У оленя болела голова. И Мария должна была в это поверить. Должна была поверить людям, которые, казалось, даже дышать перестали, дожидаясь, когда она прикоснется рукой к голове оленя, чтобы снять его боль. Это могла сделать лишь самая красивая женщина, выбранная всем стойбищем маленького северного племени. Таков ритуал, предопределенный легендой о Волшебном олене. Ялмар искренне радовался и гордился, что выбор пал на Марию. Ведь ее как женщину другого племени могли и не принять во внимание. И вдруг такое единодушие и такая честь! А олень... Волшебный олень, вот он, совсем еще олененок. Белый олененок, которому нет и полугода. И держит его, обняв как друга, восьмилетняя девочка с удивительным именем — Чистая водица. Была она хрупкой, с прозрачным личиком, и светилось в нем что-то не от мира сего. Как выразительно ее сострадание к олененку и сколько торжественности в ее ожидании чуда!

У оленя болела голова. По легенде он должен был бояться костра. По легенде он умел думать и потому спрашивал себя: кто разжег костер, кого ведут на заклание, во имя чего? Впрочем, это не совсем по легенде, это мотивы Ялмара на тему о Волшебном олене.

Вот пройдет еще одно мгновение, и Мария коснется головы олененка. Полыхает костер, колышутся тени людей, одетых в легкие летние малицы, что-то бесконечно древнее угадывается в их силуэтах. Возвышаются конусы чумов, источающих запах дубленых шкур, застарелого дыма, сухих трав, запах тундры и моря, запах вечности. Светилась печаль в глазах олененка, словно у него и вправду болела голова. А люди ждали ритуального жеста избранной ими жрицы, ритуального жеста прекрасной женщины — таким являет образ ее сама легенда. Люди затаили дыхание. Мария медленно подняла руку, испытывая суеверное чувство восторга, смешанного со страхом...

Происходило это на далеком-далеком заполярном острове, принадлежащем одной из северных стран. Был он крошечным и сиротливым в безбрежном Ледовитом океане, однако островитяне отводили ему достойное место не просто на планете Земля, а в самом мироздании, и никак не меньше. Такими вот были те люди, способные вбирать в собственную душу всю бездну внешнего мира с его океаном, небом, звездами, луною, солнцем. И это помогало им не мучиться чувством потерянности, скорее наоборот, они находили в себе достаточно мудрости и достоинства ощущать свою необходимость всему сущему — и тому, что было на земле, и тому, что было в море, а также тому, что находилось вверху, где вечно сияла Звезда постоянства, так здесь называли Полярную звезду.

А еще, по глубоким верованиям того племени, выходило: все, что возникло как живая изначальная сущность во времена первого творения, бессмертно и потому идет по тропе вечности, испытывая всевозможные превращения; человек в сотом, в тысячном колене мог появиться на свет оленем, и наоборот — олень человеком, а затем китом, чайкой, мышью, зайцем, в конце концов опять человеком... И произошло на острове согласно таким воззрениям великое событие: родился олень, который в каком-то колене рода своего был человеком. Сказка? Но чем была бы жизнь без сказки? Одна из счастливейших реальностей жизни — неистребимость сказки...

Да, люди маленького северного племени верили, что на сей раз перед ними тот олень, который когда-то был человеком, и потому он помнил вечность, знал тайну зла и мог бы остеречь от него весь род людской, если бы сумел одолеть проклятье неизреченности. Но, увы, это ему не дано. Однако человек с добрым, внимательным глазом способен понять, о чем все-таки хочет сказать Волшебный олень. Так по легенде...

Именно это в легенде оказалось бесконечно дорогим для журналиста Ялмара Берга. О чем в наш век апокалипсических страстей хочет сказать Волшебный олень? Как помочь ему одолеть проклятье неизреченности? И если Волшебный олень, в сущности, твоя совесть, твоя естественная жажда разумной, справедливой и вечной жизни, то пусть все это заговорит в тебе как можно громче... Вот о чем думал Ялмар Берг. Он надеялся оседлать Волшебного оленя, он искал свой прием, чтобы даже литературный памфлет мог сказочно преломиться через магический кристалл легенды, чтобы в размышлениях его хотя бы изредка звучала загадочная интонация притчи. Ялмар предлагал тем, кто должен был внять его слову, что называется, правила своей игры. Он поэтому и прилетел с Марией на заполярный остров, где было большое оленье хозяйство его отца, чтобы утвердиться в этой мысли. Когда они поднялись на высокий морской берег, Ялмар глубоко вздохнул, обозревая бескрайние морские дали, и сказал:

— Вот я и нашел исходную точку...

Мария всего лишь мельком глянула на Ялмара и снова погрузилась в то особое состояние, в котором она чувствовала себя как бы на иной планете. Красный цвет вечерней зари в полнеба, которая здесь, в эту пору года, должна была, минуя ночь, перелиться в зарю утреннюю, синий цвет моря, черные скалы и белые пятна вечного снега в ложбинах тундры, в складках гор — какая четкая контрастность насыщенных и словно неземных по своему звучанию красок! Марии чудилось, что она улавливает тот миг, когда краски становятся звуками. На нее наступало какое-то странное бездумье. Возможно, это была пауза, после которой неизбежна особенно пронзительная дума о планете Земля. Закончится пауза странного бездумья, и подступит к сердцу волна мучительной ностальгии по родному дому — планете Земля, где, не дай бог, может случиться несчастье. Волна эта где-то совсем близко, она уже затрудняет дыхание. Мария еще раз глянула на Ялмара и вдруг шагнула к нему так, словно искала защиты. И, ощутив в его взгляде какую-то хмельную силу, удивленно спросила:

— Что с тобой? Ты словно собираешься крушить скалы...

Ялмар улыбнулся, обнажая великолепные зубы, и до хруста в суставах все с той же хмельной силой потянулся, невольно заставляя залюбоваться своей длинноногой фигурой. О таких говорят, что ноги у них растут от ушей.

— Я хочу изловчиться, чтобы сесть на Волшебного оленя и помчаться вон туда, на выручку самому человечеству, — с шутливой велеречивостью сказал он.

— Ого! Вот это размах! Впрочем, вполне достойно Ялмара Берга. Мне кажется, я немножко знаю его...

На усталом после перелета лице Марии медленно разливалась улыбка, добавляя к ее женственности еще что-то, уже совершенно немыслимое по своей тонкости. Ялмар даже закрыл глаза, упиваясь тем, что все равно отчетливо видит ее улыбку и чувствует ее женственность, как излучение особенного тепла и света.

— А ты понимаешь ли, что мы попали на Марс? — как бы используя и свое право на уместное здесь сказочное преувеличение, спросила Мария. — И я не удивлюсь, если увижу Волшебного оленя. Кстати, где он? Где твои островитяне, вернее марсиане, о которых ты говорил, что почти каждый из них поэт и философ?

— Да, это именно так. Загадочное племя солнцепоклонников, о происхождении которого до сих пор спорят ученые. — Услышав шум оленьего стада, Ялмар повернулся ему навстречу. — Вон смотри — надвигается стадо. Слышишь треск? Будто электрические разряды. Это олени касаются друг друга рогами.

Мария с изумлением наблюдала за движением стада. Один олень — это уже чудо. А здесь тысячи. Лес рогов. И казалось, что олени наплывают не из пространственных далей, а из глубины веков. Свистели арканы, рассекая воздух, словно черные молнии. Стадо поворачивало к горной террасе.

— Чумы! — восторженно воскликнула Мария. — Вон видишь чумы!

Ялмар долго смотрел на чумы, возвышающиеся на краю горной террасы.

А потом, когда солнце погрузилось в морскую пучину, чтобы через каких-нибудь полчаса вынырнуть снова, состоялся ритуал прикосновения руки самой красивой женщины к голове Волшебного оленя. Мария осторожно, очень осторожно протягивала руку и думала, что вот сейчас, когда пройдет еще и еще одно мгновение, она увидит в олененке огромного оленя с короной ветвистых рогов, и тот станет для нее сутью духовного символа.

И вот случилось! Мария прикоснулась к голове Волшебного оленя, и радостно вскрикнули люди. Белый олененок вздрогнул, но не убежал. И бросилась Чистая водица к Марии. Смеялась девочка, гладила трепетной ладошкой лицо Марии. И женщины стойбища, проявляя искреннее восхищение избранницей и не чувствуя ревности, обнимали ее, говорили что-то бесконечно ласковое. А белый олененок, призванный здесь Волшебным оленем, стоял на прежнем месте и все выше и выше поднимал голову, будто стало ему и в самом деле необычайно легко. Порой хоркал олененок, как бы готовясь все-таки одолеть свою неизреченность, и люди восклицали на все голоса:

— Ушла боль из головы Волшебного оленя!

— Спасибо, Мария!

— Да пусть вечно бережет тебя от злого начала Волшебный олень!

Мария вопросительно смотрела на Ялмара: дескать, о чем они говорят? А тот, крепко обхватив перекрещенными руками плечи, улыбался с трубкой во рту, улыбался так, будто он определенно достиг именно того, ради чего приехал на этот благословенный остров, и тихо объяснял Марии восклицания островитян.

Начинался праздник исцеленного оленя. Боролись юноши, прыгали через арканы; светились в небе выпущенные из луков стрелы, наконечники которых были увенчаны горящими шариками из оленьего жира; о чем-то мудро беседовали старики, усевшись в круг у костров, передавая друг другу дымящиеся трубки; весело кричали, затевая игры, радостные дети; суетились у костров женщины, приготавливая праздничную снедь.

К Ялмару и Марии подошел мужчина, преисполненный достоинства, глубоко сосредоточенный в самом себе.

— Это Брат оленя, — сказал с подчеркнутой уважительностью Ялмар, обращаясь к Марии. — Такое у моего друга высокое имя.

Брат оленя слегка поклонился Марии.

Примерно в полумиле от стойбища на высоком холме светился костер, и смутно вырисовывалась рядом с ним неподвижная фигура одинокого человека. Заметив взгляд Ялмара, направленный в сторону того костра, Брат оленя сказал на языке белых людей:

— Это он, колдун. По-прежнему все смотрит и смотрит в даль и ждет...

— Значит, все еще ждет? — после долгого молчания спросил Ялмар. Глянув на Марию, пояснил: — Странный там, у костра, человек, со сдвигами в психике. Выходец из этого племени. Окончил философский факультет университета. Был философом, а стал колдуном. И самое удивительное, что он ждет, когда разразится всепожирающий огонь...

Мария медленно поднесла руки к голове, выражая крайнюю степень изумления.

— Да, да, ждет светопреставления, — с мрачной усмешкой продолжал Ялмар. — Этот тип... не что иное, как один из видов персонифицированного безумия атомного века. Он проклял цивилизацию и уверен, что она обречена. В живых, по его мнению, останутся люди только вот на этом острове. Отсюда пойдет новый род людской, а он будет его предводителем, даже богом...

— Нет, мы действительно, кажется, попали на иную планету, — тихо сказала Мария, не отрывая взгляда от далекого костра на вершине холма.

— У оленя болела голова. О, как болела голова у оленя! — словно бы начиная сказание, тихо промолвил Ялмар.

Праздник закончился. Для гостей установили утепленную палатку хозяина стада, Томаса Берга, в которой тот иногда жил здесь даже зимой и чувствовал себя в ней ничуть не хуже, чем островитяне в чумах. Брат оленя пожелал Марии и Ялмару счастливых сновидений и ушел к стаду.

Отыскав Белого олененка, Брат оленя опустился перед ним на колени, испытывая при этом какое-то болезненное нетерпение заглянуть ему в глаза. Нет, так не годится! Надо успокоиться. Надо соотнести свою душу с величием намерения. Шутка сказать, он должен в этом олененке угадать того, кем, возможно, был он сам в вечном движении живого, почувствовать ту бесконечную нить, которой все связано во времени и в беспредельности мироздания. И тут мало смотреть просто в глаза олененка, тут необходимо заглянуть в солнечный зрак хотя бы на краткое мгновение, уловить его волшебный луч. Это и есть та самая нить! Если очень сосредоточиться, если словно бы влезть самому в шкуру оленя, стать на мгновение оленем, не просто притвориться, схитрить, а слиться с ним всей своей сущностью, тогда и обнаружит себя вечный дух, который томится неодолимым искушением дать знать о себе хотя бы самым слабым намеком, словно мерцание далекой-далекой звезды. Только так, только тогда и обнаружит себя дух, и ты поверишь, что бессмертье возможно, что оно существует как вечная тайна и мерцает одинаково мудро как в глазах этого олененка, так и в любой из этих звезд, и особенно проявляет себя неистребимой жизненной сутью в солнце. О, ему, Брату оленя, человеку, идущему от солнца, это глубоко понятно! Да, надо сосредоточиться и в то же время как дым раствориться во всем сущем, будто на мгновение сгореть в солнечном огне, тогда, и только тогда, коснется твоей души дыхание того древнего, которым, возможно, являешься именно ты сам, встретишься ты, нынешний, с тем прошлым и обнимешь вечность, почувствуешь непрерывность солнечной нити. Вот еще, еще немножко, и он, Брат оленя, заглянет в тайную глубину солнечного зрака и почувствует мимолетный взгляд того, кем был он сам где-то еще в пределах, близких к мигу первого творения, великого творения, которое свершило солнце, рождая жизнь, ибо оно, и только оно, мать и отец всему сущему. Еще немного, и он, Брат оленя, почувствует словно легкое дыхание того древнего существа, его мимолетный взгляд, почувствует что-то похожее на тень, которая пробегает по лицу человека, когда ему больно. А ведь тому, древнему, надо думать, действительно больно от мучительного желания во что бы то ни стало изречь себя сегодня. Надо ему помочь! Надо стать самому средоточием этой боли, пережить ее в себе, превозмочь себя, словно сгореть на миг в огне солнца. О духи, помогите же, помогите, о солнце, прожги его, Брата оленя, насквозь!..

И вот оно, вот — случилось! Он словно принял из рук любимой женщины только что рожденного ею ребенка! Ребенок вскрикнул! Вечное изрекло себя! Засветилась и зазвучала нить вечности...

И Брат оленя осторожно обхватил Белого олененка и поднял как дитя свое, поднял высоко, словно бы передавая его вечности. А солнце ярко светило — ликовал творец всего сущего, ликовало солнце! Брат оленя так же осторожно, как и поднял, опустил Белого олененка на землю, прижался своим лбом к его лбу и сказал:

— Ну а теперь беги, беги. Я благодарю тебя за этот удивительный миг, пережитый мною...

Белый олененок, почти не касаясь земли копытцами, побежал, словно в прекрасном сне уплывая вдаль. А Брат оленя наблюдал за ним и вспоминал, как первый раз увидел его, увидел и догадался, что на свет появился Волшебный олень...

Было это вон там, за синим отрогом горной гряды, в защищенной от ветра узкой долине. Шел апрель месяц. Солнце наполняло долину веселым светом добра и надежды, хотя морозы, особенно по ночам, все еще были свирепыми. Важенки телились, выбирая у камней защищенное от ветра и постороннего глаза место. Брат оленя не спал круглыми сутками. Не случайно дали ему такое имя — Брат оленя: когда ему исполнилось десять, он был уже настоящим пастухом. До той поры его звали просто Мальчиком. И могли его так именовать всю жизнь — подобное несчастье случается с иными мужчинами, которым не удается доказать, на что они способны. А ему исполнилось всего десять — и вдруг такое имя! Старцы, которые дали это имя, могли оказаться и не столь великодушными, не прояви он себя как следует. Им ничего не стоило назвать его Братом мыши, а то и еще хуже — Братом комара или Братом росомахи, что было бы совсем невыносимо, встречаются и такие имена. Но старцы дали ему самое гордое имя — Брат оленя! Именно олень был предопределен ему в младшие братья, о нем следовало денно и нощно заботиться.

Таков обычай.

И вот жизнь осчастливила его видеть сороковой раз рождение оленей. Впервые он это видел еще двухмесячным ребенком. Младенца увезли на праздничной нарте в стадо и поднесли к вымени только что отелившейся важенки: пусть молоко матери и молоко оленихи войдут в кровь будущего пастуха неистребимой силой любви и преданности оленю.

Таков обычай.

Сороковой отел! Веселым олененком смотрело с неба солнце, изумляясь и радуясь всему сущему на свете. Изумлялся и радовался Брат оленя тому, что там, где была еще совсем недавно одна жизнь, стало две — мать и ребенок. Кажется, все просто, все понятно, однако не так уж и просто, не так уж понятно — что может быть таинственнее, чем рождение живого существа! Вот она, самая его любимая важенка, у нее даже имя есть — Дочь снегов. Не у всех оленей есть имена, а эту важенку наградил именем он, Брат оленя, за ее редкий ослепительно белый цвет. Большинство здешних оленей рождаются серыми. И того из них, который появлялся на свет белым или с пятнами, называют существом иной сути. Жестокая судьба у таких оленей: их чаще всего приносят в жертву злым духам, редко какой из них доживает до трехлетнего возраста. Однако вот этой важенке исполнилось уже шесть лет: уберег ее Брат оленя. Дважды телилась Дочь снегов, теперь наступил черед третьего отела. Первые два олененка оказались белыми, к тому же меченными по бокам черными пятнами, — это были существа иной сути. И обоих, едва они прожили год, принесли в жертву злым духам, чтобы спасти оленье стадо от мора.

Брат оленя надеялся, что Дочь снегов на этот раз подарит ему телочку обыкновенного серого цвета. И надо же было такому случиться: на свет опять появился сын, белый как лебедь. Увидев его, Брат оленя даже застонал: теперь могли заколоть не только олененка, но и олениху. А он так любил ее!

Олененок все поднимался и поднимался на тоненькие слабые ножки, хоркал, как бы здороваясь с миром, и спрашивал: где я и что мне делать дальше? Еще влажный, местами как бы с зализанной шерсткой, он дрожал от холода. Брат оленя осторожно обтер олененка специально выделанной мягкой шкурой, прижал к себе, стараясь согреть. От олененка пахло так знакомо и незнакомо, самой жизнью пахло, в которой так много загадок.

Олененок дрожал, трогательно припадая на задние ножки. Потом, повинуясь инстинкту, начал тыкаться мордочкой в живот матери. И Дочь снегов слегка переступила, помогая детенышу найти ее переполненное молоком вымя. И познал олененок первую радость в своей жизни — радость насыщения материнским молоком. О, ради этого действительно был смысл появиться на свет! Он задыхался, захлебывался, бодал мягкое брюхо матери, широко расставляя ножки, врезаясь крошечными копытцами в снег. Дочь снегов, чуть вскинув голову, украшенную ветвями рогов, мечтательно пережевывала жвачку; теперь она ничего не хотела знать, кроме того, что вновь стала матерью. Скоро она потеряет свои рога, это всегда происходит после отелов, но придет зима, и рога появятся новые, и у сына ее пробьются стрелочки, которые станут рогами, если не уведут его к страшному костру на аркане.

Брат оленя наблюдал за важенкой и ее детенышем и клялся в душе, что на этот раз он из олененка вырастит большого оленя.

Кто решил считать существо иной сути непременно обреченным? Кем предопределено обрывать жизненную тропу смертной чертой тому, кто не похож на других? Нет, в данном случае все будет иначе... Раскурив трубку, Брат оленя долго настраивался на свои особые вопросы человека, идущего не от луны, а от солнца. Одним из таких вопросов был: «Нужно ли тебе?» Это означало: нужно ли тому, к кому он обращался, его покровительство? С таким вопросом он мог обратиться к человеку, зверю, камню, звезде. С такой же философской проникновенностью он мот спросить: «Брат ли я тебе?» Или кратко: «Брат ли я?» Если идущий от солнца сомневался в доброй сути живого существа или какого-нибудь предмета, то он мог спросить: «В чем твое начало?» И само собой разумелось, что здесь речь шла либо о добре, либо о зле.

Покуривая трубку, Брат оленя с задумчивым сочувствием разглядывал олененка и наконец обратился к нему со своим главным вопросом: «Нужно ли тебе?» И Белый олененок в ответ кивнул головой. Да, да, это казалось невероятным, однако он действительно кивнул головой, словно поняв, о чем у него спросили. Из глубокой задумчивости вывел Брата оленя голос его друга:

— О, ну и упрямая Дочь снегов, опять подарила нам белого олененка.

Пастух по имени Брат медведя подходил ковыляющей походкой, все замедляя и замедляя шаг: он понимал, что происходит в душе Брата оленя, урученного появлением на свет существа иной сути.

Был этот человек низкоросл, кривоног, однако с широченными плечами и могучими руками богатыря; на широком лице нос уточкой, а глаза — две подвижные узенькие рыбешки, попавшие в сети причудливо сплетенных морщин. Наконец он позволил себе пошутить:

— Не горюй, я этому олененку малицу из серой шкуры сошью. И спрячет она его белый цвет.

Брат оленя выпрямился, отчего гордая осанка его сразу дала о себе знать. «Вот каков человек, — с невольным восхищением подумал Брат медведя, — ничего не сказал, просто выпрямился, а внушил серьезных мыслей столько, сколько иной целой речью внушить не сможет». Был высок Брат оленя, поджар, что-то от стремительного оленя виделось в нем: лицо узкое, горбоносое, словно для того и созданное, чтобы, как и оленю, разрезать ветер в неудержимом беге.

Опустившись на корточки перед олененком, Брат оленя глубоко заглянул ему в глаза и задал второй, особый вопрос:

— Был ли ты уже?

Белый олененок вскинул голову, точно силясь понять, о чем спросил у него человек, и слабо хоркнул.

— Ну что ж, вероятно, ты был уже в этом мире, — сказал Брат оленя, перевел взгляд на своего друга и продолжил тоном торжественным, исключающим всякую обыденность. — Этот олень является воскрешением кого-то иного, кто жил до него. Скорей всего тот иной был человеком... Такова моя догадка.

Брат медведя побледнел: как бы там ни было, а встречаться с оленем, который когда-то был человеком, — это тебе не шутка.

— Возможно, ты прав, — тихо, как бы не желая до поры до времени разглашать тайну, сказал он. — Скорее всего ты совершенно прав. Я как-то странно чувствую себя вблизи этого олененка. Мне почему-то жутко...

— И мне, — признался Брат оленя. — Но это пройдет.

Мужчины долго молчали, раскурив трубки. Брат медведя, оценив обстановку, решил, что затянувшееся молчание, порожденное невольным суеверным страхом, следует одолеть шуткой.

— Мне порой кажется, что я помню, как был медведем... Бреду однажды по тундре, смотрю, женщина идет, человеческая женщина. Красивая. Настолько красивая, что мне захотелось к себе в берлогу ее уволочь. Медведем-то я был бурым, берлога у меня в обрыве, у речного берега, возможно, самой лучшей на острове была.

— Ну? — усмехаясь одними глазами, поощрил путника Брат оленя.

— Я за женщиной, а у нее карабин. Что делать?

— Действительно, задумаешься.

— Карабин — это, конечно, не посох. Сначала решил бежать прочь. Слышу, женщина вслед смеется. Я рассердился, повернулся и пошел на нее, так что из-под ног кочки будто пух из птичьих гнезд вылетали. А женщина целится в меня, прямо вот сюда. — Брат медведя постучал себя против сердца. — Она стреляет, а я реву и бегу к ней: желание оказалось сильнее страха смерти.

— О, ты, конечно, настоящий мужчина! — опять поощрил шутника Брат оленя.

— Не стреляй! — кричу ей по-медвежьи. — Не стреляй, потому что убьешь не только меня, но и любовь к тебе. Остановись, полоумная! Я хочу иметь от тебя детей! И не знаю, поняла ли она медвежий язык, или я от желания испытать восторг с человеческой женщиной обрел человеческий язык, но женщина изумилась и опустила карабин.

— Ну? — спросил Брат оленя уже с явным нетерпением.

— Я сгреб ее в лапы и в берлогу отнес. Она вырывалась, конечно. Всю шерсть на моей груди повыщипала, но я это принимал как ласку. Очень мне хотелось иметь от нее детей. Успокоилась женщина и, пока я донес ее до берлоги... уснула. Возможно, потому уснула, что я от нежности ее баюкал.

— И неужели ты побоялся ее разбудить?

— Да, я, понимаешь, сам рядом уснул. Просыпаюсь... и чувствую, что я уже совсем не медведь, а человек, а рядом жена моя лежит. Я и набросился по-медвежьи на нее, помня, что был все-таки медведем. А через девять месяцев родилась дочь. Вот эта самая, которую назвали Сестра зари. Ну а потом еще столько народилось, что я счет потерял.

Мужчины расхохотались. Важенка отбежала в сторону, увлекая за собой олененка, затем скосила на весельчаков глаза, как бы стараясь определить: над чем они смеются, не над ее ли сыном? Брат оленя выколотил пепел трубки о носок торбаса, степенно подвесил ее к поясу и сказал:

— Теперь я помечу олененка руническим знаком.

Отвязав от поясного ремня замшевый мешочек, Брат оленя извлек из него что-то похожее на печать, на которой четким барельефом была вырезана голова оленя. Этот рунический знак изготовил из оленьего рога Брат медведя — знаменитый на острове косторез. Уже много лет пользовался Брат оленя этим знаком. Обычно, произнося особые речения, он прикладывал знак ко всему, что необходимо было оберечь от зла. Меченный руническим знаком олень предохранялся от мора, от волка; можно полагать, что лик женщины, меченный этим знаком, не постигнет преждевременное увядание; означенное тем же знаком оружие не должно отказать человеку в схватке со зверем.

Брат оленя какое-то время всматривался в изображение головы оленя, потом тихо заговорил, время от времени закрывая глаза и мерно покачиваясь:

— В праздник оленьего гона Дочь снегов долго бежала навстречу зачатью не со стороны захода, порождающего тьму, а со стороны восхода, рождающего свет. Горячий олень, горячий, как осколок солнца, покрыл ее, когда утренняя заря переходила в зарю вечернюю. Такой бывает пора октября, пора, когда солнце уже почти покидает земной мир, оставляя людей и все сущее один на один с долгой зимней ночью и со светилом злых сил — луной-лицедейкой. Но олень был горяч, как осколок солнца. И потому солнце пролилось под самое сердце Дочери снегов. И вот она подарила нам белого олененка. Будем считать, что это как бы частица солнца, теплый комочек его существа. А я тот, кто поклоняется солнцу...

Брат оленя, медленно переступая, торжественно подошел к олененку, привлек его к себе, приложил рунический знак к тому месту, где билось сердце малыша, и сказал:

— Я внушу всем, что убить тебя — это все равно что убить человека...

— Убить тебя — все равно что убить человека, — повторил Брат медведя, понимая слова своего друга как заклинанье человека, идущего от солнца.

Брат оленя устал и решил наконец провести ночь не в стаде отелившихся важенок, а в родном чуме. Была еще одна причина, по которой он не мог в ту ночь покинуть очаг: в стойбище явились геологи. А они могли принести с собой что-нибудь из того, что здесь называли бешеной водой, — спирт, виски, вино. Брат оленя больше всего боялся, как бы геологи не угостили бешеной водой его жену — Сестру горностая: ведь тем самым они унизят ее, словно подменят, сделают больной и несчастной. А между тем не было для него дороже человека, чем эта женщина. Ему казалось, что он искал ее много веков. Точно ли это было именно так? Э, зачем сомневаться в том, во что уже невозможно не верить. Брат оленя внушил себе: в незапамятные времена были они оба журавлями, и даже, случалось, видел это во сне — значит, здесь есть какая-то истина. И по осени, когда отлетали птицы, а среди них журавли, Брат оленя не находил себе места от тоски. И никто не мог понять, что с ним происходит. А он ждал, ждал встречи с ней, с бывшей своей журавлихой, и жил предчувствием; это уже где-то совсем, совсем близко.

