечно же Пьетро! — не раз и не два предлагал повесить на это место одну из собственных работ, но Софи всякий раз отвечала отказом. А просто снять портрет не было никакой возможности, поскольку за ним скрывалась дверца вмурованного в стену сейфа.
— Что-то не так? — присмотрелась ко мне хозяйка кабинета.
Я уселся в кресло и забарабанил пальцами по полированным подлокотникам.
— Если не Джузеппе прислал легавых, тогда кто? Что им было нужно?
— Да какое это сейчас имеет значение?
— В следующий раз меня может не быть рядом. Ты точно хочешь вновь оказаться с задранной юбкой?
Софи слегка покраснела, скорее не от смущения, а от злости, и положила руку на грудь, словно пыталась отгородиться от неприятного воспоминания. Сегодня она надела скромное серое платье без декольте, но его покрой лишь подчеркивал стройную фигуру.
— Софи! — повторил я.
— Такого больше не повторится! — ответила кузина после явственной заминки.
— Почему нет?
— Им просто были нужны деньги.
— В самом деле? Что за вздор?! Всем известно, что ты на мели!
Софи отошла к буфету и налила себе шерри.
— Будешь? — предложила она и мне.
— Нет, — отказался я. — Так чего они хотели от тебя? Что точно сказали?
Софи отпила шерри и отрешенно посмотрела в окно.
— Они потребовали открыть сейф, — сообщила кузина после долгой паузы.
Я обернулся, и Марко Гетти посмотрел на меня с портрета с нескрываемой укоризной. У него были на то причины.
— Сейф?
— Да, сейф.
Я поднялся на ноги, взял Софи за руку и развернул к себе.
— Так почему ты его просто не открыла? Никаких денег там и в помине нет, мне ли не знать!
Кузина высвободилась и попросила:
— Не дави на меня, Жан-Пьер!
Но я поступил ровно наоборот.
— Почему ты не отперла сейф, прежде чем тебя разложили на столе?
— Все случилось слишком быстро!
— Вздор!
— Это не твое дело!
Я указал на пол.
— Два трупа, Софи! На моих руках — два дохлых флика! Я должен знать, что происходит!
Кузина выпила остатки шерри и вновь отвернулась к окну.
— Нельзя было открывать сейф. Просто нельзя.
Я подступил к ней со спины и обнял за плечи.
— Почему? Что там хранилось такого страшного?
— Фотографии.
— Какие фотографии, Софи?
— Из кабинетов третьего этажа.
Хозяйка клуба резким движением высвободилась, отошла к бару и вновь налила в стакан шерри, на этот раз — куда больше прежнего.
— Не будем об этом! — потребовала она.
Я опустился в кресло и стиснул пальцами подбородок.
На первом этаже особняка были обустроены концертный зал и буфет, на втором проводились приемы для привилегированной публики, а на третий могли попасть лишь немногие избранные, их гостьи да еще время от времени — девицы из кордебалета. Никаких денег, никакого принуждения. Господам хотелось развлечений, танцовщицы нуждались в знакомствах и богатых покровителях. Так было заведено еще графом Гетти, и у Софи не имелось возможности поменять устоявшийся порядок вещей. Не все зависело только от нее.
— Ты кого-нибудь шантажировала? — пришел я к самому логичному в этой ситуации выводу. Общественная мораль подобного времяпрепровождения категорически не одобряла, а завсегдатаи третьего этажа были один известней другого. Кому-то огласка сломала бы карьеру, кому-то — разрушила брак. Богатые готовы дорого заплатить за спокойствие, но стоит перегнуть палку — и жди беды.
— Шантаж?! — Софи обожгла меня возмущенным взглядом. — За кого ты меня принимаешь?
— А кто еще мог прислать полицейских?
— Я ни у кого не вымогала денег! Это же чистой воды безумие! Все равно что собственноручно подписать себе смертный приговор!
— Тогда зачем тебе снимки?
— Для страховки! Ты знаешь, что это за люди! Ты знаешь, на что они способны!
Я знал. Но еще я знал о плачевном состоянии финансов клуба и потому недоверчиво покачал головой.
— Не тебе ставить под сомнение мои слова, Жан-Пьер! — заявила тогда Софи, и в ее голосе зазвенел металл. — Реши я заняться вымогательством, ты бы узнал об этом первым! Кто бы еще помогал мне с этим, если не ты?
Я принял этот аргумент и вздохнул.
— Прости.
— Выпей вина и успокойся.
Но нет, успокаиваться я не собирался.
— Кто делал снимки? Быть может, это фотограф навел полицейских?
— Фотографии остались от Марко, снимал он сам. Никто о них не знает. Это просто совпадение!
Я лишь поморщился, потом склонил голову набок и задумчиво произнес:
— Снимки… Да, кстати! А мои снимки? Ты сохранила их?
— Ох, Жан-Пьер, к чему ворошить прошлое?
— Так сохранила или нет?
— Они абсолютно бесполезны! Лица разобрать невозможно! Никто не сможет тебя опознать!
— Я хочу их видеть! — решительно объявил я, поднимаясь из кресла.
— Сегодня мне будет не до этого.
— А завтра?
— Хорошо, ты их получишь, — сдалась кузина, уселась за стол и вытащила из ящика толстенный гроссбух. — Товар привезут ночью, — предупредила она меня после этого. — Договорись со всеми заранее.
— Договорюсь, — пообещал я.
Софи кинула на стол две пачки десятифранковых банкнот, добавила еще пару сотен сверху и попросила:
— Распишись!
Макнув стальное перо в чернильницу, я поставил в нужной графе неразборчивую закорючку. Две тысячи франков выделялись на покупку строительных материалов для ремонта здания. Эта сумма выбивала в бюджете клуба немалых размеров брешь, но, если все пойдет по плану, очень скоро деньги вернутся сторицей и Софи покажет их в балансе, приплюсовав к выручке от продажи билетов. Придется заплатить налоги, зато ни у кого не возникнет вопросов, откуда взялись средства на погашение очередного платежа по закладной.
— Держи, — протянула мне кузина связку ключей и попросила: — Осторожней там, хорошо?
— Думаешь, сицилийцы что-то пронюхали?
— От них всего стоит ожидать, — сказала Софи, открыла верхний ящик стола и переложила из него в дамскую сумочку двуствольный дерринджер двадцать пятого калибра.
— Это точно, — со вздохом признал я, убирая ключи в карман.
— Все, мне пора бежать! — объявила кузина. — Надо еще сделать прическу и маникюр. Ты понадобишься мне на приеме, никуда не пропадай.
— Хорошо.
Софи шагнула из-за стола, но вдруг замерла на месте.
— Да! — как-то очень неуверенно произнесла она. — В четыре часа придет один человек, будет расспрашивать о вчерашнем происшествии. С тобой он тоже поговорит.
— Зачем это? — насторожился я.
— Маркиз Арлин весьма обеспокоен полицейским произволом, он поручил заняться этим одному своему хорошему знакомому из Третьего департамента Ньютон-Маркта.
Маркиз Арлин был одним из самых известных посетителей «Сирены». В качестве председателя императорской комиссии по промышленности маркиз пользовался влиянием ничуть не меньшим, чем иные члены кабинета министров, и стремление проверить, не копают ли под него политические оппоненты, представлялось мне в сложившейся ситуации вполне логичным. Кроме того, насколько я понял из обмолвок Софи, некоторое время назад маркиз неофициально вложил в клуб немалую сумму, чем помог ему удержаться на плаву. Не считаться с этим обстоятельством было нельзя.
— Кого Арлин попросил об одолжении? — уточнил я.
— Некоего инспектора Морана.
— Так делу дали официальный ход?
Софи покачала головой.
— Нет, все неофициально. Главное, не сболтни лишнего.
— Как я могу? Меня здесь вчера еще не было.
— Отнесись к этому серьезней! Моран из Третьего департамента, он не мальчик на побегушках у маркиза, а действительно его хороший знакомый!
— Как раз их профиль, — хмыкнул я.
Третий департамент занимался не только контрразведкой, отловом малефиков и противодействием пропаганде религиозных фанатиков, но и выведением на чистую воду своих запятнавших честь мундира коллег.
Софи встала у зеркала, поправила черные локоны, огладила воротник платья.
— Два года назад Бастиан Моран на несколько дней возглавил Ньютон-Маркт. Стефан Фальер, тогдашний министр юстиции, назначил его по прямому указанию герцога Логрина. Знаешь, чем все закончилось?
— Знаю, — подтвердил я.
Затеявший дворцовый переворот регент был испепелен императрицей, а министр юстиции не стал дожидаться суда и пустил себе пулю в лоб.
— Моран вышел сухим из воды, — сообщила Софи. — Его просто не утвердили в должности и понизили до инспектора, но не уволили и не сослали в провинцию. Весьма изворотливый деятель, надо полагать. Осторожней с ним.
— Да уж постараюсь, — пообещал я, вслед за кузиной вышел в коридор и указал охранникам: — Глаз с нее не спускайте.
Лука и Гаспар синхронно кивнули и потопали вслед за хозяйкой.
Я же запер кабинет, сунул полученное от Софи кольцо с ключами в карман и отправился на обход клуба, благо до вечернего представления времени оставалось с избытком.
В фойе клуба дежурил Антонио. Высокий светловолосый красавчик с голубыми глазами и ямочкой на подбородке пользовался неизменным успехом у танцовщиц из кордебалета и слыл записным сердцеедом, но с гостьями себе никогда лишнего не позволял, был безупречно предупредительным, и не более того. Как-то раз Софи упомянула, что охранника вышибли из армии за интрижку с женой командира, и он дал себе зарок не повторять прежних ошибок.
Когда я подошел, Антонио посмотрел на меня с нескрываемым сомнением и язвительно поинтересовался:
— Говорят, теперь ты здесь главный?
— Если речь идет о главном мальчике на побегушках, то да, так оно и есть, — рассмеялся я в ответ.
— Хозяйка никогда о тебе не говорила.
— У нас не те отношения с кузиной, чтобы отправлять друг другу открытки на именины, — пожал я плечами. — Ты здесь один?
— Жиль курит на улице.
Жилем звали неприметного коротышку с крупным носом и вечно сонными глазами. Он мало говорил и казался не слишком сообразительным, но, когда охранники собирались за карточным столом, легко обчищал всех остальных. Чем коротышка занимался до того, как устроился в «Сирену» вышибалой, никто толком не знал; на работу его принимал еще граф Гетти.
Антонио отвернулся к зеркалу, достал расческу и спросил:
— Сицилийцы настроены серьезно?
— Не думаю, — покачал я головой. — Но с ними никогда наперед ничего нельзя сказать, поэтому держи ухо востро. Премьера должна пройти без сучка без задоринки.
Охранник кивнул, давая понять, что принял мое предупреждение всерьез.
— И да — сегодня ночью забираем товар, — сообщил я. — Собираемся после закрытия.
— Ого! Так ты в деле? — удивился красавчик.
— В деле. И что с того?
— Ничего, просто… странно это, — пожал Антонио плечами. — Появился из ниоткуда и вот уже знаешь все и обо всех. — Он покачал головой и повторил: — Странно.
— Может, кузина никогда и не говорила обо мне, — ответил я с обезоруживающей улыбкой, — но она мне доверяет. Это главное. Ясно?
— Ясно. А что с Моретти? Говорят, он укокошил двух полицейских и подался в бега?
— Пьетро — большой мальчик и способен сам о себе позаботиться.
Я хлопнул вышибалу по плечу и прошелся по фойе. Дальнюю стену занимало изображение лесной поляны с кружащими в танце обнаженными нимфами. Неподготовленному зрителю подобная картина могла показаться излишне фривольной, но от нападок моралистов ее спасал античный сюжет. Грань между приличным и неприличным в нашем обществе удивительно… тонка.
Не задерживаясь у картины, я свернул в боковой коридор и отправился на кухню. Пьетро предпочитал питаться в окрестных закусочных, но мне, как родственнику хозяйки, скромничать было не с руки. Не обращая внимания на неодобрительный взгляд шеф-повара, я снял пробу с готовящегося для вечернего приема угощения и выставил вверх большой палец. Шеф похвалы не оценил и велел убираться с кухни немедленно.
— Спокойствие, папаша! — улыбнулся я в ответ. — Только спокойствие!
Дядечка в белом халате и высоком поварском колпаке задохнулся от возмущения, чем я и поспешил воспользоваться. Откромсал пару кусков от копченого окорока, взял булку свежего хлеба и юркнул за дверь, не забыв ухватить по дороге уже откупоренную бутылку красного вина, которое явно намеревались использовать для приготовления соуса.
В клубе я оставаться не стал, отпер полученными от Софи ключами дверь на чердак и выбрался через слуховое окошко на крышу. Там устроился рядом с печной трубой, разложил еду на газете и принялся без спешки обедать, попутно разглядывая раскинувшийся во все стороны город.
Дул несильный ветер, в затянутом серой дымкой и облаками небе медленно дрейфовали дирижабли. Над Старым городом летательных аппаратов было непривычно много: там, постепенно прирастая этажами, тянулся ввысь императорский дворец.
Острословы уже успели окрестить это строение Новой Вавилонской башней, но лично я не видел в желании ее величества стать немного ближе к небу ровным счетом ничего предосудительного. И сам не без греха, что уж там говорить…
Запрокинув голову, я приложился к бутылке и сделал долгий глоток вина, потом достал карандаш и блокнот. Но зарисовал не окрестные виды, а навестивших клуб сицилийцев. Лица, очертания фигур, движения.
Просто так, на всякий случай. Вдруг на что сгодится…
Спустился я с крыши, когда уже начало вечереть. Прошелся по клубу, наблюдая за приготовлениями к представлению, проверил, как обстоят дела у охраны, потом заглянул в общую гримерную. Танцовщицы накладывали макияж и только-только начинали переодеваться в сценические наряды, большинство девушек пока еще расхаживали в коротеньких халатах, а некоторые и вовсе ограничились лишь кружевными панталонами.
Одна такая полуголая красотка стояла у самого входа; я не удержался и шлепнул ладонью ей чуть ниже спины. Девица взвизгнула, застигнутые врасплох танцовщицы закрылись руками и полотенцами, загомонили, требуя убираться прочь.
— Привет-привет! — беспечно улыбнулся я, но на всякий случай все же отступил к двери. — Я Жан-Пьер, кузен госпожи Робер!
Крики смолкли, в глазах девушек появился интерес. Кто-то как бы невзначай принял соблазнительную позу, кто-то позволил слегка соскользнуть полотенцу и распахнуться халатику. Одна рыжая чертовка после моих слов и вовсе стала не столько закрывать ладонями груди, сколько приподнимать их, выставляя напоказ.
Я сделал вид, будто ничего не заметил, и объявил:
— Кузина попросила присмотреть в клубе за порядком, поэтому если у кого-то вдруг возникнут проблемы, например, начнет приставать излишне ретивый ухажер, не скромничайте и сразу зовите меня. Помогу, чем смогу.
— Будешь провожать домой? — поинтересовалась рыжая кокетка.
— И даже в кроватку уложу, если понадобится, — с усмешкой подтвердил я. — Главное, не тяните! Всем все ясно?
Я дождался утвердительных кивков, вышел в коридор и наткнулся там на Гаспара.
— Жан-Пьер! — окликнул меня испанец. — Пришел какой-то странный тип, госпожа Робер просит тебя им заняться.
— Кто такой?
— Какой-то Моран. Никогда его раньше не видел.
— А! — сообразил я, о ком идет речь. — Где ты его оставил?
— В холле.
— Идем!
К этому времени уже начали подходить первые зрители. Антонио и Жиль сверялись со списками и запускали их внутрь. Сегодня была закрытая премьера, и случайных людей в клубе не ожидалось, но полицейский на фоне избранной публики нисколько не выделялся.
— Вон, у зеркала, — подсказал Гаспар.
Инспектор Моран оказался худощавым господином средних лет в отлично пошитом вечернем костюме; в петлице пиджака алела гвоздика, из нагрудного кармана выглядывал аккуратный треугольник белого платка. Аристократическое лицо сыщика было худым и бледным, с высокими, круто заломленными бровями, прямым носом и тонкими бледными губами. Напомаженные волосы он зачесал назад.
Я подошел и радушно улыбнулся:
— Мсье Моран?
Инспектор нисколько не походил на полицейского, а скорее напоминал театрального критика или даже бездельника из театральной богемы, но стоило ему только повернуться ко мне, и от пристального взгляда колючих серых глаз враз сделалось не по себе.
— С кем имею честь? — поинтересовался Моран, и поинтересовался, надо сказать, весьма холодно, но я и не подумал разыгрывать смущение.
— Я Жан-Пьер, кузен мадам Робер. Она попросила вам здесь все показать.
Инспектор взял со столика кожаную папку и попросил:
— Проводите меня в кабинет госпожи Робер.
— Ее сейчас нет…
— Не важно! — отрезал Моран и уже несколько мягче добавил: — С ней я побеседую позже, а сейчас просто хочу осмотреть… место происшествия.
— Как скажете. Нам сюда…
Взмахом руки я отпустил наблюдавшего за нами со стороны Гаспара и провел сыщика к кабинету Софи. Отпирать его не понадобилось, Моран просто огляделся в коридоре и спросил:
— Это ближайший путь из зала?
— Так и есть.
— А где работал Пьетро Моретти? Не вчера, а вообще. Была у него постоянная студия?
— Это в другом крыле здания. Идемте.
Я повел инспектора по коридору, а тот вдруг хмыкнул.
— Вы разве здесь не первый день? Хорошо ориентируетесь в этом лабиринте.
— Успел пробежаться, — беспечно ответил я, отпирая нужную дверь. — Не собираюсь терять место из-за какой-нибудь дурацкой оплошности. Если разочарую кузину, она запросто выгонит меня взашей, несмотря на родство.
— И все же она доверяет вам…
— Вы о ключах, мсье? — Я тряхнул кольцом. — Ну да, доверяет. Кровь не вода, знаете ли.
Инспектор прошел в мастерскую, а я остался стоять на пороге. Сыщик на миг замер посреди студии, потом откинул занавес с одного из полотен и задумчиво заломил крутую бровь.
— Что скажете?
Я подошел, взглянул на картину с тремя танцовщицами и пожал плечами.
— Ничего в этом не понимаю, но как по мне — ему повезло с натурщицами!
Моран снисходительно улыбнулся и начал осматривать незаконченные работы. Многие из них оказались выполнены в стиле абстракционизма, их черно-красно-оранжевыми тонами Пьетро пытался раскрыть тему огня. Другим его постоянным сюжетом выступали ночная река и черный, едва различимый дом на заднем плане, но хватало и обнаженной натуры. По правде, таких картин было больше всего.
— Госпожа Робер состояла в отношениях с Пьетро Моретти? — спросил сыщик некоторое время спустя.
— С чего вы взяли? — опешил я от неожиданности.
— На некоторых полотнах она изображена обнаженной, — пояснил свой интерес инспектор. — А кроме того, как еще безвестный художник мог оплачивать аренду мастерской?
— Об этом вам лучше спросить у кузины.
— Спрошу, — кивнул Моран. — Так где, говорите, я могу опросить персонал?
— Здесь?
— Не самое подходящее помещение.
Я на миг задумался, потом вспомнил о кабинете графа Гетти на втором этаже и попросил:
— Следуйте за мной.
Кабинет супруга Софи встретил нас полумраком. Сюда редко кто заглядывал, и окна закрывали плотные шторы. Их я первым делом и отдернул, запустив в просторную комнату лучи заходящего солнца. Пыль здесь протирали каждую неделю, поэтому никакой дополнительной уборки не понадобилось.
— Проходите! — пригласил я внутрь инспектора. — С кем хотите поговорить?
Моран переступил через порог и внимательно оглядел обстановку. Рабочий стол с висевшим на стене за ним пейзажем сыщик по какой-то причине забраковал и остановил свой выбор на одном из кресел у камина. Уселся в то, что было развернуто высокой спинкой к окну, и почти растворился в густой тени. На свету остались лишь убранные на подлокотник руки; в перстне заискрился крупный желтый бриллиант.
— Морис Тома, знаете такого? — спросил Моран.
— Нет, мсье, — ответил я, но сразу прищелкнул пальцами, будто поймал нужное воспоминание. — Буфетчик?
— Он самый. Приведите его. И передайте пепельницу.
Получив хрустальную пепельницу, сыщик достал пачку «Честерфилда» и закурил, а я отправился за буфетчиком. Тот командовал официантами и следил за правильной сервировкой столов, но, памятуя о распоряжении хозяйки, отказаться от общения с нашим гостем не посмел. Только пробурчал под нос какое-то ругательство и на миг задержался у зеркала. Разгладил выглядывавший из-под фрака черный жилет и слегка сдвинул в сторону черную же бабочку. Думаю, поправил бы и прикрывавший лысину парик, но при мне делать это постеснялся.
Я привел буфетчика в кабинет графа, и Морис замялся на пороге, не решаясь ступить внутрь.
— Присаживайтесь, любезный! — указал тогда инспектор на кресло напротив. — Жан-Пьер, не уходите. Хочу, чтобы вы присутствовали при беседе. Я ведь здесь неофициально…
При этих словах буфетчик встрепенулся и напомнил:
— Я все рассказал в Ньютон-Маркте! Под протокол!
— Знаю, я читал, — спокойно подтвердил Моран и требовательно взглянул на меня. — Жан-Пьер?
С обреченным вздохом я прикрыл дверь и уселся за рабочий стол графа. Упоминание сыщиком неофициального статуса беседы убедительным мне нисколько не показалось. Третий департамент обычно не обременял себя формальностями, если вдруг решал сунуть нос в чужие дела.
Бастиан Моран затушил сигарету о дно пепельницы и спросил:
— Морис, когда вы вчера уходили, кто оставался в клубе?
— Госпожа Робер, ночной сторож и художник, Пьетро Моретти, — ответил буфетчик без малейшей заминки. — Вчера был выходной, клуб не работал. Я готовился к сегодняшнему приему.
— А танцовщицы, музыканты, хореограф? Никто из них не мог задержаться?
— Репетиция закончилась раньше. Перед уходом я обошел все помещения и погасил светильники, на глаза никто не попался.
— Вы затушили все светильники?
— Несколько осталось гореть в зале, где работал Пьетро. Он обещал погасить их сам.
— Но не погасил?
— Нет.
Я не понимал, к чему клонит инспектор, а тот, казалось, и сам этого не знал и задавал вопросы исключительно наобум. Какое-то время Моран молча постукивал кончиками пальцев по подлокотнику, а Морис как завороженный следил за искоркой вставленного в перстень бриллианта. Но потом буфетчик скинул оцепенение и забеспокоился.
— Сегодня очень важный день, мне нужно работать!
— Не беспокойтесь, надолго вас не задержу, — уверил его сыщик и произнес: — Согласно показаниям прибывших на место преступления констеблей светильники в зале продолжали гореть.
— Так я же говорю, — всплеснул руками Морис Тома, — я не погасил их, потому что Пьетро еще оставался работать!
— Но их не погасил и художник. А он бы непременно сделал это, если бы собрался уходить. Так?
— Не понимаю, почему это так важно, — признался сбитый с толку буфетчик.
— Просто интересно, — мягко улыбнулся Бастиан Моран. — Скажите, когда вы покидали клуб, не заметили на улице никого подозрительного?
— Нет.
— Никто не стоял у входа?
— Я никого не видел.
— Хорошо, можете идти.
Я выпустил буфетчика из кабинета, прикрыл за ним дверь и спросил:
— Кого звать теперь?
— Пожалуй, никого, — решил вдруг Моран. — Но у меня есть несколько вопросов к вам.
— Задавайте, — разрешил я со спокойным сердцем, поскольку скрывать Жану-Пьеру от полицейских было нечего.
И все же сыщик сумел удивить: он начал с того, что потребовал мой паспорт. Изучил его, уделяя особое внимание отметкам о пересечении границы, и как бы невзначай поинтересовался жизнью в колониальной Африке, а попутно что-то записал в блокнот. Затем Моран пожелал выяснить, чем я занимался два месяца, прошедшие с моего прибытия в Новый Вавилон.
— Пил, гулял, искал работу, — пожал я плечами, разваливаясь в кресле.
— Почему же не обратились к кузине?
Я рассмеялся.
— Мсье! У кузины своих забот полон рот. Она в долгах как в шелках, выручки едва хватает, чтобы платить по закладным. Так что еще неизвестно, кто кому оказывает услугу: Софи мне, принимая на работу, или я ей, соглашаясь помочь.
Инспектор выгнул бровь.
— Но клуб, кажется, процветает?
— Дело в старых долгах.
— В старых долгах?
— В очень старых долгах.
— Это как-то связано с ее пропавшим супругом? — предположил инспектор.
Я почувствовал, что ступил на очень тонкий лед, и осторожно кивнул.
— Да, граф был заядлым игроком. Слишком азартным и не очень удачливым.
Моран покачал головой и вдруг спросил:
— Вы встречались с ним?
Я беспечно улыбнулся и спокойно ответил:
— Перекинулся как-то парой слов. Уже даже не помню когда.
— Что вам известно о его исчезновении?
— Только то, что писали в газетах. В то время я был на континенте.
Граф Гетти бесследно исчез два года назад, в самом конце октября. После одной из шумных вечеринок он вдруг перестал появляться на людях, а несколько дней спустя вышел на яхте в море, и… больше его никто никогда не видел.
— Есть предположения, что с ним могло стрястись? — полюбопытствовал инспектор.
— Ни малейших, — ответил я и принялся выдвигать ящики письменного стола. В одном из них обнаружился выкидной стилет с накладками из леопардового дерева. Посередине рукояти была сделана серебряная вставка с гербом рода Гетти — мечи и щуки, разделенные восходящей диагональю, а на больстере сплелись в затейливый вензель буквы «М» и «Г».
Судя по клейму мастера, нож изготовили в одной из многочисленных мастерских итальянского Маниаго. Я сдвинул кнопку, полюбовался разложившимся клинком, хищным и узким, потом сложил его обратно.
Моран взглянул на меня с непонятной улыбкой и вновь спросил:
— Могла госпожа Робер иметь отношение к исчезновению супруга?
— Разве есть основания подозревать в исчезновении графа убийство? — прищурился я.
— Просто скажите, что вы об этом думаете.
— Но какое…
— Ответьте, прошу вас!
Вот только сыщик не просил, а требовал. Я вздохнул и покачал головой.
— Нет, мсье. Софи ни в чем таком не замешана, это ясно как белый день. В противном случае тело графа нашли бы очень и очень быстро.
— Из-за страховки?
Ни для кого не было секретом, что супруги Гетти застраховали свои жизни в пользу друг друга, но к тому времени, как появилась возможность признать пропавшего Марко умершим, срок действия страховки давно прошел.
— Вижу, вы подняли материалы дела, — отметил я. — С чего бы это?
Инспектор потер пальцами бледное лицо и ничего мне не ответил. Вместо этого задал очередной вопрос:
— Так вы полагаете, граф наделал долгов и сбежал от кредиторов?
Я непроизвольно потер грудь, но сразу взял себя в руки и фыркнул.
— Во-первых, мсье, я ничего об этом не думаю. Во-вторых, раз уж вы спрашиваете: нет, эта версия не кажется мне убедительной. Никто не отправляется на дно в одиночестве, все стараются утянуть за собой близких. Реши граф скрыться — он не оставил бы здесь Софи. Увез бы ее с собой. Скорее уж Марко сорвал куш и решил не отдавать долги, а начать новую жизнь.
Инспектор закурил и кивнул.
— Яхта, штормовой океан, крушение. И никакого криминала.
— Послушайте, мсье! К чему эти расспросы? — не выдержал я. — Вы можете объяснить?
На этот раз Моран уходить от прямого ответа не стал.
— Детектив-сержант Льюис, которого вчера застрелили в клубе, расследовал обстоятельств исчезновения графа Гетти. Он опрашивал работников пристани, видевших графа на борту отплывавшей яхты. Именно эти показания послужили основанием для отказа в возбуждении уголовного дела. Но вдруг имел место подлог? Возможно, Льюис явился сюда с целью шантажа?
— А что говорит его инспектор?
Моран досадливо поморщился.
— Инспектор Остридж предоставляет подчиненным излишнюю, на мой взгляд, самостоятельность. По его словам, сержант собирался проверить какую-то зацепку по одному из текущих расследований. Это все, что ему известно.
— А констебль, которого оглушили? Я слышал, кто-то остался в живых.
— Фредерик Гросс? Уверяет, что просто выполнял приказ сержанта. Но я еще поговорю с ним. И не только с ним.
Прозвучало заявление инспектора на редкость многозначительно; я вновь щелкнул стилетом, затем сложил клинок и спрятал нож в карман.
— Что-то еще? — спросил я, откидываясь на спинку кресла.
— Нет, на этом все. Благодарю, Жан-Пьер, вы мне чрезвычайно помогли.
Моран затушил сигарету и поднялся на ноги. Я выпустил его из кабинета, да и сам оставаться там не стал, вышел в коридор и запер дверь. Смотреть уже начавшееся представление не пошел, вместо этого отправился проверить охранников. У них все оказалось спокойно, поэтому я решил не раздражать вышибал назойливой опекой и заглянул на кухню. К счастью, шеф-повар был занят последними приготовлениями, и никто не помешал мне нагрузить поднос тарелками с мясными деликатесами, прихватить бутылку вина и вернуться в кабинет графа.
Я не заедал стресс, вовсе нет! Просто Пьетро был слишком уж худощавым. Дабы полностью соответствовать образу хулиганистого Жана-Пьера, мне требовалось набрать вес и окрепнуть.
Что же касается расспросов сыщика — они встревожили меня не слишком сильно. Инспектор лаял не на то дерево и очень скоро должен был это понять.
Премьера прошла с огромным успехом. Сам я в зал не заходил и судил об этом исключительно по продолжительности аплодисментов. Танцовщицы покинули сцену, на смену им пришел конферансье, и сразу заиграл что-то легкое оркестр. Публика в основе своей расходиться не спешила и осталась на танцы. У центральной лестницы дежурил Антонио, он сверялся со списком и вежливо, но непреклонно заворачивал обратно всех, кроме членов клуба и приглашенных ими гостей.
Когда зал покинула Софи, я подступил к ней, взял за руку и увел в боковой коридор.
— Что случилось? — раздраженно прошипела кузина. — У меня совершенно нет времени!
— Полицейские что-нибудь говорили о Марко?
— С какой стати?!
— Один из них расследовал его исчезновение.
— Проклятье! — выругалась госпожа Робер. — Так вот откуда он знал о сейфе! В прошлый раз сыщики перевернули здесь все вверх дном!
— Так они что-нибудь говорили или нет?
— Нет! Лишь потребовали открыть сейф!
— Моран будет об этом спрашивать.
— Спасибо, Жан-Пьер, это очень важно. А сейчас мне надо бежать! — Софи отступила от меня, но сразу развернулась обратно. — Постой, разве ты не идешь на прием?
— Иду.
— Ты не можешь пойти в этом! — объявила кузина, указав на поношенный пиджак. — Это просто неприлично! Переоденься!
Я обреченно вздохнул и отправился в костюмерную. Та располагалась рядом с гримеркой и комнатой отдыха танцовщиц, из-за дверей доносились радостные женские голоса и смех. Тут же толпились особо рьяные поклонники, издали за ними приглядывал невозмутимый, будто сама смерть, Лука. Он кивнул мне, я кивнул в ответ и прошел в костюмерную.
Фрак, брюки и лакированные туфли подобрать удалось без всякого труда, а вот когда я взял черную жилетку, отвечавшая за костюмы тетенька поспешила меня остановить.
— Молодой человек, вы же не хотите, чтобы вас приняли за официанта?! — всполошилась она.
— Именно этого я и хочу, — ответил я, взял черную бабочку и улыбнулся. — Мадам, ну к чему мне бросаться в глаза разным важным господам? Я чужой на этом празднике жизни и собираюсь быть незаметен, словно невидимка.
— Не думаю, что у вас это получится, — решила костюмерша, явно имея в виду сломанный нос и шрам на скуле.
Я лишь хмыкнул в ответ, встал у зеркала и слегка сдвинул в сторону бабочку, затем поправил расческой волосы и остался увиденным целиком и полностью доволен.
Оставлять свою одежду в костюмерной я не стал и унес в кабинет на втором этаже. Там переложил в карманы брюк выкидной стилет и пистолет, благо он был небольшим и плоским, а вот кастет и запасной магазин пришлось оставить. Сунуть их было решительно некуда.
Когда я зашел в банкетный зал, гости уже собрались. Дамы в вечерних платьях блистали драгоценными камнями ожерелий, серег и диадем; эту роскошь и великолепие оттеняли строгие костюмы кавалеров. Впрочем, бриллианты в перстнях и запонках господ ничем не уступали украшениям великосветских модниц.
Среди почтенной публики вовсю сновали официанты с подносами, заставленными бокалами искристого шампанского, и на еще одного халдея в моем лице никто внимания не обратил. Разве что инспектор Моран смерил слишком уж пристальным взглядом, но подходить не стал. Он был занят беседой с маркизом Арлином и еще несколькими важными господами из числа завсегдатаев.
Со стороны могло показаться, будто сыщик отчитывается перед маркизом, но Моран не произвел на меня впечатления бездумного карьериста. Если он и был карьеристом, то умным и расчетливым. В беседе такой, скорее, сам постарается вытянуть дополнительную информацию, нежели раскроет свои карты кому-либо еще.
Вдоль дальней стены выставили фуршетные столы, но людей там пока было немного; популярностью пользовались лишь шампанское и канапе с красной и черной икрой, а их разносили официанты. В центре зала играл струнный квартет, негромкая музыка создавала фон, в котором растворялись голоса приглашенных.
Постепенно публика распалась на несколько групп. Завсегдатаев клуба собрал вокруг себя маркиз Арлин. Высокий и очень худой седовласый джентльмен возвышался над остальными едва ли не на голову и чем-то неуловимо напоминал аиста, которого шутки ради нарядили в черный фрак с серебряной розеткой ордена Прогресса.
Софи представляла завзятым театралам Ольгу Орлову и Виктора Долина; русская прима благосклонно улыбалась поклонникам, а вот хореограф явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он тоже улыбался, но на редкость нервно и скованно. Это совсем на него не походило.
Возможно, Виктора выводило из себя присутствие конкурента: ничуть не меньшая аудитория окружила артистичного вида господина с растрепанной светлой шевелюрой, песочного цвета бородкой и аккуратными усами. Декламируя стихи, сиятельный — в этом не оставляли никаких сомнений бесцветно-серые глаза, — активно жестикулировал, а когда замолкал перевести дух, любители поэзии тотчас начинали рукоплескать и требовать продолжения.
Я огляделся по сторонам, заметил проверявшего сервировку фуршетных столов буфетчика и подошел к нему.
— Морис, расскажешь, кто есть кто?
Буфетчик с недовольным видом оторвался от своего занятия, но все же пересилил себя и отказывать в просьбе не стал.
— Разумеется, Жан-Пьер! — скомканно улыбнулся он. — Вас интересует кто-то конкретный?
Я первым делом указал на декламатора.
— О, это Альберт Брандт! — округлил глаза Морис Тома. — Уверен, вы не могли о нем не слышать!
И в самом деле — слышал. Альберт Брандт был популярным столичным поэтом, он даже поставил несколько пьес собственного сочинения на сцене императорского театра. Ходили слухи, что ему нет равных в декламации стихов, но в «Сирене» он никогда раньше не выступал.
— Ясно, — улыбнулся я и кивнул на Арлина. — Маркиза я знаю, а остальные?
Окружение маркиза меня интересовало мало, просто хотелось определить для себя самого, насколько серьезный резонанс случился бы, стань вдруг достоянием общественности тайные развлечения высшего света. И, надо сказать, скандал вышел бы преизрядным.
В ряды скучающих великосветских повес затесались полковник генерального штаба, ответственный секретарь коллегии по делам провинций, заместитель министра, пара влиятельных придворных и несколько банкиров и крупных промышленников, все — сплошь из старых аристократических фамилий. Этой публике было что терять в случае огласки, но я бы десять раз подумал, прежде чем решиться на шантаж. Малейшая ошибка — и вот уже в акватории порта к берегу прибивает очередного безымянного утопленника.
— Вы позволите, Жан-Пьер, мне надо вернуться к своим обязанностям…
— Да-да, конечно, Морис! — отпустил я буфетчика.
Инспектор Моран присоединился к почитателям таланта Альберта Брандта, поэтому я взял со стола поднос и прошелся по залу, раздавая бокалы с шампанским. Разговоры при моем приближении не стихали, но ничего интересного услышать не удалось, поскольку в окружении маркиза Арлина говорили исключительно о политике. Вероятно, погоду уже успели обсудить.
— Скрывать не буду, — объявил маркиз, взяв с подноса бокал с золотистым игристым вином, — поначалу я был настроен в отношении ее величества более чем скептически. А признание независимости колоний Нового Света и вовсе ввергло меня в глубочайшее уныние. — Слушатели закивали, соглашаясь с этими словами, и тогда Арлин воздел к потолку указательный палец. — Но! Я просто не видел всей картины целиком. Подписание мирного договора с Теночтитланом изменило все самым кардинальным образом. Империя не только вернула контроль над землями южнее Амазонки, но и обрела поистине колоссальный рычаг давления на Штаты, которые до сих пор находятся с ацтеками в состоянии войны!
— Да, это позволило перекинуть флот из Атлантического океана в Иудейское море и Персидский пролив, — кивнул седовласый господин в мундире полковника инфантерии. — Для Тегерана это оказалось неприятным сюрпризом! Подумать только, еще совсем недавно персы всерьез нацеливались на Константинополь и наши аравийские владения!
— Не стоит забывать о каучуке, — напомнил кто-то из промышленников. — Кофе и какао тоже важны, но без прямых поставок каучука наши предприятия просто задыхались!
Не разделял всеобщего воодушевления лишь секретарь коллегии по делам провинций.
— Не все так гладко, господа. Не все так гладко, — веско произнес он, отпил шампанского и продолжил: — Берлин, Вена и Рим все больше сближаются друг с другом. Их союз грозит разорвать империю надвое!
— О, не стоит сгущать краски, мой дорогой, — рассмеялся маркиз.
Секретарь понизил голос:
— А известно ли вам, господа, на чьих верфях производится большая часть наших дирижаблей?
— Дирижабли — это прошлый век! — отчеканил полковник генерального штаба. — Будущее — за аэропланами!
— Вот только пороховые движки работают в воздухе нестабильно, а паровые слишком тяжелы!
— Скажу по секрету — дано высочайшее повеление приступить к разработке принципиально новых движителей!
— Ох уж эти ваши армейские прожекты!
Разгоревшийся спор я выслушивать не стал и унес поднос с пустыми бокалами на кухню. А когда вернулся на второй этаж и огляделся, то, к своему немалому удивлению, не обнаружил среди гостей Софи.
Я быстро подошел к дежурившему на лестнице Антонио и поинтересовался, не видел ли тот кузину.
Красавчик на миг задумался, потом кивнул.
— Ушла пару минут назад, — сообщил он.
— Одна?
— Нет, с гостем.
Мне это совсем не понравилось, и я поспешил спуститься на первый этаж. Публика начинала понемногу расходиться, поэтому в фойе было многолюдно, и ни Жиль, ни Гаспар хозяйку не заметили.
— Лука до сих пор торчит у гримерки? — уточнил я.
— Там, — подтвердил Гаспар. — А что случилось?
— Ерунда, — отмахнулся я, не желая делиться беспочвенными подозрениями, и отправился проверить кабинет Софи, но только свернул в коридор и сразу наткнулся на невесть что позабывшую там парочку: импозантного господина средних лет и невероятной красоты девушку в длинном закрытом платье. Черные волосы и смуглая кожа выдавали в ней уроженку Греции, но могла она оказаться и персиянкой.
На миг я опешил от неожиданности. Незнакомка оказалась не просто красива, ее счел бы идеалом даже самый взыскательный дамский угодник. В ней не было ни малейшего изъяна, и это немного пугало. Никто не идеален от рождения. Идеальным можно лишь стать. Я знал это наверняка.
А вот спутник прелестницы идеальным не был, и это ему даже шло. Невысокий и плотный, но подтянутый господин с лихо закрученными вверх напомаженными усиками заметно прихрамывал и опирался при ходьбе на трость с затейливой серебряной рукоятью. Зачесанные назад волосы открывали высокий лоб и глубокие залысины на висках; умное и волевое лицо было мне определенно незнакомо.
— Могу вам чем-то помочь? — спросил я после секундной заминки.
— О нет! — рассмеялся господин и пояснил с едва заметным германским акцентом: — Мы просто хотели засвидетельствовать свое восхищение госпоже Орловой, но, видимо, свернули не туда.
— Вас проводить к ней?
— Не стоит. Будет повод посетить представление еще раз.
Странная парочка ушла в фойе, после них остался едва уловимый запах дорогого табака и волнительный аромат духов. Невольно я даже задержал дыхание, и мне привиделся бескрайний простор и горячий ветер, но уже через миг наваждение сгинуло, словно ничего и не было.
Я невесть с чего почувствовал себя обманутым, но тоже лишь на миг, а потом в голове неожиданно всплыло слово «импресарио». Незнакомец нисколько не походил на скучающего бездельника; так что же его привело в служебные помещения клуба на самом деле?
Если это действительно вознамерившийся переманить приму театральный агент…
Я взглянул на дверь кабинета Софи, беззвучно выругался и поспешил в фойе. К моему немалому удивлению, странная парочка на первом этаже задерживаться не стала и поднялась в банкетный зал. К еще большему удивлению — Антонио их беспрепятственно пропустил.
В этот момент у входной двери послышался какой-то шум, но, как оказалось, это Жиль выставил на улицу слишком настырного газетчика. Я вернулся в служебный коридор и в приглушенном свечении газового рожка увидел у кабинета Софи женский силуэт. Девушка поспешно отпрянула назад, тут же распахнулась дверь, и наружу шагнул молодой человек, высокий, грузный и одутловатый. Вслед за ним появилась Софи.
— Ольга? — удивилась она. — Что ты здесь делаешь?
— Я хотела с вами поговорить, госпожа Робер, — пояснила прима. — Но если сейчас неудобно, это может подождать до завтра.
— Давай так и сделаем, — кивнула Софи, увидела меня и нахмурилась. — Все в порядке, Жан-Пьер?
— В полном, кузина, — подтвердил я.
— Тогда запри дверь, — попросила хозяйка клуба и отправилась со своим спутником в фойе. Лицо молодого человека показалось знакомым, он точно появлялся в клубе до этого дня раз или два, но имени его я не знал. Как уже говорил, Пьетро предпочитал держаться особняком. Художника мало интересовали люди, ему хватало картин и воспоминаний. Точнее, воспоминаний ему как раз и не хватало…
Я достал из кармана брюк связку ключей и вдруг заметил, что прима разглядывает меня с нескрываемым интересом.
— Так ты кузен госпожи Робер? — полюбопытствовала Ольга. — Я тебя здесь раньше не встречала.
— Жан-Пьер Симон к вашим услугам, мадемуазель.
— Я Ольга.
— Не знать, кто вы, — преступление.
— О, ты мне льстишь!
Прима рассмеялась, и я улыбнулся ей в ответ. Ольга была хороша. Не идеальна, как спутница «импресарио», а именно хороша своим природным живым обаянием, грацией и красотой. Стянутые платком волосы рассыпались на уровне плеч симпатичными светлыми кудряшками, обрамленные длинными ресницами глаза горели двумя синими звездами, а чуть вздернутый носик и ямочки на щеках добавляли округлому лицу дополнительное очарование. Пахло от танцовщицы ароматом цветущей сирени.
Ольга потеребила ленту черного бархата на шее и нерешительно произнесла:
— Скажи, Жан-Пьер, а на госпожу Робер вчера и в самом деле напали?
Я на миг задумался над ответом, потом просто кивнул.
— И Пьетро застрелил бандитов?
— Застрелил, — подтвердил я, радуясь, что никто так и не пронюхал об участии в нападении сыщиков Ньютон-Маркта.
— А могу я хоть одним глазком взглянуть на кабинет? Мне жутко любопытно!
«Любопытство кошку сгубило», — стоило бы ответить мне, но я еще не успел запереть замок, поэтому приоткрыл дверь, и Ольга быстро прошмыгнула внутрь.
— Здесь все и случилось? — прошептала она, оглядываясь в полумраке помещения. Свет в кабинете не горел, лишь проникали в окно отблески уличных фонарей.
— Идемте, мадемуазель! — позвал я приму, но та не сдвинулась с места.
— Это так волнующе! — проговорила Ольга и попросила: — Расскажите, расскажите немедленно, что здесь произошло!
Уже жалея о том, что позволил взбалмошной танцовщице войти в кабинет Софи, я шагнул к ней и протянул руку.
— Пойдем, Ольга!
Прима отступила к столу и оперлась на него руками, удивительным образом скопировав позу, в которой сыщики удерживали Софи.
— Как думаете, Жан-Пьер, как все было?
— Понятия не имею.
— О, этот пленительный флер тайны! — прошептала Ольга.
Я взял танцовщицу за руку, но та не сдвинулась с места, даже когда моя ладонь легла ей на талию.
— Мадемуазель, нам надо идти…
— Мне сложно дышать. Жан-Пьер, прошу…
Кто другой бросился бы за водой, но Жан-Пьер был не таков. Я попросту ослабил шнуровку платья, Ольга сдавленно ахнула и неизвестно, как далеко бы мы зашли, но тут раздался стук в дверь.
— Госпожа Робер! — послышалось из коридора.
Ольга отпрянула от меня и прошептала:
— Викто́р! — Она сделала ударение в имени на второй слог. — Это Виктор!
— Госпожа Робер! — уже громче повторил хореограф. — Нам надо поговорить!
Прима обхватила себя руками, дабы удержать сползавшее с плеч платье, и взмолилась:
— Виктор не должен застать нас вместе! Прошу, сделай что-нибудь!
Проклятье! Меньше всего мне хотелось в первый же день своего пребывания в «Сирене» оказаться втянутым в богемный скандал!
Дверная ручка повернулась, но прежде чем хореограф переступил через порог, я загородил ему дорогу и шагнул навстречу, буквально выдавливая незваного гостя в коридор. Сделать это удалось без всякого труда — сказалось превосходство в телосложении.
— Позвольте войти! — потребовал Виктор Долин. — Разговор не терпит отлагательств!
— Кузины здесь нет. Она на приеме.
— Но я слышал женский голос!
— Вам показалось, — ответил я и запер дверь на ключ. — Повторяю, госпожа Робер на приеме в банкетном зале.
— Я только что был там и не видел ее!
— Вероятно, вы разминулись.
Виктор Долин смерил меня недоверчивым взглядом, затем полным театральной экспрессии движением развернулся и зашагал прочь. Дабы не вызывать лишних подозрений, я тоже у кабинета задерживаться не стал и вышел в фойе вслед за ним, рассчитывая сразу вернуться обратно и выпустить Ольгу. Как назло, хореограф принялся бездумно нарезать круги по первому этажу, то и дело посматривая в коридор, словно ожидал возвращения Софи. Лишь через десять минут он закурил, сделал несколько резких затяжек, собираясь с решимостью, и наконец убежал на второй этаж.
Я поспешил вернуться в коридор, отпер кабинет и шепнул:
— Ольга!
Прима осторожно выглянула наружу и спросила:
— Виктор ушел?
— Ушел. Выходи!
Тогда Ольга выскользнула из комнаты и поцеловала меня в щеку.
— Благодарю за волнующее приключение, Жан-Пьер! — рассмеялась она и под перестук каблучков побежала по коридору.
Я с легкой тоской взглянул вслед приме, потом запер дверь и вздохнул.
Волнующее приключение? Проклятье! Меня бы куда больше устроила банальная интрижка!
Когда я поднялся в банкетный зал, Виктора Долина там уже не было. То ли успел переговорить с хозяйкой «Сирены» и отправился восвояси, то ли не решился обсуждать дела при посторонних.
О-хо-хо, неужто моя догадка насчет импресарио оказалась недалека от истины?
Я еще раз оглядел банкетный зал, затем подошел к Антонио и спросил:
— Обратил внимание на гречанку или персиянку в синем платье?
Охранник восхищенно присвистнул.
— Спрашиваешь! Такую кралю захочешь — не пропустишь!
— Помнишь, с кем она пришла?
Антонио повел пальцем по списку и вскоре уверенно постучал по нужной строчке.
— Барон фон Страге со спутницей, — прочитал вышибала, — по приглашению Анри Фальера.
— Знакомая фамилия, — наморщил я лоб, пытаясь вспомнить, где слышал это имя раньше.
— Фон Страге?
— Нет, Фальер.
— Это племянник бывшего министра юстиции. Того, который себе пулю в лоб пустил, — подсказал Антонио и указал на приближающуюся к нам пару. — Вот он идет с женой.
Анри Фальер оказался тем самым высоким и рыхлым молодым человеком, которого я застал выходящим из кабинета Софи. К толстякам его было пока еще не отнести, но бледное лицо выглядело откровенно одутловатым, а избыточный вес уже не скрывал даже мастерски пошитый костюм. Рыжеволосая молодая женщина смотрелась на фоне мужа худенькой тростинкой; в ее бесцветно-серых глазах сиятельной беспрестанно вспыхивали и гасли яркие оранжевые искорки.
— Дочь бывшего главного инспектора Ньютон-Маркта, — просветил меня Антонио, когда супруги начали спускаться по лестнице на первый этаж, и вздохнул. — Эх, хороша чертовка…
И с этим не поспорить. Госпожа Фальер действительно была хороша.
Гости разошлись далеко за полночь. Вслед за ними клуб покинули привлеченные на вечер официанты, затем освободились и наводившие порядок постоянные работники. Ночное дежурство поручили Луке, остальные вышибалы дожидались меня на заднем дворе. Но прежде чем выйти к ним, я спустился в подвал, отпер пустовавшую сейчас каморку истопника и достал из покосившегося комода увесистый кожаный саквояж.
Когда на улице кинул его на землю и внутри солидно лязгнул металл, охранники мигом побросали сигареты и обступили меня со всех сторон. Я опустился на корточки, раскрыл саквояж и начал раздавать револьверы.
Пора было заняться делом.
Порожняя лодка легко скользила по каналу; четыре весла синхронно погружались в черную воду, миг спустя показывались обратно и снова ныряли вниз.
Раз-два. Раз-два. Раз-два.
Тихий плеск, шумное дыхание. Мимо проплывали закованная в камень набережная и темные силуэты домов. Редко-редко попадались на глаза освещенные окна и окруженные призрачным свечением газовые фонари. Над головами растеклась непроницаемая пелена облаков, время от времени в ней мигали сигнальные огни дирижаблей.
На весла мы сели вчетвером — я и Гаспар с левого борта, Антонио и Жиль с правого, поэтому лодка шла быстро и очень скоро вырвалась из узкого канала на простор Ярдена. Там нас закачало на волнах, подхватило течением, потянуло во тьму. Впереди замаячила арка моста, от дальнего берега по ней бежала яркая точка фонаря паровоза.
— Сушим весла? — спросил Гаспар.
— Вы с Тони гребите, — решил я. — Потом мы с Жилем вас сменим. Времени в запасе не так много, а ждать нас не станут. Глупо будет опоздать.
— Да уж не хотелось бы, — буркнул Антонио.
— Вот и гребите.
Я устроил весло на борту, поднялся с банки и с наслаждением распрямился, разминая спину. Над рекой чернел непроглядный мрак, но вдоль берегов на высоких набережных протянулись цепочки электрических фонарей, да еще много дальше вниз по течению в небе над портом растекалось грязно-желтое сияние и мелькали лучи прожекторов.
А вода кругом — черная-черная. Мертвая. Только шагни за борт — и камнем уйдешь на дно, не выплывешь.
— Жан-Пьер! — окликнул меня Гаспар. — Как вышло, что мы раньше о тебе ничего не слышали, а ты в курсе всех дел? Неужели кузина так тебе доверяет?
Я был рад отвлечься от неуютных раздумий, поэтому отмалчиваться не стал. Да и не помогло бы. От настырного испанца так просто не отвязаться. Ведь совсем неспроста этот вопрос возник именно сейчас.
Ночь, река, лодка, ножи и револьверы — мало ли что может произойти?
— Кузина доверяет мне, да, — с усмешкой подтвердил я и раскрыл саквояж. — А вы обо мне ничего не слышали, потому что слышать были не должны. И я в курсе всех дел, ведь это и мои дела тоже. На все вопросы ответил, нет?
— Ответить-то ответил, да только понятней не стало, — проворчал Гаспар, смахивая пот с покрывшегося испариной лица. — Язык у тебя хорошо подвешен, этого не отнять.
Жиль развернулся и потер крупный нос.
— Держался в тени, да? — предположил он. — А теперь начались проблемы и пришлось засветиться?
— Все так, — кивнул я и достал из саквояжа деревянную кобуру с маузером «К63». Раскрыл ее, вытащил пистолет и проверил, дослан ли патрон. — Мы работаем на Софи, просто не забывайте этого — и все будет хорошо.
— Кстати, не поделишься, что там за проблемы с Ньютон-Марктом? — полюбопытствовал Антонио, продолжая размеренно работать веслом.
— Никаких проблем. Больше нас не побеспокоят, — ответил я, перекинув ремень кобуры через плечо.
— А сицилийцы? — задал красавчик во всеуслышание очередной неудобный вопрос.
— Тут все сложно, — честно признался я. — Как уже говорил — с ними надо держать ухо востро.
И вот с этим моим утверждением никто спорить не стал.
Вскоре река расширилась, берега потерялись в темноте, появились волны. Лодку стало раскачивать, но не слишком сильно.
— Не пора? — забеспокоился Жиль, когда нас подхватило течение и начало сносить к акватории порта, заходить в которую было чрезвычайно опасно.
— Оружие проверьте, — потребовал я, достав из-под лавки электрический фонарь.
Поборов какое-то внутреннее сопротивление, включил его и принялся открывать и закрывать заслонку. Цветное стекло замигало синими всполохами. Я семафорил, понемногу разворачивая фонарь, и очень скоро со стороны открытого моря замелькали зеленые отблески ответных сигналов.
— Слишком далеко, — забеспокоился Жиль.
— На весла! — скомандовал я и, подавая пример остальным, первым уселся на банку.
Несколькими мощными гребками мы развернули лодку и придали ей нужное направление, а затем принялись размеренно грести, перебарывая течение, которое продолжало понемногу сносить нас в сторону порта.
Мелькавшие время от времени в ночи отблески зеленого фонаря приближались, а потом во тьме возник вытянутый силуэт шхуны. Судно контрабандистов легонько покачивалось на волнах со спущенными парусами, на носу стоял матрос с сигнальным фонарем, рядом замер охранник с винтовкой наперевес.
— Оружие держите под рукой, — предупредил я подельников, ухватил сброшенную с невысокого борта веревку и потянул на себя, притягивая лодку к шхуне. Точно так же поступил Антонио. Качка сразу стихла, лишь слышался едва заметный скрип, с которым терлись друг о друга борта.
Тогда через фальшборт перегнулся смуглый человек с копной черных курчавых волос.
— Деньги! — потребовал он с явным восточном акцентом.
Я не стал выдвигать никаких встречных условий, вытянул руку и передал две пачки десятифранковых банкнот. Контрабандист взял их и принялся пересчитывать в свете потайного фонаря.
Продолжая цепляться за натянутую веревку, я свободной рукой откинул крышку с деревянной кобуры маузера. Если случатся неприятности — они случатся именно сейчас.
Но нет.
— Грузите! — распорядился контрабандист, закончив считать деньги из первой пачки.
Антонио и Гаспар начали принимать у моряков увесистые ящики, а Жиль размещал их на дне так, чтобы груз лежал равномерно и лодка не перевернулись.
Я в погрузке участия не принимал и продолжал следить за моряками, но обошлось без неожиданностей.
— Порядок! — объявил контрабандист своим людям, проверив вторую пачку. — Шевелитесь, лентяи!
И вновь ящики, ящики, ящики. Под конец погрузки лодка заметно просела, но при желании могла принять еще половину от полученного товара или даже чуть больше.
Отвязав веревки, мы с Антонио оттолкнулись от шхуны веслами и принялись грести против течения. В наветренный борт мягко били невысокие волны, но через него не перехлестывали, лишь немного раскачивали лодку — и только.
— Может, пора? — спросил Жиль.
Шхуна бесшумно, словно корабль-призрак, растворилась в ночи; мы давно потеряли ее из виду, да и контрабандисты уже не могли видеть нас, поэтому я вновь достал фонарь и принялся светить им в сторону города. Поначалу ничего не происходило, потом мигнул желтоватый огонек ответного сигнала. Прошла минута, еще одна, затем послышался шум паровой машины и плеск воды. Из темноты выплыл паровой катер, сразу замедлил ход и начал разворот, лодку закачало на волнах.
— Прими конец! — послышался пропитой голос, мелькнула веревка.
Антонио перехватил ее, не дав упасть в воду, продел в железное кольцо на носу лодки, затянул узел и крикнул:
— Готово!
Паровая машина зафырчала, залязгали механизмы ходовой части. Катер ускорился, веревка натянулась и потащила нас буксиром. Паровая лоханка шла против течения на удивление уверенно, пенилась вода, позади расходились кильватерные следы. Пару раз над головой темными силуэтами проносились арки мостов, а потом Жиль вдруг встрепенулся и удивленно произнес:
— А фонари-то не горят!
И точно — обе набережные Ярдена оказались погружены во тьму, лишь изредка там мелькали отблески фар самоходных колясок и ползли желтые точки фонарей конных экипажей.
— Нашим легче, — проворчал Гаспар.
У канала Меритана капитан сбавил ход, протянул нас немного выше по реке и заглушил паровую машину. Мы вновь сели на весла, а буксир начало сносить течением. Когда он поравнялся бортом с лодкой, Антонио развязал хитрый морской узел, быстро смотал веревку в кольцо и перекинул старику в потертом морском бушлате. Я сунул в его мозолистую ладонь две сотни.
— До новых удивительных встреч! — хрипло расхохотался капитан катера, отсалютовал мне фуражкой и вывернул руль.
Катер увело в сторону, он вновь зафырчал паровым агрегатом и скрылся в темноте, а мы налегли на весла и загнали лодку в канал. После свежего речного простора воздух там показался затхлым, а пару минут спустя у темного провала тоннеля и вовсе начало откровенно вонять канализацией.
— Включай фонарь! — потребовал Антонио.
Я так и поступил, только сначала убрал заслонку и снял синее стекло. Всякий раз, когда сдвигал выключатель, по коже бежали мурашки. Электричество — удобная вещь, спору нет, но… не люблю.
Яркий луч фонаря разогнал темень тоннеля, через который в канал уходили сточные воды, и мы направили туда лодку. Лопасти весел едва не задевали грубую кладку стен с белесым налетом, да еще приходилось горбиться и втягивать головы в плечи, чтобы не задеть макушками низкий свод каменного потолка. Коротышке Жилю оказалось проще всего, остальные на рост пожаловаться не могли.
Пока догребли до боковых ступеней, заплесневелых и обшарпанных, взмокли. После того как Антонио привязал носовое кольцо к вбитой в стену ржавой скобе, я выпрыгнул на узенькую каменную площадку и отпер решетку, загораживавшую проход. Механизм навесного замка оказался обильно смазан солидолом, ключ провернулся в нем без всякого усилия.
— Ждите! — распорядился я, поднялся по узенькой каменной лесенке и откинул обитую стальными полосами крышку люка. Просторное помещение наверху было погружено во мрак; прежде чем спуститься обратно, я запалил керосиновую лампу, и яркий теплый огонек осветил каретный сарай — тот самый, что стоял на заднем дворе «Сирены».
На пару с Гаспаром мы утащили наверх первый ящик, а когда выставили его к стене, Жиль и Антонио уже приволокли следующий.
Деревянные короба оказались не слишком тяжелыми, а вдвоем на крутой узенькой лестнице было попросту не развернуться, поэтому мы выстроились цепочкой и передавали ящики из рук в руки. Под конец оттащили короба от люка и сложили их друг на друга у одной из стен.
— Ну что, перекурим? — пошутил Антонио.
— Обязательно, — усмехнулся я, гвоздодером сорвал деревянную крышку и вспорол стилетом мешковину.
Антонио запустил руку в прореху, растер меж пальцев крупинки табака и объявил:
— Первый сорт!
— Отличный табачок, — согласился с ним Жиль. — Этого у персов не отнять.
Со шхуны мы и в самом деле приняли партию контрабандного табака. В империи тот облагался просто несусветными ввозными пошлинами: из каждого потраченного на курево франка примерно восемьдесят пять сантимов получала казна. Тонна табака обошлась нам в две тысячи, а при покупке по официальным каналам пришлось бы выложить в шесть раз больше. Насколько мне было известно, Софи уже договорилась о перепродаже этой партии в китайский квартал за восемь тысяч франков.
Я спустился к лодке и вновь запер решетку, заодно прихватил с собой саквояж. Выставил его посреди каретного сарая и скомандовал:
— Револьверы!
Вышибалы начали складывать оружие в сумку, а я взамен выдал каждому по двадцатке. В конце предупредил:
— Остальное получите, как только закроем сделку.
— Когда? — заинтересовался Гаспар.
— На днях, — неопределенно ответил я, продел в петли люка дужку навесного замка и махнул рукой. — Все, расходимся!
Утром, едва продрав глаза, я первым делом подошел к зеркалу. Внимательно пригляделся к своему отражению, покрутил головой, растянул в механической улыбке губы. На меня смотрел Жан-Пьер Симон, сомнений в этом не было, но полагаться исключительно на собственную память я не стал, раскрыл блокнот и придирчиво сравнил отражение с портретом, который служил мне своеобразным эталоном.
Страх проснуться кем-то иным свидетельствовал о серьезном психическом расстройстве — я прекрасно отдавал себе в этом отчет, но справиться с собственной фобией не мог. Мне уже доводилось проходить через это. Талант менять собственную внешность и амнезия — жуткий коктейль.
К счастью, расхождений не наблюдалось даже в мелочах. Разве что на запястьях и лодыжках начали проявляться пятна старых ожогов, но такие отметины рано или поздно появлялись у всех моих обличий.
Стигматы? Даже не смешно. Просто ожоги. Память о прошлом.
Я побрился, зачесал волосы и отправился умываться.
Лег я поздно, а встал рано, поэтому не выспался, но поблажек себе решил не давать и, как и было запланировано, первым делом посетил боксерский зал. Потягал гантели и штангу, поколотил грушу, затем отработал удары, провел несколько тренировочных боев и отправился в душ.
Особого удовольствия не получил, но никак иначе новое тело на пик формы было попросту не вывести. Ничего не поделаешь, придется попотеть.
Из боксерского зала поехал в «Сирену». Сразу в клуб я заходить не стал и свернул к одному из кафе на противоположной стороне Ньютонстраат. Уселся за уличный столик и попросил сонную официантку принести полдюжины сваренных вкрутую яиц, пару французских булок, сыр, масло, колбасу и чай.
Кухня у Марио мне нравилась куда больше, но, если уж стал другим человеком, придется менять и привычки. Вот и Софи для меня теперь никакая не хозяйка, а исключительно кузина. Да и Пьетро Моретти вовсе не я, а подавшийся в бега художник.
Девица медленно-медленно, будто сомнамбула, уплыла на кухню, и, поскольку рассчитывать на ее скорое возвращение не приходилось, я принялся изучать купленные по дороге газеты. Ничего интересного для себя там не подчерпнул. Во всех изданиях писали о разгоне митинга механистов, протестовавших против грядущего визита императрицы в лекторий «Всеблагого электричества». В зависимости от политических взглядов владельцев газеты это событие либо клеймилось позором, либо преподносилось как хороший урок для смутьянов. В криминальной хронике упоминалось ограбление почтового броневика и диверсия на электрической подстанции, уже четвертая за год. Не иначе именно по этой причине прошлой ночью на набережной и не горели фонари.
К тому времени, когда заторможенная официантка принялась выставлять с подноса на стол мой завтрак, я уже выкинул газеты в ближайшую урну и затачивал перочинным ножиком карандаш. Пришлось оторваться и заняться едой.
Съел все подчистую, но чувство сытости так и не наступило. Я задумался, не повторить ли заказ, потом решил с этим повременить и вылил в кружку остатки чая из заварочника. Сделал глоток терпкого крепкого напитка, раскрыл блокнот и начал по памяти зарисовывать гостей вчерашнего приема.
Сухопарый маркиз Арлин и его донельзя благородное окружение. Увлеченный декламацией собственных стихов Альберт Брандт. Инспектор Моран — изысканный и утонченный, но одновременно опасный, будто гремучая змея. Рыхлый увалень Анри Фальер под руку с красавицей-женой. Барон фон Страге с моноклем и тростью, его спутница…
Но вот со спутницей барона вышел конфуз. У меня просто не получилось перенести на бумагу ее безупречную красоту. Выходило что-то совсем иное. От злости и непонятного разочарования даже началась мигрень.
Я в задумчивости закусил кончик карандаша и попытался восстановить облик девушки, но нисколько в этом не преуспел. Зато обратил внимание на сам карандаш. На дереве хватало оставленных зубами вмятин, а подобным образом прикусывал кисти и Пьетро Моретти.
Стоит поскорее избавиться от этой привычки, иначе запросто могу выдать себя какому-нибудь внимательному наблюдателю. И опасаться тут следовало даже не инспектора Морана, а скорее, Жиля — вот уж кто мастер подмечать подобные мелочи.
Постучав карандашом по краешку стола, я вновь сосредоточился на спутнице барона, но изобразить ее на бумаге так и не смог, опять вышло что-то не то, да еще заметно усилилась головная боль. В сердцах я вырвал испорченный лист, смял его и кинул на грязную тарелку, а чтобы хоть как-то успокоиться, нарисовал навалившуюся на стол Ольгу и соблазнительный изгиб ее спины.
Но успокоиться не получилось. Скорее уж наоборот. Русская прима была чудо как хороша.
Краешком глаза я уловил движение и едва успел захлопнуть блокнот, прежде чем на свободный стул плюхнулся перебежавший через дорогу Гаспар. Испанец был помят и растрепан, глаза покраснели, а щеки чернели длинной щетиной.
— Салют! — поприветствовал меня Матадор и прищелкнул пальцами, подзывая официантку. — Эй, красавица! Чашку кофе, да покрепче!
— Бессонная ночь? — усмехнулся я.
— Засиделись за картами, — подтвердил Гаспар, закуривая.
— И как?
— Этот мелкий жулик опять всех обчистил! — выругался испанец.
Он точно имел в виду Жиля, и я рассмеялся.
— Ожидаемый результат, разве нет?
Гаспар раздраженно махнул рукой, ослабил узел узкого черного галстука, а потом и вовсе расстегнул ворот рубахи. Пиджак к завтраку он надевать не стал, ограничился жилеткой.
Официантка все той же неспешной походкой сомнамбулы подошла и выставила на стол чашку черного кофе; Гаспар задумчиво глянул ей вслед, почесал рубец на шее и подался ко мне над столом.
— Когда товар дальше отправляем?
— Сегодня или завтра, — пожал я плечами. — Может, послезавтра. А что?
Испанец достал из портсигара новую сигарету и прикурил от окурка, прежде чем нервным движением пальцев вдавить его в дно стеклянной пепельницы.
— Скучно, — изрядно удивил меня испанец таким ответом. — Застоялись кони в стойлах! Жизнь впустую проходит!
— И карта не идет, — понимающе усмехнулся я.
— И это тоже, — подтвердил Гаспар, отпил горячего кофе и указал куда-то через дорогу. — О, хозяйка прикатила.
Я обернулся и увидел, как из открытого экипажа на тротуар выбирается Софи в простом белом платье и шляпке с широкими полями.
Никого из охранников при ней не было.
— Не понял? — проворчал я, достал бумажник и выгреб монеты из отделения для мелочи.
— Заплатишь за меня? — спросил Гаспар. — А то на мели.
— Заплачу.
Я ссыпал на край стола горстку мелочи и раздраженно зашагал через дорогу, не пропустив при этом отчаянно сигналившую клаксоном самоходную коляску. Шофер высунулся из окошка и заорал благим матом, тогда Гаспар щелчком пальца отправил к нему в окошко окурок и спокойно зашагал вслед за мной. Баламут моментально заткнулся и согнулся в три погибели, пытаясь отыскать сигарету, прежде чем та прожжет обивку салона или его собственный костюм.
Софи хоть и видела нас, не стала дожидаться на крыльце и прошла в клуб; я забежал следом и с ходу спросил стоявшего в дверях Луку:
— Ты что, отпустил Софи вчера одну?
Лука покрутил завитой кончик уса и спокойно ответил:
— Она уезжала не одна. Сказала, охрана не нужна.
Гаспар рассмеялся.
— Ну Лука! Ну ты как всегда!
— Иди поспорь с ней! — резко бросил громила, достал платочек и протер им блестящую восковой натиркой макушку. — Мое дело маленькое. Мне говорят, я делаю.
Я беззвучно выругался, поспешил за Софи и без стука распахнул дверь ее кабинета.
— Интересно, с кем и где ты провела эту ночь, моя дорогая кузина?
Софи сняла шляпку и потребовала:
— Закрой дверь.
Я переступил через порог, выполнил распоряжение и напомнил о своем вопросе:
— И все же? Где ты была?
— Это не твое дело, дорогой кузен. Я способна сама позаботиться о себе.
— Как в прошлый раз?
— Такого больше не повторится! — отрезала Софи, встала у зеркала и принялась расчесывать черные локоны. Под ее глазами после бурной ночи залегли густые тени, а лицо было самую малость бледнее обычного.
Я уселся в кресло и проворчал:
— В самом деле? Уверена?
— Ревнуешь, Жан-Пьер? Это лишнее.
— Я хочу знать, где тебя искать!
— Там ты меня больше не найдешь, — отрезала хозяйка клуба, положила расческу на туалетный столик и отошла к бару. — Тебе что-нибудь налить?
— Это лишнее, — отказался я.
Софи негромко рассмеялась.
— Не дуйся, Жан-Пьер! Лучше расскажи, как все прошло.
— Табак в каретном сарае, — сообщил я. — Чем раньше переправим его китайцам, тем лучше.
— Я позвоню и обо всем договорюсь, — пообещала Софи. — Джимми Чен будет доволен.
— Еще бы он не был! — фыркнул я.
Если мы на тонне табака заработаем чистыми шесть тысяч франков, то китайский делец наварит много-много больше. На лотках сигареты стоили от пяти сантимов и выше, поэтому при цене в три сантима за сигарету никаких сложностей со сбытом у Чена не возникнет. А это минимум тридцать тысяч! Накладные расходы для него будут не столь уж высоки: многие приезжающие в Новый Вавилон эмигранты из Поднебесной поначалу готовы работать лишь за еду и ночлег. А к чему тратиться на хитроумные машинки, если к твоим услугам сотни почти бесплатных рук?
— Если все пойдет успешно, — задумчиво произнесла Софи, — китайцы будут закупать тонну в месяц. Шесть тысяч франков помогут удержать клуб на плаву. Но сейчас я хочу поговорить не об этом…
Я сразу напрягся.
— Что-то не так? Моран расспрашивал тебя о графе?
Хозяйка клуба села за свой стол, вытащила из сумочки портсигар и спокойно произнесла:
— Расспрашивал.
— И что ты ему рассказала?
— А что я ему могла рассказать? — остро глянула в ответ Софи своими бездонными зелеными глазами. — Нет, инспектор, я понятия не имею, куда подевался мой дражайший супруг. Нет, за эти два года он не выходил со мной на связь. Нет, детектив-сержант о его исчезновении не говорил, просто требовал открыть сейф. Нет, не знаю, зачем ему это понадобилось. Возможно, он просто нуждался в деньгах, вы так не считаете?
Я так не считал и полагал, что инспектор Моран тоже не счел эту версию сколь бы то ни было убедительной.
— Если все прошло гладко, что тебя беспокоит?
Софи вставила тонкую сигаретку в мундштук, закурила и задумчиво выдохнула струйку табачного дыма.
— Есть возможность заработать.
— Так это же хорошо?
— Обстоятельства таковы, что меня терзают смутные сомнения, — покачала головой Софи и откинула с лица черный локон. — Хотя выбора мне не оставляют…
Я откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, сцепил пальцы.
— Давай с самого начала.
Кузина сделала еще одну затяжку, отложила мундштук на край пепельницы и сказала:
— Стефан Фальер был моим другом. И не ухмыляйся так — другом, и только другом, я с ним не спала.
— И в мыслях не было, — развел я руками. — Стефан Фальер — это бывший министр юстиции? Тот, который застрелился?
— Он, — подтвердила Софи. — Фальер был человеком герцога Логрина, именно ему он был обязан своей карьерой. Иногда Стефану поручали делать за других грязную работу.
Я поморщился. «Грязная работа» должна быть воистину грязной, чтобы обстоятельства дела волновали кого-то через два года после смерти исполнителя.
— Стефан прекрасно понимал, что его используют, — продолжила Софи, — поэтому решил подстраховаться. Он оставил мне кое-что.
— Что именно?
— Какие-то документы. Три года назад из-за них убили человека. Все организовал Стефан.
— Просто душка! — скривился я.
— Он выполнял приказ!
Я выставил перед собой открытую ладонь, не желая продолжать спор.
— Ближе к делу!
— Стефан сказал, что в этих бумагах описана какая-то разработка, — неопределенно, будто ничего не знала толком сама, произнесла Софи. — В перспективе она могла привести к падению цен на уголь.
— Прогнившая буржуазия! — усмехнулся я, но сразу прекратил сыпать лозунгами социалистов и попросил: — Так что с этими документами?
— Мне предложили за них сто тысяч франков.
— Сколько?!
— Сто тысяч.
Я присвистнул и спросил:
— И кто же швыряется такими деньгами?
— Анри Фальер, племянник Стефана. Своих детей у Стефана никогда не было, все свое состояние он завещал племяннику. Тайны, как видно, тоже.
Я вспомнил одутловатого молодого человека и предположил:
— Он вчера приходил сюда за этим?
Софи кивнула.
— Анри в отчаянии. Неудачно вложился в балканские облигации и едва не обанкротился. Теперь хватается за любую соломинку.
— И при этом готов выложить сто штук?
— Прошу, кузен, избавь меня от своего жаргона! — поморщилась Софи. — Анри собирается перепродать бумаги и хорошо заработать на этом. Сколько именно, он не сказал, но, полагаю, никак не меньше трехсот — четырехсот тысяч.
— Колоссально! — шумно выдохнул я и уточнил: — Документы в сейфе?
— Почему ты спрашиваешь? — насторожилась Софи.
— Да потому что твоим сейфом интересовались легавые! — не сдержался я, соскочил с кресла и подошел к бару. Шерри трогать не стал, налил себе полстакана кьянти и заходил от стены к стене. — Теперь ясно, что им было нужно! Теперь ясно…
— Жан-Пьер! — прикрикнула на меня Софи. — Сядь и не маячь! — А стоило мне вновь опуститься в кресло, она уже спокойней продолжила: — Даже если полицейские приходили за этими бумагами, не факт, что их навел Анри.
— А кто еще? Кто еще мог о них знать?
— Покупатель как минимум! — легко срезала меня кузина. — К тому же Анри совершенно не умеет держать язык за зубами! Страшно подумать, сколько людей оказалось в курсе его авантюры, прежде чем он вышел на нужного человека.
— Без охраны из клуба ни ногой! — наставил я палец на Софи.
Та рассмеялась, но спорить со мной не стала.
— Завтра утром все кончится. Получим деньги, избавимся от бумаг. Закроем долги.
— И я стану тебе не нужен.
— Вздор! — покачала головой Софи и взяла убранный на пепельницу мундштук. Сигарета за время разговора потухла, кузина раскурила ее заново, затянулась и мягко произнесла: — Нас слишком многое связывает с тобой, Жан-Пьер. И это вовсе не деньги. Совсем не они.
Я кивнул.
— Где ты хранишь бумаги? — спросил я после этого. — Они в сейфе?
— Нет, специально арендовала банковскую ячейку. Заберем документы оттуда, как только Анри подтвердит, что получил от покупателя аванс.
Я сделал крохотный глоток вина и предупредил:
— Осторожней с ним.
— Разумеется, кузен. Разумеется.
— А что со снимками? — напомнил я. — Теми, что с третьего этажа?
Софи досадливо поморщилась.
— Не беспокойся, я их сожгла. Негативы в надежном месте. Их не найдут.
Я влил в себя остатки кьянти, поднялся с кресла и поставил пустой стакан на край столешницы.
— А мои снимки?
Хозяйка клуба помрачнела.
— Не уверена, что это необходимо. Прошлый раз ты неделю ходил мрачный как туча.
— Пьетро, что с него взять! Утонченная творческая натура. Я не такой. Да и время лечит…
Софи покачала головой, подошла к сейфу и достала из него бумажный конверт.
— Негативы тоже отдать? — спросила она после этого.
— Нет, — ответил я. — В негативах нет нужды.
В конверт я заглядывать не стал; мне хотелось посмотреть снимки наедине. И не здесь, не в клубе. Тут словно давили стены. Мне нужен был простор. Позарез нужен был!
— Жан-Пьер! — окликнула меня Софи, когда я направился к выходу. — Будет опрометчиво действовать вслепую. Сможешь что-нибудь разузнать о человеке, от которого избавился Стефан?
— Разумеется, кузина! — пообещал я. — Кто это был?
— Рудольф Дизель, инженер. Это все, что я о нем знаю.
— Когда от него… избавились?
— Три года назад, в апреле.
Я кивнул и вышел за дверь.
Клуб я покинул через черный ход. Постоял немного на заднем крыльце, задумчиво поглядывая по сторонам, затем сбежал по выщербленным ступенькам и сразу свернул в соседнюю подворотню.
Кругом — сырые стены, над головой — клочок неба и веревки с бельем. Крики и ругань в квартирах, навязчивый запах готовящейся еды. Темно, тесно, душно. Не думаю, что смог бы здесь жить. Да нет, точно бы не смог.
Задыхаюсь.
Прибавив шаг, я прошел пару дворов и вывернул к набережной канала Меритана, по ней и отправился дальше. Очень скоро дома расступились, и впереди замаячила ширь Ярдена. Я сделал глубокий вдох и замер, любуясь открывавшимся с обзорной площадки видом.
Ветер гнал сверкавшую на солнце рябь, паровые буксиры и самоходные баржи уверенно шли против течения, за ними стелились над водой косматые струи дыма. Тут же сновали прогулочные лодки и яхты. Медленно, очень медленно и солидно плыл пассажирский пароход. Вдалеке реку перечеркивала полоса протянувшегося от берега до берега моста.
Но главное — простор. И небо.
Небо и простор.
При этом Ярден не мог похвастаться ни особой красотой, ни прозрачностью вод. Сбросы промышленных предприятий, стоки очистных сооружений и уличные ливневые канализации отравляли реку, делали ее мутной и зловонной. У берега на поверхности колыхался мусор и блестели масляные пятна.
Появись Афродита из этой серой пены, и вряд ли кто-либо счел бы ее красавицей. Скорее уж наоборот.
Я открыл конверт и вытащил убранные в него фотоснимки.
Там — человек, весь в ожогах и порезах, но уже не свежих, а начавших подживать. На плече — след затянувшегося пулевого отверстия. И сгоревшее до костей лицо.
Мое лицо. Мое настоящее лицо.
Лицо, которого я совершенно не помнил.
Как Афродита явилась из пены морской, так и я вышел из мутных волн Ярдена. Вышел взрослым, но беспамятным. Что было со мной до той ненастной октябрьской ночи — скрывал туман забытья. Я не помнил ни себя, ни родных. Ничего.
Имя? Не помнил и его.
Была лишь догадка.
На обожженной коже выделялись порезы, они складывались в буквы, разные вариации одного и того же имени — Петр, Peter, Pierre, Pietro, Piotr, Petr, Πέτρος…
Почерк был мой. Точно мой — отдельные особенности начертания не оставляли в этом никаких сомнений. Пусть теперь я писал не лезвием по собственной коже, а карандашом по бумаге, буквы выходили похожими как две капли воды.
Я сам нанес себе эти порезы, но с какой стати? И почему одни порезы выглядят старше других? Боялся забыть собственное имя? И где и как я умудрился до такой степени обгореть?
Казалось бы, ответить на этот вопрос было проще всего, но так только казалось.
Я выбрался из реки на пристань неподалеку отсюда и, сколько потом ни просматривал газеты, выискивая сообщения о ночном пожаре в этом районе, ничего так и не нашел. Ни в один из выходивших на Ярден домов не вызывали пожарную охрану, не горели пароходы и яхты.
Крушения дирижаблей? Не случалось в ту ночь и небесных катастроф.
Все, что у меня осталось от прошлой жизни, — фотографии, которые сделала Софи, прежде чем я изменил обличье, но от них было немного проку. Слишком сильно обожгло лицо.
Пьетро Моретти давно смирился с потерей памяти, начав жизнь с чистого листа, а мне показалось, будто снимок сможет что-то пробудить если не в голове, так в душе.
Пустое! Я, как и прежде, помнил лишь плеск волн, шершавые доски и самый первый хриплый вдох, разорвавший легкие острой надсадной болью. Да еще крики.
Тряхнув головой, я скинул оцепенение и убрал фотоснимок обратно в конверт. Затем поднялся со скамейки, огляделся по сторонам и с обреченным вздохом отправился в городскую публичную библиотеку.
Не стоило откладывать в долгий ящик поручение Софи. Сто тысяч франков — слишком большая куча денег, чтобы пускать дело на самотек.
Публичная библиотека Нового Вавилона занимала огромное здание с мраморными изваяниями античных богов на фронтоне и могучими атлантами, державшими карнизы боковых стен. Храм знаний лишь немногим уступал размерами Ньютон-Маркту, но в отличие от полицейского управления не выглядел мрачным и гнетущим, скорее наоборот.
В сквере перед библиотекой искрились на солнце струи фонтана, а все скамейки в округе оккупировали студенты императорского университета. Хватало и тех, кто устроился прямо на газонах и мраморных ступенях портика. Эту публику, как правило, занимали отнюдь не конспекты и книги, а игральные карты и модные журналы. Учебный год только начался, и студиозусы ловили последние погожие деньки перед затяжными осенними дождями.
Попасть в библиотеку оказалось не так-то просто. Вахтер наотрез отказался пропускать меня внутрь без документов, предложив на выбор оформить читательский билет или одноразовый пропуск.
— А что дешевле, мсье? — с улыбкой поинтересовался я.
Благообразного вида дядечка скептически глянул на меня в монокль и раскрыл журнал для посетителей.
— С вас франк, — объявил он, кинул монету в жестяной ящик для сбора платы и макнул стальное перо в чернильницу.
Я назвал себя и спросил, как пройти в зал периодики.
Умное слово впечатлило вахтера, он даже вышел из-за конторки и указал в один из коридоров.
— Идите прямо и никуда не сворачивайте.
Дядька хитро взглянул на меня, словно загадал какую-то шараду, но я лишь кивнул:
— Благодарю, мсье! — и направился в указанном направлении.
Коридор привел в просторный читальный зал. Там оказалось тихо и пусто, большинство ламп не горело, меж стеллажей сгустился полумрак.
— Могу вам чем-то помочь? — поднялась при моем появлении из-за стола дама средних лет. Под лампой осталась лежать раскрытой книга с пожелтевшими от старости страницами.
— Подскажите, пожалуйста, где я могу посмотреть подшивку «Столичных известий» за семьдесят седьмой год? — спросил я, не став на этот раз вставлять никаких французских словечек. Внешность «синего чулка» не позволяла с какой-либо достоверностью определить, мадам передо мною или мадемуазель.
Смотрительница зала разочарованно вздохнула, но все же проводила к одному из стеллажей.
— Газеты сшиты по месяцам, — подсказала она и вернулась на свой пост.
Я отыскал апрельскую подшивку, унес ее за стол под высоким окном и принялся просматривать газеты. Лампу включать не стал. Электричеству я не доверял: так и казалось, что стоит лишь повернуть выключатель — и немедленно случится короткое замыкание или из-за плохой изоляции дернет пальцы разряд.
Фобия? Да нет, будто брезгливость какая-то…
Поначалу ничего интересного не попадалось; я пролистал уже, наверное, треть пачки, когда вдруг заметил броский заголовок передовицы «Таинственное исчезновение инженера!»
Начал читать — и точно, в статье шла речь о Рудольфе Дизеле, точнее, о его бесследной пропаже из запертой каюты парома, следовавшего из Лиссабона в Новый Вавилон. При этом сам инженер репортеров нисколько не интересовал, и никаких подробностей его разработок не приводилось. Сложилось даже впечатление, что никто попросту не удосужился выяснить, над чем именно работал изобретатель.
На следующий день таинственная история с первых страниц перекочевала в криминальную хронику, а до конца месяца о ней упоминали еще лишь пару раз. На всякий случай я просмотрел и следующую подшивку, но впустую. Никаких новых подробностей происшествия не появилось; тело инженера обнаружено не было.
Я оказался в тупике.
Вернув на место подшивки «Столичных известий», я отыскал на стеллажах выпуски «Атлантического телеграфа», перелистнул газеты до нужного числа и начал внимательно изучать посвященную исчезновению инженера статью. И тут мне улыбнулась удача: дотошный газетчик не поленился копнуть чуть глубже и сообщил, что изобретатель якобы выдумал некий движитель, по всем статьям превосходящий паровые и пороховые движки. Подробностей вновь не приводилось, но в них уже и не было нужды.
Раз министр юстиции приложил руку к исчезновению Дизеля, некто весьма и весьма влиятельный усмотрел в этом изобретении угрозу собственным интересам. Или даже интересам империи?
Хотя, пожалуй, нет. Стефан Фальер оказывал кому-то услугу, поэтому и сохранил документы инженера у себя.
Тут я вспомнил слова полковника генерального штаба о разработке принципиально новых движков для аэропланов и зябко поежился. Обстоятельства складывались так, что наша авантюра вполне могла обернуться обвинением в государственной измене, но только повод ли это отказываться от ста тысяч франков?
Покачав головой, я отнес подшивку на место и направился к выходу.
— Прибрали за собой? — встрепенулась смотрительница зала при моем приближении.
— Разумеется, мадам! — улыбнулся я в ответ и, судя по благосклонному кивку, семейный статус тетеньки угадал верно.
На улице я нахлобучил на макушку кепку и после недолгих раздумий с возвращением в клуб решил повременить. В округе с избытком хватало недорогих закусочных, где столовались непритязательные в еде студенты, в одной из них мне за какие-то смешные деньги предложили огромную тарелку мясного рагу и литровую кружку пива.
Пиво принесли кисловатое, а вот рагу оказалось вкусным, да и мяса среди тушеного картофеля и капусты попадалось немало. Очистив тарелку, я попросил еще одну порцию, чем, похоже, изрядно удивил даже привыкшую к прожорливости студентов разносчицу. Под конец трапезы я выпил рюмку шнапса и покинул закусочную, вполне довольный жизнью.
Пока трясся в паровике, тяжесть в животе сменилась сонливостью, легкой и умиротворяющей. Все проблемы отошли на второй план, захотелось просто забраться на крышу и часок-другой поваляться на солнышке, любуясь бескрайним небом.
Вырывавшийся из трубы паровика дым время от времени залетал в открытые окна вагона, и тогда пассажиры начинали чихать и кашлять, а вот у меня даже не першило в горле. Я был плоть от плоти Нового Вавилона и другой жизни попросту не знал.
На площади Ома я спрыгнул с задней площадки паровика и без лишней спешки зашагал по тротуару, но сразу остановился на углу и купил в палатке два стакана газированной воды. Осушил одним махом первый, немного медленней выпил и второй. В рагу определенно переборщили со специями и солью.
Или все дело было в духоте?
Солнце ощутимо припекало, и над раскаленными мостовыми колыхалось марево горячего воздуха, а меж домов растекалась серая дымка смога. Я снял кепку и зашагал дальше, на ходу обмахивая лицо. Уже на подходе к клубу из пропахшего мочой переулка неожиданно послышалось:
— Эй, лягушатник!
Я обернулся, и худощавый тип со свернутым набок носом ловко ухватил меня за рукав.
— Идем, разговор есть.
Привычным движением я крутанул запястье, высвобождая руку, а когда хлыщ попытался ухватить лацкан моего пиджака, без обиняков ткнул его растопыренной пятерней в лицо. Пальцы угодили в глаза, и зажавший лицо ладонями парень отшатнулся назад. Сбоку тут же подскочил невысокий крепыш и замахнулся, намереваясь провести прямой в голову, но я вовремя откинулся назад и выставил перед собой ногу.
Подошва тяжелого ботинка угодила громиле по щиколотке и сбила рывок, из-за этого удар вышел неточным и медный кастет промелькнул перед лицом. Я вцепился в мощное волосатое запястье, врезал коленом в пах, двинул левой по печени и быстро отскочил назад, разрывая дистанцию, поскольку крепыш хоть и охнул, но устоял на ногах. Да еще крысеныш с кривым носом выпрямился и щелкнул выкидным стилетом.
— Ты покойник, лягушатник! — выдал он, заходя сбоку.
Я молча сунул руку в карман с пистолетом, но тут на противоположной стороне улицы раздалась пронзительная трель полицейского свистка. Бандиты рванули в переулок, только их и видели.
Что ж, так даже лучше…
Перебежавшие через дорогу полицейские оказались в штатском. Один, с громоздким пистолетом в руке, прошел в переулок, но преследовать костоломов не стал и вернулся на тротуар.
— Никого, — оповестил он напарника.
Тот убрал свисток в карман и спросил:
— С вами все в порядке?
— Нормально, да, — подтвердил я, поднял с брусчатки кепку и несколькими хлопками о колено стряхнул с нее пыль.
— Что случилось?
Я нацепил кепку и спокойно сообщил:
— Хотели бумажник отобрать.
Сыщики посмотрели на меня с неприкрытым сомнением, но с расспросами приставать не стали. Тот, что ходил в переулок, вытащил из кармана сложенный вчетверо листок, развернул его и продемонстрировал портрет, явно исполненный полицейским художником со слов свидетелей или пострадавшего. Слишком уж неестественно худым выглядело изображенное на бумаге лицо. Впалые щеки, тонкие губы, высокий лоб и глубоко запавшие глаза.
— Видели его? — спросил сыщик.
— Нет, — ответил я без малейших колебаний.
— Может, взглянете? — нахмурился второй полицейский.
Я усмехнулся.
— Такого увидишь, потом кошмары сниться будут. Нет, мсье, я его не встречал.
— Если увидите, сразу сообщите ближайшему постовому!
— Всенепременно! — пообещал я и полюбопытствовал: — Натворил что-нибудь серьезное?
— Отъявленный луддит, — сообщил сыщик. — Устраивает диверсии на электрических подстанциях.
— Ужас какой!
Я раскланялся с полицейскими, и те отправились с портретом на обход питейных заведений. Едва ли они узнают там хоть что-то полезное. Пусть район и не самый пропащий, да только народ тут обитает все больше не из болтливых.
Перебежав через дорогу, я поднялся на крыльцо «Сирены» и толкнулся внутрь, но дверь оказалась заперта. Пришлось идти к черному ходу. Там на выставленном на улицу табурете курил Гаспар. На коленях у него лежала свернутая газета.
— Кузина у себя? — спросил я.
— Ага, — зевнул испанец, откинулся спиной на стену дома и надвинул на лицо кепку.
— Поаккуратней, — предупредил я. — Ходят тут всякие…
Гаспар ничего не ответил, лишь вынул из кармана и сунул под газету наваху.
Я прошел внутрь и зашагал по коридору, а когда из костюмерной комнаты прямо передо мной вывернула несшая ворох платьев рыжая танцовщица, не удержался и хлопнул ее чуть ниже спины.
— Ай! — взвизгнула девушка, резко обернулась и состроила досадливую гримасу. — А, это вы…
Я расплылся в своей самой обаятельно улыбке и предложил:
— Пропустим вечером по стаканчику вина?
— Вот еще! — фыркнула рыжая привереда.
— Жаль, очень жаль.
Тогда танцовщица с интересом прищурилась.
— И даже не станешь обещать замолвить за меня словечко перед кузиной? — спросила она.
— Как я могу опуститься до столь банального вранья?
Девушка улыбнулась.
— Хорошо, подумаю, — вдруг пообещала она. — И хоть ты не спросил, меня зовут Жанна!
— Знаю, — соврал я.
— Откуда?
— Это моя работа!
Я послал Жанне воздушный поцелуй и заглянул в гримерку Ольги Орловой.
— Тук-тук! — сказал, уже распахнув дверь.
Русская прима испуганно вздрогнула и оторвалась от зеркала.
— О-о-о… — протянула она и смущенно улыбнулась. — Жан-Пьер, я должна извиниться за вчерашнее. Это все шампанское. Прости!
— В самом деле? — прищурился я. — А может, повторим?
— Не думаю, что это будет уместно, — мягко ответила Ольга и зарделась.
— Если вдруг передумаешь, всегда к твоим услугам!
Я подмигнул танцовщице и закрыл дверь гримерки, нисколько не смущенный отказом. Уверен, это не последний прием с бесплатным шампанским…
Мимолетный флирт поднял настроение, и в кабинет Софи я вошел, продолжая тихонько посмеиваться себе под нос. Кузина оторвалась от бумаг и с удивлением спросила:
— У нас все так хорошо?
— Лучше не бывает! — ухмыльнулся я, накинул кепку на крючок вешалки и развалился в кресле. — Нас либо вздернут за государственную измену, либо перестреляют сицилийцы!
Софи тяжело вздохнула и потребовала:
— Рассказывай, Жан-Пьер!
Я вкратце пересказал все, что сумел выяснить о Дизеле, потом поведал и об уличной стычке.
— Уверен, что это были сицилийцы? — спросила Софи.
— А с каких пор в этом районе грабят средь бела дня? — фыркнул я в ответ. — Но это ерунда. Лучше скажи, что будем делать с бумагами.
Софи покачала головой.
— Пока что, Жан-Пьер, это лишь твои догадки. И потом — мы лишь вернем Анри имущество его дяди. В конце концов, он его наследник.
— Расскажешь это, когда нас поведут на эшафот.
— К черту все! Мы не можем отказаться от ста тысяч франков! Да и Анри от меня не отстанет! Он без пяти минут банкрот и загнан в угол. Я не собираюсь становиться между ним и спасением. Затопчет!
Софи раскраснелась, и я не преминул заметить:
— Ты еще красивее, когда сердишься.
— Убирайся к дьяволу, Жан-Пьер! Пьетро никогда не мотал мне нервы, как ты!
— Творческая натура, что с него взять! — рассмеялся я, но сразу осекся и в задумчивости откинулся на спинку кресла.
А какой я на самом деле? Нервный художник или развязный костолом? Или некто совсем другой? Осталось хоть что-то от меня настоящего или прежняя личность потеряна бесповоротно? Получится вернуть память или нет? И что, черт побери, со мной произошло?!
— Жан-Пьер! — окликнула меня Софи. — Жан-Пьер, с тобой все в порядке?
— Просто задумался, — отмахнулся я и поднялся из кресла. — Ты звонила Джимми Чену? Чем раньше отправим табак китайцам, тем лучше. Не хватало еще, чтобы о сделке пронюхали люди Джузеппе.
Кузина налила из хрустального графина в стакан воды, сделала несколько медленных глотков и кивнула.
— Ты прав, тянуть с этим не стоит. Я позвоню Чену и обговорю время. Но пока об этом никому ни слова.
— Нем как рыба, — пообещал я. Единственный секрет, что человек не выболтает ни под пытками, ни случайно, — это тот, в который его не посчитали нужным посвятить.
От Софи я отправился прямиком на кухню, взял там бутылку вина и поднялся на крышу. Уселся у дымовой трубы, достал блокнот и принялся зарисовывать напавших на меня громил. Их лица, фигуры, стойки.
Потом просто пил вино и набрасывал виды окрестных крыш с поднимавшимися к небу жиденькими струйками дыма, трубочистами и гонявшими стаи белоснежных голубей мальчишками. На заднем фоне — башни Старого города и медленно дрейфующие в пелене смога дирижабли. Время до вечера пролетело совершенно незаметно.
Перед самым открытием клуба я спустился на первый этаж и начал прохаживаться в фойе, присматривая за порядком. Публика все прибывала и прибывала, всюду царил шум и гам. Официанты сбились с ног, разнося выпивку, Морис Тома самолично принимал от них поступающие заказы.
Когда подошло к концу выступление фокусника и на сцену выбежали девицы из кордебалета, Антонио толкнул меня в бок и указал:
— Хозяйка вышла.
Софи прошла в бар, но шляпка с вуалью на голове ясно давала понять, что в клубе она оставаться не намерена.
— Очень интересно, — проворчал я и поспешил вслед за кузиной.
— Не забудь запереть выручку в сейф, — напомнила Софи буфетчику, обернулась и улыбнулась. — Жан-Пьер! Ты-то мне и нужен!
Мы отошли от стойки, и тогда кузина негромко произнесла:
— Китайцы будут ждать товар завтра в десять утра позади игорного дома «Три листка» на Максвелл-стрит. Не опаздывай, они этого не любят.
— Понял, — кивнул я и спросил: — Куда-то собралась?
— Собралась, — отстраненно сказала Софи и вдруг помахала рукой. — Альберт!
Я проследил за ее взглядом и увидел поэта, который читал на вчерашнем приеме стихи.
Как его, Альберт Брандт?
Точно, он!
— Не хочешь поделиться со мной планами на сегодняшний вечер? — нахмурился я.
— Нет.
— Я должен знать, где тебя искать!
Софи ничего не ответила и протянула поэту руку для поцелуя. Они обменялись приветствиями и отправились к выходу.
Мне оставалось лишь выругаться.
Впрочем…
Я подошел к Антонио и предупредил:
— Ночевать оставайтесь в клубе. И передай это остальным.
Высокий лоб красавчика прочертила глубокая морщина.
— Намечается что-то серьезное?
— Сицилийцы воду мутят.
— И? Долго нам тут безвылазно куковать? — разозлился Антонио.
— День или два, — ответил я спокойно. — Не беспокойся, Софи все оплатит.
— Да не в деньгах дело! У меня собственная жизнь, между прочим!
— Так или иначе, дело всегда в деньгах, — похлопал я красавчика по плечу, бросил напоследок: — Не забудь сказать остальным! — и поспешил к выходу.
Пробежав мимо озадаченного Жиля, выскочил на крыльцо и увидел, как поэт усаживает Софи на пассажирское сиденье приземистой самоходной коляски. Сиденья вызывающе-красного экипажа были обтянуты кожей, а фары, оси и ободья колес сверкали позолотой. Альберт лихо запрыгнул на водительское место, коляску окутали клубы пара, и она резко тронулась с места, перепугав лошадей дежуривших у клуба извозчиков.
Я скатился с крыльца и махнул рукой, а когда рядом остановился конный экипаж, забрался на козлы к вознице и скомандовал:
— Давай за этим пижоном!
Извозчик посмотрел на меня с неприкрытым сомнением.
— Не нужны мне неприятности, господин хороший…
— А деньги? — Я сунул в нагрудный карман сюртука кучера десятку и поторопил его: — Давай шевелись! Моя кузина связалась с каким-то проходимцем, и я должен за ней присмотреть!
Не знаю, подействовала история или десять франков, но дядька взмахнул вожжами, и экипаж покатил по улице. На перекрестке мы повернули, и лошади резво потрусили за окутанной белыми клубами пара самоходной коляской. Ее движок негромко фырчал, а поэт лихо крутил баранку, объезжая тихоходные телеги.
— Дьявольское изобретение! — выругался извозчик и сразу косо глянул на меня, немного даже испуганно.
— Истину глаголешь, — усмехнулся я, дав понять, что не отношусь к механистам, и тогда болтун с облегчением перевел дух.
Вскоре самоходная коляска вывернула с освещенной газовыми фонарями улочки на широкую набережную, где на чугунных фонарях вдоль реки резким белым светом горели электрические лампы. Из-за множества конных экипажей Альберту пришлось сбросить скорость, и мы пристроились позади коляски, уже не опасаясь упустить шустрый аппарат из виду.
К счастью, поэту не пришло в голову обогнуть затор переулками, он так и ехал дальше без всякой спешки по набережной. Самоходный экипаж миновал один мост, затем другой и свернул к реке, где у разбитого на берегу сквера стоял на приколе пассажирский пароход.
Альберт Брандт поставил паровую коляску на свободное место, выбрался из нее и подал руку Софи. Когда они направились к дебаркадеру, извозчик хохотнул:
— Основательно к делу подошел, шельмец!
Я кивнул. Над сходнями висела красочная вывеска «Ля Мистраль»; надо понимать, это был ресторан французской кухни. Если судить по публике, вовсе не из дешевых. Впрочем, в дешевую забегаловку поэт владелицу «Сирены» и не пригласил бы.
— Ну, стало быть, я свободен? — спросил кучер, многозначительно шмыгнув носом. — Поеду?
— Куда собрался? Десятку еще и близко не отработал! — возразил я и счел уместным подсластить пилюлю: — Лицо попроще сделай! Если через два часа не выйдут, накину сверху еще.
Дядька недовольно покрутил головой, но спорить не стал.
— Черт с тобой! — махнул он рукой, соглашаясь с предложенными условиями.
Ну да еще бы ему не согласиться!
Я спрыгнул с козел и огляделся по сторонам. В сквере оказалось многолюдно. Совершавшие вечерний променад по набережной горожане сворачивали сюда перевести дух на скамейках, выпить газированной воды или разливного вина, посмотреть на выступления фокусников и жонглеров. На небольшой эстраде играл оркестр, там кружились в танце несколько пар. Под фонарями расположились портретисты, по тропинкам расхаживали продавщицы сигарет и цветов, в палатках готовилась немудреная снедь вроде пончиков и лепешек, а в пузатых чанах подогревался глинтвейн.
Попадались на глаза и личности в высшей степени подозрительные, но едва ли кто-то из них мог следить за Софи, поэтому я предупредил извозчика:
— Смотри за коляской и не вздумай уехать, — а сам зашагал к палаткам.
Побродил там, принюхиваясь к аромату готовящейся на открытом огне еды, и купил у старого грека гирос. В тонкую лепешку оказались завернуты мелко-мелко нарубленные кусочки жареной свинины и ломтики хрустящей бельгийской картошки, все это было сдобрено овощами и традиционным греческим соусом.
Отыскав свободную скамейку, откуда просматривалась парковка, я поужинал, вытер пальцы носовым платком и купил стакан газированной воды без сиропа. К вечеру жара спала, но, на мой взгляд, для глинтвейна сейчас было слишком душно.
Вернув ларечнице пустой стакан, я направился к экипажу, и тут же рядом оказалась молоденькая цыганка в платье с длинной цветастой юбкой.
— Эй, красавчик! Давай погадаю! — затараторила она. — Порча на тебе лежит, порча страшная! Снять ее надо, а то долго не проживешь!
— Сейчас полицейского кликну, — негромко произнес я. — За антинаучную деятельность впаяют — мало не покажется.
Цыганку словно ветром сдуло. Приглядывавшие за ней со стороны черноволосые парни зло зыркнули на меня, но цепляться не стали. За порядком в сквере следила пара конных констеблей.
Только я направился дальше, и сбоку немедленно пристроился сутулый господин в не по погоде длинном плаще.
— Обереги от сглаза не желаете приобрести? Ведьмам и малефикам человека проклясть — раз плюнуть! А вы с цыганами сцепились, не к добру это. Да и от инфернальных тварей защита имеется, вот взгляните! — И продавец амулетов слегка приоткрыл полы своего одеяния, сетчатые кармашки на внутренней стороне которого оказались заполнены замысловатыми кулонами, колечками и подвесками из светло-серого металла. — Вы не подумайте, все на строго научной основе! Используем только алюминий! А еще есть зубные коронки из титана!
— Не интересует, — отказался я, поскольку такие побрякушки от магии защитить не могли, а драли за них втридорога.
— Но постойте…
— Отвали! — нахмурился я, и торговец спешно от меня отошел.
А вот скользкому типу в надвинутой на самые глаза фуражке чутья на неприятности явно недоставало, поскольку на отказ посмотреть фотокарточки он принялся совать их мне под нос.
— Вы только взгляните! — лихорадочно зашептал проходимец. — Ее величество в своем потустороннем обличье и при этом совершенно голая!
Лицо императрицы Анны на снимке оказалось безыскусно совмещено с фигурой грудастой девахи, а раскинутые крылья за ее спиной и вовсе были, такое впечатление, сделаны из картона и страусовых перьев. Но выдавало подделку даже не это — просто рискни фотограф и в самом деле запечатлеть такой кадр, пленка оказалась бы неминуемо засвечена. Но, разумеется, любителей подобных художеств это нисколько не волновало.
— Сгинь! — потребовал я, невесть с чего ощутив вдруг глухую злобу на распространителя срамных снимков.
— Такого больше ни у кого нет! — ухватил тот меня за плечо, получил кулаком в живот и завалился в кусты.
Я огляделся по сторонам, но на короткую стычку никто внимания не обратил, тогда шагнул в кусты и сам. Пару раз пробил проходимцу в голову и с чувством выполненного долга отправился назад, к экипажу. Раздражение отступило само собой.
— Не появлялись еще? — спросил я у извозчика, развалившись на широком сиденье.
— Нет, — отозвался тот, сворачивая самокрутку. Затем прикусил ее, сплюнул с языка крошки табака и спросил: — Долго куковать тут будем?
— Тебе-то что? — фыркнул я, сдвигая на глаза козырек кепки. — Ты сидишь, а денежки идут. Еще и музыку слушаешь, чисто на концерте!
— Да не по мне это, — вздохнул дядька и разгладил вислые усы. Потом досадливо махнул рукой, закурил и надолго замолчал.
В следующий раз он окликнул меня, когда я уже начал проваливаться в полудрему.
— Появился, стервец! — сообщил извозчик. — Но один, нету твоей сестрицы. Не вижу.
Я продрал глаза, зевнул и предположил:
— Может, пошла носик припудрить? — Перебрался на козлы к извозчику и усмехнулся. — А! Нет, это он паровой котел раскочегаривает просто…
— Выдумают же люди гадость всякую… — поморщился дядька. — Живых тварей никакой механизм не заменит.
Альберт Брандт еще немного повозился с самоходной коляской, затем опустил крышку капота и вернулся в ресторан.
— И долго теперь раскочегариваться будет? — спросил извозчик.
— Четверть часа, — предположил я, и дядька приободрился, рассчитывая успеть за вечер взять еще одного или двух клиентов.
С набережной послышалось частое-часто стрекотание порохового движка, по дороге мимо нас неспешно прокатил полицейский броневик. Луч его поворотного фонаря скользнул по скверу и ушел дальше. В голове тут же забилась размеренная пульсация и почудились отголоски призрачных голосов, но почти сразу все стихло. Осталось лишь неприятное давление в затылке.
Я потер виски пальцами и недовольно поморщился. У Пьетро Моретти таких проблем не было. Если только поначалу…
Софи и Альберт покинули ресторан уже минут через десять. Поэт помог спутнице забраться на пассажирское место, сам уселся за руль, включил фары и резво тронулся с места. К этому времени набережная опустела, и он воспользовался возможностью выжать из парового двигателя все заложенные в него лошадиные силы.
Мы сразу отстали, но коляску из вида не потеряли и уверенно висели у нее на хвосте. Альберт направлялся в сторону центра; когда он свернул на узенькую темную улочку, извозчик попросил меня зажечь фонарь. Я так и сделал и вывесил лампу сбоку. Дорогу та нисколько не освещала, зато позволяла избежать столкновений со встречным транспортом: фарами были оснащены лишь самоходные экипажи.
Неожиданно меж крышами домов бесшумно мелькнула черная тень, и лошади испуганно заржали. Я сунул руку к пистолету, но непонятная тварь уже сгинула без следа.
Извозчик нервно ругнулся и поправил сунутый за голенище сапога кнут.
— Ну вот куда это он намылился? — пробурчал дядька, свернув в очередной переулок. — Старый город до сих пор перекопан! Нечего там ночью делать! Дрянь место стало! Никогда ночью туда заказы не принимаю!
Я только фыркнул и потребовал:
— Не отставай!
На самом деле разрушенный несколько лет назад центр Нового Вавилона по большей части уже восстановили, строительные работы продолжались только в окрестностях дворца, где сожженные небесным огнем здания попросту снесли и все отстраивали заново.
Самоходная коляска еще немного попетляла по тихому району неподалеку от Императорской академии и въехала на узенькую улочку, дома на которой тесно жались друг к другу, а на стенах, освещая медные цифири, горели газовые фонари.
Поэт остановил машину возле двухэтажного особняка, ничем внешне не примечательного, выбрался из-за руля и протянул руку Софи.
— Теперь что? — спросил извозчик.
— Езжай! — распорядился я.
Дядька взмахнул вожжами, и лошади негромко зацокали копытами по булыжной мостовой. Ни Альберт, ни Софи не обратили на наше приближение ни малейшего внимания. Поэт отпер входную дверь и предупредил:
— Мне надо отогнать коляску на задний двор…
Извозчик придержал лошадей, и я приподнял кепку над головой.
— Мсье Брандт, кузина!
— Жан-Пьер? — опешила Софи и нахмурилась. — Ты следил за нами?!
— Просто забыл уточнить, к какому времени прислать за тобой Луку.
Госпожа Робер с вызовом ответила:
— К половине десятого утра! Это все?
— Мадам, мсье! Доброй ночи! — с улыбкой попрощался я и скомандовал извозчику: — Трогай!
Переваливаясь на неровной брусчатке, экипаж покатил прочь, и кучер не удержался от усмешки.
— А сестрица твоя — себе на уме!
— Не без этого, — согласился я.
Извозчик глянул на меня и многозначительно произнес:
— Дело сделано, так?
Я вытащил из бумажника мятую пятерку и покачал головой.
— Сделано, да не совсем. Давай обратно к «Сирене».
Кучер спорить не стал. Не иначе и сам собирался ехать в ту сторону.
Ночевать остался в клубе, но и так пришлось встать ни свет ни заря. Первым делом позвонил в транспортную контору «Адам Заремба и сыновья» и напомнил о заказанном на утро фургоне, потом растолкал Луку и велел ехать за Софи. Остальным охранникам раздал револьверы и отправил их на задний двор перетаскивать ящики с табаком из каретного сарая на улицу, чтобы потом сразу погрузить товар в арендованный транспорт.
Пришлось пособачиться, но никто из вышибал права особо не качал. Работал я наравне со всеми, а премию нам с этой сделки Софи посулила немалую.
К тому времени, когда весь табак был вытащен во двор, солнце уже поднялось над крышами домов и начало заметно припекать. Я повесил пиджак на перила лестницы и принялся обмахивать раскрасневшееся лицо кепкой.
Антонио достал из жилетного кармашка часы, взглянул на них и возмутился:
— Уже десятый час! Где этот драный фургон?!
— На свидание опаздываешь? — усмехнулся Жиль, раскрыл портсигар и закурил.
— Да просто элементарно привести себя в порядок хочу! — с вызовом ответил красавчик. — Никакой личной жизни с этой работой!
Гаспар кивнул, соглашаясь с коллегой.
— Нам еще ящики загружать, — напомнил он. — Жан-Пьер, позвони им!
— Приедут, — отмахнулся я, подтянул штанины и уселся на нижнюю ступеньку лестницы.
Эту транспортную контору Софи привлекала всякий раз, когда требовалось перевезти какие-то тяжести, проблем с ними никогда не возникало. Да и сегодня не так уж сильно задерживаются. Десять минут погоды не сделают.
— А я бы позвонил… — начал Антонио, и тут же за оградой послышался шум парового движка и требовательно просигналил клаксон.
Я поднялся на ноги и скомандовал:
— Открывайте ворота!
Гаспар убрал поперечный брус и вместе с Жилем раздвинул створки. Паровой фургон только начал сдавать задом, как вдруг дверцы кузова распахнулись и два типа с закрытыми платками лицами и надвинутыми на глаза шляпами наставили на нас короткие стволы лупар. Еще двое налетчиков с револьверами забежали в ворота.
— Назад! Руки вверх! — заорали они. — Быстро!
Ничего не оставалось, кроме как выполнить распоряжение, тогда грабители с обрезами выпрыгнули из кузова. Один приблизился ко мне и вдруг шибанул прикладом лупары в живот. Я успел напрячь пресс и слегка развернуться, пропуская удар вскользь, но и так от пронзившей ребра боли скорчился и не успел увести голову от нового, еще более резкого замаха. И хоть начал валиться с ног за миг до того, как приклад врезался в лоб, это уже нисколько не помогло.
Вспышка, искры из глаз, мрак…
— Очнись!
— Жан-Пьер!
— Очнись! Да очнись же ты!
Слова доносились откуда-то издалека и кружились в заполнившей голову пустоте.
— Очнись, Жан-Пьер!
Я и рад был очнуться, да не мог. Рвался откуда-то с самого дна бездны, загребал тьму руками, пытался выплыть на свет, но все впустую.
— Жан-Пьер!
Глаза вдруг распахнулись, и солнце вонзило в них свои пылающие когти. Земля заходила ходуном, и я бы непременно упал, когда б уже не лежал на спине. По виску текло что-то теплое и липкое.
Кровь? Она самая…
— Живой! — с облегчением перевела дух Софи и выпрямилась, убирая от моего носа пузырек с нюхательной солью.
Я перевалился на бок, попытался подняться на четвереньки, и сразу накатила дурнота. Пришлось уткнуться лбом в гравий.
— Лежи спокойно! — потребовала Софи, будто мне оставалось что-то иное…
Я повернул голову, чтобы лоб не кололи острые мелкие камушки, и увидел, как Лука освобождает моих товарищей по несчастью. Рядом со связанными вышибалами у стены каретного сарая сидел и водитель фургона; нос его распух, пшеничного цвета усы слиплись от засохшей крови. На земле валялось наше разряженное оружие, а вот табака и след простыл.
— Дерьмо! — прохрипел я, попытался подняться, и меня немедленно вырвало. Ладно хоть не упал лицом в блевотину, сумел отодвинуться в сторону.
Софи принесла какой-то лоскут и начала заматывать мне разбитую голову, а когда освобожденные охранники загалдели, развернулась и прикрикнула на них:
— Ну-ка умолкните! И оставьте мне решать, кто виноват! Лука!
Громила подошел, ухватил меня под руку и легко поставил на ноги.
— В мой кабинет! — приказала госпожа Робер. — А вы чего стоите? Ворота закройте!
Вышибалы бросились выполнять распоряжение, а водитель фургона залепетал что-то о полиции, но Софи и слушать ничего не стала. Она раскрыла золотой медальон с часами, взглянула на циферблат и объявила:
— Никакой полиции до полудня! Лука, проводи его в комнату отдыха и помоги привести себя в порядок! Можете взять в буфете бутылку вина.
Если молодого поляка такой расклад и не устроил, протестовать у него решимости не хватило, очень уж недобрый вид был у вышибал.
Лука завел меня в кабинет кузины и уложил на диванчик, а сам встал у двери.
— Не уходи, — остановила его Софи. — Жан-Пьер, можешь говорить?
Голова кружилась все сильнее, стены раскачивались, потолок выгибался, а стоило лишь закрыть глаза — и стало еще хуже.
— Надо выпить, — сообщил я. — Что-нибудь покрепче.
— Лука, налей ему кубинского рома.
Вышибала достал из бара бутылку темно-зеленого стекла, наполнил до краев стакан и сунул его мне в руку. Я принюхался, и резкий запах подействовал ничуть не хуже едкой вони нюхательной соли.
Я сделал осторожный глоток и скривился. Потом стянул с головы тряпицу, которая, по счастью, не успела присохнуть к ране, смочил ее ромом и прижал к рассеченной коже. Ссадина полыхнула огнем.
— Ух… — просипел я и откинулся на спинку диванчика.
— Жан-Пьер! — рявкнула потерявшая терпение Софи. — Это были люди Джованни?
— Не знаю, — ответил я. — Но того типа, что врезал мне прикладом, я уже видел раньше. Это он подкараулил меня вчера перед клубом. Я рассказывал об этом, помнишь?
— Проклятье! — выругалась хозяйка клуба. — Откуда они прознали о табаке?!
— У нас завелась крыса? — предположил Лука и закрутил ус, глядя при этом почему-то на меня. Ну да, новый человек в команде…
Но Софи, разумеется, никаких подозрений на мой счет не испытывала.
— Жан-Пьер, что ты об этом думаешь? — спросила она.
— Исключено.
— А как иначе?! — не согласился со мной бывший борец. — Сицилийцы не могли караулить за воротами! Да они и о табаке знать не могли! Им кто-то донес!
— Кто-то донес — это несомненно, — не стал я оспаривать очевидного. — Кто-то из тех, кто знал о табаке и был осведомлен о его сегодняшней отправке китайцам.
— Кому ты рассказал об отгрузке, Жан-Пьер? — потребовала ответа Софи.
Я отнял тряпицу от виска и прямо заявил:
— Никому. Об отправке табака знали только ты и я. Остальных я поставил утром перед фактом, весточку сицилийцам они послать никак не успевали. Все время были на виду.
Софи закусила губу.
— Транспортная контора? — предположила она.
Но тут покачал головой Лука.
— Мы всякий хлам обыкновенно перевозим — реквизит, декорации…
Хозяйка клуба застучала ноготками по столешнице, потом посмотрела на меня.
— Сицилийцы снюхались с узкоглазыми?
Лично я других вариантов попросту не видел.
— Возможно, Джованни требуется не столько клуб, сколько наш канал. Только переправлять по нему он хочет не табак. Или не только табак.
— Опиум? — предположила Софи.
— И гашиш. Китайцы не откажутся поучаствовать в контрабанде и того и другого.
Полицию мало волновало то, что происходило в Китайском квартале, пока это оставалось в Китайском квартале. Сбывать там на улицах и в притонах наркотики не составляло никакого труда. Как правило, сложности возникали с их доставкой в Новый Вавилон — для этого был нужен надежный канал, а заполучить его вовсе не просто. Договариваясь о поставках контрабандного табака, Софи задействовала все свои немалые связи, но и так переговоры тянулись едва ли не год.
Кузина надолго задумалась, потом спросила:
— Крепко досталось?
— Два часа — и буду как огурчик.
— Тебе что-то нужно?
— Не помешает бутылка вина.
— Лука, проводи его, — попросила Софи громилу, — и позови Жиля. Надо кое-что проверить.
Вышибала не только помог мне подняться с диванчика, но и придержал, когда я покачнулся и едва не уселся обратно. К счастью, дурнота почти сразу отступила, и мы направились к двери. Вышли в коридор, а там Лука тихонько предупредил:
— Если узнаю, что ты как-то связан с этим, сверну шею.
— Какая муха тебя укусила? — беспечно улыбнулся я, но улыбка вышла так себе. Меня штормило, голова кружилась, во рту стоял мерзкий приторно-сладкий привкус.
— Проблемы начались после твоего появления.
— Чушь! Шло б все гладко, меня бы здесь не было!
Лука кивнул.
— Так, возможно, в этом все и дело? — многозначительно заметил он, но развивать мысль не стал. Вместо этого усадил меня в фойе на стул, а сам сходил в бар и вскоре вернулся оттуда с откупоренной бутылкой вина. Красное сухое, все как я люблю.
Но кьянти?
Я с подозрением глянул на громилу и спросил:
— Французского не было?
— Нет, — односложно ответил Лука, помог встать и повел меня к лестнице.
Ноги так и подгибались, но бывший борец всякий раз легко удерживал меня от падения. Мы начали подниматься на второй этаж, и вот уже там на лысине Луки наконец заблестели капельки пота.
— Какого дьявола ты позабыл на крыше? — спросил он, не скрывая недовольства.
— Воздух. Свежий воздух, — ответил я, едва не проваливаясь в бесцветно-серую бездну забытья.
Распахнув низенькую дверцу, я буквально вывалился на крышу. Растянулся на черепице, и Лука протянул бутылку вина, а сам огляделся и задумчиво покрутил завитой ус, но больше ничего говорить не стал и потопал вниз.
В голове звенело все сильнее; я приложился к горлышку, сделал несколько жадных глотков, подавился и облился вином.
Не беда! Сорочка и без того кровью перепачкана. Теперь на выброс.
Когда немного отпустило головокружение, я перебрался на свое любимое место к печной трубе и развалился в ее тени на нагретой солнцем черепице.
Хорошо? Хорошо.
Но дурнота не отступала, небо кружилось, и вместе с небом понемногу начал кружиться весь остальной мир. Вино не помогало, голова продолжала раскалываться, да еще ломило отбитые прикладом ребра. Дышать становилось все трудней.
Я отставил бутылку, раскинул руки и уставился в затянутую серой дымкой высь. Над городом плыли дирижабли, между ними и крышами домов носились стаи голубей. Я заставил себя расслабиться и отрешиться от боли, но головокружение никуда не делось. Показалось даже, что меня под размеренные взмахи крыльев несет над столичными домами, а ветер обдувает и срывает все наносное, оставляет одну лишь суть.
Настоящего меня.
В груди потеплело. Я словно впитал в себя окружающий простор и вскоре ощутил легкое биение силы. Бездумно, словно моими действиями управлял некто иной, потянулся к голове, и боль моментально стихла, осталось лишь саднящее жжение. Организм вернулся к своему изначальному состоянию и стер все последствия сотрясения мозга, оставив от серьезной раны только рассечение кожи.
Затем ладонь легла на отбитый бок, но ребра я до конца исцелять не стал. Просто зарастил трещины и остановился, оставив малую крупицу силы на будущее. Та жгла и дергала пальцы, словно маленький злой уголек, и все же я удержал ее, вопреки внутреннему давлению.
Приберегу на крайний случай. Лишним точно не будет.
Как не помешает какое-то время ощущать легкую ломоту в ребрах. Нельзя совсем уж забывать о пропущенном ударе, иначе мое чудесное исцеление может породить слишком много неудобных вопросов. Так и до обвинения в сговоре с налетчиками недалеко. Устроят темную — не отобьюсь.
Как обычно, после использования таланта навалилась жажда, и я надолго приложился к горлышку. А затем просто лежал на крыше и бездумно смотрел в небо. Когда бутылка опустела, вставать не стал и продолжил любоваться несшимися над городом облаками.
Это… успокаивало.
Двух часов мне не дали. Самое большее — провалялся на крыше половину запрошенного срока; отбрасываемая печной трубой тень сместилась не так уж и сильно.
Подобные мелочи я подмечал подсознательно.
Что это говорило обо мне настоящем? Человек со столь развитой наблюдательностью — кто он? Сыщик или жулик? А быть может, простой художник?
Не знаю. Не могу вспомнить. Просто не могу.
— Ты выглядишь слишком довольным жизнью для человека, которому чуть не проломили череп, — отметил выбравшийся на крышу Гаспар. Он уселся рядом и закурил, потом покачал головой. — Да уж, отделали тебя…
Я осторожно прикоснулся к рассаженному виску и поморщился. Рана перестала кровоточить, но отек никуда не делся.
— Что-то случилось? — спросил я испанца.
— Хозяйка просит тебя к себе, — сообщил Матадор. — Сам дойдешь? Я тогда докурю.
— Кури. — Я поднялся на четвереньки и постоял так немного, затем перебрался к чердачной дверце. Оттуда напомнил: — Запереть не забудь.
Гаспар кивнул, и я, контролируя каждое свое движение, спустился на чердак. Накатило и почти сразу прошло головокружение, кольнула недолеченные ребра боль. Я осторожно наполнил легкие воздухом, постоял так немного, затем двинулся дальше.
Персонал уже подходил в клуб, и начиналась подготовка к вечернему представлению, но наверх танцовщицы и официанты не поднимались, а вот на первом этаже, дабы не привлекать внимания, пришлось прикрыть рассаженную голову кепкой. И все бы прошло лучшим образом, не угораздь меня наткнуться на рыженькую девицу из кордебалета.
Как ее, Жанна? Она самая.
— Жан-Пьер! — всполошилась слишком уж наблюдательная танцовщица. — Что с тобой?!
Я беспечно улыбнулся в ответ.
— Пустяки, просто царапина. Черт дернул заняться починкой черепицы. Не мое это, просто не мое.
— Давай я забинтую!
— Шутишь? Чтобы я ходил как раненый солдат?
— А лейкопластырь?
Идея показалась здравой — не стоило выставлять рану на всеобщее обозрение, слишком уж быстро она подсыхала и затягивалась.
— Лейкопластырь? — хмыкнул я. — Отличная идея!
— Идем!
В общей гримерке никого не оказалось. Жанна прикрыла рассечение кусочком бинта, а сверху крест-накрест наклеила две полоски лейкопластыря. Вид у меня после этого сделался откровенно бандитским.
— Ты просто умница! — не поскупился я на похвалу.
— Подожди! — остановила меня Жанна, смочила салфетку и стерла с лица следы крови. — Вот, так гораздо лучше. Твоя Ольга точно не справилась бы!
— Моя? — притворно поразился я.
— Все вы, кобели, к ней неровно дышите. Только воображаете, что этого никто не видит!
Я обхватил Жанну за талию и улыбнулся.
— Ерунда. Мне больше рыженькие нравятся.
Танцовщица высвободилась далеко не так быстро, как могла, и беззлобно шлепнула меня по руке.
— Врешь ты все!
— И в мыслях не было! — Я отошел к двери, обернулся и пообещал: — С меня ужин.
— Говоришь так, будто я уже согласилась.
— Против моего обаяния никому не устоять!
— В зеркале-то себя видел? — прыснула от смеха Жанна.
Я прикоснулся к полоскам лейкопластыря и кивнул.
— Ну да. Тогда — когда заживет.
— Иди уже!
— Благодарю!
Я надел кепку, опустил козырек пониже на лоб и вышел в коридор. Мельком глянул в зеркало на стене и остался увиденным вполне доволен. Лейкопластырь в глаза нисколько не бросался.
Да и мало ли? Вдруг у меня там чирей вскочил?
Перекинув пиджак через руку, я заглянул в кабинет Софи и прямо с порога спросил:
— Есть новости?
— Закрой дверь, — потребовала хозяйка клуба, потом многозначительно произнесла: — Звонил Анри Фальер.
Я на миг замер, не понимая, о ком идет речь, потом прищелкнул пальцами.
— Ах да! Фальер! Чего он хотел?
— Он готов заплатить сто тысяч.
— Когда?
— Сегодня — завтра.
Я опустился на диванчик и шумно выдохнул.
— Однако!
— Сто тысяч решат все наши проблемы.
— Денежные проблемы.
— Дело всегда в деньгах, не ты ли так говорил? — напомнила Софи.
«Дело всегда в деньгах, но лишь пока речь не заходит о власти», — мог бы возразить я, но промолчал. Между деньгами и политикой — очень тонкая грань, подчас совершенно незаметная со стороны.
Я потер переносицу и предложил:
— Почему бы не передать ему документы прямо в банке?
— Жан-Пьер! Тебя слишком сильно стукнули по голове? — округлила глаза Софи. — Если Анри узнает, где хранятся бумаги, то сможет все переиграть! А так ты придержишь их у себя. Даже если в клуб нагрянет полиция, они ничего не найдут.
— Фальер не отдаст деньги просто так. Ему понадобится подтверждение.
— Оставлю титульный лист.
— Может сработать, да, — кивнул я и поморщился от боли. — Когда поедем в банк?
Софи поднялась из-за стола, налила в стакан шерри, выпила и лишь после этого ответила:
— Прямо сейчас.
Ей было откровенно не по себе, и немудрено — куш на кону стоял изрядный.
— А что с табаком? — спросил я.
— Жиль занимается этим.
— Джимми Чен?
— Звонит не переставая, но я ему не доверяю. Фургон бросили на соседней улице, его уже вернули хозяевам, — сообщила Софи и взяла с вешалки шляпку с вуалью. — Лука и Гаспар поедут с нами. Антонио присмотрит за клубом, но в любом случае мы вернемся задолго до вечернего представления.
— Пистолет взяла? — напомнил я.
Софи достала из сумочки двуствольный дерринджер двадцать пятого калибра, показала мне и спрятала обратно. В этот момент приоткрылась дверь и в кабинет просунул голову Лука.
— Все готово.
— Экипаж у крыльца? — спросила госпожа Робер.
— Да.
— Мы выйдем через черный ход, а вы подберете нас на другой стороне квартала. Отъезжайте от клуба прямо сейчас, — распорядилась Софи и позвала меня: — Жан-Пьер, идем! Тебе еще надо переодеться.
Мы заперли кабинет и отправились в костюмерную. Тетенька-кубышка в присутствии хозяйки ворчать не решилась и быстро подобрала мне новую сорочку. Я переоделся, рассовал оружие и мелочовку по карманам и спросил у Софи:
— Не хочешь сменить наряд?
Синее платье хозяйки клуба было длинным и очень узким; передвигаться в нем можно было исключительно маленькими шажочками, да оно так и называлось — «хромое».
Ох уж эта дань моде!
Софи посмотрела на себя в зеркало и кивнула.
— Пожалуй, ты прав.
— Подбери что-нибудь практичное и не слишком броское, — предложил я и, понизив голос, добавил: — Возможно, придется убегать.
Анри Фальер сказал, что раздобыл сто тысяч, но так ли это на самом деле? Вдруг он просто подрядил кого-то проследить за нами и отобрать бумаги Дизеля? Нельзя ведь исключать, что полицейских в прошлый раз подослал именно он. В этом случае, чтобы скинуть с хвоста возможную слежку, будет недостаточно просто выйти через черный ход.
Софи задумчиво взглянула на меня, затем указала на дверь.
— Выйди!
— Разумеется, кузина.
Я покинул костюмерную комнату, прислонился плечом к стене, раскрыл блокнот и задумчиво прикусил кончик карандаша. Сразу обругал себя за эту привычку и начал зарисовывать налетчиков, которых успел рассмотреть на заднем дворе. Никаких особых подробностей припомнить не получилось, поэтому с почеркушками закончил очень быстро. Софи к этому времени еще не вышла. Судя по всему, с выбором наряда возникли определенные затруднения. Чего и следовало ожидать.
Я покачал головой, вернулся к рисованию и начал короткими быстрыми штришками набрасывать на новом листе три женские фигуры: Софи, Ольги и Жанны.
Кузина выглядела наиболее фигуристой и высокой. Рыжая танцовщица почти не уступала ей ростом, но при этом была самой худощавой из всех. А вот телосложение русской примы оказалось максимально близким к идеалу античной красоты.
Я уже заканчивал накладывать штриховкой тени, когда распахнулась дверь и в коридор вышла Софи. Модное платье она сменила на легкий жакет, белую блузу и длинную шерстяную юбку, из-под которой выглядывали практичные и удобные туфли. Довершали наряд соломенная шляпка, небольшая сумочка и неброские бусы.
— Ну как? — спросила кузина, уперев руки в бока.
— Учительница? — предположил я, убирая блокнот во внутренний карман. — Или компаньонка? Нет, секретарша! Я угадал?
Софи негромко рассмеялась.
— Идем быстрее, пока меня никто не увидел в таком виде.
Мы дошли до черного хода, спустились с крыльца и зашагали напрямик через соседний двор. Я сунул руку в карман к пистолету, но — обошлось.
На набережной канала к нам тут же подкатила коляска; я усадил спутницу на заднюю лавку и сам забрался следом под брезентовый верх. Лука и Гаспар расположились на козлах впереди.
— Поехали! — скомандовал я. — Быстрее!
Лука взмахнул вожжами, и коляска покатила по дороге. На первом же перекрестке я велел повернуть налево и оглянулся, но тревога оказалась напрасной: тащившаяся за нами самоходная коляска на пересечении улиц проехала прямо.
— Куда теперь? — пробасил Лука.
— На перекресток Михельсона и Менделеева, — сообщила Софи. — Знаешь, где это?
Громила покрутил из стороны в сторону мощной шеей, затем кивнул.
— Да, найду.
Коляска поехала вдоль рельсов, и я негромко спросил:
— Нам в Иудейский квартал?
— Не совсем, — уклончиво ответила Софи.
Громыхая на стыках железными колесами, нас нагнал паровик, лошади испуганно шарахнулись в сторону, но Лука сумел удержать их от столкновения с многотонной самоходной повозкой. Порыв ветра принес шлейф едкого дыма; Гаспар закашлялся и достал портсигар, словно это могло ему хоть как-то помочь.
Весь проспект Менделеева, насколько хватало взгляда, оказался запружен телегами и паровыми экипажами. На перекрестках и у съездов к мостам через Ярден то и дело возникали заторы. Регулировщики яростно дули в свистки и размахивали дубинками; где-то на тротуар выволокли повозку с отвалившимся колесом, где-то оттолкнули в сторону заглохшую паровую коляску. Жизнь била ключом.
Солнце продолжало жарить изо всех своих солнечных сил; укрыться от него посреди широкой дороги было попросту негде. По щекам Луки катились крупные капли пота, но он стоически сносил неудобство, а вот Гаспар весь извертелся на месте, обмахиваясь кепкой. Под брезентовым верхом было не слишком жарко, но, когда коляска наконец доползла до поворота на Михельсона, я не удержался от вздоха облегчения.
— Пойдешь вместе со мной, — предупредила Софи.
— Разумеется! Что за банк?
— Отделение Ссудно-сберегательной конторы Фойла и Морса.
— Английские иудеи?
— Или хотят, чтобы все так думали.
Но только коляска выбралась из плотного потока транспорта и повернула на улицу Михельсона, Лука немедленно натянул вожжи, останавливая лошадей. Дорога оказалась перегорожена живой цепью констеблей и целой толпой зевак, среди которых преобладали местные иудеи в традиционных черных одеяниях. На полицейских ротозеи напирать не решались: те стояли в полной боевой выкладке и вид имели откровенно недобрый. Из-за соседнего дома выплыл небольшой дирижабль, пошел на снижение, завис над крышами. Пулеметные гнезда гондолы были открыты, наружу торчали ствольные блоки гатлингов.
Очередная облава?
Но нет — тут и там сверкали ослепительные магниевые вспышки, отчаянно строчили заметки в блокнотах стоявшие поодаль газетчики, стелился над улицей едкий черный дым, совсем непохожий на тот, что вырывается из труб паровиков.
За оцеплением что-то горело. Ссудная контора?
Вот черт!
К нам подбежал молоденький констебль в дурно подогнанной и еще толком не обмятой форме и истошно завопил:
— Проезд закрыт!
Лука хмуро глянул на постового сверху вниз и оглянулся назад в ожидании распоряжений.
— Отъезжайте! — с надрывом крикнул молодой полицейский и схватил висевший на груди служебный свисток.
— Больше уважения, моншер! — усмехнулся я, хоть сейчас и было не до шуток, и объявил: — Лука, разворачивайся!
— Скажи, что это горит не банк! — прошептала Софи; она вцепилась мне в плечо с такой силой, что побелели пальцы.
— Сейчас все узнаю.
Я выпрыгнул из коляски на асфальт и быстро огляделся. Пробиться через толпу зевак к оцеплению не представлялось возможным, да и обзор оттуда оставлял желать лучшего. В идеале стоило забраться на крышу соседнего дома, но там уже маячила фигура вооруженного винтовкой констебля.
Не пожар, нет. По крайней мере — не только пожар. Слишком уж всполошились стражи порядка. И опять же — где тогда огнеборцы?
При этом дымом тянуло все сильнее, из-за оцепления доносились резкие отзвуки неразборчивых в уличном шуме команд. Туда никак не прорваться. Или… все же есть шанс?
К дому, выходившему на ссудную контору фасадом, примыкал высокий каменный забор, на него непонятным образом умудрился забраться совсем молодой паренек в неброском сером костюме, поношенных ботинках и котелке. Он что-то увлеченно писал в толстой тетради, солнечные блики сверкали на стеклах пенсне. Ловкач пробрался за оцепление, но стянуть его с забора полицейские могли лишь с помощью лестницы, а у них сейчас были дела поважнее.
Я перебежал к углу дома и только взялся за водосточную трубу, как сзади подскочил постовой.
— Стой! — крикнул пузатый усатый констебль и протянул руку, но я уже уперся носком ботинка в прибитый к стене жестяной хомут и одним резким рывком закинул себя наверх. Там спешно ухватился за следующее колено, подтянулся, вновь оттолкнулся ногой и взгромоздился на каменную ограду, поверху которой, на мою удачу, не вмуровали ни железных штырей, ни битых бутылок.
— Слезай оттуда, поганец! — взъярился полицейский. — Слезай немедленно, кому сказано!
— Спокойствие, милейший! Всенепременно слезу, дайте срок! Только отдышусь самую малость!
— Уж я тебе! — пригрозил констебль дубинкой и врезал ею сунувшегося по моему примеру к водосточной трубе газетчика. — А ну пшел отсюда!
Пока полицейский отвлекся, я перебрался к парню с тетрадкой и окинул взглядом открывавшуюся с высоты картину. Та не порадовала.
Почтенные господа Фойл и Морс могли спать спокойно — горела не их Ссудно-сберегательная контора, а замерший посреди улицы полицейский броневик. Нос самоходной коляски был разворочен взрывом порохового движка, из распахнутой дверцы вовсю валили клубы черного дыма. Стволы гатлинга в повернутой набок башенке бессильно уставились в небо.
Но пострелять пулемету все же довелось: двери ссудной конторы были пробиты длинной очередью, а на залитых кровью ступенях валялось два безжизненных тела. Еще один покойник замер немного дальше по тротуару. Стена дома за ним была выщерблена и забрызгана красным.
И что это было? Налет?
Тут и там с важным видом вышагивали высокие полицейские чины, суетились сыщики в штатском, делали снимки фотографы. Без лишней спешки осматривали место преступления криминалисты: кто-то собирал стреляные гильзы, кто-то складывал в бумажные пакеты оружие убитых.
Неожиданно прогрохотало несколько частых выстрелов, и все пригнулись, но тревога оказалась напрасной: просто огонь в броневике добрался до остатков боекомплекта и начали разрываться патроны.
Мой сосед от испуга едва не сверзился вниз; я решил воспользоваться случаем и обратился к нему:
— Любезный, а что здесь произошло?
Парень поспешно закрыл тетрадь, в которой зарисовывал место преступления, и указательным пальцем поправил насаженное на переносицу пенсне.
— А вы кто?
— Вкладчик, — указал я на Ссудно-сберегательную контору. — Хотел деньги снять, а тут такое!
— Ну, сегодня вам денег точно не видать.
— Так что здесь произошло?
— Так вы у них спросите, — указал парень вниз. — Я справок не даю.
Я усмехнулся.
— Знаешь, малыш, если самую малость подтолкнуть тебя в спину, вон тот усатый констебль будет просто на седьмом небе от счастья! Так сыграем в Шалтая-Болтая или поговорим?
Мой сосед глянул на меня уже не столь надменно, но и на уступки не пошел.
— Это неконструктивно! — объявил он. — Мы можем упасть вместе, но даже если нет, вы этим ничего не добьетесь! Логика!
— Никогда не стоит недооценивать желание ближнего сделать тебе гадость, только лишь потому, что он может себе это позволить, — наставительно заявил я, потом спросил: — Студент?
Парень кивнул. Я протянул ему мятую пятерку.
— Так что здесь произошло?
Студент от легких денег отказываться не стал.
— Похоже, социалисты взяли очередной банк, — сообщил он и соизволил поделиться подробностями: — Полицейские говорят, в контору вошло полдюжины человек, персонал и посетителей они загнали в кладовку. Но кто-то обратил внимание на запертые двери и кликнул постового. А тот, не будь дурак, вызвал подкрепление. Только это ему не помогло.
— А что так?
— Вон! — указал студент на крыльцо. — Видишь белый контур на брусчатке? Это он. В морг увезли. Как и всех из броневика. Чем-то серьезным по нему вдарили.
— Ушли?
— Троих положили, остальные ушли. И все хранилище вывезли.
Я чуть с ограды не сверзился.
— Что?!
— Ну да, — простодушно подтвердил студент. — Вывезли. У них грузовик был. Водитель в переулке ждал.
— В газетах пишут, что социалисты берут только наличные, — возразил я, не желая верить в случившееся.
— А тут в хранилище полезли, поэтому так долго и провозились.
Нестерпимо захотелось со всего маху врезать кулаком по каменной стене дома, но я сдержался. Заставил себя выдохнуть и успокоиться. В конце концов, это все только предположения, основанные на подслушанных разговорах констеблей. Что именно произошло внутри, постовые знать не могли. И даже если грабители вскрыли частные ячейки, едва ли они позарились на непонятные бумаги.
Выкинули бы их, не потащили с собой.
Выкинули. Не потащили.
Если только это случайный налет. Если их не навели намеренно.
Но откуда? Кто мог об этом знать? Софи никому не говорила, где хранит бумаги. Она не сказала этого даже мне!
Или кому-то все же сказала?
Студент неожиданно встрепенулся и указал на усатого констебля и двух его сослуживцев, которые несли к забору деревянную лестницу. Не иначе мы попались на глаза кому-то из высокого руководства.
— Это за нами! Пора делать ноги!
Парень свесился во внутренний дворик, разжал руки и приземлился в кучу какого-то хлама. Выругался и захромал в обход дома.
— Оревуар, милейший! — отсалютовал я усатому констеблю и спрыгнул вслед за студентом.
Больше мне здесь ловить было нечего. Придется Софи задействовать свои связи в полиции. Но сомневаюсь, очень сомневаюсь…
Все было плохо, оставалось лишь понять, насколько именно.
В ограбленную контору, несмотря на все требования, сыщики пропустить Софи категорически отказались, поэтому сразу проверить сохранность ячейки не получилось. Уже из «Сирены» кузина принялась обзванивать прикормленных полицейских, но те ничем помочь не могли, поскольку расследование налета забрали себе сыщики Ньютон-Маркта. Слишком сильно настаивать на своем Софи не решалась из опасения вызвать совершенно неуместные сейчас подозрения, но в итоге один из чинов пообещал прояснить ситуацию. Тогда Софи оставила меня на телефоне, а сама отправилась переодеваться в костюмерную.
Я протестовать не стал, вольготно развалился на диванчике и бездумно уставился в потолок. Голову нестерпимо кололи тонкие острые спицы: то ли беспокоила недолеченная рана, то ли рвалась на волю оставленная на будущее крупица силы.
Скорее второе. Пальцы так и подергивало от желания пустить в ход свой талант сиятельного.
Успокоиться никак не получилось, я поднялся на ноги и открыл бар. Полюбовался разноцветными этикетками, выбрал бутылку портвейна и вернулся на диванчик. Сделал маленький глоток, покатал напиток кончиком языка по нёбу, наслаждаясь вкусом, потом отпил еще.
Я любил знакомиться с чем-то новым. Откусывал или отпивал и замирал, прислушиваясь к своим ощущениям в надежде вспомнить, пробовал ли это раньше, но обычно все сводилось к банальному «вкусно» или «невкусно», «нравится» или «тянет выплюнуть». Если какие-то ассоциации и возникали, то они вязли в пелене амнезии, не в силах вырваться из прошлого.
Портвейн исключением не стал. Мягкий, сладкий, вкусный, но и только.
Я готов был поставить последний сантим, что уже пробовал его раньше, но где и при каких обстоятельствах — оставалось для меня загадкой.
С обреченным вздохом я осушил стакан и сразу же наполнил его вновь.
Портвейн мне понравился, на просвет в бокале он смотрелся точь-в-точь будто темная венозная кровь. Так почему-то казалось. А вот шерри или херес, как его следовало именовать, сразу тянуло выплюнуть обратно в бокал. Белый виноград, брр.
Как только Софи пьет эту гадость?
Только подумал — и распахнулась дверь.
— Пьешь? — с порога спросила кузина.
— Нервы успокаиваю.
— Кто-нибудь звонил?
— Нет.
Софи выругалась и налила себе шерри. Сестрица предсказуема до невозможности.
— И что будем делать? — спросил я, отпив из стакана.
— Ждать.
— У моря погоды?
— Хватит! — хлопнула Софи ладонью по столу. — И без тебя тошно!
Я решил на неприятности не нарываться и сменил тему.
— Жиль не появлялся?
— Нет, не было.
— Тогда пойду на кухню. С утра ничего не ел.
— Иди! — отпустила меня раздраженная всем и вся Софи.
— Тебе что-нибудь принести?
— Нет аппетита.
Я распахнул дверь, и уже в спину кузина спросила:
— Ты ведь не веришь, что это простое совпадение?
— Не верю, — ответил я и покинул кабинет.
При моем появлении на кухне шеф-повар недобро перехватил разделочный топорик, но я лишь покачал головой.
— Спокойней, папаша! — взял блюдо и принялся нагружать его хлебом, сыром и копченым мясом.
Основных блюд ждать пришлось бы еще долго: готовка была в самом разгаре. Стучали о деревянные доски ножи, шкварчали в сковородах обжариваемые овощи, парил кипяток в огромных кастрюлях.
При желании я мог отыскать свободный уголок и перекусить прямо на кухне, но от пристального взгляда шефа в горло не лез кусок, поэтому кинул сверху на тарелку несколько пучков зелени и унес немудреную снедь в кабинет Софи.
— Не звонили? — спросил у хозяйки заведения, прикрывая за собой дверь.
— Нет, — отозвалась кузина и приложилась к стакану.
Я выставил поднос на край стола и вдруг сообразил, что забыл прихватить с кухни столовые приборы. Пришлось воспользоваться выкидным стилетом графа Гетти. Тот хоть и мало годился для нарезки хлеба, но клинок оказался заточен на совесть. Справился.
— Это хамон? — заинтересовалась Софи.
— И пармская ветчина.
— Сделай тогда сандвич и мне.
— А как же отсутствие аппетита?
— Я передумала!
— Вот нисколько не сомневался.
Я соорудил пару сандвичей с ветчиной и сыром и уселся на диванчик, где на подлокотнике меня так и дожидался стакан. Какое-то время мы ели молча, потом Софи отпила шерри и спросила:
— Как твоя голова?
— Жить буду.
Бутерброд закончился неожиданно быстро, я пустил в ход остатки хлеба и ветчины, долил в стакан портвейна и спросил:
— Сходить еще за мясом?
— Нет, благодарю, — отказалась Софи, откинулась на спинку кресла и зажала ладонями лицо. — Меня словно прокляли, — глухо произнесла она. — За что ни берусь, все обращается в прах. И никакого просвета…
— Ну, — усмехнулся я, — со мной тебе повезло.
— На этом лимит удачи и был исчерпан! — рассмеялась кузина и взяла бокал с шерри. Пить не стала, просто покачала его в руке. — Если ячейка вскрыта…
— Давай не будем забегать вперед.
— Если ячейка вскрыта, — продолжила Софи, — то без контрабандного табака нам не удержаться на плаву.
— В клубе аншлаг.
— Не важно, слишком много накопилось долгов.
Накопилось? Да нет, скорее уж — осталось. Граф Гетти имел обыкновение жить на широкую ногу, мало беспокоясь о завтрашнем дне.
Послышался стук в дверь, затем та слегка приоткрылась, и внутрь просунул голову Лука.
— Госпожа Робер, — официально обратился он к хозяйке, — к вам господин Брандт.
Я выразительно посмотрел на Софи; кузина досадливо отмахнулась и распорядилась:
— Пропусти! — А сама быстро поднялась из-за стола, достала пудреницу и принялась прихорашиваться у зеркала.
— Можно подумать, он еще не видел тебя без макияжа, — не удержался я от язвительного замечания и приложился к стакану. Мягкое тепло портвейна убаюкивало, снимало напряжение и боль. Развязало язык тоже оно. Стоило бы промолчать.
Софи неразборчиво отпустила в мой адрес что-то забористое из марсельского портового жаргона, бросила на стол пудреницу и вышла из кабинета. Я усмехнулся и последовал за нею. Приоткрыл захлопнутую перед носом дверь и помахал шагавшему по коридору поэту.
— Мсье Альберт! Салют!
Брандт холодно улыбнулся в ответ, а Софи обернулась и тихо, но очень строго потребовала:
— Сгинь!
Я не стал искушать судьбу и вернулся в кабинет, нарезал остатки сыра, унес поднос на диванчик и принялся ужинать, время от времени посматривая на часы.
Разговор Софи с поэтом затянулся на четверть часа, а когда она вернулась, то первым делом спросила:
— Никто не звонил?
— Нет, — покачал я головой и язвительно поинтересовался: — А ты, выходит, нашла родственную душу?
— У нас действительно много общего с Альбертом, — подтвердила Софи.
— Например?
— Он потерял жену во время инфернального прорыва два года назад.
Я подавился портвейном и едва не забрызгал пиджак.
— Надеюсь, ты не рассказала ему?..
Зеленые глаза Софи потемнели.
— Нет, не рассказала, — резко мотнула она головой. — И не собираюсь. Ясно?
— Вполне.
Совпадение. Всей своей теперешней жизнью я был обязан одному-единственному совпадению. Просто выбрался из реки на пристань в тот самый момент, когда граф Гетти собирался застрелить жену то ли из-за подозрений в измене, то ли желая поправить финансовые дела за счет страховой выплаты. А скорее — по обеим причинам сразу.
Алкоголь, алчность и ревность — жуткий коктейль.
И тут я.
Разумеется, граф попытался избавиться от нежеланного свидетеля, да только удача в ту ночь отвернулась от Марко Гетти, и на дно отправился именно он. Впрочем, я бы и сам не зажился на этом свете, не выходи меня Софи.
И я остался в клубе. Попросту некуда было идти. Некуда и незачем. Я ничего не помнил о своей прошлой жизни.
Ни-че-го!
Резкое дребезжание телефонного аппарата на столе заставило вздрогнуть и забиться сердце чаще. Софи миг поколебалась с уже протянутой рукой, но очень быстро пересилила себя и подняла трубку.
— Софи Робер у аппарата, — представилась она и надолго замолчала, выслушивая собеседника. Потом, не говоря ни слова, вернула трубку на рычажки. Лицо ее побледнело словно мел, руки дрожали.
— Все плохо? — догадался я.
— Мою ячейку вскрыли. Содержимое пропало.
— Это точно?
Софи обхватила себя руками и зябко поежилась.
— Вскрыты все ячейки. Все до одной.
— Дьявол! — выругался я и отставил стакан. Портвейна больше не хотелось. — Что известно об убитых налетчиках?
— Социалисты. Русские и французы. Все в розыске. Их подозревают и в других налетах на банки. Они называют это экспроприациями.
Я припомнил газетные заметки и потер переносицу.
— Но ведь раньше они никогда не вскрывали хранилища с частными ячейками! На это уходит слишком много времени!
Софи внимательно посмотрела на меня и кивнула.
— Ты прав. Думаешь, их кто-то навел?
Я вскочил на ноги и заходил из угла в угол, собираясь с мыслями. В голове размеренно пульсировала боль, но пока ее удавалось игнорировать.
— Слишком много совпадений! — вынес я вердикт, как следует все обдумав. — Сначала продажные полицейские вламываются в клуб, теперь социалисты грабят банк, где хранятся эти чертовы бумаги! Либо за всем этим стоит Фальер, либо он сболтнул кому-то лишнего.
— Никто не знал о сберегательной конторе! — возразила Софи. — Туда вломились, когда мы еще даже не выехали из клуба! И зачем бы Фальеру сулить мне сто тысяч, если он уже все спланировал наперед?
— Отвести от себя подозрения?
— Не смеши меня, Жан-Пьер! Можно подумать, я побежала бы в полицию!
Я кивнул.
Софи никому не могла рассказать о бумагах пропавшего изобретателя, и Фальер это прекрасно понимал.
— Откуда стало известно о ячейке, вот что важно! — произнесла кузина. — Я никому о ней не говорила! Ни единой живой душе! Даже тебе!
Есть множество способов разнюхать чужие тайны, и самый простой из них — через своего человека внутри.
— Полицейские должны были знать наверняка, что в клубе никого нет, раз они решились взять тебя в оборот, — сказал я. — Им кто-то об этом сообщил. И этот некто вполне мог следить за тобой и раньше. Когда последний раз ты ездила в ссудную контору?
— Я была там лишь однажды, когда заключала договор аренды. Три года назад.
Я удивленно хмыкнул.
— И сразу оплатила ячейку на несколько лет вперед?
— Пятнадцатого числа каждого месяца я отсылаю им чек. — Софи встрепенулась, но сразу покачала головой. — Нет, я всегда делала это сама. Никто не мог вскрыть корреспонденцию. Если только…
— Если только — что?
Софи выдвинула верхний ящик стола и выложила перед собой гроссбух.
— Я заносила эти расходы в бухгалтерские книги, — пояснила кузина, — но кабинет неизменно заперт. Даже пыль вытирают только в моем присутствии!
У меня враз пересохло горло.
Сколько времени провела здесь в одиночестве Ольга Орлова, пока хореограф наконец не перестал слоняться по коридору и я не вернулся за танцовщицей?
Могла Ольга разыграть опьянение, желая обыскать кабинет?
Русская танцовщица, русские социалисты…
— Жан-Пьер! — насторожилась Софи. — Что такое?
Я скривился, но отмалчиваться не стал и без утайки рассказал о своем опрометчивом поступке.
— О чем ты только думал?! — взъярилась кузина. — Так приспичило залезть к ней под юбку?
— Ольга была нетрезва и могла влипнуть в какую-нибудь историю. Я просто присмотрел за ней.
— Присмотрел так присмотрел!
— А что мне еще оставалось?! Она твоя главная звезда!
— Змеюка она подколодная, а не звезда! Удавила бы собственными руками!
— Мы не знаем наверняка, что она рылась в гроссбухе, — рассудительно заметил я, но тут же поморщился. — Хотя она русская, и налетчики — тоже…
Софи фыркнула.
— Ольга такая же русская, как и я. По паспорту она Оливия Пети. После успеха русских сезонов Дягилева среди танцовщиков в моде русские псевдонимы. Виктор Долин наткнулся на нее в каком-то парижском кабаре.
— А сам он?
— Его рекомендательные письма были в полном порядке.
Я покачал головой.
— Так, может, не она? Хотя среди налетчиков были и французы…
— Это еще ни о чем не говорит! — отмахнулась Софи, закончила листать гроссбух и опустилась на колени перед столом, внимательно изучая выдвижной ящик. — Посмотри! — показала она мне волнистый светлый волос, совсем как у Ольги. — Волос был зажат ящиком! По-твоему, это случайность?
Я только вздохнул.
— И что будем делать? Запрем в подвале и выбьем правду? А если это все же не она?
— Никуда мы Ольгу запирать не будем, — отрезала Софи. — И даже если она сознается — что дальше? Собрался воевать с анархистами?
— Социалистами.
— Не важно! Скорее всего, бумаг уже нет в Новом Вавилоне, а я не могу позволить себе лишиться лучшей танцовщицы!
— Так мы все спустим на тормозах? — удивился я.
— Просто присмотри за Ольгой. Она полагает тебя недалеким простаком, воспользуйся этим. Вотрись в доверие. Анри Фальер приедет за бумагами завтра. Ума не приложу, как ему теперь обо всем рассказать! — Софи посмотрела на свои сцепленные пальцы и потребовала: — Уходи, мне надо побыть одной.
Я не стал навязывать свое общество кузине и вышел за дверь. Молча.
Слишком много неприятностей навалилось за последнее время, чтобы настроение могло исправить простое «все будет хорошо»…
Представление прошло на ура. Публика пребывала в полном восторге, аплодисменты не смолкали еще очень долго.
Я стоял в коридоре и подпирал стену, делая вид, будто присматриваю, как бы никто из особо рьяных поклонников не прорвался в гримерку. Туда-сюда сновали с подносами официанты и бегали раскрасневшиеся после выступления танцовщицы, но на меня внимания никто не обращал.
С кухни тянуло аппетитными ароматами, а в животе урчало все сильнее, и все же отлучиться я не решался, опасаясь упустить Ольгу. Стоять было неудобно — болели ребра, а в один ботинок, дабы изменить походку и слегка исказить силуэт фигуры, я засунул сразу две стельки.
После окончания представления прима убежала в свою комнату и пока оттуда не выходила. С моего места прекрасно просматривалась ее дверь.
— Жан-Пьер! — невесть откуда вдруг взялся Морис Тома. — Что случилось?
— В каком смысле? — удивился я.
— Все ужасно нервничают!
— Кто — все?
— Лука, Гаспар… да все! — всплеснул руками буфетчик. — Я видел у них револьверы! Что происходит?!
Я неопределенно пожал плечами.
— Наверное, после известных событий кузина решила подстраховаться, только и всего.
В этот момент в комнату Ольги заглянул Виктор Долин, но почти сразу вышел и зашагал прочь по коридору. И тогда наконец появилась прима. Судя по накидке и шляпке с вуалью, она намеревалась покинуть клуб.
— Морис! — улыбнулся я, желая поскорее отделаться от встревоженного буфетчика. — Если что-то вдруг узнаю, непременно поделюсь этим с тобой, а сейчас извини, меня ждут дела…
Ольга к этому времени уже скрылась в фойе, я рванул туда вслед за ней, заметил мелькнувшую у выхода синюю шляпку и подбежал к Антонио.
— Я ушел! — предупредил я красавчика, схватил со стула заранее приготовленные на этот случай легкий плащ и котелок и выскочил на улицу, на ходу просовывая руки в рукава. Ольга взяла коляску, мне тоже ничего не оставалось, кроме как свистнуть, подзывая свободного извозчика.
По воле случая это оказался тот самый дядька с вислыми усами, что подвозил меня вчера. Но зато и объяснять ничего не пришлось: когда я заскочил на козлы и велел следовать за отъехавшей от клуба коляской, он лишь усмехнулся и взмахнул вожжами.
— Очередная кузина?
— У нас большая семья, — ответил я, доставая из бумажника пятерку. — Соблюдай дистанцию. Хочу сделать сюрприз.
— Хозяин — барин, — пожал плечами извозчик и послушно придержал лошадей.
К вечеру с океана нагнало туч, и на город пролился ливень, по-летнему теплый, короткий и бурный, но он уже закончился, и теперь ветер бросал в лицо мелкую морось. В дождевых стоках неслись мутные ручьи, а прохожим приходилось скакать через многочисленные лужи.
Транспорта на дорогах было немного, и мы неспешно катили вслед за коляской, ориентируясь на фонарь; висевшие в воздухе капли дождя превращали его в косматое оранжевое пятно. Быстро темнело, и дядька заерзал на козлах, кидая озабоченные взгляды на собственный светильник, который пока что не горел.
— Зажжем, а? — предложил он, когда вывернувшая со двора телега едва не зацепила нас бортом.
— Погоди, — потребовал я. — Похоже, приехали.
И точно: коляска впереди явственно замедляла бег. После перекрестка она окончательно остановилась, Ольга сошла там на тротуар и раскрыла зонт.
— Все? — обрадовался извозчик, поскольку от клуба мы отъехали совсем недалеко.
— Езжай потихоньку, — потребовал я, опуская шляпу пониже на лоб.
Шагавшая вдоль дороги Ольга время от времени оглядывалась, и было непонятно, высматривает она знакомых или пытается определить слежку. В любом случае тащиться за ней по тротуару представлялось не самой здравой идеей. Заметит, как пить дать заметит. А если заметит — непременно узнает. Людей на улице совсем немного, а густой вечерний сумрак в этом районе жался по углам, уступая напору новомодных электрических фонарей.
Когда танцовщица остановилась у витрины галантерейного магазина, я распорядился:
— Проезжай дальше.
Дома в этом квартале шли сплошной линией и примыкали стенами друг к другу, проходов между ними не было, лишь темнели две арки — обе перекрытые решетками. На противоположной стороне дороги выстроились солидные кирпичные дома с конторами на первых этажах, там все было давно закрыто, свет нигде не горел.
Что же ты, красавица, здесь позабыла?
Галантерейный магазин, булочная, бар, винная лавка, фотоателье и ломбард.
Зачем ехать сюда поздним вечером?
Ольга наконец оторвалась от витрины и продолжила свой путь. Экипаж к этому времени уже обогнал ее и катил дальше под перестук копыт по мостовой. Я не стал вертеть головой и оборачиваться и попросил извозчика:
— Давай в переулок на той стороне.
Дядька пропустил ехавшую навстречу самоходную коляску, а только свернул в темный проезд между домами, и я спрыгнул в лужу.
— Катись!
Извозчик так и поступил.
Свет уличных фонарей до глухого проезда не доставал, меня укрыла темнота. Не рискуя быть замеченным, я встал у стены и посмотрел через дорогу. Ольга спокойно шагала дальше, а вывалившая из бара подвыпившая компания затеяла бузу, и к ним уже направлялся постовой. Навстречу танцовщице прошли две дамы с зонтами и прилично одетый господин средних лет; вслед за Ольгой никто не увязался.
Я вышел из переулка и двинулся вдоль домов. Легкая хромота изменила походку, а котелок и новый плащ исказили очертания фигуры, поэтому быть узнанным с такого расстояния опасаться не приходилось. К тому же Ольга хоть и озиралась по сторонам, но волновали ее исключительно прохожие на тротуаре с той стороны дороги.
Очень, просто очень неосмотрительно.
Дойдя до перекрестка, танцовщица повернула на оживленный бульвар. Там играл шарманщик, прогуливались нарядные парочки, под навесами у питейных заведений сидели за столиками беспечные гуляки. Жизнь била ключом.
Ольга легко могла затеряться среди людей, и все же я перебегать через дорогу не стал, продолжая наблюдать за нею с противоположной стороны перекрестка. Некое наитие удержало меня от поспешных действий, а потом с соседней улицы вывернула коляска с поднятым кожаным верхом. Когда из нее выбрался высокий усатый господин в темно-синем или черном костюме и такой же расцветки котелке, коляска быстро набрала ход и укатила дальше, а молодой человек поспешил по тротуару. Но стоило только Ольге оглянуться, и он немедленно остановился у газетного киоска. Ничего там не купил и почти сразу отправился дальше.
Слежка? Похоже на то.
Дальше я медлить не стал и перебежал через дорогу. Приходилось держать в поле зрения и танцовщицу, и ее преследователя, да еще высматривать укатившую вперед коляску, но это продлилось недолго — уже на следующем углу Ольга зашла в паб «Паровой котел».
Усатый остался курить на улице, и я прошел мимо, свернул на перекрестке и потопал дальше, разбрызгивая ботинками воду из луж. Дошел до проезда к заднему двору паба и обнаружил, что он перегорожен знакомой коляской с поднятым кожаным верхом. Кучер сидел на козлах.
Дьявол! Он-то откуда наперед все знал?!
Я развернулся и зашагал обратно. Когда вывернул к входу в паб, молодой человек в темном костюме все так же стоял перед питейным заведением. Сыпавшая с неба морось его совершенно не беспокоила.
Странный тип скользнул по мне безразличным взглядом; я толкнул входную дверь и шагнул через порог. Внутри надрывалась скрипка, слышались смех и стук вилок и ножей о тарелки. Под потолком в ярком свете электрических ламп витали клубы табачного дыма, у барной стойки толпились посетители, а большинство столов было занято, свободны оказались лишь один или два.
И все бы ничего, только Ольги нигде видно не было!
Ушла через черный ход?!
Сердце екнуло, но прежде чем поддаваться панике, я заглянул во второй зал. Там было не столь многолюдно, и Ольгу удалось заметить прямо от входа. Танцовщица сидела за столом у окна в компании полноватого господина лет сорока. Румяное лицо с тонкими щеточками усов было мне незнакомо. В «Сирене» он никогда не появлялся.
Я не стал задерживаться на всеобщем обозрении и сразу ушел в дальний конец зала и занял притиснутый к стене столик на две персоны поблизости от коридора с уборными, подсобными помещениями и дверью черного хода.
Рядом будто по мановению волшебной палочки возник официант, достал из кармана фартука замусоленный блокнот и спросил:
— Что будете заказывать?
— Пинту светлого, — попросил я. — И что-нибудь пожрать.
— Жареная картошка и рыба?
— Сойдет.
Официант ушел, не став ничего записывать.
Я зябко поежился, будто замерз, и как бы невзначай глянул в сторону стола Ольги. Танцовщица о чем-то спорила с собеседником и показалась мне немного раздосадованной, словно разговор проходил далеко не так гладко, как она рассчитывала.
Увы, не стоило и надеяться подслушать, о чем идет речь. Даже если решусь пройти мимо — один черт, слова заглушит гомон голосов. Посетители «Парового котла» были навеселе и болтали без умолку. Да еще этот клятый скрипач…
Как это нередко случалось с Пьетро Моретти, от раздражающей какофонии началась мигрень, но воспользоваться заглушками для ушей никакой возможности не было, приходилось скрипеть зубами и терпеть. Мерцание электрических ламп под потолком резало глаза, и очень скоро тени на обитых досками мореного дуба стенах зажили своей жизнью, принялись изгибаться и дрожать.
К счастью, официант не заставил себя ждать, уже минут через пять он вернулся, выставил на стол кружку и тарелку. Я сразу отсчитал мелочь и с наслаждением хлебнул пива, успокаивая расшатавшиеся нервы. Головная боль пошла на убыль, тогда приступил к трапезе, не забывая время от времени поглядывать по сторонам.
Высматривал усатого типа в темном костюме, но тот в пабе так и не появился. А вот на Ольгу и ее собеседника я старался лишний раз не смотреть — некоторые люди прекрасно чувствуют чужие взгляды, — но и так растущее за их столом напряжение ощущалось едва ли не физически.
Жесты, позы и мимика буквально кричали о серьезной размолвке или даже ссоре. И вместе с тем — все вполголоса, сквозь зубы. Ни крика, ни пощечины. С соблюдением внешних приличий.
Невольно возникло впечатление, что это тайное свидание с покровителем, который в силу положения в обществе опасается раскрытия интрижки. По крайней мере, остальная заполонившая бар публика выглядела далеко не столь презентабельно, как собеседник танцовщицы.
Отпив холодного пива, я отодвинул пустую тарелку и выложил перед собой блокнот. Проследить за собеседником Ольги будет непросто, но никто не помешает мне запечатлеть его лицо. Выясню, кто он такой, — и все станет на свои места.
Я уже заканчивал портрет, когда танцовщица вдруг вскочила из-за стола и поспешила к выходу. Пухлый господин удивительно шустро для своей комплекции нагнал ее, ухватил за руку и развернул к себе. Пара резких фраз — и вот уже он потянул Ольгу к черному ходу. Та уперлась, но сразу вздрогнула и послушно шагнула вслед за спутником. Шагнула непривычно скованно, будто ее уводили против воли.
И тут неожиданно для всех в зале погасли электрические лампы! Посетители возмущенно загалдели и застучали кружками по столам, а я несколько раз моргнул, пытаясь приспособиться к темноте. Заполнивший паб мрак вовсе не был кромешным, с улицы проникал свет газовых фонарей, и очень быстро глаза выхватили из темноты силуэты Ольги и ее спутника.
Они как раз проходили мимо окна, и отраженным лучом на миг вдруг блеснула оружейная сталь. В бок танцовщице упирался револьвер или пистолет.
Вот дьявол!
Я выскользнул из-за стола и юркнул в коридор с уборными. Толкнулся в одну — та оказалась заперта, тогда заскочил в соседнюю и прижался спиной к стене между приоткрытой дверью и умывальником. Пускать в ход против вооруженного пистолетом человека кастет было слишком рискованно, пришлось достать стилет. Легкое клацанье выскочившего из рукояти клинка потерялось в царившем в пабе шуме.
Свет в коридор почти не проникал, и не видно было ни зги, а мгновение спустя стало еще самую малость темнее. Послышались шаркающие шаги, шумное дыхание и всхлипы, и почти сразу я уловил знакомый аромат цветущей сирени.
— Двигай! — прошипел незнакомый мужской голос. — Шевелись, черт тебя дери!
— Отпусти! — взмолилась Ольга.
— Шагай!
«Стоит оно того?» — мелькнуло в голове, а в следующий миг я скользнул за спину похитителю, отдернул его руку с оружием от Ольги и дважды ткнул стилетом в поясницу, метя в левую почку.
Освободившаяся танцовщица с визгом ринулась прочь, а полноватый господин выронил револьвер и осел на пол. Я рывком за воротник пиджака завалил его на спину и привычным движением загнал длинный клинок в солнечное сплетение. Тут же опомнился, но было уже поздно: незнакомец перестал сучить ногами и затих.
В зале начало разгораться мягкое сияние принесенных официантами свечей; я поспешно затащил покойника в уборную, захлопнул дверь и бросился вдогонку за Ольгой. Увы, когда выскочил на задворки паба, ее уже и след простыл. Пришлось перебежать к выезду на дорогу, но никого не оказалось и там. Лишь на перекрестке гомонили вывалившие из паба выпивохи, да где-то неподалеку надрывался полицейский свисток.
Я сунул сложенный стилет в карман и бросился обратно на задний двор «Парового котла». И тут же, как на грех, навстречу из переулка вынырнула долговязая фигура. Непонятный тип в прорезиненном плаще оказался удивлен неожиданной встречей не меньше моего и замер посреди прохода как вкопанный. Лицо его терялось в тени глубокого капюшона, видны были только бесцветно-прозрачные глаза, лучившиеся изнутри явственно заметным в темноте сиянием.
— Электричество — дьявол! — вдруг хрипло гаркнул бродяга. — Рыжий дьявол пожрет твой разум!
Псих не выглядел опасным, сбить с ног его мог даже щелчок по носу, и все же по спине у меня побежали колючие мурашки. А безумец вдруг неуловимым движением преодолел разделявшую нас дистанцию, вцепился в мой рукав и лихорадочно зашептал:
— Ты ведь тоже был там? Был, я чувствую! Помню тебя! Ты должен знать! Должен помнить! Электричество — дьявол!
Я оттолкнул психа, и тут же затрещал электрический разряд, меня забили судороги, заставили повалиться на колени и упереться руками в сырую землю.
— Вспомни! — взвыл безумец. — Электричество — дьявол!
Разряды колотили меня, не переставая; я дергался и корчился, пытаясь дотянуться до пистолета, но рука никак не попадала в карман.
— Вспомни!
У задворок паба вдруг вспыхнул свет, луч мощного фонаря разметал темноту переулка, высветил нас и спугнул психа, заставил его броситься наутек. Вдогонку пронзительно засвистели, послышался топот ботинок. Три констебля промчались мимо, преследуя беглеца, полицейский в штатском остановился и спросил:
— С вами все в порядке?
Я застучал зубами, потом выдавил сдавленное:
— Да!
Со мной и в самом деле все было в полном порядке. Требовалось просто полежать и перевести дух. Скоро шок отпустит, откуда-то я знал это наверняка.
Просто полежать, просто…
Сыщик присел на корточки и похлопал меня по щекам.
— Что здесь произошло? Чего он хотел? Что сказал?
— Электричество — дьявол… — заикаясь, прохрипел я.
— Ах ты ж!.. — выругался полицейский и припустил по переулку вслед за констеблями. — Держите его! Это луддит!
Я перевалился на спину и глубоко задышал, пытаясь прогнать подступившее беспамятство. Постепенно в голове прояснилось, а тело оставила противоестественная слабость, тогда получилось подняться на ноги и тихонько-тихонько, по стеночке заковылять прочь.
Далеко не ушел. Почти сразу за спиной замелькали отблески фонаря, и меня нагнал один из констеблей.
— Пройдемте! — решительно потребовал он. — Инспектор велел взять показания!
Возражать не оставалось сил, поэтому я позволил вывести себя к заехавшему на газон полицейскому броневику. Еще один самоходный экипаж перекрыл улицу на соседнем перекрестке; тут и там курили констебли в полной боевой выкладке, а завсегдатаев «Парового котла» опрашивали сразу несколько полицейских в штатском.
Я уселся на подножку броневика и бездумно уставился в сыпавшее моросью небо. Так и сидел, пока не подошел тот самый сыщик, что справлялся о моем самочувствии в переулке, и не показал составленный полицейским художником портрет. Лицо на нем показалось знакомым, и вовсе не из-за того, что я уже видел этот портрет днем раньше.
— Это он? — спросил сыщик.
— Там было темно, — ответил я, возвращая листок. — Вроде похож. Теперь я могу идти?
— Нет, сейчас подъедет наш художник. Надо уточнить описание злоумышленника.
— А-а-а! — протянул я. — Ясно. Что он натворил-то? Полный псих, как мне показалось.
— Так и есть. Сбежал из «Готлиб Бакхарт», — ответил сыщик, не вдаваясь в детали.
Тут уж я присвистнул без малейшего наигрыша.
Психиатрическая больница имени Готлиба Бакхарта слыла местом, откуда невозможно удрать. Да и в остальном репутация у этого заведения была самая недобрая.
— А можно дождаться художника в пабе? — спросил я полицейского. — Один черт, на улице он рисовать не сможет. Темно, морось…
Полицейский развернулся и посмотрел на меня с неприкрытым сомнением, но отказывать в просьбе не стал.
— На спиртное не налегать! — только и предупредил он.
— Да меня сейчас ничем не пронять! — усмехнулся я и быстро пообещал: — Понял, понял! Пинта светлого — и все!
Сыщик ушел, тогда поднялся с подножки броневика и я. Доковылял до входа в бар, смешался с высыпавшими из паба завсегдатаями, да и поплелся потихоньку дальше. Поначалу меж лопаток так и свербело в ожидании пронзительного полицейского свистка или злого окрика, но меня никто не хватился. Так и ушел.
И это было просто здорово: списать на происки безумца покойника в уборной не получилось бы при всем желании…
Проснулся в постели, но одетым. Под рукой обнаружилась пустая бутылка вина, во рту стоял кислый привкус похмелья.
Пил я вчера вовсе не из-за накативших вдруг угрызений совести. Черта с два! Сложно ценить чужую жизнь, когда не знаешь цену собственной. Просто после удара электричеством весь вечер мышцы продолжали дергать резкие судороги, и это было… неприятно.
Повезло же наткнуться на съехавшего с катушек сиятельного со столь поразительным талантом! Чертов ходячий разрядник! Еще бы его в «Готлиб Бакхарт» не заперли!
Я унес пустую бутылку на кухню, разделся и подошел к зеркалу. К счастью, никаких следов от удара электрическим током на коже не осталось. Ожоги на запястьях и лодыжках сделались четче и ярче, сильно зудели и чесались. Не страшно — еще несколько дней, и раздражение утихнет. Куда больше беспокоило рассечение на виске, ранка хоть и затянулась, но выглядела при этом покрасневшей и воспаленной. Пришлось вновь залепить ее лейкопластырем.
Поменяв сорочку на свежую, я почистил щеткой пиджак и брюки и вышел на улицу. На бульваре заглянул в первую попавшуюся по пути аптеку, разменял франк четвертаками и скормил один из них телефонному аппарату на стене. Позвонил в клуб, трубку сняла Софи.
— Ольга объявилась? — первым делом поинтересовался я, поскольку танцовщица вчера в отель ночевать не пришла, и было непонятно, сумела она удрать от преследователей или попала в руки усатому господину и его напарнику. Все зависело от того, повернула она направо или налево, а шансы пятьдесят на пятьдесят — не самый лучший в таком деле расклад.
— Прискакала с самого утра, — успокоила меня Софи. — Просила аванс, чтобы съездить на похороны, будто бы кто-то умер в семье. Мне показалось, она в панике.
— И что ты?
На том конце провода послышался смех.
— Позвала Долина, у того чуть сердечный приступ не случился. Орал на нее так, что окна в кабинете дрожали.
— А Ольга?
— Остается. Ты едешь?
— Да, скоро буду.
Я повесил трубку и покинул аптеку, задумчиво позвякивая в руке четвертаками. Накупив в газетном киоске через дорогу свежей прессы, отправился в клуб, но мог бы и не торопиться: Софи оказалась занята, а Ольга и хореограф куда-то уехали за четверть часа до моего появления и пока еще не возвращались.
Решив не терять времени попусту, я отправился в пиццерию, попросил Марио принести кальцоне и кофе, а сам в ожидании завтрака занял один из уличных столиков и раскрыл «Атлантический телеграф».
Передовица о прибытии в столицу полномочного представителя японского императора меня нисколько не заинтересовала, поэтому я сразу открыл криминальную хронику. Больше всего внимания в этом разделе газетчики уделили налету на Ссудно-сберегательную контору Фойла и Морса, но никаких новых подробностей со вчерашнего дня им раздобыть не удалось. Очередной диверсии на электрической подстанции посвятили только пару абзацев, а обнаружение неопознанного трупа в уборной «Парового котла» и вовсе упоминалось лишь одной строкой. Каких-либо версий при этом не выдвигалось.
Марио, пузатый и необъятный, выставил на столик блюдо с закрытым пирогом и чашку кофе, взглянул на газеты и покачал головой.
— Утренние новости способны испортить аппетит на весь день! — заявил он, посмеиваясь в пушистые усы.
— Не без этого, — подтвердил я.
В отличие от «Атлантического телеграфа» редколлегия «Столичных известий» не побоялась шокировать читателей и прямо под передовицей о прибытии японского представителя поместила фотографию сгоревшего броневика. Тон статьи был чрезвычайно жесткий, полицию метрополии язвительные газетчики разнесли в пух и прах.
Перекусив, я начал без лишней спешки пить кофе и просматривать остальные газеты, но тут перед входом в «Сирену» остановилась самоходная коляска. Шофер в форменной тужурке, фуражке с начищенным козырьком и кожаных крагах остался сидеть за рулем, а пассажир, высокий и рыхлый, медленно и вальяжно поднялся на крыльцо. Я узнал его, это был Анри Фальер. С собой он принес пухлый кожаный саквояж.
Вот черт!
Я кинул на стол пару франков, помахал рукой, привлекая внимание Марио, и перебежал через дорогу. Взлетев по ступенькам, успел придержать начавшую закрываться дверь, и дежуривший в фойе Гаспар встревожился:
— Что-то случилось?
Лука перехватил нежданного гостя и направил его в буфет, поэтому я покачал головой.
— Нет, порядок. Что здесь забыл Фальер?
— Пришел поговорить с хозяйкой.
— Ясно.
Я заглянул в буфет и увидел, что Морис Тома откупорил бутылку шампанского и наполняет хрустальный бокал золотистым игристым вином. Сорт буфетчик выбрал вовсе не из дешевых.
— Жан-Пьер! — негромко окликнул меня Лука. — Хозяйка хочет тебя видеть.
— Иду!
Когда я без стука прошел в кабинет, кузина курила у распахнутого окна, и свежий ветер легонько трепал занавески. Выглядела Софи изрядно встревоженной.
— Ничего нового? — спросила она.
— Откуда? — развел я в ответ руками.
— Проклятье! — не удержалась Софи от крепкого словца. — Сто тысяч, Жан-Пьер! Сто тысяч псу под хвост!
Я пожал плечами.
— Ольга объявилась, так что еще не все потеряно.
— Как ты вообще мог ее упустить?
— Случайность, — поморщился я от не самого приятного воспоминания о встрече с безумцем-сиятельным. — Если это она навела грабителей на депозитную ячейку…
— А кто еще мог это сделать?
— …то у нее с подельниками что-то не задалось. Возможно, получится разыграть эту карту.
— Не спускай с нее глаз! — потребовала Софи и нервным движением вдавила сигаретку в дно пепельницы. — Не уверена только, что Анри согласится ждать.
— А у него есть выбор?
Кузина досадливо скривилась, отошла к зеркалу и припудрила лицо.
— Зови его, — распорядилась она после этого.
Я выглянул в коридор и попросил подпиравшего плечом стену вышибалу:
— Лука, пригласи гостя.
Громила молча кивнул, отлип от стены и направился в бар, а Софи опустилась за рабочий стол и предупредила:
— Говорить буду сама. Просто поддержи меня, если понадобится.