И вот оно, наконец, случилось! Как-то прибыл Брат оленя по делу к хозяину оленей Томасу Бергу на Большую землю, шел по городу, и вдруг словно что-то его толкнуло в самое сердце. Сначала он ничего не мог понять, наконец обратил внимание на женщину, которая шла впереди него. Она была богато одета, и Брату оленя в голову не приходило о чем-нибудь с ней заговорить. Но что-то все-таки толкнуло его в сердце. Возможно, пролетели в небе журавли? Так нет, журавлей не видно. Брат оленя снова перевел взгляд на женщину и понял, что она плачет. И повлекла его странная сила, придав ему отчаянную смелость. Он поравнялся с богатой особой, заглянул ей в лицо и понял, что женщина эта северного племени. Он изумился ее красоте. Брату оленя было трудно вот так, сразу постигнуть, в чем же секрет ее красоты. Нежным было ее лицо? Да, конечно. Была она, как девушка, тонкой и хрупкой? Да, конечно. Но если бы только это! Во всем своем облике она хранила тайну красоты летящей птицы, стремительно мчащейся оленихи. То, что было дано иным существам по одному лишь крошечному солнечному лучику, казалось, теперь теплым и ласковым солнцем вселилось в нее. Да, в ней живет свое особое солнце. Потому так мягко и лучисто светятся ее глаза.

Но женщина плакала. Стремительно шагнув к ней, Брат оленя спросил:

— Почему ты плачешь? — И добавил на своем языке: — Нужно ли тебе?

Конечно же, тут имелось в виду его участие.

С нескрываемым изумлением сквозь слезы рассматривала женщина Брата оленя и наконец спросила в свою очередь:

— Кто ты?

— Я тот, который искал тебя много веков. Когда-то, давным-давно, изначально, мы были с тобой журавлями...

Женщина смотрела на него, будто гадала: не сумасшедший ли перед ней? Потом смахнула слезу кружевным платочком, от которого шел удивительно тонкий запах, и с глубоким вздохом облегчения промолвила:

— Значит, ты человек моего племени, если знаешь его язык...

Схватив руки женщины, источавшие тот же удивительный запах, Брат оленя прижал их к своему лицу и тихо сказал:

— Теперь я уже совершенно уверен... ты именно та, которую искал я много веков.

Женщина смущенно огляделась вокруг, видимо боясь, что за ними кто-нибудь наблюдает, и, когда Брат оленя отпустил ее руки, тихо спросила:

— Неужели ты действительно веришь в это?

Не отвечая на вопрос прямо, Брат оленя посмотрел в небо, как-то неуловимо изменяясь в лице, и проговорил тоном своих речений:

— Наверное, кто-то древний очнулся во мне и вспомнил ту пору, когда буря поломала журавлихе крылья и она отстала от стаи. И тогда журавль тоже покинул стаю. Он метался в безумии над морем, волны которого доставали до неба, и кричал, кричал, звал журавлиху. И даже киты выныривали из моря и удивленно смотрели на журавля... И вот про то и есть мои речения. Могу ли я продолжать?

Женщина едва взмахнула рукой, не только разрешая, а умоляя Брата оленя высказать все.

— Журавль так и не нашел журавлиху и потому сошел с ума. Будучи птицей, он нырнул в море до самого дна, но умер все-таки не потому, что утонул. Он умер от тоски по журавлихе. Через какое-то время он вернулся в этот мир китом. Да, да, на это намекает мне древний, очнувшийся во мне. И однажды ему показалось, что он нашел, опять нашел ту, которую искал. Он всматривался в существо на берегу моря и не мог понять, человек там идет или олень. Но он чувствовал всем своим естеством, что это была именно она, его журавлиха.. И устремился кит к морскому берегу. И не заметил, как всем своим громадным телом выбросился на земную твердь. И стал умирать. Скорее всего он опять умер от тоски по своей журавлихе. Про то и есть мои речения... С тех пор он снова и снова появлялся на свет в образе иных существ. И она появлялась то чайкой, то горностаем, то лебедем. Время от времени он видел ее и догадывался, что это она, но вот беда — их разделяло проклятье несовпадения. Да, да, было именно так, о чем и намекает проснувшийся во мне древний. И вот наконец оба мы в данный миг текущей вечности стали людьми!

Женщина невольно отступила от Брата оленя, было похоже, что ей стало не по себе. Она жадно разглядывала его расширенными глазами, и улыбка то исчезала на ее лице, сменяясь смятением, то появлялась снова.

— Все, о чем ты рассказал, как бы проплыло перед моими глазами удивительным сном. В тебе есть какая-то тайная сила, — тихо сказала она.

— Во мне есть память древнего. Про то намекают мне мудрые старцы. — И, протянув обе руки к женщине, Брат оленя закончил тоном величайшего обретения: — Она... это ты! Он... это я! И ты поверишь моей догадке, если позволишь... хоть изредка видеть тебя...

И женщина — белые люди звали ее Луиза — позволила это Брату оленя. И вышло так, что он увез ее от очень богатого человека — Гонзага. Она безоглядно убежала, как сама уверяла, со своим спасителем на остров, стала его женой. Но в богатом доме Гонзага остался ее сын. И грызла Сестру горностая — так еще в детстве называли ее — тоска по сыну. И тут обнаружилось, что она подвержена проклятью бешеной воды...

По мнению Брата оленя, в бешеной воде таился прескверный дух по имени Оборотень. И был этот дух способен превращать красоту в безобразие, ум в глупость, доброту в злобу, стыдливость в бесстыдство, память в беспамятство. Э, мало ли чего еще мог натворить с человеком этот мерзкий дух! Да, таково было убеждение Брата оленя. Вот что происходит с Сестрой горностая, едва она хлебнет этой мерзкой воды, которая, наверное, сквернее молока взбесившейся волчицы? Глоток, другой — и нет уже прекрасной женщины. Были у нее тяжелые длинные косы, и нет уже кос, есть космы, через которые она никак не может продраться, чтобы разглядеть, что происходит вокруг. Были у женщины белые как снег зубы, но проклятый дух Оборотень и тут сотворил свою мерзость, и уже не замечаешь ее зубов, потому что видишь только безобразно искривленный рот. Был у женщины голос, певучий голос, будто звенел в ее горле серебряный колокольчик. Но где колокольчик? Нет колокольчика, оборвал его мерзкий Оборотень и, наверное, к своей нарте прикрепил, которую мчат прямо в пропасть бешеные волки. И теперь в горле прекрасной женщины только хрип да вопли. Душит, душит ее Оборотень, творя из красоты уродство.

Однажды в таком вот безумном виде, когда Брат оленя разыскивал в глубине острова отбившихся оленей, Сестра горностая села на самолет и улетела на Большую землю. Когда узнал об этом Брат оленя, то обезумел от горя, хотел на собаках через пролив по льдам умчаться на Большую землю, едва остановили. Сестра горностая сама вернулась через месяц, пришла в чум убитая, виноватая и такая худая, словно тень одна осталась от нее. Стоит у входа, кулачок судорожно ко рту прижимает и силится улыбнуться, а похоже, что вот-вот заплачет. Долго смотрел на нее Брат оленя, не зная, что сказать, и вдруг поднял лицо и завыл по-волчьи. Сестра горностая хотела бежать от страха, но вдруг кинулась к мужу, упала на колени, обняла его: «Прости, ты спас меня однажды, спаси еще. Умоляю тебя».

Брат оленя обхватил ее лицо руками, отстранил от себя, вглядываясь в ее глубоко запавшие глаза, потом тихо спросил: «А кто меня спасет? Ты видишь, я был Братом оленя, а стал от тоски и горя Братом волка...» — «Нет, нет! — отчаянно запротестовала Сестра горностая. — Ты Брат оленя! Я клянусь тебе, больше ни глотка не возьму в рот бешеной воды. Я хотела увидеть сына. Но оказалось, что Ворон отослал его учиться в большой город... Я ненавижу Ворона! Я убью его!»

Вороном Сестра горностая называла своего бывшего мужа Гонзага. Впрочем, женой она была ему лишь по ее представлению. Гонзаг считал себя убежденным холостяком и ни с одной из женщин, с которыми жил, не состоял в законном браке. Вышло так, что именно от Луизы родился мальчик. Это был единственный наследник Гонзага, и после мучительных раздумий он пришел к выводу, что с Луизой надо вступить в законный брак. И вдруг дикарка уходит с таким же, как она, дикарем. Ну и пусть, пусть уходит, видит бог, это знак судьбы. Он, Гонзаг, сделает все, чтобы дикарка не имела никакого отношения к Леону, так он назвал сына.

И простил Брат оленя Сестру горностая. Да и могло ли быть иначе, если он искал ее так долго, еще с незапамятных времен?

Сестра горностая уснула, как показалось Брату оленя, глубоко и безмятежно. Затихло и стойбище, даже собаки умолкли. Можно было бы уснуть и Брату оленя. Но там, в горном распадке, олени...

И все-таки Брат оленя погружается в дрему. Мерещатся тени пробегающих от скалы к скале волков. Тени. Вселяющие суеверный страх тени. Они пришли в сознание с детства из сказок, легенд и поверий. Они не дают уснуть Брату оленя. Они, тени эти, пока не сон, а воображение, тревога неусыпного сознания, которое всегда помнит: олени есть олени.

Осторожно поднялся Брат оленя, нащупал одежду. Сестра горностая дышала глубоко и ровно. Пусть спит. Теперь все обойдется. Люди, которых мучил злой дух Оборотень, обессилели, забылись в ночном сне. Теперь их не разбудит даже вой волков и бешеный топот испуганных оленей. Оборотень превратил их в бесчувственные камни, у которых нет ни тревоги, ни стыда, ни совести.

Нащупав в темноте чума на перекладинах аркан и карабин, Брат оленя потихоньку вышел, прикрыв за собой вход. Постоял, наклонив ухо к входу: не проснулась ли жена? Разомлевшее в тепле лицо обожгло холодом морозной ночи. Тихо было кругом. Лишь издалека, где паслось стадо самцов и молодняка, доносился топот оленей, сухой костяной перестук касающихся друг о друга рогов; в той стороне мгла подлунного мира была особенно густой: олени, добывая ягель из-под снега, взбивали тучи снежной пыли. Со стороны горного распадка, где находились важенки с оленятами, не доносилось ни звука, все еще осторожны они в своих движениях, греют телят лежа.

Брат оленя, надев через плечо собранный в кольца аркан, пошагал в горный распадок. Привычно отыскав на небе Звезду постоянства, он перевел взгляд на луну, на Млечный Путь, понимаемый здесь как бесконечное стадо звездных оленей, и определил, что в подлунном мире сейчас как раз ровно полночь. Студено лучится Звезда постоянства, вокруг которой вращается все сущее в небесном мире. Брат оленя, как и все его соплеменники, поклонялся этой звезде за то, что она своей неподвижностью во вращающемся звездном мире давала представление о четырех направлениях земного пространства, о времени суток; а еще за то, что она внушала человеку своим постоянством веру не только в надежность мироздания, но и в незыблемость порядков в земном мире, на острове, в его чуме, наконец, в его душе; пусть на деле это не всегда бывает так, зато Звезда постоянства — это не выдумка, вот она, над твоей головой, уж у нее-то отменный порядок в ее звездном хозяйстве. Призывно лучится Звезда постоянства, как в чистом озере отражается в душе Брата оленя, он видит ее в себе и надеется на твердость свою, на силу свою, на благосклонность всего доброго в мире к его судьбе, в которой так много значит Сестра горностая.

Едва Брат оленя начал спускаться в горный распадок, как навстречу ему из-за гряды камней вышел молодой пастух — Брат орла. Чем ближе подходил он, тем неувереннее был его шаг, наконец он остановился и сказал, опуская голову:

— В стаде беда. К важенкам прорвалось десятка два самцов из общего стада. Пока мы их выгоняли... подкралась росомаха...

Брат оленя схватил пастуха за плечи.

— Ну! Договаривай...

— Дочь снегов защищала Белого олененка, погнала росомаху прочь. Но вонючая затаилась в камнях и прыгнула ей на спину...

— Ну?!

— Нет теперь Дочери снегов. Росомаха разорвала ее вон на той стороне... на самой вершине... у каменного великана.

Брат оленя смятенно смотрел на высокий камень, торчащий столбом, на который показывал пастух.

— Ну а Белый олененок... что с ним?

— Остался цел.

— Где Брат медведя?

— Преследует росомаху.

— Вы, наверное, нахлебались бешеной воды?! — дал волю ярости Брат оленя.

— Нет, клянусь, нет! Никто из нас даже не понюхал флягу...

Брат оленя погрозил арканом:

— Зато понюхаете вот это!..

Пастух обиженно отвернулся.

— Где Белый олененок? Покажи. Скорей! Голодный, он может замерзнуть.

Белый олененок стоял понуро за камнем, широко расставив ножки. Увидев пастухов, он едва-едва поднял голову и, казалось, по-человечески застонал. Брат оленя упал перед ним на колени, оголенной рукой обтер его заиндевелую мордочку. Белый олененок ткнулся в ладони человека влажным от дыхания носиком, обессиленно подогнул ножки, дрожа всем телом. Брат оленя схватил его на руки, прижал к груди, приказал пастуху:

— Скорее ставь палатку! Разжигай примус.

Положив на шкуры в палатке олененка, Брат оленя сам принялся лихорадочно разжигать примус.

— Как долго олененок без молока?

Сын орла посмотрел на ручные часы:

— Чуть больше часа. Ни одна из важенок не подпустила к себе сироту... Мы надеялись на Серую олениху, но и она не подпустила чужого.

— Побудь с олененком, а я поищу ему вторую мать. Ничего, приучим!

Брат оленя бродил среди важенок и телят, поглядывая на склоны горного распадка: не крадутся ли волки? Фыркали, отбегая в сторону, важенки, увлекая за собой оленят, подозрительно косились на человека, томимые ревностью и страхом за своих детенышей. Брат оленя остановился у важенки по имени Серая. Олениха крупная, сильная, отелилась второй раз, теперь была у нее телочка. Заслышав шаги человека позади себя, Брат оленя повернулся и, к своему изумлению, увидел Сестру горностая.

— Ты?! Почему не спишь?

Сестра горностая ощипала опушку малахая от инея, тихо сказала:

— Проснулась, а тебя нет. Страшно стало. Какое-то дурное предчувствие сдавило сердце...

— Что ж, предчувствие тебя не обмануло. Росомаха убила Дочь снегов.

Вскрикнув, Сестра горностая прикрыла рот рукавицей.

— Где олененок?! Жив?!

— Жив. Вон там, в палатке.

Сестра горностая забралась в палатку, бросилась к олененку, у которого закатывались глаза и был закушен язык... Увидев растерянное лицо Брата орла, закричала:

— Что же ты сидишь?! Видишь, олененок умирает!

Развязав тесемки своих меховых одежд, Сестра горностая обнажила грудь. Шершавый язык олененка коснулся соска женщины. На мгновение память его прояснилась, и он представил себе то единственно родное существо, которое было его матерью. Но он уже почти умирал, а у женщины не было молока. И все-таки что-то ему помогло сделать огромное усилие, глубоко вдохнуть спасительный воздух. Если бы не этот глоток воздуха, он, наверное, умер бы.

В палатку, чуть приоткрыв вход, заглянул Брат оленя.

— Я боюсь, он умрет! — в отчаянии воскликнула Сестра горностая. — Я же не кормящая мать, у меня нет молока...

— Беги в стойбище! — приказал пастуху Брат оленя, — Принеси соли.

Казалось, целую вечность спасала Сестра горностая олененка, поднося к его рту грудь. Олененок надеялся на спасительный глоток молока и в борьбе за собственную жизнь пытался добыть его, чего бы ему это ни стоило. Когда прибежал пастух, Брат оленя сказал жене:

— Разведи в чайнике соль, а я поищу ему кормилицу.

Упираясь, храпела заарканенная Серая олениха, испуганный, тревожно хоркал ее родной олененок. Вот важенка уже у самой палатки. Брат оленя передал конец аркана пастуху, отвязал от пояса кожаный туесок, наполнил его соленой водой. Обычно пастухи наполняют туесок мочой, таким образом приваживая к себе оленей. Протягивая туесок оленихе, Брат оленя ласково уговаривал ее успокоиться. Почуяв соль и мирную речь человека, важенка перестала бояться. Брат оленя все ближе подносил к ней туесок. Он знал — самых диких оленей можно покорить, если умело использовать их неутолимую потребность в соли. Еще издавна люди приметили, как олени грызут солончаки в тундре, грызут снег, пропитанный мочой, порой ловят в снегу леммингов, чувствуя в их крови соль, пьют морскую воду — так они утоляют вечный соляной голод.

Заметив, что человек выплеснул содержимое туеска у палатки, важенка, забыв всякий страх, подбежала к соленому снегу, принялась жадно грызть его. И тут ее взору предстала голова того самого олененка, которого ей уже недавно подсовывали. Но что за чудо, теперь его голова пахнет солью! И Серая олениха принялась лизать голову олененка, с каждым мгновением все самозабвеннее. А люди, хитрые люди все больше и больше высовывали из палатки олененка, у которого и спинка и бока тоже оказались солеными. И лизала Серая олененка, постепенно проникаясь к нему материнской нежностью. Олениха лизала приемыша, а собственный олененок все тыкался ей в вымя. Но вот и приемыш уже оказался у ее сосков.

Люди улыбались: они помогли оленихе сотворить добро. Так прошла ночь, наступило утро. Люди смотрели на солнце, на горы и соотносили свою душу с порядком самого мироздания. И вдруг они заметили, как вдали, где торчал единственный камень, у которого росомаха задрала олениху, вспыхнул огонь костра.

— Это опять колдун, — сказал Брат медведя.

— По-прежнему смотрит на юг, в сторону Большой земли и ждет, — тихо промолвила Чистая водица.

Никто не заметил, когда она здесь появилась, и никто не удивился: в стойбище Брата оленя давно привыкли, что эта девочка больше времени проводила со взрослыми, чем с детьми. Смотрела Чистая водица на колдуна и не по-детски морщила лоб в тягостном недоумении. Она плохо себе представляла, чего именно ждет колдун, но душевное напряжение не покидало ее, она словно бы старалась во что бы то ни стало противостоять колдуну, от которого ничего хорошего ждать невозможно. В личике ее, в ясном, чистом личике детское неуловимо переливалось в нечто вечное: такое можно увидеть разве что в лике Брата совы — казалось, ему было столько лет, сколько сугробов в тундре, которые уходили в бесконечную даль. Выражение человека не от мира сего в личике Чистой водицы заставляло порой взрослых в ее присутствии затихать с невольной робостью, словно они вдруг оказывались один на один перед какой-то тайной. Даже отец Чистой водицы и мать иногда предупредительно вскидывали руку, заставляя приумолкнуть своих многочисленных детишек, и указывали глазами на нее, на самую младшую их дочь (после нее родилось еще трое, но все они были мальчишками), дескать, не мешайте ей досматривать, словно сон, то, что способна видеть только она.

Вот и сейчас Брат медведя чуть кивнул головой в сторону дочери и тихо сказал, ни к кому непосредственно не обращаясь:

— Она слышит, наверное, о чем думает колдун.

В голос свой Брат медведя как бы на всякий случай вложил самую маленькую долю усмешки, надеясь, что детское в дочери победит и она его слова примет за шутку. Но Чистая водица ответила внятно и очень серьезно, не меняя позы и все так же не отрывая взгляда от далекого костра:

— Да, слышу. Колдун призывает росомаху напасть на Белого олененка. — И вдруг уже совсем по-детски добавила, смеясь и в то же время страдая оттого, что допустила оплошность, испугав своими словами взрослых: — Я пошутила. Колдун, наверное, еще и знать не знает, что у нас родился такой олененок...

И тут же бросилась Чистая водица к Белому олененку, чтобы обнять его. И можно было подумать, что олененок только того и ждал и что он готов был рассмеяться так же радостно и чистосердечно, как смеялась эта удивительная девочка.

Так явился на свет олень, которого назвали на острове Волшебным. Ялмар впервые увидел Белого олененка, когда тому исполнился всего лишь месяц, и теперь вот показал его Марии четырехмесячным.

— Почему эти люди для своего ритуала выбрали именно меня? — спросила Мария, наблюдая, как Ялмар старается создать уют в палатке, в которой он жил иногда по нескольку недель. — Наверное, они сделали это просто из-за уважения к тебе.

— Да ты что?! — воскликнул Ялмар и вдруг опрокинул Марию на оленьи шкуры, страсть какой свирепый в притворном негодовании, все ниже и ниже склоняя лицо над лицом любимой женщины и смывая счастливейшей улыбкой свою столь комически наигранную свирепость. — Да знаешь ли ты, что они искренне оценили в тебе то, что мог оценить только я — великий знаток красоты!.. Именно той красоты, которая должна спасти мир...

— О, тогда все понятно! — необычайно серьезно отозвалась Мария и вдруг рассмеялась. — Только ведь я знаю тебя. По твоим воззрениям выходит, что мир спасет духовная красота и воля людей, идеи которых ты так горячо исповедуешь... Пойдем побродим, я хочу еще раз посмотреть на оленей, особенно на того олененка...

Ялмар и Мария вышли на морской берег. Стынь прозрачного воздуха даже сейчас, в разгар лета, напоминала, что здесь Арктика. Зажженные взошедшим солнцем тучи полыхали каким-то странно холодным огнем, глядя на который можно было еще больше продрогнуть. Казалось, что Арктика более чем отчужденно взирала на солнце, понимая, что было оно в этом бескрайнем пространстве не хозяином, а всего лишь недолгим гостем, хотя и щедрым на свет, да скупым на тепло. И все-таки в этом для Марии было что-то достойное почтительного изумления: Арктика имела характер, Арктика заставляла себя уважать. Марии казалось, что с каждым накатом прибойной волны на нее дышал некто, спрятанный в пучине студеного моря. Над четко очерченной грядой синих гор, меченных родимыми пятнами вечного снега, надменно висела луна, будто предвкушая грядущую власть свою, которой наделит ее через какое-то время полярная ночь. Угрюмо, как бы исподлобья, оглядывала мир луна, багровая, огромная, неправильной формы, словно расплющенная. Обезображенность луны вызывала в Марии чувство тревожного недоумения, и опять приходила мысль, что под ногами у нее не остров, а другая планета, и потому отсюда все в мироздании выглядит совершенно иначе.

— Странно, на небе и луна и солнце...

— Здесь это часто бывает, — не сразу ответил Ялмар, замедленно поднося трубку ко рту.

— Не луна, а какой-то недобрый знак. — Мария поежилась, одолевая странный озноб, в котором было что-то от суеверного страха. — Намек на огонь из «Апокалипсиса»...

— Жертвенный костер, ложное солнце, — в тон Марии промолвил Ялмар. — Кстати, у многих заполярных народов луна — особенный символ. Все дело в том, что в нелегкую пору долгой полярной ночи мучает человека страшное искушение: признавать или не признавать луну за солнце? И если не одолел искушение — все, значит, ты изменил истинному светилу, познался со злыми духами. И тебя будут называть человеком, от луны идущим...

— Не признаю! — с шутливой категоричностью воскликнула Мария.

— Тогда ты человек, идущий от солнца... Что касается моих островитян, то в их представлении луна — истинная лицедейка. У них даже слово есть такое, смысл которого только так и возможно перевести. И каждый, кто поклоняется луне, — самый гнусный лицедей, способный злу придавать ложную личину добра. И мотив этот звучит почти в каждой их легенде и сказке.

— Неужели они не способны, как все люди на земле, вот так просто любоваться луною?

— Нет, нет, что ты! В том и секрет... если говорить просто о луне, а не как о втором солнце, они признают ее, пусть только она будет сама собою. И влюбленные у них, надо полагать, вздыхают на нее, как всюду. К тому же фазы луны... фазы — это так много для них. Это и вехи на тропе бегущего времени, и предвестники тех или иных явлений в природе. И заклинатели стихий читают фазы луны — если добавить, и звезды — как магический свод небесных законов...

Все выше поднималась луна, уменьшаясь, обретая форму четкого Круга и словно бы остывая. Хмурый, горячечный лик ее, остуженный Арктикой, становился безмятежным и ясным, способным внимать самозабвению арктического безмолвия.

Где-то у горной террасы, на которой маячили бездымные уснувшие чумы, двигалось сплошной массой стадо, направляемое пастухами к берегу. Несколько оленей, далеко опередив стадо, возникли совсем рядом с Марией и Ялмаром. Подняв головы, олени чутко втягивали бархатистыми ноздрями воздух, разглядывая незнакомцев так, словно бы пытались догадаться, что же все-таки можно ждать от них — добра или зла?

— Ну вот, наконец, я как следует и разглядела оленей, — с глубоким вздохом удовлетворения сказала Мария. — У них действительно печальные глаза. С чего бы это? Не потому ли, что олень, будучи одним из древнейших существ, знает тайну рока?

Ялмар, погруженный в себя, не ответил. Олени, утолив свое любопытство, повернулись и побежали навстречу стаду. Ялмар вдруг уселся на пригорок, скрестил ноги и заговорил тоном сказителя, подражая тем, кого не однажды слушал здесь, на острове.

На второй день своей жизни осиротевший олененок впервые по-настоящему разглядел солнце. Он долго смотрел на светило, вспоминая, где, когда уже видел его. Да, когда-то он видел его. И много раз. Он обратился мысленным взором в себя, в свою память и разглядел за солнцем другое солнце, а за этим еще одно и еще одно. Возможно, каждое из них освещало какую-то часть его жизни. Какой жизни? Ведь он живет в этом мире всего вторые сутки. Но откуда он знает, что такое сутки и сколько времени он живет? Кто эти существа, которые так участливо смотрят на него и говорят о нем? Кажется, это люди. Но откуда ему известно, что это люди? И если он понимает их речь, то не попытаться ли и ему самому заговорить с ними? Белый олененок хоркнул один раз, другой, и это было все, на что он оказался способным. Кто же он все-таки — олень или человек? Если он сможет подняться на дыбы и пройтись на двух ногах, то, пожалуй, ему следовало бы считать себя человеком. Белый олененок сделал попытку подняться, но только рассмешил людей. Смеялись все, кроме Брата оленя.

— Помните ли вы сказку о том, как луна хотела прикинуться солнцем? — с таинственным видом спросил он.

— Еще бы! — Брат медведя оглядел небо. — Вон солнце, а вон луна. Это же надо! Кажется, моя рожа в луне отразилась...

Схватив вывороченный оленями ком снега, Сестра куропатки швырнула его в мужа, наказывая за слишком рискованную шутку, в глазах ее светился суеверный страх.

Чуть приподняв руку, Брат оленя потребовал внимания с таким видом, словно он был свидетелем чуда:

— Я увидел его, увидел вон там. Это был сын Солнца и Земли, заклинатель стихий — сам Хранитель! Но поразительно другое! Я в том существе... на котором сидел верхом Хранитель... узнал вот его! — Брат оленя расширенными глазами показал на Белого олененка. — Да, да, я его увидел таким, каким он должен быть через три или четыре года...