— Думаю, это тебе пригодится, — кинул я на столешницу утренний номер «Столичных известий» с фотографией сгоревшего полицейского броневика.
Софи взглянула на зернистый снимок и зябко поежилась, но убирать газету не стала, лишь отодвинула ее от себя.
В коридоре послышались быстрые шаги, а потом распахнулась дверь и в кабинет решительно шагнул Анри Фальер в прекрасно пошитом костюме, призванном скрывать недостатки его фигуры. От гостя пахло дорогим одеколоном, а запонки, заколка галстука и перстень на правой руке сверкали крупными бриллиантами.
Племянник бывшего министра юстиции не производил впечатление человека с финансовыми затруднениями, но такое в высшем свете — в порядке вещей. Надо держать марку, ведь только оступишься и дашь повод для слухов, и тотчас со всех сторон налетят кредиторы. Куда там до них стервятникам!
— Дорогая Софи! — приветливо улыбнулся Анри, приподнимая над головой шляпу, заметил меня и нахмурился.
— Это мой кузен Жан-Пьер, — сообщила хозяйка «Сирены». — Я не держу от него секретов.
Фальер глянул на меня свысока, ненадолго заколебался, но все же выставил на стол принесенный с собой саквояж.
— Здесь половина суммы, — предупредил он. — Остальное получите, когда увижу бумаги.
Софи помрачнела.
— Увы, Анри, обстоятельства изменились, бумаг у меня больше нет.
Я впервые видел, чтобы цвет лица менялся столь стремительно. Фальер сначала побледнел, но тут же покраснел, будто помидор, и взревел:
— Что?! Мы же договорились!
— Послушайте, Анри… — начала кузина. Впустую.
— Вы дали мне слово и думаете, что так просто можете от него отказаться?! — заорал Фальер и со всей силы хлопнул по столу мясистой ладонью. — Не выйдет!
Софи молча развернула к нему газету.
— Да послушайте же! Мою депозитную ячейку взломали при ограблении, как и все остальные!
Все еще багровый от бешенства Анри схватил выпуск «Столичных известий», прочитал заметку, а потом смял газету и зашвырнул ее в дальний угол.
— Вздор! — брызнул слюной Фальер. — Дурака из меня делаете?! Цену набиваете? Ни сантима сверху не получите! Или… — Он замер, пораженный новым подозрением. — Кто-то посулил больше денег? Нет! Не выйдет! Я не позволю так с собой поступить! Будьте уверены — не позволю!
— Анри! — вновь попыталась Софи воззвать к голосу разума Фальера. — Ну кому еще я могла бы предложить эти бумаги, подумайте сами! И потом, это ведь не первое ограбление банка! Если полиция вернет похищенное…
Наш беспокойный гость закрыл глаза и размеренно задышал. Показалось даже, что с ним получится договориться, но не тут-то было.
— Если я не получу бумаги завтра к вечеру, — медленно и размеренно произнес молодой человек, — пожалеете. С вами будет покончено. Я вас уничтожу. И уничтожу любого, кто попытается мне помешать. Времени у вас — до завтра! — Анри Фальер схватил саквояж и ринулся к выходу. — Прочь с дороги! — рявкнул он на меня, хоть я и не думал становиться у него на пути.
Анри Фальер выскочил из кабинета и с грохотом захлопнул за собой дверь. Внешность молодого человека, рыхлого и расслабленного, оказалась на редкость обманчива. Я и подумать не мог, что он способен на столь яростную вспышку гнева.
Софи подошла к бару и достала бутылку. Стала наливать себе шерри, и горлышко застучало о край бокала. Руки у кузины ходили ходуном.
— Считаешь, он это всерьез? — удивился я.
— Ты не представляешь, какие связи у его семьи! — уверила меня Софи, сделала глоток крепленого вина и вздохнула. — Если не вернем бумаги, поверь, он сумеет испортить нам жизнь.
— А твои покровители?
— Впутать их в это дело не лучшая идея. Только в самом крайнем случае. Слишком высокую цену придется заплатить.
Я беззвучно выругался, уселся на диванчик и уставился в потолок.
— Знаешь, чего я не могу понять? — спросил после этого.
— И чего же?
— Почему я просто не свернул ему шею и не забрал деньги? Ведь что-то же меня от этого удержало!
Софи приложилась к стакану и предположила:
— Свидетели?
— Мог проследить за ним, но даже мысли такой не возникло, — покачал я головой. — Выходит, не такой уж я пропащий человек. Не готов убивать из-за денег. Удивительно даже, если разобраться…
Я улыбнулся. Приятно узнать о себе нечто новое, от чего не встают на затылке волосы дыбом.
— Жан-Пьер! — одернула меня Софи. — Займись Ольгой! Глаз с нее не спускай! Она напугана, возможно, тебе что-то получится у нее разузнать. В крайнем случае нам будет что сказать Фальеру!
Я кивнул.
— Хорошо. Попробую. А что Жиль? Он что-нибудь выяснил насчет табака?
Софи стиснула стакан пальцами и вздохнула.
— Жиль пока не появлялся.
— И не звонил?
— Нет.
— Плохо.
Я поднялся с диванчика и подошел к двери.
— Попробую поговорить с Ольгой, — предупредил я Софи, выходя в коридор, но гримерка примы оказалась заперта. На стук в комнатушку, выделенную Виктору Долину, также никто не отозвался.
Куда и зачем хореограф увез Ольгу?
Непонятно.
Заняться мне в любом случае было нечем, я предупредил Луку, что пройдусь до набережной канала, и покинул клуб через черный ход. Просто решил развеяться. В клубе мне было тесно. Стены словно давили и не давали расправить плечи. Хотелось простора. Темным проходом между сырых и покрытых потеками сажи стен я дошел до канала Меритана. Огляделся там и обреченно покачал головой.
С противоположной стороны канала выстроилась шеренга домов, изредка в них темнели арки, которые связывали глухие внутренние дворики и площадки лодочных пристаней. Набережной там не было вовсе, да и на этом берегу улочка протянулась узкая, сырая и темная. Простор? Не было его, лишь серела над головой полоска затянутого облаками неба.
Я беззвучно выругался, поправил кепку и направился к Ярдену, прошел пару кварталов, и стены домов раздвинулись, открывая вид на реку. Другой берег — далеко-далеко, водная гладь блестит тусклым серебром ряби. Вверх по течению медленно идет ржавая и закопченная самоходная баржа, навстречу ей плывет красавец-пароход. Дымят трубами буксиры, белеют треугольники яхт.
И всюду — небо. Простор.
Налетел ветер, повеял речной свежестью, распахнул пиджак. Я придержал едва не сорванную с головы кепку, пропустил ехавший по дороге паровой грузовик и перебежал через дорогу перед катившим вслед за ним конным экипажем с поднятым брезентовым верхом.
Прямо на тротуаре у ограждения набережной были выставлены столики, порывы ветра трепали зонтики и белоснежные скатерти, и я решил ненадолго там задержаться.
Солнце спряталось за пеленой облаков, и водная гладь перестала слепить глаза своими отблесками, поэтому я сел за крайний стол и развернулся лицом к реке. Трепыхался навес, плескались бьющиеся о гранитную мостовую волны, дувший с океана ветер разметал и выгнал из города смог. Дышалось непривычно легко. Даже на фабричной окраине высоченные заводские трубы сегодня не были увенчаны черными клубами, дым сразу уносило в сторону.
— Что будете заказывать? — поинтересовался официант в белом парусиновом пиджаке. Он говорил с заметным акцентом, но с каким именно — с ходу разобрать не получилось.
— Кофе, будьте любезны, — попросил я. — Сахар и сливки отдельно.
— Выпечка, пирожные, вафли?
Столики выставила расположенная в соседнем доме кондитерская, поэтому я на миг задумался, а потом сказал:
— Вафли.
— Бельгийские или венские?
— Бельгийские.
— Чем полить? — продолжил расспросы официант.
— Бельгийские вафли со взбитыми сливками.
— Сейчас все будет.
Официант убежал через дорогу, а я вытащил из кармана пиджака «Вестник империи», который не прочитал утром. В этот момент с нами поравнялся паровой катер, дым из закопченной трубы снесло на набережную, и кто-то из моих соседей закашлялся, да и у меня самого ощутимо запершило в горле.
И все равно — хорошо. Главное, что простор!
Я негромко рассмеялся.
Агорафобия в перечень моих заболеваний точно не входила. Или я просто об этом забыл? Лечит амнезия от психических расстройств или бессознательное в любом случае проявит себя? Вопрос.
Я придавил газету к столу пепельницей, дабы ее не унес ветер, и задумался.
«Вспомни! Электричество — дьявол!»
О чем кричал вчера безумец? Почему он вбил себе в голову, что встречал меня раньше? И стоит ли искать логику в словах сумасшедшего? Пожалуй, что нет.
Я раскрыл газету, но этот момент, одной рукой удерживая поднос над головой, официант с непостижимой грациозностью и уверенностью пересек оживленную улицу и начал сервировать мой стол.
— Комплимент от заведения, — объявил он, указав на пластинку в серебристом фантике, которая лежала на блюдечке рядом с кофейной чашкой.
— Благодарю, — улыбнулся я, взял миниатюрный молочник и долил в кофе сливок. Добавил ложечку сахара и тщательно размешал, затем попробовал и одобрительно кивнул. Неплохо.
Вафля оказалась горячей, хрустящей и вкусной, расправился с ней в пять секунд. Потом отпил кофе и развернул шоколад. Кондитерское изделие буквально растаяло на языке, оставив приятный, слегка горьковатый и при этом, вне всякого сомнения, уже знакомый привкус.
Удивительно! В бытность Пьером Моретти мне ничего подобного пробовать не доводилось, а еще раньше шоколад ввозили в пределы империи исключительно контрабандой, поскольку торговые отношения с ацтеками находились под строжайшим запретом.
Странно и непонятно: с чего бы мне тратить немалые деньги на контрабандное лакомство? Я сладкоежка? Вот уж не сказал бы!
Сделав очередную зарубку на память, я принялся пить кофе и читать газету. Точнее — пытался ее читать, поскольку разгулявшийся ветер беспрестанно трепал и сминал бумагу. С дамы за соседним стволом его резкий порыв и вовсе сдернул шляпку; благо кавалер вовремя перехватил головной убор и не дал ему укатиться на проезжую часть.
Оставив попытки расправить листы, я подозвал официанта и оплатил счет. А потом, неожиданно даже в какой-то мере для себя самого, поинтересовался:
— Скажите, любезный, тут пишут о беглеце из «Готлиб Бакхарт». Это газетная утка, правильно? Разве оттуда когда-либо сбегали? Это же нонсенс!
Официант на миг опешил, сбитый с толку неожиданным вопросом, но очень быстро пришел в себя. Извозчикам, цирюльникам и официантам к странным вопросам не привыкать.
— Нет, не припомню такого, — хмыкнул он, продолжая убирать грязные приборы на поднос. — Хотя…
— Да? — насторожился я.
— Пару лет назад там случился пожар, умалишенные разбежались по округе. Возможно, речь идет о том самом случае.
Пожар? Пару лет назад?
У меня враз пересохло во рту, а по коже огнем растеклась фантомная боль давным-давно заживших ожогов.
— Не припомните, случайно, когда это было? — уточнил я, добавляя к счету полфранка чаевых.
— Увы, не подскажу.
Я не стал дальше приставать к официанту с расспросами, кивнул и зашагал по набережной. Свежий ветер вмиг потушил призрачную боль, но внутри у меня все так и кипело.
Пожар в «Готлиб Бакхарт» два года назад! Как мог я ничего об этом не слышать? Почему не заинтересовался, хоть и просматривал газеты в поисках подобных случаев? Или возгорание в клинике случилось совсем в другие дни?
Два года назад — понятие растяжимое. Растяжимое, да…
Взмахом руки я остановил извозчика и велел тому ехать в городскую библиотеку.
Пришло время вновь зарыться в подшивки старых газет.
Из библиотеки я вышел… задумчивым. Постоял на мраморных ступенях, спустился на тротуар, купил у лоточницы сигарету и коробок спичек. Прикурил, затянулся и тотчас зашелся в кашле.
Тогда только отпустило.
Все совпало. Одно из отделений Психиатрической больницы имени Готлиба Бакхарта сгорело за день до того, как я выбрался из Ярдена, весь обожженный с ног до головы.
Как упустил этот случай из виду? Да просто лечебница располагалась в пригороде Нового Вавилона, а я выплыл неподалеку от центра! К тому же пожар случился на день раньше, меня он попросту не заинтересовал, а вскоре в столице началось сущее светопреставление, и всем стало не до того.
Где я провел целый день? Как очутился в реке? Ответов на эти вопросы у меня не было. Да и был ли я одним из пациентов клиники? Вдруг это простое совпадение?
Я выкинул окурок в урну и зашагал к ближайшей ветке паровика. Сначала показался самоходный вагон на электрической тяге, его пропустил и дождался другого, с чадящей трубой. После вчерашнего удара током меня до конца еще не отпустило.
Электричество — дьявол?
Что ж, в моем случае так оно и было. Сгоревшее отделение Психиатрической больницы имени Готлиба Бакхарта специализировалось — кто бы мог подумать! — на электрошоковой терапии психических расстройств. Заведовал им некий профессор Карл Берлигер, ассистировал ему доктор Джон Эргант. Оба на момент возгорания находились в клинике, но если тело заместителя впоследствии опознали родственники, то заведующий отделением так и числился пропавшим без вести. Как, впрочем, еще десяток пациентов. Правда, их судьба газетчиков нисколько не заботила.
Я задумался, каким образом угодил — если конечно же угодил! — в лечебницу для умалишенных, но с тем же успехом мог заняться гаданием на кофейной гуще. Стали причиной амнезии полученные при пожаре травмы или проблемы с памятью начались гораздо раньше — этого я также не знал. Но твердо вознамерился во всем разобраться.
На площади Ома я спрыгнул с паровика и направился в «Сирену», по пути не удержался и заглянул в рюмочную.
— Водки! — потребовал там у бармена, а когда тот выставил на прилавок небольшую рюмку, добавил: — Сто граммов.
Повидавший всякое дядька даже бровью не повел, достал мерный стаканчик, наполнил его до риски и передвинул ко мне.
Я покопался в бумажнике, отметив, что очень скоро с такими тратами окажусь на мели, выложил на стойку пару монет и в несколько длинных глотков влил в себя водку. Шумно выдохнул, помотал головой и снова почувствовал себя самим собой. Вновь стал Жан-Пьером Симоном, а не безымянным пациентом Психиатрической больницы имени Готлиба Бакхарта.
— Еще? — спросил бармен.
— Воздержусь, — отказался я и вышел на улицу.
Клуб к этому времени уже был открыт, и я воспользовался парадным входом. При моем появлении Антонио прекратил подравнивать перочинным ножиком ногти и сообщил:
— Хозяйка просила зайти. Срочно.
— Жиль здесь?
— Да, подошел полчаса назад.
Помимо невзрачного коротышки в кабинете Софи оказались и остальные охранники. Гаспар взгромоздился на подоконник и курил, выдувая дым в щель приоткрытой рамы. Лука сидел в кресле и держался при этом на редкость скованно, словно опасался, что оно развалится под его весом. Бритая макушка громилы блестела то ли от воска, то ли от пота. А вот Жиль вольготно развалился на диванчике со стаканом сельтерской в руке; вид у него был заметно потрепанный.
— Где тебя черти носили? — нахмурилась Софи при моем появлении.
— Ходил развеяться, — спокойно ответил я и прислонился к косяку. — Что пропустил?
— Табак у китайцев, — оповестил меня Жиль, приложив стакан ко лбу. Глаза его казались покрасневшими и припухшими.
— Не у сицилийцев? Точно?
— У китайцев, — повторил коротышка. — Только не у Джимми, а на складе его старика. Узкоглазые уже вовсю крутят сигареты, товар начинает расходиться по улицам.
— Это неправильно! — пробасил Лука. Его короткие толстые пальцы стиснули подлокотники, послышался скрип дерева.
— Кто-то должен за это ответить! — согласился с громилой Гаспар, щелчком отправил окурок в приоткрытое окно и потер прочертивший шею белый рубец.
Жиль хлебнул сельтерской и вновь прижал стакан ко лбу.
— Сицилийцы нам не по зубам, а трясти Джимми нет смысла, — заявил он и пояснил свою мысль: — Всеми делами заправляет его отец. С ним и надо говорить.
— С ростовщиком? — засомневалась Софи. — Как мы можем на него повлиять?
— У старшего Чена в голове счеты, — рассмеялся Жиль. — Баланс, доходы и расходы. Думаю, он не станет начинать войну и предпочтет синицу в руке.
Лука поерзал, кресло под ним вновь заскрипело.
— Он не заплатит, если мы на него не надавим, — веско произнес громила, и меж бровей у него залегла глубокая складка. — А надавить нам нечем. Ведь мы же не станем привлекать легавых?
— Только в самом крайнем случае, — вздохнула Софи.
— Табак! Мы знаем, где он! — Гаспар спрыгнул с подоконника и азартно махнул рукой. — Не расплатится за товар, спалим к чертям собачьим склад!
Но Софи горячность испанца не разделила.
— Нет, поступим не так, — решила она. — Если Чен не заплатит, сообщим о контрабандном товаре полицейским.
— И они сунутся из-за табака в Китайский квартал? — засомневался Жиль.
— Они… — интонацией выделила Софи это слово, — сунутся. Но лучше, разумеется, обойтись своими силами.
Время от времени кузина делилась со знакомыми полицейскими информацией, но то была палка о двух концах. Разузнай продажные легавые вдруг о контрабанде, они точно захотят войти в долю. Но если ничего не предпримем, на всех планах придется ставить большой жирный крест. Либо мы заставим китайцев играть по-честному, либо ввоз табака для нас потеряет всякий смысл.
Жиль поднялся с диванчика и в пару глотков допил сельтерскую.
— Предлагаю встретить Чена на выходе из конторы, — сказал он и взглянул на карманные часы. — Я все разузнаю, время еще есть. В любом случае раньше пяти он не уйдет.
— Разузнай, — разрешила Софи. — Господа…
Охранники покинули кабинет, а я уселся на освободившийся диванчик и откинулся на спинку.
— Итак, где ты пропадал? — обратилась ко мне кузина.
— Узнал о себе кое-что новое, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Пришлось покопаться в архивах.
— И что же такого важного ты узнал?
Я уставился в потолок и не стал ничего скрывать.
— За день до нашей встречи сгорело одно из отделений Психиатрической больницы имени Готлиба Бакхарта.
Софи поднялась из-за стола, обошла диванчик и встала у меня за спиной.
— За день? — спросила она, запуская пальцы мне в волосы.
— Именно, — подтвердил я. — Подозреваю, я обгорел именно там.
— И что же ты делал в клинике? Наблюдался, работал или тушил пожар?
Тут двух мнений быть не могло, и я решительно ответил:
— Наблюдался, разумеется. Не забывай о порезах, ты же сама их видела. Все сходится, Софи. Все сходится.
За спиной послышался тяжелый вздох.
— Уверен, что хочешь докопаться до правды? — спросила Софи.
— Без вариантов.
— Поступай как знаешь, но не забывай: главное сейчас — разобраться с Ольгой. У меня сердце из-за этого не на месте.
Я поднял руку и погладил Софи по ладони.
— Не беспокойся, глаз с нее не спущу.
— Так приступай! Она уже в клубе! — объявила Софи и вернулась за стол. — Я могу на тебя рассчитывать?
— Всенепременно! — негромко рассмеялся я и покинул кабинет.
Ольга Орлова отыскалась в гримерке. Для подготовки к вечернему представлению было слишком рано, поэтому она сидела за туалетным столиком в своем повседневном платье и задумчиво смотрела в зеркало.
— Тут-тук! — произнес я, постучав костяшками по косяку приоткрытой двери.
— О, Жан-Пьер! — неожиданно обрадовалась моему появлению танцовщица. — Заходи!
Я переступил через порог и прикрыл за собой дверь.
— Что-то случилось? Выглядишь встревоженной.
Ольга передвинула к себе коробку с пудрой, несколькими уверенными движениями кисти подретушировала заметные лишь ей одной дефекты макияжа и улыбнулась.
— Нет, все в порядке.
Но улыбка вышла бледной и неуверенной. Я опустился на пуфик и сказал:
— Можешь рассчитывать на меня.
Танцовщица заколебалась и начала накручивать на палец светлый локон.
— Не уверена, что ты сумеешь помочь… — И, закусив губу, Ольга замолчала на полуслове.
— И все же расскажи, что случилось, — попросил я. Мне и в самом деле было интересно, какую историю преподнесет прима. Я бы даже сказал — чрезвычайно интересно.
— Меня преследуют, — сообщила Ольга и вздрогнула, когда в коридоре послышался какой-то стук. Вздрогнула совершенно естественно, без всякого наигрыша. Нервы у нее были на пределе.
Я поднялся на ноги, распахнул дверь и предложил:
— Идем! Тебе надо сменить обстановку.
— Но куда? Куда мы пойдем?
— Знаю одну тихую закусочную неподалеку, поговорим там.
Ольга заколебалась.
— Я опасаюсь выходить на улицу.
— Вздор! — рассмеялся я. — Уж поверь, со мной тебе ничего не угрожает.
— Ты вооружен?
Я похлопал себя по карману пиджака и кивнул.
— Вооружен.
Ольга поднялась из-за стола, надела шляпку с густой вуалью и, прежде чем покинуть гримерную, несколько мгновений внимательно разглядывала себя в зеркало. Выйдя на крыльцо, я окинул улицу взглядом ничуть не менее внимательным. Словить пулю по собственной безалаберности не хотелось совершенно. Только зевни, а уж за теми лихими ребятами, с которыми связалась Ольга, не заржавеет.
По-хорошему, следовало отпустить танцовщицу одну, а самому пройтись следом, высматривая слежку, но, увы, провернуть такой маневр не было никакой возможности.
Из клуба мы вышли рука об руку. Пересекли перекресток, добрались до следующего и уже там свернули на боковую улочку. Таверна «У канала» располагалась на первом этаже неприметного особняка. Красный кирпич, из которого было сложено здание, давно стал темно-бурым от копоти и сажи.
Кухня в заведении была богемской, а в подвале располагалась собственная пивоварня. В обличье Пьетро Моретти я заходил сюда только однажды, когда разведывал округу.
Я сразу заказал печеное свиное колено с овощным гарниром, тарелку кнедликов и кувшин светлого пива, а Ольга надолго замерла перед доской с написанным мелом перечнем блюд. В итоге она попросила принести салат и рюмку бехеровки.
— И это все? — удивился я.
— С моей диетой большего и нельзя, — вздохнула танцовщица. — Только после выступления.
Я не стал отвешивать комплименты ее фигуре и сразу перешел к делу:
— Так что тебя беспокоит?
Ольга подождала, пока хозяин выставит на стол кувшин пива, пустую кружку и рюмку настойки, затем пристально оглядела полупустой зал и вдруг решительно влила в себя бехеровку. Помотала головой, выдохнула и заявила:
— У меня появился преследователь!
— Что, прости? — не понял я.
— Назойливый поклонник, — пояснила танцовщица. — Сначала все было хорошо. Он присылал роскошные букеты и писал в записках всякую милую чепуху, потом начал дарить подарки. — Ольга со значением повторила: — Очень дорогие подарки.
— Это ведь хорошо?
— Со временем он начал меня пугать, — поежилась она. — Стал диктовать, как одеваться, куда ходить и с кем общаться. Он знал обо мне решительно все! От него ничего не получалось скрыть! Ничего! Это словно какое-то наваждение! Злое колдовство!
Я наполнил свою кружку пивом и поднес палец к губам, призывая собеседницу к молчанию. Ольга прервалась, а когда хозяин выставил на стол деревянную доску с тарелками и отошел, понизила голос и продолжила:
— Я думала, что избавилась от него, переехав в Новый Вавилон, но на днях он потребовал встречи!
— Кто он?
— Не знаю! — ответила танцовщица. — Я его никогда не видела! Подарки и записки он передавал через доверенное лицо. Такой неприятный толстяк, у меня от него мурашки бегут по коже. Вчера я встречалась с ним, собиралась вернуть все подарки, а он наставил на меня пистолет и потребовал пойти с ним! Чудом удалось сбежать, когда отключился свет!
Я молча кивнул, не зная, как расценивать слова собеседницы.
— Жан-Пьер, скажи хоть что-нибудь! — взмолилась она. — Что мне делать?!
— Во-первых, сменить отель.
— Уже, — слабо улыбнулась Ольга. — Виктор настоял на этом. Я даже хотела отпроситься и уехать на время, наплела госпоже Робер о смерти дяди, но она не отпустила. А у меня контракт, да и куда я поеду без денег? Ох, не стоило принимать подарки! Ведь сердцем чувствовала — быть беде!
— Давай буду провожать тебя до новой квартиры после выступлений? — предложил я, пластая свиное колено ножом. — Выходить станем через черный ход, никто за нами не проследит. Могу и до клуба возить. Меня это не затруднит.
— О, Жан-Пьер! Ты меня чрезвычайно обяжешь! Иначе даже не знаю, что буду делать! На Виктора надежды мало…
Глаза Ольги заблестели, и она промокнула их платочком.
Если это и было игрой на публику, то, вне всякого сомнения, гениальной. Но разумеется, меня могли водить за нос, исключать такую возможность не стоило, поэтому я как бы между прочим задал несколько вопросов о полученных подарках и содержании записок. Ольга ответила на них без запинок, но при этом еще больше встревожилась:
— Зачем тебе все это знать?
Я отстраненно пожал плечами.
— Если получится выяснить личность твоего поклонника, мы быстро отвадим его от клуба.
Танцовщица печально рассмеялась.
— Ты ведешь себя как заправский детектив! Это так странно.
— Боюсь, мои дедуктивные навыки не слишком высоки, — улыбнулся я и приступил к трапезе. Пусть костюмы перестали болтаться на мне как на вешалке, но, чтобы окончательно вжиться в новый образ, стоило набрать еще как минимум пять килограммов.
Под конец обеда Ольга отлучилась в дамскую комнату, а я допил пиво, рассчитался с хозяином и вышел на крыльцо. Внимательно оглядел тихую улочку, никого подозрительного не заметил и немного успокоился.
Пара мальчишек прокатила палкой громыхавший на брусчатке железный обруч, грузная тетка прикрикнула на них и свернула в подворотню; судя по двум объемным сумкам, она жила где-то неподалеку. Старьевщик с растрепанной шевелюрой седых волос толкал нагруженную всяким хламом тележку, а когда правивший бритву на кожаном ремне цирюльник предложил ему подстричься, лишь сплюнул под ноги мокроту и поплелся дальше. Стену соседнего дома приводил в порядок штукатур в заляпанном белилами комбинезоне; голову его закрывала сложенная из газеты шляпа.
За спиной звякнул колокольчик; Ольга выскочила на крыльцо и с облегчением перевела дух.
— Ох и напугал же ты меня, Жан-Пьер!
— Не бойся, теперь куда ты, туда и я, — подмигнул я в ответ.
Девушка вцепилась мне в руку, и мы отправились в клуб. Время от времени я оглядывался, но никакой конный экипажей не катил следом и не поджидал у обочины впереди.
— Сейчас надо будет отлучиться по делам, — предупредил я Ольгу на обратном пути. — Дождись меня после выступления, если вдруг задержусь.
— О, не беда! В крайнем случае схожу на второй этаж, — ответила она, но засомневалась. — Хотя вряд ли мне там будут рады…
— Почему нет?
— Все там такие напыщенные и серьезные. Не уверена, что они примут в свою компанию даму.
— Не сомневайся, тебя примут где угодно!
— А что за люди там собираются?
— Всякой твари — по паре, — рассмеялся я и осекся, когда вдруг понял, что именно процитировал, пусть и в шуточной форме. За такое и на полицейский учет угодить можно. Стоит следить за языком.
— Лучше, если меня кто-то представит.
— Думаю, это можно устроить.
Мы зашли в клуб с черного хода, там Ольга в очередной раз стребовала с меня обещание проводить ее на квартиру и убежала переодеваться, а я зашел в кабинет кузины.
Софи при моем появлении оторвалась от бухгалтерских книг и поинтересовалась:
— Какие успехи?
— Не уверен, что не тяну пустышку, — сознался я, уселся на диванчик и вкратце пересказал беседу с танцовщицей.
— Ты ей веришь? — прямо спросила Софи.
Я надолго задумался, но ни к какому определенному выводу не пришел.
— Пятьдесят на пятьдесят, — решил, потирая кривую переносицу. — В ее рассказе нет ничего экстраординарного. Только не говори, что тебе не доводилось слышать ни о чем подобном раньше.
— А зажатый ящиком волос?
— Ты отказалась бы порыться в вещах хозяйки, выпади такая оказия?
— По-твоему, ограбление — всего лишь случайность? — прищурилась Софи.
— Не думаю, — покачал я головой. — Но что, если кто-то подобрал ключ? Здесь установлены не самые сложные замки.
— Обычно верен самый простой ответ.
— Но не всегда.
— Не дай ей задурить тебе голову, — попросила Софи.
— Ревнуешь?
Кузина вздохнула.
— Нет, Жан-Пьер, я просто хочу вернуть бумаги и отделаться от этого бешеного Фальера! И не хочу, чтобы ты влип в какие-нибудь неприятности. За Пьетро я была бы спокойна, но за тебя… Вовсе не уверена, что знаю тебя настолько хорошо…
Я лишь усмехнулся в ответ.
— Постараюсь не разочаровать.
— Жиль выяснил распорядок старшего Чена. Уверен, что его получится достать уже сегодня. Если что-то пойдет не так, звоните — пришлю на подмогу кавалерию. Но лучше обойтись без этого. — Она подошла к зеркалу и поправила черную бархатную ленточку на шее. — И еще! Вечером Альберт отвезет меня домой, в… сопровождении нет никакой нужды.
Софи явно намеревалась сказать: «В слежке», — но я не стал акцентировать на этом внимание, взглянул на настенные часы и поднялся на ноги.
— Увидимся вечером, — сказал я и вышел за дверь.
В Китайский квартал выдвинулись вчетвером, оставив присматривать за клубом Антонио. Того такой расклад ничуть не расстроил.
Как рассказал нам Жиль, прежде чем отправиться караулить склад с табаком, контора Чена-старшего располагалась в четырехэтажном здании на Максвелл-стрит, но не с китайской, а с противоположной стороны. Это придавало тамошним арендаторам дополнительную толику респектабельности, а респектабельность для ростовщика — отнюдь не пустой звук. Каждый рабочий день ровно в пять часов вечера к служебному ходу подъезжал самоходный экипаж, который увозил Чена в Китайский квартал, поэтому план был прост, как монета в пять сантимов.
Черный ход конторы, пять часов вечера, разговор с глазу на глаз.
Водитель и охранник?
Их я брал на себя.
— Уверен, что справишься? — засомневался Лука, который сидел на козлах взятой напрокат коляски. — Лучше бы я пошел!
— Они тебя не подпустят, — возразил я. — Сразу тревогу поднимут.
Пусть бывший цирковой борец и прикрыл бритую голову котелком, но особо неприметней от этого громила не сделался. Если в переулок завернет подобный тип, Чен из конторы и носа не высунет.
Лука вздохнул, признавая весомость приведенных аргументов, но от своего не отступился и предложил:
— Тогда пусть идет Матадор.
— Чтобы он нашинковал их своей навахой? — фыркнул я. — Нам еще только войну развязать не хватало! Нет, я начинаю, Гаспар на подхвате. Веревки взял?
Испанец кивнул и выкинул окурок на тротуар. Коляска стояла на Максвелл-стрит, вечерами там было многолюдно, и потому на столь подозрительное трио, как наше, не обращали внимания ни постовые констебли, ни подручные местных заправил, с той или иной стороны улицы — не важно.
Китайский квартал был городом в городе и славился своими опиумными курильнями, подпольными казино и борделями с экзотическими девочками. Местные обитатели жили в страшной скученности и нищете, но гости обычно не замечали этого. Мало кто сворачивал с центральных улиц в узенькие боковые проходы и темные дворики. Пусть триады и поддерживали в районе некое подобие порядка, но лишь в той мере, что требовалась для нормального ведения дел, и не более того.
Сейчас среди беспечных гуляк, будто акулы среди рыбешек, сновали сразу несколько бандитов, которые присматривали за малолетними попрошайками, предсказателями будущего и лотошниками. На противоположном тротуаре было далеко не столь оживленно, но прохожих хватало и там. На перекрестке маячила пара постовых, немного дальше сбились в кучку несколько крепких парней. Люди обходили их стороной.
Нашумим — унести ноги будет непросто. Но и господин Чен при таком раскладе нападения точно не ждет.
Лука поморщился, достал карманные часы и объявил:
— Уже без десяти минут пять.
— Рано, — спокойно ответил я.
— А если упустим?
— Успокойся! — хлопнул Гаспар громилу по плечу. — Жиль сказал, что раньше пяти узкоглазый не выйдет, а этот мелкий прохвост на таких делах собаку съел!
Лука вздохнул, но спорить с нами не стал. По этому поводу не стал, нашел другой.
— Тогда просто наставь на них пистолет, — дал он очередной непрошеный совет.
— Не сработает, — вместо меня ответил Гаспар. — Это же китайцы! Охранник лучше пулю словит, чем подведет хозяина. Да и ясно, что никто средь бела дня вблизи оживленной улицы стрелять не рискнет.
Я кивнул, соглашаясь с доводами испанца. Так все и было.
Минут пять мы постояли, поглядывая по сторонам, затем Лука встряхнул вожжами, и коляска медленно покатила по дороге.
— Остановись на углу, — потребовал я. — В переулок не заезжай.
Громила так и поступил.
Я попросил у Гаспара сигарету, сунул ее за ухо и предупредил:
— Не зевай! — а сам, когда коляска окончательно замедлила ход, спрыгнул на тротуар и зашагал в обход конторского здания.
Фасадом то выходило на Максвелл-стрит, а дворик на задворках был таким крохотным, что его даже не стали обносить оградой. У крыльца там уже стояла самоходная коляска с опущенным кожаным верхом, рядом курил шофер в темно-синей тужурке, фуражке с начищенным козырьком и белых перчатках. Охранника нигде видно не было. Лука все же немного поторопился, и телохранитель еще не вышел на улицу из конторы.
Маячить на всеобщем обозрении я не стал, отступил за угол и опустился на одно колено, делая вид, будто затягиваю развязавшийся шнурок. Почти сразу хлопнула задняя дверь, и на крыльце появился невысокий китаец в неброском парусиновом костюме. Он осмотрелся и вновь скрылся в доме.
Тут уж я медлить не стал, выпрямился и зашагал через двор, на ходу охлопывая себя по карманам, будто бы в поисках спичечного коробка. Не нашел, прищелкнул пальцами и двинулся к самоходной коляске, начисто вымытой и сверкавшей свежей полировкой.
— Огоньку не найдется, любезный? — спросил я шофера, и того моя просьба нисколько не насторожила.
Да и с чего бы? Вот и охранник уже вернулся во двор…
Я поднял руку, вынимая заложенную за ухо сигарету, а когда шофер полез в карман за спичками и на миг отвел от меня взгляд, открытой ладонью врезал ему по уху. И сразу развернулся к охраннику.
Телохранитель ростовщика с шумным выдохом врезал правой; я перехватил худощавое запястье и дернул его на себя, а свободной рукой вцепился в плечо. Используя захваченную конечность в качестве рычага, крутанул противника вокруг себя и одновременно тяжелым ботинком подбил его опорную ногу. Китаец влетел головой в стену дома и рухнул на землю.
К этому времени оглушенный ударом по уху шофер уже отлип от капота коляски, но, прежде чем успел заголосить, я шагнул к нему и со всего маху пнул в пах. Бедолага сложился надвое, получил коленом в лицо и опрокинулся на спину.
Опасности он уже не представлял, и я вернулся к охраннику. Заломил руки за спину, а подоспевший Гаспар стянул запястья куском заранее нарезанной веревки. Заткнув рот кляпом, мы быстро спеленали и шофера, а затем погрузили китайцев на заднее сиденье экипажа. Со стороны их видно не было.
— Контролируй переулок! — потребовал я, и Гаспар перебежал к выходу со двора.
А я стряхнул пыль со слетевшей с головы кепки и прикрыл ею вынутый из кармана пистолет. Стрелять не собирался, просто хотел начать разговор на своих условиях.
Ростовщик — сухонький морщинистый старичок в военного покроя френче и с дорогой тростью в руке понял все с первого взгляда. Но дверь уже захлопнулась у него за спиной, а я выставил напоказ пистолет, поэтому спасаться бегством он не стал и лишь спросил:
— Где мои люди?
— В коляске, мсье Чен, — ответил я. — С ними все в порядке, если вас это интересует.
Старик заглянул на заднее сиденье самоходного экипажа, обернулся и потребовал объяснений:
— Что вам нужно?
Именно потребовал. Не человек, а кремень.
Я убрал пистолет в карман и усмехнулся.
— Деньги, что же еще.
— Это ограбление?
— Пфф! — фыркнул я и постучал себя по наклеенным на висок полоскам лейкопластыря. — Ограбление — это когда врываются и бьют прикладом лупары по голове. А мы с вами просто беседуем.
— Не понимаю!
— Мсье Чен, мы подрядились поставить вашему сыну партию табака по очень привлекательной цене. Но табак похитили, а на следующий день он всплыл на вашем складе. И мы бы отнеслись с пониманием к этому прискорбному обстоятельству, в конце концов, с кем не бывает, но дело в том, что точный срок поставки знали только я и ваш сын. А это наводит на нехорошие раздумья, мсье Чен. На очень нехорошие.
— Вы угрожаете? — прищурился ростовщик, и его глаза превратились в две узенькие щелочки.
— Возникни у меня желание разбрасываться угрозами, я бы начал с вашего сына. Но я проявил уважение и пришел сразу к вам.
— Мне это неинтересно! — отрезал старый китаец и шагнул на крыльцо.
Я не стал его останавливать, просто сказал:
— Если мы сейчас не договоримся, это обернется для вас серьезными потерями. — И добавил: — Склад за лавкой Одноглазого Лю. Боюсь, вы лишитесь хранящегося там товара. Всего товара, не только табака.
Ростовщик остановился и обернулся. Я улыбнулся.
— Большой Джузеппе вам этого не сказал, но мы оставляем себе лишь комиссионные. Ввозят табак полицейские, а эти господа имеют обыкновение нервничать, когда кто-то запускает руку им в карман. Вам ли не знать?
Господин Чен промолчал, но дверную ручку отпустил.
— Времени у вас — до половины шестого, — продолжил я. — Не заплатите, на склад нагрянет полиция. Это не их юрисдикция, но наши партнеры злы. Очень-очень злы. Чрезвычайно. Они вывезут оттуда весь ваш товар, а нелегальных работников депортируют в Поднебесную. И те из них, кто не умрет в душных трюмах на обратном пути, наверняка позавидуют тем, кому посчастливится сдохнуть от голода, жажды и дизентерии. И нет, никого предупредить вы не успеете. За складом уже установлено наблюдение.
— Это всего лишь ваши слова! — резко бросил ростовщик.
Я укоризненно покачал головой.
— Думаете, Большой Джузеппе не стал бы вас так подставлять? Наверняка ведь посулил скинуть цену на следующие партии, да? Но сицилийцам неинтересен табак. Им нужны наши связи, чтобы торговать кокаином. Не будет больше дешевого табака, мсье Чен. Просто не будет.
— Я не стану платить за один товар дважды, — скрипучим голосом произнес господин Чен.
— Тогда вы потеряете табак и кое-что сверху. Мы останемся без комиссионных. А наши партнеры лишатся денег, уплаченных персам. По всему выходит, что в выигрыше останется лишь Большой Джузеппе. Сколько он получил?
Ростовщик Чен оценивающе посмотрел на меня и после долгой паузы ответил:
— Четыре тысячи.
Сицилийцы запросили за товар в два раза меньше нашего, еще бы китайцам не согласиться!
— Четыре тысячи им, восемь тысяч нам… — Я зацокал языком. — Рыночная цена табака — как раз двенадцать тысяч. Какая незадача…
— Я не стану платить дважды!
— Предлагаю компромисс, мсье Чен. Шесть тысяч. В этом случае вы получите премию к рынку в двадцать процентов.
Ростовщик задумался.
— Четыре тысячи, — предложил он встречные условия.
— При таком раскладе мы останемся в убытках, а это неприемлемо. Тогда уж пусть потеряют все. Ну посудите сами: сколько составит выручка за сигареты? Тридцать тысяч? Тридцать пять? Подумайте, чего вы лишаетесь. Не говоря уже о репутационных потерях…
— Десять тысяч — это слишком много.
— Все претензии — к Джузеппе. Мы и так пошли вам навстречу, не став требовать полную цену! И решайте быстрее, еще надо успеть дать отбой полицейским!
Я буквально расслышал стук костяшек в голове китайца, а потом он подбил возможные прибыли и неминуемые убытки и сдался:
— Хорошо! Я заплачу шесть тысяч! Завтра!
— Сейчас. Все шесть тысяч до последнего сантима нужны прямо сейчас. Уверен, в конторе наберется нужная сумма.
Господин Чен зло глянул в ответ и пообещал:
— Хорошо. Принесу.
— Вот уж нет! Я иду с вами. Не беспокойтесь, грабить вас мне нет никакого резона. Там ведь будут свидетели, так?
Старый китаец кивнул.
— Так.
Он распахнул дверь и вошел в дом. Я последовал за ним.
В полутемной задней комнате скучал в ожидании окончания рабочего дня клерк, он сортировал поступившую арендаторам корреспонденцию и раскладывал ее в контейнеры пневмопочты. Рядом с конторкой громоздился телеграфный аппарат, но тот сейчас был уже отключен.
— Что-то забыли, господин Чен? — спросил клерк.
— Да, — подтвердил ростовщик. — Забыл.
— Заберете почту?
— Отправь наверх! — отмахнулся старик, больше не скрывая своего раздражения.
Ростовщик открыл дверь с матовым стеклом и коротким коридором провел меня в холл. Там оказалось куда многолюдней. По лестницам с верхних этажей спускались закончившие работу служащие местных контор, они раскланивались с усатым охранником и шумной толпой покидали здание через основной выход.
Ростовщик шагнул в кабину подъемника, а когда я присоединился к нему и закрыл решетку, скомандовал мальчишке-лифтеру:
— Поехали!
Где-то внизу заурчали паровые приводы, и клеть шустро поднялась на третий этаж. В темном коридоре господин Чен достал ключи и отпер дверь конторы. За ней оказалась приемная с письменным столом и телефонным аппаратом, где днем дежурил охранник, и еще одна дверь, несравненно более солидная. Пара врезных замков удивила замысловатостью скважин.
После того как я не побоялся показаться на глаза клерку и лифтеру, ростовщик перестал опасаться нападения и позволил мне пройти в кабинет. В углу там стоял огромных размеров засыпной сейф, старик начал вращать колесико кодового механизма и потребовал:
— Отвернитесь!
Я повернулся к нему боком и тут же вздрогнул, когда что-то прогрохотало у рабочего стола ростовщика.
— Это просто пневмопочта! — объявил господин Чен, захлопнул сейф и кинул на стол две пачки банкнот по десять и пятьдесят франков. — Забирайте деньги и убирайтесь! — Сам он уселся за стол, открыл трубу пневмопочты и вытащил из нее контейнер.
Купюры были в банковской упаковке, поэтому я пересчитывать банкноты не стал и просто отогнул их уголки, дабы убедиться, что это не нарезанные листки писчей бумаги. Потом рассовал их по карманам и усмехнулся.
— Знаете, что самое забавное, мсье Чен? — Старик ничего не ответил, но я ответа и не ждал. — Самое забавное то, что из всех нас в выигрыше остался только Большой Джузеппе. Такой вот парадокс.
— Убирайтесь! — потребовал ростовщик.
Я приподнял кепку над головой и даже слегка поклонился.
— Оревуар!
В приемную я вышел с вальяжной небрежностью, а вот в коридоре рванул к лестнице со всех ног. Сбежал на первый этаж и только выскочил на крыльцо, как к нему подъехал наш экипаж. Гаспар уже сидел на пассажирском сиденье позади Луки.
— Удачно? — спросил он, стоило мне усесться рядом.
— Вполне! — рассмеялся я и хлопнул громилу по спине. — Давай в клуб!
Лука загнал экипаж на задний двор и остался напоить лошадей, а Гаспар убежал помогать Антонио, поэтому отчитываться перед Софи пришлось мне одному. Я решительно толкнул дверь, но при виде курившего в гостевом кресле крепко сбитого господина с импозантной сединой на висках замер на пороге и нерешительно промямлил:
— Зайду попозже…
— Проходи, Жан-Пьер! — остановила меня Софи. — Господин Ульрих, это мой кузен Жан-Пьер.
— Рад знакомству, мсье, — улыбнулся я, сделав вид, будто первый раз вижу шефа местного полицейского участка.
Натан Ульрих пыхнул ароматным дымом и приложился к стакану с виски. Судя по этикетке, напиток в стоявшей на краю стола бутылке был, прямо скажем, не из дешевых.
— Дорогая Софи, — произнес полицейский, которого мое присутствие нисколько не смутило, — я просто немного обеспокоен сложившимся положением дел. Это ужасное двойное убийство…
— По поводу которого я не стала вас тревожить, — с милой улыбкой напомнила Софи.
— И я это ценю, — кивнул Ульрих. — Действительно ценю. Но поймите и вы меня! Из-за расспросов об ограблении сберегательной кассы на меня косо смотрят. Я вообще не должен был там появляться! Это чужой район! Сейчас наше сотрудничество носит взаимовыгодный характер, но в случае дальнейших эксцессов, боюсь, мне придется отойти в сторону. Я буду вынужден сделать это, поймите меня правильно, дорогая Софи.
— Сделаем все возможное, чтобы больше вас не тревожить, Натан.
— Это в ваших собственных интересах. — Полицейский поднялся из кресла и поставил пустой стакан на край стола. — Отличный виски, — заметил он после этого.
— Прислать вам бутылку?
— Не стоит беспокоиться.
Натан Ульрих направился к двери, тогда Софи окликнула его:
— Ваша газета!
— Ах да! — Полицейский вернулся к столу и покинул кабинет, прихватив вчерашний номер «Атлантического телеграфа».
Когда за ним закрылась дверь, Софи выложила перед собой гроссбух и внесла туда расход ста пятидесяти франков на вывоз мусора. Деньги, полагаю, были в газете.
— Вывоз мусора? — усмехнулся я. — Точнее и не скажешь.
— Не язви, — потребовала Софи. — Надежней Натана еще поискать надо.
— Что-то не похоже.
— Если думаешь, что он просто набивал себе цену, Жан-Пьер, ты ошибаешься. Натан вполне ясно дал понять, что клубом заинтересовались те, кто просто отодвинет его в сторону.
— Третий департамент? — предположил я.
— Думаю, он и сам ничего толком не знает, просто чувствует, куда дует ветер, — решила Софи и спросила: — Как все прошло?
Я молча выложил на стол две пачки банкнот.
— Уломал старого выжигу на шесть тысяч?
— Сицилийцам он заплатил четыре.
Софи вздохнула и отсчитала пятнадцать пятидесятифранковых банкнот.
— Пока только так.
— Думаю, все войдут в положение, — пожал я плечами и убрал деньги в бумажник.
Изначально каждому из охранников причиталось по двести франков, но тут уж ничего не попишешь: товар увели у них из-под носа, могли вообще ничего не получить.
— Как думаешь, с китайцами еще будут проблемы? — поинтересовалась моим мнением Софи.
— Да кто их знает? — пожал я плечами. — Но в уме такую возможность держать стоит. Если Чен сочтет это потерей лица…
— Хорошо, иди! — отпустила меня Софи, встала из-за стола и сдвинула в сторону портрет графа Гетти, открывая доступ к сейфу. — Присмотри за Ольгой!
Я кивнул и вышел в коридор. Сходил к черному ходу, где дежурил Лука, и вручил ему полторы сотни, на обратном пути столкнулся с рыженькой Жанной и немного пофлиртовал с ней, потом рассчитался с Гаспаром и Антонио. Испанец встречал гостей на входе, а красавчик дежурил у лестницы на второй этаж, пропуская наверх только членов клуба.
— Жиль не появлялся? — спросил я у него.
— Нет, не было, — покачал головой Антонио.
— Увидишь его, скажи, чтобы забрал деньги.
— Передам, — пообещал красавчик и вдруг указал куда-то мне за спину. — Что-то он к нам зачастил.
Я обернулся и без всякого удивления заметил среди гостей Альберта Брандта. Тот по-приятельски раскланялся с Гаспаром и направился в кабинет Софи, пришлось броситься за ним вдогонку.
— Мсье Альберт! — окликнул я поэта. — Какая приятная неожиданность!
— Жан-Пьер! — холодно улыбнулся в ответ сиятельный, и от взгляда его бесцветно-серых глаз по спине побежали мурашки. — Разве Софи не предупреждала о моем визите?
Мне и в голову не пришло отпираться.
— Предупреждала, — подтвердил я.
Кто другой мог решить, что столь неожиданно откровенное признание вырвалось по чистой случайности, но мой слух так и резанули прозвучавшие в голосе поэта повелительные нотки. Сиятельный задействовал свой талант, и мне это нисколько не понравилось.
Я панибратски обхватил Альберта за плечи, направил его в коридор и попросил:
— Не делайте так больше, мсье Брандт. От вашего истинного голоса у меня начинается мигрень. А головная боль делает меня… раздражительным. Поверьте на слово.
Поэт смутился и машинально потер прятавшийся под песочного цвета бородкой шрам. Мизинец на его руке оказался странно искривлен, будто от давней травмы.
— Простите, я не подумал… — откашлялся Альберт. — Надеюсь, без обид?
— Без обид, — кивнул я. — Но у меня будет к вам одна просьба…
Альберт Брандт вмиг растерял все свое дружелюбие, отстранился и холодно произнес:
— Слушаю вас, Жан-Пьер.
— Вечером, когда повезете Софи, — не важно куда, это не имеет никакого значения, дождитесь моей отмашки. Мы поедем следом, прошу вас, не отрывайтесь. Это вопрос безопасности. У нас наметились некоторые разногласия с конкурентами, они могут наделать глупостей.
Поэт пристально посмотрел на меня, задумчиво запустил пятерню в растрепанную шевелюру, затем пригладил русые волосы и медленно кивнул.
— Если это действительно необходимо…
— Стал бы я беспокоить вас по пустякам!
— Хорошо. Я учту ваше пожелание.
— Буду премного благодарен, — улыбнулся я. — Не смею больше вас задерживать.
Поэт направился к кабинету Софи, а я согнал с лица фальшивую улыбку и поморщился. Не могу сказать, что Альберт Брандт вызывал у меня какое-то особое раздражение, просто требовалось время, чтобы привыкнуть к его присутствию в жизни Софи.
Ревность? Скорее, банальная обеспокоенность.
Поэт имел репутацию записного сердцееда, а Софи была не из тех, кто дает помыкать собой. Если однажды ситуация выйдет из-под контроля, сбросить очередное тело в канал не составит никаких проблем, но вот последствия…
Любое действие влечет за собой последствия, это я знал наверняка.
И вновь публика приняла представление ожидаемо тепло. Прима блистала, кордебалет если и уступал ей, то лишь самую малость. Когда смолк оркестр, зрители долго аплодировали, вызывая танцовщиц на бис, пока наконец на смену им не вышел конферансье и не объявил следующий номер.
Тогда я выскользнул из зала, чтобы перехватить Ольгу, но в фойе перехватили меня самого.
— Жан-Пьер! — позвала Софи. — Нам надо поговорить!
Зеленые глаза хозяйки клуба метали громы и молнии, а я лишь беспечно улыбнулся в ответ.
— У тебя новое ожерелье, кузина? Не видел его раньше.
Софи непроизвольно прикрыла декольте ладонью, но тут же опомнилась и потребовала объяснений:
— Какого дьявола ты вмешиваешься в мою личную жизнь?
Я подступил к ней вплотную, так, что уловил цветочный аромат легких духов, и негромко произнес:
— Скажи, если сицилийцы или китайцы перережут твоему воздыхателю глотку, кому от этого станет легче?
Софи поджала губы, но разум возобладал над эмоциями, и кузина лишь вздохнула.
— Жан-Пьер, ты сгущаешь краски.
— И даже если так?
— Займись Ольгой. Фальер настроен решительно, он уже дважды звонил с угрозами.
— Все под контролем. Я провожаю ее домой.
Софи посмотрела на миниатюрные золотые часики и предупредила:
— Я уеду через полчаса.
— Мы с Лукой проводим тебя. И завтра встретим.
— Ты меня утомил! — объявила кузина и ушла к себе в кабинет.
Я усмехнулся ей в спину и отправился навестить Ольгу. Лука, которому вновь выпала нелегкая задача отгонять от танцовщиц назойливых поклонников, сегодня попросту натянул поперек прохода ленту, а сам спокойно сидел на стуле и листал газету.
— Все в порядке? — уточнил я на всякий случай.
— Да, спокойно, — подтвердил громила.
Гримерная Ольги оказалась заперта, но на мой стук прима приоткрыла дверь и, одной рукой придерживая на груди халатик, попросила:
— Подождешь в комнате для отдыха? Я быстро.
— У меня есть полчаса, так что можешь не торопиться, — ответил я и не удержался от усмешки. — Или полчаса — это очень-очень мало?
— Успею! — рассмеялась она и скрылась в гримерной.
Я бы предпочел подождать внутри, но нет так нет. Заглянул в комнату отдыха и не успел еще даже раскрыть какой-то дамский журнал, как начали подходить девицы из кордебалета. Жан-Пьер просто не мог обойти их своим вниманием, пришлось травить анекдоты.
К тому времени, когда появилась Ольга в черном вечернем платье со скромным декольте, но глубоким вырезом на спине, забранным лишь прозрачным тюлем, я уже сделался душой компании и мог рассчитывать покинуть клуб с любой из красоток, а возникни такое желание, то и сразу с двумя.
Я поспешил раскланяться с девицами, вышел в коридор и согнал с лица широкую улыбку, от которой уже занемели щеки.
Шутник я и весельчак или многоликий притворщик?
Ответа на этот вопрос не было.
Только подозрения. И они мне не нравились.
— Что-то не так? — встревожилась Ольга. — Расстроился, что я вытащила тебя из малинника?
Я негромко посмеялся.
— Да ты меня просто спасла!
Мы поднялись на второй этаж, и немало удивленный нашим появлением Морис Тома самолично вручил Ольге бокал шампанского. Хотел всучить и мне, но я от выпивки отказался.
— Мне еще работать, Морис.
— Как скажешь.
— Нет, постой, Морис! — тут же остановил я буфетчика. — Ты здесь всех знаешь, не сочти за труд, представь обществу Ольгу.
— С превеликим удовольствием!
Сегодня никаких мероприятий не проводилось, и потому на втором этаже было не слишком многолюдно. Завсегдатаи клуба сидели в креслах, дымили сигарами и трубками, пили виски и коньяк. Кто-то читал свежую прессу, кто-то обсуждал последние новости. За одним из столов играли в карты, из дальнего угла разносился сухой перестук бильярдных шаров.
Я со спокойным сердцем оставил Ольгу на попечение буфетчика и уже двинулся к лестнице, когда краем глаза приметил знакомое лицо. В кресле у камина, вольготно закинув ногу на ногу, расположился инспектор Моран. Он курил сигарету и вел беседу с одним из наших постоянных гостей — доктором Ларсеном.
Терапевт с не самой широкой практикой не мог позволить себе членство в клубе, но всегда был в «Сирене» желанным гостем, поскольку время от времени оказывал нам профессиональные услуги, не придавая огласке даже самые сомнительные случаи. Обрабатывать мои ожоги два года назад Софи приглашала именно его.
И вот теперь он общается с полицейским. Нехорошо.
Бастиан Моран сидел ко мне вполоборота, и я поспешил этим обстоятельством воспользоваться. Незаметно приблизился и встал позади, но тема разговора оказалась банальней некуда: полицейский и терапевт обсуждали политику.
— Визит в Новый Вавилон полномочного представителя японского императора — это серьезный сигнал об изменении внешней политики Японии. Очень и очень серьезный, да! — уверял собеседника доктор Ларсен. — Долгие годы это островное государство следовало в кильватере Поднебесной, но власть вечного императора уже не столь незыблема, как прежде!
— Восстание подавлено, — возразил инспектор. — Нанкин пал.
— Вот! — увлеченно качнул бокалом терапевт. — К чему этот визит сейчас, когда в Поднебесной восстановлена стабильность?
Инспектор рассмеялся и заломил бровь.
— Вижу, у вас есть идея на этот счет.
— Есть, да! — подтвердил Ларсен. — Имеются достоверные свидетельства, что в Ночь титановых ножей китайцам удалось захватить одного из падших. И ходят упорные слухи, только лишь слухи, но я склонен им доверять, что долголетием и молодостью вечный император обязан именно крови этого инфернального создания. А сейчас она подошла к концу…
— И сколько же требуется крови падшего для вечной жизни?
— Одни говорят о капле в день, другие — о трех, но все источники сходятся в одном — принимать нужно совсем немного, иначе в организме начнутся необратимые изменения.
— Три капли в день? Это немного. Один-единственный падший мог обеспечить императору как минимум век молодости. А между тем с Ночи титановых ножей не прошло еще и шестидесяти лет.
Доктор Ларсен развел руками.
— Не знаю! — честно признал он. — Но как со временем наркоманы вынуждены выкуривать больше опиума, так, возможно, и вечному императору требуется все больше и больше крови.
— В таком случае он сейчас в панике, а в Поднебесной грядут большие перемены! — рассмеялся Бастиан Моран.
— Я искренне убежден, что ведущиеся сейчас медицинские исследования преподнесут нам еще немало сюрпризов! Вам доводилось слышать о переливании крови?
— Только то, что пишут в научных журналах, — ответил Моран.
Я не знал, что за игру он ведет, а поскольку доктор Ларсен и без того уже наговорил на обвинение в антинаучной деятельности, поспешил вмешаться в разговор.
— Инспектор! — произнес я во всеуслышание. — Рад видеть вас снова! Вы здесь по службе?
Бастиан Моран обернулся и взглянул на меня… недобро.
— Нет, Жан-Пьер, — продемонстрировал он отменную память на имена и лица, — я здесь по приглашению маркиза.
— О! Тогда не смею вас больше отвлекать. — Я шагнул от камина, но сразу развернулся обратно. — Да, мсье! Нет новостей?
Инспектор молча покачал головой, и я больше не стал докучать ему и отправился на выход. Доктор Ларсен не первый день живет на этом свете, должен понимать, чем чревата излишняя откровенность с полицейским.
На первом этаже меня уже дожидалась недовольная Софи.
— Где ты пропадал, Жан-Пьер?! — возмутилась она, но как-то без огонька, словно мысли были заняты чем-то другим.
— Неужели Альберт уже раскочегарил свой адский агрегат?
— И давно!
— Пять минут! — попросил я и побежал на поиски Луки. Отправил вышибалу на задний двор, а сам спустился в подвал и достал из кладовой пару револьверов. По нынешним временам карманный пистолет представлялся мне огневой мощью совершенно недостаточной.
Убедившись, что оба «Веблей — Фосбери» четыреста пятьдесят пятого калибра заряжены, я сунул один за пояс, а другой вручил Луке. Громила при виде оружия и глазом не повел, спрятал под пиджак, будто так и надо.
Мы выехали с заднего двора и остановились на углу. Стемнеть еще толком не успело, поэтому Альберт Брандт сразу увидел нас, опустил на лицо гогглы и вывернул руль. Приземистая самоходная коляска резво побежала от клуба, но поэт о моей просьбе не забыл и сразу за перекрестком заметно сбросил скорость.
— Не гони! — попросил я Луку, и тот придержал лошадей.
Вскоре за экипажем поэта пристроилась громоздкая повозка на паровом ходу, но, когда Альберт повернул на соседнюю улицу, неповоротливый фургон продолжил движение вперед и преследовать коляску не стал.
На город быстро наползали густые осенние сумерки, и хоть задние фонари не давали потерять экипаж из виду, я попросил Луку сократить отставание. Слежки в любом случае опасаться уже не приходилось, но неприятный сюрприз мог караулить нас у дома Софи.
И вновь мои опасения не оправдались. На тихой улочке респектабельного района, где жила кузина, не оказалось ни единой живой души. Газовые фонари освещали своим мягким желтым сиянием тротуар, и дорога просматривалась от перекрестка и до перекрестка.
Уютный дом, хороший район. Аккуратные ряды лип, газоны и клумбы, вывешенные за окна цветочные горшки. В небе желтел узенький серп растущей луны, а над землей понемногу начинал расползаться полупрозрачный туман. Кругом — тишина и спокойствие и неожиданно много для городской застройки простора.
Когда сторож распахнул ворота, позволяя заехать самоходной коляске поэта во двор, Лука недовольно крякнул, но никак комментировать увиденное не стал. Через кованую ограду мы увидели, как Софи и Альберт проходят в дом, и тогда вышибала спросил:
— Обратно в клуб?
— Постоим минуту, — ответил я, дождался, когда засветятся окна квартиры на последнем этаже, и лишь потом кивнул. — Да, поехали.
На обратном пути, уже после того, как мы свернули к набережной Ярдена, где-то поблизости во дворах раздалась пронзительная трель полицейского свистка, и сразу хлопнуло несколько пистолетных выстрелов, а за ними выдал одну нескончаемо длинную очередь пулемет.
— Гатлинг долбит, — со знанием дела определил на слух Лука.
Раскатисто бахнуло, над домами засиял алый шар сигнальной ракеты. Наш экипаж отъехал на пару кварталов, когда в небе вспыхнули прожектора выплывшего из темноты дирижабля. Ослепительные лучи принялись шарить по земле, и Лука неуютно поежился.
— Опять нечисть ловят. Никак не выловят…
— Скорее всего, — согласился я с громилой.
Никто доподлинно не знал, по какой причине Новый Вавилон лишился защиты от инфернальных сил, но сразу после неудачного переворота город заполонили малефики и порождения тьмы. Поначалу улицы патрулировали армейские части, затем их сменил спешно сформированный спецотдел полиции метрополии. В конце концов, ситуацию удалось стабилизировать, но облавы продолжались до сих пор.
Лука высадил меня у клуба, а сам отправился сдавать арендованную коляску владельцу. Я поднялся на второй этаж и обнаружил Ольгу в окружении членов клуба и их спутниц.
— Нам стоит ей приплачивать! — усмехнулся буфетчик в ответ на мой вопрос, как приняли танцовщицу завсегдатаи. — Мы сможем неплохо заработать, если она продолжит выходить к гостям после представления.
Людей на втором этаже и в самом деле оказалось куда больше, чем того стоило ожидать от буднего вечера.
— Стоит подумать об этом, — улыбнулся я, издали помахал Ольге и отошел к лестнице, не желая привлекать внимание гостей.
Танцовщица без всякой спешки попрощалась со всеми и спустилась в фойе.
— Все хорошо, Жан-Пьер? — спросила она у меня.
— Да. Идем?
— Только заберу свои вещи.
Мы дошли до гримерки примы, Ольга отперла дверь и подняла с пола просунутый под нее конверт.
— Очередное любовное признание? — предположил я.
Танцовщица вынула листок и ойкнула от испуга. Я подхватил выпавшее из ее руки послание, там оказалось написано лишь одно слово: «Пожалеешь!»
— Почерк тот же? — спросил я.
— Не знаю!
Встревоженная угрозой Ольга выставила меня за дверь; я прислонился к стене и продолжил изучать листок. Тот пах табаком, а не духами, да и почерк на женский нисколько не походил. Едва ли угроза — дело рук чьей-то слишком уж ревнивой супруги. Я аккуратно сложил бумажку и убрал ее к себе в портмоне.
Вновь распахнулась дверь, и в коридор вышла Ольга, уже в невзрачном повседневном платье и с легкой накидкой на плечах. В руках она держала сумочку и шляпку.
— Прошу, Жан-Пьер, проводи меня домой, — попросила танцовщица, запирая гримерку.
— Где ты сейчас живешь?
— В пансионе на той стороне канала. Здесь совсем недалеко. Можно дойти пешком.
После недолгих раздумий я так и решил поступить. Извозчики — народ ненадежный и слишком болтливый; даже если никто не станет выспрашивать намеренно, запросто могут растрепать из пустого бахвальства, что подвозили «ту самую дамочку с афиши варьете».
— Ты вооружен? — встревоженно спросила Ольга.
Я достал из кармана пистолет и дослал патрон. И хоть сделал это демонстративно, но отнюдь не только для успокоения спутницы. Не важно, водит она меня за нос или нет: и обозленные социалисты, и потерявший от страсти разум поклонник пустят в ход оружие без малейших колебаний, у меня в этом не было ни малейших сомнений.
Мы покинули клуб через черный ход и сразу свернули в соседнюю подворотню. Никто нас не остановил, не окрикнул, не попросил закурить. Да никого поблизости и не было, только доносилось откуда-то с крыши отчаянное кошачье мяуканье и шипела в одной из квартир заезженная патефонная пластинка.
Было темно, и Ольга держала меня за руку, опасаясь оступиться, но очень скоро мрак подворотен остался позади и мы вышли на набережную канала Меритана. Там горели газовые фонари и мерцали лампы у выставленных на тротуар столиков, играла музыка, караулили прохожих зазывалы питейных заведений, в сторону Ярдена проехали два верховых констебля. На нас никто внимания не обращал, принимая за еще одну влюбленную парочку.
Мы дошли до моста, и спокойная вода канала показалась оттуда черным зеркалом.
Я и сейчас помнил свой первый надсадный вдох и легкий привкус дыма.
— Все в порядке? — забеспокоилась Ольга, уловив сотрясшую меня дрожь.
— В порядке, — ответил я и оглянулся.
За ними никто не последовал, и мы спокойно отправились дальше.
— Не заблудимся? — пошутил я, когда на одном из перекрестков Ольга потянула меня в боковой переулок.
Ольга рассмеялась.
— Все просто! Третий поворот направо после моста.
Но мне было не до смеха. Если впереди окажется западня, шансов вырваться у меня будет немного. Но я не повернул назад, лишь сунул руку в карман с пистолетом.
В переулке сгустились тени, все окна были закрыты ставнями и плотными шторами, темноту худо-бедно разгоняли лишь тусклые фонари над табличками с номерами строений. Но никто нас впереди не поджидал. Злоумышленникам было бы попросту негде спрятаться: фасады домов шли одной сплошной стеной, а там, где случались прорехи, проходы закрывали высокие заборы и решетки. Никаких подворотен.
— Маркиз Арлин часто появляется в клубе? — спросила вдруг Ольга.
— А что такое?
Прима замялась.
— Он показался таким важным! Не уверена, как он отнесется к моему присутствию.
— Все будет хорошо, — уверил я Ольгу, вспомнил о закрытых приемах и оргиях в кабинетах на третьем этаже и не удержался от совета: — Но по возможности сохраняй с ним дистанцию.
— А что такое? — насторожилась танцовщица.
— Высший свет! — фыркнул я с таким видом, будто это объясняло решительно все.
Хотя и в самом деле объясняло.
— Ах, ну да! — как-то неуверенно кивнула Ольга и указала на двухэтажный особняк с крытой красной черепицей крышей. — Мы пришли.
Пансионат назывался «Старый клен», и без клена действительно не обошлось: раскидистая крона возвышалась над домом, и раскачиваемые порывами ветра ветви тихонько скребли по черепице.
— Увы, пригласить тебя на чашку чая не могу, — вздохнула Ольга, но, как мне показалось, без особого сожаления, и постучала медным молоточком по двери. — Здесь слишком строгие правила.
— Уже поздно для чая, — рассмеялся я, — лучше как-нибудь приглашу тебя к себе на бокал вина.
— Очень любезно с твоей стороны…
Закрывавшая смотровую щель пластинка отодвинулась, на улицу вырвался тусклый отблеск горевшей в прихожей лампы, но он тут же померк, как если бы кто-то приник к двери, чтобы рассмотреть гостей. После секундной заминки лязгнул засов, Ольга потянула ручку и шагнула через порог.
— Госпожа Ховард! — поздоровалась танцовщица с хозяйкой пансионата.
Строгая тетушка лет пятидесяти в темном платье возмущенно вскинула голову.
— Дорогая Оливия! Мы не принимаем гостей в столь поздний час! А незамужней девушке водить к себе мужчин и вовсе в высшей степени неприлично!
Танцовщица покраснела — едва ли от смущения, скорее от раздражения, — и я поспешил обворожительно улыбнуться.
— Мадам! Я представляю работодателя мадемуазель Оливии и обязан убедиться, что она благополучно добралась до дома.
Хозяйка слегка оттаяла, но лишь слегка.
— Вы убедились! Можете идти.
— Не совсем, — покачал я головой. — Позвольте, мадам…
Я ловко просочился мимо оторопевшей тетушки и спросил Ольгу:
— Где твоя комната?
Госпожа Ховард не стала поднимать крик, лишь возмущенно фыркнула, и тогда Ольга поспешно взбежала по лестнице на второй этаж и отперла одну из дверей.
— Вот и все, — сказал она, разворачиваясь на пороге. — Ничего не хочешь спросить?
— Нет, мадемуазель Оливия, не хочу. Остановиться здесь под другим именем — отличная идея. В вас пропадает настоящий конспиратор.
— Ну да… — скомканно улыбнулась Ольга и нервно закусила губу.
— Спокойной ночи, — попрощался я, не желая смущать приму еще больше.
Но тут в комнате послышался стук; танцовщица вздрогнула и прижала ладонь к груди.
— Чертов клен! — тихонько выругалась она. — Так и лезет ветками в окно!
— Еще раз спокойной ночи! — повторил я свое пожелание и спустился в гостиную.
— Вижу, вы очень ответственный молодой человек, — со скрытой усмешкой произнесла дожидавшаяся меня там хозяйка.
— Ах, мадам! Когда работаешь на родственников, просто нет права на оплошность!
— Выпьете чаю?
— Возможно, в следующий раз. Увы, сейчас мне надо бежать.
Я распрощался с госпожой Ховард, вышел за дверь и со спокойной душой зашагал по переулку. Уверен, никому и в голову не придет искать Ольгу Орлову в этом скромном пансионате.
Домой я не пошел. Сразу не пошел.
Для начала отыскал закусочную, где столовались извозчики и прочий люд, работавший допоздна, взял миску варева, что готовили в одном из огромных чанов, и с кружкой пива уселся в дальнем углу. Без всякой спешки поужинал, заказал добавку и в тусклом свете газового рожка принялся зарисовывать в блокнот встреченных за день людей.
Господин Чен и его подручные, взбешенный Анри Фальер, вальяжный Натан Ульрих, недовольный инспектор Моран…
Вот какого дьявола он заявился в клуб?
Я этого не знал.
Ничего не знал. Слишком много неизвестных было в этом уравнении.
Еще и «Готлиб Бакхарт»! Но это завтра. Лечебницей для душевнобольных я займусь уже завтра…
Утром обнаружил пистолет под подушкой и даже не вспомнил, как сунул его туда и зачем. Еще и патрон оказался дослан. Я разрядил «Зауэр», вернул патрон в магазин и воткнул его обратно в рукоять. Затем посмотрел в зеркало и с облегчением перевел дух.
Это я. Это до сих пор я.
Жан-Пьер Симон.
Я побрился и отклеил с виска полоски лейкопластыря. Кожа под ними оказалась влажной и заметно покрасневшей, но рана уже зарубцевалась.
Выкинув лейкопластырь в мусорное ведро, я оделся и отправился в спортивный зал. От тренировочного боя отказался, просто размялся и поработал с гантелями и штангами. Иначе никак — тело еще окончательно не сформировалось, глазом моргнуть не успею, как заплыву жиром.
Закончив тягать железо, я принял душ, насухо вытерся колючим полотенцем, оделся и поднялся из подвала на улицу. Там у тумбы с театральными афишами меня уже дожидалась арендованная коляска; Лука сидел на козлах и зевал в кулак.
Я потратил четверть франка на покупку газет, забрался к громиле и спросил:
— Успеваем позавтракать?
Лука вытащил карманные часы и покачал головой.
— Нет, хозяйка просила забрать ее в половине одиннадцатого. Пора ехать.
— Тогда вперед! — вздохнул я и перебрался под тент.
Небо затянули низкие облака, накрапывал легкий-легкий дождь, но капли моментально испарялись, стоило им только упасть на разогретые камни брусчатки. Было тепло и влажно. Город заполонил смог, дым стелился над улицами, и самоходные коляски, паровики и телеги тонули в его серой пелене, а дирижабли огромными рыбинами плыли над крышами домов.
— Все строят и строят, — проворчал Лука, когда коляска выехала на проспект и стал виден вздымавшийся к небу шпиль императорского дворца.
— Чем бы дитя ни тешилось, — усмехнулся я в ответ, хоть, если начистоту, меня величественное сооружение просто-напросто завораживало. Уверен — оттуда виден весь Новый Вавилон, а в ясную погоду — и океан.
Простор.
Я вздохнул и зашуршал газетами, но ничего интересного там не оказалось, по крайней мере, ничего интересного лично для меня. О недавнем налете на Ссудно-сберегательную контору не забыли, но криминальным репортерам не удалось выведать новых подробностей, тема явно начинала уходить на второй план. Надеяться на быстрое раскрытие этого преступления не приходилось.
Постепенно уличное движение замедлилось, завыли клаксоны самоходных колясок, загудели паровики, а извозчики привставали на козлах, чтобы разглядеть происходящее впереди. Мы ехали у обочины, поэтому Лука благоразумно повернул в переулок, но почти сразу показался выставленный полицейскими пикет. Дальше выстроились броневики и мощные паровые грузовики с закрытыми кузовами. Констебли в касках и кирасах тащили к машинам приличного вида молодых людей, а отдельных упрямцев без церемоний били дубинками и успокаивали электрическими разрядниками.
У меня аж мурашки по всему телу побежали.
— Проезд закрыт! — замахал нам жезлом регулировщик. — Езжай отсюда! Езжай, кому сказано!
Лука направил лошадь на боковую улочку, повернулся ко мне всем корпусом, поскольку его мощная шея почти не крутилась, и недоуменно спросил:
— Это что еще за дела?
Я зашелестел газетными листами, отыскал нужную статью и прочитал:
— «Лидеры механистов призывают студентов академии выйти на демонстрацию против грядущего визита ее императорского величества в восстановленный лекторий „Всеблагого электричества“. Председатель попечительского совета лектория сэр Густав Гольц навал подобные призывы опасной провокацией».
— Бездельники дурью маются, — проворчал громила, — а нам теперь круги нарезать.
Мы немного покрутились по району — к счастью не слишком долго, но к назначенному времени все равно опоздали. Когда подъехали, Софи уже дожидалась нас у ворот; я спрыгнул на брусчатку и протянул ей руку, помогая забраться в коляску.
— Выглядишь усталой, — невинно заметил, усаживаясь рядом. — Бессонная ночь?
Софи остро глянул в ответ и промолчала. Но и разноса за опоздание устраивать не стала. Лука сразу приободрился, перестал горбиться и распрямил спину.
Обратно он поехал другой дорогой, поэтому до клуба добрались без заминок, а вот уже там громила насторожился, придержал лошадей и расстегнул пиджак.
— Джузеппе черти принесли, — предупредил Лука, поправляя рукоять заткнутого за пояс револьвера.
Я вчера свой «Веблей» оставил в каморке истопника, поэтому вынул из кармана «Зауэр», дослал патрон и прикрыл оружие газетой.
— Успокойтесь! — потребовала Софи. — Уверена, он просто хочет поговорить.
Лука фыркнул, но с хозяйкой спорить не стал. Джузеппе и в самом деле приехал лишь в сопровождении помощника, да еще на козлах остановившегося неподалеку экипажа сидел жуликоватого вида парень с низко опущенным на лицо козырьком серой кепки. Едва ли сицилийцы решат устроить разборки при столь неоднозначном раскладе.
Входная дверь клуба была слегка приоткрыта — кто бы ни дежурил в вестибюле, без поддержки мы не останемся, — поэтому я еще раз внимательно оглядел пустую улицу и скомандовал:
— Лука, на тебе Малыш.
Затем я помог Софи спуститься на тротуар, попросил:
— Держись за мной, — и, продолжая прятать пистолет под газетой, первым направился к входу в клуб.
Сицилийцы двинулись навстречу. Большой Джузеппе загородил нам дорогу и приподнял шляпу над головой.
— Доброе утречко, госпожа Робер! — поздоровался он.
Энио остановился за спиной у главаря с демонстративно засунутыми в карманы брюк руками.
— Хорошего дня, Джузеппе! — ответила Софи. — Извини, я спешу…
— Не стоило трясти китайцев да еще впутывать в это нас! — сразу перешел сицилиец к делу. — Верните Чену деньги, пока еще есть такая возможность.
— А как это касается вас, Джузеппе?
Сицилиец нахмурился и от прямого ответа воздержался.
— Мы еще можем договориться и решить все полюбовно, — заявил он вместо этого. — Не буду расписывать преимущества сотрудничества…
— И не надо! — отрезала Софи. — Моим партнерам ваше предложение неинтересно.
— Вашим партнерам? — впервые нарушил молчание Малыш, давая понять, что не верит ни в каких партнеров.
Большой Джузеппе поднял руку, призывая помощника к молчанию, и спросил:
— Вы вернете деньги?
— А почему бы не вернуть деньги вам? — поинтересовалась Софи, спокойно обошла сицилийцев и начала подниматься на крыльцо.
Вопрос кузины был риторическим. Сицилийцы просто не могли потерять лицо, пойдя на попятный. И не важно, о какой сумме шла речь. Все дело — в репутации.
— Надеюсь, вы одумаетесь, госпожа Робер! Подумайте о последствиях! — повысил голос Джузеппе, потом уставился на меня. — Да китайцы вас с потрохами сожрут!
Я недобро улыбнулся.
— Как думаете, старина Чен уже решил, что мы работали заодно и облапошили его в четыре руки?
Сицилиец сплюнул под ноги, развернулся и зашагал к экипажу, а его подручный вынул руку из кармана и наставил на меня указательный палец, будто взял на прицел.
— Пуф! — выдохнул Энио и отправился вслед за главарем.
Они укатили прочь, тогда я взбежал на крыльцо и спросил у стоявшего в дверях Гаспара:
— Жиль не появлялся?
— Нет, — покачал головой испанец и развел руками. — С ним случается такое иногда…
— Разберемся! — отмахнулся я и поспешил в кабинет Софи.
Кузина стояла у бара с бутылкой шерри в руке и задумчиво разглядывала этикетку.
— С утра пораньше? — усмехнулся я.
Софи поморщилась и вернула бутылку в буфет.
— Ладно! — вздохнула она после этого. — Что скажешь по поводу Ольги? Что-то удалось узнать?
— Пока ничего. — Я достал из бумажника вчерашнее послание с угрозой и кинул его на стол. — Почерк, случайно, не знаком?
Хозяйка клуба присмотрелась к листку и покачала головой.
— Нет, никто не приходит на ум. Что собираешься делать?
Я забрал послание и пообещал:
— Присмотрю за ней.
— Присмотри. Это наша единственная ниточка. На полицейских надежды мало, налетчики залегли на дно, — заявила Софи, подошла к зеркалу и смахнула с лица черные локоны.
— Прекрасно выглядишь, — не удержался я от комплимента.
— Льстец! — Кузина села за стол, передвинула к себе пачку неразобранной корреспонденции и спросила: — Какие планы на сегодня?
— Позавтракаю и кое-куда скатаюсь. К обеду вернусь. Если вдруг буду задерживаться, позвоню.
— Позвони обязательно! Сам видишь, будто на вулкане живем…
Я кивнул и вышел за дверь. На кухню не стал даже заглядывать — самое большее, там удалось бы отыскать заветренный сандвич. Вместо этого дошел до перекрестка и в палатке на углу купил облитую расплавленным сыром лепешку и кусок мясного пирога. Завтракая за скособоченным столиком, успел пролистать утренние газеты, потом запил еду стаканом газированной воды с малиновым сиропом и отправился на площадь Ома.
Никаких ассоциаций трапеза не вызвала. Абсолютно никаких. Еда и еда.
Пока дожидался попутного паровика, мальчишка со щетками и ваксой прилежно вычистил мои запыленные ботинки. Я кинул ему мелкую монету, посмотрел на свое отражение в витрине и остался увиденным доволен.
Гладко выбрит, ровно подстрижен, опрятно одет. Кепка, пиджак, свежая сорочка, не слишком мятые брюки. Опять же чистые ботинки. Блокнот и карандаш. Под мышкой зажата свернутая газета.
Даже ссадина на виске нисколько не портила образ. Скорее, наоборот, придавала ему некую законченность. Как и сбитые костяшки, шрам на скуле и подживший синяк.
Только вот акцент…
Французский акцент сейчас был ни к чему.
Я откашлялся и огляделся по сторонам, желая завязать с кем-нибудь разговор и попрактиковаться в столичном выговоре, но тут на круг вывернул паровик за номером пять с двумя красными полосами на бортах. Когда самоходный вагон притормозил у остановки, я запрыгнул на площадку, оплатил проезд и ухватился за поручень.
Колеса резво застучали на стыках рельсов, за окнами замелькали деревья, дома и телеги. Все как обычно, все как всегда. Разве что полицейских на улицах было куда больше, чем обычно. И не только регулировщиков и постовых на перекрестках, но и конных констеблей в скверах и бойцов в полной выкладке у припаркованных в переулках броневиков.
Готовятся гонять студентов? Уж лучше бы налетчиков искали!
Я задумался, не заняться ли этим самому, но сразу фыркнул себе под нос. Я не сыщик. У меня нет ни навыков, ни связей, самостоятельно мне социалистов не найти. Да и у них ли еще бумаги? В этом были большие сомнения.
Паровик вывернул на набережную и покатил вверх по течению Ярдена. Дым вовсю валил из трубы, время от времени вагоновожатый мощным гудком требовал освободить пути, и всякий раз после этого у меня еще долго звенело в ушах. К счастью, до мигрени дело не дошло.
Когда центр города сменился жилыми застройками и рельсы повернули на мост, я спрыгнул с площадки и зашагал к ближайшей станции подземки. Купил билет в будке на входе, спустился на платформу, и почти сразу из тоннеля вылетел паровоз, весь в клубах белого пара.
Я показал билет контролеру и занял место в вагоне второго класса. На протянувшихся вдоль стен сиденьях расположились цеховые мастера, помощники инженеров и клерки заводоуправлений, случайных людей не оказалось. Оно и немудрено — эта ветка подземки шла прямиком на фабричную окраину.
Раздались два коротких гудка, вагон дрогнул, и состав вполз в тоннель, а там резво покатил вперед, все набирая и набирая ход. Вагон начал раскачиваться, показалось даже, что вот-вот — и он сойдет с рельсов, но никто из моих попутчиков обеспокоенности не выказал. В окнах замелькали яркие пятна фонарей.
Свет — тьма. Свет — тьма. Свет — тьма.
Вспышки и мрак.
Затем поезд замедлил бег и въехал в подземный зал соседней станции. Кто-то вышел, кто-то зашел, и мы отправились дальше. Я покинул вагон на конечной остановке и поднялся на улицу по лестнице, показавшейся с непривычки просто бесконечной. Да еще земля так и раскачивалась под ногами, поэтому после недолгих раздумий я пришел к выводу, что подземка мне определенно не понравилась.
Но какие варианты? Извозчики заломили бы за поездку на окраину кругленькую сумму, а никак иначе до лечебницы для душевнобольных имени Готлиба Бакхарта было попросту не добраться.
На крыльце станции я сверился с записями в блокноте, выбрал нужную улицу и зашагал вдоль обочины. В округе располагалось сразу несколько фабрик и заводов, меж их корпусов размещались склады и мастерские подсобных хозяйств. Хватало и конторских зданий, изредка попадались жилые дома, но какие-то совсем уж закопченные и неказистые.
Людей на улице почти не было, только со дворов доносились стук и лязг да несколько раз проехали повозки, нагруженные ящиками и мешками так, что надсадно скрипели оси. Однажды на пути повстречалась собачья стая, но шавки при виде меня сразу скрылись в ближайшей подворотне.
К лечебнице я вышел минут через десять. Легкий дождь сменился привычной для осени моросью, небо затянули плотные облака, и округа выглядела на редкость мрачно и неуютно. Корпуса «Готлиб Бакхарт» щерились спицами громоотводов, окна закрывали решетки, а территорию со всех сторон ограждал высокий забор с колючей проволокой поверху. В газетах писали, что его выстроили после случившегося во время пожара побега пациентов; до того оградой было обнесено лишь центральное здание.
Отыскав примерное месторасположение сгоревшего корпуса, я повертел головой по сторонам и двинулся к Ярдену. Саму реку отсюда не было видно из-за домов, но на картах был отображен один из ее притоков, убранный в подземный коллектор.
Мог я спрыгнуть в него, спасаясь от огня?
Мог, почему нет…
Прогулка до берега ничего не дала. Я не помнил больницу и узкие серые улочки округи не помнил тоже. Никаких ассоциаций. Ничего не ворохнулось ни в душе, ни в памяти.
Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Ожоги, ночь, подземный коллектор. Это было похоже на правду. Но пока лишь похоже…
Я развернулся и направился обратно к лечебнице. И удивительное дело: чем ближе подходил к главным воротам клиники, тем тяжелее становилось на сердце. Словно подспудно надо мной довлело опасение, что сейчас распахнутся двери и на улицу выскочат крепкие санитары, запеленают в смирительную рубашку и уволокут в обитую войлоком комнату.
Что будет дальше? Никаких догадок.
И потому я не стал придавать значения своим страхам, встал напротив проходной и достал блокнот. Какое-то время ушло на заточку карандаша, а затем на листе штрих за штрихом начало возникать мрачное четырехэтажное строение с глухой дверью и зарешеченными окнами. На крыше торчали штыри громоотводов, от одного взгляда на них по спине забегали мурашки. На стенах висели водосточные трубы, переходящие в раструбы уже между вторым и третьим этажами, поверх высокого забора железным чертополохом протянулась колючая проволока.
Я как раз заканчивал набросок, когда дверь распахнулась и ко мне направился крепкий парень в форме больничного охранника. На одном его боку висела дубинка с электрическим разрядником, на другом торчала в сторону рукоять убранной в кобуру «Гидры».
— Что это ты делаешь?! — с ходу потребовал объяснений крепыш.
— Рисую, — спокойно ответил я.
— Это закрытая территория!
Я оторвался от блокнота и усмехнулся.
— Серьезно?
— Проваливай или я вызову полицию!
— А что, если я хочу перекинуться парой слов с кем-нибудь из здешних мозгоправов?
— Персоналу запрещено общаться с прессой! — заученно отчеканил охранник.
— Разве запрет остановит того, кто захочет срубить пятерку, дружище? — поинтересовался я.
— Что-то ты слишком щедрый для газетчика!
Я вытащил из кармана прихваченный с собой выпуск «Столичных известий» и развернул его на криминальной хронике, демонстрируя охраннику нарисованный полицейским художником портрет одержимого электричеством сиятельного.
— Не, — рассмеялся парень. — Тут тебе ничего не обломится! Сыщики давно всех досуха высосали!
— Серьезно? — Я выудил из бумажника стопку пятерок, благо загодя разменял одну из пятидесятифранковых банкнот. — А если меня волнует судьба профессора Берлигера?
Охранника синенькие портреты Александра Вольты однозначно заинтересовали, он оглянулся и облизнул губы.
— Решил зайти с другого конца?
— Почему нет?
— Профессор сгорел, даже пепла не осталось.
Я на миг задумался, потом кивнул и спросил:
— У Берлигера было собственное отделение. Кто-то из его персонала еще работает в клинике?
Охранник протянул руку, получил пятерку и посмотрел на меня с хитрым прищуром.
— Отделение было небольшое, кто-то погиб при пожаре, кто-то уволился. В клинике остались только охранники, но они просто стояли на входе. Могу назвать пару имен, хотя предупреждаю сразу — толку не будет.
Не было никакой возможности проверить, не морочат ли мне голову, но я решил довериться интуиции и выдернул из пачки следующую банкноту.
— С кем стоит поговорить из тех, кто уволился?
Охранника принял купюру и уточнил:
— Тебя интересует только имя?
Я протянул ему очередную пятерку и добавил:
— И где этого человека найти.
— Эндрю Кларк, — сообщил тогда охранник. — Устроился санитаром в Общественную больницу округа Кулон. Найдешь его там.
— А остальные?
— Понятия не имею. Отделение расформировали подчистую. Мы время от времени катаемся в окружную больницу за психами, встретил там Кларка совершенно случайно. А так бы даже и не знал, где он теперь.
Я медленно кивнул, обдумывая услышанное.
— У тебя все? Тогда проваливай, а то наряд вызову, — предупредил охранник и скрылся на проходной.
Не стал задерживаться у клиники и я, вернулся на станцию подземки. На окраину электричество еще не провели, и перрон освещал мягкий свет газовых фонарей. В ожидании поезда я принялся доводить до ума рисунок главного корпуса. Нашлось на нем место и алчному охраннику. Если тот вдруг облапошил меня, проучить ловкача будет несложно.
Но не облапошил, думаю, нет. Скорее, рассказал то же, что и всем остальным.
В конце концов, зачем напрягаться и выдумывать нечто новое?
Когда у платформы наконец остановился поезд, я вместе с несколькими работягами, коммивояжером с неподъемным чемоданом и компанией скромно одетых женщин, державшихся наособицу, погрузился в пустой вагон и покатил обратно в город. Вышел на одну остановку раньше — оттуда до округа Кулон было рукой подать, но, памятуя о данном кузине обещании, первым делом отыскал телефонный аппарат и позвонил в клуб.
На вызов ответили сразу, будто специально сидели перед аппаратом и ждали звонка.