И почувствовал Белый олененок, что он превращается в могучего оленя. Как странно все вокруг преобразилось! Исчезли чумы. Исчезли люди. Луна и солнце на небе будто на поединок вышли. Но вот солнце закрыло тучей. Или это вовсе не туча, а тень от чьей-то большой беды! И заболела голова у оленя. Помчался он наугад, обезумев от боли. С хрипом вырывалось его дыхание. Где же спасение? И стал доходить до слуха оленя чей-то ласковый, вкрадчивый голос: «Ты запалился от бега, тебе надо хотя бы глоток воды из чистого горного озера. Беги, беги сюда, олень!» И побежал олень на тот сладкозвучный голос. Вот уже совсем рядом гора. Не видел он, что в сумраке ущелья стоит с арканом сын злого духа и росомахи по имени Лицедей. Перебирал в руках Лицедей аркан. Рядом с Лицедеем матушка его притаилась — матерая росомаха, косматую башку на вытянутые лапы положила и облизывается: совсем недавно важенку задрала. За росомахой в глубине ущелья дочь ее сидит, рожи корчит — обворожительным улыбкам учится.

Почуяв недоброе, олень приостановился. И тогда Лицедей луну схватил и так повернул, что она вдруг словно бы в чистое горное озеро обратилась. Сияет голубым светом озеро, манит к себе. Как хочется пить! Помчался олень прямо к озеру. И вдруг метнул Лицедей аркан и захлестнул его на рогах оленя. Но кто-то взмахнул солнечным лучом, как мечом, и рассек тот аркан. Олень в обратную сторону повернул, не поверив, что перед ним озеро.

А Лицедей второй аркан схватил. «Беги, беги сюда, олень, я излечу тебя от головной боли. У меня есть волшебный бубен». И поднял над головой Лицедей луну и словно в бубен начал в нее колотить. Гремит бубен, серебряные колокольчики позванивают. Ох, как старается Лицедей, в шаманскую пляску ударился. Гремит бубен, колокольчики заливаются. И помчался олень на тот гром, на тот звон — только бы хоть немного боль в голове унять. Метнул второй аркан Лицедей. Но кто-то взмахнул солнечным лучом, как мечом, и этот аркан рассек...

Снова заметался олень по тундре. Ноги его подгибались. «О, ты устал, олень, очень устал. Беги сюда, беги, не бойся. Я вижу, ты совсем отощал. Видишь круглую поляну, усыпанную чистым ягелем? Не ягель, а волшебное серебро». И снова помчался олень на сладкозвучный голос, не зная, что луна-лицедейка круглой поляной прикинулась. О, какая удивительная поляна! Действительно, волшебным серебром переливается ягель. Но свистнул третий аркан и на рогах оленя захлестнулся. Однако и на сей раз солнечный луч в один миг рассек этот аркан.

И четвертым заходом помчался олень на обманчивый голос. «Беги, олень, беги в гору. Вон видишь, в небе лебедь летит? Беги сюда, он тебе великую тайну откроет». И прикинулась луна лебедем. Сквозь легкие облака летит и летит. Ну чем не лебедь? Вдруг опустился тот лебедь на гору и в белую олениху превратился. Зашлось у оленя сердце от радости. «Так это же моя родная матушка!» — подумал он и помчался на гору. Все круче и круче гора, а силы оленя уже покидают. Вдруг почувствовал он, что его словно кто-то поддерживает. Не понял олень, что это Лицедей тащит его на своем невидимом аркане. «Ну, ну, поторопись, олень, тебя ждет не дождется твоя родная матушка...» Но что это, где же белая олениха? Вместо нее прямо перед глазами оленя вдруг оказалась росомаха. И затрубил олень от горя и страха. Его обманули! И лебедь и олениха — это проделки луны-лицедейки и того, кто ей поклонялся. Нет теперь оленю спасения...

Но кто-то снова взмахнул солнечным лучом, как мечом, рассек и четвертый аркан. Кто же это? Где он, спаситель его? И почувствовал олень, как стало ему тепло и легко: на его спине всадник появился, заклинатель стихий по имени Хранитель со светлым ликом, как само солнце. И добежал олень до той черты, после которой опять превратился в Белого олененка...

Взламывая ледяной покров океана, прикочевало на остров на третий месяц после рождения олененка лето. Пришедшие в движение льды, как в гигантском зеркале, отражались в небе, образуя ледовые миражи.

Белому олененку видения ледового миража представлялись голубыми оленями, которые бежали мимо острова огромными стадами. Возможно, что среди бесчисленных голубых оленей бежит и его родная мать. Белый олененок напряженно вглядывался в бесчисленных оленей, бесшумно бегущих в никуда, и ждал, что в один прекрасный миг белая олениха, запрокинув ветви рогов на спину, вырвется из стада и помчится прямо на остров, чтобы найти своего любимого сына. А голубые олени бегут и бегут бесшумно. И все мимо, и мимо, и ни один из них, кажется, и не желает даже взглянуть на остров. И бежит среди них мать несчастного олененка, и тоска по сыну окрашивает ее в голубой цвет. Наверное, и он когда-нибудь станет голубым от тоски и уплывет по морю туда, далеко-далеко, где бежит стадо оленей, и разыщет свою мать.

Любил белый олененок наблюдать за моржами, которые порой выбирались на берег погреться и поспать на солнце. А уж что-что, а поспать моржи любили, это Белый олененок приметил сразу. Умел морж спать на воде и лежа и стоя. И моржат кормила моржиха в воде стоя, умудряясь при этом поспать. Перевернется моржонок вниз головой, обхватит ластами живот матери и сосет попеременно каждый из ее четырех сосков. Моржиха только голову держит над водой, блаженно жмурится, глубоко вздыхает, постанывает, видимо, от избытка материнского счастья, а потом засыпает.

Так часто случалось с моржихой, у которой был выщерблен левый клык. Белый олененок особенно привязался именно к ее моржонку и радовался, когда мог оказаться с ним рядом. Встречал моржонок гостя негромким свистом, поднимал голову и кивал приветливо головой, сползая с загривка матери. Белый олененок порой касался своими губами жестких усов моржонка, тут же отскакивал, слегка уколовшись, и было похоже, что он готов рассмеяться. Моржонок подбирал под себя задние ласты и делал что-то похожее на прыжок; Белый олененок в ответ пытался встать на дыбы, взбрыкивал, обегал вокруг моржонка, всхрапывая и фыркая от удовольствия. Это была игра двух малышей. Белый олененок все больше привязывался к своему другу, тосковал, если моржовое стадо слишком долго не выбиралось на берег.

Серая олениха не всегда разрешала приемышу уходить одному на берег, понимая, что с ним может случиться несчастье. И потому Белый олененок иногда взбегал на самое высокое место, чтобы можно было разглядеть берег. Сверху было хорошо видно моржовое стадо, жизнь которого Белому олененку становилась все понятнее. Вон вожак стада, судя по всему, отец его друга, смешного моржонка.

Знал Белый олененок к этому времени и своего отца. Он мог бы с гордостью сказать моржонку, что его отец тоже вожак огромного стада оленей. Однажды Белый олененок взбежал вот на это самое высокое место на берегу в надежде увидеть в морской дали голубых оленей, и тут из стада неспешно вышел огромный олень с могучей грудью и длинной гривой под шеей. Медленно подошел вожак стада к Белому олененку, величественный и недоступный, остановился в нескольких шагах и уставился на него долгим, задумчивым взглядом суровых красноватых глаз. Белый олененок оробел, хотел бежать, но какая-то властная сила заставила его замереть. А вожак все смотрел и смотрел на него с надменным видом, и никак нельзя было понять: добрый он или злой. Какое-то чувство подсказывало Белому олененку, что в этом огромном олене таится начало его вновь вспыхнувшей жизни, что он видит перед собой отца. Шумно вздохнув, матерый олень подошел к Белому олененку, обнюхал его, даже лизнул.

О, что это было! Какой волной счастья подняло Белого олененка до самого солнца. Теперь голубые олени, как только придет пора их бесшумного вечного бега, услышат трубный клич огромного оленя и, наконец, увидят остров и примчатся сюда, а вместе с ними примчится и мать Белого олененка. Он, конечно, внушит отцу, что надо трубить как можно громче, трубить всякий раз, как только вон в той немыслимой дали, где море становится небом, побегут голубые олени. Матерый олень медленно, с прежней надменностью и высокомерием отошел от Белого олененка, приостановился, еще раз глянул на него, вздохнул и побежал трусцой, на ходу угрожая низко опущенной головой тем оленям, которые не слишком поспешно уступали ему дорогу. Вместо рогов, потерянных им в начале зимы после гона, у него были два толстых бархатистых пенька, из которых к осени образуется истинное чудо — могучая корона.

Был такой день, когда Белый олененок выбежал на свое любимое самое высокое место на берегу моря и вдруг заметил, как к моржовому стаду из-за мыса бесшумно на веслах подкрадывались три вельбота с людьми. Хищно изогнувшись, люди зловеще молчали. Когда он уже видел такое? В руках людей винтовки. Белый олененок знал, что винтовки способны исторгать смерть: пастухи однажды на его глазах убили волка.

Странное чувство испытал тогда Белый олененок. Волк мог убить оленя. Но человек упредил смерть оленя, человек убил волка. Когда кровь волка окрасила снег, Белый олененок вспомнил такой же снег, окрашенный кровью матери, и ему стало скорбно. Волк уже не казался врагом: выходит, что в определенных обстоятельствах смерть справедлива? Возможно, мертвый волк сам по себе теперь и есть упрежденное зло? Но ведь волка мучил голод. А неутоленный голод — это смерть. И значит, жестокая несправедливость! Где же истина? Белый олененок наклонил голову, упираясь лбом в сугроб, словно хотел остудить разум, чтобы не сойти с ума.

Так было тогда, когда он увидел убитого волка, бесшумно подкрадывавшегося к оленю. Волк был голоден, волк спасался от смерти, готовый принести смерть оленю. А что происходит с людьми, которые плывут на вельботах? Почему они так бесшумно крадутся к моржам? Намерены принести им смерть? Но что заставляет людей пролить кровь? Неутоленный голод, таящий в себе их гибель?

И прижал Белый олененок раскаленную голову к камню. Но камень не снег, и невозможно остудить словно бы закипающий разум. Наверное, он сходит с ума. А люди на вельботах все ближе подплывают к моржам. Надо затрубить. Надо упредить смерть! Вон дальше, чем все остальные моржи от воды, лежит на камнях его друг моржонок, повернулся на спину и машет ластами, приветствуя само солнце. Как защитить его? Единственно, что может сделать он, Белый олененок, это разбежаться и прыгнуть с обрыва хотя бы в один из вельботов. Вон в тот, самый первый. И, сделав несколько десятков стремительных прыжков от берега в тундру, Белый олененок круто повернулся и помчался к обрыву. Но врезались копытца его в песок: перед ним возникла громада матерого оленя — это был его отец. Скосив угрюмые, печальные глаза, он посмотрел на сына с укором; потом медленно развернулся и стал настойчиво теснить олененка, угоняя прочь от берега. Белый олененок храпел, бил копытцами о землю, норовил проскочить под брюхом отца и убежать туда, где лежал его друг моржонок, приветствуя солнце взмахами своих еще совсем маленьких нежных ласт. Но матерый олень отгонял сына в оленье стадо, как бы всем своим существом стараясь внушить: живи по законам оленей, у людей и у этих странных существ с клыками свои законы, мы не властны воздействовать на них.

Белый олененок был уже в стаде рядом с Серой оленихой, когда послышался на берегу грохот выстрелов и рев моржей. Белый олененок помчался к берегу. И даже взрослые олени испуганно шарахались от него в стороны. Тяжко дыша, Белый олененок с трудом унял свой бег, едва не слетев с обрыва. Внизу стреляли люди, ревели, стонали, утробно лаяли моржи, двигаясь лавиной к воде. Громко ревел вожак, не трогаясь с места; видимо, он не помышлял о собственном спасении до тех пор, пока все до последнего моржа, кто еще был из них жив, не скроются в морской пучине. Но вот один из людей прицелился прямо в пасть вожака. И захлебнулся огромный морж собственной кровью. И вместо рева из горла его вырвался клекот. Он подобрал под себя задние ласты, напружинил яростное тело и сделал могучий бросок, стараясь сшибить с ног человека. Тот попятился, споткнулся о камень, упал. Еще миг, и вонзит смертельно раненный морж высоко занесенные клыки в своего ненавистного врага. Вскричал человек, извернулся, и окровавленные клыки вожака с хрустом вошли в твердь морского берега. Человек вскочил и разрядил винтовку в моржа. Он стрелял до тех пор, пока великан не уронил голову с тяжким предсмертным хрипом и стоном.

Люди продолжали стрелять в моржей, которым не удалось еще достичь берега. Один из охотников подбежал к моржихе с моржонком, который только что с детской беззаботностью приветствовал солнце, радуясь жизни и, видно, полагая, что она дана ему навечно. Целится человек, моржиха делает отчаянный бросок и вдруг замечает, что нет на ее спине моржонка. И повернулась назад моржиха, хотя вода, спасительная вода такого желанного моря вот она, совсем рядом. Бросок, еще бросок, и моржиха уже рядом со своим ненаглядным дитем. Но что это, почему малыш неподвижен? Ревет и стонет моржиха, носом в детеныша тычет, не веря в гибель его.

И опять Белый олененок уперся в камень лбом, словно искал в этом спасения от безумия. Когда очнулся, уже наступила тишина. Только шум морского прибоя казался неправдоподобно спокойным, словно морю не было никакого дела до того, что на берегу погибли его дети. Их было много, слишком много, чтобы позволили себе люди убить еще и моржиху, которая толкала носом свое мертвое дитя к воде. Один из людей было вскинул винтовку, чтобы убить и ее, но второй остановил ненасытного.

— Оставь, — сказал он, болезненно поморщившись. — Ведь все-таки мать. Нас бог не простит и за ее детеныша.

— К тому же клык у нее с изъяном, — сказал тот, кто вскинул винтовку, — пожалуй, пусть живет. Удивительно, она никак не может разлучиться со своим детенышем. И слезы текут. Надо же, настоящие слезы...

Моржиха, трубя и стеная, проталкивала между мертвых моржовых тел такое же безжизненное тело своего детеныша, и пораженные люди уступали ей путь, и было на лицах у них что-то похожее на раскаяние. Моржиха со своим мертвым детенышем наконец достигла воды, обняла его и ушла в пучину, видно надеясь, что море вернет ему жизнь.

Белый олененок оглядел мертвых моржей и, к своему удивлению, не увидел тела вожака: не знал он, как и не знали люди, приплывшие на вельботах, что стадо моржей не покидает своего вожака, даже мертвого. Моржи унесли вожака в пучину, и если они вернутся сюда, то лишь по страшному и необоримому инстинкту мести. Не знали об этом люди. Они не были профессионалами-охотниками и еще не заматерели как браконьеры. Пережив не столь уж и тяжкие угрызения совести, они начали с хрустом выламывать клыки убитых моржей.

И почувствовал Белый олененок, как у него мучительно заболели зубы. Да что там зубы — челюсти, казалось, были у него разворочены. И наполнилось страшным хрустом все его существо; потом, как ему почудилось, заполнилось хрустом все пространство острова. И показалось Белому олененку, что затрубило, застонало, завыло от боли все сущее в этом мире. Хрустели скалы, стонали от боли вечно молчащие камни. Треснула земная твердь. Даже на солнце обозначилась черная страшная трещина. А люди выламывали клыки у поверженных ими великанов и бросали добычу в вельботы. Только клыки, и ничего больше.

И еще раз Белый олененок прижал лоб к камню, словно хотел врасти в него и стать от горя таким же камнем.

А люди выламывали моржовые клыки, радостные, благодушные, счастливые: у них была завидная удача. Но едва они сели в вельботы, как вода вскипела от вынырнувших моржей. Их были сотни, стремительных, яростных, неустрашимых. Они били головами в вельботы, мстя за вожака и за тех, кто лежал бездыханно на берегу, и ревели, ухали, рычали. Перепуганные охотники не сразу опомнились, смятенно глядя на клыкастые морды моржей. А когда опомнились, вскинули винтовки. И снова загремели выстрелы. Люди мстили моржам за несколько минут пережитого страха, за свое унижение. Они входили в ярость, в упоительный азарт. Они чувствовали себя бесстрашными викингами. Они были высокого, очень высокого мнения о себе. В конечном счете они были счастливы: ну что могли сделать эти глупые бешеные существа против губительного огня из винтовок?! И теперь уже не земля, а море окрасилось кровью моржей.

Кто знает, сколько длилось бы это побоище, если бы не появился катер морского охотничьего надзора. Моржи скрылись в пучине так же неожиданно, как и появились. Но некуда было скрыться браконьерам, которых застигли с поличным. Однако они все-таки попытались ускользнуть, пустив на полную мощность свои моторы. Но катер был быстрее. И вот уже прыгнул с катера в вельбот бесстрашный человек, и дрогнули нервы у одного из браконьеров. Он был молод еще, этот удачливый охотник, который уже успел в уме подсчитать, насколько пополнятся его карманы, когда изрядная доля причитающихся ему моржовых клыков станет звонкой монетой. Он был молод, и азарт битвы с моржами еще туманил его мозг и застилал глаза прихлынувшей кровью. А главное, он не мог представить себе: такая завидная добыча уже не его. Но особенно было невыносимо от мысли, что она уже не радость ему, а зло, что моржовые клыки теперь тяжкая, неопровержимая улика. И во всем виноват вот этот сухой, уже пожилой человек с седыми висками, с орлиным носом и неумолимым взглядом. И не сдержал себя молодой браконьер, вскинул винтовку и выстрелил. И рухнул инспектор, сраженный пулей в упор.

Когда Брат оленя остался один в стаде, лицо его потускнело, плечи опустились. Присев на камень, раскурил трубку. Теперь он был уже далеко не так уверен в себе, как только что хотел показать Гонзагу. Кто знает, какой будет встреча этого человека с Сестрой горностая. Конечно же, о сыне Гонзаг ей напомнит, в самое сердце тоской как ножом ударит.

Все горестнее становились думы Брата оленя. Сейчас он еще яснее понимал, насколько трудно живется его жене на острове. Возможно, что она и ненавидит дом Гонзага. Однако это был все-таки большой, богатый дом. Разве сравнить с чумом? Правда, Брат оленя сделал все, чтобы чум напоминал дом: осветил его электричеством, которое получал от небольшого передвижного ветряка, купил цветной телевизор. Была у Брата оленя и баня — специально оборудованная палатка с двойными стенами, которая жарко нагревалась чугунной печкой. Однако чум есть чум. К тому же его часто разбирали и снова собирали при перекочевках. Брат оленя старался оберегать жену от хлопот кочевого быта, и это порождало насмешки над нею. Мучилась Сестра горностая. Все чаще раскрывала она большой чемодан и часами перебирала свои прежние одежды, примеряла их, любуясь собою перед зеркалом. Случалось, что она красила губы, ресницы, потом нервно стирала краску, небрежно бросала в чемодан наряды. Сестра горностая часто рассматривала фотографии сына. Леон был сфотографирован и совсем еще крошечным, и уже юношей. Брат оленя принимал из рук жены фотографии и думал: «Когда-нибудь сын покличет ее, и она уйдет от меня».

И вот сейчас эта мысль особенно донимала Брата оленя. Прервал его невеселые думы Брат медведя. Подошел он как-то незаметно с живым зайчишкой в руках. Дрожал зайчишка, и Брат оленя, заметив это, сказал откровенно:

— Вот так и моя душа дрожит...

По своей деликатности Брат медведя сделал вид, что не придает никакого значения этим словам, выпустил зайчишку, пришлепнул в ладоши, пугая зверька:

— Беги, беги! Тетку повстречаешь — накормит тебя.

Брат оленя пронаблюдал за скачками зайчишки и, когда тот скрылся, повернулся к пастуху.

— Иди в стойбище, заколи двухлетнего оленя, и пусть твоя жена наварит мяса гостям. Если гости достанут флягу с бешеной водой... — Не договорив, Брат оленя широко развел руками, не зная, что и советовать. — Если они все же достанут флягу...

— Я тогда попрошу жену зашить мне рот оленьими жилами, — мрачно пошутил Брат медведя. — Обыкновенные нитки, пожалуй, не выдержат.

— Лучше, конечно, оленьими жилами, — с серьезным видом сказал Брат оленя и вдруг рассмеялся.

Но представилась ему Сестра горностая, обезображенная злым духом Оборотнем, и снова он сник: не придется ли ему сегодня завыть волком?

Ковыляя по-медвежьи, Брат медведя ушел в стойбище, на ходу выборматывая:

— Пусть росомаха приснится мне вместо женщины, если я приму хоть глоток этой пакости. Пусть черт из яйца куропатки перед моими глазами вылупится и сделает меня заикой. Пусть бешеная вода в обыкновенную воду во рту моем превратится...

И поймав себя на том, что он все-таки мечтает хотя бы капельку отведать бешеной воды, Брат медведя рявкнул от досады по-медвежьи, в сердцах пнул кочку и так зашиб ногу, что и еще раз рявкнул, но только теперь это было больше похоже на стон.

А Брат оленя долго провожал приятеля грустным взглядом, стараясь не думать о том, что сегодня боится за него.

Собрав в кольца аркан, Брат оленя хотел было встать, чтобы побродить по стаду, выбрать тех оленей, которых обязательно следует завтра показать хозяину, как вдруг он почувствовал, что к нему кто-то осторожно притронулся сзади. Брат оленя оглянулся и увидел Белого олененка. Немного отбежав, Белый олененок повернулся к человеку и долго смотрел на него.

— Ну, что ты мне хочешь сказать? — тихо спросил Брат оленя и поманил Белого олененка рукою. — Иди, иди сюда, поближе.

И странное дело: Белый олененок вплотную приблизился к человеку.

— Ну как ты думаешь, что будет сегодня с Сестрой горностая, что будет со мной?..

Белый олененок прилег, прижимаясь к ноге своего покровителя. Брат оленя замер от изумления: ведь как бы там ни было, а оленята, несмотря на свое любопытство, никогда еще не подходили к нему так близко, всегда были настороже, готовые убежать в любое мгновение. А этот безбоязненно подошел, улегся у самых ног. Брат оленя осторожно прикоснулся рукой к голове Белого олененка, ощупал стрелочки рогов, которые пробились уже на вторую неделю после его рождения, почесал малыша за ухом. Белый олененок вздохнул удовлетворенно, улегся поудобнее, стараясь чувствовать своим телом ногу человека.

— Послушай мои слова, не простые слова, пожалуй, это будут речения, — сказал Брат оленя, нащупывая висящую на поясе трубку. — Летал, летал Ворон где-то там, на Большой земле, и вот, на горе мое, и сюда залетел, и я чувствую, как он каркает надо мной. Растерялся я, в душе моей непокой, и все из-за нее, из-за женщины, которую зовут Сестрой горностая. Что бы я ни делал, ловлю ли арканом оленя, разжигаю костер или нарту чиню... все время чувствую, что на меня смотрит Сестра горностая. И хочется мне, чтобы все получилось красиво и ловко у меня именно потому, что глаза Сестры горностая всюду за мной наблюдают. Ее нет, и все-таки она есть, пусть невидимая для других, стоит за спиной, или впереди, или слева, а вот и справа. И мне хорошо, что я чувствую всюду ее глаза. И хочется мне всегда быть ловким и сильным, молодым, а если возможно и насколько возможно, красивым. Лик ее то там, то здесь словно во сне проплывает. Она улыбается, и я улыбаюсь. И люди никак не могут понять, кому же я улыбаюсь. Прежде всего вижу губы ее и белые-белые зубы. Впрочем, нет, прежде всего вижу глаза, часто смеются они, но бывают и грустными, тоскливыми, даже в слезах. И тогда я забываю все на свете и бегу к ней. Вот глаза ее слева, нет, справа, впереди, но нет, кажется, позади. И тогда я поворачиваюсь и бегу в противоположную сторону. Мысленно бегу, потому что вижу глаза ее тоже мысленно. Вот так я ее люблю. Да нет, не так. То, что я рассказал, это лишь одна снежинка по сравнению с теми снегами, которые бывают зимою на этой земле...

Брат оленя протягивает руку и широким жестом обводит вокруг и потом долго молчит: непросто, очень непросто настраивать себя на речения.

— Или я вот вижу зарю. Ну, заря как заря, а возможно, не только заря, но и душа Сестры горностая. Никто никогда не видел души, а я вот увидел, потому что это душа Сестры горностая.

Брат оленя умолк, прислушиваясь к себе. Он должен был высказать все это если не олененку, то куропатке, а не нашлось бы живого существа, он высказал бы свои речения камню.

Любил внимать подобным речениям Ялмар, случалось, что он записывал каждое слово его. Еще с детства Ялмар пытался понять, что на душе у него, у Брата оленя, признавался, что хотел бы посмотреть на звезды его глазами, услышать в криках птиц то, что слышит он; хотел бы постигнуть, каким образом его друг заклинает бурю, угадывает далекий ход ветров, неотвратимость нашествия туманов, коварство оттепелей, после которых неизбежен губительный для оленей гололед; хотел бы постигнуть, как удается понять ему тайное движение льдов в бескрайних пространствах студеного моря, а вместе с этим движение морского зверя, которого так нетерпеливо и упорно ждут охотники. Да, удивительный это человек — давний его друг.

Когда Ялмар впервые увидел Белого олененка и вник в догадку Брата оленя, то даже засветился весь. Так засветился, будто и ему тоже удалось на какое-то мгновение заглянуть в солнечный зрак, стать средоточием боли, когда на миг сгораешь в солнечном огне, чтобы постигнуть истину. С Волшебным оленем он что-то связывал в думах своих о жизни, о событиях, которые происходили где-то далеко-далеко от этого острова.

Ялмар искал встречи с Братом оленя: для него было немыслимым побывать на острове и не поразмышлять о жизни с человеком, мудрость и дружбу которого он так высоко ценил. Он шел через стадо, вслушиваясь в возгласы вездесущих пастухов, любуясь оленями. Переведя взгляд на вершину пологой горы, куда устремилось несколько оленей, он увидел красную точку костра. «Опять колдун у своего огня ждет...» — подумал он. И вдруг замер Ялмар, представив себе другой, необычный костер, на который смотрел, как сам себе говорил, через магический кристалл легенды о Волшебном олене.

Сестра куропатки ввалилась в чум Брата оленя, вытащила из-за пазухи плоскую флягу с золотой наклейкой. Соседка потянулась к фляге, но тут же быстро-быстро убрала руку, словно боялась обжечься.

— Не надо, спрячь, — умоляюще попросила она, — а еще лучше разбей о камень.

Сестра куропатки покрутила флягу, посмотрела сквозь стекло на свет.

— Ума не приложу, откуда она взялась? Крутился тут человек Ворона, слуга его, что ли... Не Ворон ли подговорил его подкинуть?

— Зачем?

— А чтобы ты напилась.

— Но фляга оказалась в твоем чуме.

— Э, Ворон, видно, капкан поставил.

— Капканы для людей он расставлять умеет.

— Вот, вот! Про это я и говорю. Он правильно догадался, что с флягой я к тебе приду.

И трудно было понять: лукавит Сестра куропатки или точно все так и было.

— Думаю, что у Ворона есть умысел. — Сестра куропатки сочувственно и в то же время со скрытой подозрительностью вгляделась в лицо соседки. — Не вздумал ли он увезти тебя на Большую землю? Кажется мне, он именно по этой причине и появился на острове...

Сестра горностая смотрела в зеркало, а видела в памяти дом Гонзага, большой, богатый дом с множеством комнат и залов. В комнату Сестры горностая входит слуга и говорит, что барон приглашает ее на урок. Это значило, что она должна явиться к нему в бальном наряде. О, как мучительны были для нее эти уроки! Гонзаг учил ее входить в зал, сидеть на стуле, вставать, подавать руку для поцелуя. В начале урока он был вежлив, даже ласков, потом выходил из себя, кричал, топал ногами, оскорблял. «Да будет вам известно, Луиза, что я и пальцем не ударил бы для вашего воспитания, если бы не моя любовь к сыну. Своими манерами дикарки вы делаете меня посмешищем, тогда как я собираюсь вступить с вами в законный брак именно из-за любви к нашему мальчику. К моему мальчику! Жуткий парадокс заключается в том, что именно вы, вы его родили!»

Леон тоже проходил выучку Гонзага. В доме была специальная комната, которую Гонзаг громко именовал «залом мыслителей». Тщательно подобранные учителя давали образование мальчику в этой комнате. Были здесь и те, кто обучал его фехтованию, стрельбе, приемам каратэ. Пристрастил Гонзаг сына и к книгам: библиотека в этом доме была богатейшая. Мечтая видеть в сыне «трибуна», Гонзаг учил его ораторскому искусству. Мальчик произносил на память речи Цицерона, отрабатывал жестикуляцию, учился владеть голосом, совершенствовал дикцию. И Леону все это нравилось, он боготворил отца, а к матери относился высокомерно, порой даже с презрением, как к служанке. Но были минуты, когда в нем просыпалось детское, и он устремлялся к матери со слезами, прося прощения и признаваясь ей в любви. Однако матери редко разрешалось быть вместе с сыном.

Последний раз Сестра горностая видела Леона перед ее побегом из дома Гонзага. Леон приехал из столицы. Прошло двое суток, а Гонзаг так и не разрешил ей встретиться с сыном. И наконец она, не выдержав мучительного ожидания, вошла без разрешения в «зал мыслителей», где Гонзаг вел беседу с сыном. С крайним изумлением посмотрел на нее Гонзаг и принялся отчитывать: «Вы, милейшая Луиза, вынуждаете меня прерывать действия, которые я считаю священными. Я надеялся, что вы достаточно воспитанны, чтобы найти в себе терпение дождаться встречи с Леоном, когда мы сочтем нужным».

Сестра горностая не вникала в смысл нравоучений Гонзага, она все смотрела и смотрела на сына, который с невольным порывом поднялся ей навстречу и ждал, когда умолкнет отец. Как он вытянулся, ее мальчик, как ладно сидел на нем костюм! И прическа стала другой, вместо челки косой пробор. Хрупкий, как девушка, он все-таки внушал ощущение какой-то странной, скрытой силы. Кроме того, что-то грустное, даже печальное виделось в его облике, у рта обозначились две тоненькие черточки, едва заметная горькая усмешка то исчезала, то появлялась на его тонком смуглом лице.

Как только Гонзаг умолк, Леон устремился к матери, крепко обнял ее, поцеловал, приговаривая:

— Прости меня за то, что не сразу встретились. Я не знаю, возможно ли хоть как-то это объяснить. — Взяв под руку мать, Леон бережно усадил ее в кресло, повернулся к отцу и сказал со скрытым вызовом: — Разреши матери побыть с нами. Я не хочу разлучаться с ней ни на минуту.

Гонзаг нервически поморщился, прошелся по комнате, несколько растерянный; было видно, что ему не по себе. Он был в синем муаровом халате, свежо побрит, с хорошо уложенной прической.

— Вернемся к мысли о Френке Стайроне, — ровно и солидно сказал он, в чем-то с трудом пересилив себя. — Лично я считаю его выдающимся ученым, которому не сегодня-завтра предстоит возглавить крупнейший институт.

— А знаешь ли ты, отец, что именно будет исследоваться в том институте? — спросил Леон, не отводя от отца напряженного взгляда.

— Знаю! Я слишком хорошо знаю Френка Стайрона, этого достойнейшего человека, и разделяю образ его мыслей. Уверяю тебя, этот человек заглядывает далеко, очень далеко вперед. И я хотел бы, чтобы ты учился остроте его философского, политического зрения. Вдумывался ли ты в его формулу о «Созвездии тысячи»? Элита, элита, элита! Это слово должно быть для тебя молитвой, паролем, ключом к будущему. Кстати, Френк Стайрон по почте прислал мне книгу Луи Повеля. Вот она — «Блюмрок великолепный, или Завтрак сверхчеловека». Не читал еще? Жаль. Отныне эта книга должна стать твоей Библией. — Гонзаг благоговейно, как на Библию, положил руку на том в роскошном переплете.

— Луи Повель — властитель умов не только мыслящей Франции. Блюмрок его действительно великолепный. Это так прекрасно — сознавать, как сознает он, собственное «я» центром мира и мерой всех вещей.

— Есть люди, которые это называют обывательским демонизмом, — неподвижно глядя куда-то в угол, сказал Леон.

— Э нет, мой дорогой мальчик, это истинный демонизм, который личность делает личностью. — Гонзаг как-то вкрадчиво обошел вокруг кресла, в котором сидел сын. — Есть «я» и есть «они» — все остальные, как говорит Френк Стайрон, тени. Да, есть суперчеловек и есть тени, многим из которых суждено исчезнуть. Собственно говоря, можно уже регистрировать теоретическую смерть самого понятия о человечестве в целом и о человеке в частности. На смену ему приходит понятие структуры. Не о человечестве нужно нынче вести речь, а о сырье машинной цивилизации, которое необходимо научиться мять, как глину, загонять в угодные нам формы, а еще точнее, пропускать через обогатительные фабрики воли отборной тысячи, воли элиты. Шлаки в сторону. Полезное в дело. И только в том виде, в каком угодно элите. Вот чем должен заниматься и уже занимается институт моего друга Френка Стайрона. И видит бог, я лучшей карьеры, чем достойное место в этом институте, не могу тебе пожелать. И ты уж старайся служить этому выдающемуся человеку верой и правдой. Судя по письму, он доволен тобой, однако дает мне весьма ценные советы, которыми я непременно воспользуюсь. Да, примерно через год-два ты уедешь с ним за океан. Не скрою, это и моя мечта, и самые сокровенные планы на будущее!

— Что ж, Стайрон многое уже вдолбил мне в голову, — по-прежнему неподвижно глядя в угол, чтобы не встречаться со взглядом отца, сказал Леон. — Но если бы ты знал, какое смятение в последнее время вызывают в душе моей подобные идеи! Я ведь начитался в твоей библиотеке и великих гуманистов...

— Смятенье?! Гуманизм? — Гонзаг снова схватил том Луи Повеля, отыскивая на память нужную страницу. — Вот, нашел. Слушай! «Благодаря гуманизму мы создали себе тусклую мысль об истории и плоскую мысль о человечестве». Нет, дорогой мой Леон, гуманизм — слюнтяйство. Идеи так называемых гуманистов — это проявление нищеты духа. Их извечная апелляция к чистому сердцу, к естественным человеческим чувствам — это лишь видимость духовной силы. Придет время, и мы этих гуманистов загоним в резервации или вовсе илиминируем, проще говоря, уничтожим! Так размышляет Блюмрок великолепный. И он прав, тысячу раз прав! Сильные люди, элита, сверходаренные личности, которые способны стать богами, должны создать и создадут сверхчеловеческую цивилизацию. Вот что необходимо тебе исповедовать. Я так мечтал видеть тебя сильным и уверенным в себе... А вы все еще здесь, дорогая Луиза?!

Луиза резко встала и быстро вышла из комнаты. С сыном она встретилась часа через два, и наедине они были всего несколько минут. «Я, кажется, погиб, мама, — успел сказать ей Леон, прижимаясь своей щекой к ее щеке. — Боюсь, что мы уже никогда не увидимся».

На второй день сын уехал, и, что поразило Луизу, он даже не подошел к ней проститься. Почему?! Она до сих пор думала об этом, и только одна-единственная мысль утешала ее: сын, видимо, боялся, что не сдержит слез, а он все-таки уже стал мужчиной.

И вот теперь смотрит и смотрит Сестра горностая в зеркало, сидя в пологе своего чума, и видит дом Гонзага, последние минуты прощания с сыном... Пусть будет проклят тот дом, в котором ей было суждено зачать ребенка от ненавистного человека... В лице Сестры горностая, в глазах ее печаль, обреченность и ненависть.

— Когда я вижу такое вот, как сейчас твое, лицо, мне становится страшно, — испуганно показывая пальцем в зеркало, полушепотом сказала Сестра куропатки.

— Я сама себя боюсь, — едва разомкнула губы Сестра горностая.

Какое-то время она почти с безумным видом смотрела на флягу и вдруг схватила ее, начала лихорадочно откупоривать. Руки ее дрожали, и у нее ничего не получалось. Сестра куропатки вырвала проклятый сосуд из рук соседки и сказала:

— Дай-ка я попробую. Мои руки посильнее.

Когда фляга была откупорена, женщины какое-то время смотрели друг другу в глаза, мучаясь от стыда.

— Ну что ж, чему быть, тому быть, — тяжко вздохнула Сестра куропатки и начала разливать бешеную воду по стаканам. Сестра горностая нетерпеливо схватила стакан и принялась пить с отвращением и жадностью одновременно. Сестра куропатки проследила за соседкой и тоже опорожнила стакан. Через какое-то время они повторили... Женщины, вероятно, и в третий раз приложились бы к стаканам, то истерично посмеиваясь, то собираясь заплакать, если бы в пологе не появилась дочь Сестры куропатки Гедда.

Она была самой старшей в семье Брата медведя. Детей в его чуме было много, и все розовощекие, приземистые крепыши под стать своему отцу. Исключением оказались дочери — самая старшая дочь и самая младшая. Брат медведя в шутку говорил, что, прежде чем зачать первого своего ребенка, он долго приглядывался к былинке в травах тундры.

Былинкой и выросла Гедда. Глаза для дочери Брат медведя, по его словам, приглядел, когда любовался полумесяцем на небе. А в характере ее оказалась ясность и задумчивость утренней зари: в эту пору Брат медведя любил сидеть где-нибудь на холме или на горе и думать о том, насколько было бы желательно совершенство рода человеческого. Однажды после таких размышлений, по признанию Брата медведя, он зашел по делам в свой чум и, обнаружив, что жена еще спит, решил сам прилечь хотя бы на несколько мгновений рядом. Видимо, тогда и понесла она Гедду: утренняя заря сотворила свое доброе дело. Родилась у них дочь, и назвали ее Сестра зари. Сменила она это имя, когда училась на Большой земле в ветеринарной школе Томаса Берга. В ту пору жила девушка на квартире у инспектора по охотничьему и рыбному надзору Рагнара Хольмера, который часто бывал на острове и дружил со многими островитянами, в том числе и с ее отцом. Ненавидели браконьеры бесстрашного, неподкупного инспектора и жестоко отомстили ему — убили его дочь Гедду. Чтобы хоть как-то утешить себя в горе, Хольмеры дали девушке из северного племени имя своей дочери: так Сестра зари стала Геддой. Она очень любила свою подругу и в память о ней не желала расставаться с новым именем.

Старшая дочь была душой огромной семьи Брата медведя. Братишки и сестренки Гедды порой слушались не столько мать и отца, сколько старшую сестру. Да и мать Гедды безоговорочно признавала ее добрую власть над семейством. Вот и сейчас, когда Гедда появилась в пологе, Сестра горностая почувствовала себя провинившейся девчонкой: закрыв лицо руками, она, казалось, и дышать перестала. Гедда какое-то время казнила мать укоризненным взглядом, потом посмотрела на Сестру горностая, медленно расплетавшую свои косы. Встретившись с мутным взглядом соседки, Гедда смущенно потупилась и вдруг решительно подвинулась к ней, начала заплетать ее косы. Сестра горностая сначала хотела оттолкнуть девушку, потом обняла ее и заплакала.

— Я нарушила клятву. Теперь Брат оленя прогонит меня. А Ворон заставит валяться в ногах.

Заплакала и Сестра куропатки, умудрившись при этом воспользоваться губной помадой соседки. Пьяно покачиваясь, она смотрела в зеркало, стараясь время от времени унять слезы, чтобы поровнее подкрасить расплывшиеся в плаксивой гримасе губы; это не очень ей удавалось, помада безобразила рот: злой дух Оборотень любит уродовать человеческие лики. Гедда вытащила из карманчика носовой платок, вытерла лицо матери, отняла помаду.

— Ну что же вы наделали, зачем пили это проклятое виски? — с отчаянием вопрошала она, отнимая стаканы и убирая флягу. Хватит! Я лучше напою вас чаем, может, придете в себя. Сейчас принесу горячий чайник, только что вскипел.

Гедда покинула полог, прихватив с собой флягу с виски с намерением разбить ее где-нибудь за чумом о камень.

— Отдай виски! — закричала Сестра горностая и опять принялась расплетать косы, чтобы превратить их в космы.

— Не надо, Гедда будет сердиться, — попыталась остановить соседку Сестра куропатки. — Она у меня очень строгая и любит порядок.

— Странно, я не пойму, кто из вас мать, а кто дочь, — старалась уязвить соседку Сестра горностая. — Можно подумать, что именно ты ее дочь.

— Я сама иногда так думаю, пока не увижу себя в зеркале. — Сестра куропатки ощупала перед зеркалом свое лицо, стерла остатки помады. — Из чего, интересно, делают эту красную краску? Муж говорит, что она из печенки росомахи.

— Сам он росомаха.

Сестра куропатки сочла себя обиженной, даже оскорбленной.

— Но, но! Ты моего мужа не обзывай! Стала бы я от него детей рожать, если бы он был росомахой.

— Кто может поручиться, что ты их нарожала именно от него? — распаляла себя Сестра горностая: злой дух Оборотень не может не обжечь душу пьяного человека ядовитым огнем вражды.

— Мои дети не от моего мужа?! — задохнулась от гнева Сестра куропатки и тотчас резко подняла переднюю стену полога, выкликая своих сыновей и дочерей. — Брат песца, Сестра журавля, где вы? Идите сюда! И ты, Брат гуся, и Брат моржа, и Сестра нерпы, бегите скорее сюда! Пусть эта мерзкая женщина посмотрит в ваши лица! Она живо вспомнит, как выглядит мой самый любимый, самый прекрасный мужчина, мой муж Брат медведя! А Сестра чайки где? Приведите ее сюда.

Детишки с веселыми криками устремились в чум на зов матери. Кто-то из них высказал предположение, что Сестра горностая будет раздавать гостинцы. Это вызвало такую бурю восторга, что залаяли собаки всего стойбища, возбужденные детскими криками. А ребятишки лезли в полог, толстощекие, с узенькими глазенками, озорные, развеселые, каждый протягивал руку, требовал гостинцев. Сестра горностая метнулась в угол полога, откуда-то достала круглую объемистую коробку с конфетами, рассыпала их перед детишками. Они набросились на конфеты, как волчата на добычу. Сестра куропатки, будто только теперь разглядев, как их много, схватилась за голову, приговаривая:

— О, добрые духи, поберегите меня! Когда же я нарожала столько детишек? И это еще не все? Где Чистая водица?

Про эту девочку Брат медведя говорил, что перед ее зачатием, которое, по его предположению, произошло летней порой прямо в тундре, он долго смотрел с женой в озерко чистой водицы, как в зеркало. Сестра куропатки утверждала, разглядывая свое лицо, что она уже изрядно постарела. Брат медведя бурно возражал, уверяя, что она выглядит едва ли не точно так же, как в пору их свадьбы. И хотя Сестре куропатки было очень лестно, что муж считает ее по-прежнему молодой, но мыслимо ли, чтобы она оказалась побежденной? Смекнув, что словами жену не переспорить, Брат медведя пошел на самые решительные и озорные действия. И вскоре обнаружилось, что лучшего доказательства куда еще какой буйной ее молодости трудно было и придумать. Когда сердце женщины успокоилось, а щеки перестали полыхать, она медленно, с блуждающей блаженной улыбкой застегнула и оправила свои одежды, а потом опять всмотрелась в чистую водицу и сказала:

— Пожалуй, ты прав. Я совсем еще молодая. — И вдруг, опомнившись, что оказалась побежденной, набросилась на мужа: — Ты не человек, ты медведь в штанах! Не зря тебя так и назвали. Я уже чувствую, что опять забеременела. Ты, что ли, будешь за меня рожать? Мне это уже надоело.

Брат медведя смущенно пожал плечами, смиренно выдерживая град ударов жены, потом сказал рассудительно:

— Ну если ты чувствуешь, что уже забеременела, то давай еще.

— Что еще?

— Ну если ты такая недогадливая, то я тебе напомню.

И напомнил-таки Брат медведя то, о чем не могла догадаться Сестра куропатки. А через девять месяцев явилась на свет девочка. Да и могла ли она не появиться, если озерко было таким чистым, если в нем так отчетливо отражалось небо, птицы, летящие по небу, и лики двух веселых, добрых людей, мужчины и женщины, которые и тундру, и горы, и море, и небо, и это светлое озерцо считали своим родным домом. Сама радость доброго дома вошла в них, и потому появилась девочка, и ее нельзя было иначе назвать, как только Чистой водицей.

И теперь вот глаза девочки были широко распахнуты, она смотрела на конфеты, которые наперебой ей протягивали сестренки и братишки.

Сестра горностая смотрела на Чистую водицу и гадала: на кого она похожа, скорей всего, как и Гедда, на мать. Схватила Чистую водицу, крепко прижала к себе. Когда-то она вот так прижимала к себе Леона...

А детишки по-прежнему галдели, хвастаясь друг перед другом обертками из-под конфет, упрекая друг друга в жадности, как водится в таких случаях у всех детей на свете. В чум вошла Гедда с чайником. Завидев старшую сестру, ребятишки устремились к ней с конфетами, уговаривая, чтобы она приняла угощения. Гедда брала конфеты и тут же отдавала их обратно. Но это никого из ребятишек не огорчало: важно, что щедрость их была доказана, как и то, что они безмерно любят свою старшую сестру. Успокоенные Геддой, удовлетворенные, они покинули чум так же дружно, как и ввалились в него, оставив на лицах помирившихся соседок улыбки умиления: даже злой дух Оборотень не смог обезобразить души двух женщин — материнское чувство неистребимо.

Гедда поила мать и соседку чаем долго и терпеливо, время от времени отлучалась из полога: в стойбище уже разжигали костер для гостей, свежевали заколотого оленя, девушка находила нужным за всем этим присмотреть. Когда с чаепитием было покончено, Гедда туго заплела косы Сестры горностая, еще раз вытерла лицо матери и сказала:

— Сейчас вы у костра увидите белых людей. Пусть никому из них даже на мгновение не придет в голову, что вы пили виски.

Глаза у Сестры горностая зажглись нехорошим, сумрачным огнем.

— Гонзаг здесь?

— Здесь.

— Я его убью...

Медленно вышла Сестра горностая из чума, стараясь держать голову высоко и независимо. Полыхал костер, к которому были придвинуты нарты, устланные оленьими шкурами. На нартах, как на скамьях, сидели белые люди.

Гонзаг надеялся, что Луиза смущенно потупится, обнаружив хотя бы на миг робость, раскаянье, но она упорно не отводила в сторону сумрачного взгляда. И тогда Гонзаг заговорил:

— Ну что же ты, Луиза, где твой светский поклон, которому я тебя так долго учил? Помнишь, вот так, едва-едва приметно кивнуть головой, и улыбка... надменная улыбка...

— Где мой сын? — едва слышно спросила Сестра горностая.

— Я думаю, нам есть смысл поговорить и о сыне. Я готов хоть сейчас. Пожалуй, лучше один на один, отойдем хоть немного в сторону. Можно, в конце концов, пройтись по берегу моря.

— Где мой сын?

— Луиза! Возьмите себя в руки! — властно прикрикнул Гонзаг, поднимаясь.

И почувствовала Сестра горностая, что на какой-то миг в душе ее проснулись прежний страх и покорность, и она даже улыбнулась жалко; это все заметили, и, конечно же, Гонзаг тоже, лицо его стало торжествующим. Задыхаясь от ненависти к Гонзагу и к самой себе, Сестра горностая вошла в чум, закрыла лицо руками, страдая от стыда. Переборов себя, чтобы не разрыдаться, она медленно обвела взглядом чум, увидела на перекладине несколько арканов и карабин в чехле. Выбрав один из арканов, собранных в кольца, надела его через плечо, расчехлила карабин, проверила, заряжен ли.

Гонзаг к этому времени отошел от костра. Он прохаживался чуть в стороне от стойбища, вглядываясь в первобытные чумы, которые четкими конусами вырисовывались на фоне багрового заката. Казалось, что сейчас из-за холма выйдет огромный мамонт, а за ним выбегут полуголые косматые люди с камнями в руках. Заревет мамонт, закричат неистово дикие люди. Картину несколько портил ветряк, такой, казалось, ненужный здесь, невероятный. От ветряка к чумам шли провода... Неужели они освещаются электричеством? Зачем? Здесь необходим только первобытный огонь, такой вот, как в этом костре. Странно, очень странно представить себе, что Луиза может жить в таком вот чуме после того, как она знала дом европейца, барона. Невероятно! Ведь сумел же он, Марсель де Гонзаг, кое-что привить этой дикарке, ведь кое в чем Луиза все-таки преуспела!

Вот и она, несостоявшаяся баронесса, вышла из своего первобытного чума. Полыхает вечерний закат, возвышаются четкими конусами чумы, и движется навстречу тебе женщина в меховых одеждах, расшитых загадочными узорами. Какая романтика! Но что это? Женщина, кажется, целится из карабина?

Не успел опомниться Гонзаг, как грянул выстрел... Кажется, дикарка готова уложить его наповал. Или только пугает? Неужели он бросится бежать? Куда? Упасть наземь? Но ведь она, сумасшедшая, может пришить и к земле. И главное, какой позор, какое унижение! Удивительно, что он еще сохранил способность рассуждать. Конечно же, только пугает. Но ведь может и уложить! Какие страшные у нее глаза! Неужели это конец? Как странно полыхает закат и маячат конусы чумов какими-то диковинными надгробными символами... Гонзаг набрал полную грудь воздуха, как будто это был его последний вздох, и спокойно пошел навстречу дикарке. А когда наконец оказался рядом с ней, взял ее обессиленно опущенную руку и поцеловал с галантностью истинного аристократа.

— Вы очень любезны, мадам, вы даровали мне жизнь, — сказал он с поклоном.

Сестра горностая была поражена тем, что Гонзаг выстрела ее, кажется, не принял всерьез. Она вытерла руку о свои одежды и быстро пошла прочь, порой спотыкаясь о кочки. Гонзаг долго смотрел ей вслед, упиваясь собственным самообладанием.

Печаль нависла и над стойбищем. Мудрецы в чуме Брата совы вспоминали за священной трубкой здравого мнения Рагнара Хольмера. О, они хорошо понимали, что значил для них этот человек! И хотя в словах старцев было много скорби, мнение их об инспекторе охотничьего надзора от этого не становилось менее здравым.

Мудрецам прислуживала Гедда. Она тоже была потрясена гибелью Рагнара Хольмера, плакала Гедда. И старики, глядя на нее, сочувственно вздыхали. Гедда разливала в чашечки чай, подавала мудрецам и благодарила судьбу, что в эту тяжкую минуту оказалась вместе с ними.

У костра между белыми людьми, кажется, разгорался спор. Слышались голоса Томаса Берга и Ворона. Ялмар и его невеста Мария молчали.

— Вы испоганите здесь все! — доносился густой голос Томаса Берга. — Завтра я вам покажу, что происходит с тундрой, едва по ней пройдет трактор. Поймите, природа Севера... это как лик младенца.

Гедда переводила слова Томаса Берга старикам, и мудрецы согласно кивали головами: дескать, прав Томас Берг, прав безусловно. Они знали, что Ворон уже давно зарится на остров и каждое лето присылает сюда геологов.

— Можно было бы старому Бергу и протянуть трубку здравого мнения, — сказал Брат совы, принимая от Гедды чашку с чаем.

А спор у костра накалялся.

— Лик младенца. Не слишком ли нежно? — спросил Гонзаг, уклоняясь с раздражением от дыма. — Этак вы меня в хандру вгоните. Я, знаете ли, человек чувствительный.

— Язвительный вы, а не чувствительный! — сам стараясь быть порядочной язвой, зло сказал Томас Берг, аппетитно управляясь с добрым куском оленьего мяса.

Гонзаг тоже обсасывал косточку аккуратно, стараясь не испачкаться. Чувствовал он себя здесь неуютно, и ужин явно не радовал его.

— Как вам угодно, — сказал Гонзаг, держа на весу холеные руки и прикидывая, чем их можно было бы вытереть. — Вы, господин Берг, оленевод. Для вас дорог каждый олень. А для меня дорог каждый камень, в котором надеюсь увидеть горящий зрак полезного ископаемого. Мы квиты.

— А мертвый зрак убитого моржа вам не мерещится? — спросил Ялмар, не удостаивая собеседника даже коротким взглядом.

— Я в моржей не стрелял, — четко выговаривая каждое слово, как бесспорную истину, сказал Гонзаг.

Ялмар тяжело поднял голову и на этот раз уж слишком долго смотрел на Гонзага:

— Бывают такие браконьеры, которые убивают куда страшнее, чем те, кто лишь на зверя поднимает оружие...

— Понимаю. Оттачиваете свое перо. Так сказать, переживаете драматизм экологических проблем. — Гонзаг иронично улыбался: дескать, знакомые штучки, которыми не так и легко сбить меня с толку. — Неужели вы из тех, кто голосом древней кликуши кличет: назад, к природе, в пещеру?

— Ну, ну, ну. — Ялмар поднял руку, как бы уличая собеседника в бессовестной передержке. — Не кажется ли вам, что к природе следует идти не назад, а вперед? Только тогда и возможно человеку войти в бережно сохраненный, прекрасный наш дом, в самые светлые залы его. Именно в дом, а не просто в пещеру...

— Это, конечно, уже философия. — Гонзаг старался внушить впечатление солидной беспристрастности. — Но ведь человечество испокон веков пользуется богатствами недр. Извините, мне даже как-то неловко говорить такие элементарные вещи...

— А вы заметили, как в наш век элементарные вещи вдруг начинают порой превращаться в непостижимо сложные?

— Ну берегитесь! — не без злорадства загудел Томас Берг. — Теперь он душу из вас вытрясет!

— Было понятно, что надо строить шахты, — продолжал Ялмар, выбирая кусок мяса, но так и не выбрал. — И не заметило человечество, как постепенно стало вместе с шахтами копать себе могилу. Нет, я не против шахт, однако я против могилы. Но как уловить ту грань, когда шахта еще шахта, а когда она уже превращается в могилу? Как остановить тех, кто земной шар представляет себе не более чем наполовину уже опорожненной консервной банкой? И ведь неправда, что каждый камень вам дорог. Все это лишь риторика, в которой понаторели сильные мира сего...

— А вы в чем понаторели?

Ялмар, наконец выбрав кусок мяса, протянул его Марии, спросил извинительно:

— Скучно тебе?

— Не могу избавиться от страшной картины... Я о гибели инспектора.

Крепко зажмурившись, Ялмар покрутил головой и снова налил себе виски.