— Бонжур… — осторожно произнес я, смущенный такой стремительностью, но оказалось, что трубку сняла Софи.
— Жан-Поль, ты где?! — встревоженно выпалила она.
— Тут неподалеку. Что-то случилось?
— Звонил Натан Ульрих. В канале выловили тело, они думают, это Жиль.
Сердце екнуло, но я поборол растерянность и спросил:
— Что случилось? Это сицилийцы?
В трубке послышался тяжелый вздох.
— Пока никакой ясности нет, — ответила Софи. — Нет даже уверенности, что это именно Жиль. Сможешь съездить в морг на опознание?
Я беззвучно выругался, но отказывать кузине не стал и достал блокнот.
— Диктуй адрес.
— Тебе нужен новый морг на площади Везалия. Это сразу за Медицинской академией.
— Разберусь, — решил я и уточнил: — Ты в порядке?
— Да. Позвони сразу, хорошо?
— Обязательно.
Я повесил трубку, вышел на улицу и взмахом руки подозвал извозчика, поджидавшего клиентов неподалеку от станции подземки. Освобожденное тем место немедленно занял выехавший из соседнего переулка экипаж.
— Куда желает ехать синьор? — спросил извозчик с резким акцентом недавнего переселенца.
Я укрылся от мороси на сиденье под кожаным верхом и распорядился:
— На площадь Везалия.
Извозчик неуверенно покрутил головой и спросил:
— Покажете дорогу?
Я имел весьма отдаленное представление, где находится морг, поэтому сообщил новый ориентир:
— Медицинская академия!
— Ах, академия! Знаю, синьор! Вмиг домчу!
Удивительное дело, но извозчик доехал до места, ни разу не заплутав по дороге. Правда, выезд на площадь ему с ходу отыскать не удалось, пришлось срезать пешком напрямик через территорию академии. Но идти оказалось всего ничего, даже промокнуть не успел.
Справляться насчет опознания не пришлось, на крыльце морга меня дожидался Натан Ульрих. Это немного даже обеспокоило: с чего бы шефу полицейского участка самолично заниматься такими формальностями?
— Жан-Пьер? — Полицейский выкинул окурок в урну и позвал меня за собой: — Идем!
В морге пахло смертью.
Нет, на самом деле там стоял густой дух химических реактивов и дезинфицирующих средств, но тлен и разложение ощущались словно бы даже на подсознательном уровне.
Длинная комната с телами оказалась просторной и не слишком светлой. Электрические лампы горели вполнакала, лишь в одном углу сиял яркий фонарь. Туда мы и направились.
Два санитара прикатили тележку с накрытым простыней телом, врач в белом халате сдернул ее и отошел в сторону. Кожа обнаженного покойника в ярком свете показалась синюшно-бледной, сам мертвец выглядел одутловатым и распухшим; сказалось нахождение в воде. И все же я узнал его с первого взгляда. Это был Жиль.
— Да, это он, — произнес я, враз ощутив заполнивший покойницкую промозглый холод. — Это Жиль Гримо.
Ульрих достал блокнот и сделал в нем пометку, а врач приказал санитарам:
— Везите в прозекторскую!
Я сглотнул и спросил:
— Что с ним случилось?
Патологоанатом фыркнул.
— Спросите у полицейских!
Натан Ульрих досадливо поморщился и уточнил мой вопрос:
— Какова причина смерти?
Врач указал на выход, а когда мы вышли в коридор, прикрыл за нами дверь и соизволил сообщить:
— Предварительный осмотр показал единственное ножевое ранение под левой лопаткой. Точнее скажу после вскрытия, но, по всем признакам, в воду его сбросили уже мертвым. Скорее всего, смерть наступила практически мгновенно, судя по углу наклона, клинок должен был поразить сердце.
Полицейский записал в рабочий блокнот: «Заколот в спину», — и уточнил:
— Когда наступила смерть?
— Сложно сказать, но вряд ли больше суток назад.
— Последний раз его видели вчера около пяти часов вечера, — подсказал я.
Ульрих кивнул, сделал очередную пометку и спросил:
— Что скажете по клинку?
— Клинок очень узкий и плоский, это единственное, что пока известно, — ответил патологоанатом.
— Стилет? — предположил я.
— Возможно. Но не буду строить предположений.
Врач распрощался с нами и отправился в прозекторскую, а мы вышли на крыльцо. Там Натан Ульрих сразу закурил, потом снял котелок и пригладил тронутые сединой волосы.
— Какого дьявола у вас происходит? — спросил он с нескрываемым раздражением.
— Почему сразу у нас?
— Не надо вот этого! — оборвал меня полицейский. — Выкладывай!
— Жиль играл в карты. Вчера он собирался в Китайский квартал. Это все, что мне известно, — ответил я в общем-то чистую правду, и ничего, кроме нее.
Ульрих о пристрастии убитого охранника к карточным играм был осведомлен, поэтому никаких уточняющих вопросов задавать не стал. Лишь поинтересовался:
— Какое заведение он посещал?
— Не знаю.
— Что известно о его родне?
— Боюсь, не могу с этим помочь. Кузина должна знать больше.
Натан Ульрих захлопнул блокнот, не прощаясь, сбежал с крыльца и направился к стоявшему у фонтана на площади полицейскому самоходному экипажу. Тот был оборудован пороховым движком, но, в отличие от старших собратьев, брони оказался лишен.
Шеф полицейского управления забрался в салон и укатил прочь; я тяжело вздохнул и отправился на поиски извозчика. Как назло, именно в этот момент резко усилился дождь, пришлось укрыться от него в попавшейся по дороге итальянской закусочной. Заодно воспользовался оказией и попросил принести двойную порцию спагетти с мясной подливой и стакан кьянти, а пока готовили заказ, позвонил в клуб и сообщил Софи дурные вести.
Спагетти оказалось вкусным. Наверное. Голова была занята совсем другим.
Не важно, кто подкараулил Жиля и загнал ему под лопатку заточку — китайцы или сицилийцы, никак иначе, кроме как объявление войны, это расценить было нельзя. И одними извинениями и возвратом денег теперь ситуацию уже не исправить.
Дождь за окном лил все сильнее, ветер бросал капли на витрину, и через нее все виделось искаженным и смазанным. Но медленно катившую по дороге коляску с промокшим насквозь извозчиком я не пропустил.
Обед уже был оплачен, поэтому я выскочил на улицу, перемахнул через лужу с мутной водой и заскочил на сиденье под брезентовый верх.
— Клуб «Сирена» на Ньютонстраат! — объявил я встрепенувшемуся извозчику.
Тот поскреб щеку с подживавшими после бритья порезами и уточнил:
— Это у канала Меритана который?
— Да!
— Пять франков!
— Сдурел?
— Охота мокнуть по такой погоде?
— Я за пятерку и намокну, и высохну!
— Трешку? — умерил аппетиты извозчик.
— Поехали! — согласился я, сдвигаясь на середину сиденья. Косой дождь доставал и под брезент, штанины начали промокать. Но лучше так, чем пешком до паровика топать.
Извозчик взмахнул вожжами, и коляска покатила по дороге. Вдоль обочин неслись бурные ручьи, они растекались и пенились у решеток ливневых канализаций. Лужи встречались нечасто, но раз или два проносившиеся мимо самоходные коляски обдавали нас вылетавшими из-под колес брызгами грязной воды.
Впрочем, дождь вскоре начал слабеть, в низких облаках появились рваные прорывы. Освещенные солнечными лучами здания оказались неуместно яркими на фоне темно-синего неба. Когда подъехали к «Сирене», тучи окончательно снесло к центру Нового Вавилона, и над нами раскинулась чистая синева.
Ссыпав в заскорузлую ладонь извозчика полпригоршни набранной в бумажнике мелочи, я уже без всякой спешки дошел до крыльца клуба, поднялся на него и толкнул дверь.
— Уже слышал? — спросил Антонио, непривычно бледный и смурной.
— Слышал, — подтвердил я. — Полиция была?
— Уехали.
— А Гаспар и Лука?
— Здесь.
Я кивнул и отправился к Софи.
Хозяйка клуба сидела за столом и с мрачным видом смотрела в гроссбух. На краю стола стояла бутылка шерри, но бокал был пуст и чист, да и выпивкой в комнате не пахло.
— Что скажешь? — спросила Софи, подняв на меня взгляд зеленых глаз.
— Скажу, что стоит задействовать Ульриха, понять бы только, на кого его натравить. Жиля могли зарезать и китайцы, и сицилийцы.
— Или он обчистил в карты не того человека.
— Или так.
— Натан сказал, бумажника у него при себе не оказалось.
— Это еще ни о чем не говорит!
— Натан обещал во всем разобраться, но о табаке ему знать необязательно. Я уже подыскиваю покупателей на следующую партию товара. Без этих денег нам не удержаться на плаву!
Я прошелся по кабинету, достал из бумажника три банкноты по пятьдесят франков и спросил:
— У Жиля остались родственники?
— Насколько мне известно, нет.
— Тогда держи.
Софи от денег отказалась.
— Не нужно, — сказал она. — Раздели с остальными.
— Разменяешь?
Хозяйка клуба поднялась из-за стола, отперла сейф и отсчитала пятнадцать десяток. Мы обменялись банкнотами, и я двинулся к выходу, но Софи меня задержала.
— Будь осторожен, Жан-Пьер! — попросила она.
— Ты тоже, — вздохнул я и вышел за дверь.
Проверил гримерку Ольги, та оказалась заперта. Было слишком рано. В пустом клубе царила тишина, звук шагов гулко разлетались по коридорам. Отзвуки голосов слышались только в фойе.
Я присоединился к охранникам и отсчитал каждому по сорок франков, решив не мелочиться и не возиться с разменом.
— Небольшая премия.
— Доплата за риск? — пробасил Лука и нервно покрутил завитый ус.
— Дерьмо, а не доплата! — выругался Антонио. — Глупо рисковать головой за эту мелочь!
— Так устройся на завод, — пожал плечами Гаспар, убирая деньги в бумажник. Вот уж от кого не ожидал, но испанец воспринял известие о гибели коллеги совершенно бесстрастно.
— Оставь советы при себе! — вспылил красавчик.
— Он, скорее, на панель пойдет, — усмехнулся Лука.
Антонио вмиг покраснел как помидор.
— Что ты сказал? — прошипел он и шагнул к лысому громиле; мне даже пришлось заступить ему на дорогу.
— Будто впервой дамочек за деньги ублажать! — простодушно усмехнулся Лука.
— Следи за языком!
Я раскинул руки в стороны.
— Брейк!
— Да ты просто завидуешь! — выдал Антонио. — На тебя даже слепая не позарится!
Лука зло засопел, но тут уже Гаспар придержал его за руку.
— Повеселились — и будет, — сказал я. — Давайте аккуратней. Лука, револьвер у тебя с собой?
Громила бросил сверлить взглядом Антонио и кивнул.
— Значит, принесу еще два.
— Думаешь, понадобится? — с кислым видом спросил красавчик.
— На завод! — рассмеялся Гаспар.
Антонио показал ему средний палец.
Я спустился в каморку истопника, вынес два револьвера и коробку патронов. Страсти к тому времени уже поутихли, и вышибалы принялись вооружаться, хоть друг на друга и старались при этом не смотреть.
Мне в любом случае было не до них: привезли выпивку. Я пересчитал ящики с вином и лишь после этого позволил буфетчику оплатить товар. Тот моему вмешательству в дела нисколько не обрадовался, но возмущаться не стал и послал подчиненных разгружать повозку.
Дальше еще навалились какие-то дела, а потом Виктор Долин привез Ольгу, и я отправился проведать танцовщицу. Прима оказалась слегка навеселе, на туалетном столике рядом с зеркалом стояла откупоренная бутылка шампанского.
— Не рано начала? — спросил я, прикрывая за собой дверь.
— В самый раз! — заявила Ольга и протянула мне бокал. — Выпьешь?
— Не стоит! — отказался я, а танцовщица вдруг покачнулась, и золотистый брют выплеснулся на мой пиджак.
— Ой, прости! — смутилась прима, убирая бокал на стол.
— Дьявол! — выругался я и приложил к мокрому лацкану полотенце, но прима немедленно забрала его и заставила снять пиджак.
— Сейчас его почистят, будет как новенький, — пообещала Ольга.
Я едва успел вытащить из карманов пистолет и бумажник, прежде чем она вынесла пиджак в коридор.
Прима сразу вернулась обратно и рассмеялась:
— Расслабься! Ты весь такой напряженный!
Мне ее поведение ничуть не нравилось, так я об этом и заявил:
— Тебе еще выступать сегодня!
Ольга вздохнула и опустилась на пуфик.
— Мне страшно, Жан-Пьер. Знал бы ты только, как мне страшно!
— Все будет хорошо.
Танцовщица посмотрела на меня и с сомнением покачала головой.
— Ты не можешь этого знать.
— Разумеется, могу! — рассмеялся я и повторил: — Все будет хорошо. Даже не сомневайся! И не пей больше. По крайней мере, до выступления.
— Ладно, не буду, — пообещала Ольга. — Ты проводишь меня сегодня?
— Непременно. Извини, сейчас надо отлучиться, но я обязательно найду тебя вечером. Только больше не пей. И оставь у себя пиджак, заберу его позже.
Я шагнул к двери, но танцовщица вдруг вскочила и порывисто стиснула меня в объятиях. Легкий аромат сирени, тепло девичьего тела… Я непременно обнял бы ее в ответ, да только как дурак замер с пистолетом в одной руке и бумажником в другой.
— Иногда мне кажется, будто этот клуб проклят, — прошептала Ольга. — Что я заперта здесь как птица в золотой клетке, а кругами ходят неведомые твари! Тебе так не кажется?
— Нет, — ответил я.
— И тебе не страшно?
— Нет.
Меня мало что пугало. Страхи пронизывают жизнь человека от рождения и до смерти, а чего может бояться человек, который даже не знает, кто он такой? Страх так и остаться беспамятным навсегда? Нет, это, скорее, сродни зубной боли, которая не отпускает ни на минуту. Неприятно, но можно жить и так.
Боязнь умереть? А чем ценна моя жизнь? Ради чего цепляться за нее? Что заставляет это делать помимо инстинкта самосохранения?
Дьявол! Не о том думаю! Меня же обнимает Ольга Орлова!
За спиной скрипнула дверь, прима поспешно отпрянула, а я обернулся и оказался лицом лицу с Виктором Долиным. Газовый рожок в коридоре светил ему в спину, и высокий худощавый хореограф с копной светлых волос вдруг напомнил распушившийся одуванчик.
Только дунь — и вокруг закружатся белые пушинки.
Но не закружатся, конечно же нет. Напротив — сейчас Долин произвел впечатление человека жилистого и подтянутого, а вовсе не изнеженного сибарита, в образе которого он обычно представал на приемах.
— О! — многозначительно произнес Виктор. В руке он держал вешалку с моим уже почищенным пиджаком. — Это вы, Жан-Пьер! Премного о вас наслышан. Премного.
Ольга покраснела.
— Вот, Марта просила передать… — протянул хореограф пиджак.
— Позвольте! — Я переложил пистолет в левую руку, принял у Виктора вешалку и рассовал вещи по карманам. Ткань местами была еще влажной, поэтому надевать пиджак не стал.
Долин отступил в сторону, освобождая проход к двери, увидел откупоренную бутылку шампанского и закатил глаза.
— Ольга! Сколько раз мы уже об этом говорили!
Танцовщица не осталась в долгу и выдала полный театральной обреченности вздох.
— Ах, Виктор! Только не начинай снова!
Меньше всего мне хотелось оказаться втянутым в богемную ссору, поэтому я небрежно бросил на прощанье:
— Оревуар! — и сбежал в коридор.
Как раз проходивший мимо гримерки Гаспар не удержался от усмешки.
— Счастливчик!
Я приподнял вешалку с пиджаком и криво улыбнулся.
— Мало радости быть облитым шампанским!
Испанец оттянул мою подтяжку, со щелчком отпустил ее и резонно отметил:
— Сам посуди, кто еще может похвастаться тем, что в него плеснула вином сама Орлова?
Лично мне хвастаться подобным достижением представлялось занятием не слишком умным. Я вздохнул и предупредил Гаспара:
— Если понадоблюсь, буду в кабинете графа.
Потом выудил из кармана пиджака связку ключей, отпер дверь служебной лестницы и поднялся на второй этаж. В кабинете выложил пиджак на письменный стол, а сам без сил плюхнулся в кресло.
Устал.
Лучи солнца наполняли комнату теплым желтоватым свечением, я достал блокнот и в задумчивости закусил карандаш, сразу обругал себя за эту скверную привычку и принялся рисовать.
Жиль вышел как живой. Но именно что «как».
Покойник — он покойник и есть.
Я в раздражении кинул блокнот на стол, перебрался на кушетку и уставился в окно.
Быть может, Ольга права и ухватила то, что давно уже крутилось в голове у меня самого? На крови ничего хорошего не построишь, вдруг клуб и в самом деле проклят? Что там сипел граф Гетти, харкая кровью? Ублюдок сам напросился, но посмертное проклятие не судья, а палач.
Иначе почему перекрестье рамы кажется тюремной решеткой, а клочок неба в окне — будто недостижимая новая жизнь?
Бред? Бред. Просто нервы расшалились.
Вот сейчас закрою глаза, открою — и все сразу станет хорошо.
Я зажмурился и… заснул. А проснулся от дробного стука в дверь.
Разбудил Лука.
Я выглянул в коридор, зевнул, прогоняя дремоту, и спросил:
— Что-то случилось?
Громила покрутил короткой мощной шеей и как-то очень уж неуверенно произнес:
— Похоже, у нас шпик ошивается. Скользкий тип, что-то вынюхивает.
— Полицейский?
— Не знаю.
— А остальные что говорят? — Я вернулся за подсохшим пиджаком, натянул его и вышел в коридор. — Или ты сразу ко мне?
Лука раздраженно фыркнул.
— Да ерунда какая-то! Один я на него внимание обратил! Смуглый такой и чернявый. Не скажу, что испанец, но точно южанин.
— Ладно, идем. Покажешь.
Мы спустились на первый этаж, постояли в фойе, оглядели от входа концертный зал и прошлись по служебным коридорам, но подозрительный тип будто сквозь землю провалился.
— Слинял, что ли? — разочарованно протянул громила.
— Не обязательно.
Вечернее представление должно было начаться с минуты на минуту, публика прибывала, бегали официанты, а к гардеробу и вовсе выстроилась небольшая очередь. Обученному человеку ничего не стоило затеряться в этой сутолоке.
— Опиши точно, как он выглядел, — попросил я.
Лука закрыл глаза и наморщил лоб.
— Темно-серый костюм, обычный. Трость, котелок, очочки. А сам невзрачный какой-то. Разве что бакенбарды кустистые и нос крупноват. Прямой, но крупный. Да я не разглядел его толком!
— Нормально все! — похлопал я вышибалу по плечу. — Подежурь пока у кабинета кузины.
Громила поправил заткнутый за пояс револьвер и ушел в служебный коридор, а я заглянул в зал, где уже притушили свет и рассаживались по местам запоздавшие посетители. Осмотрелся, не заметил никого подозрительного и отыскал буфетчика, но Морис Тома ничем помочь не смог, ему было попросту не до того.
Я не стал отвлекать буфетчика и спустился на первый этаж, а прямо в фойе наткнулся на Софи, которая шествовала навстречу рука об руку с Альбертом Брандтом. Позади них бдительно поглядывал по сторонам Лука.
— Мсье Брандт! Вечер добрый! — улыбнулся я без всякой теплоты и попросил: — Кузина, можно тебя на два слова?
— Альберт, я сейчас подойду, — отпустила кузина своего спутника и обернулась. — Ты тоже можешь идти, Лука.
Вышибала оставил нас наедине, и я спросил:
— Когда собираешься домой?
— Какое это имеет значение?
Я обреченно вздохнул.
— Мы провожаем тебя, не забыла?
Софи передернула плечами.
— Сегодня ожидаются важные гости, придется задержаться.
— Тогда сначала провожу домой Ольгу, а потом вернусь за тобой, — предложил я. — Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Софи. — Как она?
— Пока не знаю.
— Будет чертовски неприятно, если Ольга окажется замешанной в этом деле. Она приносит нам кучу денег, — вздохнула кузина и, слегка приподняв узкую юбку, начала подниматься по лестнице.
— Дождись меня! — попросил я и отправился на очередной обход служебных помещений.
Сходил впустую, подозрительный смуглый господин с бакенбардами и крупным носом на глаза нигде не попался. Либо успел убраться подобру-поздорову, либо Лука попросту ошибся. Удивляться этому не приходилось — нервы у всех были натянуты, словно струны концертного рояля.
Но в любом случае я расслабляться не стал. Дождался окончания представления, проводил Ольгу в ее гримерку и подпирал дверь все то время, пока она приводила себя в порядок и переодевалась. Танцовщицу я не торопил, только раз постучался и предупредил, что в пансионат придется идти прямо сейчас.
Ольга слегка приоткрыла дверь и выглянула в щель.
— Что-то случилось? — спросила она с тревогой.
— Слонялся тут непонятный тип, лучше не рисковать.
Ольга задрожала будто осиновый лист и простонала:
— Это невыносимо!
И наигранности в этом крике души не ощущалось ни на сантим.
Я необъективен? Отнюдь нет. Отнюдь…
Я не стал придумывать ничего нового и вновь вывел Ольгу через служебный вход. Перед тем постоял на крыльце, прислушался, присмотрелся. На задворках «Сирены» было темно и тихо, лишь мигали в небе сигнальные огни дирижаблей да кое-где светились прямоугольники задернутых шторами окон.
Темно и тихо. Никого.
На этот раз Ольга остановила свой выбор на серой юбке, блузе с длинными рукавами и облегающем жакете, а шляпку с вуалью сменила на берет. Обуви из-под юбки видно не было, но шла танцовщица мягко-мягко, не иначе подошвы были сделаны из каучука. Мои ботинки хлюпали по грязи и стучали по сырым камням несравненно громче.
Это, наверное, и сыграло дело. Слежку я не заметил и не почувствовал, а услышал.
Преследователь проявил небрежность, он решил, будто звук моих шагов заглушит его собственные, предательским эхом звучавшие позади нас. Они и заглушали — да, но на что я не мог пожаловаться, так это на слух.
Заходим в подворотню, отголоски шагов звучат в переулке. Сворачиваем в проход между домами, что-то легонько постукивает за углом. Переходим в соседний двор, и вновь слышится чавканье грязи за спиной.
Я прекрасно слышал преследователя, но ни черта не мог разглядеть.
Несколько раз как бы невзначай поворачивался — и ничего: ни тени, ни смутного движения на светлом фоне серой стены, лишь на миг умолкало эхо чужих шагов. Наш преследователь был либо гениальным соглядатаем, либо невидимкой.
Во дворе дома, который выходил фасадом на набережную канала, я слегка сжал руку Ольги и потянул ее за сараи. Она напряглась, но я выдохнул беззвучное: «Молчи!» — и ускорил шаг. Вновь повернул за угол, в прыжке сорвал с бельевой веревки наволочку и скомандовал:
— Беги!
Танцовщица послушно рванула прочь, а я отступил к стене, растворяясь в густых тенях глухого двора-колодца, и прикрыл глаза, весь обращаясь в слух.
Наш преследователь оказался ловким, но не слишком умным. Заслышав быстрое шлепанье туфель по сырой земле, он потерял всякую осторожность и ринулся в погоню.
Я не увидел его, лишь услышал. И сразу резким махом расправил наволочку, перекрывая ею проход, словно ловчей сетью.
Невидимка влетел в постельное белье, и то враз придало его фигуре очертания и объем. Пинком в бок я сшиб преследователя на подвальную лестницу, он кубарем скатился по ней и распластался внизу, но сразу встрепенулся и попытался подняться на ноги. Я сбежал по ступенькам и коротко, без замаха ткнул в наволочку кастетом. Алюминий угодил во что-то твердое, послышался сдавленный сип. Я ударил второй раз чуть сильнее, и пустота обернулась человеческой фигурой.
Серый костюм, трость…
— Жан-Пьер! Что случилось?! — послышался сверху запыхавшийся голос Ольги.
— Все в порядке! — отозвался я, выдернул из поясной кобуры преследователя короткоствольный револьвер, потом откинул в сторону наволочку и полез в карман за коробком спичек.
Огонек осветил незнакомое лицо. Я присмотрелся к нему сам, затем спросил танцовщицу:
— Знаешь его?
— Нет! — быстро отозвалась Ольга.
Я легко отодрал кустистые бакенбарды и снял с носа нашлепку из воска и театрального грима.
— А если так? — уточнил, зажигая новую спичку.
Ольга присмотрелась и покачала головой.
— Нет, первый раз вижу.
Тогда я задул начавший обжигать пальцы огонек и охлопал карманы незнакомца. Выудил из внутреннего кармана портмоне, и там помимо мелочи и нескольких потрепанных банкнот обнаружилась карточка частного детектива на имя Августо Маркеса. Бумажник с деньгами я кинул под ноги, лицензию оставил себе.
— Что ты делаешь? — прошептала обеспокоенная Ольга. — Ты убил его?
— Тсс! — выдохнул я и упер в шею честному детективу его собственный револьвер. — Даже не думай, дружок…
Слегка приподнявшийся на локте Маркес прошипел проклятие и откинулся обратно на спину.
Одной рукой чиркать спичку о коробок было не слишком сподручно, но я справился, и яркий дымный огонек осветил лицо детектива. Он быстро зажмурился, но мне все же удалось разглядеть бесцветно-серый оттенок глаз.
Сиятельный!
Так вот как он растворялся в тенях! Это его талант!
— Что вы делаете? — разыграл возмущение наш незадачливый преследователь. — Отпустите меня немедленно! Это произвол! Вы пожалеете!
Но шевельнуться при этом он и не подумал. И правильно сделал — понятия не имею, насколько легкий у этой модели спуск…
— Зачем ты следил за нами? — приступил я к расспросам. — Скажешь, что не следил, — ударю.
Жизнь частных детективов полна не самых приятных неожиданностей, и, как правило, они прекрасно понимают, когда можно юлить, а когда стоит ограничиться чистой правдой.
— Меня наняли, — коротко ответил Августо Маркес.
— Кто и зачем?
— Кто — не знаю. Инструкции пришли по почте. Я должен был выяснить, с кем встречается Ольга Орлова из клуба «Сирена». Вам вовсе не стоило меня бить…
— И ты взялся за дело по письму? — усомнился я.
— Сто франков задатка на дороге не валяются, — ответил детектив и, видя мое недоверие, сообщил: — Письмо во внутреннем кармане!
— Не дергайся! — потребовал я, запустил свободную руку в карман распахнутого пиджака и передал свернутый надвое листок танцовщице: — Ольга! Прочти, о чем там говорится!
— Мне незачем лгать вам! — разыграл возмущение частный детектив.
— Уж это точно, — ухмыльнулся я. — Как ты отчитываешься перед клиентом?
— Через колонку объявлений в «Атлантическом телеграфе».
Я не удержался от проклятия. Никакой ясности рассказ Августо в наше дело не привнес.
— Ольга? — поторопил я. — Что там?
— Все так и есть, — ответила танцовщица. — Здесь поручение на слежку и описание моей внешности.
— Как я и говорил! — фыркнул Маркес.
Я переложил револьвер в левую руку, правой поднял трость детектива. Помахал ею, привыкая к весу, и предупредил:
— Еще раз увижу — убью! — А затем резким движением шибанул преследователя по колену.
Он взвыл и схватился за отбитую ногу, а я поднялся по ступеням, откинул барабан револьвера и вытряхнул из него патроны. Оружие бросил детективу, туда же кинул и трость.
— Сволочь! — пронзительно крикнул Августо и застонал: — Сволочь… Сволочь… Сволочь…
— Идем! — протянул я руку Ольге, и мы поспешили прочь.
— Ты сильно его покалечил? — спросила она, когда впереди показался канал.
— Вовсе нет, — уверил я спутницу. — Просто охромеет на несколько дней.
На несколько дней, неделю или месяц — наверняка я этого не знал, но полагал, что в противном случае очень скоро мне пришлось бы сдержать свое обещание и прострелить назойливому детективу голову. Мало кто из этой братии умел вовремя остановиться. Людям вообще это несвойственно.
На этот раз мы перешли через канал по мосту неподалеку от Ярдена, да еще изрядно попетляли по округе, высматривая слежку, поэтому вышли к пансионату с противоположной стороны.
— До завтра! — попрощался я с Ольгой, когда та постучала в дверь.
— И даже не зайдешь на чашку чая? — притворно удивилась она.
— Боюсь, мадам Ховард этого не оценит.
— Неужели ты не романтик? — рассмеялась танцовщица. — Можешь забраться в окно по клену!
Я улыбнулся шутке и пообещал:
— Обдумаю это предложение.
Лязгнул засов; Ольга поцеловала меня в щеку и потянула на себя ручку входной двери. Когда она переступила через порог, я приподнял кепку над головой и поприветствовал хозяйку пансиона.
— Доброй ночи, мадам Ховард!
Тетушка сухо улыбнулась в ответ и прикрыла дверь.
Я пожал плечами и отправился в обратный путь. Прямой дорогой не пошел, покрутился по тихим улочкам, путая следы. Вдруг сиятельный оказался крепче, чем показалось на первый взгляд? Еще не хватало навести его на пансионат…
В клуб я вошел через главный вход и сразу предупредил дежурившего там Гаспара:
— Присматривайся к хромым, хорошо? Если кто покажется подозрительным, зови меня.
— Это как-то связано с Жилем?
— Нет, другая история. Крутится тут одни шпик. Августо Маркес, слышал о таком?
Гаспар отрицательно покачал головой.
— Гляди в оба! — потребовал я и поднялся в зал на втором этаже. Переговорил там с Антонио и встал у стенки с кепкой в руках.
Сегодня нас вновь почтил своим присутствием маркиз Арлин, и гости были один представительней другого. Мундиры и фраки, драгоценности и вечерние платья. Виктор Долин фланировал по залу с бокалом шампанского и принимал поздравления, на его губах блуждала нарциссическая полуулыбка. Альберт Брандт пользовался ничуть не меньшей популярностью, и друг на друга деятели искусств демонстративно не смотрели. Опять появился «импресарио» фон Страге; на него никто внимания не обращал, а вот экзотическая спутница барона притягивала заинтересованные взгляды словно магнит.
Софи беседовала с Анри Фальером, и у меня от ощущения грядущих неприятностей засосало под ложечкой. Вид у молодого человека был откровенно недобрым, лицо кривила брезгливая гримаса. Его рыжеволосая супруга общалась с инспектором Мораном; показалось, что они хорошо знают друг друга.
— Морис! — окликнул я буфетчика. — Поправь парик!
Морис Тома оглянулся на зеркало, привел голову в порядок и улыбнулся.
— Благодарю, Жан-Пьер.
— Будь добр, попроси подойти Виктора. На пару слов.
Буфетчик подозвал хореографа, и тот с нескрываемым удивлением поинтересовался:
— Чем обязан?
— Кто-то поручил частному детективу проследить за Ольгой, — сообщил я. — Завтра, когда будешь забирать ее из пансионата, предварительно убедитесь, что за тобой нет слежки.
Серовато-стального оттенка глаза Виктора Долина глянули на меня непривычно остро, но русский хореограф тут же расслабился, резким движением головы откинул спадавшие на лицо пряди волос и пообещал:
— Не беспокойтесь, это не первый неуравновешенный поклонник Ольги. Я обо всем позабочусь.
Виктор отправился фланировать по залу, и в этот момент Анри Фальер резко отступил от Софи и зашагал к лестнице.
— Просто подышу воздухом! — успокоил он встревожившуюся жену и сбежал по ступенькам на первый этаж.
Я воспользовался моментом и подал знак кузине, привлекая ее внимание. Софи приблизилась и негромко произнесла:
— Придется задержаться. Еще час или два.
— Чего хотел Фальер?
— Ты сам знаешь чего, — вздохнула Софи. — И знаешь, что теперь от меня уже ничего не зависит.
— Моран снова здесь.
— Я видела.
Софи вновь отправилась общаться с гостями, а я отошел к лестнице. Навстречу попался Анри Фальер, на меня он даже не взглянул, взял у буфетчика услужливо протянутый бокал шампанского и направился к жене.
Я не стал больше мозолить глаза гостям и спустился на первый этаж. Сменил на посту в коридоре Луку, уселся на стул и принялся зарисовывать в блокноте лицо Августо Маркеса. Попутно размышлял, сколько мы еще сумеем продержаться в подобном режиме, прежде чем крысы побегут с тонущего корабля. По всему выходило, что ждать этого остается очень недолго. И уж тем более нам было не потянуть войну ни с сицилийцами, ни с китайцами.
Толком порисовать не получилось. Постоянно кто-то пытался прорваться к танцовщицам, приходилось гонять подвыпивших поклонников, отвергнутых ухажеров, театральных обозревателей и прочую назойливую публику.
Когда девицы разошлись, стало спокойней, а потом появился Альберт Брандт и сообщил, что он идет раскочегаривать самоходную коляску.
— Мы поедем ко мне! — под конец объявил поэт с нескрываемым вызовом.
— Кузина — взрослая девочка, мсье Брандт, — пожал я плечами. — Просто не отрывайтесь от нас.
— Не стану, — пообещал Альберт, надел на голову низкий цилиндр и ушел на улицу.
Я сходил в подвал за револьвером, потом отыскал Луку и предупредил, что пора запрягать коляску.
— Минут через пятнадцать отчалим.
Громила без лишних слов отправился на задний двор, а я рассказал о нашем отъезде Гаспару и Антонио и встал у лестницы, дожидаясь появления Софи. Увидел ее и сразу отметил неестественно прямую спину и поджатые губы.
Софи направилась в кабинет, я нагнал ее и спросил:
— Проблемы?
— Будто не знаешь! — вздохнула хозяйка клуба. — Фальер из меня душу с этими бумагами вынул! — Она отперла дверь, взяла шляпку и сумочку и вернулась в коридор. — Маркиз тоже ведет себя непонятно. Разговаривал со мной сквозь зубы! Даже не знаю, какая муха его укусила!
Я рассказал о частном детективе, но Софи только покачала головой.
— Разбирайся с этим сам, Жан-Пьер!
Другого ответа я и не ожидал, поэтому усмехнулся.
— Разумеется, кузина.
Мы покинули «Сирену» и спустились с крыльца к самоходной коляске поэта.
— Как собираетесь ехать? — спросил я у Альберта.
— На следующем перекрестке поверну к набережной. В это время она уже пуста, — сообщил Брандт. Он кинул шляпу на сиденье, надел гогглы и принялся натягивать кожаные краги. — Устраивает?
— Устраивает, мсье Брандт, — кивнул я. — Только повозитесь с котлом еще минут пять. Мы перехватим вас сразу за поворотом.
— Как вам будет угодно, — до лицемерия учтиво улыбнулся мне поэт.
Я взбежал на крыльцо, попросил Гаспара присмотреть за кузиной и поспешил на задний двор.
Если кто-то и в самом деле вознамерится проследить за самоходной коляской поэта, то при определенной сноровке он непременно заметит и наш экипаж. А так — да мало ли куда мы могли поехать?
Лука выгнал коляску с заднего двора, а я закрыл ворота и заскочил к нему на козлы. Миновав узкий темный проезд, мы выкатились прямо к перекрестку и пересекли его, а на следующем повернули направо. Там шла сплошная стена домов, но после цирюльни на глаза попался темный переулок, и я скомандовал:
— Давай туда!
Лука заехал в небольшой дворик, крутанулся там и развернулся к выезду на дорогу.
— Не упустим? — засомневался он, поправляя заткнутый за пояс револьвер, который упирался ему под ребра.
— Не должны, — успокоил я громилу, надеясь, что Альберту хватит ума не дразнить меня, меняя согласованный маршрут.
Но нет — вскоре послышался шум парового движка и мимо нас прокатил ярко-красный самоходный экипаж, приземистый и удивительно элегантный. Я немного выждал, желая убедиться в отсутствии слежки, потом махнул рукой:
— Поехали!
Когда мы вывернули на дорогу, задние фонари самоходной коляски светились алыми маячками уже метрах в пятидесяти. Лука встряхнул вожжами, лошадь зацокала подковами немного бодрее, и наше отставание начало понемногу сокращаться.
— Полегче! — даже придержал я громилу. — Они на повороте встать могут!
Но не встали. Просто не доехали.
Во дворах вдруг отчаянно затрещал пороховой движок, и на дорогу выкатился массивный фургон. Поэт ударил по тормозам, и самоходная коляска едва не пошла юзом, но все же замерла в паре метров от неожиданного препятствия.
И тут же из фургона выскочили двое! Один с ходу подскочил к Альберту и ткнул его телескопическим шестом разрядника. Сверкнула ослепительная искра, и поэт завалился грудью на баранку. Второй налетчик сунулся к Софи, но в лицо ему хлопнул пистолетный выстрел. Бандит рухнул на дорогу, и тут же возник револьвер в руке его напарника.
Лука открыл стрельбу первым. Темень ночи разорвали длинные дульные вспышки, и налетчик переключил свое внимание на нас. Пятясь к фургону, он выстрелил раз-другой, и Лука вскрикнул и перекосился на один бок. К этому времени я уже выдернул из-за пояса «Веблей», перехватил его двумя руками и поймал на мушку едва различимую в темноте фигуру.
Отдача подкинула револьвер, бандит крутнулся на месте и упал на дорогу. Падение спасло ему жизнь — вторая моя пуля прошла выше и угодила в борт фургона. Налетчик начал подниматься на четвереньки, но тут Лука неожиданно точным для раненого выстрелом сбил его обратно. Но и сам после этого выронил оружие, зажал ладонью бедро и скорчился на козлах. Даже в темноте было видно, как быстро пропитывается кровью его штанина.
— Давай! — крикнул громила, и я без колебаний бросился на помощь кузине. Фургон дернулся, сдавая назад, но перепуганный водитель поспешил, и движок заглох. Софи разрядила второй ствол дерринджера в лобовое стекло; кто-то выскочил из-за руля и бросился наутек. Разглядеть удалось лишь спину.
Вокруг головы ранившего Луку бандита растекалось кровавое пятно; я не стал задерживаться у него, обежал фургон и ринулся вдогонку за водителем. Беглец заскочил в арку соседнего дома, и мой револьвер трижды плюнул вдогонку огнем, прежде чем тот окончательно растворился во мраке подворотни.
Едва ли попал — для меткого выстрела сумерки сгустились слишком уж сильно.
Преследовать водителя я и не подумал. На соседней улице уже вовсю надрывался полицейский свисток, а Софи шлепала поэта ладонями по щекам и кричала как оглашенная:
— Альберт! Альберт, очнись!
— Умолкни! — потребовал я. — Это просто разрядник!
Подъехала наша коляска; перетянувший ногу выше раны ремнем Лука едва сидел на козлах и был бледен как смерть.
— Надо убираться отсюда! — просипел он и заскрежетал зубами от боли. — Сейчас набегут легавые!
Я ухватил обмякшего поэта под мышки, выволок его из-за руля и затащил на заднее сиденье коляски.
— Софи, помогай! — поторопил замешкавшуюся кузину, а когда та устроила голову Альберта у себя на коленях, скомандовал Луке: — Дуйте в клуб! Живее!
Софи попыталась возразить, но коляска тут же развернулась и укатила вдаль по улице. Я быстро огляделся по сторонам и склонился над телом убитого метким выстрелом Луки налетчика.
Китайцы или сицилийцы?
Сицилийцы или китайцы?
Я сдернул закрывавший низ лица платок и запалил спичку.
Убитый оказался европейцем.
Джузеппе, выродок такой! Ты об этом еще пожалеешь!
Послышался едва слышный сип, я выпрямился и перебежал к типу, которого подстрелила Софи. Выстрел в упор хоть и пришелся в грудь, не сумел прикончить бандита.
Я это исправил. Просто приставил револьвер к голове подранка и спустил курок.
И тут же через три дома мелькнул отсвет электрического фонаря, и кто-то что было сил заголосил:
— Стоять! Ни с места!
Людям прекрасно известно, что они умеют делать, а чего делать не умеют. Зачастую они заблуждаются в оценке собственных способностей, но знать — знают наверняка. Я такой роскоши был лишен. Сложно объективно оценивать собственные навыки, когда понятия не имеешь, чем занимался еще два года назад.
Когда я запрыгнул на водительское место самоходной коляски, то не разбирался с управлением ни мгновения. Утопил педаль, переключая движок на задний ход, и коляска начала медленно откатываться от фургона бандитов, который почти полностью перегородил проезжую часть. За спиной вновь послышались крики, я второй раз надавил ботинком на педаль и выкрутил руль. Колесо с каучуковой шиной заскочило на бордюр, экипаж подпрыгнул и легко преодолел невысокое препятствие.
— Стой, стрелять буду! — заголосили сзади, и сразу хлопнул предупредительный выстрел, но коляска уже миновала узкое место и вновь соскочила с тротуара на дорогу. От полицейского меня прикрыл фургон.
Скорость увеличивалась как-то очень уж медленно, я отыскал регулятор давления, добавил пара, и экипаж побежал по дороге куда резвее. Промелькнул один дом, второй, вновь послышались свистки, но коляска уже вывернула к Ярдену, проскочила перед носом басовито загудевшего клаксоном парового грузовика и помчалась дальше, обгоняя одну телегу за другой.
Оторвался!
Лихорадочное возбуждение отпустило; я сбавил скорость и на следующем перекрестке ушел на боковую улицу. Посигналил ковылявшей через дорогу старушке, обругал попавшегося на пути велосипедиста и вновь повернул, желая как можно быстрее вернуться в клуб. Над местом перестрелки уже дрейфовал полицейский дирижабль, и по соседним улочкам вовсю шарили лучи прожекторов, а красная самоходная коляска была слишком приметной, чтобы долго избегать внимания стражей порядка.
Именно поэтому экипаж поэта на заднем дворе я оставлять не стал и загнал его в каретный сарай. А оттуда сразу рванул в клуб.
— Как он? — с ходу спросил я, заскочив в кабинет Софи.
— Спасибо, со мной все хорошо, — ответил полулежавший на диванчике Альберт Брандт, сделал глоток коньяка и вновь прижал пузатый бокал к груди.
Лицо поэта после удара электрическим разрядником было бледным, и я бы ему даже посочувствовал, но мне было не до того.
— Лука! Что с ним?
Софи оторвалась от Альберта и соизволила ответить:
— Доктор Ларсен был в клубе, он уже оперирует его. Сказал, что опасаться нечего, все будет хорошо.
— Они на третьем этаже?
— Да.
Я взялся за дверную ручку, но остановился и посмотрел на поэта.
— Мсье Брандт, надеюсь, вы понимаете, что о некоторых вещах распространяться — себе дороже?
— Я сама все решу! — накинулась на меня Софи. — Иди!
— Постой, Жан-Пьер! — встрепенулся Брандт. — А как быть со «Стэнли»? Не думаю, что кто-то поверит в историю с угоном!
Поэт беспокоился по поводу самоходной коляски вовсе неспроста — останься она на месте перестрелки, и визит полицейских не заставил бы себя долго ждать. Поэтому я поспешил его успокоить:
— «Стэнли» — в каретном сарае.
— Отлично! — выдохнул Альберт Брандт и откинулся на подложенную под спину подушечку.
Для законопослушного гражданина он как-то слишком уж легко воспринял собственное участие в двойном убийстве. Впрочем, а успела ли ему рассказать об этом Софи? И если нет, как известие о двух трупах повлияет на тонкую душевную организацию творческой натуры?
— Кузина…
— Иди! — потребовала Софи. — Иди. Я сама со всем разберусь.
Я вернулся к столу, молча забрал початую бутылку французского коньяка и отправился на третий этаж. Там прошел в дальний конец темного коридора и распахнул крайнюю дверь. Операция к этому времени уже завершилась; Лука в беспамятстве лежал на кушетке, простыня на его груди поднималась и опадала в такт медленному дыханию.
Доктор Ларсен, долговязый, сутулый и светловолосый, спокойно насвистывал себе под нос незнакомую мелодию и протирал спиртовым раствором хирургические щипцы. Пиджак он кинул на один из стульев, закатанные рукава сорочки открывали волосатые предплечья.
— Как он, доктор? — спросил я.
— Мы знакомы? — насторожился Ларсен, поправив нацепленное на переносицу пенсне.
— Я Жан-Пьер, кузен госпожи Робер. Мы виделись вчера на втором этаже.
— Приятно познакомиться, Жан-Пьер, — медленно произнес доктор, снял перепачканный кровью фартук и успокоил меня: — Пуля засела в мягких тканях, крупные кровеносные сосуды и кости не повреждены. Не повреждены, да… Пациент принял морфий, надо понаблюдать за ним до утра. — Доктор взял со стола стеклянный стаканчик и потряс его, внутри зазвенел деформированный комочек металла. — Тридцать восьмой калибр, если я что-то в этом понимаю.
Я достал из шкафа со стеклянными дверцами два стакана и наполнил их коньяком из прихваченной с собой бутылки.
— «Фрапин»? — узнал этикетку Ларсен, взял протянутый стакан и прищурился. — Мы точно не встречались раньше?
— Нет, — соврал я и в несколько длинных глотков влил в себя коньяк. Тот мягким огнем провалился в желудок, стало тепло и приятно.
Доктор тоже не стал смаковать благородный напиток и последовал моему примеру, а после того, как я разлил из бутылки остатки, он приоткрыл оконную раму и уселся на подоконник.
— С ним все будет хорошо, — заверил Ларсен и достал сигару. Срезал ножичком кончик, затянулся и выдул дым на улицу. — Пусть только не перегружает ногу, иначе могут разойтись швы. Осмотрю его завтра. Заодно поменяю повязку, да…
Я уселся в кресло рядом с кушеткой, отпил коньяка, откинулся на спинку.
Доктор Ларсен ушел через десять минут. Стаканчик с пулей так и остался стоять на столе.
Гаспар и Антонио подошли сразу после закрытия клуба. Справились насчет здоровья Луки и расселись в ожидании Софи, но надолго их спокойствия не хватило.
Красавчик перебрался к открытому окну и закурил, а испанец взял стаканчик с пулей и потряс его.
— В Луку таких надо десяток всадить, — нервно пошутил он.
Кусочек металла неприятно стучал о стекло, и я попросил:
— Прекрати!
Антонио затянулся и спросил:
— Расскажешь уже, что произошло?
— Софи хотели похитить, мы вмешались. Двое убиты, третий сбежал.
— Дерьмо! — выругался красавчик. — Угораздило же вляпаться в такое дерьмо!
Гаспар уселся в кресло и махнул рукой.
— Расслабься, Тони! Теперь уже ничего не изменить. Либо мы их, либо они нас.
Распахнулась дверь, и к нам присоединилась Софи. Выглядела хозяйка клуба осунувшейся и усталой, а вот неуверенности и страха в ней не ощущалось ни на сантим.
— Где поэт? — спросил я.
— Переночует в одном из номеров, — ответила Софи и, будто специально для меня, добавила: — Домой он не поедет!
Но я протестовать и не подумал. Еще не хватало, чтобы Брандт угодил на своей самоходной коляске в полицейскую облаву и сдал нас всех с потрохами.
Софи присела на краешек кушетки рядом с Лукой и поправила край простыни.
— Ларсен сказал, обойдется без осложнений, — сообщил я.
— Без осложнений уже не обошлось, — вздохнула кузина. — Есть предположения, кто это был?
На этот счет у меня сомнений не имелось ни малейших по той простой причине, что китайцы бы не стали привлекать для похищения людей со стороны. У них своих головорезов хватает.
— Большой Джузеппе, — объявил я.
Антонио выдохнул проклятие и прикурил от окурка очередную сигарету, а вот Гаспару моих слов оказалось недостаточно:
— Ты узнал кого-то? — спросил он.
— Нет, но это были не китайцы.
— Логично, — кивнул Гаспар и задумчиво повторил: — Логично…
Софи стиснула пальцы и спросила:
— Что будем делать?
— А какие варианты, кузина? — фыркнул я. — Войны не избежать. Либо мы отвечаем сами, либо привлекаем фликов.
— Джузеппе не остановится, — покачал головой Гаспар. — Теперь это уже личное. Свои же не поймут, если он прогнется под легавых.
— Грохнуть бы его! — выдал вдруг Антонио, встрепенулся и оглядел нас. — А почему нет? Один черт, на китайцев спишут!
— Жан-Пьер? — повернулась ко мне кузина за советом.
— Если обставим все правильно, нас никто не заподозрит, — согласился я с предложением красавчика. — Но сначала надо узнать, что говорят на улицах.
— Займусь этим! — вызвался Антонио.
— А я разузнаю, где можно подкараулить Джузеппе, — предложил испанец.
— Только не лезь на рожон, — попросила Софи.
Бывший матадор лишь улыбнулся и потер перечертивший шею рубец. У него были свои представления о допустимом риске.
Вышибалы покинули клуб уже за полночь; я запер за ними дверь и вернулся в комнату Луки, с которым на это время осталась Софи.
— Иди спать, — отпустил я кузину и криво ухмыльнулся: — Ну или чем вы там собирались заняться…
— Не язви, — поморщилась Софи и попросила: — Жан-Пьер, скажи, что все будет хорошо.
Очень легко и просто сделать приятное человеку, когда тебе это ничего не стоит.
Я улыбнулся и с уверенностью, которой вовсе не испытывал, заявил:
— Все будет хорошо.
Софи поцеловала меня в щеку и пошла к поэту, а я тяжело вздохнул и покачал головой.
Сказать просто, да только слова придется подкреплять делами, и уж в этом ничего простого нет и быть не может. Впрочем, какой толк беспокоиться о грядущем, если ты никак на него не можешь повлиять и лишь реагируешь на внешние раздражители?
Я выругался и опустился в кресло.
Завтра. Все прояснится завтра.
Лука проснулся на рассвете, пожаловался на пересохшее горло и попросил воды.
— Голова раскалывается, — вздохнул он, напившись. — И ногу ломит, сил никаких нет.
Я ввел его в курс дела, и громила усмехнулся:
— Ну, пока вас не будет, я уж как-нибудь посижу на стульчике! — Он попытался встать с кушетки, но тут же скривился от боли и повалился обратно.
Пришлось накапать в стакан с водой лаунданума.
Опиумная настойка помогла, очень скоро Лука расслабился и даже изъявил желание позавтракать. Я спустился на кухню и нагрузил поднос копченым мясом, сыром, маслом, паштетом и вчерашней выпечкой. Вино брать не стал, ограничился парой бутылок сидра.
Когда Лука перекусил и на его бледное лицо вернулись краски, я забрал «Веблей» и отправился в каретный сарай. Там вытащил из самоходной коляски поэта собственный револьвер, отпер люк в полу и спустился к подземному каналу.
Два всплеска и тишина, только волнами набегают на осклизлую ступень круги. Вот это и называется концы в воду.
Кстати, о воде…
Я напоил распряженную из коляски лошадь и насыпал ей овса, а когда вернулся в комнату, Лука уже спал, его широкое лицо было покрыто испариной, а тяжелое дыхание вырывалось из груди с явственной хрипотцой. Опасаясь разбудить раненого, я вернулся в коридор и наткнулся там на Софи и Альберта. Поэту нужно было уезжать, пришлось вновь спускаться на задний двор.
Все время, пока раскочегаривался котел, Альберт Брандт ходил вокруг самоходной коляски и придирчиво осматривал ее со всех сторон, затем тепло попрощался с Софи и укатил восвояси. Заложив в проушины створок каретного сарая брус, я повернулся к кузине и с улыбкой заявил:
— Ну теперь, держу пари, он здесь еще не скоро объявится!
Софи смерила меня уничижительным взглядом.
— Ты плохо его знаешь!
— Не так всесторонне, как ты, факт, — кивнул я и ухмыльнулся. — Всесторонне, какое точное определение, согласись?
— Язви, язви! — мило улыбнулась в ответ Софи. — Посмотрим, как ты запоешь, когда я перезаряжу дерринджер!
— Туше! — вскинул я руки и уже на полном серьезе уточнил: — Твоя игрушка гладкоствольная, ведь так?
Хозяйка клуба кивнула, прикрыла рот ладонью и зевнула.
— Отдохни, а я пока присмотрю за Лукой, — предложила она.
— В этом нет нужды.
— Мне так будет спокойней.
Я подумал-подумал и спорить с кузиной не стал. Поднялся в кабинет графа Гетти, повесил пиджак на спинку стула и завалился на кушетку.
День будет длинным, отдохнуть и набраться сил вовсе не помешает.
Дьявол! Тогда я и понятия не имел, насколько длинным окажется это шестое сентября…
Антонио разбудил меня в начале одиннадцатого. Красавчик бесцеремонно уселся за рабочий стол графа, передвинул к себе пепельницу и закурил.
Я кое-как разлепил глаза и спросил:
— Ну что там?
— Сицилийцы залегли на матрацы, — сообщил Антонио. — Так просто Джузеппе теперь не достать.
— Этого и следовало ожидать, — поморщился я.
— Поговаривают, Джузеппе вчера встречался со старшим Ченом.
— Выходит, не договорились.
— Похоже на то. Ситуация у них патовая. Зарежут пару шестерок, этим все и закончится. Так вижу.
— Скорее всего.
Я снял пиджак со спинки стула и указал красавчику на дверь.
— Давай на выход.
Тот вдавил окурок в пепельницу и спросил:
— Куда-то собрался? Не хочешь сначала дождаться Гаспара?
Я покачал головой.
— Нет времени. Он может только к вечеру вернуться.
Антонио пожал плечами, вышел в коридор и предупредил:
— Лука просил принести оружие.
— Поднимался к нему?
— Ну да.
Пришлось идти в подвал. В пустующей каморке истопника я вытащил из комода заметно полегчавший саквояж и взял из него последний револьвер. Теперь в сумке оставался лишь маузер. Стоило бы пополнить арсенал.
Как оказалось, Антонио не просто проведал Луку, но и, шутки ради, притащил невесть где раздобытый костыль, и теперь громила всерьез вознамерился спуститься вниз.
— Успеешь! — остановил я его. — Пусть сначала доктор швы осмотрит.
Раненый громила поморщился и спросил:
— Оружие принес?
Я протянул ему рукоятью вперед «Веблей», выгреб из кармана патроны и высыпал их на тумбочку. Лука переломил револьвер, начал заряжать его, но сразу оторвался от оружия и попросил:
— Накапай лаунданума.
— Нога болит?
— Нет, руки трясутся, — ответил вышибала, который никак не мог попасть пулей в камору барабана.
— Думаешь, поможет?
— Еще спрашиваешь!
Я добавил в воду опиумной настойки и протянул стакан Луке. Тот одним махом выпил микстуру, уверенно зарядил «Веблей» и откинулся на подушку.
— Немного отдохну, — сказал он, устроил на груди руку с револьвером и закрыл глаза.
Я спустился на первый этаж и прошел в кабинет Софи. Та разбиралась с бухгалтерской отчетностью.
— Знаешь, Жан-Пьер, — оторвалась хозяйка клуба от платежных ведомостей, — а ведь Джузеппе кругом прав. Единственный реальный способ рассчитаться с долгами Марко — это начать сбывать посетителям кокаин!
— В подвале можно устроить опиумную курильню, — кивнул я, — а на третьем этаже поселить веселых девиц. Будешь бордель-маман. Поэта пристроим зазывалой.
— А ты?
— Стану выбивать долги.
— Не бросишь меня?
— Никогда.
Софи рассмеялась.
— Нет, Жан-Пьер, я лучше уступлю долю маркизу Арлину и пойду к нему на оклад, чем собственным руками разрушу все, что создавала эти годы!
— Возможно, мы еще отыщем бумаги Дизеля.
— Не напоминай лучше мне об этом! — поморщилась Софи, но тут же передумала, принялась перебирать пальцами жемчужное ожерелье и спросила: — Что Ольга?
— Она напугана, и ее точно кто-то преследует.
— Вопрос в том — кто!
Я кивнул. Вопрос был именно в этом.
— Съезжу пока по делам, не падай духом, — предупредил я кузину и отправился к черному ходу. Предупредил курившего там Антонио, чтобы смотрел в оба, а уже на улице нос к носу столкнулся с Гаспаром.
— Ты-то мне и нужен! — обрадовался испанец. — Я знаю, где прячется Джузеппе!
— Прячется? — усмехнулся я.
— Именно прячется, — подтвердил Гаспар. — Угловое здание на пьяцца Гальвани. Это окраина Итальянского квартала, если идти по бульвару Бенедетти, дом будет по правую сторону. Пьяцца Гальвани, номер четыре.
— Найду.
— Но в дом не попасть. Там не протолкнуться от сицилийцев.
— Хорошо, что-нибудь придумаю.
Я хлопнул вышибалу по плечу, глухим проходом между домами дошел до соседней улицы и поспешил к площади Ома. Новости заставили изменить планы, вместо визита в больницу округа Кулон решил заняться куда более неотложными делами и отправился в Итальянский квартал.
Имелся немалый риск попасться там на глаза кому-нибудь из парней Джузеппе и прямо посреди улицы получить ножом под ребра или поймать заряд картечи, поэтому я решил схитрить. На одном из перекрестков купил у цветочницы букет слегка пожухлых роз, затем остановил извозчика и после отчаянной торговли уломал старого венгра отвезти меня на пьяцца Гальвани всего за полфранка. Столько же посулил ему в случае опоздания девушки.
— Жду пять минут и уезжаю, — сразу выставил условие седоусый дед.
Я уселся на сиденье, загородился цветами и принялся внимательно смотреть по сторонам. На небольшой площади с бронзовым памятником и миниатюрным сквером посередине мы простояли минут пять, а потом я вручил извозчику еще одну монету и попросил высадить у ближайшей станции подземки.
— Эх, молодо-зелено! — покачал головой извозчик и взмахнул вожжами, заставляя тронуться с места понурую лошадку.
Я кивнул, изображая разочарование, хоть разочарованным нисколько и не был.
Все как надо. Приехал, осмотрелся на месте и уехал, не привлекая ненужного внимания тамошних обитателей.
Дом номер четыре выходил фасадом на площадь, а со стороны бульвара Бенедетти стена оказалась глухой, без единого окна. У парадного сидели на корточках двое молодых парней, на крыльце стоял с сигаретой крепыш постарше. Наверняка и черный ход находится под наблюдением.
Пока я дожидался поезд на перроне подземки, наскоро накидал схему площади, потом усмехнулся, вырвал листок, смял его и выкинул в урну. Если Джузеппе и в самом деле скрывается в этом доме, вечером появятся неплохие шансы отправить его на тот свет. И не могу сказать, что в этом не будет ничего личного…
Огороженная высоким забором территория Общественной больницы округа Кулон занимала половину квартала и включала в себя больше десятка отдельных корпусов. В поисках санитара пришлось изрядно между ними побродить, пока наконец одна из выбежавших покурить на улицу медсестер не направила меня на задворки терапевтического отделения.
Эндрю Кларк оказался высоким и темноволосым, с кислым лицом язвенника. Он сидел в одиночестве на лавочке в тенистом и сыром дворике, рядом стояла бутылка молока, а на расстеленной газете была выложена французская булка и кусок сыра.
Невесть с чего захотелось завалить санитара на землю, легонько стиснуть шею и давить, пока не вылезут глаза. Аж руки задрожали, и пальцы судорогой свело.
Наваждение прошло столь же быстро, сколь и накатило; я подошел к лавочке и на всякий случай уточнил:
— Эндрю Кларк?
Санитар поднял на меня хмурый взгляд и медленно кивнул.
— Чего надо?
— Есть пара вопросов о вашей работе в «Готлиб Бакхарт».
— Пятьдесят франков, — с ходу обозначил свои расценки Эндрю Кларк.
— Не понял? — разыграл я недоумение.
— Интервью стоит пятьдесят франков. Нет денег — до свидания.
Ушлый охранник направил меня сюда точно неспроста; наверняка эта парочка неплохо зарабатывала, обчищая карманы криминальных репортеров.
Я достал карточку частного детектива на имя Августо Маркеса и продемонстрировал ее санитару.
— Меня интересует один из пациентов сгоревшего отделения…
Эндрю Кларк фыркнул.
— А кого он не интересует, скажите на милость? — Санитар сдвинул булку и сыр на лавочку, развернул мятую газету и продемонстрировал портрет встреченного мной на задворках «Парового котла» сиятельного. — Награда за информацию о местонахождении этого психа пять сотен, так чего ради мне помогать вам даром?
— Он был там? — уточнил я.
— Был, — с кислой миной подтвердил Кларк. — Есть деньги?
Я сел рядом и сказал:
— Меня интересует не он.
Санитар усмехнулся.
— Да ладно!
— Не он.
— А кто, скажите, пожалуйста?
Я посмотрел в глаза собеседника и произнес первое пришедшее на ум имя:
— Петр Ларин.
— Первый раз слышу, — пожал плечами Эндрю Кларк.
— Вы знали по именам всех пациентов?
Санитар взял булку и покачал головой.
— Нет, не знал, — подтвердил он, откусил хлеб, прожевал, глотнул молока и вновь покачал головой. — Нет, только по номерам и прозвищам.
— Петр, Питер, Пьер, Пьетро, Петрос, — перечислил я имена. — Пациент вырезал на себе эти имена. Помните такого?
Эндрю Кларк поскучнел и явно намеревался сообщить, что ничего об этом не знает, но вдруг передумал и кивнул.
— Был такой.
— Как его звали?
— Просто пациент из второго карцера.
— Карцера?
— Комната с обитыми войлоком стенами, — пояснил санитар. — Как на самом деле звали пациента, я не знаю. Несколько раз делал ему уколы успокоительного, видел порезы. Только к чему это все? Спаслись пациенты из общих палат, из карцера ему было не выбраться.
Я достал из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул собеседнику фотографию с обожженным человеком.
— Вот черт! — выдохнул Эндрю Кларк, бледнея. — Откуда это?
— Предоставил клиент, — сказал я и спрятал фотографию обратно в конверт. — Что ты можешь о нем рассказать?
— Пятьдесят франков, — вновь завел свою шарманку санитар. — Давайте пятьдесят франков и спрашивайте, что хотите. У вас будет полчаса.
— Да мне аванс в сотню выписали! — попытался я поторговаться, но Кларк уперся на своем и не пожелал скинуть ни сантима. Руки так и чесались ухватить длинную шею с крупным кадыком и слегка стиснуть ее, но мне нужны были ответы на вопросы, а вовсе не дохлый санитар, поэтому пришлось раскошелиться.
Я достал из бумажника банкноту в пятьдесят франков и выложил ее на лавку между нами, а когда Кларк потянулся за полтинником, легонько ударил его по руке.
— Сначала ответы!
Санитар поморщился, достал карманные часы и засек время.
— Спрашивайте!
— На чем специализировалось отделение?
Санитар пожал плечами.
— Понятия не имею. Профессор Берлигер никому ничего не объяснял, разве что его ассистент был в курсе. Но с ними поговорить уже не получится. — Эндрю Кларк глотнул молока и поморщился от неприятного воспоминания. — Сгорели оба.
— Но специализация же какая-то ведь была? Шизофрения или…
— Нет!
— Что — нет?
— Не было никакой специализации, — уверил меня санитар. — Диагнозы у всех были разные!
— Но не могли же всех лечить электротерапией!
Эндрю Кларк взглянул на пятьдесят франков и после тяжелого вздоха сообщил:
— Все пациенты были сиятельными. Все до одного.
— Вот как? — хмыкнул я.
Зачем профессору понадобилось собирать сиятельных? От чего он собирался излечить их — нас? — с помощью электротерапии? Какой, черт побери, был у меня диагноз?!
— Истории болезней и списки пациентов отделения — где они сейчас? — спросил я после недолгих раздумий.
Санитар прожевал булку и сообщил:
— Сгорели. Все сгорело. Вышел большой скандал, не смогли даже установить точное количество больных.
Новость эту приятной было не назвать, и все же я не опустил руки и решил зайти с другой стороны.
— Но ведь пациентов откуда-то переводили, так? Наверняка остались записи в других отделениях клиники!
Эндрю Кларк скептически поморщился.
— Сомневаюсь, что кто-то хранил все эти бумажки. К тому же профессору Берлигеру постоянно передавали пациентов из других больниц. Да и что дадут списки? Вашего пропавшего Петра они отыскать не помогут.
Санитар был совершенно прав, но я не дал сбить себя с мысли и спросил:
— Что значит, пациентов переводили из других клиник? Переводили напрямую в ваше отделение? Разве их не должны были предварительно регистрировать в канцелярии «Готлиб Бакхарт»?
— Регистрировать? — рассмеялся Эндрю Кларк. — Никто никого не регистрировал! На кой черт? На моей памяти из отделения никого никогда не выписывали! Только вперед ногами!
По спине у меня побежали мурашки.
Никого не выписывали? Никогда?
Что за лечение такое назначал пациентам заведующий отделением, если никто из них не шел на поправку? И куда смотрело руководство лечебницы? Как на подобное безобразие выделялись деньги? Или всем было просто наплевать?
Тут что-то не сходилось. Я чувствовал это и потому еще раз уточнил:
— Никого не выписывали? Никогда?
Эндрю Кларк кивнул.
— Никого и никогда, — подтвердил он и нахмурился, будто вспомнил какую-то деталь. — Раз только было, но там за больным полиция явилась, все документы изъяли, будто его и не было никогда. Профессор даже с охраной поскандалил. Да! Это как раз перед пожаром случилось!
Я насторожился.
— Точно?
— В тот день, да.
Незадолго до пожара полицейские вывезли из клиники пациента. Что это — простое совпадение или нечто большее? Быть может, этим пациентом был я? Как иначе мне удалось освободиться из карцера?
И кстати, почему меня вообще держали в карцере?
— Перерыв заканчивается, — напомнил санитар, алчно поглядывая на пятьдесят франков. — Пора мне…
— Погоди! — потребовал я. — Те полицейские предъявляли хоть какие-то бумаги? Распоряжения о переводе пациента? Ордер на арест? Они представились?
— Может, и представились, — безразлично пожал плечами Кларк. — Должны были.
— Ты сам их видел?
Санитар кивнул.
— Видел. Еще удивился, помню…
— Чему?
— Один из полицейских полукровкой был. Такая, знаете, характерная внешность, когда в родителях испанцы и аборигены Нового Света намешаны.
— Уверен?
— Среди беженцев от ацтеков таких хватало, — подтвердил Эндрю Кларк. — Но этот точно местным был. Кто же беженца в полицию возьмет?
Действительно, кто?
Я поднялся с лавочки и уточнил:
— Выглядел он как?
— Ну, смуглый такой и черноволосый, с красноватой кожей, — припомнил санитар, пряча в карман белого халата пятьдесят франков. — Невысокий, широкий в плечах. Крепкий. У него на подхвате паренек молодой был, тот чистокровный испанец.
Я с сомнением поглядел на собеседника, но поборол подсознательное желание пырнуть его стилетом, да и требовать деньги назад тоже не стал. Пусть ничего особо важного и не узнал, но одну или две зацепки все же получил.
И, к слову, от какого заболевания лечили в клинике сиятельных? От какого заболевания лечили меня самого?
Эндрю Кларк встал и принялся убирать в бумажный пакет недоеденный завтрак, но я его остановил.
— Последний вопрос.
— Что еще?
— Где тут поблизости можно недорого поесть?
День вышел долгим и нервным. Перед возвращением в клуб я заглянул в облюбованную медицинским персоналом столовую через дорогу и плотно там перекусил. Заработал изжогу, но нисколько по этому поводу не переживал, поскольку дальше до самого вечера даже не присел.
Суббота! В клубе — аншлаг и столпотворение, а Жиль лежит в морге, да и Лука со своей простреленной ногой едва передвигается. Как сел в заднем коридоре, так ни туда и ни сюда. Но хоть комната отдыха и гримерки под присмотром.
Сам я курсировал по клубу и время от времени выдвигался на задний двор, а потом Виктор Долин привез Ольгу, пришлось присматривать еще и за ней.
Когда начало темнеть, я спустился в подвал, разобрал в каморке истопника маузер «К63» и тщательно протер его везде, где могли остаться отпечатки пальцев. Затем прошелся ветошью по кобуре и вновь спрятал оружие в саквояж. Туда же закинул старые грязные перчатки, потертую фетровую шляпу, моток веревки и перепачканный угольной пылью комбинезон, который издали, да еще и в темноте вполне мог сойти за рабочее одеяние трубочиста.
Оставлять клуб субботним вечером на одного лишь Антонио не хотелось до скрежета зубовного, но иного выхода у нас попросту не было. Я отправил красавчика с его обычного места у центральной лестницы к входной двери и попросил буфетчика лично встречать членов клуба.
— А что такое? — забеспокоился Морис Тома. — Куда вы все собрались? И что стряслось с Лукой? Он еле ходит!
— Все в порядке, Лука подвернул ногу, а нам с Гаспаром надо кое-куда отлучиться по поручению Софи. Не беспокойся, скоро вернемся.
Новая обязанность буфетчика нисколько не воодушевила, но спорить с кузеном хозяйки он не решился. Я ободряюще улыбнулся ему напоследок, окликнул Гаспара и вместе с испанцем отправился на задний двор.
— Скажи, в Новом Вавилоне много аборигенов Нового Света? — спросил я, когда мы выехали на коляске за ворота.
— Да уж хватает! — фыркнул Матадор.
— А если не брать в расчет недавних переселенцев? Меня интересует человек, родившийся в смешанной семье. Второй родитель — испанского происхождения. Кастилец, баск, каталонец, галисиец — не знаю. Еще он имеет какое-то отношение к полиции. Сложно его будет отыскать?
Гаспар хмыкнул.
— Ну и задачку ты задал! Могу попробовать поспрашивать, но гарантировать ничего не возьмусь.
— Поспрашивай, — кивнул я.
На город накатывали стремительные осенние сумерки, всюду зажигались витрины магазинов и питейных заведений, где-то бродили от столба к столбу фонарщики, где-то мрак разгоняло яркое сияние электрических ламп. В небе плыли сигнальные огоньки дирижаблей, по дорогам скользили лучи фар самоходных колясок и прыгали отблески «летучих мышей» конных экипажей.
Но главное — окна. Редкими квадратами на темных стенах домов светились прямоугольники окон, постепенно их загоралось все больше и больше. Одни были закрыты плотными шторами, другие занавешены лишь полупрозрачным тюлем. Иногда взгляд выхватывал движение в комнатах, а присмотришься — и будто на экране синематографа разворачиваются картинки чужой жизни.
Неподалеку от пьяцца Гальвани коляска заехала в глухой переулок, там я быстро нарядился в комбинезон, завязал низ лица платком, нахлобучил на голову шляпу и надел перчатки. После этого дотянулся до нижней перекладины пожарной лестницы и вскарабкался на крышу. К этому времени уже окончательно стемнело, и темный комбинезон полностью растворился на фоне ночного неба. Впрочем, кто станет глазеть вверх в столь поздний час? Главное — самому не оступиться впотьмах и не свернуть себе шею.
Из приткнувшейся к печной трубе будки послышалось курлыканье, я пригнулся, чтобы не маячить над коньком, и перебежал дальше. Крыши лишь несведущему человеку представляются безлюдными, на деле сюда поднимаются отнюдь не одни только трубочисты. Ходят к птицам голубятники, меняют черепицу кровельщики, вывешивают на чердаках стираное белье домохозяйки. Да те же вездесущие мальчишки чего стоят!
Но не в это время. А даже если меня и заметят, кликнуть постового никому и в голову не придет. Трубочист припозднился, дело житейское.
Из распахнутых окон мансард слышались голоса и звон посуды, где-то играл граммофон, во дворе заливисто лаяла собака. Добравшись до края крыши, я сначала перекинул на соседнюю саквояж, затем примерился и перескочил сам. Внутри квартала дома были построены впритык друг к другу, можно было пройти от улицы до улицы, ни разу не спустившись на землю.
Уже третье здание выходило на пьяцца Гальвани. До противоположной стороны площади от него было… Я выставил перед собой большой палец — метров семьдесят или немногим меньше. Для прицельного выстрела из длинноствольного маузера с примкнутым деревянным прикладом-кобурой дистанция попросту смешная.
Расстегнув саквояж, я вытащил пистолет и отрегулировал прицел, а затем оттянул затвор и принялся один за другим вставлять в неотъемный магазин патроны. После примкнул кобуру и положил оружие рядом с собой на скат крыши. Вытащил блокнот и сполз чуть ниже — так, чтобы меня не было видно с улицы. Запалил спичку, прикрыл ее ладонями и принялся внимательно изучать сделанные несколько дней назад рисунки.
Большой Джузеппе в полный рост. Большой Джузеппе сидя. Большой Джузеппе в движении на полушаге.
На второй спичке я постарался подметить особенности фигуры и взялся за маузер, мысленно прокручивая в голове характерные жесты главаря сицилийцев. Комнаты в доме напротив освещали газовые рожки на стенах, и местные обитатели отбрасывали на легкие полупрозрачные занавески свои слегка искаженные силуэты.
Большего и не требовалось. Лишь бы оказался на месте Джузеппе.
Тени ходили и сидели, собирались за столом в большой комнате на третьем этаже, гасили свет в одних помещениях и зажигали его в других. Тени жили своей жизнью и не ассоциировались с людьми.
Просто бумажные фигуры театра теней.
Предстоящее убийство нисколько не волновало меня. Угрызений совести я не испытывал ни малейших. Никто не терзается муками совести из-за необходимости выдернуть впившегося в кожу клеща или прихлопнуть комара. Вот и Джузеппе… тот еще клещ. И пусть не мне брать на себя роль высшего судии, но…
Неожиданно в одной из теней почудилось нечто знакомое. Рост, осанка, ширина плеч, еще какая-то мелочь, вроде резкого поворота слегка наклоненной вперед головы. Я поспешил взять человека на прицел, но выстрелить не успел. Тот пропал из виду — скрылся в коридоре, скорее всего.
Ствол начал медленно сдвигаться в сторону, а потом фигура Джузеппе откинула тень на занавеску в соседней комнате. Главарь банды сицилийцев остановился у стола, а сесть уже не успел: я прицелился точно в центр темной фигуры и спустил курок. Грохнул выстрел, гулко раскатился над крышами мощный хлопок. Отдача подкинула ствол, я вернул его на место и вновь выстрелил в силуэт Джузеппе, который уже начал валиться на пол. Миг спустя тот пропал из виду, и я в быстром темпе расстрелял остававшиеся в магазине патроны по ближайшим окнам, не выбирая никого конкретно, просто желая создать видимость беспорядочной пальбы.
Пусть лучше решат, что Джузеппе просто не повезло.
Поднявшись с колен, я зашвырнул маузер во двор, схватил саквояж и бросился прочь. Едва не поскользнулся на поехавшей черепице, скакнул на соседнюю крышу и ринулся к следующему дому.
Позади закричали, и залился длинной третью полицейский свисток, но мне было уже не до того. Убраться отсюда как можно быстрее — вот единственное, что по-настоящему заботило меня сейчас.
При прыжке с крыши на крышу с головы слетела шляпа и закувыркалась, падая в темноту. Я даже не взглянул ей вслед, добрался до пожарной лестницы, скинул вниз пустой саквояж и принялся лихорадочно перебирать руками и ногами перекладины. Спрыгнул на землю, схватил сумку и замер на месте как вкопанный: у дожидавшейся меня в переулке коляски никого не оказалось.
Рука сама рванула застежки комбинезона и нырнула в карман с «Зауэром», но тревога оказалась напрасной. Гаспар выступил откуда-то из темного угла и взобрался на козлы.
— Порядок? — спросил он, сунув револьвер сзади за пояс под пиджак.
— Да! — шумно выдохнул я и скомандовал: — Гони!
Коляска тронулась с места и под стук подков по мостовой начала резво набирать ход; я сорвал с себя комбинезон и без сил развалился на сиденье.
«Сделал!» — вот и все, что крутилось у меня в голове.
Только это, и больше ничего.
В клубе я первым делом отправился в кабинет Софи, молча распахнул бар и принялся водить пальцем по красочным этикеткам разнокалиберных бутылок.
Нервно вскинувшаяся при моем появлении кузина немного расслабилась и спросила:
— Надо понимать, все прошло успешно?
— Вполне.
Сначала я взял портвейн, но передумал и заменил его на арманьяк. Разложил стилет, срезал сургуч с пробки и плеснул янтарной жидкости в пузатый бокал.
— Теперь все будет хорошо? — с надеждой спросила Софи.
— В идеале сицилийцам и китайцем станет не до нас, да, — решил я, сделал глоток и зажмурился, оценивая ощущения. Арманьяк оказался не таким мягким, как коньяк, чуть более резким и насыщенным. Незнакомым. Мне понравилось.
Хозяйка клуба постучала ноготками по столешнице и сказала:
— Осталось разобраться с Ольгой.
Я сделал еще один глоток, но этот — уже без всякого удовольствия. Допил остатки и поставил стакан на стол.
— Если только Ольга как-то связана с налетом на кассу, — напомнил я кузине о своих сомнениях.
— Так выясни все скорее! — потребовала Софи. — Я не прошу тебя вырывать ей ногти, но сделай уже что-нибудь! В конце концов, это ты впустил ее в кабинет!
— Опять угрожал Фальер? — вздохнул я.
— Нет, но сто тысяч нам точно не помешают.
И это было действительно так.
Я скривился и пообещал:
— Ладно, попробую прощупать ее по дороге домой.
— У тебя все получится! — улыбнулась Софи, поднялась из-за стола и уткнулась лбом мне в грудь. — Не знаю, что бы делала без тебя! Пусть меня заклеймят за мракобесие, но ты будто мой ангел-хранитель!
— Вот сейчас войдет твой Альберт и закатит нам сцену ревности, — посмеялся я.
Софи отодвинулась и покачала головой.
— Альберт не такой.
— Он за свободные отношения?
Тут уже и Софи не удержалась от смеха.
— В любом случае я просила его сегодня не приезжать.
— Что так?
— Надо подбить августовский отчет и выйти к гостям. Мы договорились встретиться завтра.
— Провожу Ольгу и вернусь за тобой, — предупредил я кузину и взялся за дверную ручку, но Софи меня остановила.
— Не дави на нее слишком сильно, — попросила она. — Возможно, это и в самом деле простое совпадение.
Я кивнул и шагнул за дверь.
Лука чувствовал себя на удивление неплохо для человека, только вчера словившего пулю. Громила сидел на выставленном в коридор пуфике и время от времени прикладывался к бутылке с сельтерской. Оставалось лишь надеяться, что опиумной настойки он влил туда… в меру.
Я не стал читать ему мораль и поднялся на второй этаж. Танцевальное представление давно закончилось, надо было забрать Ольгу и проводить ее в пансионат.
— Все в порядке, Морис? — уточнил я у буфетчика, которого Гаспар к этому времени уже освободил от обязанностей привратника.
Морис Тома мельком глянул в зеркало, будто проверил, не съехал ли набок парик, и ответил, что все в порядке. Памятуя о вчерашней попытке проследить за нами, я приблизился к буфетчику и негромко спросил:
— Мы не ждем никаких грузов сегодня?
Морис достал записную книжечку в кожаной обложке, заглянул в нее, потом посмотрел на настенные часы.
— Через полчаса привезут пиво. Должны были завтра, но запасы подошли к концу, и нам пошли навстречу.
Всякий раз, доставляя очередную партию пива, поставщик увозил ящики с порожней тарой, но если сегодня поездку организовали специально для нас, то едва ли фургон будет набит под завязку.
— Найдется местечко в кузове для двух человек?
Буфетчика такой вопрос изрядно озадачил. Он наморщил лоб и не нашел ничего лучшего, как, в свою очередь, поинтересоваться:
— А зачем?
— У Ольги, — указал я на окруженную гостями танцовщицу, — слишком много назойливых поклонников. Раз уж мне поручили проводить ее до дома, хочу сделать все чисто.
Морис Тома округлил глаза.
— О-о-о! — протянул он. — Так ты провожаешь ее? О-о-о…
— Морис! Это просто работа. Ты поможешь с фургоном?
— Конечно-конечно, — покивал буфетчик. — Я спрошу. Ты будешь здесь?
— Да.
— Через полчаса, — напомнил Тома и отправился шпынять нерадивых официантов.
Полчаса пролетели незаметно; буфетчик вернулся и с довольным видом объявил, что обо всем договорился.
— У вас десять минут, — предупредил он, — пока разгрузят пиво и вынесут ящики с пустыми бутылками. Не больше.
Я помахал Ольге, но та, как на грех, оказалась увлечена разговором с маркизом Арлином, и моей жестикуляции не заметила. Врываться в ряды гостей и утаскивать ее за собой, показалось отнюдь не лучшей идеей, поэтому я вырвал из блокнота листок, написал коротенькое послание и велел проходившему мимо официанту доставить его танцовщице.
Ольга прочитала записку, оглянулась и явственно заколебалась, но все же попрощалась с внимавшей ей публикой и отошла ко мне. Глаза ее искрились от выпитого шампанского.
— Уже пора? — печально вздохнула она. — Нельзя немного задержаться?
Я покачал головой.
— Будь моя воля, гулял бы с тобой всю ночь напролет, но сейчас мы можем покинуть клуб незамеченными, а потом такой возможности уже не будет.
Ольга поджала губки и отправилась в гримерную менять вечернее платье на более подходящий для прогулки по вечерним улицам наряд. Моя категоричность ее явно расстроила. А вот встретившийся нам в коридоре Виктор Долин дурного настроения примы нисколько не разделял и даже соблаговолил выразить мне благодарность за заботу.
— Она такая увлекающаяся! — покрутил рукой хореограф, когда Ольга скрылась в гримерке. — Вы с ней помягче, Жан-Пьер, помягче. Прошу вас! Это бунтарство насквозь наносное, внутри она совсем другая!
Я лишь вежливо улыбнулся в ответ, и Виктор больше не стал докучать, откланялся и ушел в комнату отдыха.
Когда Ольга вышла из гримерки в длинном сером платье и шляпке с широкими полями, она улыбнулась мне как ни в чем не бывало и полюбопытствовала:
— И как же мы покинем клуб? На ковре-самолете?
Я посмеялся шутке и повел девушку на второй этаж.
— В этом нам поможет один неоценимый человек.
— И кто же он?
— Морис Тома, разумеется!
Ольга хихикнула.
— У него такой забавный парик!
— Только не стоит ему об этом говорить, — попросил я, поднимаясь по лестнице.
Буфетчик встретил нас наверху с двумя бокалами шампанского.
— Прошу! — протянул он их нам будто важным гостям.
Танцовщица приняла угощение как нечто само собой разумеющееся, а вот я заколебался.
— Пожалуй, не стоит…
— Как не стоит?! — возмутился Морис Тома. — Такой вечер! Да если бы мне выпала возможность составить компанию несравненной Ольге, я бы…
Буфетчик задохнулся от переполнявших его эмоций, а когда прима благосклонно улыбнулась этим словам, его и без того румяные щеки покраснели еще больше.
Я подумал: «Какого черта? Это же просто бокал шампанского!» — принял его, отпил игристого вина и спросил:
— Ты проводишь нас?
— Да! — подтвердил Морис, взволнованно вытер вспотевшие ладони и сбежал по лестнице на первый этаж. Мы направились следом.
Я на ходу осушил бокал и поставил его на поднос проходившего мимо официанта, а Ольга смаковала холодное шампанское без всякой спешки и вручила пустой бокал буфетчику уже на заднем дворе.
— Благодарю, Морис! — улыбнулась она и рассмеялась при виде парового фургона. — Меня вывезут отсюда контрабандой?!
— Так и есть, контрабандой, — улыбнулся в ответ буфетчик, облизнул пересохшие губы и поторопил меня: — Поспешите, Жан-Пьер!
Я подошел к сидевшему в кабине с распахнутой дверцей шоферу, справился у него насчет маршрута и попросил высадить нас на этом берегу Ярдена сразу перед мостом.
Водитель флегматично кивнул. Ему явно хотелось поскорее избавиться от нас, загнать фургон в гараж и отправиться пить пиво.
По железной лесенке я первым забрался в кузов и протянул руку Ольге. Прима, несмотря на длинное платье, легко присоединилась ко мне, и тогда буфетчик всучил нам бутылку шампанского.
— Пусть будет! — рассмеялся он, прикрывая створки.
Чудак-человек! Решил, что мне посчастливилось вытащить танцовщицу на свидание!
— Здесь совсем темно! — прошептала Ольга.
Фургон тронулся, нас качнуло, и я едва не завалился на спину. Свободного места в кузове оставалось совсем немного, пришлось усесться на ящик с пустыми пивными бутылками. На очередной кочке Ольгу шатнуло, я удержал ее от падения, но был вынужден усадить себе на колени.
Если приму и возмутила подобная бесцеремонность, то виду она не подала, как не попыталась и подняться на ноги. Только хихикнула да поерзала, устраиваясь поудобнее.
Я обхватил Ольгу за талию, но большего себе не позволил. Мне и так было хорошо. Я чувствовал тепло девичьего тела, ощущал цветочный аромат ее духов, слышал учащенное дыхание. Сердцебиение? Да, несмотря на звяканье пустых бутылок и поскрипывание, прекрасно слышал и его.
Это возбуждало, и сейчас я хотел лишь одного: чтобы эта поездка как можно дольше не кончалась. Но нет, конечно. Ехать от клуба до набережной было совсем недолго.
Вскоре фургон перестало трясти на брусчатке, и он остановился. Тогда я распахнул створки и спрыгнул на дорогу. Ольга оправила платье, приняла руку и спустилась следом, едва не упав мне в объятия.
Я закрыл кузов, просемафорил ладонью водителю, и грузовой экипаж укатил на мост. А мы остались на набережной.
Я, красивая девушка и речной простор.
Что еще надо для полного счастья? Шампанское?
Кровь ударила в голову, а в ушах зашумело, как бывает, когда резко поднимешься из кресла, и я поддался эмоциям и скрутил с горлышка бутылки проволоку. Хлопнуло, пробка улетела в темноту, вслед за ней в реку плеснулось пенное шампанское, но его вылилось совсем немного.
Я глотнул игристого вина, и Ольга рассмеялась.
— Жан-Пьер, что ты делаешь?! — округлила она глаза в притворном ужасе, но протянутую бутылку приняла без малейших колебаний. Приложилась к горлышку и вновь прыснула смехом. — Это же безумие!
На нас начали оборачиваться прохожие, и, не желая привлекать к себе лишнего внимания, я приобнял спутницу за талию и повел ее по набережной. Ольга не возражала.
— Наверное, надо иногда совершать такие безумства, — произнесла она, возвращая бутылку. — Без них жизнь становится невероятно сухой и пресной!
Я кивнул. Меня переполняли чувства, они окрыляли. Это было странно, противоестественно и непонятно, но одновременно и ужасно приятно. Заботы и тревоги остались где-то далеко-далеко, они попросту перестали существовать здесь и сейчас.
Темная гладь реки. Небо с огоньками сигнальных огней. И никаких стен кругом, один простор.
Я был счастлив. Я любил этот город.
Постовой посмотрел на нас с укоризной; я подмигнул ему и увел Ольгу на тенистую аллею, где среди кустов мягко светилась шеренга газовых фонарей. Там мы уселись на свободную лавочку и поцеловались.
Ольга сразу отстранилась и достала пудреницу. Смотрясь в зеркальце, она подправила смазанную поцелуем губную помаду и сказала:
— Не стоило этого делать, — но сразу хитро прищурилась и добавила: — Здесь…
Я расправил носовой платок и вытер губы. След помады показался кровавой отметиной.
Ольга первой встала с лавочки и протянула руку.
— Идем?
Мне никуда идти не хотелось. Каждый шаг неизбежно приближал нас к пансиону, а вечер был слишком прекрасен, чтобы закончиться так рано. Но удерживать танцовщицу я не стал, поднялся на ноги, глотнул шампанского и передал бутылку приме.
Мы ушли с аллеи на тихую улочку, и там я снова обнял Ольгу. И вновь она не возражала.
Приму била ощутимая дрожь, а вот мне холодно не было. Напротив, по жилам вместо крови струилось чистое пламя. Шампанское оказалось на редкость коварным.
Я рассказывал какие-то истории, Ольга смеялась. Опустевшую бутылку оставили на пороге аккуратного домика. То-то утром удивится молочник! Нас это изрядно развеселило.
Смех, ночь, приятное раскачивание земли под ногами.
Радость и беззаботность.
Эйфория.
Но все хорошее когда-нибудь да заканчивается. Очень скоро мы вышли к пансиону и остановились у его дверей.
— Ну, вот и все… — Ольга поцеловала меня, но не дежурно чмокнула на прощанье в щечку, а страстно, ее язычок ловко скользнул мне в рот.
Какое-то время мы простояли обнявшись, а потом танцовщица отстранилась и прошептала:
— Каждый раз, проветривая комнату, я боюсь, что кто-нибудь заберется в окно. Этот клен во дворе… — Она не стала продолжить и постучала молоточком в дверь, а когда лязгнул засов, обернулась и лукаво подмигнула. — Такая духота! Обязательно проветрю комнату перед сном!
При этих словах сердце дрогнуло и заколотилось, будто сумасшедшее, но я тут же взял себя в руки и приподнял над головой кепку.
— Мадам Ховард!
Хозяйка пансиона запустила Ольгу в гостиную, кивнула мне и заперла дверь. Я не стал маячить у крыльца, вызывая ненужные подозрения, и сразу отошел к углу, но не тому, где фонарь освещал табличку с номером и названием улицы, а к противоположному, погруженному во тьму. Там меня качнуло, пришлось опереться рукой о стену.
У соседнего дома в ночи колыхнулось какое-то движение, я потянулся за пистолетом, но нет — никого и ничего. Просто показалось. В голове шумело, а перед глазами все расплывалось, да и покачивало меня от шампанского весьма ощутимо, но не колебался я ни мгновения. Упер носок ботинка в поперечную перекладину решетки, перегородившую проход между домами, и спрыгнул на другую сторону.