— Погиб человек, который и этот остров считал одним из уголков нашего благословенного дома. Я кое-что писал о Хольмере, а теперь вижу, как мало сказал о нем... — Повернувшись к Гонзагу, Ялмар как бы прикидывал, стоит ли тут распространяться, и все-таки не выдержал искушения. — А для вас остров этот всего лишь свалка на задворках, в которой нелишне покопаться, авось что-нибудь найдется. Но ужас еще и в том, что вы и такие, как вы, все, все вокруг себя превращаете в свалку. Дым из труб в небо, как в свалку. Грязь из трюмов супертанкеров, а то и нефть после катастрофы в море, как в свалку. Отходы из дьявольских реакторов атомных или химических котлов, из бактериологических инкубаторов в землю, в море, как в свалку. И становится земной шар сплошной свалкой, где может произойти самоуничтожение.

— Предчувствие всемирной катастрофы, — мрачно усмехаясь, сказал Гонзаг. И неожиданно признался: — Я сам этого боюсь...

— Вот, вот, боитесь! — вскричал Томас Берг. — Какое-то повальное безумие! Я уже о другом... Все, все боятся, что земной шарик стал пороховой бочкой... более того, сплошной ядерной бомбой. Боятся! И от страха усердно заряжают его еще более разрушительной силой. Ну давайте... давайте допустим, что одна из враждующих сторон сумела взорвать дьявольские заряды, поражая вторую. Допустим, что вторая сторона даже не сумела ни одним выстрелом ответить. Что произойдет дальше?

Томас Берг поднес руки к горлу, сделав вид, что задыхается.

— А дальше произойдет то, что даже ослу понятно. Завтра же откинут копыта и те, кто решился на ядерный удар. Чем они будут дышать? Стронцием. Что они будут жрать, пить? Стронций. Чем они будут, извините, мочиться? Стронцием. Кого они будут завтра рожать, если вообще окажутся способными на это? Безруких, безногих уродцев о двух головах, но ни в одной из них не будет рассудка. Ослу страшные эти вещи понятны, а людям, облеченным властью, ответственностью перед человечеством, непонятны...

Старцы внимали каждому слову Гедды, которая поясняла им, о чем идет спор.

— О, неужели люди будут рожать уродцев? — спросил Брат кита, изумленно вскидывая брови. — Две головы, но ни в одной рассудка...

— Я хотел бы знать... насколько эта страшная весть выдерживает силу здравого мнения? — задал вопрос Брат совы и внимательно оглядел мудрецов.

— Мне примерно о том же говорил колдун, — сказал Брат гагары, принимая от Брата совы трубку. — Однажды я поднялся к нему в горы, увидев костер, и был не рад его размышлениям. Мне казалось, что ни одно слово его не может выдержат силы здравого мнения. А теперь похоже, что слова гостей подтверждают правоту колдуна... Послушаем еще, о чем они спорят.

Старик направил тревожный взгляд на Гедду, молчаливо увещевая ее быть предельно внимательной: ведь там, у костра, кажется, речь идет ни много ни мало о жизни и смерти всего рода людского если не в нынешнем, то в завтрашнем поколении. О том говорил и колдун.

— Сейчас нет ни одного дома, ни одной семьи, где предстоит такое событие, как роды, чтобы не пришло жуткое на ум: а вдруг...

Мария крепко схватила руку старика Берга, как бы умоляя не заканчивать фразу. Тот неестественно вытянулся, медленно перевел взгляд на сына. Ялмар осторожно обхватил Марию за плечи, близко заглянул ей в глаза, переполненные страхом.

— Что с тобой? — спросил он, хотя и догадывался, какая чудовищная мысль пронзила ее.

Старцы вопросительно посмотрели на Гедду. Девунка, напряженно изломав брови, прислушивалась к голосам у костра.

— Не пойму... там было что-то недосказанное...

Морщины на лбу Брата совы начали медленное движение: определенно это были русла его не столь уж и прямо текущей мысли с ее тревогой, сомнениями, надеждами на лучшее.

— Что ж, иногда в недосказанном бывает больше всего и сказано, — наконец изрек он и после долгого молчания спросил: — А не пригласить ли кого-нибудь из белых на трубку здравого мнения? Пусть, в конце концов, объяснят, что там у них происходит. Нам небезразлично, какая беда грозит срединному миру, имя которому Земля. Если спор возник и надо понять, кто виновен, мы готовы рассудить ту и другую сторону. За нами сила священной трубки здравого мнения. Я спрашиваю у вас, мудрецы, кого пригласим?

— Ялмара, — ответил Брат кита.

— Ялмара, — согласился Брат зайца.

— Что ж, я вас понимаю, — согласился и Брат совы. — Этот человек, как о том говорит Брат оленя, побывал во всех концах света, он много видел. А главное, мы могли не однажды убедиться, насколько здравым бывает его мнение. Попросим Гедду, чтобы позвала его и объяснила, что мы от него желаем.

И когда Ялмар предстал перед старцами, Брат совы вдруг растерянно развел руками и сказал конфузливо:

— Прости, я не хочу тебя обидеть, но ты, кажется, хоть немного, но принял бешеной воды.

Ялмар с такой же конфузливостью поднес руку ко рту.

— Не скрою, принял.

— Тогда подождем два дня. — Брат совы глянул в глаза Ялмара открыто, с прямотой человека, идущего от солнца. — Ты сам понимаешь, о чем мы хотели бы тебя расспросить, Гедда тебе объяснила. Нам необходим твой светлый, как солнце, рассудок.

— Понимаю, — почтительно подтвердил Ялмар и медленно вышел из чума.

Мария заметила, что Ялмар вышел из чума очень смущенный, поднялась ему навстречу.

— Наверное, спать мешаем людям, — сказала она и после некоторого колебания недоуменно спросила: — И почему у нас такой странный ужин? Одни гости, или господам не угодно...

— Есть, есть и это, — прервал Ялмар Марию, отводя ее в сторону от костра. — Отец мой не очень балует своих пастухов. Пожалуй, только с Братом оленя он тут и считается. Так что не жди здесь идиллии...

— Зачем тебя приглашали в чум?

— Если бы ты знала, что мне предстоит. — Ялмар невольно повернулся в сторону чума Брата совы с каким-то странным выражением неуверенности. — Мудрецы потребовали от меня здравого мнения о том, что происходит с человечеством. Они чувствуют, что мир лихорадит. В чем причина? Кто виноват? Вот на какие вопросы они ждут ответа...

Чуть запрокинув голову, Мария смотрела на Ялмара, стараясь понять, насколько он серьезно относится к требованию мудрецов. Наконец задумчиво проговорила:

— Что ж, они имеют право требовать от тебя ответа. И, пожалуй, они будут очень категоричны в своем нравственном императиве. Да, да, я не боюсь этих слов по отношению к ним. Ты сам мне это внушил.

Из своего чума неожиданно вышел Брат медведя, дурашливо похлопал по рту и сказал:

— Жена оленьими жилами зашила мне рот, чтобы я не пил ни капли. Но я порвал жилы.

— Ну и зря! — грубовато бросил ему Томас Берг. — Не прикидывайся заяц лисицей, не выйдет. Ты ни черта не получишь...

Было видно, что Брат медведя обиделся. И тогда Томас Берг сжалился:

— Ну, ну, иди. Тут есть еще глоток.

Вслед за мужем вышла и Сестра куропатки, протерла кулачками заспанные глаза и потребовала:

— И мне... мне тоже!

Гонзаг с презрительной усмешкой наблюдал за поведением аборигенов и вдруг вспомнил о Луизе.

— Между прочим, господа, я хочу напомнить... на меня сегодня совершалось покушение. Вам быть свидетелями.

— Покушение? — Томас Берг с лукавым видом поманил к себе сына пальцем. — Ты что-нибудь видел подобное?

Ялмар резанул Гонзага белозубой и такой же, как у отца, донельзя глумливой усмешкой:

— Что-то я не припомню такое...

— Ох и разбойники эти Берги! — нашел в себе силы Гонзаг все свести к шутке. Глубоко вздохнул, настраивая себя на благодушный лад. — Между прочим, приятно почувствовать себя дикарем, вкусить жизнь, так сказать, из первоистока...

— Вкушайте, вкушайте, — язвил старый Берг. — Только вот лично я дикарем себя не чувствую.

Гонзаг перевел насмешливый взгляд на Брата медведя.

— Ну а ты что скажешь по этому поводу? Чувствуешь себя дикарем? И понимаешь ли, что это значит? На вот допей, у меня осталось.

О, как мучился Брат медведя, которого далеко не ублажил жалкий глоток виски, дарованный Томасом Бергом. И все-таки он одолел себя и сказал:

— После тебя не возьму.

— Тогда я, я возьму! — Сестра куропатки потянулась к стакану.

Брат медведя ударил ее по рукам.

— Не унижайся! Он спросил у меня, что такое дикарь. Сейчас я отвечу. — Медленно повернулся к Гонзагу. — Наверное, это такой человек, который любит гостей. Всегда накормит, напоит их, одежду их высушит, починит. А вот на Большой земле... у вас там... если бы я вошел в какой-нибудь дом... мне бы показали на выход да еще по шее надавали бы.

Томас Берг расхохотался, наблюдая за Гонзагом.

— Ну что, нарвались?

— Да, действительно, нарвался. Ведь прав этот человек. Попробовал бы он постучаться в мой дом... Нет, судьба действительно подарила мне вечер... будет о чем рассказать. — Гонзаг дотянулся до фляги, плеснул в стакан Брата медведя. — Нет, ты не дикарь, ты прекрасно говоришь на языке белых людей. Ну а по утрам ты умываешься? В бане хоть один раз в жизни мылся?

Брат медведя поднял стакан, что-то лукаво смекая, тут же осторожно поставил его на фанерный ящик и неожиданно побежал к грузовым нартам. Впрягся в одну из них и приволок к костру.

— Вот здесь наша баня! Брат оленя палатку купил. Палатку с двумя стенками. Даже зимой ставим ее. Печку железную каменным углем докрасна раскаляем. Тепло. Дышать нечем... Пар от горячей воды, как туман.

Гонзаг поднялся, обошел вокруг нарты.

— О, это бесподобно! На улице пятьдесят градусов ниже нуля, а в палатке дышать от жары нечем. И пар, значит. Баня. Люди обнаженные...

— Не веришь? — Брат медведя попытался растормошить жену, которая уже успела задремать. — Проснись. Расскажи, как мы последний раз мылись с тобой в нашей бане...

Сестра куропатки долго не могла понять, о чем ее спрашивают. Увидев, что муж тычет ногой в нарту, на которой была упакована палатка, служившая баней, спросила:

— Гости хотят мыться? — Помолчав, сокрушенно добавила: — Из-за бани этой я опять, наверное, забеременела... сам будешь рожать!

Сконфузившись, Брат медведя обескураженно развел руками.

— Ну и пусть, пусть будет так! — успокаивал он жену, загораживая ее собой от гостей. — Если будет дочь, назовем Сестрой тумана, если сын — Братом тумана.

— Почему тумана? — с прежним негодованием спросила Сестра куропатки.

— Да потому что пар в бане на туман похож. — Брат медведя повернулся к гостям. — Мне даже хочется иногда пар из палатки как-нибудь выпустить, мешает жену получше разглядеть.

— Ты что, ее обнаженной не видел? Мне представляется, вам тут ничего не стоит в чумах друг перед другом в чем мать родила... Дикари не признают это за стыд.

— Мы, дикари, никогда не показываем другим людям, что происходит с мужчиной и женщиной, когда они испытывают детородный восторг. Но вот иногда мы смотрим у Брата оленя телевизор...

— В этом чуме есть телевизор? — крайне изумился Гонзаг. — Ну, это бесподобно!

— Так вот, бывает, что мы смотрим телевизор, — продолжал Брат медведя, раскуривая трубку и отворачиваясь в сторону, лишь бы не встречаться взглядом с гостями, которым он вынужден говорить неприятные вещи. — И там порой происходит между мужчиной и женщиной такое, что никто видеть не должен. Особенно дети. А телевизор, наверное, смотрят не только наши дети...

— Нет, почему же, в порядочных домах... детей в таких случаях... — начал было возражать Гонзаг.

— Да бросьте! — махнул рукой Томас Берг, прерывая Гонзага. Перевернул на фанерном ящике свой стакан вверх дном. — Все. Пир закончен. Будем спать.

Смущенно улыбаясь, Брат медведя поднял пустой стакан, взглядом умоляя налить виски.

— Нет! — сурово воскликнул Томас Берг. — Не клянчи! Ложись спать. Смотри, вон жена твоя скоро в костер свалится.

Страдая от унижения, Брат медведя покрутил стакан, осторожно поставил его на фанерный ящик, положил руки на плечи жены.

— Пойдем. Я прогнал злого духа Оборотия. Я хочу, чтобы в этом убедился мой друг, Брат оленя.

— Я хочу виски! — Сестра куропатки запрокинула голову и запела.

Что-то заунывное, плачущее было в ее хрипловатом голосе. И вдруг она умолкла и неуверенно начала подниматься на ноги, тяжко опираясь на плечо мужа: она увидела, что во входе чума Брата совы показалась Гедда. Девушка медленно приближалась к костру. Она не сказала ни слова, но Сестра куропатки с виноватой улыбкой, заискивающе поспешила ее успокоить:

— Не волнуйся и не сердись... я больше не буду. Мы пойдем к Брату оленя. Пусть убедится, что Оборотень не совсем унизил нас...

Брат медведя и Сестра куропатки пошли прочь от стойбища не очень верными шагами. За холмом они остановились.

— Я хочу виски, — сказала Сестра куропатки, сцепив руки на затылке мужа и прижимаясь своим лицом к его лицу.

— Тебе кто лучше... я или Оборотень? — возмутился Брат медведя. — Давай вот присядем здесь. Видишь, какая трава? И никого вокруг. Ты и я. Никаким телевизором нас никому не покажут.

— Э, какой ты хитрый. Думаешь, не знаю, что тебе надо?

— Ну и хорошо, что знаешь. Если будет дочь... назовем Сестрой травы. Если сын — Братом травы.

— Ты почему про баню гостям рассказывал?! Почему?!

— Хотел доказать, что мы не такие грязные, как они думают. К тому же мне было так приятно вспомнить...

Брат медведя повалился в траву, заложил руки под голову, закрыл глаза, блаженно улыбаясь. Ему вспомнилось, как он первый раз оказался в бане с женой. Круглая печь была красной от раскаленного угля. Надо было вести себя крайне осторожно, чтобы не обжечься и не ошпариться кипятком. Но как тут будешь осторожным, если у Сестры куропатки такое удивительное тело, распаренное, теплое, влажное. Брат медведя взмахивал руками, точно старался разогнать мглу густого пара, и будто бы ненароком все норовил коснуться тела жены.

— Не смотри на меня! — строго приказывала Сестра куропатки.

— Да что тут, в этом тумане, увидишь? — лукавил Брат медведя. — А рассмотреть надо. Я точно такую женщину, как ты, вырежу из клыка моржа.

— Зачем тебе женщина из клыка моржа? Меня тебе мало?

— Мало...

— Ах, вот как! — Сестра куропатки двинулась на мужа и угодила в его объятия. — Значит, тебе мало меня! Еще и другую хочешь?

— Да нет же! Мне много, много тебя и все равно мало, — оправдывался Брат медведя. — Да тише ты, ошпаримся.

— Я сейчас целый таз кипятку вылью на тебя.

— Ты что говоришь, полоумная женщина! Иди, иди вот сюда, подальше от кипятка и печки. Иди, иди, если беды не хочешь.

Пугливо оглядываясь на печь, Сестра куропатки послушно шла туда, куда увлекал ее муж.

— Я тебя вырежу из кости моржового клыка, — бормотал он.

— Зачем меня из кости?

— Уйду на охоту, тебя не будет рядом. И тогда, тогда я... поставлю тебя перед собой... вырезанную из кости. Точно такую, чтобы вот это, и это было похоже, и это, ноги, бедра...

— Я камнем расколочу твою костяную женщину! В море утоплю.

— Ну пусть, пусть, я согласен, — шел на все Брат медведя.

Постигая своей мужской волей, силой, желанием тело жены, Брат медведя чувствовал себя так, будто дарует будущую новую жизнь всему сущему, всей природе, потому что она нуждается и в его мужской сути, без которой вымерзнут озера, не вырастут травы, не вылупятся птенцы, не родятся оленята. Вся загадка жизни в его тяге именно к этой женщине, через нее он способен достичь самой далекой звезды, и если на ней нет еще жизни, то она появится. Там возникнет каким-то образом их новое дитя и разожжет костер, отчего звезда станет еще ярче. А дитя даст о себе знать во сне матери и отца или в мечте, в конце концов, в новом неистребимом желании породить еще и еще одно доброе существо, чтобы жизнь никогда не кончалась.

Вот такие чувства навеяли Брату медведя воспоминания о той самой первой бане, где он к тому же ощутил, как становится легко и свободно телу, когда его не просто омоет, а обласкает теплая вода.

Перебирал все это в памяти Брат медведя, касаясь чуть вздрагивающими руками травы, и думал, что хорошо было бы, если бы появилась девочка — Сестра зеленой травы. Что ж, раз она сама уже опустилась рядом с ним на колени, то так тому и быть. И пусть, пусть проклюнутся птенцы, сейчас как раз пора их рождения. Пусть будет неистребима жизненная сила всегда и везде, чтобы во всем была только радость, чтобы не вкралось, допустим, в эту траву безвременное увядание, не проклюнулось бы вместе с птенцом в каком-нибудь недобром гнезде зло...

Томас Берг и Гонзаг легли спать, а Ялмар с Марией ушли к морю, туда, где лежали туши убитых моржей. То там, то здесь шмыгали песцы, рычали собаки. Мария смотрела в море, время от времени отступая, когда накат прибоя приближался к ногам. Одна из чаек с особенно пронзительным криком порой почти касалась головы Марии и тотчас взмывала вверх. И вдруг морская вода взбурлила, и на поверхности показалась моржиха с моржонком. Это было так неожиданно, что Мария и Ялмар невольно отбежали в сторону. Моржиха вытолкала на берег моржонка, застонала, потом тихо заревела. Ялмар схватил Марию за руку, сказал потрясенно:

— Он мертв...

— Кто мертв? — не поняла Мария, наблюдая, как моржиха толкает моржонка все дальше на берег.

— Моржонок мертв. Она не может расстаться с ним с той поры, как его убили.

Тяжко вздыхая, фыркая, постанывая, моржиха обнюхивала моржонка, словно пыталась вдохнуть в него жизнь. Вдруг она вонзила клыки в гальку, разворотила ее, заглянула в образовавшуюся яму, вероятно помня, что именно здесь пролилась кровь ее детеныша. Завидев людей, подобрала под себя задние ласты, сделала прыжок. Мария и Ялмар отступили, крепко держа друг друга за руки. Покачав головой, как бы выражая бесконечно горький упрек, моржиха принялась сталкивать моржонка в воду. У самой прибойной полосы высоко подняла голову, заревела и скрылась с детенышем в морской пучине.

Мария и Ялмар долго молчали, глядя на море, и, видимо, все та же чайка пролетела над их головами с истошным криком.

— Господи, мать не верит, что дитя ее мертвое, — обессиленно сказала Мария. — А тут еще звучат в моей памяти слова твоего отца о тревоге в каждом доме, где ждут рождения ребенка...

— Ну ты и выдала себя моему родителю! — невольно воскликнул Ялмар и тут же схватил руки Марии. — Прости, я не о том должен был говорить. Неужели тебе там, у костра, пришло в голову...

— Да, да, да! — не позволила Ялмару досказать Мария. — Я знаю, теперь это будет мучить меня, пока не свершится... Жутко подумать... Мария, которая мечтала родить пророка, и вдруг рожает...

— Э, нет, моя дорогая! Я не позволю тебе думать об этом! Все, все, все! Табу!

— Но твой отец прав, об этом волей-неволей сейчас думает каждая беременная женщина.

— А ты не будешь! Запрещаю. Заклинаю. И пойдем хоть немного поспим.

В полумиле от стойбища, огибая высокий каменный холм, Ялмар и Мария увидели Чистую водицу и Белого олененка. Девочка выкладывала камни вокруг крошечного голубенького цветочка. Белый олененок, широко расставив ножки, казалось, вполне осмысленно наблюдал за ее действиями. Завидев белых людей, Чистая водица подбежала к Белому олененку, обняла за шею, словно показывая, что не даст его в обиду. Потом прогнала с лица притворную враждебность, широко улыбнулась и сказала:

— Мы тут с Белым олененком охраняем цветок. Ведь так мало цветов на нашем острове!

— Откуда ты знаешь язык белых людей? — спросила Мария.

Чистая водица указала на Ялмара:

— Вот он учит. А больше всего сестра моя Гедда. Да и отец, и еще Брат оленя, Сестра горностая. Мало ли кто.

Ялмар присел на корточки, разглядел цветок, перевел взгляд на девочку.

— А что, если я цветок сорву и подарю Марии?

Чистая водица побледнела, а Мария зажала рот Ялмару рукой.

— Прости, я пошутил.

— Шутка, скажу тебе, довольно жестокая, — с укором сказала Мария. — На тебя непохоже.

Прижав девочку к груди, Ялмар гладил ее по голове, приговаривая:

— Ну прошу тебя, умоляю, прости.

— Подними меня на руки, — попросила Чистая водица. — Правда, я уже большая, но все равно подними.

— С огромным удовольствием.

— Выше. Еще выше! — Чистая водица показала вдаль и спросила: — Кто живет там, далеко-далеко, где море становится небом?

— Там... живет... человечество.

— Че-ло-ве-чес-тво, — по слогам повторила Чистая водица. — Какое оно?

Ялмар долго молчал, грустно глядя в морскую даль, наконец ответил:

— Как тебе сказать. Порой мне кажется, что оно больное и очень несчастное и бредет с заплаканными глазами куда-то наугад... — И, опустив девочку на землю, поспешил раскаяться: — Впрочем, что это я, наговорил тебе глупостей. Человечество здорово. И докажет это...

— Готовишься предстать перед мудрецами? — с усталой улыбкой спросила Мария.

— Да, через двое суток я буду приглашен на трубку здравого мнения.

Белый олененок вдруг хоркнул и помчался по тундре. И можно было подумать, что это движется. солнечный зайчик.

— Послушай, Мария! Со мной случилось невероятное! — шутливо воскликнул Ялмар, выхватывая из кармана фломастер. — Волшебный олень умчал меня до той черты, когда был впервые сотворен наскальный рисунок. Я тот первый... самый первый, кто осознал, что такое красота...

Ялмар подошел к каменным выступам холма, выбрал плоскую часть скалы и попытался провести фломастером несколько плавных линий. Время от времени он поглядывал на мчавшегося по тундре Белого олененка и снова мучил фломастер, добиваясь, чтобы на скале осталось хоть какое-то подобие линий...

И на второй, и на третий день Чистая водица приходила к цветку, чтобы охранять его. Порой она неподвижно смотрела вдаль, как бы проникая взглядом за черту, где море становилось небом, и стараясь представить себе: какое же оно — человечество? Чистая водица думала об этом, потому что запали ей в память слова Ялмара о больном и несчастном человечестве. И теперь вот ей виделся в воображении великан, который шел, не ведая пути, со слезами на глазах... Неуловима черта, за которой море становилось небом. Где-то там Большая земля. И странно, если она большая, то почему ее не видно?

Летели лебеди, сверкая удивительной белизной крыльев на солнце. Чистой водице мгновениями казалось, что на нее наплывает прекрасный сон. Вот сейчас и она, как это часто случается с нею во сне, поднимется в небо и полетит в лебединой стае, полетит туда, далеко-далеко, где живет человечество. Но прежде она посмотрит на этот цветочек с поднебесной высоты, чтобы полюбоваться им, как любуется само солнце... Летят лебеди. И Чистая водица в воображении своем летит вместе с ними... Где же сегодня Белый олененок? Возможно, и ему вздумалось бы представить себе, что он летит в лебединой стае. Опустилась бы Чистая водица с Белым олененком в том мире, где живет человечество, и рассказали бы они о прекрасном цветке, который растет на их острове... Все ближе, ближе лебеди. Вот уже птицы над Чистой водицей. «Ну, опуститесь на землю, лебеди, или сделайте круг над цветочком», — мысленно просит Чистая водица. Но улетели лебеди.

Чистая водица поправила камешки вокруг цветочка и уже было решила идти в стадо к Белому олененку, но вдруг заметила, что с холма, с которого вчера сошли Гедда и Ялмар, спускаются несколько человек. Все они были с рюкзаками и винтовками за плечами, все бородаты. У двоих бороды огненно-рыжие, у одного светлая, а у четвертого черная, из которой торчал, казалось, только красный нос. Подошли люди к Чистой водице, светлобородый приветливо улыбнулся. И Чистая водица сначала робко, а потом доверчивей в ответ улыбнулась. Пришельцы поснимали рюкзаки, уселись на землю, закурили кто трубку, а кто сигарету. Они мирно беседовали, приветливо поглядывая на ребенка, возможно, им вспомнились свои дети, и грусть высветилась в их глазах. Чернобородый вытащил из кармана мешочек, степенно развязал его, достал несколько кусочков сахара, протянул Чистой водице.

— Как тебя зовут?

— Чистая водица, — назвала свое имя девочка на языке белых людей.

— Это твое имя? — опять спросил чернобородый. И, не получив ответа, заговорил со своими спутниками: — Странные люди. Как они могут жить в этом гиблом месте, особенно зимою? Видно, мне это никогда не понять. Пожалуй, они мало чем отличаются от своих оленей. Подножный корм есть, и ладно.

— Да, но ты вдумайся, какое имя у этой девчушки — Чистая водица! — возразил человек со светлой бородой, у которого глаза были как просветы неба между тучами. — Это, брат, поэзия.

— Ну что ты этим хочешь сказать? — позевывая, спросил чернобородый; видно, он очень хотел спать.

— А то, что все зависит от души. Возможно, что они на своем острове видят столько красоты, сколько ты не увидишь даже где-нибудь в прекрасной Испании.

Два рыжебородых, сонно щурясь, равнодушно молчали. Но вдруг один из них, с лицом одутловатым, с глазами навыкате, громко расхохотался, указал пальцем на цветок, приговаривая:

— Нет, вы полюбуйтесь! Это их национальный парк! Жалкий цветок, огороженный камнями.

Чистая водица метнулась к цветку, заслонила его собой.

— Бывает, что в таком цветке иной увидит больше красоты, чем мы, все вместе взятые, в каком-нибудь розарии, — возразил светлобородый.

— Не пугайте девочку. Видите, она даже побледнела, — сказал второй рыжебородый с длинным лицом и почти нежно добавил: — Ребенок играет. Она, видно, боится, как бы мы не растоптали ее цветок.

— А я вот сейчас проверю, — сказал рыжебородый с одутловатым лицом. Кряхтя, он тяжко поднялся и занес огромный резиновый сапог над цветком.

И закричала Чистая водица. Так закричала, что, кажется, голос ее ушел далеко-далеко, за ту черту, где море становится небом, за черту, где живет человечество.

Светлобородый вскочил и рванул на себя рыжебородого, дал ему увесистую затрещину. Рыжебородый потер ухо, конфузливо усмехаясь, сказал виновато:

— Вот дурак, шуток не понимает.

— Знаем мы твои шуточки, — не сразу отходя от гнева, сказал светлобородый. А когда успокоился, заговорил уже совсем другим тоном: — Ты вот представь себе, что было бы, если бы такой цветок обнаружили, допустим, на Марсе. Сколько бы восторгов было здесь, у нас! А у себя, на Земле, изводим леса, реки в клоаки превращаем. Другой раз стрекозу увидишь и дивишься, как чуду. Да это и есть, в сущности, чудо. Миллиарды лет стрекозе. Человека еще не было, а она уже на солнышке крылышками трепетала. Да только из-за одной такой стрекозы земной шар как мать, как дитя оберегать надо. Ради одного этого цветка на цыпочках ходить бы, чтобы, не дай бог, не сделать ему худо. А мы на него сапожищем...

— Да пошутил я, — уже совсем виновато отозвался рыжебородый с одутловатыми щеками. — Что я, зверь какой, что ли?

— Я вообще о всех нас, грешных, — грустно ответил светлобородый и вдруг усмехнулся. — Представь себе, что было бы, если бы, допустим, на Марсе обнаружили тебя...

— Меня?

— Да, тебя. Вот лишь тогда ты и сам в полную меру понял бы свое значение. А мир бушевал бы, пораженный неслыханной сенсацией. На Марсе обнаружилось разумное существо!

— Это он разумное существо? — спросил чернобородый и расхохотался.

— Представь себе, именно разумное. Носитель мысли. — Светлобородый слегка постучал себя по лбу. — И ему изумились бы как истинному чуду. Да он и есть, в сущности, чудо!

— Скажи, пожалуйста, я и вдруг чудо, — несколько смущенно произнес рыжебородый с одутловатым лицом.

— А тут вот тебя считают не таким и разумным, а о чуде лучше уж и не говорить. Даже ты сам для себя, в собственных глазах, пожалуй, никакой цены не имеешь...

— Ты прав, уважаю я себя маловато. Да и вас заставить себя уважать не сумел.

— А жаль. В этом есть какая-то обиднейшая несправедливость. Ведь ты человек. Ты действительно чудо, может быть, единственное, если не считать других землян, на всю вселенную. Ну почему, почему мы не можем глянуть на Землю со стороны, почему не можем глянуть на этот цветок как бы с Марса? Почему не можем просветленно переоценить или, в конце концов, достойно оценить все это многообразие жизни, которое даровано тебе какой-то щедрейшей космической судьбою? А что, если такого чуда, как Земля, нет нигде во всей вселенной? Тогда мы с нашим отношением к ней... безмозглые тупицы, космического масштаба преступники. Ну как повернуть сознание человека, чтобы он вышел из своего состояния каннибализма? Да, если бы растоптал цветок, ты был бы каннибал, понимаешь?

— Вот прицепился!

— Я другой раз лягу на землю, смотрю в небо и кричу мысленно на всю вселенную: живое, отзовись! Мы измучились тут за века и века в чувстве какого-то космического сиротства. А потом ловлю себя на мысли, что вот так же, как ко вселенной, надо обращаться к малой букашке: живое, отзовись, умоляю, не порывай со мной связи, не оставляй сиротою...

— Тебе бы стихи писать или пастором — проповеди читать в храме, — растроганно сказал чернобородый, лежа на земле и с тоскою глядя в небо, — а ты по тундре бродишь, камешки для Гонзага обнюхиваешь...

— Не напоминай мне об этом типе, — страдальчески попросил светлобородый. — Сегодня я ему скажу. Такое скажу! Послушай ты, скотина, скажу я ему, проваливай отсюда как можно дальше. Оставь эту землю местным людям. Здесь нет ни черта, кроме камней.

Светлобородый встал, странно огляделся и продолжил вполголоса с таинственным видом:

— А я его сегодня напугаю. Я сам здесь испытываю непонятное чувство... здесь есть тайна... жуть какая-то, как в Бермудском треугольнике. Здесь дух какой-то живет. Не вздумайте его растревожить! Вот что он услышит от меня! — И, уронив вдруг вяло руки, закончил угрюмо: — Все. Почесал когтищами душу, и хватит. До крови расцарапался. Надо идти.

Белые люди вскинули рюкзаки и винтовки за спины и пошли. Светлобородый повернулся, приветливо помахал Чистой водице. Девочка подняла руку и медленно помахала ему в ответ. Долго смотрела Чистая водица вслед белым людям, размеренно шагавшим по тундре в глубь острова, наконец перевела взгляд на цветок, бросилась перед ним на колени. Не рассчитав, больно ударила о камень колено, сморщилась, закрыв глаза, дожидаясь, когда утихнет боль. Наконец склонилась над цветком, сказала, прикрывая рот рукой:

— Вот видишь, я тебя спасла... Я Хранитель.

Долго сидела Чистая водица рядом с цветком пригорюнившись, даже щеку рукой подперла, как это умеют делать только взрослые женщины, когда на них находит печаль. Вывел ее из такого состояния Брат медведя.

— Ты что это, доченька, так грустно смотришь на свой цветок? — спросил он, сначала прокашлявшись, чтобы не напугать дочь.

Чистая водица медленно повернула голову, глядя на отца не по-детски печальными глазами.

— Тут были белые люди. Один из них хотел наступить на цветок, но второй не позволил.

— Вон те? — спросил Брат медведя, показывая на идущих по тундре людей.

— Они.

— Геологи, — угрюмо сказал Брат медведя и, усевшись рядом с дочерью, уставился на цветок, глядя на него точно так же, как только что смотрела Чистая водица.

— Скоро зима. Цветок замерзнет, — грустно сказала Чистая водица.

— Ты маленький чум над ним поставишь. Я тебе помогу. Цветок зиму проспит в чуме, а летом опять зацветет.

Вынув из кармана замшевый мешочек, Брат медведя вытряхнул из него на землю фигурку, вырезанную из моржового клыка, несколько напильников и ножичков, скребков разной величины. Чистая водица подняла с земли фигурку, долго рассматривала ее, наконец спросила:

— Это что будет?

Долго молчал Брат медведя, изредка затягиваясь из трубки, наконец ответил:

— Талисман.

— Кому?

— Жене Хольмера. Хольмер, который берег зверей. А его за это скверные убили. Да, да, есть скверные. Я сделаю талисман, в котором жена узнает лик своего мужа.

Чистая водица с любопытством разглядывала костяную фигурку.

— Кажется, и вправду похоже на Хольмера. Он всегда мне гостинцы давал.

— Ну, может, и не очень похоже. Пусть будет хотя бы намек.

Поднявшись на ноги, Чистая водица всмотрелась в даль, в ту сторону, где паслись олени, и сказала:

— Что-то Белый олененок не идет ко мне. И я без него тоскую.

— Ничего, придет. Ему ведь надо пастись... Хочешь, я тебе что-нибудь веселое расскажу? Слушай... Однажды подошел ко мне в тундре огромный медведь. Встал на дыбы, лапы расставил, не то обнять меня хочет, не то задрать. Я карабин не стал вскидывать, спрашиваю его: «Ты, кажется, не знаешь, что я твой брат?» Медведь кивает головой, говорит: «Знаю, что тебя зовут Братом медведя. Но чем ты докажешь, что ты мой брат? Покажи зубы». Я показал. Медведь зарычал, наверное, таким образом осмеял меня, и говорит: «Какой же ты медведь? Не вижу ни одного клыка. Покажи когти». Я руки протянул. Медведь еще громче зарычал: «Какой же ты мне брат, ты совсем не похож на меня. У тебя нет когтей. Смешно смотреть на твои слабые лапы. Я, пожалуй, задеру тебя за обман». — «Подожди, — говорю я ему, — спроси что-нибудь еще...» — «Что же я у тебя спрошу? Мне и так все ясно. Обманщик ты. И шерсти нет на тебе, только на голове. И сила, видно, не та. Впрочем, давай поборемся. Если поборешь меня, то, может, я еще и поверю, что ты и вправду мой брат». Я, конечно, знал, что люди считают меня очень сильным. Но побороть медведя... тут, сама понимаешь, дело нешуточное.

Чистая водица засмеялась, одолевая некоторый испуг.

— И тогда говорю я медведю: «Нет, не буду я с тобой бороться. Если поборю тебя, то ты можешь опечалиться. Я не хочу печалить брата. Давай лучше я тебе свои вопросы задам». Медведь поскреб затылок, задумался. Потом вот так лапой махнул и говорит: «Спрашивай, шут с тобой. Попробую ответить». — «У тебя есть дети?» — спрашиваю я. «Как же! — гордо отвечает медведь. — Есть, конечно». — «И ты, наверное, очень любишь их?» — «О чем тут говорить? — отвечает медведь. — Конечно, люблю». — «Ну вот видишь, — говорю ему. — И я детей своих люблю. Выходит, похожи мы. Наверное, все-таки братья». Медведь подобрел, лизнул меня в нос и сказал: «Теперь я вижу, что ты и вправду мой брат. Иди, пока солнышко светит, к своим детям, а я пойду к своим. Сколько у тебя детей?» — вдруг спрашивает медведь. «Много, — говорю я ему, — сбился со счету». — «Кого любишь больше других?» — «Всех люблю, — отвечаю ему, — особенно Чистую водицу». — «Вот и я всех люблю, — сказал медведь. — Теперь я окончательно убедился, что мы братья!» Так мы и разошлись с медведем. Да, совсем забыл, он просил тебе привет передать.

Чистая водица схватила руку отца, прижала к своей щеке, потом сказала:

— Я все-таки пойду и поищу Белого олененка в стаде.

— Пойдем вместе.

Отец и дочь направились в стадо.

И вдруг Чистая водица показала на скалу, на которой Ялмар два дня назад пытался сделать свой наскальный рисунок.

— Глянь сюда! Вон там Ялмар Белого олененка рисовал. Смотрел на него и чертил, чертил. И почему-то сильно волновался при этом...

И снова Мария оказалась на берегу своего любимого озера, где была у нее крошечная вилла, в пригороде, под столицей. Переводила с английского языка несколько документов для публицистической книги Ялмара «Бесовство как следствие ядерных амбиций». В субботу к вечеру приехал Ялмар. Он, как всегда, шутил, помогая Марии готовить ужин, комично изображал деревенского парня, распаленного страстью, однако в шутке знал меру и был в проявлении чувства к любимой женщине именно тем, кем родился, — Ялмаром Бергом. Однако за ужином он попритих, все чаще обращая отсутствующее лицо куда-то в пространство.

— Ты не очень соскучился по мне, — с невольной обидой сказала Мария и, заметив почти мальчишеский испуг в глазах Ялмара, вдруг рассмеялась. — Прости, я несправедлива. Ты опять что-то в душе ворочаешь и обращаешься ко всему свету, по крайней мере, такой взгляд у тебя...

Ялмар смешно проморгался, даже протер глаза кулаками и спросил:

— Ну как, теперь все в порядке?

— Теперь ты вернулся ко мне... Но что тебя так далеко уводит? Давай уж рассказывай...

— Обелиски, обелиски, обелиски, — тихо промолвил Ялмар, опять уходя печальным взглядом в пространство.

— Ты о чем?

— Вчера я встречался с группой ветеранов войны оттуда, — Ялмар кивнул головой в сторону востока. — Приехали поклониться могилам однополчан. И представь себе, на братской могиле солдатского кладбища есть имя одного из них...

— Господи, как это можно... живой, а похоронен? — Глаза Марии распахнулись более чем изумленно.

— В братской могиле была похоронена... нога солдата. Полагали в свое время, что это все, что осталось от него. И похоронили человека, определив его имя по блокноту, найденному в сапоге.

Прижав к вискам руки, Мария медленно качала головой, словно унимая боль.

— Но это еще не все, — продолжал Ялмар, закидывая правую ногу на колено и с болезненным видом притрагиваясь к ступне...

— Что, болит?

— Болит. Не у меня. У Дмитрия. Так зовут ветерана. Можешь себе представить — у него все эти тридцать с лишним лет болит именно правая нога, которую похоронили. Мучительная боль в несуществующей ступне...

— И всегда ты найдешь именно ту иглу, на которую не можешь не наткнуться сердцем. — Мария подошла сзади к Ялмару, обняла его, расстегнула на нем сорочку, осторожно, словно боясь причинить боль, притронулась ладонью к груди, где билось сердце. — Значит, ты встречался с людьми с той стороны...

— Встречался...

Мария села за стол, положила руку на рукопись Ялмара едва не с такой же осторожностью, с какой только что прикоснулась к его груди.

— Видишь ли... я давно хочу спросить.

— Спрашивай, Мария...

— Я твою рукопись знаю уже наизусть, хотя она все время меняется. Ты почти на всех страницах в ней размышляешь о бесовстве ядерных маньяков одной определенной стороны. Но ведь их по крайней мере две. И противостояние этих сторон приводит в ужас человечество... Почему ты ничего не говоришь о той, второй стороне? А ведь она существует! Что ты думаешь о ней?

Раскрыв окно, Ялмар всмотрелся в сад.

— Ты чувствуешь, как я напряженно прислушиваюсь? — спросил он, не оборачиваясь к Марии.

— К чему?

— К твоему вопросу, который звучит в мире на тысячи голосов. Вот сейчас звучит, буквально в эту секунду. И точный ответ более чем необходим, не дай бог опоздать... — Все более возбуждаясь, Ялмар сел за стол, зачем-то быстро полистал свою рукопись, шумно захлопнув ее, отодвинул. — Разговор о людях той, второй стороны стал почти чем-то личным в каждом доме. Какие они? Правда ли, что с рогами? Или все-таки нормальные люди? Мало того, именно те люди, которые уже однажды спасли если не все человечество, то Европу. А иные уверены, что и все человечество... Да, да, это уже личное! Муж с женой могут поссориться, если они не найдут на этот счет общую точку зрения...

Какое-то время Мария как бы не столько слушала Ялмара, сколько смотрела на него.

— А знаешь, ты сейчас похож на заклинателя стихий с острова Волшебного оленя...

— Что ж, мне это очень лестно. Если уж и докапываться до истины, то не с постным правдолюбием, надо, чтобы все-таки был какой-то огонь. Так вот слушай, слушай, Мария... На дядюшку Сэма, когда он сотворял своего джинна, трудились в поте лица атомщики половины мира, в том числе и поверженной Германии. На него работала техническая мощь огромной страны, разжиревшей на войне. И когда свершилось, дядюшка Сэм возликовал, полагая, что теперь он упрячет в свой сейф весь земной шар со всеми его сокровищами. Да не тут-то было!

Ялмар вдруг рассмеялся с какой-то веселой яростью, схватил трубку, раскурил. Усевшись на подоконник распахнутого окна, глубоко затянулся, потом замахал руками, выгоняя дым, будто злого духа.

Облокотившись о стол, Мария обхватила лицо руками, наблюдая за Ялмаром с особенной сосредоточенностью, почти не мигая.

— Так вот слушай, слушай, что случилось дальше. А случилось то, что этот упорный Дмитрий... которого во всем мире называют Иваном... дядюшке Сэму преподнес сюрприз! О, что это был за сюрприз! Дядюшка Сэм рот раскрыл от потрясения. Стряхнул с себя Иван пепел пожарищ и прах могил, потуже затянул пояс и снова совершил немыслимый подвиг — сотворил своего джинна!..

Мария, казалось, еще сильнее стиснула лицо в ладонях:

— Подвиг?!

— Именно подвиг. И я докажу...

— Ну, ну, доказывай...

— Для начала выслушай мои «обелиски». — Ялмар все так же возбужденно, щурясь от дыма трубки, зажатой в зубах, раскрыл кейс, достал блокнот. — Вот набросал, пока ехал на дачу.

Быстротечно северное лето. Наползли на остров тяжелые низкие тучи, распоров свои животы о вершины гор, опорожнились от снега; облегченные тучи ушли, а снег на острове остался. Тронулось в кочевой путь стойбище Брата оленя. Чистая водица, пока упаковывали на нартах покрышки чумов, домашнюю утварь, сбегала к тому месту, где рос цветок.

Еще издали заметила она небольшой чумик, который выстроила над увядшим цветком. Замело чумик снегом, едва-едва верхушка торчит. Потопталась вокруг чумика Чистая водица, глубокую тропу вокруг него проторила, словно заключая увядший цветок в магический круг. Пусть спит цветок, придет весна, стойбище вернется на это место после долгого кочевья, и Чистая водица разберет чумик. Солнце пригреет, оживет цветок, и радость в душе Чистой водицы оживет. А пока прощай, цветок...

Через несколько часов Чистая водица уже сидела на грузовой нарте вместе с братишками и сестренками.

Первого оленя, который вез нарту, вел на поводу Брат медведя. К этой нарте поводом был привязан следующий олень, который вез свою нарту. К его нарте был привязан поводом третий олень. Так образовался обоз из тринадцати упряжек. Кроме этого обоза, по тундре острова двигалось еще двадцать точно таких же. Чистая водица смотрела на огромное облако снежной пыли, взбитое перегоняемым стадом, старалась разглядеть Белого олененка, но его не было видно среди доброй тысячи оленей.

Когда стало темнеть, кочевники остановились. Мужчины и женщины начали быстро по заведенному веками порядку собирать чумы. Брат оленя устанавливал ветряк: значит, будет электрический свет. В чумах через раскрытые входы светились костры. Женщины свежевали забитых оленей: сегодня будет праздник первой перекочевки. Посреди стойбища разожгут большой костер, вокруг него устелят снег шкурами. Возможно, что кто-нибудь прибудет в гости из трех других стойбищ на острове.

Гости действительно прибыли: колдун и с ним еще двое. Колдун вошел в чум Брата оленя и провозгласил хрипловатым, густым голосом:

— Я воздаю честь твоему очагу своим появлением.

— Садись, гость, — спокойно пригласил хозяин чума. — Нужно ли тебе?

— Если ты имеешь в виду свое покровительство, то я в нем не нуждаюсь. Позаботься о том, чтобы ты мог заслужить мое покровительство.

— В таком случае... в чем твое начало? — задал свой второй особый вопрос Брат оленя.

— В твой чум явился бог! Возможно, уже половина островитян видит меня в своих снах...

— Мне, к моему удовольствию, ты еще ни разу не приснился! — воскликнула Сестра горностая, бросая шкуру оленя у костра.

— Это не белая шкура! — возмутился колдун.

— Посиди на ней, может, она от страха перед тобой поседеет и станет белой, — еще насмешливее сказала Сестра горностая.

— Я покидаю ваш чум! — И колдун стремительно вышел.

Закрыв в притворном отчаянии лицо руками, Брат оленя от души рассмеялся, довольный остроумием жены, но тут же помрачнел и сказал:

— Сейчас он будет требовать жертвенный крови существа иной сути...

— Белого олененка? Неужели позволишь? — Сестра горностая невольно приложила руку к сердцу.

Брат оленя не ответил, напряженно что-то обдумывая. Потом попросил:

— Позови Брата орла. Мне надо кое-что предусмотреть...

В центре стойбища уже полыхал костер. Женщины, каждая из своего чума, несли шкуры, устилали вокруг костра снег. Возбужденно кричали дети, радуясь наступающему празднику, лаяли собаки. Выбрав белую шкуру, Брат луны уселся, скрестив под собой ноги, спрятал руки вовнутрь малицы. Увидев Брата медведя, спросил:

— Сколько лет твоей самой младшей дочери?

— Восемь, — ответил Брат медведя, тревожно оглядывая детишек, которые издали наблюдали за странным гостем, боясь подойти к костру.

— Позови ее ко мне.

— Она уже спит.

— Все дети ждут праздника, а твоя дочь спит? Вон она среди ребятишек.

— Не пугай ребенка, — умоляюще попросил Брат медведя.

Колдун укоризненно покачал головой и сказал загадочно:

— Глупый человек. Ты и не догадываешься, какое величие пророчу я твоей самой младшей дочери...

К костру подходили люди. Брат луны оглядывал их непроницаемым взглядом. В малице с пустыми рукавами он напоминал какую-то огромную нахохлившуюся птицу со сложенными крыльями. Наконец он снова вдел руки в рукава и, закурив трубку, сказал:

— Мне сегодня тоскливо. Я устал быть страшным. Я хотел бы кого-нибудь из вас обнять...

К всеобщему удивлению, колдун подошел к Брату зайца и крепко обнял его. Старик закашлялся и попросил конфузливо:

— Ты уж не слишком ломай мои старые кости, пока они не рассыпались.

Облегченно вздохнув, колдун вернулся на прежнее место и вдруг горько посетовал:

— Странно, старик, что ты не упал передо мной на колени. Видно, ты и понятия не имеешь, кто тебя обнял.

Вглядевшись в стайку притихших ребятишек, сидящих у костра, колдун поманил к себе Чистую водицу.

— Ну иди, иди же ко мне. Запомни, я твой покровитель. — Сам подошел к испуганной девочке, присел перед ней на корточки. — Чистая водица. Имя какое! Имя, от которого веет первозданной свежестью. Имя первочеловека...

Потрепав девочку по щеке, колдун встал, медленно обошел вокруг костра.

— Ты не должна сгореть в атомном огне, Чистая водица. У тебя другая судьба. Ты станешь матерью нового человеческого рода... Да, да, это произойдет ровно через десять лет, именно в этот день, в этот час и в эту минуту. Над миром взметнется атомный огонь. В живых, возможно, только мы с тобой и останемся, Чистая водица. Тебе будет восемнадцать. Мне пятьдесят... Это, конечно, немало, но не так и много...

К костру, расталкивая толпу, решительно подошла Гедда, взяла Чистую водицу за руку и сказала на языке белых, обращаясь к гостю:

— Как вам не стыдно! Перед вами ребенок. Хорошо еще, что вас тут не все понимают...

Гедда увела сестру от костра, негодующе оглядываясь.

— Подбросьте в огонь хворосту, — приказал колдун. — Да побольше!

Брат медведя послушно выполнил приказание. Сырой хворост, прежде чем взяться огнем, густо задымил. Колдун напряженно наблюдал за дымом, порой как бы зачерпывая его в ладони, подносил к носу и что-то бормотал. Потом лег на одну из шкур, чтобы в таком положении проследить за движением дыма. Брат медведя, насколько мог, нагнулся, выворачивая шею, чтобы тоже глянуть на дым снизу вверх, робко спросил:

— Не маловато ли подбросил хвороста? Хватило ли дыму для твоего прорицания?

— Страх передо мной борется в тебе с постоянной дурашливостью, — ответил колдун с презрительным снисхождением. — Худо будет, если дурашливость одолеет страх. На первый раз прощаю. Мало того, поручаю тебе пролить кровь...

Сестра куропатки подбежала к мужу, схватила его за руку, приговаривая:

— Ты у меня слишком неразумный! Лезешь туда, куда не следует...

— Да, да, ты права. Вон Брат оленя, наверное, сидит себе в чуме, чай попивает. Вот и я... я тоже чайку попью.

Брат медведя уже было скрылся в толпе, направляясь вместе с женой к своему чуму, как вдруг его кто-то захлестнул арканом. Он медленно повернулся, одолевая смятение, и увидел, что конец аркана держит колдун. Когда появился аркан в его руках, никто не заметил. Освободив Брата медведя от петли аркана, колдун вытащил из-за пазухи малицы оселок.

— Наточи свой нож... Оселок и аркан — мои магические предметы.

Нерешительно приняв оселок, Брат медведя зачем-то понюхал его и спросил, пугливо озираясь:

— Но если ты заставишь меня убить человека?

— Сегодня ты убьешь жертвенного оленя... Сейчас его приведут на аркане к костру...

Отвернувшись от костра, колдун напряженно всматривался во тьму. Где-то совсем близко послышались приглушенные голоса бранящихся людей. Через некоторое время из тьмы вывалились Брат орла и еще несколько пастухов. Резко наклонившись вперед, они вели на аркане Брата скалы — одного из гостей. Этот человек и вправду был похож на скалу массивной квадратной фигурой, тяжелым скуластым лицом. За ним, схваченный у самого пояса петлей аркана, показался второй гость — Хвост лисы. Так называли его за хитрый, плутоватый характер. Был он юрким, с маленьким личиком, с неизменной усмешкой, человеком себе на уме. Даже сейчас, находясь более чем в позорном положении, он улыбался, оглядывая людей быстрым, вороватым взглядом.

— Нас подстерегли в стаде, — сказал он, обращаясь к колдуну. — Нам намяли бока, наставили синяков...

Наконец из темноты к костру вышел и Брат оленя. Остановился напротив Брата скалы, спокойно покуривал трубку, близко всмотрелся в его лицо и весело воскликнул:

— Вот это мы заарканили быка! Эх, глаз-то как затек у тебя! Интересно, у кого из моих пастухов оказался такой тяжелый кулак?

— Это ты постарался, — угрюмо сказал Брат скалы, все ниже опуская голову.

— Не может быть! — Брат оленя опять всмотрелся в лицо пострадавшего будто бы с искренним участием. — Надо сырого мяса приложить, говорят, помогает...

И в обыденном совете этом, шутливо высказанном Братом оленя, было столько силы, спокойствия, что жителям стойбища стало легко и весело. Кое-кто засмеялся.

— А еще от синяка помогает помет зайца, — подсказал Брат кита тоже словно бы с превеликим сочувствием к пострадавшему.

— Тесто надо приложить! Тесто, замешенное на молоке отелившейся сто лет тому назад важенки! — с восторгом подыграл старику Брат медведя, отводя душу, замученную таким долгим и тяжким напряжением.

И разразились люди хохотом, благодарно поглядывая на Брата оленя, который вдруг повернул здесь все в свою солнечную сторону. Казалось, что люди на какое-то время даже забыли о колдуне. Однако тот напомнил о себе.

— Что все это значит?! — закричал он и тяжко закашлялся, хватаясь за грудь.

Выждав, когда гостя перестанет колотить кашель, Брат оленя сказал с той тихой внушительностью, которая как бы свела на нет впечатление от негодующего возгласа человека от луны:

— Это значит, что я объявляю существо иной сути... сыном всего сущего!

И качнуло людей у костра, словно ударил откуда-то неожиданный ветер, и вырвались у многих возгласы изумления. А человек от солнца — Брат оленя — ткнул пальцем в грудь Брата скалы и продолжал все с той же внушительностью:

— Это значит, что Белый олененок, который, возможно, есть не что иное, как Волшебный олень — твой сын. — Круто повернулся к колдуну. — И твой! Если убьете его, будете сыноубийцами... Отныне у существа иной сути будет имя — Сын! А теперь уходите из нашего стойбища. Вы нам испортили праздник...

К удивлению всех, Брат луны засмеялся. И не было в его лице гнева, скорее наоборот, оно даже стало непривычно приветливым.

— Наивный дикарь, — улыбаясь, сказал он, — знал бы, как ты мне сейчас нравишься. Именно такими должны быть мои сыновья, когда наступит пора первочеловека... — И загадочно помолчав, заговорил уже совсем другим тоном: — Вы зря полагаете, что я побежден! Выслушайте меня и запомните это. Я объявляю Сестрой всего сущего росомаху, которая задрала уже до десятка ваших оленей! Я посажу ее на спину вашего Волшебного оленя и примирю луну и солнце. И пусть Волшебный олень везет на себе росомаху до той черты, за которой не будет ни добра, ни зла...

— Выдерживают ли твои слова силу здравого мнения? — спросил Брат совы, всем видом своим показывая, насколько он в этом сомневается.

— Что такое здравое мнение? — спросил колдун и пошел прочь, не дожидаясь ответа.

На следующую весну обстоятельства заставили жителей стойбища Брата оленя сменить летнюю стоянку. Это повергло в отчаяние Чистую водицу: она всю долгую зиму думала о цветке, который укрыла от лютой стужи чумиком. Горе ее было так велико, что об этом знало все стойбище.

— Не придумаю, что и делать, — печально говорила мужу Сестра куропатки, — помешалась девчонка на этом цветке. В стойбище уже кое-кто болтает, что у нее рассудок помрачился.

Брат медведя, вытачивавший у костра в чуме цветок из оленьего рога, даже выронил из рук инструмент.

— Кто болтает такое? Назови! Я так огрею его, что болтун сам лишится рассудка.