Выходившие на задний двор окна первого этажа, в отличие от уличных, не были закрыты ставнями, а лишь зашторены, поэтому, пробираясь вдоль стены, пришлось опуститься на корточки. Сердце колотилось все сильнее и сильнее, в ночной тиши остался только его стук да пронзительный звон цикад.
У клена я остановился перевести дух и обнаружил, что весь взмок от пота. Будто мальчишка на первом свидании, просто позор.
Несмотря на опьянение, взобраться на дерево удалось без особого труда, помогли ветки и сучья. Но вот подбираясь к открытому окну, я едва не сверзился на землю с высоты второго этажа. Нет, ствол клена там удобно изгибался, и физически развитому человеку опасаться было совершенно нечего, но у меня вдруг невесть с чего потемнело в глазах. Едва не теряя сознания, я ухватился за подоконник и кое-как втащил себя в комнату.
Ольга тут же оказалась рядом, поцеловала и вручила стакан с джином-тоником.
— Я верила в тебя! Ты мой герой! — заплетающимся языком произнесла танцовщица, оступилась и едва не расплескала коктейль.
Чтобы устоять на ногах, она оперлась о письменный стол, и в моей памяти вдруг всколыхнулось воспоминание о сцене в кабинете Софи. Приглушенный свет, облегающее платье, соблазнительный изгиб фигуры…
Я отставил стакан на подоконник, шагнул к Ольге и навалился на нее сзади, прижимая к столу. Звон в ушах сделался просто невыносим, одна моя рука начала задирать длинную юбку платья, другая стиснула грудь примы. Ольга закусила губу и негромко застонала.
— Ты ведь не из пустой прихоти захотела попасть в кабинет Софи? — прошептал я на ухо Ольге. — Что тебе там понадобилось?
Я почувствовал, как лихорадочно забилось ее сердце, но не отпустил, лишь еще крепче стиснул в ожидании ответа. Любого ответа. В голове все плыло, и едва ли я в полной мере отдавал отчет своим действиям. Остались одни только желания да навязчивый вопрос, который никак не удавалось выкинуть из головы.
— Все это было не случайно, ведь так?
И Ольга наконец выдохнула:
— Нет, не случайно…
А дальше — сплошной туман, в котором тонули и таяли обрывки фраз. И в котором тонул и таял я сам, неумолимо и неуклонно проваливаясь в забытье.
Но вот очнулся я разом. Просто осознал вдруг, что лежу на спине с открытыми глазами и бездумно смотрю на забрызганный кровью потолок. Дверь содрогалась от стука и, будто мало было того, в коридоре во всю глотку проорали:
— Откройте, полиция!
— Откройте, полиция!
И стук в дверь. А я лежу на кровати и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. И не разобрать: сковало тело противоестественное оцепенение или банальный страх. На выбеленном потолке из угла в угол комнаты протянулась россыпь алых капель, а мне было доподлинно известно, в каких случаях бьет вверх из раны столь тугая струя крови.
Я знал это наверняка и все же повернул голову вбок. Обнаженная Ольга с растрепанными по подушке волосами безжизненно замерла рядом. У танцовщицы оказалось рассечено горло, несколько глубоких порезов пересекали живот.
— Откройте, полиция!
Я перевалился на бок, и меня вырвало на ковер желудочным соком и желчью. Ребра свело, в голове полыхнуло пламя невыносимой боли. И к лучшему! Боль прогнала оцепенение, заставила действовать. Но только я попытался встать, как неловко, словно подрубленное дерево, завалился на пол.
Колотивший в дверь полицейский расслышал шум и крикнул:
— Несите топор!
Деревянная филенка не могла продержаться долго, поэтому я неимоверным усилием воли заставил себя перебраться к сваленной в кучу одежде. Пока натягивал брюки, полицейский колотил не переставая, а потом попытался протаранить плечом, но дверь открывалась наружу, и у него ничего не вышло. А когда констебль резко дернул на себя ручку, выдержал засов.
Я быстро обулся, затянул шнурки и сунул руки в рукава сорочки. Та лежала сверху и потому оказалась вся в брызгах крови, но не бросать же ее здесь!
Не застегивая пуговиц, я натянул пиджак, выпрямился и сразу тяжело навалился на стол. В глазах посерело, колени подогнулись.
Чертовщина какая-то!
Но нет, все происходило в действительности. Здесь и сейчас. Со мной.
Послышался глухой удар, филенка пошла щепками, проглянуло лезвие топора. Меня бросило в пот, липкая слабость навалилась невыносимой тяжестью. Мышцы словно превратились в кисель, а сердце забилось неровно и с мучительно долгими паузами.
Второй раз полицейский всадил топор куда ближе к засову, и я бездумно нашарил пистолет. Тот оказался на месте, но вот выкидной стилет…
Я охлопал карманы, потом лихорадочно обшарил постель, где лежала Ольга, еще недавно — изумительно-прекрасная, а теперь просто мертвая. Стилета не оказалось и там.
Скинул на пол подушку, заглянул под кровать — пусто! От двери послышался лязг и скрежет, засов мог отлететь в любой момент, и ничего не оставалось, кроме как перебраться к окну.
Кое-как я взгромоздился на подоконник, но спускаться по клену не стал даже и пытаться. Просто повис на его ветке, а потом разжал пальцы и полетел вниз. Падение с пустяковой высоты вышло неожиданно жестким — тело взорвалось болью, будто разлетевшаяся на куски стеклянная фигура, и я завалился на клумбу.
С ходу подняться не получилось, смог лишь заползти под клен. Из окна продолжали доноситься глухие отзвуки ударов, поэтому я заставил себя собраться с силами, ухватился за низкую ветку, поднялся на ноги и заковылял в дальний угол. Там влез на заполненную водой бочку и мешком перевалился через забор. Неловко рухнул на землю и скорчился в темном углу, пережидая, пока отступит дурнота, но тут же со стороны пансиона донесся пронзительный женский визг. И сразу забрехала собака в соседнем дворе.
Проклятье! Надо убираться отсюда!
Я не стал задаваться вопросом, что стряслось вчера между мной и Ольгой, и, пьяно пошатываясь, зашагал в обход дома. Приходилось тяжело опираться на его стену, чтобы не упасть.
Калитка запиралась на засов, я сдвинул его и вышел в глухой переулок. Там — никого.
На соседней улице пронзительно заверещал полицейский свисток, я выдохнул проклятие и поспешил прочь. Безумно раскалывалась голова, в животе устроили потасовку колючие ежи, дыхание вырывалось из груди хриплое и прерывистое, а тело заполонила ватная слабость. Еще и сердце никак не могло решить, стоит ему работать в полную силу или с него хватит.
Где была такая возможность, я опирался на заборы и стены домов. Попутно заправил сорочку в брюки, а вот застегнуть ее уже не получилось: пальцы потеряли чувствительность и толком не гнулись.
И еще я совершенно не помнил вчерашний вечер, в голове вертелись одни лишь разрозненные обрывки. Фургон, шампанское, поцелуй. Смех, река, окно. Вечер, лавочка, клен.
В голову словно забили безумно длинный гвоздь, я обхватил руками виски и опустился на корточки, не в силах побороть слабость.
Я не помнил. Не помнил, убил ли Ольгу и зачем сделал это, если сделал. И это пугало больше всего. Неизвестность.
Я ведь псих, так? Неспроста же меня поместили в «Готлиб Бакхарт»! Неужели алкоголь разбудил темное альтер-эго?
Привиделся забрызганный кровью потолок и мертвая танцовщица, но я заставил себя выбросить эти картинки из головы, выпрямился и потащился дальше. Уже рассвело, и на улицах должны были вот-вот появиться первые прохожие, а меньше всего мне хотелось попасться на глаза случайным свидетелям.
На пороге задней двери одного из домов стояли бутылки с молоком, и только тут я осознал, насколько сильно пересохло горло. Сорвав пробку, я приложился к горлышку и напился, но молоко впрок не пошло, меня немедленно вырвало. Молоком, желчью и почему-то кровью.
Ну да ничего, отдышался и побрел дальше.
Новое воспоминание вырвалось из тумана беспамятства стремительной шрапнелью и заставило привалиться к стене дома.
Я вспомнил, как прижимал Ольгу к столу, а свободная рука ползла вверх по чулку, задирая платье все выше и выше, но дальше в памяти вновь зиял провал.
Что случилось потом? Что?!
Переулок вывел к тенистому бульвару. У соседнего дома дворник размеренно работал метлой, сметая к бордюрам опавшую листву. Я развернулся и зашагал в противоположном направлении.
На углу попалась поилка для лошадей. Выливавшаяся из трубы вода с плеском падала в каменную чашу; я приник губами к прозрачной струйке, с наслаждением напился, а потом снял кепку и сунул под трубу голову. Ледяная вода приятно охладила затылок, потекла по щекам и шее, скользнула за ворот.
Новый обрывок воспоминаний о вчерашнем вечере заставил тяжело задышать и усесться на брусчатку рядом с поилкой.
Тогда мы еще продолжали стоять у стола. Как оказались в постели?
Хотя это как раз понятно! Вопрос в том, как там оказался нож!
Ольгу убили во сне, она не сопротивлялась. Никаких следов борьбы на руках разглядеть не удалось. Да и на мне царапин не видно. Мог я зарезать спящую девушку?
Мог, но на кой черт мне это сдалось?!
Потому что сумасшедший? Буйный псих?
Но нет, концы с концами не сходились. Что-то было не так.
Быть может, нас выследили подельники Ольги? Мы проявили беспечность в тот вечер. Что, если кто-то вслед за мной влез в открытое окно?!
Подобно хватающемуся за последнюю соломинку утопающему я вцепился в это предположение, но никаких аргументов в пользу шальной догадки привести не смог. Тогда сунул в поилку руки и принялся оттирать с пальцев засохшую кровь, а потом умылся и стиснул ладонями виски, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь.
Подельники! Что Ольга говорила о своих подельниках?
Я ведь не мог о них не спросить! Не мог не задать этого вопроса!
В тот момент Ольга уже лежала грудью на столе, а я навалился на нее сзади, но вот дальше… Дальше зияла пустота. Окончательная и беспросветная. Такая… знакомая.
Я уже сталкивался с подобным, когда пытался докопаться до воспоминаний о своей прежней жизни. Все без толку, не вспомнить. Если повезет, воспоминания пробудятся позже, но точно не сейчас.
Вдалеке замаячила фигура констебля, и я поспешил подняться с мостовой. В голове зашумело, даже покачнулся слегка, но отдых пошел на пользу, и мне удалось устоять на ногах. Развернулся от полицейского и потопал прочь.
Кто? Кто сказал Ольге о снимках? Кто подбил ее на эту авантюру?
Кто вообще мог знать о компромате на членов клуба, кроме меня и Софи? Впрочем, мог сболтнуть лишнего сам граф Гетти…
Голова была тяжелая-тяжелая, мысли едва ворочались в ней, и осенило меня, лишь когда часы на башне, мимо которой как раз проходил, пробили пять раз.
Пять раз — пять утра. Рано, очень рано. Так какого черта полиции ломиться в комнату Ольги? Если бы она не вышла к завтраку — это одно, но в пять утра? Когда я очнулся, танцовщица была давно мертва — тело могло еще не остыть, а вот кровь точно подсохла. Если Ольга перед смертью и кричала, то это случилось уже несколько часов назад.
Что могло встревожить обитателей пансиона посреди ночи?
Кровь просочилась с потолка? Но нет, вся она сразу впиталась в перину.
Объяснением этой странности могло быть лишь одно: полицию вызвал убийца! Сообщил постовому о криках и шуме или о незнакомце, который залез в окно, — не имеет значения. Главное, это сделал он сам!
Я не убивал Ольгу! Кто-то выследил нас вчера. Кто-то убил ее и подставил меня.
Что было главной целью — не важно, удалось и то и другое.
Пусть мне и посчастливилось удрать с места преступления, это ничего не меняет. Меня найдут. И найдут предельно быстро. Никакого труда это не составит.
Уверен, хозяйка пансиона уже приняла сердечные капли и прямо сейчас рассказывает полицейским о человеке, который провожал постоялицу до дома. Установить, что Оливия Пети и Ольга Орлова — это одно и то же лицо, не займет много времени, и в «Сирену» сыщики заявятся самое позднее через час или два.
А мои отпечатки — и на орудии преступления, и в комнате танцовщицы!
Еще и одежда в крови!
Не отопрешься!
Я замедлил шаг, опустился на лавочку под раскидистой липой и огляделся по сторонам. По дороге проехал ранний извозчик, да еще через два дома убирали конские «яблоки» дворники. Прохожих на улице не было вовсе, и мой внешний вид никого смутить не мог, но все же я на всякий случай застегнул рубашку и запахнул пиджак.
«Что делать? Что?!» — билось у меня в голове.
С момента предыдущей смены личины прошла лишь неделя, и не было никакой уверенности, что сумею вновь воспользоваться своим талантом. Да, у меня оставалась малая толика силы, но ее хватит лишь на заживление пореза или смену формы носа. И в любом случае на подготовку к смене обличья уйдет никак не меньше дня.
Боюсь, полицейские мне такой форы не дадут.
Шутка ли — жестокое убийство известной танцовщицы! Черт, да публика будет рвать и метать. Сыщикам поневоле придется рыть носом землю!
Но даже если я пропаду, это бросит несмываемое пятно на репутацию Софи. После такого клуб можно смело закрывать. Без всех этих закладных еще оставались бы шансы переждать трудные времена, а так — нет, не выплыть.
Это и решило дело. Я понял, что, вопреки всему, не стану убегать и докажу собственную невиновность.
Спятил? Вовсе нет…
Встав со скамейки, я дождался, пока утихнет головокружение, и направился к дворникам. Постовых поблизости не наблюдалось, никто не мог сорвать мой спектакль.
— Дерьмовая работенка! — рассмеялся я, встав на тротуаре.
Дворник с совком выпрямился и зло бросил:
— Проваливай, пьянь!
Я без лишних слов сбил его с ног прямым в подбородок и развернулся к мужичку с мешком. Тот успел врезать первым и рассадил мне нос, потекла кровь. Я не стал срываться и бить в полную силу, просто оттолкнул дядьку от себя, и он, налетев на товарища по несчастью, растянулся на мостовой.
А я поспешил прочь. В спину еще долго летели ругательства и проклятия, но меня они ничуть не задевали. Пропущенный удар будто встряхнул мозги, затянувшая сознание серая хмарь рассеялась, и я вновь начал подмечать разные мелочи и детали.
Отблески встающего солнца на стеклах и дым над далекими заводскими трубами, колыхания занавесок в открытых окнах и шелест листвы, стук подков по булыжной мостовой и далекий треск парового движка. Густой смог и протяжный свист на соседней улице. Спешащие на работу прохожие, постовой на соседнем перекрестке, упоительный аромат свежей сдобы у булочной и специфический запах рыбного рынка.
У рынка меня вновь начало тошнить, и я ускорил шаг. Дыхание немедленно сбилось, ручьями потек пот, по спине на пиджаке расплылось влажное пятно.
Но иду.
Иду, иду, иду…
У задней двери клуба я долго искал по карманам связку ключей, потом дрожащими руками пытался воткнуть нужный в замочную скважину. А только шагнул через порог — и в лицо уставилось дуло револьвера.
— Жан-Пьер? — удивился Лука, опуская оружие. — Ты куда вчера пропал?
Громила слегка подгибал раненую ногу и стоял, опираясь на костыль, но стоял ровно. Больным он больше не выглядел.
— Попал в переплет, — ответил я, уселся на пол и стянул с ног туфли. — Сожги! — потребовал у вышибалы. — И спрячь револьвер, скоро пожалует полиция. Нет, подожди, еще возьми сорочку! Спали ее тоже!
На клумбе под окном комнаты Ольги остались отпечатки подошв, а рубашка была вся в крови, и не стоило давать следствию лишние зацепки. Но и перегибать палку тоже не следовало: если избавиться еще и от брюк с пиджаком, это лишь вызовет ненужные подозрения.
— Это из-за Джузеппе? — встревожился Лука.
— Вовсе нет! Софи у поэта?
— Да. Гаспар отвез ее туда вчера после закрытия. Слушай, Жан-Пьер, кого ты зарезал? Здесь все в крови!
— Не важно! Дверь пока никому не отпирай. И сожги все прямо сейчас! Немедленно!
Громила похромал к лестнице в подвал, а я, перебирая руками по стенке, двинулся в сторону кухни. Вновь навалились слабость и тошнота; слегка отпустило, лишь когда в один присест осушил бутылку сельтерской.
Заперев за собой дверь, я кинул пиджак на кухонную столешницу и разжег газовую плиту. Поставил на огонь объемную кастрюлю с водой и без сил опустился на стул. Немного отдышался и решил сходить к телефонному аппарату, чтобы позвонить Софи, но сразу передумал и остался сидеть на месте. Важнее было избавиться от улик, которые связывали меня с местом преступления.
От папиллярных линий на подушечках пальцев.
Кипяток наконец забурлил, и я резким движением опустил в кастрюлю обе ладони. В первый миг больно не было. Но только лишь в первый миг. А потом нервные окончания полыхнули огнем, меня скрючило, и лишь неимоверным усилием воли удалось оставить руки в кипящей воде. Из глаз потекли слезы, и я до крови закусил губу, отсчитывая нужное время.
Вытяну раньше — ничего не добьюсь, передержу — и попросту сварю пальцы.
Вот дерьмо!
Едва не скинув кастрюлю с плиты, я выдернул из кипятка руки, метнулся к мойке и подставил ошпаренные ладони под бившую из крана струю холодной воды. Легче не стало, навалились тошнота и головокружение, едва удалось устоять на ногах.
Я потянулся к запрятанной где-то глубоко внутри меня силе и направил ее в кисти. Изо рта вырвался сдавленный стон, сваренная кожа принялась отслаиваться, ногти слезли, пальцы распухли и больше не шевелились.
Но образ весельчака и головореза Жана-Пьера Симона по-прежнему жил у меня в голове, понадобилось лишь внести в него минимальные изменения. Воображение и талант сиятельного позволили нарастить кожу, а дальше стали восстанавливаться ногти, и вот это оказалось хуже самой изощренной пытки с вытягиванием из человека жил.
Но я справился. Новая кожа, новые папиллярные линии, новые отпечатки пальцев. А эти омерзительные ошметки на полу — в помойное ведро!
Я попытался сжать кулаки, распухшие и покрасневшие, словно распаренные в горячей ванне, пальцы с трудом, но повиновались. Боль оказалась вполне терпимой.
В дверь постучали, и я рявкнул:
— Да?
— С тобой все в порядке? — обеспокоенно спросил Лука.
— Все отлично! — крикнул я, прихватил пиджак и бутылку сельтерской и вышел в коридор.
— Уверен? — усомнился вышибала. — Во что ты вляпался?
— Ты этого не должен знать. Проклятье! Я и сам этого еще не должен знать! — ответил я и зашлепал босыми ногами по холодному полу, направляясь в фойе. Громила на своем костыле заскакал следом.
В гардеробе был телефон, я развернул его к себе, но в глазах все двоилось, да и пальцы едва шевелились, крутить ими диск было сущим мучением.
— Звони Софи! — потребовал я тогда у Луки.
Громила достал из кармана пиджака мятый листок, выложил его перед собой и принялся набирать номер. А я приложился к бутылке с сельтерской. Минеральная вода подействовала самым благоприятным образом. Отступила тошнота, прошла сухость во рту.
Когда на другом конце провода сняли трубку, Лука попросил пригласить к телефону госпожу Робер и сообщил мне:
— Сейчас подойдет.
Я забрал у него трубку, дождался ответа и сразу перешел к сути:
— Салют, кузина! Со мной все хорошо, но нужен адвокат. Пришли своего поверенного в клуб прямо сейчас.
— Что случилось? Куда ты вчера подевался? Зачем тебе адвокат?! — немедленно засыпала меня вопросами Софи.
Я даже ничего слушать не стал.
— Сама в клубе сегодня не появляйся, — потребовал у кузины. — Только после моего звонка. И поторопи мэтра…
На улице послышалось стрекотание порохового движка, Лука переместился к окну и сообщил:
— Легавые пожаловали.
Я кинул трубку на рычажки и попросил:
— Дверь не открывай, тяни время.
Схватив пиджак, я заскочил в служебный коридор, отпер дверь костюмерной и быстро подобрал там себе сорочку. Найти новую обувь оказалось сложнее, в результате остановил выбор на лакированных туфлях. Те были узкими и немного жали, но особого дискомфорта при ходьбе не доставляли. Сойдет.
Когда я полез в карман брюк за носками, то наткнулся на трусы, пришлось переодеваться. К счастью, Лука все это время держал оборону и переругивался через дверь с прибывшими по мою душу полицейскими.
— А ордер? — вопрошал вышибала. — Есть у вас ордер? Нет ордера? Ариведерчи!
Констебли ожидаемо грозили всеми возможными карами, а заодно предупреждали, что черный ход взят под наблюдение и мимо них там и мышь не проскочит. Удивительно, но они даже не пытались выяснить имя охранника, провожавшего танцовщицу после работы, оно уже было им известно. На улицу вызывали именно Жана-Пьера Симона.
Лука посматривал на меня с все возрастающим удивлением, а я заранее выложил из карманов бумажник, блокнот, кастет и пистолет, уселся на стул и спокойно попивал сельтерскую в ожидании прибытия адвоката. Наконец громила не выдержал и негромко спросил:
— Это точно не из-за Джузеппе? На улице целый взвод!
— Из-за Джузеппе они бы уже вломились внутрь без всякого ордера, так? — усмехнулся я в ответ. Да и сейчас нам не вынесли дверь наверняка исключительно из-за предупреждения местных полицейских о высоких покровителях «Сирены».
Как бы то ни было, арест откладывался.
А потом из остановившегося у клуба экипажа выбрался важный темноволосый господин в дорогом костюме. Был мэтр Готар высоким и широкоплечим, но из-за сидячей работы заметно обрюзг, хоть и пытался по мере сил молодиться и даже подкрашивал седину.
— Расступитесь! — потребовал адвокат. — Уважаемые, прошу вас, освободите дорогу!
Сыщик в штатском и не подумал посторониться, но служебная карточка адвоката заставила его скривиться и отойти от лестницы.
Наблюдавший за происходящим в окно Лука негромко рассмеялся, а вот мне было не до смеха. Нечему радоваться, когда тебя собираются арестовать по обвинению в убийстве. Пусть дело и рассыплется, будто карточный домик, но могут ведь до участка и не довести.
Мэтр Готар поднялся на крыльцо и повысил голос:
— Господа! Будьте любезны открыть дверь! — Он тут же обернулся и потребовал у полицейских: — Назад, уважаемые! Отступите назад!
— Мы должны произвести арест!
— Для этого достаточно одного человека! Мы ведь не хотим, чтобы кто-нибудь пострадал?
Констебли переглянулись и отступили, на крыльцо поднялся тот самый тип в штатском.
— Посоветуйте клиенту не усугублять ситуацию! — потребовал он и рявкнул: — Отоприте уже эту чертову дверь!
Полицейские у броневика поудобней перехватили дубинками, а кто-то даже нацелил на клуб карабин, поэтому я не стал медлить и кивнул Луке.
— Давай!
Вышибала отпер замок и приоткрыл дверь, тогда я высунул на улицу пустые руки и крикнул:
— Сдаюсь!
Полицейский в штатском медлить не стал, ловко обогнул адвоката и защелкнул у меня на запястьях стальные браслеты.
— Жан-Пьер Симон! — с выражением произнес он после этого. — Вы арестованы по обвинению в убийстве Оливии Пети, так же известной как Ольга Орлова!
Дальше все прошло быстро, просто и обыденно. Меня погрузили в броневик и повезли в Ньютон-Маркт. Изрядно озадаченный мэтр Готар покатил на своем экипаже следом. Детектив-сержант криминальной полиции наотрез отказался отвечать на его вопросы и посоветовал обратиться за разъяснениями к некоему инспектору Остриджу.
Имя это показалось смутно знакомым, но голову словно набили ватой; вспомнить, где и при каких обстоятельствах слышал его раньше, не удалось. Да и не пытался особо. Просто сидел на боковой лавочке, стиснутый с двух сторон дюжими констеблями, и бездумно смотрел в зарешеченное окошко в противоположном борту броневика.
Изредка меж крыш домов там мелькало небо, это успокаивало. Но одновременно и пугало. Вдруг дальше только и буду смотреть на него через решетку?
На улице броневик останавливаться не стал и заехал в просторный подвал Ньютон-Маркта, весь залитый ослепительным светом электрических ламп. Оттуда меня провели в помещение для задержанных и заперли в отдельную клетку. Наручники снимать не стали.
Причина заминки выяснилась очень быстро: вскоре появился мэтр Готар, и уже в его присутствии у меня изъяли всю одежду и обувь, предоставив взамен полосатую арестантскую робу. Адвокат остался согласовывать список изъятого, а я вновь обзавелся блестящими браслетами и отправился на оформление. Первым делом у меня, перепачкав пальцы черной тушью, сняли отпечатки, затем измерили рост и сделали снимки анфас и в профиль. После этого отвели в камеру для допросов.
Инспектор Остридж оказался невзрачным господином, невысоким и тщедушным. Жиденькие светлые волосы были зачесаны на прямой пробор, глаза казались влажными на вид и масляно блестели. Время от времени инспектор промакивал их платочком.
Меня усадили за массивный стол с прикрученными к полу ножками и приковали руки к его железным дужкам.
— В этом нет никакой необходимости! — возмутился мэтр Готар, который с боем выбил разрешение присутствовать при допросе.
Инспектор проигнорировал это замечание, взглянул на часы и продиктовал дату и время допроса полицейскому клерку за конторкой в углу. Затем сыщик с усмешкой произнес:
— Господин Симон, вам известно, что чистосердечное признание засчитывается при вынесении приговора?
— Повесят один раз, а не два? — негромко пошутил мэтр Готар.
Инспектор Остридж зло глянул на адвоката и потребовал:
— Прошу воздержаться от неуместных замечаний, мэтр! — Он вновь промокнул глаза платочком, убрал его в карман и пристально уставился на меня. — Следствие располагает неопровержимыми доказательствами вашей виновности, господин Симон! Давайте не будем все усложнять! Да вы ведь вызвали адвоката еще до прибытия констеблей! Это ли не признание вины?
Моргавшая под потолком лампа светила прямо в глаза, и у меня началась мигрень, но я собрался с мыслями и с тяжелым вздохом произнес:
— Я вызвал мэтра Готара, поскольку действительно намеревался сделать признание…
Адвокат откашлялся, привлекая мое внимание, а инспектор Остридж так и подался вперед.
— Продолжайте! — попросил он, расплываясь в довольной в улыбке.
И я продолжил.
— Сегодня утром я подрался с двумя дворниками и, возможно, сломал одному из них челюсть.
— Вы что?! — выпучил сыщик от изумления глаза.
— Побил дворников, — повторил я признание. — И один из них, к слову, рассадил мне нос. Видите, как он опух?
— Молчать! — рявкнул инспектор, и мэтр Готар посчитал нужным вмешаться.
— Вы требовали признания, вы его получили, — отметил он. — Будете предъявлять обвинение по этому эпизоду?
Инспектор Остридж встал и навис над столом.
— Жан-Пьер Симон! — объявил он. — Следствием установлено, что вечером шестого сентября одна тысяча восемьсот восьмидесятого года вы проводили убитую до пансиона «Старый клен», где она снимала комнату, и у нас есть свидетели! Мы пригласили для опознания госпожу Ховард, хозяйку…
— В этом нет нужды! — перебил я полицейского. — Я действительно провожал Ольгу вчера. В этом и заключается моя работа. Заключалась…
— Запиши! — приказал инспектор клерку и взглянул на адвоката: — Нет возражений, мэтр?
Тот лишь развел руками, тогда сыщик ткнул в меня пальцем.
— Впоследствии вы через открытое окно проникли в комнату госпожи Пети и зверски убили ее в собственной постели!
— Полегче, мсье! — возмутился я. — Ничего такого не было!
— Попрошу воздержаться от бездоказательных инсинуаций! — поддержал меня мэтр Готар.
Инспектор не стал дальше действовать нахрапом и мягко улыбнулся.
— На вашей одежде обнаружена свежая кровь. Как вы это объясните?
Я указал на свой припухший нос, а мэтр Готар закатил глаза и напомнил:
— Мой подзащитный уже упоминал об инциденте, в результате которого одежда оказалась испачкана его кровью, а также, вероятно, кровью третьих лиц. К убийству это не имеет никакого отношения.
Инспектор Остридж позволил себе скептическую ухмылку.
— Где и когда случился этот… инцидент?
— Сегодня около пяти утра на улице Извозчиков.
— Мы проверим, — пообещал сыщик, расстегнул стоявший на полу саквояж и выложил на стол бумажный пакет для улик. — Для протокола: вам знаком этот предмет? — поинтересовался он, вытряхивая на столешницу разложенный стилет.
Нож покрывали засохшая кровь и серый порошок для снятия отпечатков пальцев, но и герб рода Гетти, и затейливый вензель на больстере были прекрасно различимы.
Мэтр Готар предостерегающе вскинул руку; я не обратил на его жест внимания и с обреченным вздохом признал:
— Знаком.
— Это ваш нож?
— Я пользовался им какое-то время.
Инспектор впился в меня пронзительным взглядом.
— Вчера он был у вас?
Резкий вопрос не сбил меня с толку, я спокойно покачал головой.
— Нет, он пропал несколько дней назад.
— Пропал?
— Пропал.
— Очень удобно придумано! — заулыбался Остридж. — Рассчитываете столь примитивной ложью объяснить наличие ваших отпечатков на орудии убийства? Не выйдет! Ни один суд не поверит этой выдумке! Обратите внимание: на ноже — кровавые следы. Отпечатки свежие! И очень скоро экспертиза подтвердит, что они принадлежат вам!
Я откинулся на жесткую спинку стула и улыбнулся.
— Тогда подождем результатов экспертизы.
Инспектор Остридж вернул нож в пакет и обратился к адвокату.
— Мэтр Готар, у меня пока больше нет вопросов к обвиняемому. Допрос окончен.
— И что дальше?
— Дальше его поместят в камеру предварительного заключения, а как только криминалисты дадут заключение по отпечаткам, вашему клиенту будет предъявлено официальное обвинение в убийстве. Советую сознаться во всем прямо сейчас!
— Не виновен, мсье! — объявил я.
— Слышите? — хмыкнул мэтр Готар и спросил: — Когда будет готова расшифровка допроса? Я хочу прочитать ее, прежде чем мой клиент хоть что-либо подпишет.
— Это не займет много времени, — пообещал Остридж и постучал в дверь.
Караульный в коридоре распахнул ее и выпустил из камеры адвоката и полицейского стенографиста. Инспектор Остридж вышел следом, но почти сразу вернутся и встал у меня за спиной. Не успел я и глазом моргнуть, как шея оказалась зажата в борцовском захвате.
Хватка у инспектора была на удивление сильной, высвободиться из нее в подобных обстоятельствах не сумел бы и Лука. Я задергался, попытался наклониться к столу, но тщетно. Очень быстро в глазах посерело, зазвенело в ушах, сознание заскользило в бездонную яму забытья.
— Ты мне все расскажешь! — прошипел Остридж. — Все расскажешь, сволочь!
Откуда-то, будто из другого мира, послышался звук распахнувшейся двери, и тут же рыкнул инспектор:
— Что еще?!
Хватка ослабла, беспамятство начало отступать.
— Чем это вы тут занимаетесь, Остридж? — полюбопытствовал кто-то. Насмешливый голос был мне, несомненно, знаком, но в ушах шумело слишком сильно. Я его не узнал.
— Провожу дознание, Моран. Что же еще? — ответил сыщик и наконец меня отпустил.
Я уткнулся лбом в столешницу, да так и остался лежать, не в силах выпрямиться на стуле.
— Вы что-то хотели? — холодно спросил инспектор Остридж после этого.
— Решил занести вам заключение криминалистов по отпечаткам пальцев, — прозвучало в ответ.
— Ах, дьявол! Дайте же его сюда!
Сыщик выбежал из-за стола и зашуршал бумажными листками. Тут я сумел наконец отлипнуть от стола и растянул губы в улыбке:
— Добрый день, мсье Моран!
— Добрый день, Жан-Пьер, — отозвался инспектор.
Остридж оторвался от заключения и удивленно спросил:
— Вы знакомы?
— Господин Симон проходит по одному из моих дел свидетелем, — пояснил Бастиан Моран, не вдаваясь в детали.
— Да? Ну да не важно, — инспектор Остридж вдруг взвился, будто ужаленный. — Что?! Этого не может быть! Здесь какая-то ошибка!
— Что такое? — участливо поинтересовался Моран.
— Отпечатки не совпадают! Но этого просто не может быть!
Бастиан Моран пожал плечами.
— Выходит, ты взял не того.
— Этого не может быть! — рявкнул сыщик и встряхнул листами. — Ты специально, да? Вздумал подменить отчет?
Моран шагнул к коллеге и заглянул ему в глаза.
— А зачем мне это делать, Остридж? — поинтересовался он очень мягко и спокойно, но прозвучало в его голосе нечто такое, от чего по спине побежали мурашки.
Полицейский лишь казался изысканным и утонченным, на деле под личиной беззаботного франта скрывался тот еще живоглот. И Третий департамент — это всегда Третий департамент.
Инспектор Остридж стушевался, кинул листки на стол и полез за носовым платком.
— Простите, Моран, — извинился он, промокая глаза. — Просто вырвалось. Нервы.
— Бывает.
— Но я знаю, что это он! Я знаю это!
— Все мы порой совершаем ошибки, — мягко улыбнулся Бастиан Моран.
Но сыщик упрямо покачал головой.
— Не в этот раз! Я знаю, что это был он! Знаю! — Остридж ткнул в меня пальцем и шагнул к двери. — Я потребую провести повторную проверку!
— Не трудитесь, я уже сделал это за вас, — усмехнулся инспектор Моран. — Отпечатки не совпадают. И да, здесь не отпечатки жертвы, я попросил проверить и это тоже. Признаюсь, случай меня весьма… заинтриговал.
— Это какая-то чудовищная ошибка!
— Увы, Остридж, подозреваемого вам придется отпустить, — вновь смягчил тон Бастиан Моран. — Отпечатки на орудии убийства ему не принадлежат. Следы на клумбе под окном не совпадают с изъятой при задержании обувью. Да и самого задержанного на месте преступления никто не видел. Адвокат не оставит от ваших аргументов и камня на камне, на таких основаниях Ле Брен не даст санкцию на продление ареста.
Остридж взглянул на собеседника с плохо скрываемой ненавистью и резонно отметил:
— Вы чертовски хорошо осведомлены о деталях дела, Моран! Успели просмотреть материалы?
— Как уже говорил, — столь же недобро улыбнулся в ответ инспектор, — у меня есть в этом деле свой интерес.
— Я доведу расследование до конца!
— Нисколько не сомневаюсь. Но сейчас мне нужно побеседовать с господином Симоном по другому делу.
— Могу узнать, по какому именно? — прищурился Остридж. — Если это, конечно, не секрет?
— Можете, — рассеянно кивнул Моран. — Какие могут быть секреты? Вы и сами проходите по нему свидетелем…
О черт! Я вдруг вспомнил, при каких обстоятельствах слышал это имя раньше. Остридж был начальником вломившегося в клуб детектива-сержанта!
Сыщик скривился, будто надкусил лимон, кинул на стол кольцо с ключами от наручников и молча вышел в коридор, но я не ощутил от этого ровным счетом никакого облегчения. Показалось вдруг, что в мой идеальный план вкрался некий досадный просчет…
Вопреки опасениям, поначалу все пошло неплохо. С меня сняли наручники, вернули изъятую после задержания одежду и даже позволили сменить на нее полосатую тюремную робу. Но не отпустили.
У инспектора Морана и в самом деле были на меня какие-то планы.
— Это не займет много вашего драгоценного времени, дорогой Жан-Пьер, — с нескрываемой иронией сообщил он, когда мы в сопровождении дюжего конвоира отправились куда-то вглубь Ньютон-Маркта по коридору, освещенному безумно резким сиянием электрических ламп.
Здание штаб-квартиры полиции метрополии занимало целый квартал да еще уходило на несколько этажей под землю, и бродить по нему можно было неделями напролет, но инспектор слишком сильно ценил свое время, чтобы устраивать мне столь продолжительную экскурсию. Мы погрузились в лифт, тот дрогнул и начал спускаться куда-то в подвал.
— Удивительно дело, — улыбнулся вдруг Бастиан Моран, — с чего это Остридж взял, что на ноже непременно окажутся ваши отпечатки пальцев, а? Как думаете, Жан-Пьер?
Мне гадать об этом совершенно не хотелось, и я буркнул:
— Банальная зашоренность, мсье.
Инспектор в ответ на мои слова выразительно изогнул бровь, но не стал разбивать это предположение в пух и прах и промолчал.
В следующий раз нарушил тишину полицейского управления уже я сам.
— Куда мы идем, мсье? — спросил я.
Инспектор лишь улыбнулся.
— Немного терпения, друг мой.
Коридор привел нас к просторному помещению, вход в которое перегораживала металлическая решетка, судя по внешнему виду — титановая. Караульный за ней проверил документы Морана и лишь после этого отпер замок. Конвоир остался в коридоре, мне же пришлось последовать за инспектором в комнату, стены, пол и потолок которой оказались обшиты листами алюминия. Ослепительно сияли электрические лампы, тут и там темнели проемы с раструбами огнеметов, непонятными форсунками и ствольными блоками крупнокалиберных пулеметов.
У меня мурашки по коже побежали, а вот Бастиан Моран как ни в чем не бывало направился к высоким воротам. Те были снабжены сразу несколькими электроприводами, но ради двух человек их задействовать не стали. Второй караульный сделал запись в журнале регистрации посетителей и несколько раз провернул штурвал на дополнительной дверце, а потом с натугой распахнул ее, позволяя нам пройти внутрь. Оценив толщину броневого листа и габариты запоров, я шагнул вслед за инспектором с откровенной опаской, но ничего необычного в небольшом помещении не оказалось.
Просто тамбур. В противоположную стену были вмонтированы ворота — близнецы тех, что остались за спиной, под потолком светился зарешеченный плафон, у стены притулился стол с однотипными электрическими фонарями. Обычные металлические коробки с ручкой сверху и зеркальным рефрактором посередине.
Бастиан Моран взял один из них и указал на дверь.
— Прошу…
Я ухватил холодные металлические рукоятки штурвала, в несколько оборотов отомкнул запоры и потянул на себя. Дверца поддалась неожиданно легко, в тамбур хлынул морозный воздух.
Инспектор включил фонарь, и его луч рассек темноту просторного помещения, скользнул по ячейкам в стене, трубам системы охлаждения, непонятным люкам в полу и металлическим коробам, отдаленно напоминавшим саркофаги.
Впрочем, саркофагами они и оказались…
— Что это за место? — спросил я, ежась от холода и колючего присутствия разлитого в воздухе электричества, а еще — из-за неуютной темноты вокруг и неприятного запаха.
— Полицейский морг, — оповестил меня Бастиан Моран.
— К чему тогда все эти меры предосторожностей?
— Полагаете, мертвые не кусаются? — усмехнулся полицейский. — Увы, это не так.
В голове зазвучали призрачные шепотки, как всякий раз бывало, когда поблизости проезжал броневик спецотдела, только теперь голоса твердили без остановок одно-единственное слово. Я мог бы прислушаться и разобрать его, но вместо этого тряхнул головой, прогоняя наваждение, и поспешил за инспектором. Тот привел меня к одному из столов, на котором замерло накрытое простыней тело. Судя по всему, покойника положили сюда специально для нас.
Я весь так и подобрался.
Кто? Кто это?
Неужели Большой Джузеппе? Но как они узнали?!
Да нет же, бред! Наверняка это тело Ольги, но на кой черт…
Бастиан Моран включил висевшую над столом лампу и откинул простыню с головы и торса покойника, который оказался молодым человеком, подтянутым и крепким. Привели его в морг отнюдь не хвори — одна отметина пулевого отверстия темнела под левой ключицей, другая чернела засохшей кровью посреди лба.
Белое, словно вылепленное из воска лицо показалось смутно знакомым. Я точно уже видел его раньше, только никак не мог припомнить, где и когда. Мешала мигрень, отвлекали призрачные шепотки.
Я помнил покойника, но вспомнить его не мог.
Парадокс!
— Что скажете? — поинтересовался Бастиан Моран.
Я вздохнул.
— Простите, мсье. Я сегодня крепко получил по голове и, наверное, не слишком хорошо соображаю, но кто это такой и по какой причине вы сочли необходимым показать мне его тело?
— Никогда не встречали его раньше?
— Первый раз вижу, — без зазрения совести соврал я и поежился. — Это все, мсье Моран? Здесь прохладно, знаете ли…
— Вас не интересует, кто это такой?
— Нет, мсье. Я по природе нелюбопытен.
Бастиан Моран посмотрел на меня и улыбнулся.
— И все же я вас просвещу. Это детектив-констебль Фредерик Гросс. Именно его на прошлой неделе оглушил Пьетро Моретти, после чего завладел табельным револьвером и застрелил двух полицейских.
— Сами напросились! — невольно вырвалось у меня, и, желая сгладить впечатление от резкого высказывания, я спросил: — Так что же стряслось с этим вашим Гроссом?
Я замер, пораженный неожиданной догадкой, но, по счастью, Бастиан Моран в этот момент смотрел на покойника и ничего не заметил.
— С моим Гроссом? Ну-ну… — хмыкнул инспектор. — Позавчера его нашли застреленным неподалеку от вашего клуба. Странное совпадение, не находите?
— Не нахожу, — покачал я головой, чувствуя, как разом взмокла спина.
Позавчера! Два пулевых ранения: одно в грудь, другое в голову!
Так я добил не кого-то из подручных Большого Джузеппе, а детектива-констебля Фредерика Гросса! Сицилийцы не имели никакого отношения к нападению на Софи!
Вот дьявол!
— Вы будто побледнели, — отметил инспектор Моран. — С вами все в порядке?
— Здесь холодно, мсье. Можем продолжить где-то еще?
— Надолго вас не задержу, — не сдвинулся с места Бастиан Моран, которого холод, казалось, нисколько не беспокоил. — Я опросил Гросса только раз, непосредственно после гибели его коллег. Он показался слегка не в себе, и я не придал значения некоторой расплывчатости его ответов, намереваясь уточнить их впоследствии. Но в дальнейшем обнаружилось, что детектив-констебль меня определенным образом избегает. Не являлся на допросы, съехал с квартиры. А потом его и вовсе обнаружили застреленным неподалеку от места совершения первого преступления. Вам не кажется это странным?
— Все это дело — одна большая странность, — поморщился я в ответ. — Вы ведь так и не нашли Пьетро Моретти?
— Полагаете, здесь замешан художник? — изогнул бровь инспектор и полез в карман за сигаретами, но сразу опомнился и закуривать в морге не стал. — Но видите ли, Жан-Пьер, обстоятельства обнаружения тела свидетельствуют о том, что погибший намеревался совершить наказуемое законом деяние. Ограбление или даже похищение человека.
— О чем вы? — разыграл я неведение.
— Его лицо закрывал платок, а рядом обнаружили угнанный за день до того фургон. Как думаете, на кого могло готовиться нападение?
— Понятия не имею.
— А я думаю — имеете, — растянул Бастиан Моран бледные губы в механической улыбке. Теплоты в ней было примерно столько же, сколько в безжизненном теле на прозекторском столе. — Первый раз жертвой стала ваша кузина, — продолжил инспектор, — логично предположить, что и во второй раз нападение планировалось совершить именно на нее.
— Сомнительное предположение, — прямо ответил я, поскольку никаких доказательств у собеседника не было и быть не могло.
Впрочем, Бастиан Моран иного ответа и не ожидал. Он рассмеялся и спросил:
— Где вы были позавчера вечером? — Но тут же взмахнул рукой. — Нет, не отвечайте. У вас наверняка имеется алиби, а значит, мне волей-неволей придется его проверить. Когда, уверен, оно окажется липовым, я буду вынужден дать этому делу ход. Ну а пока мои предположения остаются на уровне догадок, у нас имеется пространство для маневров.
Прозвучала эта тирада угрожающе, да я на этот счет и не обольщался — завуалированной угрозой она и была.
— Зачем вы привели меня сюда? — выдохнул я облачко белесого пара в сторону собеседника.
Бастиан Моран театральным жестом обвел рукой темное помещение и предупредил:
— Это одно из немногих мест, где можно говорить, не опасаться посторонних ушей. Слышали о клетке Фарадея? Так вот, весь этот морг — огромная клетка Фарадея, только слегка усовершенствованная…
— Ближе к делу! — потребовал я, едва сдерживаясь, чтобы не плюнуть на все и не рвануть к выходу.
Темнота сгустилась, жгла холодом и давила. Призрачные голоса звучали в голове все пронзительней, не обращать на них внимания уже не получалось. Еще и мигрень…
Инспектор Моран многозначительно улыбнулся и зашел издалека:
— Я поспрашивал людей, хорошо знавших супруга вашей кузины, и знаете, что удивительно? Всех их в бесследном исчезновении графа Гетти печалит лишь невозможность помочиться на его могилу. Это многое говорит о человеке, не так ли?
— Дальше, мсье! Переходите сразу к сути!
— Нет, граф умел ладить с нужными людьми, этого никто не отрицает. У сильных мира сего он пользовался репутацией человека слова и считался чертовски обаятельным… как бы точнее выразиться… бонвиваном, но это было лишь фальшивой личиной. А ведь в его клуб, бывало, захаживал сам герцог Логрин! На минуточку — регент империи на тот момент!
Я обхватил себя руками и поторопил собеседника.
— Быстрее, умоляю вас!
— Граф Гетти оказался столь нечистоплотен и недальновиден, что начал собирать компромат на своих высокопоставленных друзей.
У меня похолодело в груди.
— С чего вы взяли? Кто вам такое сказал?!
— Он сам сказал, — спокойно ответил Моран. — Незадолго до своего исчезновения граф предъявил определенному кругу лиц ультиматум: либо они выплачивают отступные, либо тайное станет явным.
— Полагаете, его убрали из-за сомнительных снимков?
Бастиан Моран рассмеялся.
— Сомнительных снимков? Вовсе нет! Не имеет никакого значения, с кем из певичек спит маркиз Арлин, это не волнует даже его собственную супругу. Нет, в случае огласки обыватели примутся смаковать детали, и кое-кому придется расстаться с синекурой, но очень скоро газетчики найдут новую жертву, а герои позабытых скандалов объявятся на новых постах. — Инспектор шагнул ко мне, сдвигаясь из круга света, и глаза его враз стали непроницаемо-черными. — Будь дело в снимках, полагаю, графу бы просто заплатили.
— Тогда в чем, по-вашему, дело? — спросил я без всякой охоты, лишь потому, что должен был это спросить.
Инспектор посмотрел на меня с нескрываемым сомнением.
— А вы не знаете?
— Нет! Я же не провидец!
— Возможно, возможно, — задумчиво кивнул сыщик, отвернулся к прозекторскому столу и накрыл покойника простыней. — Два года назад герцог Логрин устроил в «Сирене» несколько приемов для своего ближайшего окружения. На них присутствовали тогдашний министр юстиции Стефан Фальер, маркиз Арлин, некие предприниматели из Нового Света…
— Два года назад? — вскинулся я.
— Незадолго до провалившейся попытки переворота, — подтвердил Бастиан Моран, — после которого герцога превратили в соляной столб, а министр юстиции пустил себе в лоб пулю. Но остальные участники тех злосчастных встреч здравствуют и поныне, хоть обсуждались там такие вещи, за одно недонесение о которых положена высшая мера наказания.
Возникло подозрение, кем именно боялся быть услышан полицейский, и это предположение заморозило куда сильнее холода морга.
— Если там обсуждалась подготовка к перевороту, — произнес я, собираясь с мыслями, — то что такого мог раздобыть граф Гетти? Обязательства, подписанные кровью?
— Вы мыслите категориями прошлого века! — фыркнул Моран. — Нет, граф шел в ногу с наукой. Он использовал фонограф. Это аппарат для записи звука на восковые валики.
Я присвистнул.
— Граф записал разговоры заговорщиков? О-хо-хо…
Бастиан Моран кивнул.
— И возникает вопрос: где эти валики сейчас.
— Если графа прикончил кто-то из заговорщиков, то записи давно уничтожены! — объявил я с беспечным видом.
Уничтожены, это точно. Софи никогда ни о каких валиках не упоминала, а она не стала бы скрывать от меня такие подробности. Или же — стала?
Полицейского мое предположение нисколько не удивило.
— Все так и решили, — кивнул он. — Но не так давно появились слухи о том, что кто-то подыскивает на них покупателей.
— Именно на валики?
Бастиан Моран покрутил головой.
— Нет, — признал он после недолгой заминки. — Это просто слухи, никакой конкретики. Кто-то говорит о снимках, кто-то — о неких бумагах. Кто-то уже мертв и ничего не говорит. Но порядок цифр всегда примерно одинаков: от полумиллиона до семисот тысяч франков. Это не та сумма, которую заплатят за испорченную репутацию! Но когда речь идет о жизни и чем-то даже большем…
— Чем-то большем?
— Ее величество обратила герцога Логрина в соляной столб, но, поговаривают, он до сих пор находится в сознании. Как думаете, каково это — стоять под открытым небом и ощущать, как с каждым дождем твое тело размывается и уносится прочь?
Я поморщился, хоть за герцога Логрина нисколько и не переживал. Просто знал, что собеседник заблуждается, но не мог указать ему на ошибку в рассуждениях.
Никто не пытался продать компромат на членов клуба. Это Анри Фальер невольно ввел всех в заблуждение, напустив туману при попытке подыскать покупателей на бумаги Рудольфа Дизеля.
Ничего этого я объяснять собеседнику не стал. Просто не видел смысла еще больше затягивать наш и без того уже затянувшийся разговор. Вместо этого спросил:
— И что заставило вас поделиться этим знанием со мной?
О нет! Я вовсе не был столь наивен, что действительно хотел узнать ответ на этот вопрос. Но какой у меня оставался выбор?
Бастиан Моран загадочно улыбнулся. Холод морга пронял и его: холеное бледное лицо сравнялось цветом с воском, в нем не осталось ни кровинки, словно у одного из здешних покойников.
— Разговоры о продаже компромата начались два месяца назад. Согласно пограничным отметкам примерно тогда же вы прибыли в Новый Вавилон.
Мне стало нехорошо. Дьявол! Да я перепугался до полусмерти! Ведь если беседа продолжится в том же духе, очень скоро я окажусь в одной из стенных ниш! Морг — это ведь место для покойников, так?
Голоса в голове сделались невыносимо визгливыми, но я в ответ на завуалированное обвинение лишь улыбнулся и выставил перед собой растопыренную пятерню.
— У меня в руке, — произнес я театральным шепотом и стиснул пальцы, — жизнь многих влиятельных и богатых людей. Стану я вовлекать в это дело посторонних и пытаться перепродать доказательства их вины? Нет, мсье! Не стану. Я пойду прямым путем. Потребую немного, по их меркам, но мне этого хватит до конца дней. Возьму половину, договорюсь о следующей встрече и не приду на нее. Исчезну.
Инспектор кивнул.
— Думаю, так бы вы и поступили, Жан-Пьер. Идея продать компромат могла прийти в голову кому-то куда более осторожному. Возможно, вашей кузине?
— Я бы знал!
— Вы с ней столь близки? — разыграл удивление Бастиан Моран. — Впрочем, даже знай вы об этом, мне бы ничего не сказали, ведь так?
Я лишь пожал плечами. Оспаривать утверждение собеседника было попросту глупо.
— Вот видите! — развел руками сыщик. — Скажу прямо: мне нужны валики. И чем раньше я получу их, тем будет лучше для всех. Когда сильные мира сего теряют терпение, ничем хорошим это обычно не заканчивается. Люди напуганы. Не стоит заставлять их терять голову от страха. Вашей кузине повезло, что она до сих пор жива.
И вновь у меня не возникло никакого желания оспаривать утверждение собеседника. Действительно повезло. Кто бы ни прислал в клуб полицейских, едва ли он приказал оставить Софи в живых после того, как те получат желаемое. Не важно, шла речь о снимках, бумагах изобретателя или валиках с разговорами заговорщиков.
— Как вы намереваетесь поступить с записями, мсье? — спросил я, просто чтобы прощупать почву.
Бастиан Моран подступил вплотную и заглянул в глаза.
— Уверены, что хотите знать?
— Нет, мсье, — пошел я на попятный. — В любом случае у меня их нет, и я не знаю, где бы они могли быть.
Инспектор Моран не стал выражать сомнение в моих словах. Он был выше этого.
— Найдите их! — потребовал полицейский. — Найдите или я буду вынужден умыть руки!
— Сделаю, что могу, — пообещал я. И удивительное дело — пообещал от чистого сердца. Если записи и в самом деле существуют, они опасней нитроглицерина, опасней ошибки в формуле призыва демона. Только коснись их — и окажешься между двух жерновов.
Бастиан Моран внимательно посмотрел на меня и растянул в улыбке посиневшие от холода губы.
— Большего я от вас требовать и не могу, — сказал он, и в воздухе явственно повисло не произнесенное им слово «пока».
Из Ньютон-Маркта меня выпустили через служебный вход. Просто выставили на задворки и захлопнули за спиной дверь. Мэтр Готар давно уехал, и я оказался в каком-то темном переулке без единого сантима в кармане.
Но лучше уж так, чем остаться на полном довольствии в камере.
Я вздохнул и поплелся по узенькой улочке в обход громады полицейской штаб-квартиры. Вскоре послышались хлопки пороховых движков; навстречу проехал один броневик, за ним другой. На меня стражи порядка не обратили ни малейшего внимания, я вышел к главному ходу и с блаженной улыбкой запрокинул голову, подставляя лицо солнцу.
Хорошо! Тепло и над головой небо — чего еще пожелать для полного счастья?
Разве что хотя бы полфранка…
Я с обреченным вздохом посмотрел на палатку с газированной водой, отвернулся и понуро зашагал по Ньютонстраат. В голове с каждым шагом вспыхивала пронзительная боль, безумно ломило виски и за глазами, но на свежем воздухе мигрень понемногу начинала отступать.
Когда по дороге попался поворот на тенистую аллею, я не стал срезать напрямик к площади Ома и отправился дальше по освещенному солнцем тротуару. Хоть немного отогреюсь…
Ирония судьбы, но уже на следующем перекрестке меня натуральным образом бросило в жар.
— Покупайте «Столичные известия»! — вопил продававший там газеты паренек. — Грозит ли столице война банд? Дерзкое убийство в Итальянском районе и перестрелка в Китайском квартале — звенья одной цепи или совпадение? Также в этом номере: визит ее величества в лекторий «Всеблагого электричества» из-за протестов отменен не будет! Тесла и Эдисон — уже в Новом Вавилоне!
При обычных обстоятельствах я бы попросту купил газету, а так без спроса взял верхнюю из стопки и открыл криминальную хронику. Паренек глянул снизу вверх, но оценил потрепанный и недобрый вид и протестовать против самоуправства не стал.
— Благодарю, — буркнул я, возвращая газету на место.
Вчера не случилось ни ошибки, ни промаха — Большой Джузеппе был убит на месте. Его люди сгоряча сунулись в Китайский квартал и устроили там заварушку, немного постреляли и убрались до прибытия полиции.
Только едва ли дело этим ограничится…
Хотя убийство Джузеппе у меня никакого сожаления не вызывало. Да — ошибся, но сицилийцы сами напросились, никто не заставлял их влезать в наши дела.
Я опустил пониже козырек кепки, ссутулился и поспешил в клуб, стараясь не обращать внимания на стук колес проносившихся мимо паровиков, который, подобно пулеметным очередям, разносил мою многострадальную голову в клочья. После поворота на площадь Ома стало тише, но залихватский свист извозчиков, гудки клаксонов, цокот копыт по мостовой, крики и ругань никуда не делись.
А у меня мигрень.
Дьявол забери вас всех!
На подходе к «Сирене» я внимательно изучил перекресток, не углядел никого подозрительного, перебежал через дорогу и быстро поднялся на крыльцо. Только постучал — и сразу распахнулась дверь. Гаспар прижался к стене, явно не желая, чтобы его видели с улицы, и резко бросил:
— Заходи!
Антонио и Лука тоже оказались в фойе. У красавчика из-под газеты торчал ствол револьвера; раненый громила стоял у гардероба, тяжело опирался на костыль и держал свободную руку в кармане.
Я переступил через порог, прикрыл за собой дверь и спросил, задвигая засов:
— Ты чего прячешься, Гаспар?
— Китайцы тут днем крутились, — пояснил испанец и запахнул пиджак, скрывая засунутый за пояс «Веблей». — Сбежал, что ли?
— Отпустили.
Антонио рассмеялся.
— Серьезно? Ты зарезал Ольгу, а тебя даже не арестовали?
— Если бы я зарезал Ольгу, арестовали бы, — спокойно ответил я и попросил: — Лука, позвони кузине, пусть приезжает в клуб. Есть разговор.
Громила указал на подоконник.
— Вещи забери! — сказал он и развернул к себе телефонный аппарат.
Я начал рассовывать по карманам пиджака «Зауэр», запасной магазин к нему, кастет, блокнот, карандаш и перочинный ножик, и тогда Гаспар спросил:
— Уже слышал о Джузеппе?
— Да, — кивнул я, не став говорить, что с бандитом вышла ошибка. — Что с китайцами?
— Пока все спокойно, — ответил испанец. — Но за ними не заржавеет. Сицилийцы после вчерашнего затаились. Если узкоглазые решат, что мы с ними заодно, запросто устроят проблемы. Хорошо хоть сегодня выходной.
— Да и завтра откроемся ли? — фыркнул Антонио. — Газетчики вот-вот пронюхают о смерти Ольги! Долин даже на репетицию не пришел, девчонки зря его только прождали.
— Черт с ним! — выругался я. — Лука, ну что?
— Сказала — едет.
— Отлично!
Я сходил в буфет и влил в себя бутылку сельтерской. Шумно выдохнул, оглядел батарею бутылок с крепким алкоголем и заколебался с выбором. Ничего сладкого не хотелось, но и водка никакого воодушевления не вызвала. В итоге взял бутылку кальвадоса.
Когда вернулся в фойе, вышибалы встретили меня напряженным молчанием, вперед выступил Гаспар.
— Мы должны знать, что происходит.
Я откупорил бутылку, наполнил стакан до краев и неспешно, ровными глотками влил в себя кальвадос. Затем плеснул яблочного бренди в стакан на пару пальцев и утонил:
— А что, собственно происходит? Сицилийцы попытались выбить нас из дела…
— Нет! — резко махнул рукой испанец. — Это все понятно! Что стряслось с Ольгой? Почему тебя взяли за ее убийство?
Я вздохнул, взглянул на стакан, но пить не стал и ответил чистую правду.
— У Ольги появился преследователь. Долин снял ей новое жилье и привозил в клуб, а я отводил на квартиру после выступлений. Вероятно, кто-то из нас оказался недостаточно осторожен.
— Не сходится, — повертел из стороны в сторону мощной шеей Лука. — Ты уже знал об убийстве Ольги, когда вернулся утром. И знал, что обвинят в нем тебя. Адвоката ты вызвал вовсе не просто так, верно? Еще и пришел весь в крови!
Пусть Лука и был в прошлом цирковым борцом, котелок у него варил что надо, но я продумал все ответы заранее, поэтому в ответ на неудобный вопрос лишь усмехнулся.
— Пришел в крови, потому что подрался. А об убийстве меня предупредили заранее. Есть знакомые в полиции. Еще предупредили, что на месте преступления обнаружили нож графа Гетти. Я держал его в руках несколько дней назад, поэтому сразу понял, что обвинят во всем меня.
— И как это тебя с такими связями только арестовали! — скривился Антонио. — Странно это!
— Ничего странного. Расследование забрал себе Ньютон-Маркт, местные ничего с этим поделать не могли. Еще вопросы, господа?
Вопросов не нашлось, и я ушел на кухню. Ничего горячего там, по понятным причинам, не отыскалось, пришлось разжечь плиту и поставить на нее сковородку. Пока та разогревалась, нарезал вчерашний багет, взял молоко, масло и яйца. Пожарить гренки не составило никакого труда, к ним добавил сыр и пармскую ветчину. Получился вполне сносный перекус.
Когда на кухню зашла Софи, я оторвался от своей немудреной трапезы и молча отсалютовал ей стаканом с кальвадосом.
— Вижу, ты не в духе, — прищурилась хозяйка клуба.
— Не каждый день просыпаешься в одной постели с мертвой девушкой, — ответил я и приложился к бокалу.
Софи оглянулась, переступила через порог и прикрыла за собой дверь.
— Рассказывай! — потребовала она.
Я поведал кузине о случившемся, попутно убрал грязную посуду в мойку и потушил плиту. Заодно рассказал и о промахе с Большим Джузеппе, но Софи этот момент нисколько не заинтересовал.
— Сам виноват, — только и сказала она, выслушав мой рассказ. Потом обреченно вздохнула и спросила: — Как думаешь, почему убили Ольгу?
— Что-то не поделила с подельниками.
— Проклятье! — ругнулась Софи. — Я не стану отменять завтрашнее представление! Это прикончит нас!
— Тем более в любом случае будет аншлаг. Как только эта история попадет в газеты…
Софи отмахнулась и спросила:
— Кто рассказал Ольге о снимках?
Я покачал головой.
— Не помню. Вчерашний вечер — словно в тумане.
— Проклятье!
— Еще инспектор Моран справлялся насчет неких валиков для фонографа. Тебе что-нибудь известно об этом?
На лице Софи отразилось недоумение.
— О чем ты говоришь, Жан-Пьер? Какие еще валики?
Я пояснил.
Хозяйка клуба побледнела и распахнула дверь.
— Поговорим у меня! — объявила она и, дробно стуча каблучками, убежала по коридору. Причина спешки оказалась до банальности проста: когда я проследовал за Софи в кабинет, она уже наливала себе шерри.
— Женский алкоголизм неизлечим, — наставительно заметил я, отпил кальвадоса и развалился в кресле. Бутылку убирать далеко не стал, поставил на подлокотник.
— Марк бы так не сглупил, — произнесла Софи, словно не услышав моей реплики.
— Он хотел убить тебя ради страховки! — напомнил я.
— Он был сволочью, но не глупцом! — заявила хозяйка клуба. — Марк не мог не понимать, что за эту запись ему оторвут голову!
Я вздохнул.
— Софи, кого ты пытаешься в этом убедить? Меня или себя?
Кузина нервно потеребила бусы, потом поднялась из-за стола и отперла один из шкафов.
— Если Марк действительно покупал фонограф, должны остаться записи об этом. У него не было денег заплатить из собственного кармана.
— У тебя здесь бухгалтерские книги за позапрошлый год?
— За три прошлых года, — ответила Софи, выкладывая на стол один за другим несколько пыльных томов.
Я только хмыкнул, глотнул кальвадоса и откинулся на спинку кресла. Алкоголь растекался по крови мягким огнем и убаюкивал. Мигрень понемногу отступила, но сознание оставалось ясным. Совсем как бутылочное стеклышко…
Софи пододвинула к себе один из гроссбухов, сразу отложила его в сторону и взяла следующий. Раскрыла толстенный том на середине и зашуршала пожелтевшими страницами. Очень долго она ничего не говорила, а затем вдруг с отвращением оттолкнула от себя гроссбух и хлебнула шерри.
— Значит, покупал, — вздохнул я.
— Да!
— Ты не знала?
— Нет!
Я вновь вздохнул, допил кальвадос и вновь наполнил стакан.
— Помнишь дни, когда приходил герцог Логрин? В каком помещении проходили те встречи?
— В угловом кабинете с камином на третьем этаже.
— Идем!
Прихватив с собой бутылку и стакан, я первым вышел в коридор и направился к лестнице. Софи заперла дверь и поспешила следом.
«Кабинет с камином» оказался просторной угловой комнатой с выходящими на перекресток окнами и очагом с кованой решеткой и широкой мраморной полкой. Пыли на мебели не было, но при беглом осмотре создалось впечатление некоего запустения.
— С тех пор кто-нибудь здесь собирался?
— Редко.
— Мебель не меняли?
— Нет, ничего не трогали.
Никаких шкафов, где могли спрятать фонограф, внутри не оказалось, и я вернулся в коридор. С одной стороны к кабинету примыкала лестница, с другой располагался небольшой холл с пальмами в кадках и удобными на вид креслами. Даже если в стенах и проделали слуховые щели, то звукозаписывающая аппаратура в коридоре неминуемо привлекла бы внимание и обслуги, и гостей.
Оставался чердак.
Мы поднялись туда и зашагали между рядов клетушек, где хранился всякий хлам вроде давно ненужного реквизита, выкинуть который никак не доходили руки.
Ориентировался я на каминную трубу, торчавшую над перегородками комнатушек, но ничего подозрительного в том углу обнаружить не удалось.
— Пустышка, — подвела итог нашим поискам Софи, в голосе которой смешались воедино разочарование и облегчение.
— Пустышка, — подтвердил я, осветил керосиновой лампой две соседние клетушки и нахмурился. Одна из них была заметно меньше другой, и задняя стенка у нее была не капитальной каменной, а всего лишь дощатой загородкой, завешенной старой одеждой.
Я передал лампу Софи, освободил вешалки и навалился на стенку. Доски заскрипели, но выдержали.
— Ты что-то нашел? — встревожилась хозяйка клуба.
Ударом каблука я вышиб одну из досок, оторвал соседнюю и через образовавшийся проем забрался в закуток, маленький и пыльный. На полу там стояла какая-то накрытая брезентом коробка, я откинул ее и обнаружил фонограф. Вместо привычного раструба от него уходили какие-то трубки, они скрывались в прорезанных в полу отверстиях.
— Жан-Пьер! — крикнула Софи. — Что там?!
— Лампу! — потребовал я.
Софи передала мне «летучую мышь» и вновь спросила:
— Ну что?
— Хуже не придумаешь: фонограф есть, валиков нет! — ответил я, изучив закуток, и кузина не удержалась от крепкого словца.
— Нам конец! — объявила она.
Я выбрался из потайного закутка, стряхнул с головы паутину и спросил:
— Не знаешь, где граф мог спрятать валики?
— Знаю, — неожиданно спокойно ответила Софи. — На яхте. Подсказать тебе, где она?
Но я и так знал. Приняв обличье графа, я без труда обманул сторожа причала, вывел яхту в море и бросил ее с открытыми кингстонами неподалеку от побережья. До берега я добрался вплавь.
Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно произнес:
— Ты не можешь знать этого наверняка!
— А где еще? — повысила голос Софи. — Где еще он стал бы держать такие вещи? Точно не в клубе! Я знала все его тайники, да и слуги могли наткнуться. Банкам Марк не доверял и ячеек в них никогда не арендовал. Но вот яхта… Это была его вотчина. Посторонних на яхте он не жаловал!
Я медленно спустился на третий этаж и уселся на лестницу, где оставлял на ступеньке бутылку. Вылил в стакан остатки кальвадоса и вздохнул.
— Нам и в самом деле конец.
— Не налегай на спиртное! — потребовала Софи.
Я только фыркнул.
— Что мне эти пол-литра?
— А вот интересно, — задумчиво произнесла тогда хозяйка клуба, — как ты умудрился упиться до потери памяти с бутылки шампанского на двоих? Бутылка точно была одна?
Прежде подобные мысли не приходили мне в голову, я отставил стакан и подтвердил:
— Одна.
— И больше ты ничего не пил?
— Нет.
Софи пристально уставилась на меня.
— Тебе это не показалось подозрительным?
— Я никогда раньше не пил шампанского, — ответил я. — Ну или не помню об этом. Да и в голове прояснилось совсем недавно, а так стоял сплошной туман.
— Бутылка была запечатана? — продолжила допытываться хозяйка клуба.
— Да! Я еще выстрелил пробкой в реку.
— Что ты сделал? — не поверила ушам Софи.
— Открывал бутылку на набережной, пробка улетела в Ярден, — пояснил я, только сейчас до конца осознав абсурдность своего вчерашнего поведения.
— То есть ты должен был незаметно отвести Ольгу в пансионат, а вместо этого распивал на улице шампанское? Хочешь сказать, пребывал в своем уме?
Я только вздохнул, и тогда кузина спросила:
— Как отреагировала Ольга, когда ты откупорил бутылку?
— Да особо никак. Выпила со мной.
Софи покачала головой.
— Она тебе что-то давала?
Я поднялся со ступеньки и взглянул на стакан, не зная, что с ним теперь делать. Кальвадоса больше не хотелось.
— Так давала? — повторила вопрос кузина.
— Нет! — ответил я. — Только уже в пансионе — стакан джина-тоника, но я его не пил.
Мы спустились на первый этаж и расположились в кабинете Софи. Кузина выспросила о симптомах, принятых мною за банальное похмелье, и теперь задумчиво стучала ноготками по полированной столешнице. Я развалился на диванчике и пытался собраться с мыслями, но тиканье настенных часов размеренно отдавалось в голове, и сосредоточиться никак не получалось.
— Если это была не Ольга, — наконец произнесла Софи, — то кто? Что ты ел и пил в клубе перед поездкой?
— Разве теперь вспомнишь? — фыркнул я.
— Но Ольгу твое поведение не встревожило и не удивило. Либо она ожидала чего-то подобного, либо и сама стала жертвой отравления.
Я припомнил вчерашнее поведение примы и решил:
— Скорее, она тоже была не в себе.
— Кто?! — взъярилась Софи. — Кто мог дать вам наркотик? Вам обоим одновременно! Даже если Ольге подсыпали что-то в бокал с шампанским, ты ведь ничего не пил, так?
— В бокал с шампанским… — медленно повторил я слова кузины. — С шампанским…
— О чем ты бормочешь?
— Когда мы уходили, Морис вручил нам напоследок по бокалу шампанского. Я выпил.
— Дьявол! — выругалась Софи. — Это переходит все границы! Морис Тома? Только не он! Наркотик могли подложить незаметно для него.
— Сразу в оба бокала? — скептически заметил я и напомнил: — Когда в клуб вломились полицейские, последним уходил именно Морис. Что, если он намеренно оставил дверь открытой? Или вовсе впустил легавых?
Софи налила себе шерри, но пить не стала, откинулась на спинку стула и принялась сверлить напряженным взглядом портрет графа. Ее можно было понять. Всегда неприятно, когда предателем оказывается кто-то свой.
Мне было проще. Для меня «своей» в клубе была только Софи.
— И что ты предлагаешь? — несколько минут спустя спросила кузина помертвевшим голосом.
— А что тут можно сделать? Расспросить и нейтрализовать. Мы просто не можем позволить ему устраивать пакости и дальше. И должны узнать, кто за всем этим стоит.
— Ничего личного?
Я вспомнил окровавленное тело Ольги и поморщился.
— Не сказал бы.
Ольга. Было бы неправильно оставить ее смерть безнаказанной.
Софи покачала головой.
— Что-то не сходится! — хлопнула она ладошкой по столу. — Если Морис был связан с полицейскими, зачем ему понадобилась Ольга?
— Я не настаиваю, что полицейских впустил именно он! Это могло быть и совпадением!
— Но с какой стати ему подсыпать вам наркотик? Неужели решил избавиться от сообщницы? Ты так и не вспомнил, чье имя назвала тебе Ольга?
— Нет.
— Как-то это все сомнительно…
Я поднялся из кресла и усмехнулся:
— Если сваришь кофе, можем погадать на кофейной гуще. А можем заняться делом.
Софи прожгла меня раздраженным взглядом, сняла с телефонного аппарата трубку и набрала какой-то номер.
— Алло, Морис? Это Софи Робер, ты можешь сейчас подъехать в клуб?
Она выслушала ответ и разыграла удивление:
— Как?! Разве ты еще не слышал об Ольге? Ее убили! Это просто ужасно! Завтра я планирую устроить вечер памяти, надо обсудить список гостей и меню! Мы не должны ударить в грязь лицом!
Когда трубка опустилась на рычажки, я спросил:
— Ну что?
— Сейчас приедет.
Софи вцепилась в стакан с шерри, а я сходил в фойе и предупредил игравших в карты охранников, что буфетчика следует направить в кабинет кузины и больше никого в клуб не пускать.
Гаспар сбросил карты и окликнул меня:
— Жан-Пьер! Ты спрашивал о полукровке, похоже, я знаю, кто тебе нужен!
Я на миг не понял, о чем речь, потом хлопнул себя по лбу.
— Ах да! Полукровка!
Мы отошли к окну, и Гаспар рассказал о том, что удалось узнать:
— Полной гарантии дать не могу, но есть в Маленькой Каталонии семейство Миро, один из них привез из Нового Света жену. Его сын Рамон раньше служил в Ньютон-Маркте. Думаю, других таких там нет.
— Как найти этого Рамона? — заинтересовался я.
Гаспар сунул мне обрывок газетного листа с написанным сбоку адресом.
— У него мастерская на Слесарке. После увольнения занимался частным сыском, потом подался в наемники. Еще, поговаривают, как-то связан с торговлей оружием. Опасный человек, но слово держит.
— Почему он ушел со службы?
— Какая-то темная история. Подробностей никто не знает.
Темная история? А не связана ли она с пожаром в «Готлиб Бакхарт»?
— Не знаешь, когда именно он подался на вольные хлеба? — спросил я, убирая клочок газетного листа с адресом в бумажник.
— Три года назад.
Я прищурился.
— Уверен?
— Так говорят.
— Отлично, с меня выпивка! — расплылся я в улыбке, хлопнул Гаспара по плечу и вернулся в кабинет Софи.
Слова Матадора меня изрядно озадачили. Получается, Рамон Миро уволился за год до посещения им в полицейской форме лечебницы для душевнобольных! Какая-то ошибка? Или, став частным детективом, ушлый полукровка продолжал выдавать себя за полицейского?
Возможно, что и так…
Морис Тома приехал в клуб, когда на улице уже начало смеркаться. Я стоял у окна и проследил, как буфетчик выбрался из коляски, расплатился с извозчиком и поднялся на крыльцо.
— Он здесь, — сообщил я Софи.
Кузина обхватила себя руками и поежилась.
— Ты уверен, что у нас нет другого выхода?
— Предлагай! — только и хмыкнул я, не дождался ответа и встал за дверь. А когда та распахнулась и через порог шагнул Морис Тома, врезал ему кастетом по затылку. Буфетчик без единого вскрика распластался на ковре; слетевший с его плешивой головы парик упал рядом с креслом.
Софи обошла стол и с сомнением посмотрела на обмякшее тело.
— Ты не перестарался?
Я опустился на одно колено, приложил пальцы к шее буфетчика и очень быстро уловил размеренное биение пульса.
— Живой.
— Этого мало! Он должен говорить!
Управление развлекательным заведением не для слабаков, это жесткий и даже жестокий бизнес, а Софи варилась в адском котле не один год. Если она сейчас о чем-то и сожалела, так лишь о необходимости срочно подыскивать нового буфетчика.
Я втащил Мориса в кресло и заранее нарезанными кусками веревки принялся приматывать его лодыжки к ножкам, а руки — к подлокотникам. Не забыл и о кляпе, поэтому когда буфетчик очнулся, он только и мог, что крутить головой да таращить глаза.
— Так и будем смотреть на него? — проявила нетерпение Софи. — С кляпом во рту он ничего нам не расскажет!
— Знаешь, кузина, что случится, если вытащить кляп? — вздохнул я. — Он заорет, и мне придется его ударить. Наверное, даже несколько раз. Когда до него наконец дойдет, что никто не прибежит на помощь, он начнет врать. Ничего не знаю, ничего не делал, ваши обвинения абсурдны, госпожа Робер. Запросто потеряем на эту канитель минут сорок или даже час.
— И что ты предлагаешь?
— Как что? Проще всего сразу перейти к пыткам.
Софи поморщилась.
— И перепачкать кровью ковер и обивку кресла?
Я потряс коробком спичек и улыбнулся.
— Не будет никакой крови!
Дальше я действовал без всякой спешки. Уложил в камин дрова, снизу сунул смятый газетный лист, сверху плеснул керосина. Мог бы обойтись и без него, но уж больно обеспокоенно завертел носом плешивый буфетчик, уловив знакомый запах. Его полные щеки побелели, а потом раскраснелись еще пуще прежнего.
Морис отчаянно забился на кресле. Тщетно! Узлы были затянуты на совесть.
С тихим шуршанием вспыхнул химический огонек спички. Я поднес его к газете, и сразу загорелся керосин, а там занялись и дрова. Загудело пламя, дым потянуло в трубу.
Я взял чугунную кочергу и встал перед буфетчиком.
— Мы все знаем, Морис. Почти все. Вопрос лишь в том, действовал ты сам по себе или тебя кто-то подговорил. Когда выдерну кляп, ты должен будешь назвать имя. Или сказать, что это была твоя собственная идея. Если услышу что-то вроде: «Я не понимаю, о чем вы говорите» или «Вы с ума сошли», — сразу прижгу ухо. Или ткну в глаз. Не знаю. Все зависит от того, насколько сильно ты меня разозлишь.
Морис Тома изо всех сил пытался выплюнуть засунутый в рот кляп, по лицу его текли крупные капли пота. Не сумев избавиться от кляпа, он умоляюще уставился на Софи. Хозяйка клуба и не подумала отвести взгляд и глянула в ответ с холодной брезгливостью.
— Как думаешь, Жан-Пьер, он созрел? — спросила она.
— Едва ли он проникся серьезностью ситуации, — вздохнул я, отошел к камину и сунул кочергу в огонь.
Буфетчик замотал головой, но мы не обратили на его гримасы никакого внимания. Проще подождать пять минут, пока раскалится кочерга, чем терять время на выслушивание бессмысленных оправданий. Лишь бы его сердечный приступ не хватил…
Я оценивающе посмотрел на Мориса и покачал головой. Нет, буфетчик вылеплен из другого теста, этот станет цепляться за жизнь до последнего.
— Жан-Пьер! — поторопила меня Софи.
— Уже иду, — отозвался я, вынул из камина кочергу, и ее раскаленный конец засветился в полумраке помещения зловещим оранжевым сиянием.
Морис забился в кресле, а потом вжался в спинку, пытаясь как можно дальше отодвинуться от раскаленного докрасна металла. Я поднес кочергу к лицу буфетчика и улыбнулся.
— Он не сделает этого — так ты себя успокаиваешь? Напрасно. Знаешь, почему Софи никогда не упоминала о том, что у нее есть кузен? Да просто я — паршивая овца в семье. В «Готлиб Бакхарт» меня научили самоконтролю, но не уверен, насколько его хватит… в сложившейся ситуации. Пробуждение в одной кровати с зарезанной девицей любого из колеи выбьет. Просто не знаю даже, что сделаю, если начнешь юлить. Точнее — с чего начну прижигать…
Морис судорожно сглотнул. Его расширенные от ужаса глаза ни на миг не отрывались от поднесенной к лицу кочерги.
— И запомни: если придется выбивать ответы силой, живым из этой комнаты тебе уже не выйти, — объявила Софи. — Ты понял?
Буфетчик часто-часто заморгал, не решаясь кивнуть из-за опасения обжечься.
— Ну, посмотрим…
Я отвел кочергу от лица Мориса и предупредил:
— Заорешь — ткну, куда придется. И дальше уже буду жечь, жечь и жечь. Понял?
Морис Тома кивнул, тогда я ухватил конец запиханного ему в рот кляпа и потянул на себя.
— Ау-у! — простонал буфетчик, но мигом заткнулся, стоило лишь вернуть раскаленную кочергу ему под нос.
— Имя! — потребовал я.
— Анри Фальер! — поспешно произнес буфетчик. — Это все он, клянусь!
Софи хлопнула ладошкой по столу и выругалась:
— Тварь!
Я склонился к буфетчику и спросил:
— Что — он, Морис? Что он велел тебе сделать?
— Вчера он дал мне какой-то порошок и приказал подсыпать вам в шампанское, — сообщил Морис и зачастил: — Я не знал, что это такое! Он не сказал!
— Тише! — оборвал я буфетчика и спросил: — Зачем Фальеру это понадобилось?
— Не знаю! Он просто сказал, что ты ему мешаешь!
— А полицейские в прошлое воскресенье? Это ты впустил их в клуб? — задал я новый вопрос, но прежде чем Морис успел на него ответить, за окном послышалось стрекотание порохового движка. Оно звучало все громче и громче, а потом вдруг резко стихло, словно самоходный экипаж остановился прямо перед клубом.
Софи выскочила из-за стола, взглянула в окно и встревоженно ойкнула.
— Полиция!
— Дьявол! — выругался я и сунул кляп в уже распахнувшийся для крика рот буфетчика.
Тот подавился пронзительным воплем и выпучил глаза, но выплюнуть кляп не смог. Я затолкал кляп еще глубже, подбежал к Софи и успел заметить, как поднимается на крыльцо инспектор Моран. Привезший его сюда полицейский броневик тронулся с места, но уезжать не стал, лишь развернулся на дороге.
На облаву происходящее нисколько не походило, и все же меня прошиб горячий пот. Возвращаться в Ньютон-Маркт совершено не хотелось.
— Идем! — позвал я кузину.
Софи задержалась запереть дверь, а я первым выбежал в фойе и дал отмашку охранникам.
— Открывайте!
Когда Гаспар отодвинул засов и Бастиан Моран шагнул через порог, он улыбнулся мне, будто самому близкому человеку на свете.
— Жан-Пьер! Так и знал, что найду вас здесь!
Знал? А ведь вполне может статься, что и так. Просто приказал организовать слежку, а я даже не пытался заметать следы и прямым ходом направился в клуб.
— О, госпожа Робер! И вы здесь! — расплылся инспектор Моран при появлении Софи в улыбке, ничуть не менее притворной, чем прежде. — А вот вас застать здесь я даже не надеялся! Но раз уж все так удивительным образом совпало, хочу пригласить вас обоих на небольшую прогулку.
— Небольшую? Или непродолжительную? — счел нужным прояснить я этот вопрос.
— И непродолжительную в том числе, — подтвердил полицейский.
Софи заколебалась.
— А это никак не может подождать? — спросила она. — На нас столько всего свалилось за этот день!
— Да-да! Такая трагедия! — кивнул Бастиан Моран и ловко ухватил хозяйку клуба под руку. — Но настоятельно рекомендую уделить мне полчаса вашего драгоценного времени.
Вышибалы напряглись, и я жестом велел им не вмешиваться.
— Полчаса? — спросил после этого.
— Едва ли больше, — пообещал полицейский и выжидающе посмотрел на Софи. — Госпожа Робер?
Та нервным движением высвободила руку и предупредила охранников:
— Не беспокойте Мориса, он составляет список гостей для завтрашнего приема.
— Собираетесь почтить память Ольги Орловой? — проявил любопытство Бастиан Моран.
— Именно, — подтвердила Софи. — Вы в числе приглашенных.
— О, это большая честь для меня! А теперь, если вы не возражаете…
Мы вышли на крыльцо и спустились к бронированному экипажу. Тот оказался непривычно длинным и без пулеметной башенки, в крыше был прорезан лишь люк. Полицейский в штатском распахнул боковые дверцы — одна открывалась вперед, другая — назад, и мы разместились в просторном салоне, отделенном от водителя перегородкой. Удобные сиденья были обтянуты кожей, и о том, что это служебный автомобиль, напоминал лишь подвешенный сзади ручной пулемет.
Пороховой движок затрещал непривычно тихо, мощные фары пронзили своими яркими лучами вечерний сумрак, и экипаж покатил по дороге, легко обгоняя попутные повозки и коляски. Тряска внутри совсем не ощущалась.
Я оглянулся, увидел, что за нами пристроился полицейский броневик спецотдела, и счел нужным выразить удивление:
— Неужели есть необходимость в подобном эскорте?
Бастиан Моран рассмеялся, на этот раз, как мне показалось, совершенно искренне.
— Неприятно такое признавать, но, по нынешним временам, перемещаться по столице в полицейском экипаже не такое уж и безопасное занятие, — произнес он с некоторой долей иронии. — Или вы не читаете газет?
Вопрос был риторическим, поскольку сообщения о подрывах полицейских броневиков давно перестали становиться сенсациями в силу своей регулярности. Если сыщик и сгущал краски, то лишь самую малость.
Мы замолчали, и в следующий раз нарушил тишину уже сам Бастиан Моран.
— Госпожа Робер, — мягко улыбнулся инспектор, — полагаю, кузен донес до вас причину моего интереса в этом деле?
Софи даже бровью не повела.
— При всем желании ничем не могу быть вам полезна, — холодно ответила она. — Мой супруг далеко не всегда посвящал меня в свои дела. И меня, признаюсь честно, это всецело устраивало. Я не докучала ему расспросами. Хотя… как теперь понимаю, и следовало бы.
Морана такой ответ откровенно разочаровал, хотя и нисколько не удивил.
— Прискорбно слышать, — театрально вздохнул он. — Обладай вы нужной информацией, это бы все упростило.
— Увы…
— Но вы допускаете, что ваш супруг был способен на столь необдуманный шаг? — тут же задал инспектор новый вопрос.
Софи не просто допускала, она знала это наверняка, но лишь пожала плечами.
— Не могу сказать, что ваши обвинения меня хоть сколько-нибудь удивили, — спокойно ответила она.
— Ну что вы, госпожа Робер! — рассмеялся Бастиан Моран. — Какие обвинения? Я просто хочу помочь! — Он достал пачку «Честерфилда» и уточнил: — Вы не возражаете?
Мы не возражали. Когда полицейский закурил, я спросил:
— И все же, инспектор, куда и зачем мы едем?
Моран задумчиво выпустил длинную струю дыма и покачал головой.
— Пустяки. Просто хочу вам кое-что показать.
Софи недоверчиво заметила:
— Инспектор Ньютон-Маркта имеет возможность тратить воскресный вечер на пустяки?
— Мы растрачиваем на пустяки всю свою жизнь, что нам один вечер? — улыбнулся Бастиан Моран самым краешком рта. Он определенно пребывал сегодня в философском расположении духа, но при этом длинные тонкие пальцы сжимали дымящуюся сигарету как-то слишком уж нервно.
И это немного даже пугало…
Ехал экипаж быстро. Воскресным вечером улицы были пусты, и водитель сбрасывал скорость лишь на перекрестках. Броневик не отставал.
Все это время мы удалялись от центра и последние несколько минут петляли по пустынным улочкам спокойного района, застроенного двухэтажными домами. Как правило, в них проживало несколько семей, и каждый квартиросъемщик имел отдельный вход, а вот дворы считались общими. Впрочем, дворов с дороги видно не было.
На одном из углов фары высветили встревоженную толпу, дальше улицу перегородил грузовик пожарной охраны с раздвижной лестницей, цистерной и паровой помпой. Там же стоял броневик спецотдела, но бойцов в обшитых алюминиевой фольгой плащах нигде видно не было, любопытствующих сдерживали констебли из местного участка.
Требовательно прогудел клаксон, зеваки поспешно расступились, и мы проехали за оцепление. Между грузовиком пожарных и углом дома оставалось достаточно места, водитель направил туда экипаж и припарковался возле броневика.
Бастиан Моран первым выбрался из салона на улицу и подал руку Софи.
— Прошу!
За оцеплением местных констеблей уже не оказалось. Суетились сыщики в штатском, стояли на карауле бойцы спецотдела в титановых шлемах и обшитых алюминиевой фольгой плащах. Оружие они держали наизготовку, но и без этого было ясно, что стряслось нечто весьма и весьма серьезное.
Дьявол! Мы-то здесь при чем?
Приставать с расспросами при посторонних к Бастиану Морану я не стал, вместо этого огляделся по сторонам и обратил внимание на стоявшую неподалеку паровую коляску. Ее водитель сидел на подножке, понурив голову. Гогглы были спущены на шею, кожаные краги валялись, брошенные к ногам. Шофера опрашивал один из сыщиков в штатском.
Я потянул носом воздух — дымом не пахло. Пахло чем-то неприятным, острым и горьким, а никак не пожаром. Но если дело не в поджоге, зачем здесь пожарные?
— Идемте! — указал Бастиан Моран на распахнутую дверь одного из домов.
Дежуривший там в прихожей боец спецотдела посторонился и пропустил нас в гостиную. Незнакомый запах сразу усилился; отчего-то запахло зноем и раскаленным песком.
Я никогда не бывал в пустынях, но этот аромат узнал сразу. И шум в ушах — словно шорох незримых песчинок, которые ветер сметает с одного бархана на другой.
— Зачем мы здесь, Бастиан? — не выдержала Софи.
Гостиная оказалась пуста и на место преступления нисколько не походила. Тел в ней не было, да и обведенных мелом контуров не наблюдалось тоже. Пол вокруг одного из стульев усеивал пепел, еще одна такая кучка обнаружилась в дальнем углу.
Я предположил, что тут жгли какие-то документы, но потом заметил кусок оплавленного металла, формой отдаленно походивший на револьвер, и вдруг понял: нет, не документы. Вовсе не их…
— Это дом нашего общего знакомого, инспектора Остриджа, — сообщил Бастиан Моран и после тщательно выверенной паузы добавил: — Ныне покойного…
Софи приложила к губам пальцы, но промолчала, а я настороженно поежился.
— Не думаете же вы, будто я имею хоть какое-то отношение к его гибели? Это просто нелепо!
— Не волнуйтесь так, Жан-Пьер. Никто вас ни в чем не обвиняет! — уверил меня инспектор и многозначительно улыбнулся. — Хотя, если между нами, оснований для этого имеется предостаточно.
— Я не понимаю вас, Бастиан! — кинулась на мою защиту Софи. — Вы говорите загадками! Прошу, выражайтесь яснее!
— О, госпожа Робер, скоро вы сама все поймете.
Инспектор выдвинул из-за стола чистый стул, уселся на него и вальяжно заложил ногу за ногу.