Сестра куропатки готовила завтрак. Чувствуя на себе разгневанный взгляд мужа, она подула в костер, поправила котел на крюке и тяжко вздохнула:

— Я и сама замечаю, что Чистая водица какая-то странная. Совсем не похожа ни на одного из наших детей... Разве что на Гедду.

— Ну и пусть, пусть не похожа! Зато на меня как две капли воды похожа. Чистой воды. Потому и дали мы ей имя Чистая водица. Я тоже, понимаешь, какой-то такой... — Не найдя подходящего слова, Брат медведя сделал неопределенное движение рукой.

— Какой? Помешанный, что ли?

— Сама ты помешанная! Мечтательный я, задумчивый, вот какой! Такая же и Чистая водица...

— Души в ней много. Не помещается душа в ее хрупком теле.

— У меня тоже души на десятерых хватило бы. Но зато и грудь какая! — Брат медведя выпятил богатырскую грудь. — Другой ребенок уже давно бы забыл про тот цветок, а она помнит. Что же, запрягу четыре оленя и поеду прямо по бесснежной тундре на прошлогоднюю летнюю стоянку. И разберем с Чистой водицей тот самый чумик над цветком. Разберем и посмотрим... — После долгого молчания грустно добавил: — И ничего не увидим... И кто знает, что будет с Чистой водицей...

И тем не менее Брат медведя решил ехать с дочерью на прошлогоднюю стоянку.

— Заодно и стрелять научу. Братишки и сестренки ее ого как стреляют! А она и карабин в руках не держала...

Через сутки все стойбище провожало Брата медведя с его дочерью в необыкновенное путешествие.

К шеям всех четырех оленей подвесили колокольчики, ветви их рогов украсили разноцветными лентами. Подвесили колокольчик и на шею Сына (так теперь называли Белого олененка), повязали рожки его красной лентой. Чистая водица надела праздничные наряды, расшитые узорами, в косы ее вплели красные ленты. Брат медведя тоже разоделся как на праздник. Возбужденно пошучивая, он, однако, хранил на лице и таинственность, всем своим видом показывая, что затея его не такое уж и чудачество, которое может прийти лишь во взбалмошную голову.

И вот наконец тронулись олени. Побежал и Сын, привязанный поводком к нарте. Кричали дети изо всех сил, догоняя упряжку, махали руками взрослые.

Брат медведя погонял оленей и пел. Скрежетали по камням железные подполозки нарты, и олени, испуганные скрежетом, мчались еще быстрее. Но вот они постепенно успокоились, пошли ровнее, и Брат медведя, обняв дочь, весело спросил:

— Ну, радуется ли твое сердце?

— И радуется и печалится.

— Почему печалится?

— Все дети остались, а я поехала.

— Что ж, тут можно и попечалиться... Полюбуйся Сыном, смотри, какой он уже большой. Не отвязать ли его? Пусть бежит вольно, как бежит в сказке Волшебный олень... И приглядывайся к нему, внимательно приглядывайся, ты же знаешь, он у нас не простой олень...

Гедда возвращалась на вертолете домой после похорон жены Рагнара Хольмера — фру Гунхильд. В памяти девушки не исчезала все одна и та же картина: дочь Хольмера Гедда подает отцу письмо, которое она только что вынула из почтового ящика. Хольмер с озабоченным видом присел к столу, аккуратно срезал край конверта ножницами, углубился в чтение. Стало заметно, как переменился он в лице.

— Что там? — тревожно спросила Гедда.

Хольмер долго молчал, потом привлек к себе дочь, поцеловал ее:

— Ничего особенного. В одном месте шалят браконьеры. Придется заняться. Обычная история...

— Скорее бы ты занялся чем-нибудь другим, — нарочито ворчливо, подражая матери, сказала Гедда. — Неужели тебе непонятно, что мы с мамой уже измучились, не зная покоя?

— Да, да, надо бы заняться чем-нибудь другим, — ответил Хольмер, отрешенно глядя в окно.

Но не покинул Рагнар Хольмер свой катер надзора, а вскоре погибла и его дочь. И Сестра зари приняла ее имя. Чета Рагнаров не мыслила себе, что Сестра зари, которая стала для них Геддой, когда-нибудь уйдет из их дома. Но Рагнар Хольмер сам покинул свой дом навсегда — погиб от рук браконьеров. А теперь умерла и фру Гунхильд.

Три могилы неотступно стояли перед глазами Гедды. Было время — жили три бесконечно родных для нее человека в маленьком, удивительно опрятном доме. Чистота этого дома олицетворяла святую чистоту его обитателей. Теперь три могилы...

Гедда возвращалась домой. Печально было у нее на душе, очень печально. Гремел вертолет. Рядом сидел Леон — сын Сестры горностая. Юношу провожал Гонзаг, страдальчески отговаривая сына не лететь на остров. И Гедда поняла, кто именно сел рядом с ней. Уже в кресле Леон какое-то время изучал угрюмым взглядом Гедду, потом спросил лениво, со скрытой насмешливостью:

— И что же мы почитываем?

Гедда вспыхнула, почувствовав насмешку, ответила с вызовом:

— Да вот почитываем... Как ни странно, обучились грамоте.

— Простите, я не хотел вас обидеть, — смущенно оказал Леон и отвернулся к иллюминатору, подперев горделивую голову холеной рукой.

«Весь в своего напыщенного папашу, — подумала Гедда, стараясь вызвать в себе неприязненное чувство к Леону. — Нет в нем ничего от матери, разве только глаза».

Да, Гедде хотелось убедить себя в том, что она уже ненавидит Леона, что она раскусила его с первого взгляда, но кто-то второй говорил в ней: все, ты погибла, это не человек, а какой-то дух, скорее злой, чем добрый.

Леон не обращал внимания на Гедду до самого конца пути. Но когда сошел с вертолета, беспомощно огляделся и пошел рядом с девушкой, поглядывая на нее с неуверенной, почти заискивающей улыбкой: похоже, что он нуждался в ее поддержке. Это обрадовало Гедду, и она сказала дружески:

— Поверьте, у нас не так уж плохо. Я обо всем догадалась... здесь ваша матушка. Это прекрасная женщина! Вы увидите, вам не захочется уезжать на Большую землю к отцу.

Говорила все это Гедда, а сама проклинала себя: бог ты мой, и что она лепечет...

Напоминание об отце заставило Леона болезненно поморщиться. В доме его он пробыл несколько дней. Гонзаг обрадовался приезду сына.

— Ты же знаешь, как мне трудно быть в неведении, мало ли что могло с тобой случиться, — упрекал он сына за то, что редко получал от него письма.

— Что верно, то верно, — невесело согласился Леон. — Но оставим это. Мне надо прийти в себя.

— Понимаю. Даю тебе сутки на адаптацию.

На второй день после завтрака отец и сын снова уединились в «зале мыслителей».

— Ну кто ты теперь есть? — шутливо спросил Гонзаг. — Надеюсь, уже недалеко то время, когда мой друг Френк Стайрон обрадует меня заявлением, что ты стал если не правой его рукой, то...

Гонзаг недосказал. Леон все это выслушал с мучительным напряжением и вдруг воскликнул ожесточенно:

— Я зомби, зомби, зомби, отец!

Гонзаг подвинулся вместе с креслом поближе к сыну, как бы желая попристальней его разглядеть, и спросил:

— Зомби? Что это значит?

— Это именно то, что сейчас больше всего занимает твоего друга Френка Стайрона, — с прежним ожесточением ответил Леон.

— Ты как-то странно шутишь. — Гонзаг надеялся, что происходит какое-то недоразумение. — Признаться, ты меня удивляешь.

— Я не шучу. — Леон повернулся к отцу и, закинув ногу на ногу, крепко обхватил колено, так что побелели пальцы. — Зомби — это человек, которому изуродовали сознание всеми возможными способами — наркотиками, радиацией, стимуляторами мозга и черт там знает еще чем. И после такого вторжения в мозг он становится безупречным исполнителем чужой воли. Может убить любого, если ему прикажут. Может легко и без раздумий, исправно исполняя приказ, кончить жизнь самоубийством...

— Оставь, Леон! Не начитался ли ты детективных романов?

— Нет. Я насмотрелся на мистера Стайрона. — Леон наконец сменил позу, развернувшись всем корпусом к отцу, какое-то время изучающе разглядывал его. — Прости, я, кажется, начал очень жестоко...

— Слава богу, понял, — с глубоким облегчением вздохнул отец, надеясь, что спасительная нить взаимопонимания между ним и сыном все-таки существует...

— Мистер Стайрон пока не создал ни одного зомби. Но идея эта составляет суть его философии. Созвездие тысячи! Созвездие элиты! Это могучие духом и волей супермены. Они правят миром. Их обслуживают, предположим, миллион-два специалистов во всех областях науки, техники, медицины, искусства. При необходимости таких людей может быть пять, десять миллионов. А все остальное — зомби, зомби, зомби. Ровно в таком количестве, в каком они необходимы, это можно легко регулировать. Послушные автоматы... И останется на земном шаре вместо миллиардов и миллиардов человеческих существ всего какая-то сотня миллионов, в том числе безропотные зомби.

— Ну, так это прекрасно! — воскликнул Гонзаг и забегал по залу. — Никаких тебе проблем: ни социальных, ни демографических, ни экологических.

— О, да, да, конечно, конечно! — с болезненной гримасой воскликнул Леон. — Одна забота донимает мистера Стайрона: как в самое короткое время уничтожить миллиарды людей? Это на его языке называется раз и навсегда произвести великую ассенизаторскую акцию. И тут все его помыслы направлены на всеуничтожающий и в то же время, как он говорит, всеспасительный атомный огонь. Космический разум повелевает действовать, действовать, действовать. Каково, отец?

Гонзаг кинул несколько коротких испытующих взглядов на сына.

— Я не пойму твою интонацию, — сказал он, снова усаживаясь в кресло. — Похоже, ты все это стараешься огрубить, даже высмеять. А между тем Френк Стайрон тонкий человек. Я не понимаю, почему бы тебе не заговорить его языком, не проникнуться его логикой? Если бы, если бы я дожил до той поры, когда планета Земля будет действительно очищена...

— Хватит, хватит, отец! Не распаляй себя, если не хочешь, чтобы я и в тебе видел... — Леон, в свою очередь, не договорил.

— Кого именно?

— Тут, наверное, еще не найдено подходящее слово. Людоед звучит в данном случае слишком мягко.

— Какой примитивный язык! А главное, мысли, мысли убогие. Мысли заурядного интеллигента-хлюпика! — Гонзаг безнадежно махнул рукой: зашибленный, жалкий, глаза у него слезились, и было теперь особенно заметно, как он постарел за последнее время.

Леон невольно смягчил тон, хотя остановиться уже не мог:

— Да, конечно, ты мечтал видеть во мне Блюмрока, которого твой кумир Луи Повель называет великолепным. Супермена мечтал ты увидеть во мне с дьявольской волей к власти. Но все это химера, отец, если не хуже...

Гонзаг закрыл глаза, стараясь избавиться от мысли, что он теряет сына. А Леон не умолкал.

— Я покончил с делами мистера Стайрона! — почти ликующе возвестил он, однако тут же вдруг сник и совсем тихо добавил: — Но если бы ты знал, как опасно уходить от мистера Стайрона. Это все равно, что изменить мафии...

Еще более ошеломленный Гонзаг как-то безумно глянул на сына, даже голову запрокинул назад, крепко вцепившись в подлокотники кресла.

— Нет, это невероятно!.. Где сейчас Френк Стайрон? Я поеду к нему!

— Не знаю. Этот дьявол за неделю может побывать на всех континентах мира. Видно, спешит, как он выражается, оконтурить участки предстоящей великой ассенизаторской акции. И всюду у него для этого есть помощники. — Леон поежился. — Холодно, как в склепе. Дай мне что-нибудь надеть...

Гонзаг суетливо снял с себя халат, почти подбежал к сыну, укрыл его плечи.

— Есть в свите Стайрона странный тип. За беспрекословное послушание боссу мы прозвали его Зомби. Вот этот Зомби и убьет меня. И Марию тоже...

— Ну, Леон, мальчик мой, — Гонзаг широко раскинул руки, умоляюще глядя на сына, — хватит меня мучить. Ты столько наговорил несуразностей. Нет, я завтра же должен найти Френка Стайрона и все уладить.

— Больше всего я боюсь за Марию...

— Кто она, эта Мария?

Не ответив, Леон медленно подошел к зеркалу и настолько долго молчал, что, казалось, забыл, где он и что с ним происходит. И вдруг резко повернулся и спросил:

— Где моя мать?

— У тебя нет матери...

— У меня есть мать! — с яростью и болью воскликнул Леон.

Руки Гонзага затряслись. И он, в свою очередь, тоже закричал:

— В таком случае можешь проваливать на ее остров — к дикарям! Я думал, ты европеец, а ты... ты дикарь. Там твое место.

Леон притиснул сжатые кулаки ко лбу и засмеялся:

— Господи! Так ведь это же мое спасение!

Гонзаг уронил голову на стол и заплакал. Сконфуженный Леон сел рядом с отцом, хотел прикоснуться к нему и все никак не мог. Не выдержав тягостной минуты, ушел к себе в комнату. Запершись, достал пистолет, долго смотрел в дуло. Затем, бросив пистолет на кровать, написал записку: «Прости меня, отец. Я и вправду подамся на остров, поживу у матери. И пусть все будет так, как будет. Леон...»

И вот под ногами Леона земля заполярного острова. Когда он поднялся на береговую кручу, увидел стойбище из десятка чумов и ветряк. За чумами виднелась толпа людей, обращенных спинами к морскому берегу. Время от времени кто-нибудь из них взмахивал руками или хватался за голову.

— Что там происходит? — недоуменно спросил Леон у Гедды.

Гедда провела Леона между чумами на край горной террасы, на которой размещалось стойбище. Дальше простиралась долина. И в этой долине сражались на арканах Брат оленя и колдун — человек, идущий от солнца, и человек от луны. Оба были обнажены до пояса. Колдун, широко расставив ноги, хищно подался всем телом вперед. Едва он метнул аркан, как Брат оленя резко нагнулся, уклоняясь от петли. Колдун не спускал с него внимательных глаз, плотно сомкнув рот, так что длинное, с впалыми щеками лицо его казалось безгубым. Молнией рассек солнечный воздух аркан Брата оленя. Колдун упал на траву — только это и спасло его. Быстро вскочив, он сделал пробежку, все дальше и дальше занося назад кольца своего аркана для следующего броска. А Брат оленя по-прежнему казался совершенно незащищенным. Но как было послушно ему его гибкое тело: он резко наклонялся то влево, то вправо, то стремительно прогибался назад, и аркан колдуна не достигал цели.

Остановилось время для участников поединка. Уже до сотни бросков сделали тот и другой. Лоснились от пота их обнаженные тела. Колдун хрипел от усталости и озлобления, что-то бормотал, лихорадочно собирая аркан... А Брат оленя все яростнее входил в азарт поединка. Слева от него горел его костер, огонь которого поддерживали Брат медведя и Чистая водица. Здесь же на привязи стоял Сын. Справа костер колдуна, возле которого застыл каменным столбом Брат скалы. К его поясу на длинном поводе было привязано чучело росомахи. Если победит человек от луны, то у его костра заколют существо иной сути — Сына и сожгут аркан побежденного, изрезав его на куски; если победит человек от солнца, то на его костре сожгут чучело росомахи вместе с арканом побежденного. Таково было непременное условие поединка.

Тревожно вскинув голову, Сын смотрел, как рассекают воздух арканы. Чистая водица подошла к нему, погладила по спине.

— Ты не смотри туда. Видишь, я не смотрю. Я знаю, победит человек, от солнца идущий. А значит, ты будешь жить. Я в это поверила еще утром, когда Брат оленя обратился ко мне с речениями...

А у костра Брата оленя события разворачивались своим чередом. Победитель и побежденный сидели друг против друга, каждый на своей белой шкуре, и пили чай. И у других костров пили чай: ведь как-никак Брат оленя объявил праздник великодушия. Он прощал своего врага, отказавшись совершать ритуал, унижающий его: важно не то, что чучело росомахи сгорит в костре, важно то, что частица страха перед злом сгорит в душах людей, а человек, идущий от луны, потеряет частицу дурной своей силы. Так пусть же разгораются костры праздника великодушия!

Отвязанный Сын отбежал поближе к стаду, которое паслось в долине, и накинулся на траву. Он успокоился, когда перестали свистеть арканы, почувствовал голод. Не прибиваясь к оленям, он одиноко держался на почтительном расстоянии и от людей, ждал, когда к нему подойдет Чистая водица.

Показывая на Сына, колдун сказал:

— Я позволил тебе, Брат оленя, оказаться победителем только потому, что все-таки решил сохранить жизнь этому олененку. У меня на то есть серьезные причины...

Победитель не стал возражать: ведь не зря он объявил праздник великодушия. Кивал великодушно и Брат медведя, подыгрывая посрамленному гостю.

— Да, да, конечно, мы так и подумали.

— Твое лукавство я не приемлю! — воскликнул колдун, глянув лишь мельком на Брата медведя. — Ты утверждаешь одно, а имеешь в виду совсем обратное.

— Да я как все. Только вот очень жалко, что мы не будем сжигать эту тварь. — Брат медведя показал на чучело росомахи. — А жаль, очень жаль. И аркан твой надо изрубить и бросить в огонь...

Брату оленя было очень любопытно наблюдать за другом: ведь это именно то самое, на что он надеялся, — добрый человек сжигает в своей душе частицу страха перед колдуном.

— Не надо дерзить гостю, — тем не менее сказал Брат оленя с добродушным лукавством, которое хорошо было понятно его другу.

Понял это и колдун.

— Я отрицаю праздник твоего великодушия! — воскликнул он. — Я мысленно гашу твои костры. Тем более что у одного из них присутствует белый человек...

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Брат оленя, невольно оглядываясь по сторонам.

— Не туда смотришь. Направо переведи взор, на самый дальний костер. Болтливый старик, Брат совы, остановил праздными вопросами твою жену. А рядом с ней... в одежде белых... как ты думаешь, кто бы это мог быть?

И побледнело лицо Брата оленя. Колдун это заметил.

— Что ж, я могу тебе сказать, почему ты так побледнел... Ты правильно понял. Это явился, как может являться лишь злой дух, сын твоей Луизы. Я умышленно называю ее именем белых людей. Ты боишься ее сына. Ты боишься, что он отнимет у тебя Луизу.

Медленно поднялся на ноги Брат оленя. Он и раньше видел Леона, на Большой земле. Как он возмужал с тех пор! Поправив ремень, которым была подпоясана его легкая летняя малица, Брат оленя пошел навстречу Сестре горностая и ее сыну. Как бы там ни было, а у нее, конечно же, огромная радость. Возможно, именно потому, что она так тосковала по сыну, добрые силы и вознаградили ее. Кто он, ее сын? С каким сердцем явился на остров? Не покинет ли ради него Сестра горностая остров? А без нее не нужны ему будут ни небо, ни эта трава, ни это море, ни само солнце, а значит, и жизнь.

Все медленнее и медленнее был шаг у Брата оленя. Кто-то из них должен был сказать первое слово. И сказала Сестра горностая излишне громко, на языке белых людей:

— Это мой сын!

Леон сдержанно поклонился, затем протянул Брату оленя руку. Впервые он подумал, что это отчим, подумал и понял, что готов горько рассмеяться. И вдруг ему стало мучительно стыдно. Леон невольно потупился. А Брат оленя, не позволив себе слишком пристально разглядывать гостя, чтобы не смутить его, перевел взгляд на жену. Это был чистый, честный взгляд человека, который ни в чем не притворялся. И он сказал на своем языке с достоинством, обращаясь к Леону:

— В нашем очаге тебе найдется место рядом со светильником.

Сестра горностая перевела приветствие мужа на язык белых людей, от себя добавила:

— Это у нас самое почетное обращение к гостю.

Леон заулыбался уже с благодарностью, и поклон его на сей раз был намного почтительней первого. Брат оленя оценил это и опять на своем языке сказал торжественно:

— Подойдем к каждому костру и объявим людям, что чум наш еще на одного человека стал мудрее...

И Леону показалось, что произошла его долгожданная встреча не только с матерью, но и с древней родней. Да, да, конечно, он до сей поры как-то не задумывался, что в нем течет и кровь матери, и что она, эта кровь, в знойном жаре своем хранит огонь таких вот костров, чистоту и безыскусственность таких вот приветливых людей, которые улыбались ему, приглашая попробовать их пищу. Леон присаживался вместе с матерью и Братом оленя то у одного, то у другого костра, ел мясо, вяленую рыбу, лепешки, изготовленные на нерпичьем жире, пил чай. Люди чему-то смеялись, радовались жизни, затевали спортивную борьбу. Юноши состязались в прыжках, в беге, в метании аркана, в стрельбе из луков. А на горной террасе возвышались конусы чумов, которые уже одним своим видом как бы отбрасывали тебя на столетия в прошлое. И Леону этот прорыв в древность был бесконечно желанным и дорогим. А люди смеялись, упивались своей удалью, ловкостью, неутомимостью — дети природы.

Рассудком Леон понимал, что он идеализирует картину, что благостные ощущения его могут мгновенно исчезнуть, однако в душе хотелось, чтобы все это не покидало его вечно.

Леон отошел от костра к группе юношей, затеявших прыжки через аркан. Двое раскручивали аркан, а третий прыгал через него. Все чаще и чаще бьет аркан о землю, все быстрее подпрыгивает юноша, чувствуя себя в полете. И не зря же, как потом выяснил Леон, этого юношу звали Братом орла. Наконец сдались те, кто раскручивал аркан. Брат орла глубоко передохнул, вытер потное лицо. Какое-то время он напряженно разглядывал Леона, словно догадываясь смутно, с кем довелось ему повстречаться не просто случайно на празднике, но и на жизненной тропе. Резко отвернувшись от Леона, он что-то выкрикнул воинственно своим друзьям, и те снова схватились за концы аркана и раскрутили его. И опять полетел, полетел Брат орла, полетел с хищно устремленным на Леона взором; он знал уже, что этот человек прибыл на остров вместе с Геддой.

Леон вернулся к костру, страшно сожалея, что мгновение такого редкого для него душевного равновесия, благостного прекраснодушия закончилось. Он присел рядом с матерью на оленью шкуру, ощущая своим плечом ее плечо, и подумал, успокаивая себя: «Хоть это мое, родное и неизменное. Я теперь чувствую, что у меня есть мать...».

Оглядевшись вокруг, Леон обратил внимание на человека, которого победил Брат оленя в поединке на арканах.

Дергая за поводок чучело росомахи, странный этот человек что-то доказывал столпившимся вокруг него людям.

— Колдун, — с усмешкой объяснила Сестра горностая сыну.

— Да, Гедда мне говорила. Я. пойду посмотрю на него.

Когда Леон подошел к колдуну, тот повелительным жестом приказал людям раздвинуться.

— К вашим услугам бывший доктор философии, а ныне колдун Габриэл Фулдал, по-здешнему Брат луны.

— Доктор философии?!

— Почему вы так неприлично удивились? — спросил колдун, оскорбившись. — Если и не присвоили мне докторскую степень, то все равно я имел на это заслуженное право.

— Не смею возражать, — ответил Леон, усаживаясь на шкуру оленя.

Таинственно поманив к себе Леона, колдун тихо спросил:

— Знаете ли вы, что человек утонул в таком океане, каким является, казалось бы, бесконечно малый атом? С другой стороны, как только человек одолел земное притяжение, он стал жалкой пылинкой в космосе. Микро и макро поглотили его. Человека больше нет. Над миром в огромный рост поднялась механическая обезьяна-робот. Вам не кажется, что я более чем прав?

— Над этим стоит подумать, — осторожно ответил Леон.

— Там вон... в Азии, — колдун махнул рукой, — есть государство, в котором проводился страшный эксперимент. Отрубали головы или проламывали черепа мотыгами учителям, врачам, артистам, ученым. Выгоняли людей из городов. Опустели дворцы, храмы, опустели просто обыкновенные городские дома. То была попытка создать модель нашего будущего, которое надо искать в прошлом...

— Но ведь это ужасно.

— Согласен, ужасно. — Колдун болезненно поморщился. — Не кажется ли вам, что атомный огонь приемлемей? Тут гибнут все разом, жертва не встречается взглядом со своим палачом.

«Бог ты мой, да не похоже ли это на то, о чем говорит Френк Стайрон? — подумал Леон. — Но тут человек, тронутый безумием. А у Стайрона что? Он так похваляется своей способностью мыслить реалистически! Или зло, какими бы ни были его источники, всегда в конечном счете безумие?»

А колдун между тем продолжал:

— И всеобщая обреченность, как ни странно, всех примиряет. Это, знаете ли, как всеобщее избавление от всеобщего кошмара. И потому я все чаще вспоминаю Шопенгауэра... Спасение возможно только в избавлении от мира, бытие которого оказалось для нас страданием. Как там у него дальше? Надо переменить знаки, признав все существующее ничем, а ничто — всем. Так мы обретаем мир, который выше всякого разума. Надо, как Иов, воспрянуть духом, уверовав в Ничто как в высшее благо. Да здравствует культ Ничто! Да здравствует блаженство нирваны!

Колдун вдруг потряс Леона за плечи. Тот отодвинулся подальше от странного собеседника, смущенно оглядывая жителей стойбища, которые в некотором отдалении от костра тихо о чем-то переговаривались. Но и колдун передвинулся, заглядывая в лицо Леона возбужденно поблескивающими глазами, видимо, радуясь возможности высказаться перед человеком, который его понимает.

— Да, гибель грядет! И люди заглядывают в бездну, к которой пришли сами в своей жажде познания. И многие из них теперь готовы проклясть своих просветителей. Они со страхом и ненавистью обходят стороной университеты и идут, идут в тайные норы магов, ведунов, прорицателей, хиромантов, спиритов. А их, как ни парадоксально, в наш так называемый просвещенный век становится неизмеримо больше, чем во времена средневековья. В Лондоне проходил... форум ведьм. Форум! А в Америке маги, кажется, сколотили свой профсоюз... Святые отцы в панике! Прихожане идут не к богу, а к сатане. И если бы я сейчас явился в любую из столиц мира с моей росомахой, ко мне началось бы паломничество, и я за месяц стал бы миллионером. Но я не хочу никого утешать. Не хочу гасить страх у людей перед всеобщей гибелью. Наоборот, я хочу его возбуждать! Пусть все горит в огне! Пусть выживут всего лишь десятки на таких вот островах. И я, я зачну новое человечество — возвеличу первочеловека.

Леон присвистнул.

— Вы неуважительны ко мне! Вы белый и потому позволяете себе быть хамом. — Заметив подошедшую к костру Гедду, колдун обратился к ней: — Подойди поближе. Посмотри на пришельца. И ты, ты, Брат орла, посмотри на него...

— Да, уже рассмотрел, — угрюмо отозвался парень, который сидел в стороне от костра.

— Нет, ты не все увидел, подойди, говорю я тебе! — настаивал колдун. — Слушайте мое прорицание!.. Этот белый или наполовину белый оставит свой след в чреве вот этой девицы, которая тоже по образу жизни своей стала, в сущности, белой. И она родит того, кто окажется ее мучителем и нашим врагом.

— Послушайте, вы! — воскликнул Леон, вскакивая на ноги.

— Нет, это вы, вы послушайте! — Заметив, что Гедда быстро уходит, колдун крикнул ей вслед: — Вернись! Или я заставлю Брата орла, чтобы он приволок тебя за косы!