Витавший в комнате запах усилился, стал неприятным. Софи закрыла нос надушенным платочком, а я без спроса распахнул выходящее во внутренний двор окно. В глаза бросились слегка подпаленные обои на стене, словно рядом пронесли факел.
Я отвернулся от окна и спросил:
— Зачем здесь моя кузина? Она не знала вашего безвременно усопшего коллегу.
— Безвременно? — фыркнул Бастиан Моран. — Слово-то какое… — Он покачал головой и указал в угол комнаты. — Если не заметили, здесь сожгли двух человек.
— Кто второй? — быстро спросила Софи.
— Анри Фальер. Уж его-то вы знали, госпожа Робер, ведь так?
Софи судорожно сглотнула и подтвердила:
— Знала.
— А о его знакомстве с инспектором Остриджем?
— Нет.
Бастиан Моран заломил бровь, но вслух выражать сомнений в искренности собеседницы не стал.
— Они учились вместе, — сообщил он нам. — Не знали?
— Мы были не настолько близки! — отрезала Софи. — С Фальером-старшим я общалась много, но не с его сыном.
Инспектор кивнул, принимая это пояснение.
— Все прочили Остриджу большое будущее, — сказал он как-то не слишком добро, — но после самоубийства Стефана его карьера… не задалась. Застрял в криминальной полиции. Для кого-то это уже немало, но только не для такого выскочки. Это его подчиненные вломились в «Сирену» на прошлой неделе. Такое вот совпадение.
Тон, которым это было произнесено, не оставлял никаких сомнений в том, что в подобные совпадения Бастиан Моран нисколько не верит.
— А на днях еще одного подчиненного Остриджа застрелили вблизи вашего клуба при чрезвычайно подозрительных обстоятельствах. Но вам ведь об этом ничего не известно?
— Ровным счетом ничего, — подтвердил я, чувствуя, как идет кругом голова.
Фальер и Остридж! Остридж и Фальер!
Анри Фальер так жаждал заполучить бумаги Дизеля, что натравил на нас знакомых полицейских. Неудача вынудила его предложить сто тысяч отступных, и все бы ничего, но сделка сорвалась. Тогда последовало новое нападение, а не вышло похитить Софи — подставили меня. Арестанты бесправны, даже самый дорогой адвокат не сможет находиться рядом со своим клиентом круглые сутки напролет, оберегая от побоев. Остридж вполне резонно рассчитывал выбить из меня нужную информацию. Но план отправился псу под хвост…
Бастиан Моран следил за мной с плохо скрываемым интересом.
— О чем задумались, Жан-Пьер? — спросил он, перехватил мой встречный взгляд.
— О совпадениях в основном.
— Ох уж эти мне совпадения! — покачал головой инспектор. — От них столько бед…
Софи немедленно потребовала объяснений:
— Зачем мы здесь? Зачем вы нам все это рассказываете?
— Пусть вас не вводят в заблуждение кучки праха, — будто не услышал ее Бастиан Моран. — Смерть этих господ не была ни быстрой, ни легкой. Вы оба знаете, за чем они охотились. А теперь вам также известно, что они в своих устремлениях были отнюдь не одиноки. Хотите разделить их судьбу? Времени на принятие правильного решения остается совсем немного. Охота уже началась, и вы рискуете стать следующими жертвами.
Даже если инспектор и в самом деле хотел помочь, нам в любом случае было нечего предложить ему. Анри Фальер жаждал заполучить не компромат на высокопоставленных придворных, а всего лишь бумаги инженера Дизеля. Он нашел на них покупателя и получил аванс, но не сумел закрыть сделку и поплатился за это.
Я мог бы рассказать все Морану, но был уверен, что ни к чему хорошему подобная откровенность не приведет. Инспектор нам просто не поверит. Его интересуют лишь валики фонографа, и ничего, кроме них.
— Бастиан, мы ничем не можем вам помочь, — мягко и вместе с тем решительно заявила Софи. — Огромная благодарность за вашу заботу. Теперь мы можем покинуть это место?
Инспектор только развел руками.
— Ну разумеется! Разве я могу вас удержать? Идемте!
Мы вышли из дома, и отголоски лютого зноя раскаленной пустыни сразу ослабли, перестали опалять незримым огнем. Едва ли кто-то кроме меня ощущал нечто подобное, а вот я с нескрываемым облегчением глотнул уличный воздух, пусть не слишком свежий, зато не жегший легкие призрачным огнем. В голове кружилось какое-то воспоминание, но ухватить его никак не удавалось, и это просто сводило своей неправильностью с ума.
— Жан-Пьер, с вами все в порядке? — обратился ко мне Бастиан Моран.
Сорочка на спине промокла, а по щекам катились капли пота, но я заставил себя улыбнуться.
— Все хорошо, мсье. Просто зрелище не для слабонервных.
— О, уверен у вас с нервами полный порядок! — польстил мне инспектор и на миг придержал Софи. — Госпожа Робер, простая формальность…
Шофер, тот самый, что давал показания сыщику в штатском, взглянул на Софи как-то неуверенно и даже испуганно, а потом с облегчением вздохнул и замотал головой.
— Какого черта? — зло прошипел я.
Бастиан Моран лишь улыбнулся и протянул руку, помогая Софи забраться в салон экипажа. Та от его помощи отказываться не стала, уселась на сиденье и спросила:
— Не соизволите объяснить, к чему был этот фарс?
— О чем вы, госпожа Робер? — разыграл недоумение полицейский.
Меньше всего мне хотелось наседать на инспектора, но и промолчать было никак нельзя, поэтому я поддержал кузину.
— Это ведь было опознание, так?
Бастиан Моран улыбнулся.
— Неофициальное, — признал он и без того очевидную вещь.
— Зачем? — нервно и отрывисто спросила Софи.
Инспектор ненадолго задумался, затем пожал плечами.
— Шофер господина Фальера сообщил, что в дом инспектора Остриджа постучалась молодая черноволосая женщина, очень красивая. Ее впустили, и почти сразу послышались крики. Вокруг вас, госпожа Робер, в последнее время творилось столько всего необъяснимого, что с моей стороны было бы в высшей степени непрофессионально не проверить эту версию.
— Что за вздор?! — не выдержал я. — Там явно поработала какая-то инфернальная тварь!
— Вы специалист по инфернальным тварям, Жан-Пьер? — спросил Бастиан Моран, закуривая.
— Нет, но у меня есть глаза!
— Это мог быть также и малефик, не обязательно демон.
На это мне возразить было нечего, я переглянулся с Софи и отвернулся к окну. Инспектор тоже умолк. Все, что собирался, он уже сказал. Мяч был на нашей стороне.
Полицейский экипаж едва заметно подрагивал на неровной мостовой, броневик не отставал — время от времени я оборачивался и видел в заднем окошке свет его фар.
Когда мы остановились перед клубом, инспектор распахнул дверцы с нескрываемым сожалением.
— Поверьте, госпожа Робер, — проникновенно произнес он, помогая Софи выбраться на тротуар, — я испытываю к вам искреннюю симпатию. Мне будет крайне неприятно получить вызов по аналогичному поводу и в ваше заведение…
Софи отстраненно улыбнулась, отошла от экипажа и остановилась у крыльца в ожидании меня.
— Благодарю за увлекательную поездку, мсье, — не удержался я от усмешки, но шутка прозвучала на редкость жалко.
Бастиан Моран прищурился, словно мысленно взял меня на прицел, и тут в одном из окон клуба вдруг мигнул всполох белого света, столь яркого, что ослепил даже через занавески.
— Какого дьявола?! — ошарашенно тряхнул я головой.
Окно принадлежало рабочему кабинету Софи; неужели буфетчик сумел каким-то образом освободиться? Или кто-то заснял его, используя магниевую вспышку?
И тут же в здании загрохотали пистолетные выстрелы!
Раз-два-три!
Бастиан Моран отреагировал на случившееся даже раньше меня.
— Пожарную охрану сюда! — рявкнул он, в один миг взлетел по ступенькам крыльца и дернул на себя дверную ручку, но та не шелохнулась.
И вновь пальба!
Четыре-пять-шесть!
Инспектор обернулся и неожиданно сильным голосом, отнюдь не вязавшимся с его утонченной внешностью, рявкнул:
— Быстрее!
Дверца броневика распахнулись, и на подмогу сыщику бросились сразу три бойца спецотдела. Один из полицейских на ходу разматывал трос, но зацеплять и выдергивать входную дверь не пришлось: та распахнулась сама.
На крыльцо вывалился Лука с револьвером в руке; ближайший констебль тут же подбил его костыль, другой навалился сверху и вырвал оружие.
— Это наш охранник! — крикнул я и вслед за Мораном и еще одним бойцом спецотдела заскочил в фойе.
В лицо тут же поверяло лютым жаром. Палящее солнце, раскаленный песок и режущий глаза нестерпимо-белый свет. Я не сумел разглядеть существо, которое вышло из служебного коридора, увидел один лишь сияющий силуэт, и глаза тотчас наполнились слезами.
Странная система линз и окуляров, закрывавшая левый глаз бойца спецотдела зажужжала, шестерни принялись вращаться, меняя комбинацию, и вскинувший винтовку констебль открыл стрельбу.
Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Выстрелы прозвучали на удивление приглушенно, но ослепительная тварь задергалась в такт хлопкам карабина, ее плавное движение сменилось судорожными рывками, а потом сияние вдруг залило фойе, выжгло тени, ринулось волной ослепительно-белого света.
Удар принял на себя констебль. Алюминиевая фольга на плаще защитила его от магии, но и так бойца отшвырнуло к стене, а винтовка взорвалась всполохом электрических искр.
— Ифрит! — во всю глотку проорал Бастиан Моран, закрыл глаза рукой и принялся вслепую палить из странного на вид пистолета с посаженной под острым углом рукоятью.
Я выдернул из кармана «Зауэр», но прежде чем успел дослать патрон, в спину вонзилась целая охапка призрачных копий. Неведомая сила сбила с ног и заставила скорчиться на полу, в голове огненными росчерками вспыхивали, гасли и снова вспыхивали непонятные слова. Странно знакомые, словно давным-давно позабытые фразы жгли сознание и выворачивали его наизнанку; кто-то обращался ко мне и о чем-то просил, но смысл терялся, тонул и растворялся в заполонившей весь мир невыносимой боли.
Ифриту пришлось ничуть не лучше. Его ослепительное сияние враз погасло, а жар перестал жечь кожу порывами раскаленного пустынного ветра. И все же тварь сдаваться не собиралась. Сияющая фигура начала расплываться в нечто невообразимое, закручиваться смерчем призрачного огня, пульсировать синхронно с рвавшими мою голову словами.
— Сеть! — рявкнул Бастиан Моран, перезаряжая пистолет.
Переступивший через порог констебль закинул на плечо непонятную трубу, на задней части которой был навинчен баллон сжатого воздуха. Его напарник плюхнул на пол тяжеленный кофр и дал отмашку:
— Пускай!
Басовито хлопнула труба, выплеснула из себя крупноячеистую сеть из титановой проволоки. В полете та раскрылась и опутала ифрита, от кофра вслед за ней протянулся обрезиненный провод, и сразу сверкнул электрический разряд. Потусторонняя тварь забилась в судорогах.
— Уменьшить напряжение! — скомандовал инспектор.
Боец спецотдела послушно повернул на кофре какой-то переключатель, но было уже поздно: мерцание ифрита погасло, и пустая сеть опала на пол.
Полный бесконечной муки предсмертный вопль перекрыл даже звучавшие в моей голове призрачные голоса. Но ненадолго, лишь на миг. А затем те вновь принялись на разные лады повторять кромсавшую сознание своей неправильностью фразу.
— Отбой! — крикнул на улицу Бастиан Моран, и почти сразу меня отпустило. Голоса не смолкли, просто превратились в шепотки, зазвучали на самой грани слышимости.
Я с шумом выдохнул, убрал пистолет в карман пиджака и поднялся на ноги, но тут же покачнулся и был вынужден навалиться на подоконник.
Один из бойцов спецотдела помог выйти на улицу сбитому ифритом коллеге, последний констебль с оружием наизготовку замер у входной двери, прикрывая инспектора. Моран безбоязненно подошел к оплавленному полу и покачал головой, затем обернулся ко мне.
— Вы чрезвычайно чувствительны к потустороннему присутствию, Жан-Пьер! — заметил он, убирая пистолет в кобуру на поясе.
Я только кивнул.
Чувствителен к потустороннему? Дьявол, дело вовсе не в этом! Уверен, это какая-то установка из броневика спецотдела умудрилась выбить из меня дух.
— Идти можете? — спросил полицейский.
— Да.
С улицы послышались протяжные свистки и вой сирен, Бастиан Моран прислушался к ним и уточнил:
— Сколько человек находилось в клубе?
— Трое, — сказал я и тут же поправился: — Четверо. Трое охранников и буфетчик.
Инспектор закрыл глаза и помассировал пальцами веки, потом взял себя в руки и тяжело вздохнул.
— Идемте, Жан-Пьер! Возможно, вы сумеете кого-нибудь опознать…
Когда явился ифрит, Гаспар курил на заднем крыльце. Его опознали по оплавленному клинку навахи, а вот Антонио попросту разметало в пыль. Мелким серым пеплом оказался усеян весь коридор.
Лука услышал странный шум лишь после того, как инфернальная тварь вломилась в кабинет Софи, а пока вышибала хватал костыль и поднимался со стула, ифрит уже вернулся в коридор. Громиле чертовски повезло, что он успел выскочить на улицу.
Для Мориса Тома все закончилось несравненно печальней. Буфетчика сожгли вместе с креслом, к которому тот был привязан. Для меня и Софи — одной головной болью меньше, но легче от этого на душе отнюдь не стало.
Полицейские выставили вокруг клуба оцепление, но только лишь этим дело не ограничилось: Бастиан Моран не преминул воспользоваться ситуацией и устроил в клубе полноценный обыск. Его подчиненные перевернули все вверх дном; отыскали и фонограф на чердаке.
Инспектор осмотрел аппарат, провел пальцем по пустому гнезду для валика, полюбовался на толстый слой пыли.
— Постовые останутся на улице до утра, — объявил он нам, никак не комментируя находку. — Это все, что я могу для вас сделать.
— Когда можно будет открыть клуб для посетителей? — спросила Софи, зябко кутаясь в шерстяной платок. Вечер выдался теплым, но после пережитого меня и самого заметно морозило. Так плохо не было даже утром.
Бастиан Моран выразительно посмотрел на хозяйку заведения и безапелляционно объявил:
— Клуб будет опечатан до окончания предварительного следствия.
Софи так и подкинуло.
— Что?! — возмутилась она. — Хотите пустить нас по миру?
Инспектор Моран ответил предельно честно:
— Я не хочу, чтобы нечто подобное явилось сюда, когда в клубе будет аншлаг. Я не могу взять на себя такую ответственность. Да и вам не советую.
— Мне придется рассчитать персонал!
— Подумайте лучше о себе! — отрезал Бастиан Моран. — Ифрит — лишь инструмент! Его призвали и натравили, не более того! — Полицейский указал на фонограф. — Вот корень всех ваших бед. Все еще не желаете поговорить об этом?
— Нет! — отрезала Софи.
— Тогда вынужден откланяться, — объявил полицейский, не скрывая досады. — Мои сотрудники останутся снять показания.
Опрашивать нас закончили лишь на рассвете. Когда сыщики Третьего департамента покинули клуб, мы с Софи кисло переглянулись и отправились в бар на втором этаже.
— Шерри? — спросил я, разглядывая бутылки в свете единственного разожженного газового рожка.
— К черту шерри! — выругалась Софи. — Налей бренди! — Она приняла пузатый бокал и покачала головой. — Какая же сволочь этот маркиз Арлин! Обещал помочь, а сам натравил на меня свою ищейку!
Я только покачал головой и отпил коньяка. Рот приятно обожгло мягким огнем благородного напитка. Уверен — все не так просто, и в итоге маркиз проклянет тот миг, когда решил привлечь к этому делу Бастиана Морана. Тот вел какую-то свою игру, сомнений в этом у меня почти не оставалось.
— Если не вернем бумаги Дизеля, кончим так же, как и Фальер. Сегодня нам просто повезло разминуться с ифритом, но долго такое везение не продлится, — произнесла вдруг Софи. — Ты понимаешь это? Ты понимаешь, что Гаспара и Антонио сожгли заживо? Один миг — и они обратились в прах! На их месте должны были оказаться мы!
Я отстраненно кивнул, пытаясь нарисовать в блокноте пламенную сущность ифрита. Удивительное дело — получалась какая-то ерунда. Да еще солнце не успело толком подняться над крышами домов, и в зале сгустился мрак, а единственный горевший сейчас рожок был не в силах разогнать его, лишь порождал странные тени. Тени кривлялись и ухмылялись, в ушах звенело эхо призрачных голосов. И сухой ветерок раскаленной пустыни — от него бросало в жар.
Самовнушение? Надеюсь, что так.
— Жан-Пьер! — окликнула меня Софи. — Ты не вспомнил, о ком тебе сказала Ольга? Выйти на ее подельников — единственный наш шанс!
— Не вспомнил, — ответил я, напряженно глядя в темноту.
Софи подошла и обняла меня за плечи.
— Попробуешь вспомнить?
Я ответил кривой ухмылкой.
— А разве у меня есть выбор?
В темном зале было слишком неуютно, здесь я расслабиться не мог и потому взял бутылку и попросил:
— Не уходи никуда, пока не вернусь.
Софи пообещала:
— Не уйду.
Я поднялся на чердак, выбрался на крышу и уселся у дымовой трубы. Не с восточной стороны, где вставало солнце, а на противоположном скате. Там небо только-только начинало светлеть, и кружившие над домами голуби выделялись на его фоне белыми точками. Облаков сегодня было на удивление немного, высоко-высоко вспыхивали отблески на металлической оснастке дирижаблей, стеклах гондол, стволах пулеметных установок.
Пить расхотелось. Я отставил бутылку и откинулся на черепицу, подложив руки под затылок.
Небо бескрайне. Небо всегда завораживало меня. И днем, и ночью. Оно пробуждало мой талант, заряжало силой, помогало привести в порядок мысли. Я решил положиться на него и в этот раз. Просто лежал и смотрел на кружащих голубей и белесую дымку, грузовые дирижабли и клубы дыма фабричных окраин, море крыш, далекие силуэты башен и фигурки трубочистов.
Постепенно в груди начало разгораться мягкое жжение, и, когда вдалеке пролетел аэроплан, я не стал привычно завидовать неведомому авиатору, а заставил себя с размаху, будто бросался с берега в холодную темную воду, нырнуть в воспоминания о том роковом вечере.
Я не сорвался с места, не скатился по шаткой лесенке с чердака, не ринулся на поиски хореографа. Не сделал вообще ничего, хватило выдержки воздержаться от ненужной суеты. К тому же внутри подрагивала разбуженная талантом сила, и сначала пришлось скрутить ее в тугой комок, дабы не дать развеяться впустую и сохранить на будущее.
Кто знает, когда обстоятельства заставят изменить личину в следующий раз?
После этого я без всякой спешки спустился в бар, выставил бутылку на стойку и спокойно объявил:
— Это Долин.
Софи отложила мундштук на пепельницу и взглянула на меня поверх бокала с коньяком.
— Уверен?
— Так сказала Ольга.
— Нет! Ты уверен в своих воспоминаниях? — пояснила кузина свой вопрос.
— Вполне, — подтвердил я.
Софи хмыкнула, отпила коньяка и достала из дамской сумочки записную книжицу в кожаном переплете с золоченым обрезом страниц. Отыскав нужную строчку, она сняла трубку с телефонного аппарата, набрала какой-то номер и попросила оставить сообщение для господина Долина.
Я бешено замахал руками, привлекая к себе внимание, но вмешиваться не пришлось: Софи выслушала ответ и молча вернула трубку на рычажки.
— Виктор съехал, — сообщила она. — Адрес для корреспонденции обещал прислать после того, как устроится на новом месте.
— Проклятье! — выругался я. — Упустили!
— Узнал об убийстве Ольги и решил, что мы их раскрыли, — предположила Софи, отрешенно поболтала коньяк в бокале, но пить не стала. — Теперь он уже далеко.
— Не обязательно, — возразил я. — Ольгу уже пытались похитить, он мог сбежать, опасаясь расправы подельников, а вовсе не нас! Тогда он здесь еще появится. В любом случае сегодня навещу его отель, возможно, что-то получиться разузнать. Где он жил?
— Снимал номер в «Золотой музе». Это рядом с Императорским театром.
— Ольга ведь тоже жила там до переезда в пансион?
Софи кивнула, взяла мундштук и невесело улыбнулась.
— А я-то думала, мне улыбнулась удача, когда в клуб устроилась эта парочка! Выручка стала расти, начали сходиться концы с концами…
Я лишь вздохнул.
Утром пришел доктор, осмотрел простреленную ногу Луки и поменял повязку. Полицейское оцепление к этому времени давно сняли, лишь на перекрестке дежурил одинокий постовой. Если Бастиан Моран и разместил где-то наблюдателей от Третьего департамента, на глаза они не попадались.
Когда лекарь покинул клуб, Софи отперла сейф и предложила Луке расчет, но громила лишь покачал головой.
— Вам ведь понадобится кто-нибудь присматривать за клубом? Я могу.
Софи вопросительно взглянула на меня; я кивнул.
— Отлично! — улыбнулась кузина. — Оставлю тебе ведомость и деньги, выплатишь выходное пособие персоналу. С поставщиками я переговорю завтра сама.
— Куда-то собралась? — заинтересовался я.
— Альберт предложил провести день в Императорском театре. Потом поедем к нему.
— Прошу, будь осторожна.
Софи только посмеялась.
— Со мной все будет хорошо, — легкомысленно заявила она.
Я поморщился и поднял с пола пропущенную полицейскими пулю. Рваная и оплавленная алюминиевая рубашка скрывала под собой еще два слоя — вероятно, то были титан и железо.
С улицы прозвучал задорный гудок клаксона; я выглянул в окно и увидел красную самоходную коляску Альберта Брандта. Логотип «Стэнли» на решетке радиатора сверкал в лучах утреннего солнца позолотой.
Поэт выбрался на тротуар, стянул на шею гогглы и взбежал на крыльцо. Я отпер входную дверь, кинул пулю в кадку с пальмой и расплылся в улыбке, благодушной и насквозь фальшивой.
— Мсье Брандт! Как замечательно, что вы не забываете о нас!
— Жан-Пьер… — сухо поздоровался со мной поэт и повернулся к хозяйке клуба. — Софи, ты как всегда обворожительна!
— Ты мне бессовестно льстишь! — рассмеялась в ответ хозяйка клуба, но, удивительное дело, волнения и бессонная ночь на ее внешности и в самом деле нисколько не сказались.
Софи вручила охраннику ведомость и железный ящичек кассы, надела шляпку и с сумочкой в руках подошла к поэту.
— Альберт, я готова!
— Минутку!
Я первым вышел на крыльцо, заметил невесть откуда взявшегося на улице молодого человека и спустился к нему.
— Могу вам чем-то помочь? — спросил вихрастого паренька с перекинутым через плечо ремнем пузатой сумки. Опасным он не выглядел, но по нынешним временам не угадаешь, кто действительно безобиден, а кто швырнет бомбу или плеснет кислотой. Среди студентов смутьянов хватало с избытком.
— У меня послание для госпожи Робер, — ответил молодой человек.
Я протянул руку.
— Личное послание, — покачал головой паренек.
— Жан-Пьер! — послышался окрик с крыльца. — Все в порядке?
Посыльный сунул руку в сумку, и я приготовился сбить его с ног, но тот вытащил обычный с виду конверт.
— Госпожа Робер! Вам корреспонденция!
Софи рука об руку с поэтом спустилась на тротуар, приняла конверт и рассмеялась.
— Запечатано сургучом! От кого оно?
— Не могу знать! — ответил посыльный, взял прислоненный к стене велосипед и укатил прочь.
Бомбу он в нас не кинул и кислотой не плеснул. Это радовало.
— Здесь герб, — присмотрелся Альберт Брандт к алому сургучу, но Софи попросту сломала печать и вытащила из конверта карточку из плотной белой бумаги.
— Барон фон Страге выражает искренние соболезнования в связи с безвременной кончиной Ольги Орловой, — объявила хозяйка клуба и горестно вздохнула: — В ближайшие дни нас завалят ворохом банальных писулек!
Она убрала послание в конверт и сунула мне, попросив:
— Прибери!
Я запихнул конверт в карман пиджака.
Поэт усадил Софи на пассажирское сиденье, сам запрыгнул за руль. Самоходная коляска фыркнула и тронулась с места. Я поглядел ей вслед, затем поднялся на крыльцо и спросил у охранника:
— Остались еще патроны к револьверу?
Тот покрутил завитой ус и подтвердил:
— Остались.
— Открывай только своим, — посоветовал я на прощанье, спустился на тротуар и зашагал вдоль улицы. Парикмахерская у соседнего перекрестка уже принимала посетителей, зашел туда побриться, заодно попросил подровнять волосы и уложить прическу. Ну и от чистки туфель тоже отказываться не стал.
Расплачиваясь, я взглянул на себя в зеркало и удовлетворенно кивнул.
Выбрит, ухожен, благоухаю одеколоном.
А что костюм не самый дорогой, так это не страшно. Где вы видели частного детектива в пошитом на заказ костюме?
Отель «Золотая муза» располагался совсем рядом с Императорским театром. С тротуара даже была видна часть фронтона с мраморными статуями античных героев.
К отелю я приехал на извозчике. Поймал его за квартал отсюда и сторговался за четвертак, поэтому никакого урона кошельку поездка не нанесла. Тут же подбежал мальчишка с газетами, я ссыпал ему в ладошку мелочь и зашел под навес со свежими выпусками «Атлантического телеграфа» и «Столичных известий». Швейцар на миг поколебался, решая, стоит ли утруждать себя, распахивая массивную дверь перед непонятным гостем, но в итоге все же потянул ручку, запуская меня внутрь.
На первом этаже «Золотой музы» было обустроено уютное кафе, и я расположился внутри, намеренно выбрав место, с которого мог наблюдать за стойкой портье. Сделать это оказалось не так-то и просто: заведение пользовалось немалой популярностью, и ранних посетителей хватало с избытком.
Официанты в белоснежных накрахмаленных сорочках, черных жилетах и брюках сбились с ног, принимая и разнося заказы, поэтому я спокойно уселся за столик и развернул газету.
Большая часть материалов «Столичных известий» оказалась посвящена скорому визиту императрицы в восстановленный лекторий «Всеблагого электричества». Новость эта не оставила равнодушным решительно никого. Одни колумнисты исходили по этому поводу ядом, другие бились в верноподданническом экстазе. Немногие объективные обозреватели пытались донести до читателей всю грандиозность момента, но, как по мне, газетчики просто дурили людям головы, высасывая сенсацию из пальца.
Подошел официант, откашлялся, а когда я отвлекся от газеты, спросил:
— Что будете заказывать?
Я демонстративно посмотрел на часы и попросил:
— Будьте любезны, черный кофе и два эклера с белковым кремом.
— Что-то еще?
— Нет, благодарю.
Цены кусались. Пусть им и было далеко до расценок заведений на площади императора Климента, но полноценный завтрак тут был мне определенно не по карману.
Когда официант отошел, я кинул взгляд на конторку портье и вернулся к чтению газеты. Прежде чем приступать к расспросам, хотелось оглядеться и проникнуться атмосферой отеля, да еще — хоть немного примелькаться.
Ничего интересного в «Столичных известях» так и не обнаружилось; я взял «Атлантический телеграф» и совершенно неожиданно для себя самого увлекся статьей об удивительном достижении русского авиатора. На днях тот исполнил в небе над Киевом какой-то совершенно невообразимый трюк. Мертвую петлю.
Я вспомнил увиденный на рассвете аэроплан и вздохнул.
Небо и простор. Полет. Это было бы здорово. Было бы…
Принесли мой заказ, и я без особого аппетита приступил к завтраку, но стоило только открыть криминальную хронику, и всю мою меланхолию как рукой сняло. Полиция решила приоткрыть тайну налета на Ссудно-сберегательную контору Фойла и Морса и обнародовала личности грабителей. В газете даже напечатали их снимки из полицейских досье. Сообщалось о причастности налетчиков к подпольной ячейке анархистов, но больше никаких подробностей не приводилось.
Я подточил карандаш, стряхивая стружку в фарфоровую пепельницу, и на всякий случай перерисовал портреты налетчиков в блокнот. Один из них показался знакомым. Полной уверенности не было, но складывалось впечатление, что именно он следил за Ольгой до «Парового котла», а потом стоял на улице.
Зацепка? Зацепка. Вот только не уверен, что она меня куда-либо приведет.
Доев эклеры, я запил крепкий горький кофе водой, кинул на стол мятую пятерку и подошел к портье.
— Чем могу служить? — поднял голову господин средних лет с бледным лицом человека, которому часто выпадают ночные смены.
— Могу я увидеть господина Долина?
— Долин… Долин… Долин… — забормотал портье. — Увы, господин Долин съехал от нас вчера в первой половине дня.
— Он оставил новый адрес?
Портье открыл какой-то журнал и повел пальцем по строчкам.
— Нет, не оставил. Сообщит позже, чтобы мы переслали багаж.
Хореограф съехал столь стремительно, что даже не забрал вещи? Ну уж нет, едва ли он даст здесь о себе знать. Пустышка.
И все же я спросил:
— Им кто-нибудь интересовался?
— А почему вы спрашиваете? — насторожился портье.
Вместо ответа я выложил на стойку карточку частного детектива. Клерк взглянул на нее и вернул, а вот подсунутая под низ десятка куда-то запропала.
— Нет, господин Маркес, вы первый.
— А Ольгой Орловой, после того как она съехала от вас, случайно, не интересовались?
Портье задумался и неуверенно покачал головой.
— Не думаю, что я имею право распространяться о постояльцах…
Я выложил перед собой пятерку и улыбнулся.
— Меня не интересуют ваши постояльцы. Лишь те, кто их спрашивал.
Клерк посмотрел на меня с нескрываемым сомнением, но банкноту в итоге принял.
— Если не брать в расчет газетчиков, в мою смену приходил еще один молодой человек… Непонятный. Не понравился он мне, а чем — даже не скажу.
Я немедленно достал карандаш и блокнот.
— Как выглядел?
— Обычно. Непримечательная внешность, знаете ли. Усы. Черные. И еще он немного косил.
— Вот как? — заинтересовался я. — А никаких особых примет у него не было? Шрамы, родимые пятна, пятна оспы…
— Оспа! Да, точно! Он был рябой. Но это почти не бросалось в глаза.
— Благодарю, синьор. Вы мне чрезвычайно помогли.
Я убрал блокнот и отошел от стойки, обдумывая свои следующие шаги. Портье точно описал одного из объявленных в розыск налетчиков, но на деле эта информация никуда меня не продвигала.
Долин исчез, грабители залегли на дно.
Конец.
На глаза попалась телефонная будка, я поколебался, но все же зашел в нее, опустил в прорезь аппарата четвертак и позвонил в Ньютон-Маркт. Инспектор Моран оказался на месте, и меня соединили с ним, стоило только представиться.
— Если вы передумали, надо встретиться лично, — с ходу объявил Бастиан Моран. — Это не телефонный разговор.
— Мы все еще ничем не можем вам помочь, мсье, — ответил я. — Но есть человек, который может. Найдите Виктора Долина. Расспросите его о налете на Ссудно-сберегательную контору Фойла и Морса. У кузины была там ячейка.
Сквозь шорох помех до меня донеслось тяжелое дыхание.
— Если вы решили использовать меня для решения собственных проблем, — медленно произнес после этого Моран, — ничем хорошим для вас это не закончится. Обещаю.
— Поговорите с Долиным, — повторил я и повесил трубку.
Ничем хорошим не закончится? Скорее всего, так оно и случится, но отыскать человека в Новом Вавилоне самостоятельно у меня, в отличие от Третьего департамента, не было никаких шансов. А так… Вдруг да и выгорит свалить пропажу валиков от фонографа на анархистов?
На фабричную окраину добирался подземкой. Вагон подошедшего к перрону поезда оказался почти пуст, я уселся на скамью и спокойно укатил на конечную станцию. Там поднялся на улицу и обратился к дымившему трубкой старичку в фуражке, форменной тужурке и брюках с лампасами:
— Уважаемый, как дойти до Слесарки?
Дед, который с одинаковым успехом мог оказаться как местным служащим, так и обычным попрошайкой, неопределенно махнул рукой вдоль одной из дорог.
— Шагай и не промахнешься, — усмехнулся он.
Смешок перешел в надсадный кашель, я кивнул и зашагал в указанном направлении. Вскоре вдоль обочин выросли высоченные заборы, помимо телег начали попадаться и огромные паровые погрузчики. В воздухе витал дым, он резал глаза и оставлял неприятный привкус во рту. Где-то басовито ухал кузнечный молот, в такт его ударам под ногами содрогалась земля.
Небо? Небо затянул густой серый смог, грузовые дирижабли плыли в нем, словно корабли по штормовому морю. А мы уже на дне, будто утопленники…
Настроение окончательно испортилось, и я даже пожалел, что приехал сюда, да вот только подсказка Гаспара была единственной ниточкой к моему прошлому.
Я собирался навестить Рамона Миро и выяснить, что ему известно о пожаре в «Готлиб Бакхарт». Никакой гарантии, что он вообще станет со мной разговаривать, не было, поэтому я на ходу нервно сжимал и разжимал правый кулак. Встречавшиеся по пути рабочие предпочитали переходить на другую сторону дороги, даже когда шли компаниями по три-четыре человека.
Порожденная талантом сиятельного сила билась во мне и рвалась наружу, удерживать ее в узде удавалось с превеликим трудом. Но я старался. Я не собирался становиться кем-то иным, прежде чем выясню, кто же я такой на самом деле.
Дед не обманул. Вскоре промышленные гиганты остались позади, заборы стали ниже, проезды между ними сузились и начали вилять из стороны в сторону. На глаза попадались сплошь склады и кустарные мастерские, в переулках курили — словно им недоставало дыма, растворенного в воздухе! — разные подозрительного вида личности. Что-то куда-то везли на тачках, истошный визг инструмента не умолкал ни на миг.
Изрядно попетлял, но в итоге нужный адрес я все же отыскал. Длинный склад с пристроенной к нему двухэтажной конторой прятался за высоким дощатым забором; ворота были заперты, пришлось стучаться в калитку.
Открыл чумазый паренек в перепачканном маслом комбинезоне, темноглазый и черноволосый. Если в нем и была кровь аборигенов Нового Света, то весьма и весьма разбавленная.
— Чего надо? — неприветливо спросил парень, вытирая руки ветошью.
Я хотел улыбнуться, но передумал и просто спросил:
— Могу я увидеть синьора Миро?
Чумазый вытаращился на меня во все глаза и выдал:
— Чего еще?.. — Но он тут же поправился: — В смысле, по какому вопросу?
— По важному, — ответил я со всей возможной серьезностью и предельно честно.
— А ты… вы кто вообще?
— Его коллега. В некотором роде…
Парень внимательно изучил карточку частного детектива на имя Августо Маркеса, что-то неразборчиво пробурчал и захлопнул калитку.
Был немалый риск получить от ворот поворот, но через пару минут чумазый вернулся из конторы и запустил меня внутрь.
— На второй этаж! — подсказал он, а сам отправился в каретный сарай, в темном нутре которого мне почудились очертания полицейского броневика.
Присматриваться я не стал и сразу прошел в дом. В гостиной за пустым столом сидел еще один испанец, жилистый и усатый. На меня он взглянул без всякой приязни, но ничего не сказал. Я молча кивнул и по боковой лестнице поднялся в комнату на втором этаже.
Рамон Миро оказался невысоким черноволосым господином, широкоплечим и мощным. Лицо его было слегка красноватым, но естественный цвет не мог скрыть болезненной бледности. При моем появлении хозяин кабинета остался сидеть за массивным рабочим столом.
— Чем могу помочь коллеге? — спросил Миро, машинально поглаживая большим пальцем узкую полоску черных усов.
Я взял один из стульев и передвинул его к столу, заодно огляделся.
Ничего примечательного, впрочем, в кабинете не оказалось. Железные шкафы картотек, сейф, окно с видом на одну из окрестных фабрик. Единственное, что показалось важным, — это выдвинутый верхний ящик стола. Не приходилось сомневаться, что хозяин держит там оружие.
Но я никак не выказал обеспокоенности, уселся на стул и беспечно закинул ногу на ногу.
— У меня вопрос весьма деликатного свойства, синьор Миро…
Крепыш лишь махнул рукой.
— Излагайте!
— Мне хотелось бы знать, что вы делали в Психиатрической больнице имени Готлиба Бакхарта в день того печально известного пожара два года назад.
Рука частного детектива легла в ящик стола, и я поспешил уточнить:
— На самом деле меня нисколько не интересует, что именно привело вас туда, я разыскиваю одного из пациентов, который сбежал во время пожара.
Крепыш кивнул и с невозмутимым видом выложил из ящика на стол ребристое металлическое яйцо. Шар напоминал пехотную гранату, за тем лишь исключением, что вместо фитиля из нее торчала трубка с проволочной петлей на конце.
— Что это, синьор Миро? — спросил я, гадая, успею ли выскочить за дверь, прежде чем рванет дьявольская машина.
Рамон крутанул гранату, от чего та завертелась на столешнице, и на ужасном немецком произнес:
— Кугельхэндгранате.
— Никогда ничего подобного не видел.
— Новинка этого года. Порождение сумрачного тевтонского гения.
Я осторожно кивнул, понемногу начиная успокаиваться. Хозяин кабинета казался слишком уравновешенным и уверенным в себе, чтобы покончить жизнь самоубийством из-за моих голословных обвинений.
— Так, говорите, где я был? — с усмешкой спросил Рамон Миро.
— «Готлиб Бакхарт». Позапрошлый октябрь. Полицейская форма, — спокойно перечислил я. — Есть свидетели. Но все это совершенно не важно, я просто пришел поговорить.
— А мне показалось иначе.
— Я ищу одного из пациентов…
— Ваша история шита белыми нитками… синьор Маркес.
Я в ответ на это утверждение лишь фыркнул.
— Вы не читаете газет? Псих, который взрывает электрические подстанции, откуда он взялся, по-вашему? Сбежал из «Готлиб Бакхарт», черт побери!
Рамон Миро нахмурился.
— Допустим, — с некоторым сомнением произнес он и оставил гранату в покое. — И чего же вы от меня хотите?
— Расскажите о клинике.
— Смахивает на шантаж. Вы приходите, угрожаете, требуете объяснений… Нужны мои услуги? Платите!
Я покрутил головой из стороны в сторону, потом с плохо скрываемым недовольством произнес:
— Мой бюджет не столь велик, чтобы покупать кота в мешке. Откуда мне знать, что вы знаете что-то, чего не знаю я сам?
Рамон Миро рассмеялся, к торговле с прижимистыми клиентами ему точно было не привыкать.
— Что вы хотите узнать, синьор Маркес?
— Специализация отделения. Кто и по каким критериям отбирал пациентов. Кто из пережившего пожар медицинского персонала может рассказать об историях болезней пациентов, — перечислил я и усмехнулся. — Вот что я хочу узнать. Но вы ничего этого рассказать не можете. Поэтому просто объясните, кого и зачем вы оттуда вытащили. И как мне с ним поговорить.
Рамон Миро покачал головой.
— Я не выдаю своих клиентов. И в любом случае, он давно покинул Атлантиду и перебрался на континент.
— Досадно, — произнес я, но и не подумал встать со стула.
Торг только начался.
— Отделение специализировалось на электротерапии, — проявил осведомленность Миро. — Пациентов отбирал лично заведующий. Насколько мне известно, его интересовали исключительно сиятельные. Он хотел излечить их от таланта, сделать обычными людьми.
— Звучит бредово! — фыркнул я, напряженно обдумывая услышанное. — И раз уж вы раскрыли эти карты, полагаю, в рукаве у вас припрятан козырной туз?
Крепыш кивнул.
— Я знаю, как найти заведующего отделением, профессора Берлигера. Только он способен ответить на ваши вопросы, синьор Маркес. Только он один.
— Профессор? Разве он не погиб при пожаре?!
— Он сам его устроил, заметая следы.
— Проклятье! Вы сейчас серьезно?!
Я впился взглядом в лицо собеседника, но оно оказалось совершенно непроницаемым, как у профессионального картежника, а то и вовсе вырезанного из дерева туземного идола.
— Ну да, — со спокойной улыбкой подтвердил крепыш.
— И вам известно, где сейчас профессор? — спросил я, не веря собственной удаче.
— Я знаю, как его отыскать, — поправил меня Миро. — Мне поручил его розыски клиент, но сначала я покинул Новый Вавилон, а потом уже к этому делу потерял интерес мой наниматель. Временно потерял, поэтому скидок не ждите.
— Сколько? — перешел я к делу.
Ответ вогнал меня в ступор.
— Тысяча франков! — объявил Рамон Миро.
— Тысяча?! — взвился я со стула. — Откуда такие людоедские расценки?! Вы состоятельный человек, как можно драть три шкуры со своих коллег?
— Синьор Маркес! — подался ко мне над столом хозяин кабинета. — Я уж точно не богаче вас! Последний контракт принес серьезные убытки, пару шрамов и малярию! Я еще не банкрот, но чертовски близок к этому! А профессор Берлигер — это мой актив. Рано или поздно информация о нем принесет мне деньги, поэтому тысяча франков, и ни сантимом меньше!
— Дьявол! — выругался я. — У меня нет тысячи!
— Так идите и найдите!
Рамон Миро наполнил стакан минеральной водой, высыпал в него из бумажного кулька какой-то порошок и осушил до дна. Возникло желание схватить стул и запустить им в упрямца, но вместо этого я отвернулся к окну.
— Легко сказать — найдите!
Но крепыша чужие затруднения нисколько не волновали.
— Займите, — только фыркнул он. — Не мои проблемы. Будут деньги — поговорим.
Захотелось достать пистолет и пригрозить оружием, но я вовремя вспомнил о кассе, которую оставила в клубе Софи для расчета персонала.
— Вы здесь целый день, синьор Миро? — спросил я, прикидывая, сколько времени займет поездка до клуба и обратно.
Рамон Миро макнул стальное перо в чернильницу, написал несколько цифр и вырвал из блокнота листок.
— Позвоните, когда у вас появятся деньги.
Я взял листок и пообещал:
— Позвоню.
В обратный путь я отправился на паровике, и тот, как назло, угодил в огромную пробку из-за аварии у съезда на мост Броуна.
Несколько раз я даже порывался выскочить из вагона, но стояла не только набережная, забиты оказались и выходившие на нее боковые улочки. На извозчиков в такой ситуации надеяться не приходилось, а пронзительно гудевшие паровики, в отличие от остального транспорта, худо-бедно продвигались вперед. Пришлось заставить себя успокоиться и ехать дальше.
Сразу после злополучной аварии затор рассосался, и вагон резво помчался дальше, стуча колесами на стыках рельсов. На площади Ома я спрыгнул с задней площадки на мостовую и зашагал по тротуару, нервно помахивая на ходу рукой. Шел и гадал, наберется ли в кассе клуба тысяча франков. Вопросы этики сейчас мало волновали меня. Уж если на то пошло, я точно так же, как и остальные, имел право на выходное пособие. Пьетро Моретти работал практически за еду…
Я так погрузился в свои невеселые раздумья, что обратил внимание на поравнявшуюся со мной коляску, лишь когда из нее выпрыгнул непривычно плечистый китаец. Бритый наголо мордоворот с яростным криком замахнулся огромным тесаком и неминуемо развалил бы мне голову надвое, не успей я шагнуть ему навстречу и обеими руками перехватить могучее запястье.
Китаец оказался невероятно силен. Получив коленом в пах, он лишь выпучил глаза; пришлось дернуть его на себя, крутануть и поставить подножку, заваливая на тротуар. Вовремя! Кучер бросил вожжи и ринулся на помощь подельнику. Он замахнулся коротким китайским мечом и сиганул через мордоворота, а я подловил его в прыжке, подбив ноги мощным резким пинком.
Кучер рухнул на мостовую и ловко откатился в сторону. Я саданул носком туфли по виску поднимавшегося с тротуара крепыша и отпрыгнул, уходя от нового замаха. Клинок просвистел в ладони от лица.
Разорвав дистанцию, я выхватил из кармана пистолет, но кучер моментально оказался рядом и ударом меча выбил его из руки. Клинок юркнул вперед; мне удалось раскрытой ладонью отвести его в сторону, и даже так бок пронзила острая боль.
Неподалеку пронзительно заверещал свисток. Китаец не обратил на него ни малейшего внимания и вновь махнул мечом. Я уклонился, запрокидываясь назад, пнул по опорной ноге противника и попал по колену. Мерзко хрустнул мениск, кучер оступился и упал, но прежде чем удалось зацепить его еще раз, покалеченного напарника прикрыл громила с тесаком.
От перекрестка к нам уже бежал постовой, он выдернул из кобуры револьвер и сделал предупредительный выстрел в воздух. Враз позабывшие обо мне китайцы заскочили в коляску; коняга заржала и понеслась прочь.
Седоусый констебль остановился посреди дороги, но стрелять вдогонку не решился и убрал револьвер в кобуру. Затем подошел ко мне и спросил:
— Что тут происходит?
Я зажал ладонью рану в боку и криво ухмыльнулся.
— Кошелек или жизнь, сказали они!
— Совсем озверели! Грабеж средь бела дня! — опешил постовой. — Описание дать сможете?
— Да эти узкоглазые все на одно лицо, — скривился я и поднял с тротуара пистолет, на кожухе затвора которого обнаружилась глубокая засечка.
— И то верно, — согласился констебль. — Сильно порезали? Нужна помощь?
— Ерунда! — отмахнулся я, хоть сквозь пальцы так и сочилась кровь. — Простая царапина.
— Проводить?
— Нет, живу недалеко.
— Вызовите врача!
— Всенепременно, мсье! — отозвался я и зашагал через дорогу. Кровь уже стекала по ноге, и с каждым шагом в боку разгоралось болезненное жжение; кружилась голова.
Через главный вход в клуб я проходить не стал, свернул на задворки и уселся на лестницу крыльца черного хода, а потом и вовсе откинулся спиной на ступеньки.
Задрав сорочку, посмотрел на широкую рану, обильно сочившуюся кровью, и поспешно отвел взгляд, пытаясь справиться с накатившей дурнотой.
Небо закружилось перед глазами, но я обрадовался его синему фону и белесой дымке облаков, словно старому другу. Потянулся к накопленной с прошлого раза силе, отщипнул малую толику, восстановил в голове образ Жан-Пьера и осторожным движением ладони стер рану, будто карандашный штрих ластиком. Просто вернул свое тело в первоначальное состояние.
Это оказалось весьма просто, но дьявольски болезненно.
И никакой анестезии…
Когда боль наконец отступила и я перестал скрипеть зубами, то потихоньку поднялся со ступеней, нашарил в кармане брюк связку ключей и отпер дверь. Сразу прошел на кухню и напился, заодно отмыл руки от крови. В ушах по-прежнему звенело, да еще при неосторожных движениях адски резало бок, но голова больше не кружилась. А вот бившаяся внутри сила так и клокотала. Разбуженный талант сиятельного никак не желал униматься, глаза светились, и все кругом представлялось каким-то болезненно резким. Это было неприятней всего.
Минут пять я простоял у кухонной мойки, время от времени ловил ладонями тугую струю холодной воды и умывался, пытаясь унять жар, потом вышел в коридор.
— Лука! — крикнул во всю глотку. — Я вернулся!
Из фойе донеся отклик охранника, и я отправился в костюмерную комнату. Отпер дверь, прошелся вдоль вешалок, подбирая новый костюм. В итоге плюнул на все, прямо на голое тело натянул перепачканный белилами малярный комбинезон и отправился в фойе.
Лука загородил распахнутую дверь столом, на него он выложил ведомость, а железный ящик с кассой поставил на табурет так, чтобы до денег не могли дотянуться с улицы. Пиджак громила повесил на спинку стула, поверх сорочки натянул бухгалтерские нарукавники и выглядел совсем как заправский счетовод.
При моем появлении Лука обернулся и удивленно спросил:
— Чего так вырядился?
Я только махнул рукой.
— Надо кое-что сделать. Многих уже рассчитал?
— Да уж прилично, — кивнул охранник и покрутил ус. — В очередь выстраивались!
— Серьезно? — Я распахнул металлический ящик и выругался. Там хватало мелочи, бумажных пятерок и десяток, но тысячи не набиралось даже близко.
— Ты чего? — вытаращился на меня Лука.
— Да так, — махнул я рукой. — Чего уж теперь…
Не став ничего объяснять, я уселся на подоконник и закрыл глаза.
Итак, тысячу франков не собрать при всем желании, но это и не самая большая из моих проблем. Клятый ростовщик решил поквитаться за нанесенное оскорбление, и, если я хоть что-то понимаю в этой жизни, попытки порубить меня на куски продолжатся и дальше. Тут все просто: либо он, либо я.
Принять новое обличье? Увы, не вариант. Чен не отступится, он будет искать Жан-Пьера. Сбегу — подставлю под удар Софи. Нельзя.
Я зажал виски в ладонях и спросил:
— Лука, Гаспар не рассказывал вчера, китайцы с сицилийцами уже вцепились друг другу в глотку?
Вышибала покачал головой.
— Только готовятся. Ростовщик теперь без десятка охранников на людях не появляется, а перед его конторой дежурит пара констеблей. Если сицилийцы дернутся — их прямо на входе положат.
— Ясно, — кивнул я и вздрогнул, когда затрезвонил стоявший на столе телефонный аппарат. Лука, дабы не отходить от кассы, протянул провод прямо к входной двери.
Громила поднял трубку и представился, потом коротко ответил:
— Хорошо, передам.
— Стой! — остановил я его. — Это Софи?
— Да.
Я выхватил трубку и поспешно крикнул в нее:
— Софи, подожди!
— Да, Жан-Пьер?
— У нас есть свободная тысяча? Объясню потом, просто ответь — это очень важно!
Но удача повернулась ко мне спиной. Денег у Софи не оказалось, не хватало средств даже на оплату уже поставленных в кредит продуктов и алкоголя. Ко всему прочему, кузина еще и разболелась и не знала, приедет завтра в клуб или нет.
— Тысяча франков? — пробормотал Лука. — Серьезные запросы!
— Забудь!.. — только и махнул я рукой.
Содействием Рамона Миро теперь точно не заручиться, да и черт бы с ним. Сначала надо разобраться с китайцами…
Я вернулся на подоконник и закрыл глаза, пытаясь в мельчайших деталях восстановить в памяти окрестности конторы господина Чена. Но, как ни печально было это признавать, по всему выходило, что там мне до него не добраться. Даже если засяду с винтовкой где-нибудь на крыше, самое больше, на что смогу рассчитывать, — это на несколько выстрелов по движущемуся экипажу. А верх наверняка будет поднят, и попробуй попади в ростовщика!
Да и в саму контору тоже не зайти. Охранники наверняка дежурят в холле у лестницы, там меня и остановят. Даже если прорвусь, остаются еще телохранители в приемной. И дверь кабинета такая массивная, что ее только взрывать…
Взрывать? А это мысль!
Я с сомнением посмотрел на Луку и решил его в свой план не посвящать, поэтому воспользоваться телефоном из бара на втором этаже. Позвонил, как ни удивительно, Рамону Миро.
— Слушаю! — отозвался тот после трех или четырех гудков. — Да, узнал, синьор Маркес. Нашли деньги?
— Не все сразу, — сказал я и поинтересовался: — Та граната на вашем столе — она мощная?
— Допустим, — осторожно ответил Миро. — А почему вас это волнует?
— Сколько вы хотите за нее?
— Зачем она вам вдруг понадобилась?
— Я же не спрашиваю, зачем вам тысяча франков! Вы торгуете оружием, так? У вас есть товар, у меня деньги. Все просто.
Долгое время в трубке слышался только шум помех, затем Рамон Миро объявил цену:
— Сто франков.
— Да вы издеваетесь! — вспылил я. — Пятьдесят, и ни сантимом больше!
— Сто! — отрезал Миро. — И, синьор Маркес, обойдемся без торга. Считайте это платой за риск. Я вас не знаю.
— Черт с вами, — сдался я. — Только включите в эту цену доставку до площади Ома.
— По рукам!
Мы обговорили детали, а потом я повесил трубку и отправился в костюмерную комнату, намереваясь подготовиться к небольшому маскараду…
Гранату на площадь Ома привез тот самый черноволосый паренек, что отпер мне калитку.
— Где деньги? — сразу спросил он.
— Держи.
Я вытащил заранее отложенные в карман банкноты и вручил парню полсотни франков одной купюрой и пять мятых десяток. Тот внимательно проверил их и лишь после этого расстегнул кожаный саквояж и передал мне увесистый холщовый мешочек.
Я убедился, что там лежит ручная граната с уже вкрученным запалом, затем уточнил:
— Через сколько рванет?
— Обычная задержка — пять или шесть секунд.
— Нормально.
Паренек запрыгнул на заднюю площадку проезжавшего мимо паровика и укатил прочь, а я убрал мешок в пухлую сумку с перекинутым через плечо ремнем, отошел к витрине и придирчиво оглядел свое отражение в стекле.
Темно-синяя тужурка с начищенными медными пуговицами, форменная фуражка, приметная бляха, сумка.
Почтальон.
Уж не знаю, для какого представления понадобился этот наряд, но скопировали униформу столичных почтальонов просто мастерски. Со стороны подделку было попросту не определить.
До Максвелл-стрит я добирался пешком. Выглаженные китель и брюки за это время слегка пообмялись, а ботинки запылились, и сходство с обычным, замотанным жизнью служащим городской почты стало абсолютным. В одном из глухих переулков, где сильно пахло мочой и гниющим мусором, я приклеил на верхнюю губу длинные усы и слегка исправил форму носа телесного цвета накладкой, потом посмотрелся в карманное зеркальце и остался увиденным доволен.
Сам на себя не похож, а это главное.
Как и сказал Лука, перед конторским зданием прохаживался констебль, а у крыльца курил один из людей Джимми Чена в неброском, но весьма недешевом костюме. Больше никто знакомый на глаза не попался. Стоя у соседнего дома, я специально пролистал блокнот, но нет — запечатленные там китайцы нигде поблизости не маячили.
Ладно, иду дальше…
В переулке на углу конторы терся какой-то оборванец, но он лишь мельком взглянул на меня и сразу потерял всякий интерес. То ли наблюдатель, то ли просто бродяга. В любом случае курьеры и посыльные пользовались черным ходом постоянно — тут я с униформой почтальона попал в яблочко.
Во дворе конторы караул выставить не озаботились, да и в полутемном помещении за конторкой у телеграфного аппарата дежурил лишь сонный клерк.
— Срочная депеша для господина Чена! — с порога объявил я, имитируя северно-континентальный акцент. — Он у себя?
— Где еще ему быть? — философски ответил клерк и выставил на конторку контейнер пневматической почты, а сам отвернулся и начал возиться с какими-то переключателями.
Когда он закончил и начал оборачиваться, я подступил сзади и взял тощую шею в удушающий захват, испытанный на себе в Ньютон-Маркте. Сдавил, пережимая артерии, и бедолага враз обмяк и опустился на пол.
Я убедился, что не переборщил с удушением, потом передвинул к себе телефонный аппарат и набрал вызубренный наизусть номер.
— Приемная господин Чена, — послышалось из трубки уже после первого же гудка.
— Господин Чен свободен? — спросил я, на сей раз — без всякого акцента. — Это Юго-Западное кредитное товарищество, мы хотим обсудить выкуп ряда закладных, но, если у него посетители, я перезвоню позже.
— Оставайтесь на линии, — попросил секретарь ростовщика. — Соединяю…
Кинув трубку болтаться на проводе, я дернул петлю запала и сунул гранату в контейнер.
Раз!
Контейнер отправился в трубу пневмопочты.
Два!
Стоило лишь потянуть на себя рычаг, как негромко хлопнуло, и смертоносное послание унеслось на третий этаж.
Три!
Я подскочил к входной двери.
Четыре!
Дальше уже не торопился и зашагал через двор без всякой суеты и спешки. И в тот же миг на другой стороне дома глухо хлопнул взрыв!
Пять! Пять!
Когда я вывернул в переулок, оборванца на углу уже и след простыл. Мне только и оставалось, что перебежать до соседнего дома и юркнуть в подворотню.
Фуражку и тужурку — на землю! Приметные форменные брюки — туда же!
Взамен я вытащил из почтальонской сумки свободного кроя штаны, а парусиновую куртку натянул прямо поверх майки. Вновь обулся, нацепил на голову кепку и рывком отодрал усы. Театральный клей присох как-то слишком уж сильно, кожу обожгло огнем.
Вполголоса изрыгая проклятия и ругательства, я собрал ненужную больше униформу в просторную сумку и поспешил прочь.
В клуб я вернулся уже под вечер. Сначала добирался окольными путями, затем решил подстраховаться и воспользовался лодкой, чтобы проплыть по подземному тоннелю и выбраться сразу в каретном сарае, благо разблокировал люк заранее.
— Если будут спрашивать, меня нет! — предупредил я Луку, который вынес с кухни заставленный немудреной снедью поднос и тяжело опирался на костыль, изо всех сил стараясь не опрокинуть тарелки на пол.
— Да кому ты сдался? — фыркнул вышибала. — Это хозяйку поставщики с фонарями разыскивают!
— Ну мало ли…
— Есть будешь?
Я непроизвольно прикоснулся к пропоротому животу и покачал головой.
— Воздержусь.
— Если что — присоединяйся.
Лука поковылял к своему посту в фойе, а я прихватил в баре початую бутылку коньяка и отправился на второй этаж, в бывший кабинет барона Гетти. Там первым делом задернул шторы, потом уселся на диванчик и сделал пару глотков прямо из горла.
Хоть немного переведу дух…
Проснулся, когда на улице окончательно стемнело. Взял с пола бутылку, к которой так больше ни разу и не приложился, но коньяка не хотелось. Хотелось есть. За день маковой росинки во рту не было, эклеры не в счет. Да и что толку с тех эклеров? На один зубок…
Дарованная талантом сиятельного сила никуда не делась и мягко билась внутри, где-то под сердцем. Тени в коридорах выцвели, мрак отступил. Я прекрасно все видел и без всяких фонарей.
В животе урчало все сильнее, но когда я спустился на первый этаж и вышел в фойе, то не обнаружил на подносе Луки даже объедков. Сам громила спал, навалившись грудью на стол и подложив руки под голову. От него так и несло перегаром, а на полу стояли две пустые бутылки крепленого вина.
Я только покачал головой и отправился на кухню. Все так же не разжигая света, начал шарить по ящикам в поисках хлеба, сыра и ветчины, и тут из коридора донесся явственный щелчок. Я замер на месте, весь обратившись в слух, и очень скоро различил, как под легкий скрип петель открывается дверь черного хода.
К нам пожаловали незваные гости.
О-хо-хо…
Замок входной двери едва щелкнул, но в ночной тиши он прозвучал для меня подобно грому небесному.
Кто-то вломился в клуб!
Осознание этого заставило на миг оцепенеть, а затем мысленно обругать себя последними словами. Пистолет остался в кабинете на третьем этаже!
Скрип петель, шорох, легкий стук прикрытой двери.
Я с кухонным ножом в руке прижался к простенку и весь обратился в слух.
Шорох, шорох, шорох. Тусклый луч потайного фонаря.
Свет я ни на кухне, ни в коридоре не зажигал, поэтому взломщик о моем присутствии и не подозревал. Но только взломщик ли? Замок на двери черного хода был не из простых, отмычками столь легко его не вскрыть даже самому опытному медвежатнику.
Выходит, ключ?
Комплект есть лишь у меня, Луки и Софи, но вышибала мертвецки пьян, а Софи болеет…
Стоп! А не слишком ли внезапно ухудшилось самочувствие кузины? Быть может, Альберт Брандт подлил ей какую-нибудь хитрую микстуру, дабы вызвать легкое недомогание? Но что могло понадобиться поэту в клубе? Или он тоже участвует в игре?
Между тем легкий отзвук шагов понемногу приближался и был мне несомненно знаком. Но вспомнить, кому именно принадлежала столь характерная походка, я не успел: взломщик поравнялся с приоткрытой дверью и прошел мимо, направляясь, судя по всему, прямиком к рабочему кабинету Софи.
Мелькнул и потускнел отсвет потайного фонаря, я скользнул в коридор, приставил нож к горлу злоумышленника и прошипел:
— Замри!
Тот замер. Я пошарил по поясу и выдернул засунутый за ремень брюк пистолет. Переложил его себе в карман и скомандовал:
— Руки вверх!
И вновь взломщик не стал протестовать и послушно выполнил распоряжение. В одной его руке был зажат фонарик, в другой звякнули надетые на кольцо ключи.
— Лицом к стене! — приказал я, избавив взломщика и от того и от другого.
Ключи оказались не слишком искусно выполненными дубликатами — кое-где на металле сохранились заусенцы, но я и без этого уже понял, что передо мною не Альберт Брандт. Просто узнал гриву растрепанных волос.
— Послушай, Жан-Пьер, — очень ровным и спокойным голосом произнес Виктор Долин, — я всего лишь хотел забрать свои вещи! Вся эта шумиха — сущий кошмар!
— Оттиски ключей сделал, когда Ольга облила меня шампанским? — догадался я. — Умно!
— Это не преступление! Я просто хотел иметь собственный комплект! У меня свободный график! Это разумно, в конце концов…
Свободной рукой я вынул из кармана реквизированный пистолет и быстро отступил от хореографа. Прежде чем тот успел хоть как-то на этот маневр отреагировать, дослал патрон и взял Долина на прицел.
— Заткнись! — приказал я после этого. — Ольга мне все рассказала!
Виктор осекся на полуслове, затем спросил:
— Зачем ты убил ее? Она была безобидна!
— Я не убивал!
— Вздор! — отмел мое возражение хореограф и порывисто обернулся. — Ты уходишь с ней, а потом ее находят мертвой! Кто еще мог это сделать, скажи на милость?
Я подозревал, что в тот злополучный вечер за нами проследил инспектор Остридж, но рассказывать об этом не стал и резко бросил:
— Развернись обратно!
Долин отвернулся к стене, тогда я катнул пробный шар.
— Кто мог убить Ольгу, спрашиваешь? Быть может, те парни из «Парового котла»?
— Нет-нет-нет, — замотал головой Виктор Долин. — Ты слишком много знаешь. Ты пытал ее? Сволочь!
— Я ее и пальцем не тронул, — уж не знаю почему, но мне было важно доказать свою невиновность. — У полиции нет ко мне никаких претензий!
— Ха! — усмехнулся Виктор. — Когда полиция станет раскрывать все преступления, настанет золотой век!
Это заявление могло быть чистой воды игрой на публику, и все же оно заставило меня усомниться в своих выводах относительно хореографа. Странно было бы услышать подобную сентенцию из уст жулика или авантюриста. Эта братия стражей порядка на дух не переносит.
— Я не убивал ее, — повторил я. — Ольга была напугана, мы выпили, и она кое-что рассказала по собственной воле. Но не все, далеко не все.
Долин шумно засопел, то ли признавая возможность такого варианта, то ли просто ожидая продолжения.
— Я знаю о тебе, — продолжил я, не вдаваясь в детали, — о снимках и о налете на сберегательную контору. Но без деталей. И сейчас ты заполнишь эти лакуны.
— Зачем мне делать это?
— Либо так, либо я выбью их из тебя. С переломанными ногами отыскать работу будет несколько… затруднительно. Не находишь?
Долин выругался. Мое обещание точно не показалось ему серьезной угрозой, но стращать убийством я не стал совершенно обдуманно. Мне позарез требовалось найти с хореографом общий язык.
— Рассказывай, — сказал я, — и убирайся на все четыре стороны. Так, кажется, у вас говорят?
— Ты даже не представляешь, во что ввязался! — многозначительно произнес Виктор и попытался обернуться, но я тут же его остановил.
— Назад!
— Мне со стеной разговаривать?
— Я и так прекрасно тебя слышу. Так во что ты ввязался?
— Я работаю на охранку!
Если хореограф и рассчитывал своим заявлением о причастности к русской разведке произвести на меня какое-то впечатление, он просчитался. Я сразу уточнил:
— Нелегал?
Долин в ответ выдохнул проклятие. Моя догадка угодила точно в цель.
— Зачем охранке снимки старых развратников? — задал я риторический в общем-то вопрос, попутно собираясь с мыслями.
— Агенты влияния никому не помешает, — проворчал Виктор.
— К черту! — отмахнулся я. — Откуда вы вообще узнали о снимках?
— Понятия не имею, — пожал плечами хореограф. — Кто-то сболтнул лишнего, информация разошлась в определенных кругах, да еще всплыло название этого клуба. Мы заинтересовались…
— И Ольга узнала о банковской ячейке, — продолжил я за Виктора. — Кого вы подрядили на ограбление?
Долин помедлил и спросил:
— А что я получу взамен?
— Твое левое колено. Я не стану его ломать. А если меня устроит ответ, то ничего плохого не случится и с правым тоже.
— Серьезно? И я должен поверить тебе на слово?
— Я не убивал Ольгу и не собираюсь убивать тебя. Но ваши люди кое-что забрали из ячейки, и мне надо это вернуть.
— Там не было никаких снимков и негативов, — уверил меня Долин.
— Снимки — это миф! — разозлился я. — Кто ограбил контору? Говори!
— Анархисты.
Я шумно выдохнул и медленно произнес:
— Похоже, всерьез ты меня не воспринимаешь…
Виктора проняло.
— Дьявол! Но это действительно были анархисты! — поспешно повторил он. — Ольга познакомилась с ними в Париже! Ты должен знать это, если знаешь о «Паровом котле»!
В словах хореографа был определенный резон, и я приступил к расспросам:
— Что вы пообещали им взамен снимков?
— Чистые паспорта.
— Ясно. И что же пошло не так?
— Будто сам не знаешь! На выходе из банка случилась перестрелка с полицией! Да еще снимков ни в одной из ячеек не оказалось, вот они и решили, что их заманили в западню! Обвинили в этом Ольгу.
Звучала история складно, зацепиться было решительно не за что, и я попробовал зайти с другой стороны.
— А теперь самый главный вопрос: как мне их найти?
— Понятия не имею! — фыркнул Долин. — Их ищет вся столичная полиция!
— Но паспорта ведь они еще не получили, так? — сказал я и потребовал: — Не вертись! Стой, как стоишь!
Виктор оставил попытку обернуться и лишь покачал головой.
— Мы поддерживали связь через газетные объявления. После того как Ольга переехала в пансион, я сообщил им контакты человека, который подготовит документы.
Я не удержался от недоверчивого хмыканья.
— Но они ведь не добыли снимки?
— Они сделали свою работу, — хмыкнул Долин. — И они опасны. Надо было отделаться от них и продолжать поиски. Иначе под удар попадала вся операция.
— Да уж, в случае ареста они бы молчать не стали.
Хореограф вздохнул и спросил:
— Могу я опустить руки? Мышцы затекли.
— Так упрись ими в стену! — посоветовал я, не скрывая раздражения. — Итак, кто делает анархистам новые паспорта? К кому ты их отправил?
— А луну с неба не хочешь? — насмешливо прозвучало в ответ.
— Говори!
— Могу проводить, — предложил Долин. — Прямо сейчас.
— Нет! — с ходу отмел я этот вариант.
Идея выйти из клуба, удерживая хореографа на прицеле, меня нисколько не воодушевила.
— Кто делает паспорта? Проклятье! Да пойми — мне нет никакого резона убивать тебя! Просто скажи адрес!
— А дальше?
— А дальше я запру тебя в подвале. Отпущу, когда все закончится. Или начать ломать ноги?
— Улица Кюри, дом три, корпус два. Фотоателье «Прекрасное мгновение». Спросишь мастера Рено.
— Ладно, поверю на слово. А теперь шагай к лестнице.
Удивительное дело, но Виктор протестовать не стал, отлип от стены и осторожно двинулся по коридору. Сразу споткнулся, выругался и попросил:
— Проклятье! Верни фонарик! В такой темени сам черт ногу сломит!
Мрак для простого человека в клубе и в самом деле сгустился непроглядный, поэтому я вытащил из кармана фонарь и вложил его в заведенную назад руку хореографа. Честно говоря, носить при себе эту электрическую штукенцию было попросту неуютно.
— Двигай! — вновь распорядился я, продолжая удерживать Виктора на прицеле его собственного браунинга.
— Сейчас! — отозвался Долин и сдвинул ползунок фонарика, но лампочка не загорелась.
А меня будто под руку толкнули! Электричество!
Я уловил, как внутри корпуса что-то щелкнуло и загудело, и машинально скакнул в сторону, а миг спустя коридор прочертила ослепительная нить разряда! Она угодила в дверную ручку и осыпалась всполохом искр. Виктор крутнулся на месте и махнул рукой, вновь ловя меня на прицел замаскированного разрядника, но сразу грохнул выстрел. Хореограф выронил фонарик, схватился за грудь и сполз по стене на пол.
Когда я присел рядом, желая проверить, насколько серьезно ранение, он лишь прохрипел:
— Зря Ольгу… — и умер.
Пару секунд я еще зажимал рану Виктора ладонью и попутно безуспешно пытался нащупать пульс другой рукой, затем выдохнул проклятие.
Ну что за гадство?!
Ухватив покойника под мышки, я поволок его по коридору, вытащил на задний двор и бросил там. Бегом вернулся обратно, схватил на кухне первую попавшуюся тряпку и принялся лихорадочно затирать натекшую на пол кровь. А только-только замыл липкую лужицу, и на улице пронзительно заверещал свисток: не иначе постовой на перекрестке все же расслышал подозрительный хлопок.
Вот незадача!
Я кинулся в фойе и едва подбежал к столу, за которым мирно посапывал Лука, как входная дверь затряслась под ударами.
— Открывайте! Полиция!
Проклятье! Кто бы только знал, как надоело мне слышать эти слова!
Сунув браунинг под руку Луке, я кинул на пол прихваченную в коридоре гильзу и лишь после этого впустил внутрь встревоженных полицейских, коих оказалось аж трое. Не иначе клуб стал пользоваться в округе не самой лучшей репутацией…
— Кто стрелял?! — с порога потребовал объяснений один из стражей порядка.
Я скорчил такую физиономию, будто меня об этом спрашивали как минимум десятый раз, и наподдал ногой, отправляя гильзу к дальней стене.
— Кто стрелял? — вздохнул я после этого и указал на Луку. — Он. Сторож! Нет, вы только посмотрите на него! Нажрался как сапожник прямо на рабочем месте!
Двое постовых остались стоять у входа с револьверами наизготовку, а тот, что задал вопрос, подошел к столу со служебным фонарем и осветил там все кругом.
— А он знает толк в извращениях, — проворчал бдительный констебль, заметив помимо двух бутылок вина еще и полупустой пузырек лаунданума. Постовой взял браунинг и понюхал ствол, затем благоразумно разрядил оружие и принялся тормошить Луку. Громила лишь промычал в ответ что-то нечленораздельное, икнул и вновь распластался на столешнице.
— Фуф! — помахал полицейский перед лицом ладонью, разгоняя запах перегара. — Не возражаете, если мы здесь осмотримся? — спросил он после этого.
— Да пожалуйста! — махнул я рукой с показной беспечностью, а по спине так и побежала тоненькая струйка пота.
К счастью, энтузиазма констебля надолго не хватило. Полицейский прошелся по фойе и даже посветил на лестницу и в один из коридоров, а потом запал иссяк, и он вернулся ко мне.
— Вы бы сделали внушение сторожу, — попросил постовой, прежде чем выйти с коллегами на улицу.
— Сделаю! Непременно сделаю, как только проспится! — пообещал я, хоть на деле Луку нисколько не осуждал. Гибель трех товарищей меньше чем за неделю кого хочешь выбьет из колеи. Особенно если и сам избежал гибели лишь чудом.
Заперев дверь, я забрал со стола браунинг, сунул его в карман брюк и побежал на задний двор. За время моего отсутствия покойник никуда не делся, так и валялся у крыльца. Крови под ним натекло не слишком много; когда я потащил тело Виктора в каретный сарай, темная полоса на дорожке оборвалась уже на втором или третьем шаге. Дощатый пол и вовсе остался девственно-чист.
Спустить покойника по крутой каменной лесенке не составило никакого труда — просто спихнул его вниз. Куда дольше пришлось провозиться, загружая тело в лодку.
Отвязав веревку, я установил весла в уключины и под размеренный скрип поплыл по подземному тоннелю в сторону канала. Наружу выбираться не стал, вместо этого перевалил Виктора через борт. Негромко плеснуло, и тело ушло на глубину, но почти сразу всплыло и закачалось на поверхности. Пришлось толкнуть его веслом, направляя в нужную сторону. Браунинг выкинул следом.
На обратном пути я думал о мимолетности и хрупкости человеческой жизни.
Был человек и не стало. Умер. Перестал существовать. И я приложил к этому свою руку. Кто дал мне на это право? Кто уполномочил распоряжаться чужими судьбами? Достаточным ли оправданием является тот факт, что все пострадавшие, в свою очередь, пытались перекроить по своему разумению мою собственную жизнь?
И оправданием для кого это может послужить? Для совести? Или для Создателя?
Такие вот философские вопросы заботили меня, пока я размеренно работал веслами. Потом стало не до того.
Есть и спать. А душевные метания могут и подождать…
Проснулся на рассвете. Просто открыл глаза, будто заново родился.
Мне никогда ничего не снилось; я словно отключался на ночь подобно механическому болвану, у которого кончился завод.
Сон — маленькая смерть? Не знаю, засыпать я не боялся.
Умереть?
Я мотнул головой, прогоняя дурные мысли, поднялся с диванчика и встал у зеркала. Отражение уверяло, что я до сих пор Жан-Пьер Симон, и не было ровным счетом никаких оснований ему не верить.
Взяв накинутый на спинку кресла пиджак, который подобрал вчера в костюмерной взамен проткнутого мечом, я надел его, убрал в карман пистолет и спустился на первый этаж. Лука еще не очнулся, но спал беспокойно, сипел и подрагивал во сне. Не сверзился со стула громила не иначе каким-то чудом. Я лишь покачал головой, сходил на кухню и принес оттуда пару бутылок сельтерской. Утро у Луки намечалось не из легких.
Впрочем, как и у меня самого…
Клуб я покинул через заднюю дверь. Постоял немного на крыльце с рукой в кармане и оглядел соседние подворотни, потом оставил пистолет в покое и поспешил по узкому проходу между домами к набережной канала. Оттуда уже двинулся к Ярдену.
Большинство кафе в столь раннее время еще были закрыты, лишь от булочной шел столь ароматный дух свежей выпечки, что я не удержался и купил пару сдобных булок с яблочным повидлом. Заодно поинтересовался у продавца улицей Кюри. Как оказалось, она находилась не так далеко от нас, в окрестностях Императорской академии. Район тот считался окраиной Старого города и при инфернальном прорыве два года назад почти не пострадал ни от адских созданий, ни от армейских бомбардировок.
Небо над головой было ясное-ясное, а легкий ветерок с океана разгонял смог и наполнял город свежестью, поэтому я решил пройтись до указанного Виктором фотоателье пешком.
Сходил зря. Нет, салон «Прекрасное мгновение» и в самом деле располагался в угловом здании по указанному адресу, но оказался закрыт. Не желая привлекать к себе совершенно ненужного внимания, я с расспросами к местным обитателям приставать не стал, пошатался еще немного по округе и заглянул в пивную «У прогульщика». Позавтракал там парой порций жаренного по-бельгийски картофеля, выпил кружку биттера — темного легкого пива с приятной горчинкой, и вернулся на улицу, но окна «Прекрасного мгновения» продолжали закрывать глухие жалюзи.
Пришлось возвращаться в клуб несолоно хлебавши. Никаких особенных дел у меня на сегодня запланировано не было; просто показалось не лучшей идеей слоняться по округе в ожидании открытия фотосалона. Решил заглянуть туда ближе к полудню.
Когда вышел на набережную, солнце уже начало припекать, его лучи блистали на водной ряби и слепили глаза. Свежий ветерок лениво обдувал и трепал волосы, захотелось позабыть обо всех тревогах и заботах, усесться за столик первого попавшегося уличного кафе и провести следующие несколько часов в компании бутылки вина.
Простор? И это тоже. На узеньких задымленных улочках простора откровенно недоставало, а вот набережная — совсем другое дело!
Но позабыть о проблемах? Нет. Конечно же нет. Вместо вина я купил у веснушчатого и щербатого мальчишки свежий номер «Атлантического телеграфа» и открыл его на странице с криминальной хроникой.
«Бомба для ростовщика»!
Броский заголовок сразу привлек мое внимание, я быстро пробежался глазами по статье и с облегчением перевел дух. Господин Чен отправился к праотцам, а кроме него от взрыва никто не пострадал.
Я уселся на лавочку под раскидистым платаном и прочитал заметку уже без всякой спешки, но деталей в ней оказалось не слишком много. По сути, никто ничего не знал, и предположения о мотивах преступления выдвигались самые разные, начиная от мести разоренного заемщика до акции анархистов. О связях покойного с триадами и конфликте с сицилийцами не упоминалось ни слова.
Тогда я оставил газету на лавочке и зашагал по набережной, не забывая при этом внимательно поглядывать по сторонам. Пусть старого выжигу и удалось прикончить, его сын вполне мог попытаться довести начатое до конца. Хотелось верить, что ему сейчас не до того, но едва ли стоит слишком сильно на это уповать.
К моему возвращению в клуб Лука уже проснулся, и его вовсю отчитывал доктор Ларсен. Вышибала мог легко свернуть долговязого костлявого эскулапа в бараний рог, а вместо этого внимал нотациям, виновато понурив голову.
При моем появлении доктор отвлекся и откинул назад ладонью светлые волосы, то ли желая скрыть глубокую залысину, то ли просто собираясь с мыслями.
— Жан-Пьер? — припомнил он после некоторой заминки. — Вы ведь кузен госпожи Робер?
— Так и есть, мсье, — подтвердил я.
— Никто из персонала больше не жаловался на самочувствие?
— Вы подозреваете отравление? — догадался я, вспомнив слова Софи о недомогании.
Доктор Ларсен пожал костлявыми плечами, надел котелок, взял трость с массивным медным набалдашником и кожаный саквояж.
— Не знаю, — ответил он после этого. — Я только собираюсь к ней ехать, но некоторые симптомы и скорость развития заболевания наталкивают меня на такие мысли, да.
— Скорость развития?!
— Пока ничего не могу сказать, — упредил доктор мои расспросы. — При телефонных консультациях ошибки — дело обычное.
— Я с вами! — объявил я и не глядя сгреб со стола стопку принесенной за вчерашний день корреспонденции.
Доктор Ларсен не стал отпускать извозчика, и тот загнал коляску в тень на противоположной стороне улицы, а стоило нам только появиться на крыльце, мигом выкинул окурок на мостовую, сунул свернутую газету в карман и взялся за вожжи.
Оплачивать поездку пришлось мне, и я нисколько не сомневался, что на этот раз по итогам визита доктор Ларсен не забудет выставить счет. Едва ли он мог счесть членство в закрытом клубе достойной оплатой своих трудов.
Дверь нам открыла тетенька в строгом сером платье.
— Проходите, доктор! — пропустила она Ларсена и посмотрела на меня с нескрываемым сомнением. — А вы, молодой человек…
— Мадам, я кузен вашей гостьи, — ответил я со всей возможной учтивостью, хоть меня так и подмывало отпихнуть экономку поэта в сторону и броситься на поиски Софи. — Вы позволите?
Тетенька поджала губы, но все же посторонилась, освобождая дорогу.
— Поднимайтесь на второй этаж, — разрешила она.
Я поспешно взбежал по скрипучей деревянной лестнице, но самую малость опоздал. Доктор Ларсен уже прошел в одну из комнат и прикрыл за собой дверь, а стоило двинуться следом, как встрепенулся Альберт Брандт.
— Не стоит им сейчас мешать, — заявил он и пригласил меня в холл, на стенах которого висел странный набор полотен — сплошь новомодные экспрессионисты вперемешку с обнаженной женской натурой, изображенной предельно натуралистично.
А еще там был бар. Поэт налил себе вина и рассеянно махнул рукой.
— Угощайтесь, Жан-Пьер!
— Что с ней? — потребовал я объяснений.
Альберт Брандт покачал головой.
— Не знаю.
Выглядел поэт не лучшим образом, казался болезненным и помятым. Из-за растрепанной шевелюры и покрасневших глаз создавалось впечатление, что он не спал всю ночь.
— Симптомы? — задал я наводящий вопрос.
— Лихорадка, — коротко ответил Брандт, плюхнулся в кресло и прикрыл глаза ладонью. — Еще раз я этого не переживу… — простонал он и приложился к бокалу с вином.
— Что значит — еще раз?
— Моя жена долго и тяжело болела. Она заболела вскоре после переезда в этот дом. Он будто проклят!
— Она поправилась?
— Да, но это был сущий кошмар!
Создалось впечатление, что поэт переигрывает, но я сделал скидку на утонченность творческой натуры и решил с подозрениями в его адрес не торопиться. По крайней мере, до тех пор, пока не определится с диагнозом доктор Ларсен.
Тот вышел от Софи минут через пятнадцать мрачнее тучи.
— Ну что? — хором спросили мы с Альбертом.
Ларсен лишь поморщился в ответ и неуверенно откашлялся.
— Будьте добры воды, — попросил он после этого.
— Может, вина? — предложил поэт. — Или миссис Харди может заварить чай.
— Воды. Лучше воды, да…
Брандт отошел к буфету, а я спросил, до предела понизив голос:
— Все плохо?
Доктор взглянул мне в глаза и столь же тихо ответил:
— Никогда с таким не сталкивался. Общая слабость, боли, судороги, слуховые галлюцинации. У вас в роду ничего подобного раньше не случалось?
— Нет, — покачал я головой.
Вернулся поэт со стаканом воды.
— Так что скажете? — пожелал выслушать он диагноз, после того как доктор утолил жажду.
— Пока рано делать выводы. Я проконсультируюсь у коллег и приеду… скажем… — Ларсен достал из жилетного кармана часы и откинул крышку. — В четыре часа. В четыре, да. Пока симптоматика указывает на отравление, но некоторые моменты меня, честно говоря, смущают.
Альберт Брандт полез за бумажником и уточнил:
— Сколько мы вам должны?
Доктор Ларсен от оплаты отказываться не стал; впрочем, как не стал и задирать расценки.
Когда он спрятал деньги в портмоне, я спросил:
— Могу я поговорить с кузиной?
— Это едва ли получится, — ответил Ларсен. — Она приняла успокоительное и проспит несколько часов. Но кому-то и в самом деле лучше находиться при ней и менять компрессы.
— Я все сделаю! — вызвался Альберт Брандт, и доктор фыркнул.
— Когда вы последний раз спали, голубчик? — поинтересовался он, вновь достал часы и цепко стиснул запястье поэта большим и указательным пальцами. — Пульс ни к черту! Вам надо отдохнуть. Отдохнуть, да…
— Я не смогу заснуть! Только не сейчас!
— Сможете, голубчик! Сможете, да. И не спорьте! Я дам вам чудных капель…
Сколько Альберт ни протестовал, Ларсен заставил его принять микстуру и сесть в кресло. Когда доктор отошел ко мне, поэт уже умиротворенно посапывал, забывшись в полудреме.
— Что еще мне надо знать? — придержал я Ларсена за руку, не давая ступить на лестницу. — Это и в самом деле отравление? Ваша реакция…
— Есть подозрение на порчу, — огорошил меня доктор.
— Кто-то проклял Софи?!
— Возможно. Надо кое-что проверить, да. Обратите внимание на ее правую руку.
— Что с ней не так?
— Наблюдается некоторое почернение. Нехороший признак, но лишь косвенный. Присмотрите за ней, пока я не вернусь.
— Хорошо, — пообещал я, отпуская доктора.
Ларсен спустился на первый этаж, а я отправился к Софи. Та лежала на кровати в погруженной во мрак спальне и беспокойно ворочалась в забытьи. На фоне растрепавшихся черных волос лицо казалось белоснежно-белым, а хриплое и прерывистое дыхание вырывалось из груди с таким трудом, словно каждый вздох мог стать последним.
Мне сделалось не по себе.
Окна с распахнутыми настежь рамами были закрыты шторами, и хоть плотная ткань заметно колыхалась из-за сквозняков, воздух в комнате показался затхлым и спертым.
Я снял со лба Софи полотенце, смочил его в стоявшем у кровати тазике и вернул компресс обратно. Кожа кузины была сухой и очень горячей.
Внизу хлопнула входная дверь, и вскоре в комнату заглянула экономка поэта.
— Сделать вам чаю? — предложила она с заметным английским акцентом.
— Благодарю, мадам, — улыбнулся я в ответ. — Буду очень признателен.
Миссис Харди скрылась в коридоре, а я опустился на стул рядом с кроватью и взял Софи за руку. Ладонь показалась на удивление холодной, а тонкие пальцы едва гнулись. Я потрогал другую кисть, но с той все было в порядке. Даже показалась слишком уж горячей.
Неужели на кузину и в самом деле навели порчу?
Я вытянул правую руку Софи из-под простыни, пригляделся к предплечью и сразу понял, что именно насторожило доктора. Потемневшие кровеносные сосуды. Неприятный на вид «браслет» охватил запястье, а вверх по руке от него уходили длинные, бледные пока еще отростки. Там, куда они не дотянулись, кожа была лихорадочно-горячей, а ниже — холодной-холодной, будто конечность покойника.
Меня бросило в дрожь.
Опустившись в кресло, я вытащил из кармана стопку прихваченной с собой корреспонденции и с горькой усмешкой кинул ее на журнальный столик. Сейчас Софи точно не до просроченных счетов…
Вернулась миссис Харди, выставила чайник, молочник, корзинку с песочным печеньем и вазочку с кусочками рафинада. Я поблагодарил экономку, налил себе чаю и откинулся на спинку кресла, не став добавлять ни сливок, ни сахара.
Вновь взглянул на часы и досадливо поморщился: фотосалон давно открылся, а у меня не было никакой возможности съездить туда и поговорить по душам с хозяином. Софи я бросить не мог. Никак не мог. Глупо, но что есть, то есть.
Я отпил чая, зажмурился и помассировал виски.
Едва ли порчу навел Анри Фальер, у них с инспектором Остриджем был совсем другой план. Скорее уж начал действовать неведомый покупатель. Если кто-то выложил сто тысяч аванса под одно лишь честное слово, он не остановится ни перед чем, чтобы получить свое. И еще оставался хозяин огненного ифрита. Этот точно не чурался темной волшбы.
Или же это — один и тот же человек? Возможно, что и так. Фальер умер далеко не сразу, он мог выдать мучителю, у кого намеревался выкупить треклятые бумаги.
Дьявол! Но зачем понадобилось наводить порчу?! Почему не начали с угроз и предложений, от которых невозможно отказаться? Потеряли терпение? Или это ответный ход тех, кто не желает, чтобы изобретение Дизеля увидело свет? По какой-то причине ведь от него решили избавиться!
Но зачем тогда наводить порчу? Обычно предпочитают более быстрые и действенные методы. Бомба в окно, нож под ребра, выстрел в спину. Зачем усложнять?
Из-за интереса Третьего департамента? Возможно, но вовсе не уверен, что это действительно так…
Софи застонала в забытьи, и я поспешил заново смочить компресс и вернуть его на девичий лоб. Потом с обреченным вздохом опустился в кресло, взглянул на часы и едва удержался от ругательства. Время утекало, как вода сквозь пальцы. И это просто убивало!
Если порчу и в самом деле навели из-за бумаг изобретателя, то жизненно необходимо отыскать налетчиков и вытрясти из них награбленное. А вместо этого я прикован к кровати Софи! Где этот чертов поэт, когда он так нужен?!
Я шумно выдохнул, заставляя себя успокоиться, и будить Альберта не пошел. Выспится нормально, тогда и сменит меня. А сейчас какой от этого зомби толк? Никакого.
И я вновь налил себе чаю.
Альберт Брандт заглянул в спальню уже в четвертом часу. После микстуры Ларсена он никак не мог окончательно проснуться, зевал и тер глаза. Потом допил мой чай и спросил:
— Как она?
— Без изменений, — ответил я, поднимаясь на ноги. — Мне надо отлучиться. Вернусь, как только смогу.
— Хорошо, Жан-Пьер. Конечно, иди. Только попроси миссис Харди принести еще чаю.
Поэт присел на краешек кровати и поправил сбившуюся простыню. Я не стал ничего говорить о почерневшей руке и спустился на первый этаж.
Экономка обнаружилась на кухне; она очень внимательно и аккуратно наливала в рюмку коньяк, словно отмеряла необходимую дозу лекарства.
— Бессонная ночь? — предположил я.
Миссис Харди посмотрела на меня и вздохнула.
— Как это у вас говорят? А! Дежавю!
— С женой мсье Брандта тоже приключилось нечто подобное? — забросил я удочку.
— О нет! Бедняжка угасала постепенно. И это было хуже всего. Но вот снова несчастье! Не удивлюсь, если господина поэта прокляла одна из этих театральных вертихвосток! Все они там ведьмы похотливые!
Увы, прокляли вовсе не Альберта…
Я вздохнул, передал просьбу поэта насчет чая и вышел из дома.
Денек выдался погожий, солнце жарило изо всех сил, а ветер стих. Брусчатка раскалилась от зноя, воздух над ней колыхался, словно марево над песчаными барханами в пустыне. И все же я отправился в фотоателье пешком. В Старом городе не прокладывали линий паровиков, да и станции подземки попадались редко-редко, поэтому на общественном транспорте пришлось бы делать немалый крюк, да еще стоять в бесконечных пробках и заторах. Поймать же в этих путаных переулочках извозчика было задачей и вовсе не реальной.
Пока я дошел до Императорской академии, весь взмок; пришлось даже расстегнуть пиджак. В забитом студентами тенистом сквере я купил стакан газированной воды без сиропа, влил его в себя и блаженно улыбнулся, чувствуя, как расходится по телу приятная прохлада. После этого отправился дальше, но стоило лишь покинуть парк — и вновь пришлось обмахиваться кепкой, до того одуряющая стояла в городе жара.
В фотосалон я вошел красным, будто вареный рак, с переброшенным через руку пиджаком. В прохладном помещении меня моментально прошиб пот, сорочка прилипла к спине, по щекам покатились крупные капли.
Облизнул верхнюю губу — соль.
Просторное помещение салона оказалось заставлено многочисленными осветительными приборами и декорациями, как с банальными прорезями для лиц и пририсованными фигурами, так и с донельзя реалистично выполненными пейзажами и видами исторических достопримечательностей.
Отозвавшийся на звяканье дверного колокольчика темноволосый и розовощекий живчик средних лет в полосатых брюках и визитке покачал головой и налил в стакан из стоявшего на столе графина воды.
— В таком виде снимок делать нельзя! — улыбнулся он. — Сначала, милейший, вам придется немного остыть!
Для брюнета у владельца заведения оказалась на удивление светлая, усыпанная множеством бледных веснушек кожа. Лицо было открытым и приятным, немного портили впечатление лишь слишком близко посаженные глаза и узкая челюсть.
Я с благодарностью принял воду, сделал длинный глоток и шумно выдохнул.
— Хорошо у вас. Прохладно.
Фотограф заразительно рассмеялся.
— Так и есть!
— Как в морге, — добавил я, и улыбка владельца салона моментально скисла.
— Так себе сравнение, — заметил он, забирая стакан.
Я недобро усмехнулся.
— Да у меня и настроение не очень.
— Чем могу помочь, милейший?
Радушия в голосе фотографа не осталось ни на сантим. Он вернулся к столу, и я как бы невзначай шагнул вслед за ним, не позволяя разорвать дистанцию. Владелец салона напряженно обернулся, в серых глазах мелькнуло беспокойство.
Я поднял руку с пиджаком и вытащил из кармана свернутую газету. Демонстративно раскрыл раздел криминальной хроники и кинул на стол.
— Узнаете?
Фотограф на газету даже не взглянул.
— Вы кто такой? — с вызовом выпятил он грудь. — Чего вам надо?!
Прозвучали его слова откровенно жалко. Я был выше на полголовы, шире в плечах и заметно тяжелее.
— Просто взгляните.
Владелец салона возмущенно фыркнул и машинально пригладил зализанные назад волосы, но решил не протестовать и за цепочку выудил из нагрудного кармашка линзу монокля. Вставил ее в глазницу, расправил газетный лист и почти сразу повернулся ко мне.
— Зачем вы мне это показываете?
— Кто из них приходил за паспортами?
На желтом газетном листе были напечатаны фотографии подозреваемых в налете на сберегательную контору, и фотограф вмиг сорвался на крик:
— Вы спятили?! Убирайтесь отсюда, пока я не вызвал полицию!
Он шагнул в обход стола, и в тот же миг я оказался у него за спиной и привычным движением провел удушающий захват. Бедолага дернулся и попытался пихнуть меня локтем по ребрам, но почти сразу обмяк. Я осторожно опустил его на пол, подошел к входной двери и вывесил табличку «Закрыто», после чего вернулся к столу и выдвинул верхний ящик. Там ожидаемо обнаружился курносый револьвер. Забирать его себе не стал, просто откинул барабан, высыпал патроны и бросил обратно.
В среднем ящике лежала стопка писчей бумаги, я переворошил ее, не нашел ничего интересного и продолжил осмотр. Тщательно перетряхнул журналы фривольного содержания из нижнего ящика и обрадовался, когда на стол посыпались спрятанные меж страниц прямоугольники фотокарточек, но это оказалась банальная порнография.
Надо же, какие разносторонние увлечения у человека…
Проверив письменный стол на предмет тайников, я осмотрел картотеку, потом изучил лабораторию и заднюю комнату, обставленную под стать будуару записной модницы. Обнаженных девиц с обнаруженных мною фотокарточек снимали именно там.
Провозиться с обыском я мог до вечера, и это без всякой гарантии отыскать хоть какую-то связь с анархистами; куда перспективней показалось попросту выбить ответы, но торопиться с этим не стал. Для начала проверил карманы фотографа и выгреб из них ключи, коробок спичек и бумажник с мелочью.
Хм… коробок?
Табачным дымом в салоне не пахло, пепельницы нигде видно не было, да и в карманах не нашлось ни сигарет, ни трубки.
Я открыл коробок и вытряхнул себе на ладонь несколько негативов. А еще — затейливой формы ключ.
Боясь спугнуть удачу, я принялся отодвигать висевшие на стенах фотографии и очень скоро обнаружил дверцу потайного сейфа. Ключ подошел к замку, внутри обнаружилось несколько книжиц в простых клеенчатых обложках.
Паспорта? Они самые! Четыре штуки!
На первой странице верхнего был изображен герб Российской провинции, на обороте шли надписи на русском. Как ни удивительно, я сумел их разобрать.
«Податель сего, мещанин Андрей Дубравин тридцати двух лет…»
Дальше повторялся аналогичный текст на других языках, а вот шестая страница преподнесла сюрприз: там оказалась вклеена фотография уже знакомого мне усатого господина, чья физиономия точь-в-точь совпадала с напечатанным в газете снимком одного из анархистов. На подделку паспорт нисколько не походил: бланк выглядел настоящим, а фотокарточку проштамповали печатью консульства. Имелась также марка о сборе пошлины.
— Никак эти шустрые ребята собрались за океан? — предположил я, просмотрев остальные документы. Внутри империи необходимости в фотографиях не было. Пока лишь ходили упорные слухи о том, что такое требование введут в самое ближайшее время.
Фотограф на полу заворочался, тогда я брызнул ему в лицо водой и протянул стакан.
— Не бережете вы себя…
Владелец «Прекрасного мгновения» глянул на меня волком, но отказываться от воды не стал и застучал зубами о краешек стакана. После этого он заполз на кресло и заявил:
— Вы не полицейский!
— В точку! — кивнул я и продемонстрировал обнаруженные в сейфе паспорта. — Долин не должен был присылать к вам этих людей. Это ошибка. Большая ошибка.
Фотограф зажал лицо в ладонях.
— Ничего об этом не знаю!
Я кинул ему газету.
— Будьте добры, прочитайте статью. Не заставляйте меня вновь прибегать к насилию.
Побледневший живчик после недолгой заминки вставил в глаз монокль и принялся читать, потом зло бросил:
— Я все еще не понимаю, чего вы от меня хотите!
— Это очень плохие люди, убийцы полицейских, — укоризненно произнес я, — а вы снабжаете их чистыми паспортами. Нехорошо.
— Да кто вы, черт возьми, такой?! — с ненавистью крикнул фотограф и вдруг бросился на меня; пришлось ткнуть его пальцем в горло. Крик моментально превратился в сдавленный сип.
— Эти люди слишком сильно наследили, — наставительно заметил я. — Их обязательно арестуют. И они сдадут вас с потрохами. А полицейские терпеть не могут тех, кто помогает убийцам их коллег.
Фотохудожник плюхнулся в кресло, зажал шею ладонями и уставился на меня вытаращенными от боли глазами. Я небрежно кинул паспорта на стол и продолжил:
— Единственный ваш шанс — это если кто-то другой отыщет их раньше полиции.
Владелец салона что-то неразборчиво каркнул, и я ободряюще улыбнулся.
— До вас никому нет дела, но эти люди забрали то, что им не принадлежит. Я должен это вернуть. Только и всего. Так когда они придут за паспортами?
Живчик скривился, будто надкусил лимон, но запираться не стал.
— Завтра, — ответил он. — Мы условились встретиться завтра.
— Они позвонят?
— Никаких звонков. Боятся собственной тени.
Я усмехнулся.
— Оно и немудрено.
Фотограф хмуро глянул на меня и спросил:
— Что с Долиным?
— Какое вам до него дело? — ушел я от прямого ответа, постучал краешками паспортов о столешницу и, поскольку не горел желанием становиться мишенью для охранки, напустил тумана: — Но не советую работать с ним впредь. Просто дружеский совет.
Владелец салона приглушенно выругался и потер грудь с левой стороны.
— Легко вам говорить! — скривился он. — Если я не отдам паспорта, меня пришьют!
— Вы отдадите паспорта и будете жить долго и, возможно, даже счастливо, если только не наделаете глупостей.
Я поднялся из-за стола, надел пиджак и сунул паспорта в боковой карман.
— Постойте! — всполошился фотограф. — Но как же так?!
— Во сколько вы открываетесь?
— В десять.
— Буду к открытию, — пообещал я. — Если за паспортами придут раньше, попросите немного подождать. Рассказать о моем визите будет не самым умным поступком с вашей стороны. Поверьте, ничем хорошим это не закончится.
— Что помешает мне просто исчезнуть?
Я обвел рукой помещение.
— И бросить все это великолепие и ваших… моделей из-за людей, которых вы даже не знаете? Глупо. Хотя… если подумать и разобраться… а так ли важно ваше участие? Какая разница, кто отдаст паспорта?
Намек не остался незамеченным; владелец салона переменился в лице и поспешно открыл верхний ящик, но достал оттуда не разряженный револьвер, а всего лишь аптечный пузырек.
— Что с ними будет? — спросил он, положив под язык крупную белую таблетку.
— Их не арестуют, — просто ответил я. — Вас должно волновать только это.
— Годится… — удовлетворился таким ответом фотограф и, невесть с чего воспрянув духом, резко махнул рукой. — Убирайтесь с моих глаз!
Я не стал просить себя дважды и вышел за дверь. Встав на углу, внимательно оглядел перекресток и задумчиво постучал по выгоревшему на солнце рекламному щиту у крыльца салона, затем пропустил паровую повозку с заваленным мусором кузовом и отправился в пивную, где утром приметил кабинку с телефонным аппаратом. В надежде на лучшее позвонил оттуда в дом Альберта Брандта, но — черта с два! — состояние Софи заметно ухудшилось.
Я выругался и едва не рассадил трубку о стену, к счастью, вовремя сдержался и аккуратно повесил ее на рычажки.
Не стоит давать волю чувствам. Не стоит…
Надежда, что Альберт просто ударился в панику и сгустил краски, развеялась, как только переступил порог спальни. Там даже запах изменился, стал не просто затхлым, а каким-то неприятным и даже отталкивающим.
Пахло… смертью?
Ну нет, скорее все же болезнью. Тяжелой болезнью, чумой и лихорадкой вместе взятыми. Понятия не имею, откуда взялись такие ассоциации…
— Не знаю, что делать! Просто не представляю! — прошептал Альберт, опасаясь разбудить Софи.
Та больше не металась во сне, дыхание стало размеренным, очень редким и неглубоким. Я склонился над кроватью, поправил простыню, заодно проверил правую руку. Кожа оказалась холодной вплоть до середины плеча.
Я выпрямился и посмотрел на часы. Половина шестого.
— Доктор еще не приходил?
Поэт покачал головой.
— Нет. И даже не звонил, — вздохнул он и предложил: — Может, вызвать кого-нибудь другого?
— Подождем, — ответил я и уселся в кресло.
Порча — не та болезнь, которую лечат в больницах. При подозрении на магическую заразу человека помещают в карантин, а там уж как повезет. Выживет — хорошо, а нет — тоже невелика потеря, в крематорий очередей нет.
Искать целителя? Нарвешься или на шарлатана, или на провокатора Третьего департамента. Тут нужны связи…
Альберт покачал головой, сходил за стулом и поставил его напротив моего кресла. Так мы и сидели в полнейшей тишине, пока снизу не донесся стук в дверь. Поэт немедленно сорвался с места и выскочил из спальни. Вскоре он вернулся в сопровождении доктора Ларсена. Тот оказался изрядно запыхавшимся, светлые волосы растрепались и слиплись от пота.
— Тысяча извинений за опоздание! — произнес Ларсен, взгромоздив саквояж на журнальный столик прямо поверх стопки принесенной мной корреспонденции. — Но случай весьма и весьма нетривиальный. Пришлось изрядно побегать, чтобы раздобыть нужный препарат! Побегать, да…
— Все получилось? — воодушевился Альберт Брандт, зажигая газовый рожок.
— Да! Разумеется! — Доктор раскрыл саквояж, выложил из него на стол немалых размеров стеклянный шприц и стальную иглу. Иглу он протянул хозяину особняка. — Надо прокипятить!
Когда поэт вышел за дверь, я взял выставленный на стол пузырек, но вместо обычной этикетки на нем оказалась наклеена бумажка с химической формулой. В науках я был не силен, поэтому спросил:
— Что это, мсье Ларсен?
— Препарат на основе алюминия, точнее, его оксида.
— О-о-о! — протянул я. — Полагаете, алюминий выжжет порчу?
— На ранних стадиях такое вполне возможно. На эту тему была большая статья в «Медицинском вестнике» за прошлый месяц.
Алюминий получили в чистом виде относительно недавно, и на него не действовали никакие заклинания, но мне еще не доводилось слышать, чтобы этот металл оказывал на магию какое-либо нейтрализующее воздействие.
Я вернул пузырек на место и уточнил:
— А почему именно инъекция? Можно дать с питьем…
— На это нет времени, заболевание прогрессирует чрезвычайно быстро! — отрезал доктор и откинул простыню с руки Софи. — К тому же посмотрите… — Он провел пальцем по предплечью, отмечая потемневшую вену. — Зараза распространяется по кровеносным сосудам. С помощью инъекции мы либо полностью выжжем порчу, либо серьезно замедлим ее распространение по организму.
— Уверены?
— Это наука. Наука сильнее магии. Даже не сомневайтесь, да…
Мне показалось, что доктору просто не терпится провести эксперимент, но высказывать этого предположения вслух не стал. К тому же в спальню вернулся с кастрюлькой кипятка Альберт Брандт.
Ларсен протер ладони спиртом, затем пинцетом выловил из воды иглу и ловко насадил ее на шприц. Наполнил его препаратом, стравил воздух и склонился над кроватью.
— Ну-с, приступим… — пробурчал себе под нос доктор, перетянул плечо Софи жгутом и потребовал: — Отойдите со света!
Впрочем, выискивать вену никакой необходимости не возникло: она явственно выделялась под белой как мел кожей. Ларсен воткнул иглу, распустил жгут и слегка потянул на себя поршень. Когда жидкость смешалась с кровью и стала бледно-розовой, доктор надавил, и препарат начал поступать в вену.
Поначалу ничего не происходило, затем Софи заворочалась на кровати, и сразу ее выгнуло дугой, словно Ларсен не укол сделал, а затеял обряд экзорцизма! Вскинутая рука угодила доктору в лицо, он отшатнулся и зажал ладонью разбитый нос; шприц упал на пол и разбился. Софи в судорогах задергалась на кровати и зашлась в беззвучном крике, но стоило только нам с Альбертом навалиться на нее, моментально обмякла.
— В сторону! — крикнул Ларсен, растолкал нас и принялся делать Софи искусственное дыхание. Какое-то время у него ничего не выходило, а потом кузина хрипло втянула в себя воздух и наконец, к неописуемому нашему облегчению, задышала самостоятельно.
Доктор зажал кровоточивший нос платком и предупредил:
— Могут понабиться компрессы.
— Какого дьявола здесь происходит?! — не выдержал тогда Альберт.
— Просто индивидуальная непереносимость препарата. Индивидуальная, да…
— Хватит морочить мне голову! — рявкнул поэт. — Что здесь происходит?! Говорите!
Бесцветно-серые глаза поэта засветились, от его слов у меня заломило виски. Альберт воспользовался своим талантом сиятельного, и у доктора не было ни единого шанса ему противостоять.
— Это… это порча, — против своей воли, промямлил Ларсен.
— Какого дьявола?! — рыкнул Альберт.
Я не выдержал и потребовал:
— В коридор! Немедленно!
Поэт посмотрел сначала на меня, потом на Софи и указал доктору на дверь.
— Продолжим в гостиной.
Они вышли, а я ботинком задвинул под кровать осколки стекла и потрогал лоб Софи. Тот оказался сухим и горячим. Пришлось смочить в тазике компресс и уложить его на голову кузине.
Простыня на ее груди продолжала размеренно вздыматься и опадать, в бледное лицо понемногу стал возвращаться румянец. Пусть болезненный и лихорадочный, но все же румянец. Это позволяло надеяться на то, что введенной дозы окажется достаточно, но, когда минут через десять в спальню вернулся благоухавший свежим ароматом коньяка доктор Ларсен, он моих упований не разделил.
— Этого слишком мало, — устало покачал головой долговязый эскулап. — И я не рискну делать повторную инъекцию — может просто не выдержать сердце. Не выдержать, да…
Я выругался.
— Дьявол! И что теперь?
Ларсен присел на кровать и вытянул из-под простыни правую руку Софи.
— Порча поразила кровь, — сообщил он. — Возможно, если заменить ее, проклятие отступит.
— Заменить кровь? — опешил я. — Что за бред?!
— Один мой коллега из главного военного госпиталя упоминал о подобной практике. Но понадобятся деньги.
Деньги? Раздобыть деньги я мог, лишь ограбив банк. Или же… отыскать банковских грабителей. Но дьявол, деньги нужны прямо сейчас! Не завтра, не на следующей неделе, а сейчас!
— Где Альберт? — спросил я.
— Пошел распорядиться насчет куриного бульона. Когда госпожа Робер очнется, ей понадобится питательное питье.
— Поговорите о деньгах с Альбертом. Я смогу… изыскать средства только завтра-послезавтра.
— Хорошо, поговорю, — кивнул доктор Ларсен, опустился на корточки и принялся собирать с пола осколки шприца. Убрав все в бумажный пакет, он сунул его в саквояж и вышел за дверь.
Я подсел к Софи, взял кузину за руку и обреченно вздохнул. Мой талант мог залечить практически любую рану, но только лишь мне самому. Никого другого спасти с его помощью не получилось бы при всем желании.
А желание было!
Дьявол! Я слишком привязался к Софи, чтобы вот так ее потерять!
Я вдруг осознал, что слишком сильно сжимаю девичью руку, и заставил себя ослабить хватку, затем посмотрел на предплечье Софи и поежился. После инъекции вена полностью почернела, словно в нее закачали чернила, и столь же черными сделались второстепенные сосуды. Препарат Ларсена подействовал, как фотографический проявитель. В мягком свете газового рожка стало видно, что руку будто опоясала черная вязь сложных узоров, как если бы порча распространялась по сосудам не хаотично, а повинуясь тайному замыслу наславшего ее колдуна.
И чем дольше я всматривался в узоры, пытаясь разобрать отдельные элементы, тем отчетливей понимал, что уже видел нечто подобное раньше. Но не символы сами по себе, а манеру исполнения. Если угодно, отрисовки.
Я кое-что в этом понимал, не зря же два года подвизался на ниве живописи!
Закружилась голова, послышался отдаленный хор мертвых шепотков, черная вязь начала кружиться, затягивая сознание в свой зловещий лабиринт, и я поспешно отвел взгляд от предплечья Софи. А потом для надежности и вовсе укрыл его краем простыни.
Плюхнулся в кресло, отпил давным-давно остывшего чаю, и только тогда начала понемногу отпускать дурнота. Проклятие было сильным; я лишь уловил его отголоски и то чуть в обморок не грохнулся, а каково тогда приходится Софи? Вовсе не факт, что новая кровь поможет справиться с порчей…
Стоп! Не о том думаю!
Где раньше я видел эту манеру рисования? Наклоны черточек, завитки, узелки…
Я зажмурился, но единственное, что пришло на ум, — это белый прямоугольник плотной бумаги. Я держал его в руке. Карточка?
Неужели?..
Доктор Ларсен своим саквояжем невзначай смахнул с журнального столика принесенную мною корреспонденцию; я поднял с пола конверты, выискивая нужный — уже вскрытый, со следами красного сургуча.
Да! Вот он! Соболезнования в связи с безвременной кончиной Ольги Орловой. Покидая вчера клуб, Софи прочитала и вернула их мне.
Я вытащил карточку и увидел, что чернила странно выцвели за день. Слова едва удавалось различить, но и так сходство между вычурным почерком послания и противоестественным узором почерневших сосудов буквально бросалось в глаза.
Дьявол! Так вот как навели порчу!
С помощью записки, отправителем которой значился барон Рихард фон Страге!
Мне уже доводилось слышать это имя. Барон посещал прием по случаю премьеры танцевального преставления, и пригласил его туда не кто иной, как Анри Фальер!
Вспомнилась наша первая встреча в коридоре клуба; я зашелестел страницами блокнота, отыскал изображение барона и вперился взглядом в незаконченный образ его прекрасной спутницы. По спине тут же побежали колючие мурашки.
Мне не удалось перенести на бумагу всю красоту и внутреннее сияние черноволосой прелестницы, и ровно такие же проблемы возникли при попытке запечатлеть огненного ифрита. Я сравнил наброски и откинулся на спинку кресла. Сходство было очевидным, даже удивительно, что не обратил на него внимания раньше. Совершенство огня и идеал женской красоты. Ифрит и девушка. Одно существо.
Итак, за всем этим стоит барон…
Я недобро улыбнулся, но улыбка моментально померкла, сменилась болезненной гримасой.
Все козыри были на руках у противника. Даже если убью барона, Софи это никоим образом не поможет. Наложенная на нее порча явно не из тех, что рассеиваются после смерти малефика. Проклятие не остановится, пока не вытянет из жертвы последние силы.
Оставалась, конечно, возможность донести на барона в полицию, но это лишь усложнило бы ему жизнь, не более того. Шантаж? Хм… едва ли барон пойдет на попятный из-за голословных угроз.
Впрочем, почему бы и не поторговаться? Один черт, ничего другого мне попросту не оставалось.
Софи хрипло дышала во сне, румянец на ее щеках начал постепенно бледнеть. Я проверил руку — холод не продвинулся вверх по плечу, но и не опустился обратно к локтю, вена осталась темной, а кружево иссиня-черных сосудов под бледной кожей сделалось еще плотнее, раздалось вширь.
Заглянул в спальню Альберт Брандт, встал в дверях и спросил:
— Кому понадобилось насылать на Софи порчу?
Талант сиятельного еще не уснул в нем до конца и продолжал наполнять слова силой. У меня заломило виски, но я легко поборол навеянное чужой волей желание рассказать обо всем без утайки, поднялся из кресла и ограничился невнятным обещанием:
— Попробую во всем разобраться.
— Я могу чем-то помочь? — предложил свою помощь поэт.
Я с сомнением посмотрел на него и вздохнул.
— Я найду деньги на лечение в лучшем случае завтра.
— Деньги не проблема!
— Благодарю.
Я похлопал Альберта по плечу, протиснулся мимо него в дверь и спустился на первый этаж. Миссис Харди выпустила меня из дома, и сразу навалилась духота. Жарко уже не было, но ветер стих, и городом вновь завладел смог.
На карточке с соболезнованием были указаны адрес и телефон резиденции барона фон Страге, и для начала я решил переговорить с ним по телефону. Личная встреча с малефиком могла завершиться… непредсказуемо.
В первой попавшейся на глаза аптеке я попросил налить стакан содовой, разменял франк и отошел к висевшему на стене телефонному аппарату. Достал карточку, набрал номер и принялся слушать длинные гудки. Когда уже начало казаться, что никто так и не ответит, послышался щелчок, и в трубке прозвучало:
— Резиденция «Плакучая ива».
— Будьте добры, пригласите к телефону барона фон Страге.
— Кто его спрашивает?
Я обдумал этот момент заранее, поэтому ответил без малейшей заминки:
— Жан-Пьер Симон, кузен госпожи Робер.
— Одну минуту…
Послышатся стук, с которым трубку положили на стол, и все смолкло, лишь шуршали помехи. Несколько минут ничего не происходило, а потом все тот же невозмутимый голос сообщил:
— Барон готов принять вас сегодня в восемь вечера.
— Нет! — сразу отказался я. Соваться в логово малефика нисколько не хотелось. — Встреча с мсье бароном должна пройти на нейтральной территории.
Вновь негромко стукнула об стол трубка, но на этот раз ожидание не продлилось долго.
— Загородный клуб «Белый лебедь», половина девятого, — сообщил дворецкий, или кто там это был, и прежде чем мне удалось вставить хоть слово, зазвучали короткие гудки.
Я безмолвно выругался и скормил аппарату очередной четвертак, решив на всякий случай подстраховаться и предупредить о грядущей встрече Луку. Тот ответил почти сразу и, к моему величайшему облегчению, оказался трезв. Я продиктовал ему имя и адрес барона и попросил сообщить их инспектору Морану, если вдруг не объявлюсь до завтра и не отменю это распоряжение.
— Что-то еще? — спросил после этого вышибала.
— Не пей больше, — предупредил я. — У нас проблемы.
— Да уж понял!
Я бросил трубку на рычажки и вышел на улицу.
Клуб «Белый лебедь» располагался за городом и был излюбленным местом отдыха измученных городской духотой чиновников, которые по долгу службы не имели возможности покинуть столицу в период летних отпусков. Мне доводилось слышать о нем от Софи.
Пришлось отправляться на вокзал и тратиться на билет третьего класса. Попутчики подобрались все как один беспокойные — плакали дети, ругались тетки, кто-то ел картошку с селедкой, кто-то курил в открытое окно, но я предпочел сэкономить и не переплачивать за билет. Благо ехать в тесноте и сутолоке пришлось совсем недолго. Только закончился пригород — и уже выходить.
На безлюдном полустанке меня поджидал сюрприз в лице крепкого бородатого дядьки, от которого крепко несло конским потом.
— Это не вы, случаем, господином Симоном будете? — поинтересовался он, охлопывая о колено запыленную фуражку с растрескавшимся козырьком. Остальной его наряд — кожаная жилетка, рубаха, мятые штаны и короткие сапоги оказались запылены ничуть не меньше, а лицо и руки покрывал густой загар.
— Жан-Пьер Симон к вашим услугам, — спокойно подтвердил я.
— Господин барон прислал за вами повозку.
Мы вышли за ограду станции, там в тени одинокого бука стояла двуколка с впряженной в нее смирной лошадкой. Когда прогудел набиравший скорость паровоз, она и ухом не повела, но побежала по проселочной дороге резво. Кучер молчал, я какое-то время под стать ему безмолвно разглядывал поля, затем спросил:
— Путешествуете с бароном?
Дядька округлил глаза.
— Да вы что?! Местный я. При усадьбе на хозяйстве состою.
На этом наше общение и закончилось.
Клуб «Белый лебедь» раскинулся на краю небольшой дубравы; забором его обширная территории обнесена не была, ворота стояли распахнутыми настежь. Мы заехали в них, и кучер остановил лошадь у сторожки.
— Дальше местным ходу нет, — сообщил он. — Но тут недалеко, по аллее напрямик.
Я поблагодарил кучера и представился охраннику. Дюжий мордоворот отыскал мое имя в списке приглашенных и разрешил пройти, повторив напоследок совет кучера никуда не сворачивать, а сам снял трубку с установленного в будке телефонного аппарата.
Идти и в самом деле оказалось совсем недалеко — двухэтажный особняк с островерхой черепичной крышей и летней террасой возник совершенно неожиданно, будто по волшебству. Просто буковая аллея слегка вильнула, и с небольшого пригорка открылся вид на дом и просторный луг перед ним, где прислуга расставляла фонари, стулья и пюпитры. Судя по всему, намечался концерт на открытом воздухе.
С одной стороны от поляны раскинулся обширный лабиринт из аккуратно подстриженных кустов, с другой — блестел в лучах заходящего солнца пруд с лодочным причалом и зарослями плакучих ив по берегам. По водной глади плавали лебеди и утки.
Из распахнутых окон клуба доносились музыка и смех, а вот на улице гостей было немного, только в оплетенной виноградом беседке дымили сигарами несколько солидного вида господ. Я в сравнении с ними смотрелся сущим бродягой, но дежуривший у входа распорядитель при виде меня и глазом не повел.
— Господин Симон, рады приветствовать вас в «Белом лебеде»! — радушно произнес он и подозвал лакея в изукрашенной золотым позументом ливрее. — Барон фон Страге ожидает господина Симона в кабинете на втором этаже.
— Прошу! — указал слуга на боковую лестницу и первым двинулся к ней.
Я бы с превеликим удовольствием перенес встречу в общий зал, где играла музыка и танцевали пары в вечерних нарядах, но после недолгих колебаний все же начал подниматься по ступенькам.
И очень быстро об этом пожалел. Лакей на втором этаже сразу оставил меня, передав с рук на руки двум крепким парням в неброских светлых сюртуках и брюках в тон. Стояли те совершенно неподвижно, не моргали и, казалось, даже не дышали.
Еще один подручный барона подступил сзади. Этот оказался невысоким и чернявым, с неприметной заурядной внешностью халдея. От обычного официанта его отличал лишь пронзительный взгляд темных глаз. У меня от него поначалу даже заломило затылок, но болезненное ощущение вскоре отступило, а вот густой аромат одеколона, терпкий и неприятный, чем дальше, тем становился сильнее. К горлу подкатила тошнота.
— Если вы принесли оружие, оставьте его здесь! — потребовал скользкий тип и, слегка смягчив тон, добавил: — На встрече с господином бароном оно вам не понадобится. Или можете уйти.
Деваться было некуда, пришлось избавляться от кастета и пистолета.
— Это все? — усомнился чернявый, окидывая мою фигуру цепким и при этом каким-то липким взглядом.
Я вытащил из кармана перочинный ножик и усмехнулся:
— Его тоже?
— Будьте так добры.
С тем же успехом я мог заколоть барона одним из своих заточенных на совесть карандашей, но протестовать и спорить не имело никакого смысла, отдал и ножик.
Удивительное дело, но чернявый поверил мне на слово, будто видел содержимое карманов, и указал на дверь.
— Прошу! Господин барон ожидает вас.
Слуги молча расступились, но стоило мне переступить порог, они тотчас шагнули следом, безмолвно и невозмутимо, словно сторожевые псы. Неприятный тип остался в коридоре.
Барон Рихард фон Страге при моем появлении расплылся в радушной улыбке, а вот глаза его остались холодными, мертвыми и пустыми. Округлое лицо и высокий лоб с залысинами покрывали мелкие капельки пота, барон промокнул их атласным платочком и указал на уже накрытый стол.
— Присаживайтесь, господин Симон!
Один из последовавших за мной охранников предупредительно выдвинул стул; я опустился на него и сразу понял, что быстро выскочить из-за массивного стола не получится — для этого придется отодвигаться назад, а за спиной замерли дюжие слуги.
— Просто Жан-Пьер, мсье барон… — улыбнулся я и уперся локтями в столешницу, нисколько не беспокоясь о соблюдении этикета.
Барон посмотрелся в зеркало, мимоходом подкрутил напомаженные усики и кивнул.
— Как вам будет угодно, Жан-Пьер, — равнодушно произнес фон Страге после этого и предложил: — Присоединяйтесь к моей трапезе, прошу. Здесь чудесно готовят рыбу, она просто тает во рту, а уж с белым вином…
Все это было пустой болтовней — на мою сторону даже не удосужились выложить приборы, поэтому я отклонил предложение, объявив:
— Предпочту сразу перейти к делу.
— Вот как? И что же заставило вас искать встречи со мной? Надеюсь, с госпожой Робер все в порядке?
Вместо ответа я вытащил из кармана карточку с выражением соболезнования и щелчком пальца отправил ее через стол. Барон ловко прихлопнул бумажный прямоугольник, не дав ему слететь на пол.
— На всякий случай… — начал я. — Ну вы знаете, как это иногда случается — люди просто разговаривают, а потом одно неосторожное слово — и вот уже кому-то режут глотку… Так вот, просто на всякий случай хочу предупредить: если я не вернусь в оговоренное время, об этом поставят в известность полицию.
Барон рассмеялся.
— Какие страсти вы рассказываете! Будто в логово к людоеду пожаловали!
— О людоеде вы первым сказали, — не преминул отметить я.
— Вас явно кто-то ввел в заблуждение касательно моей персоны, дорогой Жан-Пьер! — улыбнулся барон, и вновь улыбка коснулась лишь губ.
Я не дал сбить себя с толку и закончил мысль:
— Уверен, нам намного проще договориться и не доставлять друг другу… беспокойства.
— Я обожаю договариваться, но не приемлю компромиссов. Либо выигрывают обе стороны, либо выигрываю один я. Иные варианты меня не устраивают, — заявил фон Страге и тут же хлопнул ладонью по столу. — Но о чем это я? Я же еще не знаю, какое неотложное дело привело вас ко мне!
Я оглянулся на слуг барона, замерших за моей спиной двумя неподвижными статуями, и спросил:
— Мы можем говорить свободно при ваших людях?
— Вы сами ответили на свой вопрос. Это мои люди. Говорите.
Барона явно забавляло происходящее, и меня это обстоятельство изрядно разозлило. Я отказался от всяких экивоков и сказал напрямую:
— С помощью вашего послания на госпожу Робер навели порчу. Это сделали либо вы сам, либо кто-то иной по вашему указанию.
Фон Страге остался невозмутим. Высказанное напрямую обвинение нисколько не задело его.
— И чего вы от меня теперь хотите? — лишь поинтересовался он с непонятной полуулыбкой.
— Снимите порчу.
— И только?
— И только.
Барон рассмеялся.
— Удивительное дело, — покачал он головой. — Просто удивительное! Знаете, а ведь всему виной — непостоянство женской натуры. Ваша кузина сначала заключила сделку, потом отказалась от своих слов, а сейчас, когда ее настигли плоды столь необдуманного поведения, готова капитулировать, лишь бы сохранить жизнь!
Захотелось ринуться через стол, ухватить барона за шею и сдавливать ее, пока тот не испустит дух, но я сдержался. Видимо, Рихард уловил что-то такое в моих глазах, поскольку счел нужным предупредить:
— Если вы полагаете, будто сумеете заставить меня снять порчу силой или под угрозой оружия, то заблуждаетесь. Высокое искусство так не работает. Нужна свободная воля. А я уже говорил — я никогда не пойду на компромисс в ущерб своим интересам! Я могу все исправить, но отнюдь не безвозмездно.
Барон признал содеянное с поразительной легкостью. Он нисколько не опасался возмездия, а ведь самое меньшее, что полагалось малефикам, — это пожизненное заточение в холодной каменной келье где-нибудь на Соловках. Не иначе порчу по его указанию навел кто-то другой, а сам фон Страге в случае проверки окажется чист, как свежевыпавший снег.
— Чего вы хотите? — спросил я, заранее зная ответ.
— Документы, которые ваша кузина обязалась передать Анри Фальеру. Как только они окажутся у меня, в столь специфическом… стимуле не останется никакой нужды.
Я сделал глубокий вдох и, чувствуя, что ступаю на тонкий лед, произнес:
— У нас нет этих бумаг.
— Нонсенс! — отмахнулся Рихард фон Страге. — Они у вас!
— Мы думали, что они у нас есть. Но…
— Послушайте, Жан-Пьер! — разозлился барон. — Меня начинает утомлять этот беспредметный разговор!
— Я верну бумаги и передам их вам, — предложил я. — Просто на это уйдет день или два. Дайте мне время…
Рихард вдруг вскочил из-за стола, будто ужаленный.
— Время! — воскликнул он. — Время — это то, чего нет ни у кого из нас! Фальер прекрасно осознавал ценность попавшего ему в руки изобретения! Он мог озолотиться с помощью его, если бы не погряз в долгах. У него не было времени! И у меня его тоже нет! Наш мир слишком быстро несется к глобальной войне, какой еще не видывало человечество! Одни возвысятся, другие падут, и я не желаю оказаться в стане побежденных!
— Два дня! — повторил я, но барон меня словно не услышал.
— Прогресс не остановить! Любое изобретение рано или поздно будет повторено кем-то иным, но сейчас… именно сейчас на это попросту не остается времени! Новый движитель может в корне изменить баланс сил, но только если действовать безотлагательно! Без промедления! Немедленно!
Я мало что понял из этой белиберды и вновь попросил:
— Остановите порчу всего на два дня.
Рихард фон Страге взглянул на меня с откровенным недоумением.
— Вы вообще меня не слушали? Никто не получит никаких поблажек и отсрочек! Ни я, ни вы! Либо мы движемся в ритме мироздания, либо оно своими жерновами растирает нас в прах! Выбор за вами!
— Если Софи умрет, бумаг вам не видать. Я уничтожу их, так и знайте!
— Она не умрет, — отмахнулся барон. — Ну посудите сами, с какой стати мне обрывать единственную ниточку, способную привести к документам? Нет, смерть госпоже Робер не грозит! Можете не волноваться.
Но напротив, от этих слов мне сделалось не по себе.
— Что с ней сделает проклятие?
Рихард пожал плечами.
— По вашей милости я лишился спутницы. Ваша кузина вполне сгодится на замену.
Я начал подниматься, но легшие на плечи руки заставили опуститься обратно на стул.
Барон тоже вернулся на свое место, с легким оттенком брезгливости посмотрел на тарелку и покачал головой.
— Принесите бумаги, и все вернется на круги своя, — пообещал он. — А нет — я завладею телом и душой вашей прелестной кузины. И ее памятью — тоже. Внакладе я не останусь в любом случае. Я не проигрываю. Никогда.
— Софи не знает, где находятся бумаги.
— Предлагаете поверить вам на слово? Жан-Пьер, вы меня утомили. Я ожидал от этой встречи совершенно иного. Не приходите и не звоните больше… без бумаг. И советую десять раз подумать, прежде чем обращаться в полицию. Кузину вы этим точно не спасете.
Стул слегка качнулся назад, и я поднялся на ноги, а барон взялся за нож и вилку.
— Примите правильное решение, — добавил он напоследок.
Я пристально взглянул в ответ, кивнул и покинул кабинет.
После беседы с бароном внутри у меня все так и клокотало. Первым делом я заглянул в уборную и с бессильной злобой уставился на отражение своего раскрасневшегося от злости лица.
Вот же сволочь!
Сдать бы подлеца Третьему департаменту, но донос лишь немного усложнит ему жизнь и ровным счетом ничего не даст нам с Софи.
Вытащив из кармана пистолет, я выщелкнул из рукояти магазин, затем передернул затвор и проверил патроны. На первый взгляд все оказалось в порядке, я вновь зарядил «Зауэр» и отправился к выходу.
Кучер отвез меня на станцию, пешком топать в сгустившихся сумерках по проселочной дороге не пришлось. К несказанному облегчению, на обратном пути вагон оказался почти пуст, и выпала возможность поразмыслить над сложившимся положением дел, но всю дорогу мысли бежали, бежали и бежали по кругу, не находя выхода из западни. Все козыри были на руках у барона.
Надо было срочно вернуть бумаги Дизеля.
Вернуть их во что бы то ни стало…
На Центральном вокзале я сразу смешался с толпой, на ходу снял пиджак и перекинул его через руку. Слегка изменил походку и покинул огромное здание через один из боковых выходов, а там моментально растворился в ночном городе, стараясь держаться подальше от уличных фонарей и ярких витрин.
Барон запросто мог отправить следом кого-нибудь из своих подручных, и это обстоятельство еще больше осложняло мое и без того аховое положение.
Я попросту не успевал справиться со всем в одиночку! Не мог разорваться и не имел права на ошибку! Слишком много всего навалилось, чтобы целый день караулить анархистов у фотосалона. В лучшие времена я привлек бы к слежке за грабителями кого-нибудь из вышибал, но не поручать же столь важное дело охромевшему Луке?!
Я остановился на перекрестке и оглядел тихую улочку с длинной шеренгой фонарей. Теплое мерцание газовых ламп вырывало из ночного мрака фигуры прохожих, а стоило людям сделать лишь несколько шагов в сторону, и они вновь растворялись в темноте. В домах светились прямоугольники окон, над крышами помаргивали сигнальные огоньки дирижаблей.
Мое внимание привлекла веранда кафе; свободных столиков под навесом не было, но я и не собирался сидеть на всеобщем обозрении. Зашел внутрь. Посреди комнаты там был выставлен бильярдный стол, возле него скучал подвыпивший гуляка в белом парусиновом костюме. В дальнем углу сидела влюбленная парочка, рядом с ними дремал какой-то пьянчуга, еще двое накачивались вином у противоположной стены.
Я выудил из бумажника последний четвертак и позвонил Рамону Миро.
— О, синьор Маркес! — удивился частный детектив. — Нашлись деньги?
— Нет, хочу предложить работу.
— Без денег? Это крайне самонадеянно с вашей стороны.
— Вы слышали о налете на Ссудно-сберегательную контору Фойла и Морса? У меня есть реальная зацепка…
Рамон Миро выслушал мой рассказ молча и лишь в конце спросил:
— Паспорта у вас?
— Да.
— Хотите, чтобы я организовал слежку?
— Да.
— Где вы сейчас?
— Кафе «Синяя лилия», это где-то в районе вокзала.
Частный детектив хмыкнул, пообещал:
— Буду через полчаса, — и повесил трубку.
Я заказал порцию мясного рагу и стакан вина, занял стол напротив входа и нервно забарабанил пальцами по столешнице. Аппетита не было; я просто знал, что должен поесть, и не более того.
К тому моменту, когда наконец появился Рамон Миро, гуляки из-за уличных столиков начали перебираться в кафе, зазвучали громкие голоса, запахло дымом. Частный детектив не стал присоединяться ко мне, сразу указал себе за спину и отступил от двери. Я расплатился и последовал за ним.
Перед верандой кафе замер неброский паровой экипаж, и уже знакомый черноволосый паренек ходил вокруг него и пинал колеса. На заднем сиденье развалился усатый брюнет; этот чистил ногти острием навахи. Рамон Миро стоял в круге света под фонарем немного поодаль.
— Паспорт, — потребовал он, стоило только мне приблизиться.
Я отдал одно из удостоверений личности, потом развернул газету.
— Похож, — решил крепыш, сличив фотографии.
— Он и есть.
Рамон Миро вернул паспорт и задумчиво потер переносицу.
— Почему просто не навести на них Ньютон-Маркт и не получить причитающееся вознаграждение? — спросил он, не став выяснять, откуда у меня взялось удостоверение личности одного из налетчиков.
— Вознаграждение? — фыркнул я и презрительно сплюнул под ноги. — Хоть представляете, сколько они взяли в кассе? А еще были налеты на почтовые фургоны. А вы говорите — вознаграждение! Которое еще не факт, что и выплатят.
Крепыш вперил в меня взгляд темных глаз.
— И это все?
Я не стал запираться и ответил предельно честно:
— Мне поручено отыскать кое-какие бумаги, которые хранились в одной из ячеек. Полицию я не хочу привлекать и по этой причине тоже.
— Ясно, — усмехнулся Рамон Миро. — Предлагаете ограбить грабителей?
— Почему нет? Вам ведь не впервой преступать закон?
Черноволосый крепыш посмотрел на своих подручных и уверять меня в своей незапятнанной репутации не стал. Его красноватое и скуластое лицо приняло задумчивое выражение.
— Как будем делить деньги? — перешел он к делу некоторое время спустя.
— Пополам.
Рамон лишь рассмеялся и разгладил усы.
— С меня люди, транспорт, оружие — и пополам? Не пойдет. Вам, синьор Маркес, главное — отыскать бумаги, вы в любом случае внакладе не останетесь, а со мной далеко не все так очевидно. Половина от непонятно чего — это смехотворно мало.
— Чего ты хочешь?
— Три четверти.
— Сколько?!
— Три четверти от непонятно чего, — повторил Рамон Миро. — Иначе ищите других дурачков.
Я с сомнением посмотрел на крепыша, потом кивнул.
— Но с тебя наводка по делу «Готлиб Бакхарт».
Рамон протянул мне руку.
— Идет.
Я ответил на крепкое рукопожатие и предупредил:
— Не стоит пытаться меня надуть.
— Честность — лучшая политика, — с ухмылкой ответил крепыш.
Честность? Ну да…
У меня возникли сомнения, не свалял ли я дурака, привлекая к столь серьезному делу совершенно незнакомого человека, но… А был ли выбор?
Не было. Выбора у меня не было.
Я вручил Рамону Миро паспорта, после этого мы погрузились в паровую коляску и поехали в фотосалон.
— «Прекрасное мгновение»! — указал я на дверь заведения, когда экипаж остановился на углу. — Только не маячьте здесь особо. Анархисты будут настороже. Вы не должны их спугнуть.
— Да уж разберемся! — отмахнулся от моих советов Миро. — Фотограф всегда работает допоздна?
Окна салона и в самом деле еще светились, и меня это обстоятельство изрядно встревожило.
— Ждите здесь, — сказал я, а только шагнул от коляски, как распахнулась дверь и ночную темень распорол вырвавшийся из помещения свет. На улицу вышла миловидная девушка — одна из тех, что позировала фотографу в обнаженном виде, — и я прикоснулся пальцами к козырьку кепки. — Мадемуазель!
Красотка улыбнулась в ответ и под звонкий перестук каблучков скрылась в темноте, а я вновь распахнул захлопнутую мощной пружиной дверь и с некоторой даже опаской заглянул внутрь, но фотограф не стал хвататься за оружие и лишь скорчил недовольную мину.
— Опять вы?
В помещении ощутимо пахло духами и настойкой валерианы; в остальном же все осталось, как и в первый мой визит сюда.
— За паспортами не приходили?
— Нет! Сказал же — завтра!
— Когда придут, выставь на улицу рекламный щит. Это будет сигналом для моего человека. Он принесет паспорта.
— Не доверяете?
— Не люблю неожиданностей. А ты?
Фотограф после недолгой паузы кивнул в знак согласия.
— Не люблю.
— Сделай все правильно — и тебя больше никто не побеспокоит, — сказал я и вышел за дверь со слабой надеждой, что все пройдет гладко.
С очень-очень слабой надеждой, если начистоту…
В дом Альберта Брандта я возвращался с тяжелым сердцем. Ничего хорошего меня там не ждало, знал это наверняка. Пусть наука и сильнее магии, но калечить всегда несравненно легче, нежели лечить. Малефики если в чем-то и преуспели, так это в проклятиях, а доктор Ларсен вовсе не входил в число медицинских светил.
Он был не в силах исцелить Софи. И осознание этого давило похуже могильной плиты. Будто я вновь пытался выбраться из реки, но цепь с неподъемным якорем захлестнулась вокруг ноги и тянула на самое дно. В холод и тьму. В забытье и безвременье.
На узеньких улочках Нового Вавилона мне категорически не хватало воздуха. Город давил стенами домов и старинными башнями, не давал расправить крылья, как попавшей в ловчую сеть птице. Хотелось бросить все и забраться на крышу, взглянуть на небо и вздохнуть полной грудью, но я не мог подвести Софи. Я был нужен ей.
Я ей, а она — мне. Это и называется семья.
Семейные узы — якорь, но они же и волнорез, который не дает натиску стихии разорвать сознание и разметать его в прах. Сбежать, стать кем-то иным, позабыть о прошлой жизни — нет, я не пойду на это ни за что и никогда. Это даже хуже, чем смерть. Много-много хуже.
Такие вот невеселые раздумья обуревали меня, когда я подходил к дому Альберта Брандта. Там, несмотря на поздний час, еще не спали; на втором этаже светились окна, и это заставило нервно дрогнуть сердце.
Неужели Софи стало хуже?
Но нет — открывший на стук поэт вовсе не выглядел расстроенным. Он был растрепан и слегка пьян, но никак не убит горем.
— Жан-Пьер! — расплылся Альберт при виде меня в широкой улыбке. — Этот ваш доктор Ларсен настоящий кудесник! Софи очнулась!
— В самом деле? — не поверил я собственным ушам и поспешно взбежал на второй этаж.
— Подожди! — крикнул вдогонку поэт. — У нее сейчас доктор!
Но я и не подумал остановиться, разве что не распахнул дверь настежь, а слегка приоткрыл ее и осторожно протиснулся в спальню. Софи лежала на кровати, рядом с которой доктор Ларсен установил странную конструкцию: треножник с перевернутой стеклянной бутылью. Длинная резиновая трубка соединяла ту с воткнутой в вену кузины иглой.
В лицо Софи вернулись краски, она больше не выглядела столь пугающе бледной и осунувшейся, как раньше.
— Не помешаю? — негромко спросил я.
— Тише! — раздраженно шикнул в ответ Ларсен. — Госпоже Робер нужен полный покой.
— Пусть останется! — потребовала Софи, не открывая глаз.
Я опустился в кресло и спросил:
— Как ты?
— Голова кружится, — ответила кузина и замолчала.
Вслед за мной в дверь заглянул Альберт, но он лишь запустил пальцы в русые волосы, взъерошил их и сказал:
— Если я пока не нужен, пойду работать.
— Идите! — разрешил, а скорее, даже потребовал доктор Ларсен, и поэт скрылся в коридоре.
Я обратил внимание, что красная жидкость из бутылки медленно перетекает в вену, и не удержался от вопроса:
— Это кровь?
— Да, — ответил доктор, изменяя регулировку кровотока с помощью зажима. — Я взял еще три литра, они в ящике с сухим льдом, но, боюсь, это лишь полумеры. Одна лишь капельница не поможет, да.
— Чувствую себя лучше, — тихо произнесла Софи.
— Ну разумеется! — досадливо поморщился Ларсен. — Я буквально вливаю в вас жизнь! Вот только растворенное в крови проклятие никуда не делось. Нейтрализовать его не получилось, единственный выход — откачать.
— Кровопускание? — догадался я.
— Какое варварство! — фыркнул доктор. — Позапрошлый век!
— Что тогда? Целебные пиявки?
— Только не пиявки! — слабым голосом взмолилась Софи. — Терпеть не могу этих тварей! В детстве неподалеку от дома была заводь с пиявками, вы даже не представляете, какие они противные на ощупь…
Софи замолчала и тяжело задышала, и доктор Ларсен потер подбородок.
— Пиявки, да, — многозначительно произнес он. — Но не обычные. Те пиявки лишь отсасывают дурную кровь, справиться с проклятием им не под силу. Нужен совсем другой… кровосос.
Я уставился на него с нескрываемым изумлением.
— Вы говорите о вампире?
— Не о высшем вампире, разумеется! — быстро произнес доктор. — О новообращенном. Они еще ничего толком не умеют и не слишком опасны. Инициировать другого человека им попросту не под силу, а угрозой случайного заражения можно пренебречь, настолько она мала. Кое-кто в столице сдает кровососущий молодняк в аренду тем, кому никакие другие лекарства уже не в силах помочь.
«Не слишком опасны»? В отношении вампира я бы подобное словосочетание употреблять поостерегся. И ведь не вечно же они остаются новообращенными!
Но все это не имело никакого значения.
— И вы знаете, как выйти на этого «кое-кого»? — спросил я.
Ларсен кивнул.
— Мне доводилось рекомендовать это средство некоторым своим пациентам, да. Но лишь в особо запущенных случаях, разумеется! Проблема в том, что это чрезвычайно затратное лечение. И даже если найти деньги, обычно очередь на кровопийцу расписана на многие недели вперед.
— Вампир поможет?
— В сочетании с переливанием крови — да, — уверенно заявил доктор. — Если хотите, я могу поговорить с нужными людьми.
— Поговорите, хуже не будет, — попросил я, надеясь, что в столь нетрадиционной терапии не возникнет нужды. Если завтра получится вернуть украденные бумаги, барон снимет порчу. Иначе документов ему не видать.
Ларсен начал собирать медицинские принадлежности в саквояж и предупредил:
— Когда бутыль опустеет, осторожно выньте иглу и залепите ранку лейкопластырем. Сильного кровотечения быть не должно. Я навещу вас завтра прямо с утра.
Доктор вышел за дверь, и вполголоса бормотавший себе под нос рифмы Альберт Брандт отправился закрывать за ним дверь.
— На твоего воздыхателя накатило вдохновение, — пошутил я, когда Софи открыла глаза и приподняла голову от подушки.
— Он хороший человек, — укорила меня кузина.
Оспаривать это утверждение я не собирался и спросил:
— Что-нибудь хочешь?
— Нет, — отказалась Софи. — Что с клубом?
— Сегодня там не был, оборону держит Лука.
— И где же ты пропадал? — удивилась кузина.
Я немного поколебался, но решил ничего не утаивать и рассказал обо всем, что удалось узнать за день.
— Барон… — прошептала Софи. — В кого он вознамерился меня превратить? В свою куклу? Ему так нужны эти бумаги? Ты и в самом деле думаешь, что с ним получится договориться?
— Получится, если вернем бумаги. А нет — останется лишь уповать на идею доктора Ларсена. Он уверен в успехе.
Софи тихо рассмеялась, но смех почти сразу перешел в сухой кашель. Тогда кузина высунула из-под простыни правую руку и стиснула мое запястье. Тонкие пальцы оказались мертвенно-холодными.
— Ты ведь можешь просто исчезнуть, — сказала она. — Уйти и стать кем-то другим.
Я взглянул в непривычно темные глаза и покачал головой.
— Нет, не могу. Ты моя семья.
— Найдешь другую!
У меня вырвался смешок.
— Слышал, какие-то животные полагают родителями того, кого увидят, когда первый раз откроют глаза. Первое мое воспоминание в этой жизни — ты. Холодная темная река, резкий ветер и ты.
— И еще Марк, — упомянула Софи мужа. — Жан-Пьер, да это же чистой воды эдипов комплекс!
Смеяться у кузины не оставалось сил, да и улыбка вышла слабой, поэтому я посмеялся за нас двоих, а потом накрыл своей ладонью ладонь Софи.
— Пусть так. Поговорим об этом, когда все закончится.
Ответа я не дождался. Кузина закрыла глаза и моментально уснула, дыхание ее успокоилось, стало размеренным и неглубоким. Но это был именно сон, а не болезненное забытье.
Я осторожно переложил руку Софи на кровать и накрыл ее краем простыни. А потом долго сидел в тишине, наблюдая, как медленно уменьшается в бутыли уровень крови. Когда она окончательно опустела, я исполнил указания доктора, а затем достал блокнот и принялся зарисовывать в него подручных барона фон Страге. Дольше всего пришлось провозиться с чернявым коротышкой. Ухватить его образ никак не получалось, вспоминался лишь удушающий запах одеколона, но в итоге удалось сделать несколько набросков, один из которых меня в итоге вполне удовлетворил.
Подточив карандаш, я поднялся размять ноги, и в этот момент в спальню вновь заглянул Альберт.
— Как она? — тихонько поинтересовался поэт, встав у кровати Софи.
— Спит, — ответил я, внезапно ощутив, что у меня самого попросту слипаются глаза.
— Можешь отдохнуть в гостевой спальне, — предложил Брандт, от чашки в руке которого по комнате расходился одуряющий запах свежесваренного кофе. — Я присмотрю за Софи. Один черт, мне сегодня не уснуть.
Я кивнул, и Альберт тут же перенес из холла в спальню кофейник и стопку исписанных убористым почерком листов. Потом выставил на журнальный столик початую бутылку вина, пустой бокал и чернильницу, досадливо взглянул меня и помахал рукой.
— Иди же! Иди!
И я отправился спать.
Софи стало хуже на рассвете — стоило лишь в распахнутое окно заглянуть первым лучам восходящего солнца, как ее начали дергать болезненные судороги. Альберт тут же бросил свои сочинения и задернул шторы, но это ничего не изменило, пришлось вколоть оставленный доктором Ларсеном морфий.
— Все же было хорошо! — принялся заламывать руки поэт, и я поведал ему теорию Ларсена о необходимости избавиться от яда.
— Вампир? Да хоть сам дьявол! — решительно махнул рукой Брандт и взял бутылку, но та оказалась пуста. — Если понадобятся деньги, только скажи!
— Надеюсь, до этого не дойдет, — вздохнул я и посмотрел на часы, но Рамону Миро звонить было слишком рано.
А вот доктор Ларсен с визитом тянуть не стал и пришел, когда не было еще и восьми. Он осмотрел Софи, уделив особое внимание почерневшим сосудам ее правой руки, и с нескрываемым укором покачал головой.
— Господа, что за паника? Чего вы, собственно, ожидали? Это не простуда и даже не лихорадка! Сама по себе она не пройдет!
— Но капельница… — заикнулся было Альберт.
Доктор его и слушать не стал.
— Требуется комплексное лечение, включающее снятие интоксикации! — безапелляционно объявил он. — Свое мнение по этому вопросу я уже озвучивал, но решение принимать не мне.
Я нахмурился и спросил:
— Сколько у нас остается времени?
— Следующую ночь она не переживет. Хотел бы я ошибаться, но в запасе нет и суток.
— Так договаривайтесь! — всполошился Брандт. — Договаривайтесь! Все расходы я беру на себя!
Как по мне, поэт торопил события, но одергивать его я не стал. Еще не хватало нам всем тут перессориться.
Доктор откланялся, и какое-то время мы с Альбертом буравили друг друга напряженными взглядами, но недолго — вскоре миссис Харди пригласила нас к завтраку. Брандт попросил накрыть ему журнальный столик, а я спустился на кухню. Без особого аппетита подкрепился, а потом взглянул на часы и воспользовался телефоном, чтобы позвонить в контору Рамона Миро.
— Пока тишина, — ответил частный детектив. — Оставь номер…
Я молча повесил трубку на рычажки. Рамон ничего не знал обо мне, и чем дольше так будет оставаться впредь, тем лучше.
Налив себе еще одну чашку чая, я пристально уставился на часы. Моего терпения хватило на двадцать минут, а потом я вновь позвонил в контору частного детектива и — о чудо! — в кои-то веки новости не заставили скрипеть зубами от злости и разочарования.
— Приходил усатый, забрал паспорта. Мои люди сейчас его ведут.
— Отлично! — обрадовался я. — Что дальше?
— Приезжай в контору, выдвигаться будем отсюда.
— Хорошо.
Я бросил трубку, сунул в рот кусок бекона и взбежал на второй этаж. Заглянул в спальню и предупредил поэта:
— Мне надо отлучиться. Сам справишься?
— Иди! — отпустил меня Альберт, сонно моргнул, потер воспаленные глаза и повторил: — Иди! Миссис Харди подежурит, если вдруг я засну.
Анархисты обустроили логово на фабричной окраине — в самом ее начале, где некогда были разбиты скверы, призванные отгородить жилую застройку от заводов. Впоследствии большинство деревьев вырубили, чтобы построить склады и проложить подъездные дороги к ним, часть посадок уцелела лишь у берега Ярдена. Русло там изгибалось, образуя излучину, и на полуострове в свое время выстроили причал и лодочную станцию, но во время одного из наводнений туда нанесло ила и песка, берег заболотился. С тех пор станция стояла заброшенной.
Обо всем этом мне поведал Рамон Миро, пока мы тряслись в чреве списанного полицейского броневика. Меня экскурс в историю округи нисколько не интересовал, но частного детектива я не перебивал: когда он умолкал, размеренное стрекотание порохового движка становилось просто невыносимым.
Кроме нас, в кузове больше никого не было. Брюнет с навахой, оказавшийся кузеном частного детектива, управлял броневиком, а их племянник остался наблюдать за лодочной станцией, чтобы проследить за анархистами, если те вдруг решат перебраться на новое место.
Привстав с лавки, я взглянул в зарешеченное боковое окошко и нервно выругался. Броневик едва полз по запруженной телегами и паровыми грузовиками дороге.
— Да никуда они не денутся, Августо! — попытался успокоить меня Рамон Миро. — Если и решат выбраться из города, то вечером, когда стемнеет. Их физиономии расклеены на каждом углу, никакой паспорт не поможет!
В словах частного детектива был резон. Я вздохнул, опустился на лавку и поправил висевшую на груди каучуковую маску со стеклянными окулярами. От нее в подсумок уходил гибкий шланг.
— А это нам на кой черт сдалось? — не выдержал я.
— Противогаз? — хмыкнул Рамон Миро. — Закидаем газовыми гранатами и возьмем тепленькими. Или ты войну устроить собираешься? Представляешь, какой у них арсенал? Читал, как они полицейских разделали?
— Видел даже, — проворчал я.
— Вот! — наставительно заметил Рамон.
Не желая рисковать понапрасну, на снаряжении частный детектив экономить не стал. Каждому достались полицейские шлем и кираса, противогаз, пара ручных гранат, короткий самозарядный карабин и пистолет со странной цилиндрической насадкой на стволе. На ней было выбито «патентованный глушитель Максима».
— Так выстрел будет гораздо тише, — пояснил крепыш, заметив мой озадаченный взгляд. — Нам шуметь ни к чему.
— А кираса зачем?
Рамон только фыркнул.
— Пулю она, может, и не остановит, а вот осколок — вполне.
Я постучал себя по металлическому нагруднику, махнул рукой и начал набивать магазины к пистолету с глушителем. Им оказался «Веблей — Скотт» тридцать второго калибра.
В этот момент броневик наконец вывернул с перегруженной улицы и затрясся на выбоинах меж выстроившихся вдоль дороги складов с одной стороны и высокой заводской оградой — с другой. Иногда в боковом окошке мелькали верхушки деревьев, но всегда где-то поодаль, за крышами пакгаузов; сколько бы мы ни поворачивали, приблизиться к ним так и не смогли. А потом как-то совершенно неожиданно серые запыленные здания остались позади, и броневик въехал в тоннель сомкнутых крон. По бортам заскребли ветви кустов, и Рамон нахлобучил на голову каску.
— Подъезжаем, — предупредил он меня.
Водитель вдруг ударил по тормозам, и нас едва не сбросило с лавки.
— Какого черта?! — выругался я, отлипая от стены, а Рамон с пистолетом в руке выскочил в боковую дверь, но тревога оказалась напрасной. Просто на дорогу перед нами выбрался оставленный наблюдать за анархистами паренек.
— Тито! — встревожился Рамон. — Ну что там?
— Порядок! — успокоил его племянник. — Объект как зашел на станцию, так больше на улице не появлялся. Но у пристани на берегу плоскодонка, могут уйти по реке.
Рамон Миро сунулся в броневик, вытащил из кузова ручной пулемет и вручил его пареньку. Того от тяжести аж перекосило.
— Без нужды не стреляй, — предупредил частный детектив и повесил ему на плечо подсумок с запасным боекомплектом. — Двигай!
Тито, заметно пошатываясь, скрылся в кустах. Мы выждали несколько минут, давая ему занять позицию, затем покатили дальше. Водитель сбавил скорость до минимума, и броневик медленно полз по дороге, но зато и пороховой движок едва-едва трещал. Его шум моментально растворялся в густой листве и терялся в доносившемся со стороны соседнего завода грохоте прессов и натужном скрежете листопрокатных механизмов.
Дорога повернула, и мы вновь остановились. На этот раз броневик замер перед воротами, через ржавые прутья которых была пропущена цепь, запертая на огромный висячий замок.
Рамон вытащил из ящика с инструментами громоздкие кусачки, а вот я, глядя на него, засомневался.
— Стоит ли ехать дальше?
— Здесь мы даже развернуться не сможем! И не съехать никуда, мало ли кто на броневик наткнется? — возразил крепыш и, как мне показалось, без особых усилий перекусил одно из звеньев. Цепь с лязгом упала на дорогу, и под скрип петель мы распахнули створки, освобождая проезд.
— Сейчас будет каретный сарай с выломанными воротами, загоним броневик туда, а дальше пойдем пешком, — сообщил нам водитель, приоткрыв дверцу.
— Годится, — кивнул Рамон, забрался обратно в кузов и протянул мне подсумок. — Газовые гранаты. Только не забудь надеть дыхательную маску. И запомни — работаем пистолетами!
Я закинул карабин за спину, а подсумок повесил на плечо.
— Каску! — потребовал тогда крепыш.
Пришлось водрузить на голову неудобный шлем, но тут я немного схалтурил и застегивать ремешок под подбородком не стал.
Броневик покатил дальше, и оказалось, что территория лодочной станции весьма обширна и сплошь заросла высокой травой, кустами и молодыми деревцами. Обветшалые сараи в окружении зелени смотрелись руинами древних городов, в которые постепенно пробираются джунгли. Окна и двери зданий были заколочены досками, из щелей между ними на нас поглядывала тьма.
Такое возникло вдруг ощущение. Ощущение чужого недоброго взгляда.
— На станции нас не услышат? — забеспокоился я.
— Нет, до нее еще далеко, — ответил Рамон Миро, но все же открыл окошко, соединявшее кабину и кузов, и спросил: — Ну и где твой сарай?
— Прямо по курсу, — невозмутимо ответил водитель.
Но съехать с дороги не успели; броневик вдруг подкинуло, по ушам ударил оглушительный грохот! Меня швырнуло на борт, все кругом заволокло пылью. Несмотря на падение и головокружение, я сумел перебраться к распахнутой двери и выскочил из перекошенного экипажа на обочину. Взрывом заложенной на пути мины нам выворотило переднюю ось, но броня сумела поглотить большую часть ударной волны. Нос броневика пострадал не слишком сильно.
Рамон выбрался вслед за мной, толкнул в спину и что-то крикнул. Я скорее угадал, нежели услышал его приказ: «Прикрывай!»
Прикрывай?!
Я сдернул с плеча карабин, который лишь чудом не остался в броневике, потянул рукоять затвора и огляделся, но все кругом затянуло поднятой взрывом пылью и дымом, валившим из двигательного отделения.
Рамон рванул на себя дверцу кабины, сунулся внутрь и выволок на дорогу обмякшего водителя.
— Что с ним?! — спросил я, присев у переднего бампера с винтовкой наизготовку.
— Контузия! — ответил крепыш и потащил кузена к придорожной канаве.
Я начал приподниматься с колена, и тут от угла склада по нам врезал пулемет! Стелившийся над землей дым помешал анархисту взять точный прицел, и длинной очередью он впустую перечеркнул борт броневика. Металлические листы обшивки задрожали под градом пуль, Рамон рухнул на дорогу и позвал:
— Августо!
— Замри! — крикнул я в ответ, поскольку броневик пока еще прикрывал их с кузеном своим бортом, а вот дальше дорога простреливалась, и пули то и дело выбивали там фонтанчики гравия.
Когда засевший за углом кирпичного склада пулеметчик прервался заменить опустевший диск, я дал отмашку Рамону, а сам упер в плечо приклад карабина и утопил спусковой крючок.
Грохнуло! Пуля вышибла кирпичную крошку много выше и заметно левее позиции анархиста. Карабин выплюнул стреляную гильзу, и вновь отдача впечатала приклад в плечо. На этот раз я скорректировал прицел, но перестарался и выстрел угодил куда-то в кусты.
Рамон выволок кузена из-за броневика и потащил его к спасительной канаве, а я снова выстрелил по складу и дальше стрелял уже без остановок, просто мешая анархисту выглянуть из-за угла.
К тому времени, когда мой магазин опустел, Рамон Миро уже заволок кузена в канаву и высунулся обратно с винтовкой в руках.
— Пошел! — заорал он, открывая стрельбу на подавление. — Живее! Пошел! Пошел!
Я вытащил из подсумка обойму и уже готовился перезарядить карабин, окрик Рамона застал меня врасплох. Миг я колебался, потом сорвался с места и ринулся по дороге с патронами в одной руке и винтовкой в другой.
Сзади что-то тяжело прошуршало, над землей протянулся дымный след, и броневик дрогнул от мощного удара. Хлопнул взрыв, а следом рванул запас гранулированного тротила! Кабину разметало на куски, кузов сорвало с шасси и откинуло в сторону. Заостренный кусок стального листа угодил мне в затылок и саданул по голове с такой силой, что сбил шлем.
Я рухнул в канаву и какое-то время просто валялся в грязи, пытаясь осмыслить произошедшее. Голова кружилась, в ушах звенело. Ни черта не соображаю…
Где-то у реки прогрохотала длинная очередь, и тут же спохватился анархист с пулеметом. Он обстрелял нас, и сверху посыпались срезанные пулями ветки кустов. Непослушными пальцами я приладил обойму к винтовке и вдавил патроны в магазин, дернул рукоять затвора и начал отползать, меняя позицию.
— Ложись! — неожиданно крикнул Рамон, вжался в грязь сам и прижал к земле кузена.
Упавшая неподалеку ручная граната не докатилась до канавы несколько шагов и рванула, разметав всюду гравий и осколки. Частный детектив поспешно вытащил из подсумка алюминиевый цилиндр и выкинул его на дорогу, предварительно сорвав кольцо. Негромко хлопнуло, и сразу повалили клубы черного дыма, заволокли все своей непроглядной пеленой.
— Отползай! — подтолкнул Рамон кузена, из глубокой ссадины на лбу которого текла кровь, и позвал меня: — Августо! За мной!
Анархист выпустил остатки диска в дымовую завесу, а когда пулемет смолк, мы с Рамоном выбрались из канавы и с карабинами наперевес ринулись через дорогу. Вломились в кусты на противоположной обочине и сразу залегли под ними. На миг замерли, переводя дыхание, а затем отползли в сторону и двинулись дальше уже под прикрытием густой листвы.
Кираса не давала толком наполнить легкие воздухом, но я и не подумал избавиться от нее, памятуя о прилетевшем в затылок осколке. Голова после удара до сих пор гудела, а так бы вышибло мозги — и все, никакой талант не спасет.
Рамон Миро двигался среди кустов удивительно ловко, словно прирожденный следопыт, под его ногой не хрустели сучки и не шуршала листва. Я по мере способностей копировал его движения, но на всякий случай немного отстал, дабы не выдать нас случайным треском сухих веток.
Когда дымовая завеса начала рассеиваться, вновь затарахтел пулемет. Стрелок крыл короткими очередями канаву, происходящее в кустах он разглядеть не мог. Впрочем, особого обзора не было и у нас.
Но тут листва неожиданно поредела, и в прорехе между ветками мы увидели пробиравшегося вдоль каретного сарая анархиста с пехотной гранатой в руке. Никто не стал кричать: «Руки вверх!» — и тому подобные глупости, я и Рамон выстрелили одновременно. Ноги усатого грабителя подломились, и он ничком повалился в густую траву. Кирпичную стену за ним забрызгала кровь.
Частный детектив сорвался с места, на бегу пальнул анархисту в спину, схватил выпавшую из его руки гранату, дернул кольцо запала и метнул чугунный шар к углу соседнего здания, где засел пулеметчик.
Хлопнуло! Пулемет осекся и замолчал.
— Прикрывай! — потребовал Рамон и перебежал от каретного сарая к складу.
Я прижался к стене и нацелил карабин на угол, за которым скрывался пулеметчик. Руки ходили ходуном, по лицу текли крупные капли пота, а перед глазами так и мельтешили серые точки.
Попаду ли?
К счастью, стрелять не пришлось: Рамон Миро на миг замер, развернулся и побежал обратно.
— Готов! — крикнул он на ходу.
Мы двинулись к лодочной станции, обогнули длинный одноэтажный барак и вдруг увидели, как по тропинке вдоль реки со всех ног улепетывает упитанный коротышка с дорожным саквояжем в руке. Беглец мог в любой момент скрыться в кустах, и все же Рамон заколебался, не решаясь выстрелить в спину, а вот я сразу вскинул карабин, прицелился и спустил курок.
Толстячок сделал еще несколько шагов, приложил к груди руку и упал на колени, а потом медленно повалился вперед и уткнулся лицом в землю. На светлой ткани его прогулочного костюма быстро расплывалось кровавое пятно.
— Трое готовы, — произвел я нехитрый подсчет, — остался последний.
Рамон Миро странно глянул на меня, но я спокойно выдержал пронзительный взгляд черных глаз. До выяснения отношений дело не дошло, и мы продолжили движение к лодочной станции. Осторожно пробрались вдоль стены к распахнутой настежь двери и проскользнули внутрь. В узеньких коридорах было слишком тесно, пришлось вооружиться пистолетами.
Рамон Миро шел первым, я двигался следом. Одну за другой мы проверяли комнаты на первом этаже и вскоре в кабинете с закопченным дымом углом наткнулись на импровизированную лежанку с изможденным молодым человеком, торс которого был замотан окровавленными бинтами. В помещении пахло дымом и гниющей плотью.
Мой спутник первым переступил через порог, потянул носом воздух и настороженно замер на месте, а когда раненый начал переворачиваться на бок, остановился и негромко попросил:
— Тише! Не шевелись!
Парень широко улыбнулся, разжал руку, и по грязным доскам покатилось ребристое яйцо ручной гранаты. Рамон крутнулся на каблуке, словно в танце, и сиганул обратно в коридор. Я не успел освободить проход, и крепыш попросту снес меня с ног. Мы рухнули на пол, и тотчас грохнул взрыв! Дощатая стенка оказалась пробита сразу в нескольких местах, но все осколки прошли выше; нас не зацепило.
— Да что ж такое! — прохрипел я. Звон в ушах сделался просто невыносимым.
— Их точно только четверо? — спросил Рамон, вставая с пола.
— Паспортов было четыре, — ответил я, принимая протянутую руку. Крепыш помог мне подняться на ноги и прошел в комнату. Угол с лежанкой оказался забрызган кровью, иссеченное тело анархиста безжизненно уставилось в потолок остекленевшими глазами.
Рамон подступил к окну и крикнул:
— Тито! Тащи сюда свой тощий зад! — затем обернулся и скомандовал уже мне: — Дуй за саквояжем толстяка! У нас в запасе не больше пяти минут, потом сюда нагрянет половина полицейских округа. Уходить будем по реке.
Чертыхаясь и охая из-за боли в отбитом теле, я выбежал на улицу и потрусил по тропинке. Застреленный мною толстяк так и валялся среди кустов, кожаный саквояж лежал рядом. Он оказался набит пачками денег — частично в банковских упаковках, частично просто стянутых аптечными резинками. Бумаг в сумке не обнаружилось.
Я выругался, с натугой перевернул на спину обмякшее тело и обшарил карманы, но отыскал лишь револьвер, зажигалку с портсигаром, бумажник и фальшивый паспорт. Оставалось надеяться, что Рамону повезет больше моего.
Прижав увесистый саквояж к груди, я рванул обратно на лодочную станцию, а там прямо в дверях столкнулся с выбегавшим на улицу Рамоном.
— Есть что-нибудь?! — с ходу спросил он.
— А что у тебя? — ответил я вопросом на вопрос.
— Ничего! Где деньги, черт тебя дери?!
Я молча сунул крепышу саквояж, перескочил через порог и побежал по коридору.
— Надо уходить! — крикнул вдогонку Рамон Миро. — Мы тебя ждать не будем!
Я ничего не ответил, заскочил в забрызганную кровью комнату со вставшим на дыбы в месте взрыва паркетом и бросился к закопченному углу, где на полу еще тлели угли. Там с избытком хватало бумажного пепла, я разворошил его, отыскал уцелевший уголок какой-то облигации и принялся разбирать остатки деревянных ящиков и картонных коробок. В одной из них сохранилась стопка сгоревших листов, но те рассыпались в прах прямо у меня в руках.
Дьявол! Эти выродки сожгли все, что могло связать их с ограблениями, а себе оставили только наличные!
Захотелось с завыть с горя, но я не стал рвать волосы и посыпать голову пеплом, выпрыгнул в окно и ринулся вдогонку за Рамоном и Тито, которые уже вели к берегу контуженого родственника.
Еще только не хватало отстать от них и угодить в облаву!
От кирас и карабинов мы избавились еще на берегу, попросту побросав их в мутную воду. Потом перетащили к реке плоскодонку и столкнули ее с прогнившего и покосившегося причала, благо лодку недавно привели в порядок: просмолили дно и даже смазали машинным маслом ржавые уключины.
Все это время я держался настороже, готовясь выхватить заткнутый за пояс пистолет, но нет — никто из подельников и не подумал избавляться от меня. Все торопились убраться отсюда до прибытия полиции.
Контуженый водитель сразу развалился на носу, нам с Тито пришлось садиться за весла, а хмурый Рамон расположился с трофейным саквояжем на задней банке. Когда лодка отплыла от берега и заболоченный участок с проплешинами камышей остался позади, крепыш расстегнул пряжку и принялся с мрачным видом пересчитывать деньги.
Невысокие волны мягко били в борта и раскачивали плоскодонку, мы с Тито изо всех сил налегали на весла, торопясь завести лодку за изгиб реки; брызги так и летели из-под деревянных лопастей. Рамон сосредоточенно изучал нашу добычу, и его закаменевшее скуластое лицо постепенно смягчалось, морщины разглаживались, дурная кровь уходила, возвращая коже естественный, слегка красноватый оттенок.
Саквояж оказался набит под завязку, и хоть подавляющее большинство пачек было с банкнотами по десять и двадцать франков, частенько среди них попадались перетянутые аптечными резинками полтинники и сотни.
Когда крепыш закончил подсчеты, я спросил:
— Сколько там?
— Триста шестьдесят тысяч, если пачки нетронутые, — ответил Рамон.
— Мои девяносто тысяч, все верно?
Крепыш поджал губы и напомнил:
— Мы лишились броневика!
— А я не нашел то, что искал!
— Ты ничего не потерял.
— Но и не приобрел то, что должен был! — отрезал я. — Говорил же оставить броневик за воротами!
Рамон фыркнул.
— Тогда бы на мине подорвался не броневик, а кто-то из нас.
— Ничего, купишь новый! — утешил я и продолжил работать веслом, готовый в случае необходимости садануть локтем Тито и пинком в грудь вытолкнуть за борт Рамона. Вот только за спиной оставался водитель с навахой, и по затылку от осознания этого скользнул неприятный холодок.
Но Рамон Миро не стал нарушать слово и, пусть и без всякой охоты, принялся отсчитывать мою долю. Выбирал он в основном полтинники и сотни, явно не желая связываться со столь крупными банкнотами.
Я не возражал. По крайней мере, рассовать тринадцать пачек по карманам получилось без всякого труда.
Лодку бросили у дебаркадера, рядом с которым из бетонной трубы в Ярден лился мутный поток сточных вод. Когда мы один за другим выбрались на гранитные ступени, Рамон оттолкнул плоскодонку веслом и зашвырнул его подальше от берега.
— Ну, вот и все… — вздохнул он, поднимая слегка похудевший саквояж. — Разбегаемся!
— Ничего не забыл? — нахмурился я.
— Собираешься искать Берлигера?
— Таков был уговор.
Рамон взвесил в руке набитый деньгами саквояж и требовать тысячу за информацию не стал.
— Доктор Лютер Бартон, Общественная больница округа Кулон, отделение хирургии, — сообщил он, шагнув на следующую ступень.
— Что не так с этим доктором? — придержал я крепыша.
— Он поставлял пациентов профессору Берлигеру и продолжает делать это сейчас, только теперь уже — неофициально. На твоем месте я бы не лез в это дело, от него дурно пахнет.
Рамон Миро поспешил вслед за подручными, а я спустился обратно к воде, опустился на корточки и умылся. Потом с обреченным вздохом выпрямился и задумался, как быть дальше. Документы Рудольфа Дизеля для нас потеряны, барон не станет снимать порчу с Софи. Более того — наверняка постарается учинить очередную гадость, как только поймет, что его план не сработал.
Фон Страге требовалось нейтрализовать. Но не сейчас. Сейчас слово — за доктором Ларсеном.
Я вздохнул и отправился на поиски извозчика.
За время моего отсутствия состояние Софи особых изменений не претерпело. Ей не стало ни хуже ни лучше, но было ясно, что установившееся равновесие долго не продержится. Ближе к закату проклятие неминуемо навалится с новой силой.
— Доктор Ларсен не появлялся? — спросил я Альберта, который безостановочно зевал, но наотрез отказывался хоть немного поспать. Миссис Харди отчаялась убедить его отдохнуть, а лишь приносила новые порции кофе.
Поэт покачал головой, потом оглядел мой перепачканный грязью костюм и нахмурился.
— Что с вами стряслось, Жан-Пьер?
— Небольшая авария, — отмахнулся я.
— Миссис Харди! — позвал тогда Альберт экономку и указал на меня. — Взгляните! Как думаете, с этим можно что-то сделать?
Тетушка покачала головой.
— Только выкинуть на помойку.
Поэт поднялся из кресла и попросил:
— Присмотрите минутку за Софи.
— Конечно-конечно!
— Идем, Жан-Пьер! Ты не можешь ходить в таком виде!
Пока Альберт Брандт рылся в своем гардеробе, я без спроса налил себе полбокала коньяка — шустовского из России, осторожно опустился на лакированный подлокотник кресла у камина и сделал небольшой глоток.
Голова немного кружилась, затылок ломило. Хотелось улечься на ковер, закрыть глаза и на какое-то время выпасть из этого мира, только я такой роскоши позволить себе никак не мог. Сидел, пил коньяк, ждал поэта.
Минут через пять Альберт принес совсем новый костюм, синий, в тонкую жемчужную полоску, и предложил примерить его в гостевой спальне. Я отказываться не стал, поскольку появляться на людях в моем виде и в самом деле не стоило. Извозчику даже пришлось накинуть сверху пару франков, иначе тот наотрез отказывался брать столь подозрительного пассажира. Какой-нибудь излишне рьяный постовой мог и вовсе заподозрить в бродяжничестве.
Брюки подошли идеально, словно их шили на меня, а вот рукава пиджака оказались коротковаты, да и сам он ощутимо жал в плечах. Но тут уж ничего не попишешь, дареному коню в зубы не смотрят.
Я попросил у миссис Харди бумажный пакет и переложил в него пачки банкнот, следом сунул пистолет с глушителем, который не стал возвращать Рамону Миро. Потом отправился проведать Софи, но ее держал за руку сидевший рядом Альберт. Смотрелось это со стороны донельзя трогательно.
Я покачал головой, ушел в холл и уселся там в кресло у камина. Достал блокнот, начал рисовать, только ничего хорошего из этого не вышло. В голове гудело, пальцы дрожали. Ну его к черту!
Я откинулся на мягкую спинку и закрыл глаза. Уже начал проваливаться в сон, когда постучали во входную дверь и на второй этаж поднялся доктор Ларсен. В ответ на мой вопросительный взгляд он невесело покачал головой и прошел в спальню.
— Боюсь, я напрасно обнадежил вас, господа, — с обреченным вздохом произнес доктор, и Альберт встревоженно вскочил на ноги.
— О чем вы говорите? — всполошился поэт. — Но как же так?!
— Одного переливания крови будет недостаточно. Я уже предупреждал об этом, да. — Ларсен ссутулился и принялся теребить снятый с головы котелок. — А мне, к величайшему сожалению, не удалось договориться об услугах… кровопийцы.
— Дайте им двойную цену! — предложил я самое очевидное решение проблемы. — Да хоть тройную! У меня есть деньги!
— Не в этом дело! — досадливо скривился доктор. — В этой сфере работает не так много людей! Просто сейчас нет свободных… специалистов!
Поэт нахмурился.
— И никого не получится перекупить? Деньги — это всегда деньги.
Ларсен отрицательно покачал головой.
— У меня нет выхода на хозяина предприятия. Сами понимаете, в газете таких объявлений не печатают.
Захотелось со всего маху врезать кулаком по стене, сдержаться получилось с превеликим трудом.
— Но кого-то же вы знаете! — попытался я найти хоть какой-то выход из тупика. — Кого-то из посредников, а?
— Знаю, да, — подтвердил Ларсен. — Но этот человек в первую очередь заботится о своих пациентах! Одного из них сейчас и пользует кровосос.
— А если предложить ему отступные? — заикнулся было поэт.
— В этом случае деньги ничего не решают! — отмахнулся доктор. — Поверьте, я пытался! Единственное, что нам остается, — комбинировать инъекции алюминиевых препаратов с переливанием крови!
Кое-что в словах Ларсена заставило меня насторожиться и прищелкнуть пальцами.
— Постойте! А что это за пациент? Вы знаете, о ком шла речь?
Доктор медленно кивнул.
— Он ведь не умрет, если вампир ненадолго отвлечется? — уточнил я.
— Да пусть даже умрет! — выкрикнул Альберт.
Я выставил руку, призывая поэта к молчанию.
— Не умрет ведь, так?
И вновь Ларсен кивнул.
— Что вы предлагаете, Жан-Пьер? — спросил он после недолгой паузы. — Похитить вампира? Вы отдаете себе отчет в том, насколько это неосмотрительно и, прямо скажем, опасно?
— А у нас есть выбор?
Выбора не было, и все мы прекрасно знали об этом.
— Вы поможете нам, доктор? — спросил Альберт Брандт. — Поверьте, моя благодарность не будет знать границ.
Ларсен запрокинул голову и закатил глаза, но тут же взял себя в руки.
— Хорошо, господа! Я дам вам адрес, — пообещал он. — Дам, да! И надеюсь, нам всем не придется об этом пожалеть…
Нынешний пациент кровососа-целителя пользовался немалой известностью в среде столичных гурманов, поскольку изрядное состояние позволяло ему содержать целый штат искусных поваров и устраивать роскошные приемы. Оборотной стороной медали кулинарного увлечения стал лишний вес, который привел к целому букету серьезных заболеваний. Несколько раз в год любитель покушать отправлял свою многочисленную прислугу в отпуск и переставал появляться на публике — именно в эти дни, по словам доктора Ларсена, вампиры отсасывали из толстяка дурную кровь.
Самоходная коляска поэта мало годилась для нашей вылазки, поэтому Альберту пришлось взять в аренду фургон с цельнометаллическим кузовом. Паровой монстр оказался медлительным и неповоротливым, но зато, в отличие от пижонского «Стэнли», не привлекал к себе внимания ни зевак, ни постовых. Обычный побитый жизнью трудяга, коих на улицах столицы хватало с избытком.
План наш излишним хитроумием не отличался. Жил гурман в особняке на тихой тенистой улочке, и Альберт сдал задом вплотную к ограде его заднего двора, а я влез на фургон, перебрался через забор и отпер ворота. Тогда поэт заехал во двор и помог мне задвинуть створки.
— Быстрее! У нас в запасе час, пока не вернулся мажордом! — заторопился он, прикрыв низ лица платком, дабы не быть опознанным хозяином.
— Сейчас! — отозвался я, достал из-за пояса «Веблей — Скотт» с глушителем и передернул затвор.
Поэт обернулся на резко прозвучавший в тишине двора лязг, фыркнул и вынул из кабины фургона короткую четырехствольную лупару десятого калибра с блоком электрического воспламенения патронов.
— Ты ведь не собираешься палить из этой пушки? — опешил я. — Переполошишь всю округу!
— Это для тебя. Подстрахуешь, если что-то пойдет не так.
Я покачал головой.
— Обойдусь.
Электричество не для меня. Да и шум при выстреле будет просто адский.
Альберт с неохотой вернул лупару в кабину и предупредил:
— Я все сделаю сам, главное, не мешай!
— Ты уже говорил, — проворчал я, вытащил из кузова фургона сшитый из прочной черной ткани мешок и позвал сообщника: — Идем!
Поэт включил электрический фонарь и распахнул заднюю дверь дома, которая оказалась незаперта. Мы двинулись по коридору и вскоре очутились в темном холле, все окна которого были закрыты ставнями и завешены плотными шторами. Чудачества хозяина никого не удивляли, тот попросту ссылался на мигрень.
Поэт прошел мимо распахнутой кабины лифта к лестнице и начал подниматься на второй этаж. Я двигался за ним словно тень — неотрывно и бесшумно.
— Это здесь! — шепнул поэт, останавливаясь перед дубовой двустворчатой дверью. Его несколько раз приглашали сюда читать стихи на званых ужинах, и он неплохо ориентировался внутри.
— Если она заперта, мы пропали, — выдохнул я в ответ.
Альберт не стал гадать, он просто толкнулся внутрь, и створки легко распахнулись. Луч фонаря разогнал темень комнаты, высветил стол, кровать и накрытое простыней тучное тело на ней; размерами то ничуть не уступало тюленю.
Но главное — вампир! Бритый наголо кровосос оказался болезненно худым юношей с белой кожей и окровавленным ртом. Одеждой ему служила набедренная повязка, да еще на шее был застегнут металлический ошейник с проушиной для цепи.
Глаза молодого человека — человека?! — затягивала непроглядная чернота, он подобрался для прыжка, и, упреждая бросок, Альберт Брандт резко скомандовал:
— Замри!
Сила таланта сиятельного остановила вампира на полушаге, он враз растерял свою противоестественную грацию, превратился в неподвижную скульптуру. Меня приказ зацепил лишь самым краем, но и так странно изменившийся голос поэта, казалось, приморозил ноги к полу.
Я нервно передернул плечами, стряхивая оцепенение, и шагнул к пареньку. Кровосос напрягся, и Альберт поспешно повторил:
— Стой! Закрой глаза! Усни!
Но что-то явно пошло не так: вампир хоть и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, засыпать не торопился и продолжал буравить нас злым взглядом. План поэта отправился псу под хвост.
Если Альберт поначалу и растерялся, то очень быстро справился с оторопью, и вновь заговорил, но теперь от резких приказов перешел к мягкому убеждению. Слова лились из него нескончаемым потоком, и очень скоро кровосос расслабился и обмяк.
Продолжая удерживать его на прицеле пистолета с глушителем, я подошел к хозяйской кровати и взглянул на толстяка. Тот находился в полудреме, по губам его блуждала блаженная улыбка, а полное лицо лучилось счастьем. Чем-то он напомнил человека, накурившегося опиума.
— Засыпай! — продолжал твердить Альберт, глаза которого уже сияли ярче фонаря. — Расслабься! Просто отдохни. Ты ведь так устал, а теперь твое тело наполняет легкость…
Слова поэта возымели действие, голова вампира мотнулась, он оступился и уселся на пол. Но пока еще не уснул. Силы сиятельного были небезграничны, на миг он прервался и попросил:
— Дай вина!
На столе стоял бокал с чем-то красным; я взял его и на пробу отпил. Рот наполнил соленый и металлический вкус крови. Я покатал ее языком по небу и сплюнул на пол.
На грани сознания зашевелились смутные воспоминания, будто раньше уже доводилось прикладываться к кубку с кровью. Но было такое на самом деле или просто разыгралось воображение, разобраться не удалось.
— Вина! — вновь прохрипел Альберт.
— Это кровь! — ответил я.
Вампир встрепенулся и начал сбрасывать навеянное словами поэта оцепенение, тогда я переложил пистолет в левую руку, а в правой сжал алюминиевый кастет. Примерился и аккуратно, но сильно врезал юноше в висок. Тот как подкошенный рухнул на пол.
— Помогай!
Вдвоем мы запихнули потерявшего сознание кровососа в мешок, для надежности перетянули его веревками и выволокли из спальни. Тощий как щепка юноша оказался не слишком тяжелым, но тащить обмякшее тело было на редкость неудобно. Со второго этажа на первый его получилось спустить на лифте, и даже так, пока донесли вампира до фургона и погрузили в кузов, вымотались сверх всяких мер. Но не надорвались — и ладно.
Альберт выехал со двора, а я, прежде чем запрыгнуть к нему в кабину, прикрыл за нами ворота. Фургон покатил прочь, но направились мы не к поэту, а на залитую лучами заходящего солнца набережную Ярдена.
— Это совсем молодой вампир, — сказал Альберт Брандт, останавливая фургон на обочине дороги. — Его обратили совсем недавно, и он почти не контролирует свою силу. Солнце просто сожжет его.
В кузове послышался стук, я выбрался из кабины и откинул запор с задней дверцы.
— Выходи, открыто!
Шум в кузове стих.
Молодые вампиры лишь немногим отличаются от зверей, в узде их держит только страх. Например, страх оказаться посреди залитого солнечным светом тротуара.
— Если ты поможешь нам, — произнес я, не повышая голоса, — мы заплатим и вернем тебя обратно. Ну а нет — тогда выметайся из кузова. У нас полно дел.
Вампир промолчал, тогда я легонько потянул за ручку. Внутри что-то коротко проскрежетало, дверца не шелохнулась.
— Ваша взяла, — прошелестел тихий ответ. — Но хозяин накажет…
— Главное, сам веди себя хорошо, — усмехнулся я, вернулся в кабину и скомандовал поэту: — Поехали!
— Он согласился помочь?
— Сейчас он согласится на что угодно…
Альберт только вздохнул.
Фургон мы загнали на задний двор и сдали к открытой двери черного хода так, чтобы вампир мог шагнуть из кузова прямо в дом, не находясь под открытым небом ни мгновения. Альберт вытащил из кабины свою четырехствольную лупару и дал отмашку:
— Открывай!
Я лишь покачал головой и протянул поэту свой пистолет с глушителем. Тот немного поколебался, но все же отказываться от бесшумного оружия не стал.
— Встань подальше! — попросил я после этого, а когда Альберт выполнил распоряжение, зажал в кулаке кастет и постучал им по дверце кузова. — Выходи!
Створка слегка приоткрылась, вампир миг помедлил, потом стремительной тенью сиганул в дом.
— Без глупостей! — предупредил я, да только без глупостей не обошлось.
Кровосос прыгнул на меня, словно бешеный зверь. Паренек оказался противоестественно быстр, но полагался исключительно на природные способности. Я встретил его прямым в голову, кастет врезался в скулу с мерзким хрустом и сбил кровопийцу с ног. В следующий миг тот взвился с пола, получил каблуком по колену, оступился, пропустил удар в висок и вновь повалился на колени.
Отработанные связки ударов я проводил быстрее, чем вампир успевал на них реагировать, ему со мной было не совладать. Он и не стал.
Паренек откатился в сторону, вскочил на ноги и бросился наутек. Стоявший в другом конце коридора Альберт поднял пистолет и с неожиданным хладнокровием выстрелил ему в спину. Хлопнуло не слишком сильно, уверен — за пределами дома никто ничего не расслышал. Кровосос рухнул на пол с дырой в бритом затылке и засучил руками и ногами в агонии, но, когда я забрал у поэта пистолет и приблизился, смертельное ранение уже затянулось, на коже осталась лишь круглая красная язва.
Парнишка приподнялся на одном локте, повернулся ко мне и сплюнул сгустком крови. О доски пола стукнул смятый комочек пули.
— Я в ногу целился! — начал оправдываться Альберт.
— Хорошая идея! — усмехнулся я и прострелил вампиру колено.
Тот скорчился и зажал ладонями рану, но почти сразу раздробленные кости встали на место, затем прекратилось и кровотечение.
— Разве мы не договорились? — задал я риторический вопрос.
— Договорились! — прошипел кровосос. — Только хозяин этого так не оставит!
— Шагай!
Вампир злобно зыркнул на меня налитыми кровью глазами, но как-то сразу обмяк, с трудом поднялся с пола и, слегка припадая на простреленную ногу, направился к лестнице. Там Альберт первым взбежал на второй этаж и взял наизготовку лупару.
— Десятый калибр проделает в тебе дыру размером с яблоко, — предупредил я на всякий случай. — Будет больно.
— Хозяин накажет… — выдохнул кровосос, не спеша ступать на лестницу. — Хозяин…
Поэт щелкнул предохранителем и потребовал:
— Иди!
Талант сиятельного будто подтолкнул кровососа в спину, и он начал медленно и без всякой охоты подниматься по ступенькам. Я немного выждал и двинулся следом.
— Сюда! — позвал Альберт вампира к спальне и шагнул в дверь.
Я взял юношу на прицел пистолета, но талант поэта вновь лишил его воли. Он размеренно прошлепал босыми ступнями по полу, безостановочно причитая:
— Хозяин накажет! Хозяин накажет! Хозяин…
Было уже совершенно непонятно, кого именно накажет хозяин вампира: нас или своего незадачливого раба. Судя по похоронным интонациям — достаться должно было решительно всем.
На пороге спальни кровопийца вдруг замер как вкопанный, а стоило мне подтолкнуть его в спину, растопырил руки и мертвой хваткой вцепился в косяки. Сдвинуть его с места не получилось.
— Двигай! — потребовал я и вновь пихнул юношу меж лопаток. И опять — без всякого толка.
Я приставил пистолет к его голове, но тут вновь подал голос Альберт.
— Войди! — потребовал поэт, и талант сиятельного в очередной раз переборол волю вампира.
Юноша переступил через порог как-то неуверенно и даже испуганно. И боялся он точно не поднявшегося со стула доктора Ларсена; кровопийца во все глаза смотрел на Софи. Показалось даже, что он перестал дышать, а миг спустя вампир с нескрываемым удивлением выдохнул:
— Столько силы!
Уже без всяких понуканий юноша опустился на колени рядом с кроватью, взял Софи за правую руку и провел ногтем по черной вене от запястья и до плеча.
Альберт насторожился и приподнял ружье, но вампир будто впал в оцепенение.
— Сможешь отсосать дурную кровь? — спросил его доктор Ларсен. — Ты ведь уже делал это раньше, да?
Вампир ничего не ответил, и взбудораженный происходящим Альберт вновь задействовал талант сиятельного.
— Отвечай! — потребовал он.
Кровосос лишь вздрогнул. Все его внимание привлекали темные узоры почерневших сосудов на руке Софи.
Не дождавшись никакой реакции, Альберт нервно вскинул лупару, тогда я вынул ружье из рук поэта и положил его на кресло. Потом достал из бумажного пакета две пачки пятидесятифранковых банкнот и кинул их на пол к ногам вампира.
— Здесь десять тысяч. Помоги — и они твои.
Удивительное дело — юноша кивнул.
Деньги ничего не решают? Не в этой жизни!
Поэт выругался и распахнул дверь.
— Отлучусь на минуту, господа, — предупредил он нас. — Надо промочить горло…
Альберт вышел в коридор, а вампир безучастно посмотрел ему вслед и вновь провел пальцем вдоль почерневшей вены. Ни я, ни доктор Ларсен и глазом моргнуть не успели, а кровосос уже приник ртом к женскому запястью. Софи заворочалась в забытьи, но не очнулась.
Юноша сглотнул, кадык на худой шее дернулся раз, потом еще один. Доктор Ларсен поспешно достал из короба с сухим льдом бутыль с кровью, установил ее на треногу и присоединил к пробке систему капельницы. Когда врач воткнул иглу на другом конце трубки в вену Софи, вампир оторвался от запястья и шумно втянул в себя воздух. Кровотечение он остановил, зажав подушечками пальцев две оставленные тонкими клыками ранки.
Взгляд у паренька стал совершенно безумным, будто он глотнул опиумной настойки.
— И что дальше? — негромко спросил я доктора, но тут вампир наконец отдышался и вновь приник к запястью Софи.
Вернулся Альберт Брандт, принес откупоренную бутылку красного вина, три бокала и уселся в кресло. Переложив лупару себе на колени, поэт с вызовом поглядел на меня, но я промолчал.
— Вина? — предложил тогда Альберт.
Занятый регулировкой капельницы доктор отказался, а я взял бокал, сделал глоток и вдруг как-то разом ощутил всю скопившуюся за день усталость. Немного походил еще, потом сдался, уселся на пол рядом с кроватью и откинулся спиной на стенку. Отсюда я мог контролировать каждое движение вампира и при необходимости всадить в него пулю, не делая ни одного лишнего жеста. Рука с пистолетом лежала на коленях, увенчанный глушителем ствол смотрел парнишке под ребра; требовалось просто утопить спусковой крючок.
Не пришлось. Юный вампир размеренно сглатывал, вытягивая отравленную кровь, и так же размеренно поступала в вену Софи кровь чистая. Время от времени паренек устраивал передышки, устало отдуваясь и вытирая пот с худого лица, и тогда Ларсен оценивал состояние Софи. Высчитывал пульс, измерял давление и температуру тела, проверял реакцию зрачков и оценивал онемение правой руки. Нам он ничего не говорил, но, судя по спокойному виду доктора, лечение шло своим чередом.
Часы пробили девять, затем десять. Опустела одна бутыль с кровью, ее сменила другая. В лицо Софи вернулись краски, дыхание успокоилось и стало медленным и глубоким. Она будто расслабилась и стала не такой зажатой.
А вот о вампире того же сказать было нельзя. Движения его сделались неровно-ломаными, бледная кожа потемнела, на худых руках и впалой грудной клетке проявились и стали рельефными атрофированные до того мускулы. Лицо заострилось и словно бы повзрослело. Кровопийца не вытягивал из Софи жизненные силы, мощью его напитывало нечто совсем другое.
Растворенное в крови проклятие?
Я не мог знать этого наверняка, но был уверен, что ничего хорошего происходящие с вампиром метаморфозы нам не сулят. Стоило заранее озаботиться поиском осиновых кольев…
Альберт в одиночку прикончил бутылку вина и давно клевал носом; я не стал тревожить его, просто забрал лежавшую на коленях лупару и сместился в сторону, заняв позицию за спиной вампира. Тот никак на это не отреагировал, продолжая высасывать из Софи порченую кровь.
Доктор Ларсен подключил последнюю бутыль, когда пробило одиннадцать. Лечение подходило к концу, но кузина так до сих пор и не очнулась. Впрочем…
Я вспомнил благостное лицо толстяка, которого пользовал кровосос, и решил, что в этом нет ничего страшного. Главное — избавиться от проклятия.
Последний раз вампир оторвался от запястья Софи незадолго до полуночи. Он обессиленно завалился на спину и бездумно уставился в потолок. Каким-то невероятным образом бледный и худой задохлик превратился в подтянутого молодого человека атлетического сложения. Безвольное лицо стало резким и хищным, никак не изменились только глаза. Их, как и прежде, затягивала глубокая чернота.
— Ну что? — обратился я к доктору.
Ларсен заклеил ранки на запястье Софи кусочком лейкопластыря и широко улыбнулся.
— Смотрите сами!
Я на миг отвлекся от вампира и с облегчением перевел дух. Чернота на руке Софи рассосалась, словно ее и не было вовсе.
— Температура тела стабильная, — сообщил доктор Ларсен, изучив градусник, и вынул из вены иглу капельницы. — Это главный признак того, что порча побеждена.
Альберт спал в кресле, я перевел взгляд на вампира и без всякой охоты спросил:
— Отвезти тебя обратно?
Лежавший на спине юноша стремительно извернулся и в один миг оказался у распахнутой двери. Но сразу остановился и посмотрел на забытые деньги. Двигался он так быстро, что взгляд за ним просто не успевал.
Проклятье! Вовсе не уверен, что теперь его проймут обычные пули, пусть и в алюминиевой рубашке!
Но вампир не стал нападать, вытер окровавленный рот и куда четче, чем прежде, произнес:
— Нет! Не собираюсь возвращаться! В гробу я видел хозяина!
Учитывая ходившие о вампирах слухи, прозвучало это высказывание на редкость двусмысленно.
— Нам проще, — усмехнулся я и после недолгих колебаний сунул пистолет за ремень брюк. — Забирай деньги и проваливай.
Паренек опустил взгляд и сказал:
— Мне нужна одежда.
Проблемой это требование не стало: я пожертвовал кровососу свой собственный перепачканный костюм, а проснувшийся Альберт выделил ему сорочку и мокасины. От предложения спилить ошейник вампир отказался и повязал поверх него шейный платок.
Пока он переодевался, собрался и Ларсен.
— С госпожой Робер все будет хорошо, — уверил нас доктор. — Она проснется не позже завтрашнего полудня. Если в состоянии произойдут резкие изменения, мой номер у вас есть.
Я протянул ему пачку пятидесятифранковых банкнот, доктор от вознаграждения отказываться не стал. Вслед за вампиром он вышел на улицу и ускорил шаг, нагоняя кровопийцу.
— Молодой человек, уделите минуту вашего времени!
Альберт Брандт закрыл дверь и усмехнулся.
— Наш доктор не из тех, кто разбрасывается возможностями!
Я кивнул, и тогда поэт нервно пригладил рыжеватую бородку.
— Как думаешь, мы не сваляли дурака, выпустив в город это чудовище?
— В этом городе чудовищ хватает с избытком, — ответил я. — И меня всецело устраивает, пока они там, а мы здесь.
Альберту возразить на это было нечего, он задвинул засов и поднялся на второй этаж. Уселся в кресло рядом с кроватью Софи и моментально задремал.
Я немного постоял на пороге, прислушиваясь к ровному дыханию кузины, потом развернулся и ушел в гостевую спальню. Никому не будет лучше, если я всю ночь промаюсь без сна. У меня были большие планы на завтрашний день. Завтра кое-кто умрет, и ясно как божий день — без моего участия этот прискорбный инцидент не обойдется.
Засыпая, я думал о бароне Рихарде фон Страге…
Утро началось с телефонного звонка. Точнее, с миссис Харди, которая растолкала меня сразу после девяти.
— Вас спрашивают из полиции, — объявила экономка поэта. — Некий Моран.
Я разлепил глаза и уселся на кровати, куда завалился ночью прямо в брюках и сорочке.
— Сейчас подойду, мадам, — пообещал я, когда унялось головокружение и умолк звон в ушах, но сразу встрепенулся. — Нет, постойте! Как Софи?
— Уже проснулась и покушала бульона. За ней сейчас присматривает господин Брандт, — ответила миссис Харди, прежде чем скрыться в дверях.
У меня сразу от сердца отлегло. Я поспешно обулся, надел пиджак и вышел в коридор. Покосился в сторону спальни, но решил не заставлять инспектора ждать и спустился на первый этаж.
— Доброе утро, мсье инспектор, — поздоровался я, поднимая трубку. — Оно ведь доброе, я надеюсь?
— А это зависит исключительно от вас, — сухо ответил Бастиан Моран. — Когда вы сможете подъехать в Ньютон-Маркт? Появилось несколько вопросов.
— Ну, мне надо принять ванну, выпить чашечку кофе… — Я вздохнул и без особой надежды поинтересовался: — Это что, опять не телефонный разговор?
— Ну почему сразу не телефонный? — отозвался полицейский. — Я хочу узнать, с какой целью позавчера вечером вы встречались с бароном фон Страге в загородном клубе «Белый лебедь».
Вопрос донельзя озадачил. Установи Моран за мной слежку, он точно не стал бы выжидать целые сутки, прежде чем начать расспросы. Выходит, под наблюдением был барон, а сейчас в Третий департамент пришел очередной отчет и там промелькнуло мое имя.
— Жан-Пьер! — проявил нетерпение инспектор. — Вы там не уснули?
— Как вы узнали, что я здесь? — спросил я. — Следили?
— Не за вами! — ответил Бастиан Моран. — Я поручил присматривать за госпожой Робер. А теперь перестаньте тянуть время и отвечайте! Это простой вопрос! С какой целью вы встречались с бароном фон Страге?
Я вздохнул, собрался с мыслями и осторожно произнес:
— Барон полагал, что кузина обладает нужными ему сведениями. Пришлось убедить его в обратном.
Бастиан Моран немедленно вцепился в меня будто клещ.
— Сведениями? Какими именно сведениями?
— Не волнуйтесь так, мсье инспектор, — усмехнулся я. — Не теми, о которых вы расспрашивали меня. И кстати, у господина Фальера были схожие интересы…
— Осторожней, господин Симон! — угрожающе произнес Моран. — Осторожней, если не желаете стать фигурантом дела о государственной измене! Барон подозревался в сотрудничестве с иностранной разведкой!
Государственная измена? Иностранная разведка? Фон Страге говорил о глобальной войне, а помогал ему огненный ифрит. Неужто он работает на Тегеран?
Эти соображения вихрем пронеслись у меня в голове, и я, куда осторожней, чем прежде, выбирая слова, произнес:
— Я не передавал барону фон Страге никаких сведений. Ни представляющих государственную тайну, ни о том, что нынче пишут о погоде в «Атлантическом телеграфе». Ни-че-го.
В трубке послышался смешок.
— Почему же тогда сегодня ночью барон внезапно покинул свою резиденцию и скрылся в неизвестном направлении? Боюсь, господин Симон, вам придется отложить принятие ванны и подъехать в Ньютон-Маркт. Прямо сейчас! Или выслать за вами экипаж?
— Послушайте, инспектор! Мы с бароном встречались позавчера! Как связано со мной его сегодняшнее исчезновение? — возмутился я и осекся. — Постойте, когда точно он скрылся от наблюдения?
— Сегодня ночью, — подсказал инспектор. — Незадолго до рассвета.
— О дьявол!.. — выдохнул я.
Сегодня ночью?! Как раз, когда Софи избавилась от порчи?!
Послышался стук во входную дверь, я бросил трубку болтаться на проводе, выскочил в коридор и крикнул:
— Не открывайте!
Но уже лязгнул засов, и в тот же миг в дом колючим присутствием потустороннего ворвалось всепоглощающее безмолвие. Оттолкнув замершую соляной статуей экономку, через порог шагнул чернявый подручный барона, заметил меня и указал рукой.
— Взять его! Живым!
Слова донеслись искаженными и приглушенными, словно сквозь толщу воды, но резкий жест никаких двояких толкований не допускал. Когда ко мне кинулись слуги барона, я выхватил из кармана «Зауэр» и спустил курок.
Без толку! Малефик своей волей исказил реальность, и пистолет превратился в бесполезный кусок металла. Выстрела не прозвучало.
Я отбросил оружие и безыскусным пинком в живот откинул назад первого громилу, а второму врезал кулаком в подбородок, да только с тем же успехом мог лупить кирпичную стену. Удар, способный отправить в нокаут тренированного боксера, не произвел на противника никакого впечатления.
Слуга барона врезался в меня и вжал в угол. Я перехватил руку соперника и попытался выкрутить каменное запястье, а вместо этого лишь порвал манжет. Обнажилась кожа, в глаза бросился сложный узор почерневших кровеносных сосудов.
И сразу стала понятна поразительная устойчивость противника к нокаутирующим ударам! С тем, кого на границе между жизнью и смертью удерживает темное колдовство, не так-то просто справиться голыми руками!
Громила замахнулся, и я поспешил упредить его удар, со всей силы впечатав основание ладони в нос. Хрустнуло, глаза подручного барона закатились, и он завалился на спину.
Его напарник, которого так удачно удалось сбить с ног первым же пинком, вновь бросился в атаку, пришлось встретить его подножкой и повалить обратно на пол. Тотчас я навалился сверху, захватил шею и одним резким движением свернул голову набок.
— Живее! — снова крикнул чернявый малефик, попутно творя какие-то чары. В воздухе вокруг него закрутилась сама тьма.
Ворвавшиеся в прихожую мордовороты разделились: двое кинулись к лестнице на второй этаж, еще двое устремились ко мне.
Наверху дважды гулко грохнуло ружье. Электричество оказалось сильнее магии, лупару поэта заблокировать своим колдовством малефику не удалось. Бугаи скатились по ступеням вниз, но у колдуна оказался припасен козырь в рукаве. Он резко махнул рукой, и наверх унесся сгусток черноты. Грохнуло, вздрогнул дом, запахло могильным тленом.
Помочь Альберту и Софи я сейчас ничем не мог, поэтому развернулся и бросился наутек. Юркнул на кухню, схватил со столешницы длинный разделочный нож и широким замахом рассек горло первого из преследователей. Кровь не хлынула, разрез лишь окрасился красным, а светловолосый бугай даже не заметил смертельного ранения и махнул короткой дубинкой.
Мне удалось пригнуться, и удар вдребезги разнес выставленные на полку тарелки. Я перехватил мускулистое запястье, пинком в бедро отшвырнул назад второго громилу и вновь воспользовался ножом, но на этот раз ткнул им в глаз. Клинок вошел в голову едва ли не на половину, от резкого толчка пальцы соскользнули с неудобной рукояти на лезвие и враз онемели, потекла кровь.
Заколотый слуга барона завалился на пол, а я скакнул назад, отрываясь от последнего противника. Тот успел вцепиться мне в рукав и махнул дубинкой, пришлось поднырнуть под руку, подцепить носком туфли лодыжку и резким толчком обеих рук опрокинуть потерявшего равновесие подручного барона на спину. Он рухнул на пол, но сразу начал подниматься, и тогда я схватил с плиты тяжеленную чугунную утятницу и со всего маху опустил ее на бритую макушку, а потом еще раз и еще.
Когда бедолага наконец затих и вокруг его головы начала растекаться лужа крови, я левой рукой выдернул торчавший из глазницы заколотого мной покойника нож, выпрямился и шагнул в коридор.
А там лицом к лицу столкнулся с чернявым малефиком!
Колдун сложил пальцы в замысловатую фигуру, и тотчас с них сорвался новый сгусток непроницаемой черноты! Заклинание угодило в зажатый в руке нож, перетряхнуло меня короткой жесткой судорогой, вырвалось наружу и прошлось по стене, оставляя на ней полосу измочаленных и обугленных обоев.
Миг я стоял на ногах, не в силах сдвинуться с места, потом шагнул вперед, но вместо этого почему-то рухнул на пол. С трудом приподнял голову и перехватил злорадный взгляд малефика.
— Не ждал? — осклабился он, собираясь с силами для нового удара.
Грохнуло, затылок колдуна попросту снесло, все кругом заплескало кровью и серыми ошметками мозгов. Безжизненное тело рухнуло на пол; за ним возникла Софи, в дрожащих руках которой ходила ходуном лупара поэта.
Через навеянное малефиком безмолвие пробился вой полицейских сирен, и тотчас мимо распахнутой двери дома проехал вытянутый и приземистый самоходный экипаж. Сразу прогрохотал пулемет, донесся глухой удар, лязг смятого металла и звон разбитого стекла.
Софи подскочила ко мне и помогла перевалиться на спину.
— Жан-Пьер! Ты в порядке? — встревоженно спросила она.
Меня продолжили бить короткие злые судороги, но я все же справился с беспрестанно стучащими зубами и выдавил из себя:
— Да!
— Надо помочь Альберту! — встрепенулась Софи, оставила мне лупару и убежала на второй этаж.
Я негромко рассмеялся и сразу закашлялся, попытался подняться на ноги, но голова закружилась, пришлось навалиться на изуродованную попаданием заклинания стену. Перешагивая через покойников, я вышел в прихожую, где так и продолжала неподвижно стоять у двери миссис Харди; вогнавшее экономку в ступор заклинание рассеяться пока еще не успело.
Лестница оказалась залита кровью застреленных слуг барона, покойники валялись у ее основания. Подняться на второй этаж было для меня сейчас задачей непосильной, поэтому я шагнул на улицу и без сил опустился на мостовую. В голове зашумело, перед глазами посерело, пришлось откинуться назад и навалиться спиной на стену.
Самоходный экипаж барона успел доехать лишь до соседнего дома, в угол которого и врезался на полном ходу. От удара капот смяло, а лобовое стекло рассыпалось множеством осколков. Боковые окна уцелели, но изнутри их запятнали брызги крови. Борт пестрел многочисленными пулевыми отверстиями — туда прилетела очередь из пулемета замершего неподалеку полицейского броневика.
Кровь, кругом одна лишь кровь.
И так мало неба…
Я замотал порезанные пальцы носовым платком, запрокинул голову и уставился на голубую полоску меж крышами домов. Не знаю, сколько просидел так. Вскоре началась суета, набежали полицейские, отогнали от дома зевак и перекрыли улицу. Потом прикатили сотрудники Третьего департамента. Альберта вынесли на носилках и погрузили в карету скорой помощи. Софи уехала вместе с ним; наверное, не в морг. И снова — какая-то суета…
Бастиан Моран разогнал излишне назойливых медиков, склонился надо мной и спросил:
— Чего хотел от вас барон?
— Какую-то ерунду, — ответил я, продолжая глядеть в небо. — Разве теперь это имеет какое-то значение?
— Он обладал определенным… иммунитетом. Его смерть наделает много шума. Что у вас есть на него, Жан-Пьер?
— Хотел бы помочь, но… увы… Никаких улик…
Инспектор лишь хмыкнул, отошел к расстрелянному экипажу и подозвал дюжего констебля. Тот дернул за ручку и распахнул заевшую дверь. Бастиан Моран заглянул в салон и выпрямился с револьвером в руке, принадлежавшим то ли кому-то из спутников барона, то ли ему самому.
— Расступитесь! — приказал он экипажу броневика, и полицейские поспешно отбежали в сторону.
Хлопнул один выстрел, другой, третий. Две пули срикошетили от брони, последняя засела в резине колеса. Инспектор кинул револьвер на сиденье расстрелянного экипажа и с нескрываемым отвращением произнес:
— Какой бездарный конец игры…
«Какой бездарный конец игры!» Удивительное дело, но именно эти слова крутились у меня в голове на следующий день, когда я стоял на перроне Центрального вокзала напротив открытого окошка купе, в котором мы с кузиной и Альберт Брандт готовились отбыть на воды.
Поэту заклинание угодило в ногу, та отнялась и не сгибалась, но врачи в один голос уверяли, что подвижность вскоре вернется. А пока Альберт передвигался с помощью обычного больничного костыля, который с его модным нарядом нисколько не сочетался.
Софи тоже выглядела не лучшим образом, она похудела и осунулась, зато пребывала в превосходном расположении духа. Едва ли не в лучшем за все время нашего знакомства.
— Заходи, Жан-Пьер! — поторопила она меня. — Отправление через минуту!
Я покачал головой.
— Я не еду.
— О чем ты?!
— У меня здесь остались кое-какие дела.
— Да какие еще дела? Клуба больше нет! Все забрали за долги! — вновь попыталась переубедить меня кузина. — Поехали! Мы все заслужили отдых!
Альберт навалился грудью на подоконник, пригладил бородку, в которой за ночь пробилась седина, и присоединился к уговорам:
— Ты бы знал только, какой там воздух! А горячие источники! А небо! От горизонта до горизонта! Ночью — звезды! В городе ты таких звезд не увидишь за всю жизнь!
Поэту удалось зацепить меня за живое, я улыбнулся и пообещал:
— Приеду, как только разберусь с делами!
— Жан-Пьер!
Раздались два коротких гудка, паровоз тронулся с места, вагон дрогнул, качнулся взад-вперед и медленно пополз вдоль перрона.
Я побежал следом и сунул Софи бумажный пакет, в который отложил половину экспроприированных у анархистов денег, потом остановился и помахал рукой.
Жан-Пьер Симон с легким сердцем бросил бы все и уехал в Монтекалиду нежиться в горячих источниках, дышать целебным горным воздухом и любоваться бескрайним небом. Он бы смог обо всем позабыть. Он, но не я.
Кто я? В этом-то и заключался главный вопрос.
Прости, Софи, сначала мне придется выяснить, кто же на самом деле я такой…
В клуб я заехал буквально на пять минут. Там уже шла опись имущества, и Лука взирал на все с тоскливой обреченностью командира капитулировавшего гарнизона.
— Вино-то хоть припрятал? — с усмешкой поинтересовался я.
— И не только вино, — хмыкнул вышибала, но как-то совсем безрадостно. — Поделиться?
— Оставь себе, — разрешил я, достал из кармана пачку пятидесятифранковых банкнот, разделил на две примерно равные части, одну протянул Луке. — Держи, это тебе на лечение.
— Премного благодарен! — как-то даже растерялся громила от такой щедрости, спрятал деньги в карман и покрутил завитой ус. — Будет работа — зови.
Я похлопал его по плечу, кивнул и покинул клуб, должно быть, теперь уже навсегда. Жаль… В «Сирене» прошли лучшие годы моей жизни. По крайней мере, той ее части, которую я помнил…
После клуба я зашел в банк и оформил вклад на предъявителя с доступом по кодовому слову. Затем отправился на кладбище — далеко не самое престижное в столице и расположенное далеко в пригороде, зато производящее впечатление места тихого и умиротворенного.
За похоронами Ольги наблюдал издалека, не желая мозолить глаза немногочисленным посетителям погребальной церемонии, но Бастиан Моран отыскал меня и на лавочке под сенью вековых дубов.
— Так и знал, что найду вас здесь, — произнес инспектор, присаживаясь рядом.
— Нисколько в этом не сомневался, — ответил я без всякой улыбки. Шпики Третьего департамента таскались за мной со вчерашнего дня с показной демонстративностью.
Бастиан Моран улыбнулся краешком рта, достал пачку сигарет и закурил. Его бледное лицо показалось непривычно отрешенным и задумчивым.
— Скажу начистоту, — начал он, сделав несколько глубоких затяжек, — занимайся я этим делом официально с самого начала, все его фигуранты давно сидели бы за решеткой.
— Маркизу Арлину повезло, — пожал я плечами.
Инспектор задумчиво посмотрел на крупный бриллиант в перстне и никак комментировать услышанное не стал. Просто пропустил мимо ушей. Но я в своих выводах нисколько не сомневался. По всему выходило, что Моран искал валики фонографа отнюдь не для сокрытия улик. Слишком уж нервно он отреагировал на огненный всполох в окнах клуба. Инспектор хотел именно отыскать записи крамольных разговоров, а вовсе не уничтожить их. Он вел свою игру.
Неофициально.
Бастиан Моран докурил сигарету и выкинул окурок в урну.
— Это была сложная головоломка, — сказал он потом. — Мне катастрофически не хватало информации. Приходилось оперировать слухами и догадками.
— Что же изменилось теперь? — поинтересовался я, потирая забинтованную правую кисть.
— Теперь у меня есть отгадка. И я хочу ее проверить. А вы поможете мне в этом.
— А смысл?
Инспектор изогнул тонкую бровь.
— Вы нуждаетесь в стимуле?
Я покачал головой.
— Нет, какой смысл ворошить прошлое?
— Банальное любопытство, — ответил Моран, уловил мое недоверие и мягко улыбнулся. — И потом, всегда остается вероятность ошибки. Вдруг я что-то упускаю? Если ваш ответ не совпадет с моими выводами… Что ж… Тогда я не стану торопиться с передачей дела в архив.
У меня вырвался короткий смешок.
Метод кнута и пряника? Увы, пряника не было и в помине. Впрочем, я не стал испытывать терпение собеседника и спросил:
— Что вы хотите узнать?
— Вся эта история началась не из-за валиков?
— Нет.
— А из-за чего? — остро глянул на меня Бастиан Моран. — Просто назовите имя. Одно-единственное правильное имя.
Я надолго задумался, потом сказал:
— Рудольф Дизель.
Инспектор кивнул, не проявив ни малейшего удивления.
— В свое время исчезновение Дизеля наделало много шума, — произнес Моран, глядя куда-то в сторону. — Следы вели на самый верх, и дело замяли, не дав довести расследование до конца. — Он помолчал и начал перечислять: — Бывший министр юстиции был дружен с госпожой Робер, а его племянник неоднократно встречался с бароном фон Страге. И при этом лояльные вашей кузине сотрудники полиции проявляли неоправданное любопытство к налету на Ссудно-сберегательную кассу Фойла и Морса. Все кусочки головоломки были у меня перед глазами, но я не мог собрать их воедино, пока мы не нашли грабителей.
— О! — притворно удивился я. — Их арестовали? В газетах об этом ничего не писали.
— Их убили, не арестовали, — поправил меня Бастиан Моран. — И убили не при задержании. С ними расправились из-за бумаг Дизеля.
Я посчитал уместным выразить сомнение в словах собеседника.
— Вы так считаете?
— Налетчики сожгли все, кроме денег, но писчая бумага горит плохо, если кидать ее в огонь целыми стопками. Кое-что удалось восстановить. Так я узнал о Дизеле и сложил одно с другим. Анри Фальер хотел продать это изобретение барону?
— Все вышло из-под контроля, — признал я.
Бастиан Моран покачал головой и поднялся со скамейки.
— Столько времени потрачено впустую! — вздохнул он и, не прощаясь, зашагал по тропинке.
Я тоже на кладбище задерживаться не стал.
У меня была запланирована встреча с человеком, который об этом еще не знал.
Доктор Бартон жил в двух кварталах от больницы округа Кулон и потому каждый рабочий день ходил со службы обедать домой. Я караулил его на ближайшем перекрестке. Пока стоял, размотал и выкинул в урну бинт с правой кисти. Сжал кулак — разжал, пальцы слушались; от глубоких порезов на коже остались только белые ниточки шрамов.
Левую руку после вчерашнего попадания сгустка тьмы ощутимо ломило, но подвижности она не потеряла. В отличие от поэта, мне удалось избежать серьезных увечий. Повезло или свою роль сыграл специфический талант, этого я сказать не мог. Даже и не думал об этом; мысли были заняты предстоящей встречей.
Доктор Бартон знал, где искать профессора Берлигера, а профессор знал меня. Меня настоящего. И мог — нет! — обязан был все об этом рассказать. Я не собирался прибегать к насилию, но всерьез рассчитывал добиться своего. Любыми средствами.
Внутри у меня все так и подрагивало. Хватало и колебаний, стоит ли продолжать рыться в собственном прошлом, ведь нормального человека в «Готлиб Бакхарт» не запрут, но я упрямо стиснул зубы и заставил себя отбросить всякие сомнения.
Пусть даже я псих и убийца, одно лишь знание об этом не изменит меня нынешнего, не вернет в прошлое, не разбудит память. Это как открыть книгу и прочитать историю чужой жизни, не более того.
Так себе утешение.
Я рассмеялся.
Когда мимо прошел доктор Бартон — среднего роста господин лет тридцати пяти в темном костюме и котелке, я немного выждал, потом безо всякой спешки двинулся следом. На улице хватало прохожих, кто-то курил на открытой веранде кафе, а у лавки зеленщика стояло несколько домохозяек. И все же я нисколько не волновался, всецело уверенный в успехе.
Выгадав момент, я ускорил шаг, нагнал доктора и выхватил из руки трость, а его самого резким тычком между лопаток затолкнул в узкий темный проход меж двух домов.
Лютер Бартон вскрикнул от неожиданности, развернулся и возмущенно вскинул голову, но самообладание мигом покинуло его, стоило лишь в моей руке возникнуть карманному «Зауэру».
— Не стреляйте! — попросил доктор, доставая бумажник. — Я все отдам! Вот деньги!
— Оставьте себе, доктор Бартон, — усмехнулся я, опуская пистолет. — У меня к вам есть один неотложный вопрос.
— Вы знаете меня? — удивился доктор, поправляя очки. — Что… что вам угодно?
— Профессор Берлигер, — сообщил я.
— Не понимаю, о чем вы говорите!
Лютер Бартон попытался проскочить мимо меня на улицу, пришлось ткнуть эскулапа в солнечное сплетение рукоятью его собственной трости. Тычок вышел не слишком сильным, но доктору хватило и этого. Он согнулся и попятился назад.
— Не знаю вашей специализации, — бесстрастно произнес я, — но в любом случае множественные переломы рук — это не то, к чему стремится здравомыслящий человек. А уж для хирурга…
— Перестаньте! — потребовал Бартон и выпрямился, лицо его побагровело от прилившей крови.
— Как мне найти Берлигера?
— У него клиника «Асклепий» на Риттерштрассе. Это неподалеку от порта!
— В самом деле? — усомнился я. — И никто об этом не пронюхал?
— Профессор не принимает пациентов, а клиника записана на кого-то другого.
Я кивнул, поднял оброненную доктором газету и спрятал под нею пистолет.
— Идемте!
— Куда? — опешил Лютер Бартон. — Я больше ничего не знаю! Прошу, оставьте меня в покое!
— Полагаете, джентльмены должны верить друг другу на слово? — лишь усмехнулся я в ответ.
Доктор растерянно захлопал глазами.
— Но мне надо возвращаться на работу, — промямлил он и повысил голос: — Меня ждут пациенты!
— Вернетесь, — спокойно ответил я. — Не беспокойтесь, я не собираюсь тащить вас с собой в клинику. Просто проводите меня, только и всего.
Лютер Бартон неуверенно замялся.
— Послушайте! — выставил он перед собой руку. — Профессор Берлигер никого не принимает! Он не станет даже разговаривать с вами!
— Мои заботы, — отрезал я. — Идемте!
Как оказалось, доктора я взял с собой совсем не зря, иначе рисковал потерять на розыски клиники «Асклепий» день, а то и два. Располагалась та в самом конце Риттерштрассе, на каких-то глухих задворках, где кругом были одни пакгаузы и склады.
Если бы не солидный вид доктора Бартона, извозчик и вовсе отказался бы ехать в столь подозрительное место. Да и так вертел головой по сторонам с откровенной настороженностью.
— Это здесь! — объявил Лютер Бартон, когда экипаж остановился у двухэтажного флигеля, из кирпичной трубы которого вырывались клубы черного дыма.
Зарешеченные окна, железная дверь, неброская вывеска «Асклепий».
Я посмотрел на доктора с нескрываемым сомнением.
— Учтите, я знаю, где вас искать.
— Это здесь! — В голосе Бартона прорезалось раздражение. — И оставьте меня в покое! Не желаю вас больше видеть!
— Оревуар! — попрощался я, спрыгивая с подножки.
Экипаж развернулся в крохотном дворике и укатил в переулок, а я сунул в карман пистолет, который все это время прятал под газетой, и поднялся на крыльцо. Не увидел привычного молоточка и был вынужден утопить кнопку электрического звонка. За дверью прозвучало металлическое дребезжанье, и я поспешно отдернул руку, потом не удержался и с некоторой даже брезгливостью вытер пальцы носовым платком.
Электричество!
Вскоре послышался приглушенный лязг, дверной глазок на миг посветлел, затем стал темным, как и прежде.
— Чего надо?
Едва ли грубый голос принадлежал профессору, с надеждой застать его в одиночестве пришлось распрощаться.
— Я от доктора Бартона!
— Первый раз слышу! — послышалось в ответ.
Меня вполне могли направить по ложному следу, но я не собирался сдаваться так легко и добавил:
— Мне нужен профессор Берлигер!
— Здесь таких нет! — быстро ответили из-за двери. — Проваливай! Закрыто!
Я достал из внутреннего кармана пиджака карточку частного детектива и поднес ее к глазку.
— Профессор Берлигер захочет со мной поговорить.
Привратник ничего не ответил и молча закрыл глазок металлическим кружочком. Ничего не происходило минуту или две, а потом залязгали запоры, дверь распахнулась, и на пороге возник бритый наголо бугай в белом халате, закатанные рукава которого не скрывали мускулистых предплечий. Было в широкоплечем санитаре никак не меньше двух метров роста, а за спиной у него переминался напарник — невысокий, но куда более плотного сложения.
Профессор Берлигер подошел к обеспечению своей безопасности весьма серьезно.
Интересно, какие тому были причины?
Санитар оглядел меня с головы до ног, потом посторонился и разрешил:
— Заходи.
Я шагнул через порог и увидел третьего охранника. Тот подпирал плечом стену немного дальше по коридору. По спине побежали мурашки.
— Шагай! — распорядился впустивший меня внутрь бугай. — Вторая дверь налево. И без глупостей!
— Никаких глупостей, — ответил я.
Спокойное поведение санитаров вселяло надежду, что я не совершил ошибку, опрометчиво явившись в клинику без всякой поддержки, но расслабляться в любом случае не стоило.
Я настороженно миновал дальнего охранника, без стука распахнул указанную дверь и шагнул через порог.
Профессор Берлигер оказался интеллигентной наружности господином средних лет с темной, но уже тронутой сединой шевелюрой. Больничному халату он предпочел дорогой костюм, а запонки и заколка для галстука блестели золотом. Хозяин кабинета выглядел так, будто собирался на званый обед.
— Кто вы и что вам нужно? — спросил Берлигер, отворачиваясь от металлического ящика с картотекой.
— Меня зовут Августо Маркес, я частный детектив, — сообщил я и выложил удостоверение на рабочий стол хозяина кабинета.
За спиной скрипнула дверь, к нам заглянул бритый санитар и спросил:
— Все в порядке, док?
Профессор взмахом руки отпустил его, открыл кожаный футляр и водрузил на переносицу пенсне. Осмотрел карточку удостоверения и вернул ее мне.
— Что вам нужно, господин Маркес, и какое отношение к этому имеет доктор Бартон?
— Я разыскиваю одного из ваших пациентов.
По губам Берлигера скользнула ироничная улыбка.
— В самом деле? — произнес он, не скрывая недоверия.
Я не стал ни в чем его убеждать и протянул одну из полученных от Софи фотографий. Снимок Берлигер изучал куда внимательней удостоверения. Обожженное тело с вырезанными на коже именами откровенно заинтересовало его.
— Откуда у вас это? — спросил он некоторое время спустя.
— Передал наниматель. Мне надо узнать имя этого человека.
— Как я могу помочь вам?
— Ожоги получены два года назад во время пожара в отделении «Готлиб Бакхарт», которым вы тогда заведовали. Это один из ваших пациентов.
— Но его лицо полностью обезображено! — возразил профессор, бросая карточку перед собой.
Я постучал по ней пальцем.
— Шрамы. Порезы нанесены до пожара. Вы не могли их не видеть.
— Представляете, сколько у меня было пациентов? Я просто физически не мог следить за ними всеми!
— Даже за теми, кто содержался в карцере?
Профессор Берлигер остро глянул на меня и поджал губы.
— В карцере? Пожалуй, что-то такое припоминаю, — произнес он, потом спросил: — Зачем вы разыскиваете его?
— Мне за это платят.
— И все же?
— Какие-то личные противоречия с моим нанимателем. Это частное дело.
Берлигер отодвинул от себя фотоснимок и вздохнул.
— Прошло почти два года, увы…
— Петр, Питер, Пьер, Пьетро, Петрос… — начал перечислять я все возможные варианты имени, но профессор покачал головой.
— Поймите! — поднялся он из-за стола. — Все истории болезней сгорели при пожаре! Я ничем не могу вам помочь!
Я нахмурился и расправил плечи.
— Неужели не осталось никаких записей? Вы не облегчаете мои поиски…
Завуалированная демонстрация силы не произвела на профессора никакого впечатления, и он уже собирался указать на дверь, но вдруг кинул рассеянный взгляд на металлический шкаф картотеки и попросил:
— Одну минуту. Присаживайтесь!
Я не стал стоять столбом и опустился на жесткий и не слишком удобный стул. Пока профессор гремел ящиками и шуршал журналами, выискивая непонятно что, у меня появилось время осмотреть кабинет. Обставлен тот оказался на редкость скромно и даже строго.
Стол с электрической лампой, пара стульев для посетителей, зарешеченное окно и безликие металлические шкафы вдоль стен. Единственным отступлением от общей убогости выступала вешалка с дорогим плащом. Аскетом хозяин кабинета все же не был.
— А! Вот! — обрадованно воскликнул профессор и выложил на стол толстый и весьма потрепанный журнал. — Возможно, я все же смогу вам помочь…
Берлигер сдвинул рычажок выключателя, и раздался явственный электрический щелчок, но лампа не включилась. Загорелась она лишь после того, как профессор утопил соседнюю кнопку. Передвинув журнал в круг света, Берлигер принялся листать пожелтевшие страницы и медленно проговаривать имена.
— Вот! — обрадовался он минут через пять. — Питер Гард, тридцати трех лет. Холост, близких родственников нет. Поступил в лечебницу в апреле семьдесят восьмого.
Профессор остро глянул на меня, но имя мне ничего не говорило. Я записал его в блокнот, затем поднялся со стула и уточнил:
— С каким диагнозом он поступил?
— Шизофрения, — ответил профессор без малейшей заминки и, как мне показалось, соврал.
— Почему его держали в карцере?
Берлигер замялся. Лишь на миг, но и эта заминка от меня не укрылась.
— Склонность к членовредительству, — ответил профессор после этого, и вновь возникло ощущение, что он чего-то недоговаривает.
Сложно надавить на человека, когда за дверью караулят три бугая, а хвататься за пистолет я посчитал пока неразумным. Главное, что у меня появилась реальная зацепка.
Новый Вавилон — человеческий муравейник, отыскать человека в нем весьма непросто, но все мы оставляем следы. Я не мог прожить тридцать лет и три года и не попасть ни в один из государственных реестров.
Если только профессор попросту не выдумал имя, дабы отвязаться от незваного гостя. Исключать такой вероятности было никак нельзя. Берлигер совершенно точно не говорил всей правды, с ним стоило пообщаться в более располагающей к откровенности атмосфере. Например, в темной подворотне.
— Последний вопрос, профессор, — решил я пока больше не испытывать терпение хозяина кабинета, — у вас записан домашний адрес синьора Гарда?
— Нет.
— Откуда он к вам поступил?
— Здесь не указано. Удивительно, что я вообще хоть что-то нашел!
— Благодарю за содействие, — улыбнулся я напоследок, развернулся и зашагал к двери. Правую руку сунул в карман к пистолету. Лучше бы охранникам вести себя хорошо…
«Интересно, а почему профессор не поинтересовался, как удалось выйти на его след?» — мелькнуло в голове за миг до того, как я взялся за дверную ручку, и тут же меня пронзили миллионы электрических импульсов. Высвободиться не получилось, пальцы непроизвольно сжались и словно прикипели к меди; я затрясся, забился в судорогах, не в силах сдвинуться с места.
Больно не было. Боль растворилась во тьме. Все растворилось во тьме.
Просто раз — и погас свет.
Свет загорелся в голове. Вспыхнул и ослепил, не давая разглядеть происходившее вокруг. Я попытался зажмуриться, тут-то и обнаружил, что и без того лежу с закрытыми глазами.
Лежу. На спине. С закрытыми глазами. А в голове — ослепительные всполохи рукотворных молний.
Электричество!
Я дернулся и разлепил веки, но перевернуться на бок не получилось, а перед глазами все так и продолжало сверкать. Прошло никак не меньше пяти минут, прежде чем удалось хоть что-то разглядеть.
Подвал. Сводчатый потолок, неоштукатуренные кирпичные стены. Приоткрытая дверь, за ней — темнота.
Я лежал на каком-то столе или каталке. Лодыжки и запястья были зафиксированы железными обручами, грудь чуть ниже ключиц притягивал к доскам кожаный ремень. Не вывернуться.
Откуда-то со спины веяло теплом, я повернул голову в другую сторону и увидел раззявленную пасть топки с полыхавшим внутри огнем, полукруглое зарешеченное окошко под самым потолком и… собственную одежду на краю стола.
Я лежал голым, и этот факт меня нисколько не воодушевил.
Что за чертовщина здесь творится?!
Зачем понадобилось оглушать меня электротоком?!
Впрочем, сознание уже прояснилось, и я сразу понял зачем. Профессор Берлигер не собирался ставить под угрозу тайну своего исчезновения. Вопрос лишь в том, как он планирует поступить дальше…
Воображение нарисовало перспективы самые безрадостные, но сдаваться я не собирался и задергался, намереваясь высвободиться из пут. Тотчас откуда-то сзади вышел впустивший меня в клинику лысый санитар.
— Даже не думай! — грозно потребовал он.
Я перестал дергаться и расслабил мышцы.
— Вот и молодец! — расплылся в улыбке санитар и перетряхнул мою одежду. Из кармана вылетел блокнот с карандашами и перочинный ножик, но бугай не обратил на них никакого внимания и попытался натянуть на себя пиджак прямо поверх халата. Тот оказался ему катастрофически узок в плечах и затрещал по швам.
— Эй, ты что делаешь! — дернулся я, когда пиджак отправился в топку.
Бугай вздохнул, и открытое лицо с прямым носом и мужественным подбородком приняло печальное выражение.
— У самого сердце кровью обливается, — доверительно поведал он мне, обшаривая карманы брюк. — Такая ткань, такой покрой! Кучу денег стоит! И пришлось сжечь, будто ветошь. Кошмар!
Штаны полетели вслед за пиджаком, а санитар повернулся ко мне и взял бумажник.
— Ты издеваешься, что ли? — зло выдал я. — Чертов паяц!
Бугай раскрыл портмоне, вынул карточку частного детектива и бросил ее в жадно гудевшее пламя.
— Господин Маркес, вы и в самом деле полагаете, что вам еще понадобится одежда? — фыркнул санитар и переложил деньги в карман, затем повертел кожаный бумажник в руках и с некоторым сожалением выбросил его в печь. — Ты в крематории, так-то! Не стоило злить дока.
— Я никого не злил!
— Ну а он разозлился, — пожал плечами бугай, вытер выступившие на лысине капельки пота и забросил в огонь мои ботинки и белье. Потом принялся листать блокнот.
Санитар отвлекся на карандашные наброски, и тогда я изо всех сил напряг левую руку, но не в попытке выдернуть запястье из кандалов, а напротив — просовывая его как можно глубже. Отставив в сторону мизинец, попробовал дотянуться до выпавшего из кармана перочинного ножика, но не сумел — тот лежал слишком далеко. Получилось подтянуть к себе лишь карандаш.
Я спрятал его в кулаке, не зная еще толком, какой мне прок от заточенной деревяшки.
Санитар продолжал увлеченно шелестеть страницами блокнота и довольно похрюкивал, поэтому я прижал большой палец к ладони и плавно потянул на себя левую руку. Железный обруч оказался слишком узким, высвободиться не получилось.
Но неудача меня не обескуражила. К этому времени вызванный электрическим ударом шок почти прошел, и я обратился к своему таланту сиятельного. Осторожно направил силу в левую кисть, и некоторое время спустя рука загорелась огнем, начала плавиться подобно воску и усыхать. Вскоре, чтобы вытянуть из кандалов запястье, не пришлось даже выбивать из сустава большой палец.
— Шикарные цыпочки! — присвистнул санитар. — Тоже хочу быть частным детективом!
Руку невыносимо ломило, но я пересилил боль и улыбнулся:
— Мне как раз нужен надежный партнер!
— Хорошая попытка, — вздохнул громила и кинул блокнот в огонь. — Но нет.
— Я заплачу, только помоги мне отсюда выбраться! Назови сумму!
Санитар потер подбородок и усмехнулся.
— Даже интересно проверить, сколько ты наобещаешь, но лучше прибереги красноречие для дока. Не то чтобы я такой бессребреник, просто дверь в подвал можно отпереть лишь с той стороны. Потрясающая предусмотрительность, согласись, а?
Я раздосадованно выругался. Бугай с довольным видом хохотнул, взял остававшийся на виду карандаш, пальцами сломал его и кинул в топку. Затем разложил перочинный ножик, попробовал на волосатом запястье остроту заточки и сунул безделушку в карман.
— Ничего не попишешь, не бывать мне частным детективом, — без всякого сожаления в голосе произнес санитар и посоветовал: — Расскажи доку все, что он захочет узнать. Тогда тебе вколют какой-нибудь дряни и отойдешь тихо. А так живьем в топку запихают. Как этого…
Бугай пнул что-то, отозвавшееся легким треском; я вывернул голову и увидел большую корзину, нагруженную обгорелыми человеческими костями.
— Вот черт! — выругался я и дернул на себя правую руку.
Дернул демонстративно, и санитар немедленно врезал ребром ладони по переносице. В голове вспыхнули звезды, и я обмяк, а обозленный бугай склонился над столом и проорал, брызжа слюной в лицо:
— Еще только рыпнись, мигом проучу!
Санитар не заметил, как выскользнула из кандалов моя левая рука, а потом я вскинул ее и уверенным движением снизу-вверх вогнал на совесть заточенный карандаш прямиком в сонную артерию.
В сторону ударила узкая ярко-алая струя, бугай отшатнулся, уставился на меня полными ужаса глазами и вырвал из шеи карандаш. Кровь плеснула сильнее прежнего, санитар зажал рану ладонью, а пальцами второй руки как-то хитро стиснул основание шеи и пошатывающейся походкой заковылял к двери. Кровотечение ослабло, но полностью не прекратилось, то усиливаясь, то пропадая в такт биению сердца.
Левой рукой я дотянулся до крепления стянувшего грудь ремня и расстегнул его, потом справился с кандалами правого запястья и уселся на столе. Голова закружилась, но это не помешало мне освободить ноги, соскочить на пол и броситься вдогонку за санитаром.
Тот, весь в крови с головы до ног, уже вывалился в коридор и плелся к перегородившей проход решетке, рядом с которой на стене висел телефонный аппарат. Прежде чем я успел нагнать его, санитар схватил трубку, но при этом был вынужден убрать одну из рук от шеи, и кирпичную кладку немедленно обдало кровью. Ноги громилы подкосились; он отступился, упал на колени и подняться уже не смог. Повалился ничком на пол и потерял сознание.
В тот же миг я очутился рядом, ухватил его за ноги и затянул обратно в комнату с топкой. Потом выглянул обратно в коридор и выругался. Не заметить расплескавшуюся тут и там кровь было попросту невозможно. Нечего и рассчитывать затаиться в засаде!
А наверху — двое бугаев с электрическими разрядниками! Да еще у кого-то из них остался мой пистолет. Не сумею найти выход — прикончат!
Но выхода не было.
В подвале обнаружились две палаты с пустыми железными койками, подсобка с постельным бельем и небольшая комнатушка с запасной больничной униформой и предметами гигиены; нигде не было даже окон. Я вернулся в помещение с топкой, передвинул стол к стене и взгромоздился на него, но полукруглый оконный проем закрывали толстенные железные прутья; протиснуться между ними не смог бы и ребенок.
Дьявол!
Я посмотрел на лежавшее посреди алой лужи тело, спрыгнул со стола и обшарил карманы халата. Надежде отыскать «Зауэр» сбыться оказалось не суждено — из оружия нашел лишь собственный перочинный ножик. Хотя какое это оружие? Игрушка!
Меня прикончат. Меня непременно прикончат!
Но умирать я не хотел. Не хотел и не собирался.
Разложив нож, я быстро срезал с трупа окровавленную одежду. Выкинул ее в топку и обошел мертвеца, внимательно изучая особенности анатомического строения. В первую очередь, интересовали пропорции и лицо. Родимые пятна и шрамы скроет одежда, ими можно было пренебречь.
Высокий лоб, прямой нос, массивный подбородок. Синие глаза, темные брови. Форма лица квадратная, само оно угрюмое и не слишком приятное на вид. Не грубое, скорее жесткое.
Раньше для смены личины я всегда использовал рисунки, поэтому не знал, с чего начинать, и в итоге нарисовал картинку прямо у себя в голове. Потянулся к таланту, разжигая его пламя на полную мощность, и… ничего!
Сила не оставила меня и билась внутри, но, сколько я ни старался направить ее в нужное русло, знакомого жжения в груди так и не возникло. Одна лишь болезненная резь.
Небо! Мне было нужно небо!
Я вновь забрался на стол и выглянул в окошко, из него оказался виден только забор и второй этаж соседнего склада. Пришлось встать на цыпочки и до предела вывернуть шею, чтобы разглядеть серый клок небосклона.
Хватило и этого. Таившаяся во мне сила вдруг окутала невыносимым жаром, плоть стала мягкой и податливой словно воск. Я ухватился за выложенный кирпичами подоконник и повис на нем. Позвоночник затрещал и вытянулся, а дальше пришлось удлинять руки и ноги. Мышцы взорвались болью, как если бы меня растягивали на дыбе.
Больно! Дьявол, как же мне больно!
Когда наконец сравнялся ростом с мертвым санитаром, хотелось лишь одного — повалиться на пол и биться головой о камни, да на пол я и повалился. Ослабшие мышцы попросту не выдержали веса тела.
Несколько минут я лежал на холодных камнях, укрепляя сухожилия и прорабатывая кровеносную систему, а потом раскинул руки в стороны, взялся на ножки стола и рывком растянул себя, увеличивая ширину плеч.
Было больно. Мучительно больно. Просто адски.
На миг я даже потерял сознание, а потом попытался наполнить легкие воздухом и сразу будто угодил в дробилку. Во всем мире остались лишь резь, ломота и жжение. Но все проходит, прошло и это. Шаг за шагом я переделывал собственное тело, перегонял плоть с одного место на другое, облеплял ею заметно подросший скелет. Затем я какое-то время просто лежал на спине и собирался с силами, прежде чем сумел подняться на колени и навалиться на стол. Голова закружилась, но сознание очень скоро прояснилось. Я посмотрел на санитара, обхватил свое лицо руками и начал лепить взамен него новое.
Плоть повиновалась прикосновениям пальцев подобно мягкой глине. В голове стучало, в ушах шумело, а глаза застила кровавая пелена, но я не сдался, довел работу до конца и лишь после этого без сил завалился на спину.
Я был вымотан до предела. Вымотан и еще больше истощен. Превращение в бугая-санитара далось нелегко. Он был выше на полголовы, и плоти катастрофически не хватало. Метаморфоза сделала меня уродливым подобием скелета. Да еще мышцы ныли, суставы крутило, а каждый вдох оборачивался режущей болью в ребрах.
Но я справился. Справился и вновь стал кем-то иным. Ну, почти стал.
Сделав глубокий вдох, я произнес в пустоту:
— Чего надо?!
Голос прозвучал иначе, пришлось заняться голосовыми связками.
— Проваливай! Закрыто!
Теперь не понравились интонации. Выдав еще несколько фраз, я наконец приблизился к идеалу, сказал:
— Не бывать мне частным детективом! — и впервые остался услышанным полностью доволен.
Шлепая по полу босыми ступнями, я доковылял до двери, настороженно выглянул в коридор и перешел в кладовку. Там взял больничные брюки и новый халат, но прежде чем надевать их, обтерся чистой простыней. Белая ткань сразу стала буро-красной от кровавого пота.
Обшарив ящики, я отыскал кусок мыла, бритву и помазок, перелил в тазик воду из кувшина и, стараясь не порезаться, наскоро избавился от шевелюры. Вытер голову полотенцем и посмотрелся в зеркало. Похож. Но не совсем.
Халат болтался на мне словно на вешалке, пришлось увеличить объем бицепсов, намотав на руки полотенца, а излишнюю худобу получилось скрыть с помощью нескольких слоев накрученной вокруг груди простыни.
После этого я спалил окровавленное рванье, закинул в топку еще пару десятков лопат угля и обнаружил, что вымотался сверх всяких сил. Не смог даже поднять тело санитара, чтобы запихнуть его в импровизированный крематорий. В итоге сначала взвалил труп на каталку, а уже с нее переправил в печь и согнул не поместившиеся внутрь ноги лопатой.
Будто в страшной сказке очутился.
Не в сказке конечно же. Вовсе нет.
От хорошей тяги пламя басовито гудело, но даже так по комнате начала распространяться вонь горелой плоти, пришлось захлопнуть железную крышку.
После этого я натянул мокасины мертвеца, убрал в карманы халата деньги и бритву, затем выпрямился и вытянул перед собой руку. Та дрожала, как осинка на ветру.
Санитарам я сейчас не соперник. Еле на ногах стою. Дунь — упаду, а уж если разрядником приголубят…
Я обреченно вздохнул и отправился в кладовку, где приметил лентяйку и ведро с грязной водой. Выставил их в коридор и принялся отмывать пол от крови. А только кое-как очистил трубку телефонного аппарата и стену рядом с ним, как на лестнице послышались голоса.
Бросив наводить порядок, я заскочил в комнату с печью, уселся на край стола и понурил плечи. Под рукой — бритва…
Почти сразу распахнулась дверь и через порог шагнул высокий плечистый санитар, вслед за ним прошел крепко сбитый коротышка. При виде залитого кровью пола они на миг просто утратили дар речи, а потом здоровяк матерно выругался и заорал:
— Макс! Где шпик?!
Я молча указал на топку.
Санитар натянул на свою лапищу асбестовую перчатку, распахнул крышку печи и поспешно отступил от вырвавшегося наружу длинного языка пламени. Но обугленные пятки он разглядел и так.
— Вот дерьмо! — выругался санитар. — Ты что творишь? Совсем сбрендил?!
— Он руку как-то высвободил и до ножа дотянулся. Меня ткнул, я навалился сверху… Ну и вот…
Мускулистый коротышка покрутил пальцем у виска.
— Ну ты и баран, Макс! — поддержал напарника здоровяк. — Док с тебя живьем шкуру спустит!
Я понурил голову и хрипло сказал:
— Его ж все равно…
— Поговорить! — рявкнул бугай. — Док собирался с ним поговорить!
У меня вырвался обреченный вздох, насквозь фальшивый. Перевоплощение обмануло санитаров, никаких подозрений у них не возникло. Теперь если выгадаю момент для внезапного нападения…
Но тут наверху раздался требовательное дребезжание электрического звонка. Длинный встрепенулся и требовательно махнул рукой.
— Идем!
Мы поднялись из подвала на первый этаж, там в коридоре нас уже дожидался профессор Берлигер.
— Готовьте установку к погрузке! Только не сломайте ничего! — распорядился он. — Нет, Макс, стой! Отопри дверь!
Санитары выразительно посмотрели на меня, но кляузничать «доку» не стали и отправились выполнять распоряжение Берлигера. Вновь задребезжал звонок; я сдвинул с глазка металлический кружок и выглянул на улицу. На крыльце стоял пожилой господин, весь изящный и утонченный, словно за всю жизнь не поднимал ничего тяжелее чековой книжки. А вот в двух его спутниках утонченности не было ни на сантим. Крепкие, жилистые и подтянутые. Костоломы.
— Там трое, — на всякий случай предупредил я профессора.
— Запускай! — приказал он, прежде чем уйти к себе в кабинет.
Я сдвинул засов, открыл дверь и отступил в сторону, не столько из-за предосторожности, сколько не желая демонстрировать собственную слабость. На ногах я едва стоял, а так появилась возможность небрежно прислониться к стенке.
Пожилой господин первым шагнул через порог, повернулся и остро глянул на меня сквозь толстые стекла очков. В таком ракурсе сухое породистое лицо вдруг показалось знакомым. Не сам человек — именно лицо, словно мне доводилось видеть его фотографию или портрет.
— Вас ждут, — сообщил я, не став задавать никаких вопросов из опасения попасть впросак.
Голова у меня гудела будто колокол; сознание тщетно пыталось свыкнуться с произошедшей метаморфозой и подогнать мышление под новые реалии, но тщетно. Я не взял от Макса ничего, кроме его внешности. Раньше таких проблем никогда не возникало. Раньше у меня всегда было время вжиться в роль.
К счастью, поддерживать беседу не пришлось. Гость уверенно зашагал по коридору, словно ему доводилось бывать здесь и раньше. Один из телохранителей поспешил вслед за патроном и запустил его в кабинет профессора, а сам за ним проходить не стал и остался в коридоре. Я со вторым охранником присоединился к нему, и мы выстроились у стены рядочком. Друг на друга не смотрели, только ловили краешками глаз чужие движения. Мне парни не доверяли.
О-хо-хо… Тут никакая бритва не поможет. Ребята тертые…
Разговор в кабинете пошел на повышенных тонах, но слов было не разобрать. После очередного гневного возгласа я приоткрыл дверь и уточнил:
— Все в порядке, док?
— Скройся! — раздраженно рыкнул тот в ответ.
Я так и поступил. Но прикрыл дверь не до конца, намеренно оставил небольшую щель. Слова зазвучали самую малость четче. Телохранители гостя разницу едва ли заметили, а вот мой тонкий слух оказался как нельзя более кстати.
— Сегодня или никогда! — объявил пожилой господин. — Пойми, Карл! Второго такого шанса у нас не будет! Неужели механистические убеждения для тебя пустой звук?
— Я всецело предан науке, но вы снимете сливки, а зачем идти на такой риск мне? Мы так не договаривались! Тебе была нужна установка, я сделал ее! На этом все!
— Мы творим историю, пойми! У нас колоссальная поддержка!
Профессор Берлигер рассмеялся.
— А Тесла и Эдисон? Они в курсе происходящего?
Повисла напряженная тишина.
— Мы не стали посвящать их.
— Эх, Густав, Густав! — сказал профессор так тихо, что мне едва удалось расслышать его слова. — Решил примерить корону спасителя человечества?
— Я не доверяю этим политиканам! Если поможешь, я в долгу не останусь!
— Почему я должен тебе верить?
— А почему я должен верить тебе, Карл? Ты уверяешь, будто научился избавлять сиятельных от их противоестественных способностей, но пока это все лишь твои слова! Голословные утверждения, если угодно!
Профессор Берлигер так и взвился, задетый за живое.
— Ты сам видел результаты! — рявкнул он во всю глотку. — Ты говоришь о сомнениях? Ерунда! Тебя бы здесь и близко не было, сомневайся ты в моих словах!
Аргумент оказался весомым, и гость профессора смягчил тон:
— Я готов рискнуть, а ты рисковать не готов. Так кто из нас не верит в себя?
— Чего ты хочешь? — спросил Берлигер.
— Проведи терапию. Лично. Цена ошибки слишком высока.
Вновь наступила тишина, потом Берлигер нервно рассмеялся.
— Поехать с вами в лекторий? Да там будет не протолкнуться от охраны! Почему не перехватить ее по дороге?
— Ну сколько можно?! — возмутился Густав. — Все обговорено уже не один раз! Генератор помех во дворце закрывает весь Старый город, он погасит сигнал из лектория! Смотри, Карл, ситуация предельно простая! Мы запустим передатчик раньше оговоренного времени, прежде чем императрица покинет церемонию открытия. Это полностью лишит ее сил. В охране есть верные идеалам науки люди, самое главное для нас не провалить последний этап. Если Анна умрет, гражданской войны не избежать! Критически важно выжечь талант, но сохранить ей жизнь. Нам нужен виртуоз. Нам нужен ты.
Я шумно втянул в себя воздух. Заговор против императрицы, подумать только!
— Метишь в регенты? — спросил Берлигер.
Густав рассмеялся.
— Нет, Карл! Есть более достойные кандидаты. В любом случае мы тебя не забудем. Но решение надо принять прямо сейчас. Церемония запланирована на полдень.
— Пропади оно все пропадом! — выругался профессор. — Я не хочу больше ютиться по подвалам. Мне нужна нормальная лаборатория!
— К черту лабораторию! Получишь в управление любой факультет академии, какой только пожелаешь! Ты с нами?
— Да!
Раздались шаги, распахнулась дверь. Берлигер выпустил гостя и объявил:
— Макс, переговоришь с господином Маркесом сам. У меня нет на него времени. Только сначала закрой за нами!
— Хорошо, док, — кивнул я. — Все сделаю.
Берлигер в сопровождении гостя и его телохранителей ушел на задний двор, я последовал за ними. Взмокшие санитары как раз закончили погрузку в кузов парового грузовика каких-то непонятных ящиков, и профессор приказал открыть ворота.
Когда все уехали, я сдвинул створки и, как был, в халате, брюках и мокасинах, выскользнул на улицу и поспешил по переулку. Немного поплутал меж складов, потом вышел на Риттерштрассе, поймал извозчика и велел ехать к порту.
Мой необычный наряд кучера нисколько не заинтересовал.
Голова кружилась, перед глазами мелькали назойливые серые точки, шум в ушах не смолкал ни на минуту. Я был голоден. Жутко, просто безумно голоден. Буквально переваривал самого себя.
Слабость и головокружение мешали думать, но первым делом я все же посетил стихийную барахолку и приобрел за какие-то смешные деньги поношенные матросские брюки и робу, потрепанные ботинки с железными мысками, морскую фуфайку и берет. Последний — исключительно чтобы прикрыть лысину.
Переодевшись в кустах, я выкинул больничную одежду и полотенца в канаву и завернул в близлежащую харчевню. Заказал молочного поросенка, а пока его готовили, выхлебал две тарелки ухи. Наваристый бульон лишь слегка притупил голод, поэтому попросил принести еще цыпленка, тушеных овощей и кувшин темного пива.
Поросенка я ел уже без всякой спешки. Ел и думал, благо голова понемногу начала проясняться, а пиво не столько опьянило, сколько помогло расслабить перенапряженные мышцы.
Ситуация не нравилась до отвращения. Грядущее покушение на императрицу мало заботило меня, другое дело — судьба Берлигера! Если заговорщики добьются успеха, профессор приобретет немалое влияние, и до него будет не добраться, а в случае провала его попросту казнят. И в том и в другом случае я останусь ни с чем.
А Берлигер точно не рассказал мне всего!
Я задумчиво постучал пальцами по столешнице и полез за деньгами. Времени оставалось в обрез. Если оно оставалось вовсе.
Когда я вышел из харчевни и зашагал по переулку, резь в мышцах утихла, а каждый вдох перестал отзываться резкой болью в спине. Но полностью свыкнуться с новым телом никак не получалось. Я будто управлял механическим гомункулусом, чьи металлические суставы только-только начинали притираться друг к другу, а тросы сухожилий были слишком сильно натянуты и требовали регулировки.
На углу я купил несколько газет и поспешил дальше, на ходу просматривая передовицы, все как одна посвященные сегодняшнему визиту ее величества в лекторий «Всеблагого электричества». Первые полосы пестрели снимками Теслы и Эдисона, но в «Столичных известиях» на второй странице поместили подробную статью о ходе восстановительных работ, там-то взгляд и зацепился за фотографию сегодняшнего гостя профессора Берлигера. Им оказался сэр Густав Гольц, председатель попечительского совета лектория.
Из первой же попавшейся по пути аптеки я позвонил в Ньютон-Маркт и попросил соединить с Бастианом Мораном.
— Инспектор Моран у телефона, — прозвучало в трубке некоторое время спустя. — С кем говорю?
— Не важно, — отозвался я своим нынешним голосом. — Я звоню по поручению профессора Берлигера, и, прежде чем вы сочтете услышанное дурным розыгрышем и повесите трубку, задумайтесь, почему меня просили переговорить именно с вами.
— Ну-ну, — хмыкнул инспектор. — Излагайте!
— Во время открытия лектория «Всеблагого электричества» будет совершено нападение на ее величество. Руководит заговорщиками Густав Гольц. Профессора Берлигера вовлекли в это дело угрозами.
В трубке послышался смех.
— Нападение на ее величество? Отличная шутка!
Инспектора можно было понять — в своей потусторонней ипостаси императрица Анна выжгла половину Старого города, любых убийц она развеет одним взмахом руки, а то и просто движением брови.
Но я не оставил надежды убедить собеседника в своих словах.
— В лектории установлен некий излучатель, который лишит императрицу сил, а профессор Берлигер с помощью электротерапии должен будет навсегда выжечь ее талант сиятельной. Кто-то из свиты — на стороне заговорщиков.
— Излучатель? — В голосе инспектора послышалось изумление. — Откуда… Какого черта?! Кто вы такой?!
— Профессор Берлигер, — повторил я, — тот самый, что считается погибшим при пожаре в Психиатрической больнице имени Готлиба Бакхарта два года назад. Узнайте, что за исследования он вел, и примите правильное решение. Все случится в полдень.
Я повесил трубку, и почти сразу ветер донес откуда-то издалека отзвуки раскатистых ударов. Часы пробили одиннадцать раз, и оставалось лишь уповать на то, что инспектор Моран доверится анонимному звонку. Больше надеяться было не на что.
Я взмахом руки остановил извозчика и велел отвезти меня к лекторию, посулив пять франков сверху, если получится прибыть на место за четверть часа.
Наивный! Все примыкающие к площади перед лекторием улочки оказались запружены народом, на перекрестках всюду стояли броневики спецотдела и армейские грузовики. Констебли то и дело выхватывали из толпы вызвавших подозрение горожан и обыскивали их. Кого-то после этого отпускали, кого-то брали под арест.
Пришлось рассчитаться с извозчиком и двинуться дальше пешком, расталкивая зевак локтями. После сытного обеда меня больше не качало от усталости, но очень скоро толпа уплотнилась до такой степени, что дальше не удавалось прорваться даже силой. Людям было попросту некуда отступать с моего пути.
К тому же впереди замелькали мундиры лейб-гвардии. Как оказалось, через оцепление на площадь запускали исключительно по официальным приглашениям. Ближе мне было не подобраться.
Ерунда! К этому времени я уже успел заметить, что крыши выходивших к лекторию домов просто кишмя кишат не побоявшимися забраться туда зеваками. У пожарных лестниц дежурили констебли, но вниз полицейские никого не гнали, прекрасно осознавая всю абсурдность этого воистину сизифова труда.
Когда один из стражей порядка отвлекся на разгоревшуюся неподалеку свару, я быстро подпрыгнул и ухватился за нижнюю перекладину лестницы. С моим новым ростом это не составило никакого труда. Снизу засвистели, но преследовать меня констебль не стал.
Да и с чего бы? На крыше и без меня оказалось не протолкнуться от забравшихся туда людей. Суетились и ссорились из-за лучших мест мальчишки, строчили что-то в блокнотах газетчики, поглядывали в театральные бинокли степенно восседавшие на коньке старички.
Хватало и полицейских в штатском. Узнать их было несложно — если всех интересовало грядущее действо, то сыщики в сторону площади даже не смотрели и наблюдали исключительно за оккупировавшими крышу зеваками.
Прямо напротив центрального входа лектория были установлены ряды деревянных скамей для самых почетных гостей, остальные стояли плечом к плечу, локоть к локтю, словно набитая в бочку сельдь. С трибуны уже вещал какой-то докладчик; электрические громкоговорители усиливали его голос, но до нас доносился лишь неразборчивый гул. Было слишком далеко.
Тут и там на площади выставили заграждения и броневики лейб-гвардии. Ни проехать, ни пройти напрямик к лекторию не было никакой возможности — оставленный свободным проход шел к воротам замысловатым зигзагом.
Сам лекторий… впечатлял. Высоченное строение доминировало над округой подобно древнему храму, да храмом оно и являлось. Храмом знаний. Две высоченные железные мачты рвались к небесам, надраенные медные шары на их концах ослепительно сияли в солнечных лучах. Но генератор Теслы пока не включили, и электрические разряды, знакомые мне по старым фотоснимкам, еще не сверкали в высоте.
Я снял берет и вытер им вспотевший лоб — зависшее в безоблачном небе солнце припекало изо всех своих немалых сил. Как-то вдруг стало ясно, что я заявился на крышу совершенно неподготовленным, пришлось лезть за деньгами.
Купить у одного из газетчиков несколько листов из блокнота и половинку карандаша удалось без особого торга, а вот на мальчишек моя нынешняя хмурая физиономия никакого впечатления не произвела. За свернутую из газеты шляпу пришлось отдать пятерку, а каждый из петушков на палочке обошелся во франк. Франк за кусок растопленного сахара! Грабеж среди белого дня!
Но больше всех нажился на мне один из стариков, который запросил за свой растрескавшийся театральный бинокль ни много ни мало сотню франков!
— Смотри, морячок! — сухонько рассмеялся он. — Это же слоновая кость!
Я просто выгреб из кармана остававшиеся там банкноты.
— Все что есть.
Старик пересчитал деньги, немного поколебался, но все же вручил мне бинокль. Толкаться на коньке крыши я не стал и забрался на сложенную из кирпича дымовую трубу, высокую и закопченную. Заложил там ногу на ногу, сунул в рот леденец на палочке и принялся зарисовывать фигуру профессора Берлигера осторожными штрихами, так, чтобы грифель карандаша не прорывал тонкие листы.
Профессора я нарисовал во всех подробностях в добром десятке ракурсов, затем пришел черед Густава Гольца и его охранников. Особо необходимости в этом не было, просто решил отвлечься от тягостного ожидания.
Время подбиралось к половине двенадцатого, но, судя по всему, ее императорское величество еще не почтила лекторий своим присутствием.
И не почтит, если Бастиан Моран сработает как надо. Заговорщиков тихо арестуют, но профессор Берлигер выйдет сухим из воды, и рано или поздно я отыщу его и расспрошу. Таков был мой план.
И он отправился псу под хвост! Сначала над площадью принялись кружить аэропланы — летающие этажерки, как метко обозвал их кто-то из газетчиков, затем к лекторию снизились три дирижабля с символикой лейб-гвардии. Следом прилетел еще один — заметно больше остальных и в геральдической расцветке императорской фамилии.
На крыше лектория замелькали люди, их парадные карабины засверкали отблесками примкнутых к стволам штыков. Императорский дирижабль снизился до минимума, а потом от гондолы отделилась и начала спускаться на тросах небольшая кабина.
Всех подробностей разглядеть не получилось, но люди кругом так и зашумели. Прибыла императрица. Прямиком в лапы заговорщиков. О-хо-хо…
Какое-то время ничего не происходило, и я весь извертелся на трубе, затем толпа на площади загудела, и блиставший медью труб военный оркестр начал играть государственный гимн. На ступенях лектория появилась императрица Анна.
Невысокая, бледная, худощавая.
Внешне она особого впечатления не производила, но я буквально физически ощущал бившуюся внутри ее величества силу. Силу, которая могла смести все кругом. Все и всех.
И голос. Когда императрица начала произносить речь, в электрических громкоговорителях отпала всякая нужда. Я прекрасно слышал каждое ее слово. Речь будто звучала прямо у меня в голове. И не только у меня — шум на выходивших к площади улицах моментально умолк; прекратили свистеть и улюлюкать даже фрондирующие студенты.
А потом императрица перерезала алую ленту, и медные шары на мачтах окутали всполохи электрических разрядов. И тотчас толпа разразилась криками, свистом и приветственными возгласами. А вот у меня по спине так и побежали мурашки.
Электричество, чтоб его…
Ее величество скрылась внутри, кто-то из президиума последовал за ней, а на трибуну поднялся очередной докладчик, но он даже не пытался перекричать гомон толпы, просто стоял и ждал, пока утихнет шум.
Я беззвучно выругался, и тут же уплотнившийся воздух сбил меня с дымовой трубы, протащил по черепице, принялся жалить заполонившим пространство электричеством. В голове ударил колокол и зазвучали слова. Своей силой они словно призрачным молотком сокрушали мой череп изнутри.
Да! Слова!
Слова непонятные и вместе с тем удивительно знакомые. Острые как бритва, они кромсали душу и пробуждали в ней что-то давным-давно позабытое. Растаптывали и распинали. Кто-то вбивал мне в голову знание, как плотник вбивает в доски гвозди-двадцатки, и с каждым словом, с каждой новой фразой душу переполняли горечь и печаль. Из глаз потекли слезы; возможно, я бы даже спрыгнул с крыши, но попросту не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
— Эй, морячок! — надо мной возникла морщинистая физиономия бывшего владельца бинокля. — Перегрелся?
Со стороны припадок и в самом деле весьма походил на последствия солнечного удара. Никто больше на крыше не ощутил призрачного удара, сбившего меня с трубы.
Дедок наклонился и осторожно спросил:
— Бинокль-то тебе не нужен уже?
— Сгинь! — рыкнул я, скрипнув зубами от невыносимого жжения в голове, и старик шустро юркнул за трубу.
Уколы энергии начали понемногу ослабевать, организм приспосабливался к ним, да и голос в голове делался все тише и тише. Я продолжал различать отдельные слова, но они больше не казались знакомыми и не пробуждали никаких ассоциаций. Звучали фоном, будто шум прибоя. И не мешали думать, просто раздражали.
Странное оцепенение наконец оставило меня, я поднялся с черепицы и посмотрел на площадь. Некоторым гостям церемонии открытия стало плохо, к ним пробирались санитары с носилками, но никто не связал происходящее с лекторием.
Никто попросту не знал о некоем
— Солнечный удар! — прошипел я себе под нос и прикоснулся к саднящему затылку. Пальцы оказались выпачканы кровью, что-то теплое и липкое стекало за ворот робы.
Машинально я потянулся к таланту сиятельного и попытался залечить рассечение, но рана и не подумала затянуться. И сила — я больше не чувствовал ее размеренного биения. Тело превратилось в тюрьму, теперь не в моей власти было управлять им и менять обличья.
Дьявол!
На миг накатила паника, но я сразу справился с ней.
Ничего! Пройдет! Я ведь знаю, что дело вовсе не во мне, а всего лишь в некоем передатчике. Именно об этом и говорил Густав Гольц. Излучатель лишил сил всех сиятельных, а возможно, и не только их…
Со стороны лектория вдруг донесся раскатистый отголосок выстрела. И сразу загрохотало над головой. Многоствольные гатлинги одного из висевших над площадью дирижаблей вдруг прошили длинными очередями два других цеппелина сопровождения, и те начали быстро терять высоту, опускаясь на крыши ближайших домов.
Императорское воздушное судно выплюнуло в сторону обезумевшего дирижабля дымную полосу, сияющая точка угодила точно в гондолу и взорвалась. Кабина разлетелась сотнями осколков, вспыхнула всепожирающим пламенем.
Толпа ринулась с площади, возникла давка. Всюду звучали крики, стоны, свистки констеблей.
Дирижабли с простреленными баллонами не причинили особого вреда, а вот пылающие обломки взорванного летательного аппарата рухнули на один из домов, и там немедленно вспыхнул пожар. Крыши начали стремительно пустеть; зеваки торопились как можно скорее очутиться в безопасности. Вышло это далеко не у всех. Кто-то поспешил и сорвался с лестницы, кто-то не удержался на краю крыши и рухнул вниз.
В лектории продолжали грохотать выстрелы, и не было никакой возможности понять, кто с кем ведет там бой, но все же я спускаться с опустевшей крыши не стал и залег за коньком с биноклем в руках. Люди разбегались, полицейские и гвардейцы пытались навести порядок, помогали раненым, сдвигали заграждения, выставляли оцепление.
Но они и понятия не имели, что именно происходит, и не знали, на что, а точнее — на кого следует обращать внимание. А я знал.
Профессора Берлигера я заметил, по большому счету, совершенно случайно. Просто, оглядывая в бинокль площадь, вдруг уловил знакомый силуэт. Профессор сразу затерялся среди разбегавшихся во все стороны людей и вынырнул уже у входа в боковой переулок. Скрылся в нем, а следом два крепких парня завели сгорбленного господина Гольца, который едва переставлял ноги.
Я не колебался ни мгновения. Слез с крыши и дворами рванул в обход площади, рассчитывая нагнать беглецов, прежде чем те затеряются на узеньких улочках Старого города. Поначалу все шло неплохо, но, когда попытался пересечь бульвар, меня едва не затоптала паникующая толпа. Пришлось буквально лезть по головам и расталкивать убегавших с площади людей локтями. Один старикан попытался протянуть меня тростью, я вырвал ее, отмахнулся от выскочившего сбоку франта, вслепую ударил раз-другой и наконец заскочил в арку соседнего дома.
Побежал через двор, и тут разом пропало заполнившее воздух напряжение, призрачный голос в голове смолк, и где-то в глубине души вновь заворочалась начавшая пробуждаться сила. Излучатель отключили? Да и черт бы с ним!
И я рванул дальше, а только выскочил в следующий переулок, и налетел ветер, поднял клубы пыли и своим резким порывом едва не сбил меня с ног. Небо над лекторием потемнело, словно наступили сумерки, солнечный свет померк. И дело было точно не в клубах черного дыма, поднимавшихся от дома, куда рухнул сбитый дирижабль. Нет! Я прекрасно ощущал корежившую мир неправильность. Нечто потустороннее перекраивало реальность по своему усмотрению, и ничего хорошего это обитателям Нового Вавилона не сулило.
Я обежал брошенную посреди дороги карету «скорой помощи» и помчался по переулку. По лицу градом катил пот, а дыхание сбилось, но замедлил я шаг вовсе не из-за усталости. Просто очутился на перекрестке и остановился, не зная, куда бежать дальше.
Мимо под звон колокола промчался экипаж пожарной охраны, следом пробежал взвод гвардейцев с карабинами и ручными пулеметами наперевес, им навстречу проехал беспрестанно гудевший клаксоном полицейский броневик. Выстрелы у лектория давно смолкли, власти начали брать ситуацию под контроль.
Я мог побежать прямо или свернуть налево, но колебался с выбором и отчаянно озирался по сторонам в поисках хоть какой-то подсказки. Потом заметил кровь на пыльной брусчатке и бросился в ту сторону, словно взявшая след гончая.
Кровавые брызги стали моей путеводной нитью.
Я доверился своей интуиции, сыграл ва-банк и не прогадал. Свернул раз-другой, пробежал через двор, обогнул угольный сарай, выскочил в глухой проезд и оказался за спинами тащивших Густава Гольца охранников.
Не колебался ни мгновения и со всего маху врезал набалдашником трости в основание затылка правого. Резко хрустнули кости, и головорез замертво повалился на землю. Его напарник обернулся, в руке мелькнул вороненый металл, но усталость не помешала мне провести стремительную комбинацию ударов. Трость перебила запястье и ткнула в солнечное сплетение, чтобы миг спустя проломить висок согнувшегося в три погибели охранника. Готов!
Схватка вышла мимолетной; шагавший впереди остальных профессор Берлигер обернулся, когда все было уже кончено.
— Макс?! — изумился он. — Что ты наделал?!
Я мельком глянул на скорчившегося у глухой стены дома Густава Гольца, который зажимал обеими ладонями окровавленный живот, и шагнул к профессору Берлигеру, поигрывая тростью.
— Питер Гард! — произнес я. — Расскажите мне о нем, док!
— Ты рехнулся, Макс?! — округлил глаза Берлигер. — Какая муха тебя укусила?!
— Скажем так, теперь у меня новый наниматель, — выдал я самое простое объяснение своему интересу. — Так что с Питером, док? Кое-кому чрезвычайно интересно узнать, за что его заперли в «Готлиб Бакхарт»!
Профессор попятился.
— Сейчас не время!
— Стоять! — резко приказал я, но Берлигер развернулся и бросился наутек.
Пришлось метнуть ему в ноги трость. Профессор упал, начал подниматься, охнул и выругался:
— Будь ты проклят!
Я рывком за плечо поставил его на ноги, прижал к стене и потребовал объяснений:
— Кто и на каком основании поместил Питера Гарда в клинику? Отвечайте!
На соседней улице послышался рев полицейской сирены, Берлигер затравленно обернулся, посмотрел на продолжавшее темнеть — а точнее, уже даже чернеть! — небо и выкрикнул мне в лицо:
— Никто его не запирал! Он пришел сам!
— Вздор! — не поверил я.
— Так и было, черт тебя дери! — продолжил настаивать на своем профессор. — Он откуда-то пронюхал о моих экспериментах и потребовал исцелить его! Уверял, будто он падший ангел! Хотел стать обычным человеком и позабыть обо всех тех мерзостях, которые творил! Он был полный псих! Что мне еще оставалось? Я взял его! А потом он окончательно потерял рассудок и стал резать себя. Поэтому его и заперли в карцере!
Сгустившуюся над лекторием тьму вдруг прорезала ослепительная искра, в один миг она взметнулась в небо и перекрыла своим сиянием зависшее в зените солнце. Напуганные мощью принявшей свое истинное обличье императрицы тени расползлись по глухим углам. Площадь залил яркий свет, его круг начал быстро расширяться, захватывая соседние дома и растекаясь по ближайшим улочкам и переулкам.
Миг — и светящаяся волна промчалась по крышам, соскользнула в проезд и понеслась к нам. Небесное сияние достигло мертвых охранников, и безжизненные тела рассыпались в прах, на земле осталась лишь их одежда. Густав Гольц завыл от ужаса, но жуткий крик моментально оборвался — председатель попечительского совета обернулся соляным столбом.
Профессор Берлигер отпихнул меня и, припадая на отбитую тростью ногу, бросился наутек, а я лишь раскинул руки, встречая небесный свет.
Сияние захлестнуло меня, навалилось спокойствием, умиротворением и печалью.
Я вспомнил…
Нет! Не вспомнил! Неким непонятным самому себе образом я осознал, что могу вспомнить свою прошлую жизнь!
Достаточно просто потянуться к горевшей над городом звезде, впитать ослепительный свет, стать равным ей, а то и превзойти могуществом. Понятия не имею, как, главное, что это сработает. Я стану… стану…
Я вытянул руку и помахал сиявшей в небе императрице, а потом развернулся и зашагал прочь. Дошел до обращенного в соляной столб профессора Берлигера, выудил из кармана его пиджака бумажник и отправился дальше, на ходу пересчитывая купюры. На билет до Монтекалиды денег хватало с избытком.
С каждым мигом нить, связавшая меня с ее ангельским величеством императрицей Анной, истончалась и слабела, а в какой-то миг она развеялась вовсе, и тогда я сказал:
— Это не мой крест.
И это было действительно так. Я не собирался выяснять, был ли и в самом деле падшим ангелом или всего лишь свихнувшимся сиятельным, который ангелом мог стать, и больше ничего не хотел знать о своей прошлой жизни. Это все происходило не со мной, а с кем-то другим. И если тот — другой — пожелал обо всем забыть, так тому и быть. Я проживу собственную жизнь. Свою, и только свою.
И никогда об этом не пожалею.
Остальное не важно.
Сделал тот, кому выгодно (