Брат орла встал, вплотную подошел к Леону, с недоброй усмешкой посмотрел ему в глаза и сказал на языке белых людей:

— Гедда будет моей женой.

— Что ж, я готов хоть сейчас тебя поздравить! — воскликнул Леон и протянул парню руку.

Тот сделал вид, что не заметил дружелюбного жеста, повернулся и медленно побрел вслед за Геддой, низко опустив голову.

А праздник великодушия продолжался. Леон поискал глазами мать и, воспользовавшись тем, что колдун возился со своей росомахой, ушел к другому костру. Вдруг он заметил, что с горной террасы спускается Ялмар Берг. «Мария! — мысленно воскликнул Леон. — Что с Марией?»

Напряженно он всматривался в лицо Ялмара, желая прочесть на нем: не случилось ли какое несчастье?

Марию увозили в родильный дом вечером тридцать первого декабря. Внешне она была совершенно спокойна и даже сказала шутливо Ялмару:

— Ну что ж, если не для всего человечества, то для нашей семьи я ровно в двенадцать рожу пророка... Так что можешь поднять бокал шампанского и за это...

А вскоре Ялмар вместе со своим другом Оскаром Энгеном ходил под окнами родильного дома и следил за дверью, которую должна была в одно прекрасное мгновение распахнуть с доброй вестью знакомая медсестра Хильда. Таков был с ней уговор.

Дверь не так часто, однако, отворялась, и выходили из нее незнакомые люди. Не появлялась только Хильда. О, как порой, оказывается, необходим человек, который до этого не занимал в твоей душе никакого места! Ну где же, где эта Хильда?! Не у телефона ли задержалась? Ведь скоро наступит Новый год, а ее, конечно же, есть кому поздравлять. Возможно, она уже бежала с доброй вестью, и вдруг телефонный звонок. А на другом конце провода парень, влюбленный в Хильду. Ну хватит, хватит, дружище, ради бога, отпусти Хильду, ведь ей уже известно то, что должен знать он, Ялмар Берг...

Так вот, словно бы и пошучивая над собой, Ялмар мучился от невыносимого напряжения. Он ждал Хильду как посланца судьбы. А Хильда медлила. И неизвестно, почему она медлила: мало ли что может произойти в этом таинственном доме...

Вот она, та непрошеная мысль, которая таилась где-то глубоко под спудом в сознании Ялмара. У нее даже есть свой облик: что-то похожее на голодного зверька с глазами, в которых мерцает злой огонек. И спасибо Энгену — верному другу — за то, что оказался рядом. Ялмар с благодарностью принял от Оскара серебряную рюмочку, наполненную коньяком. И придумал же приятель необычные проводы старого года под заснеженными елями у родильного дома. А возможно, что вот так они и встретят Новый год...

— А ты отвлекись, отвлекись, Ялмар, — сочувственно советовал Оскар. — Ты смотри, какой на небе месяц! Только-только народился. Давай выпьем, Ялмар, за это...

— За Марию, Оскар. Еще раз за Марию... Только бы вот поскорее вышла Хильда!

— Да, да, конечно! Ох уж эта Хильда! — Оскар тоже какое-то время неподвижно смотрел на дверь. — Ну ладно, успокойся. Все должно идти своим чередом... Ты прав, Ялмар, выпьем за Марию!

Над родильным домом висел удивительно ясный месяц. И вдруг представился он Ялмару таинственной и доброй усмешкой повитухи, склоненной над родильным домом. Ведь в месяце отражается солнце. Само солнце пока скрыто в предновогодней ночи, а между тем оно и есть лик повитухи, готовой принять на вечные солнечные руки новорожденного. В этом космическом образе было много от шутки. Но именно в шуточном искал спасение измученный напряжением Ялмар. Он представлял себе золоторогого Волшебного оленя, который вез солнечную повитуху по звездному Млечному Пути. Что ж, это понятно, это вполне соответствует его предновогодней фантазии. Да, да, соответствует фантазии человека, который давно оседлал Волшебного оленя. Солнечная повитуха, разодетая в звездные одежды, погоняет и погоняет Волшебного оленя и всматривается в родильные дома на Земле. Улыбается повитуха, и в улыбке ее отражается солнце! А Волшебный олень все бежит и бежит, и, куда ни ступит его серебряное копытце, там возникает новая звезда. Вот сейчас повитуха вымоет руки в солнечных лучах и склонится над заветным родильным домом, где лежит Мария. А когда явится на свет новорожденный, солнечная повитуха покажет его всему миру со словами: поздравляю вас, дорогие земляне, в вашем великом семействе прибыло!

Он скоро явится миру — здоровый, нормальный человек. Не богочеловек, не сверхчеловек, не первочеловек, а обыкновенный человек. Что может быть выше этого? Главное, чтобы он был здоров. И если учесть, какие тревоги пережила Мария, вынашивая ребенка, то не об этом ли думает и мудрая солнечная повитуха, склонившаяся над таинственным домом, в которой увиделся Ялмару образ самой природы с ее животворной сутью?

Здоровый ребенок! Здоровый человек как доказательство, что жизнь на Земле неистребима! Вот в чем хочет убедиться все человечество... И тишина разлилась в мире. Тишина великого ожидания. Сейчас, сейчас должен подать самый свой первый голос новорожденный! Громкий голос здорового человека! Ну, Хильда, распахивай дверь, тебя ждет не только Ялмар Берг, а все человечество!

«О, как высоко занесло тебя!» — удивляется самому себе Ялмар. А Оскар все говорит и говорит, время от времени наполняя серебряные рюмочки коньяком. Постой, о чем же он говорит?..

— Ты знаешь, Ялмар, была у меня однажды странная ночь летом на рыбалке. В небе висел точно такой же месяц. И вдруг я увидел косяк журавлей, вернее, я сначала их услышал. Плыл косяк прямо под месяцем. Курлыкали журавли, и месяц словно резанул меня под самое сердце. Тоской резанул, тоской, которую я чувствовал в курлыканье птиц...

— Да, да, знакомое чувство...

— Ты отвлекись, отвлекись, Ялмар! Послушай меня дальше. Я смотрел на месяц и уже больше душой, чем взглядом, угадывал журавлиный косяк. Таяли журавли в лунном мареве и точно звали меня, совесть будили мою...

— Знакомое, очень знакомое чувство, Оскар! — уже явно захваченный настроением друга, повторил Ялмар.

— Послушай, что было дальше. Перед этим весь мир облетело сообщение, как неусыпные стражи неба одной великой державы приняли за вражескую эскадрилью бомбардировщиков вот такой же косяк журавлей. И я слушал, как кричали в небе журавли, и мне, понимаешь ли, чудился укор в их криках, укор и величайшее недоумение. Мне казалось, что они вдруг стали способны общаться друг с другом как разумные существа, дескать, слушайте, слушайте, какая нелепость, нас, кажется, приняли за носителей смерти... А я смотрел в небо и представлял себе парней в погонах, которые с бледными лицами уткнулись в экраны локаторов, готовые нажать на кнопку тревоги. Все дальше уплывали журавли, а я видел тех парней у локаторов и думал, что вот в эту минуту, когда жизнь на земле уже, возможно, висит на волоске, женщины рожают детишек и смерть как бы выходит на страшный поединок с самой жизнью...

— Положим, про это ты тогда не думал.

— Ну и что ж, Ялмар! На вот выпей за журавлей. Отвлекись, Ялмар. Я тогда действительно об этом не думал. Но зато я об этом думаю сейчас. Смотрю на этот месяц, на окна этого волшебного дома и думаю о тех журавлях, о тех парнях у локаторов. А у них ведь тоже, наверно, были невесты, жены, и кто-то из них, возможно, ждал ребенка. А перед рождеством они с детишками наряжали елки, веселые и по-своему, вероятно, добрые, одним словом, обыкновенные люди. Но вот они приняли журавлей за носителей смерти...

Появление Ялмара Берга на острове вызвало сложное чувство в душе Леона. Еще до того, как Ялмар протянул ему руку, он спросил в упор, почти исступленно:

— Что с Марией?

Ялмар не придал особого значения странному тону Леона, спокойно ответил, как если бы перед ним был человек, испытывающий к его жене всего лишь дружеское расположение:

— Слава богу, Мария чувствует себя прекрасно. Вам, наверное, известно: у нас родился сын.

— Поздравляю, — уже не столь напряженно проговорил Леон, — я знаю об этом и даже имел случай поздравить Марию.

— Мы, кажется, не успели поздороваться...

На приветствие Ялмара Леон ответил рукопожатием крепким и долгим. Как ни странно, он не испытывал к нему вражды. Мало того, Леону представлялось, что Ялмар стал едва ли не его спасителем. Свои чувства к Марии Леон сам определял как ненастье, в котором закружился и потерял себя безнадежно. Однако насколько было бы ему труднее, если бы он видел в своем сопернике недостойного человека! А Ялмара Берга Леон невольно уважал и даже утешал себя мыслью, что оказался способным в столь сложном для себя положении на непредвзятое мнение.

— Нам надо бы поговорить о мистере Стайроне, — сказал Ялмар несколько рассеянно, глядя куда-то вдаль поверх головы Леона.

— У меня нет настроения говорить об этом господине, — сухо ответил Леон. — Однако я советовал бы вам поостеречься его. И особенно я это советовал бы Марии. Кстати, если вам нетрудно, вы можете обращаться ко мне на «ты»...

— Скорее наоборот. — Ялмар присел на нарту рядом с Леоном. — Представь себе, Леон, я хотел дать тебе точно такой же совет. Ведь ты, насколько я понял из слов Марии, тоже ушел от Стайрона...

— Это не то слово. Я сбежал! — вдруг с ожесточением воскликнул Леон.

И, точно бы застеснявшись своей взвинченности, заставил себя успокоиться. Прикурив от трубки Ялмара сигарету, он показал на колдуна, который, похоже, дремал у костра рядом с чучелом росомахи.

— Я сегодня имел честь беседовать с этим странным человеком. Вы, вероятно, его хорошо знаете. Что вы думаете о нем?

— Он, конечно, параноик, — угрюмо нахохлившись, сказал Ялмар. — У него навязчивая идея так называемого первочеловека, который начнется, как он говорит, после очистительного ядерного огня...

— Вот, вот, меня это и удивило! Я слушал его и думал о мистере Стайроне. Ведь Стайрон, в сущности, тоже параноик, только куда пострашнее Фулдала. Это две стороны одной и той же медали. Там сверхчеловек должен утвердить себя после атомного апокалипсиса, а тут первочеловек...

Ялмар долго молчал, с каким-то болезненным чувством наблюдая за неподвижно застывшим колдуном, и только после этого согласился с Леоном:

— Они, конечно, похожи в своей паранойе. С той лишь существенной разницей, что Стайрон — причина атомного безумия, а Фулдал — следствие. И еще разница: Стайрон действует с дьявольской энергией, а этот, хоть и не очень безобидный, однако отшельник с болезненной созерцательностью.

Увидев, как мать у одного из костров бросала куски мяса в кипящий котел, Леон облокотился на колени и, стиснув ладонями голову, застонал.

— Скажите, Ялмар, ну что, что мне делать?! Вы посмотрите на мою мать, в кого она превратилась? А ведь была, поверьте, была она... — Леон не договорил.

Ялмар не знал, что ответить этому юноше, отчаяние которого было нетрудно понять. Наконец промолвил не очень уверенно:

— Тебе еще надо разобраться: не здесь ли и оказалось ее спасение...

— Какое, к черту, спасение? Я сегодня пережил всего лишь краткий миг странного умиления от мысли, что меня обстоятельства швырнули на много веков назад. Но это был миг, после которого, как после тяжелого похмелья, стало еще тяжелее. Во-первых, и здесь присутствует двадцатый век, а во-вторых... Впрочем, я о другом... Это мне, мне надо спасти мать!.. Увезти ее отсюда, что ли? Но куда я ее увезу? В прежний дом, к моему отцу? Так она там повесится, если даже отец пустит ее в свой дом.

— Я хочу напомнить, Леон, что существует такой человек, как Брат оленя. Ты должен понять, что это за человек...

— Да, да, конечно, — словно спохватившись, что невольно выявил свою душевную глухоту, сказал Леон. — Хотя мне трудно при виде этих чумов предположить, что здесь возможно хотя бы подобие каких-то высоких чувств. Боюсь, эти тонкие покрышки чумов окажутся бетонной стеной, за которой я не смогу ни черта разглядеть...

— Э, нет, Леон, нет, не торопись с выводами, — в голосе Ялмара просквозило непроизвольное отчуждение.

Леон почувствовал это, низко опустил голову.

— Я в тупике, Ялмар, — словно оправдываясь, тихо сказал он. — Я не знаю, как жить дальше. Не могу же я, как Фулдал, существовать на этом острове отшельником.

По-дружески положив руку на плечо Леона, Ялмар попытался заглянуть ему в лицо. Он боялся, что юноше не понравится его жест, но тот как-то обмяк, видимо, очень нуждался именно в том, чтобы почувствовать чью-то дружескую руку. И тогда Ялмар сказал:

— Мне трудно что-либо советовать. Но я убежден — тебе станет легче после того, как ты сделаешь здесь кое-какие открытия.

— Что вы имеете в виду?

— Это непросто объяснить, Леон. Я сотни раз бывал на этом острове. Отец воспитывал меня, как дикого оленя, на воле. Я рос здесь. И теперь меня порой тянет сюда, будто перелетную птицу. Я научился отсюда смотреть на мир как бы со стороны, так легче различать самое крупное и главное. Поверь, это не позиция стороннего наблюдателя, это скорее для меня какая-то очень важная исходная точка, если к тому же еще учесть и мое глубокое уважение к здешним людям. А они достойны глубочайшего уважения. Попробуй проникнуться подобным чувством, сделай паузу, что ли, попробуй осмотреться.

— А потом что?

— Потом мы будем с тобой бороться...

— С кем и за что?

— Ну, если угоден символ — со Стайроном. Он зажигает бикфордов шнур, подведенный к земному шару, как к бомбе. А мы должны тот шнур вырывать и гасить, даже если придется больно обжигать руки. И это не просто громкие слова, Леон. Конечно, Стайрону хотелось бы иметь дело с послушными зомби. Но ведь ты же не зомби, Леон. Ты же не случайно взбунтовался.

— Да, он очень надеется на зомби. Не в полном смысле, конечно. Идеальный зомби — это у него впереди. А сейчас он надеется на тех, кто по воле его провозгласил как жизненный принцип: деньги любым способом для наслаждений и потому да здравствует грубая, дикая сила, все остальное — к черту! Ну чем не зомби! Такой способен на все.

— Возьми мою визитную карточку, Леон. У нас в стране много прекрасных людей, среди них у меня есть очень сильные друзья. И если тебе потребуется, кроме всего прочего, защита...

— Да, да, потребуется, — как-то слишком поспешно ответил Леон, — определенно потребуется. Спасибо, Ялмар, за мужской разговор...

— Я хочу есть! — громко воскликнул колдун у костра. — Чистая водица, где ты? Я хочу, чтобы именно ты накормила меня... — И, словно удивившись, что ему никто не ответил, медленно, с неприкаянным видом побрел от костра, остановился перед Ялмаром и Леоном. — Я будто сквозь сон слышал ваши голоса. Кое-что понял. Я хотел бы объясниться. И прежде всего с вами, господин Берг!

— Почему так официально? — добродушно спросил Ялмар.

— Я сидел у костра и спал, но в то же время все слышал. Это способность гениальных людей. Сон у меня перемежался с воображаемым спором...

— И с кем на сей раз вы вступили в дискуссию? — вежливо поинтересовался Ялмар.

— С генералом!

— О, это любопытно.

— Представьте себе, не то приснился мне генерал, не то привиделся. Я подошел к нему и сказал: известно ли вам, господин генерал, что вы пленник парадоксов сегодняшнего века? А он глаза выпучил и не поймет, к чему я клоню...

— Ну и к чему же вы клонили, господин Фулдал?

— Я сказал ему: вот вам парадокс первый. Известно ли вам, что ваши шансы на победу обратно пропорциональны огневой мощи ваших армий, ибо сейчас действует странный закон — чем сильнее, тем слабее?.. Парадокс второй. Если вы придерживаетесь стратегической концепции нападения, а не обороны, вы, конечно, можете стать победителем, но потерпите такое же сокрушительное поражение, какое нанесете побежденному. Парадокс в том, что между тем и другим больше не существует разницы... И третий парадокс. Чем больше вы уповаете на мощь так называемой самозащиты, тем больше у вас шансов на самоуничтожение... А чего стоит, господин генерал, такой парадокс? Чтобы, допустим, спасти Европу, ее необходимо, по вашему стратегическому мышлению, уничтожить, другого не дано...

Ялмар переглянулся с Леоном: вот, мол, тебе и сумасшедший, и подумал: «Или истина в том, что очевидные эти вещи понятны теперь и безумному?»

— А еще я сказал генералу, — продолжал Фулдал, явно польщенный тем, что Ялмар и Леон столь многозначительно переглянулись. — Чтобы не зря вам носить генеральскую фуражку с таким пышным, как индюк, орлом, вы должны нажать на ту самую страшную кнопку... Я знаю, вы придаете огромное значение машинному мышлению ваших компьютеров, однако послушайте и колдуна, господин генерал...

Глядя на Фулдала, Ялмар говорил себе: «Ведь существуют генералы, которым снится, как говорит этот сумасшедший, именно та самая страшная кнопка».

А Фулдал с нетерпеливой требовательностью похлопал Ялмара по плечу и скорее приказал, чем попросил:

— Вы не уезжайте с острова, пока я не напишу послание генералу. Возможно, что я сейчас и сочиню, только бы утолить голод. — Колдун оглядел людей у костра и крикнул: — Где Чистая водица? Ей пора привыкать к тому, что я ее повелитель...

«Генерал и колдун. Мотив для памфлета? — с усмешкой подумал Ялмар. — Возможно. Пусть будет так. И вот что получается, если вспомнить о Волшебном олене...»

Вышло так, что Леон очень быстро сдружился с Чистой водицей. Это был еще один человек, кроме матери, которому он охотно позволял нарушать свое одиночество.

— Ты почему будто спишь с открытыми глазами? — однажды спросила девочка, когда они подошли к озеру.

«А ведь верно, похоже, живу, как во сне», — подумал Леон и спросил, в свою очередь:

— Откуда ты знаешь так хорошо язык белых людей?

— Гедда научила. И еще Ялмар. Я люблю ходить по тундре с Ялмаром так же, как с тобой. Прошлым летом он сказал, что там, далеко-далеко, живет человечество... Ты оттуда. Скажи, видел ли ты человечество?

Леон долго смотрел в необычайно серьезное лицо девочки, удивляясь странному вопросу.

— Как тебе сказать, видел, конечно.

— Какое оно?

— Это много, очень много разных людей.

Чистая водица разочарованно отвернулась, махнув рукой.

— Такое я уже слышала. Мне кажется, что это неверно.

Выбрав сухой пригорок, Леон присел.

— Неверно? А ну подойди ко мне, поясни, почему неверно.

— Человечество — это такой большой человек. Он ходит по свету, как ты ходишь по тундре. У него большие-большие глаза, как у тебя. И полные слез. Он идет по свету и ничего не видит...

— Ты меня удивляешь...

— Я всех удивляю, только не пойму почему.

— Отчего же человечество плачет?

— Ему страшно. Ялмар сказал, что великан заблудился, как ты. Я думаю, что и ты человечество. Мне даже кажется, что ты плачешь...

Леон порывисто обнял Чистую водицу, чувствуя, что ему действительно хочется плакать.

— Ты ходишь один, ты заблудился, и я бегу за тобой, потому что хочу тебя спасти...

Леон заплакал. Чистая водица ничуть не удивилась, она гладила его по голове и успокаивала:

— Ничего, ничего, поплачь немного. Я никому не скажу. Мужчине плакать нельзя, даже если кто-нибудь умер. Если Брат орла узнает, что ты плакал, он будет над тобой смеяться.

— Да, да, конечно, это смешно. Это просто нелепо. Иди поговори с птицами. Я побуду один...

— С оленями можно? Вон Сын бежит и его подруга...

Смех Чистой водицы, хорканье оленят, крик птиц постепенно успокоили Леона. Похоже, что он смог на минуту отрешиться от всего тягостного, и ему показалось, что через этот заполярный остров проходит туго натянутая струна самой вечности. Звучит струна, и остров плывет в океане. А сам он частица этого острова. И не столько зрением воспринимал он этих оленей, эту удивительную девочку, для которой оленята как бы очеловеченные сверстники ее, а слухом, именно слухом, как звучание вечной струны.

И вдруг закричала Чайка. Господи, зачем прозвучал этот голос суетного, когда он слышал струну вечности? И ветер ударил, холодный ветер, несший промозглую сырость кочующих в море туманов. И оленята насторожились, тревожно втягивая воздух чуткими носами, и девочка с недетской серьезностью смотрела в сторону моря, подставляя лицо порывам ветра. Какое удивительное лицо! В нем, кажется, отразилось все, чем богато ее племя: бесстрашие перед стихией, умение стерпеть невзгоду, озабоченность судьбою оленьего стада, судьбою охотничьего промысла, философская уверенность, что за возможной бурей наступит пора спокойствия, пора равновесия как в природе, так и в душе.

Из-за снежных вершин гор наползали тяжелые тучи. Было что-то неумолимое в их движении, будто они, долго блуждая в просторах Ледовитого океана, упорно искали именно этот остров, который посмел жить своим особым миром. Тучи разрядились тяжелым мокрым снегом — пусть станет остров белым, как льдина.

Придерживая на голове летний малахай, Леон поворачивался то в одну, то в другую сторону, удивляясь тому, что так мгновенно сменилась погода: ведь только что было удивительно тихо вокруг. Чистая водица прильнула к нему и сказала с веселой улыбкой:

— Ты не бойся! Это просто наступает зима.

— Зима? Вот так сразу?

— Пойдем в стойбище. Гедда тебя ждет не дождется...

— Гедда? Почему ты так думаешь?

— Нагнись ко мне, — потребовала Чистая водица, дотягиваясь до уха Леона. — Когда Гедда смотрит на тебя, она вся становится только глазами...

— Странно. Очень странно...

— Пойдем домой. Ты хоть помнишь, в какой стороне стойбище?

— Вон там, — показал Леон не очень уверенно.

Чистая водица засмеялась, захлебываясь ветром.

— Эх ты! Показал в обратную сторону... Побежали, а то скоро будет пурга.

Какое-то время Брат орла как бы издали приглядывался к Леону, надеясь, что тот исчезнет так же неожиданно, как и появился. Но Леон не исчезал. Он часто бродил в одиночестве по снежной тундре, как некий дух тоски и печали, иногда пробивал во льду реки лунку, ловил рыбу или копошился в снегу, добывая кустарник для костра. Случалось, Брат орла видел его вдвоем с Братом оленя. Тот уводил его в стадо, учил владеть арканом или шел с ним по следам лисиц и песцов, показывал, как ставить капканы. Они, видимо, очень сдружились, потому что могли о чем-то рассуждать часами, и Леон после этого, кажется, оживал, принимался за дело. Постепенно Леон пристрастился мастерить нарты и, как ни странно, преуспел в этом непростом деле, чем вызывал истинное восхищение жителей стойбища. Скрепя сердце признавал успехи Леона и Брат орла, все больше и больше мрачнея от мысли, что тот здесь все-таки может прижиться. Прошло какое-то время, и Леон нашел еще одно серьезное занятие для себя: он стал учить детей грамоте, и не только детей, потянулись к нему и юноши, и пожилые пастухи, даже древний старик Брат совы грозился научиться понимать тайну немоговорящих вестей, так он определил для себя грамоту. Не ходил в чум Брата оленя на занятия только Брат орла. Иногда заглядывал в чум, насмешливо наблюдал, как потеют его приятели над тетрадками, которые они раскладывали на фанерках, положенных на колени. Презрительно усмехаясь, он иногда отпускал какую-нибудь шуточку и уходил.

Примечал Брат орла, что Гедда, похоже, избегает Леона, и это внушало ему слабую надежду. Однако надежда исчезала всякий раз, как только он перехватывал взгляд Гедды, устремленный на Леона. И зачем только даны ей были такие глаза? Как по солнцу на небе можно предсказать погоду, так по глазам Гедды можно было узнать, что у нее на душе. Брат орла до боли в зубах закусывал мундштук трубки и уходил, чтобы не видеть этого взгляда.

Все темнее становились тучи в душе Брата орла, все круче пробирал его мороз лютой ревности. Волей-неволей он стал враждебно смотреть в сторону Сестры горностая. Даже Брат оленя, которым он всегда восхищался, вызывал в нем чувство глухой вражды.

Как-то повстречался на пути в стадо Брат орла с Братом оленя, хотел молча пройти мимо, но тот его остановил.

Это была пора, когда по всему горизонту загоралось сплошное кольцо утренней зари, которая тут же переходила в зарю вечернюю. В самой нижней части кольца клубилась густо-фиолетовая мгла, чуть выше светился холодный темно-красный огонь, еще выше он переливался в огонь розовый, желтый, зеленый. Брат орла любил эти краски. Разглядывая их, он чувствовал себя в центре магического разноцветного круга, будто понимал себя чем-то похожим на Звезду постоянства, вокруг которой все сущее вращается: во всяком случае, Гедда должна была бы все время находиться с ним рядом. Он был самоуверенным, этот юноша, и полагал, что у него есть все основания знать себе цену.

Брат оленя, покуривая трубку, искоса разглядывал юношу, на лице которого были следы печали и ожесточения.

— Могу ли я надеяться, что наша дружба останется прежней? — осторожно спросил Брат оленя.

Юноша как-то горько и очень обиженно посмотрел на него, самолюбиво хмыкнул. Он боролся с собой, чтобы не сказать что-нибудь резкое, и все-таки спросил не без злости:

— Разве тебе мало дружбы Леона?

— Он сын Сестры горностая...

— Да, да, конечно, понимаю, — подавленно ответил Брат орла, находя в себе силы быть справедливым.

— Бывает, что двое мужчин вступают в борьбу за одну женщину, — стараясь, чтобы прозвучало не очень назидательно, оказал Брат оленя. — Можно, конечно, бороться за женщину, как борются два волка, можно рвать друг друга клыками. А можно и по-другому...

Брат орла тоскливо и обиженно посмотрел на собеседника и отвернулся. Брат оленя протянул юноше трубку, дожидаясь, когда тот это заметит. Брат орла не замечал.

— Это, кажется, первый случай в моей жизни, когда человек не принимает мою трубку, — сказал Брат оленя чуть-чуть удивленно.

Юноша быстро повернулся, но трубку принял не сразу.

Брат оленя ощипал опушку малахая от инея, проследил за полетом ворона в морозной стыни темно-синего неба, которое снизу, от горизонта, все еще подсвечивалось сплошным кольцом разноцветной зари, и спросил:

— Помнишь ли ты, как я тебе подарил аркан на празднике, когда тебе исполнилось три года?

— Кажется, помню...

— Было ли меньше трех тысяч оленей, которых ты с тех пор заарканил?

— Пожалуй, меньше не было.

— Так вот, представь себе, бегут и бегут два оленя... черный и белый. Какого из них ты заарканишь и приведешь на закланье к жертвенному костру?

— Смотря по какому поводу зажжен жертвенный костер, — не сразу нашелся юноша с ответом, пытаясь догадаться, к чему клонит Брат оленя.

— По поводу мести любимой девушке за то, что она отдает предпочтение другому...

Брат орла махнул рукой:

— А, пусть живут оба оленя.

— Но все-таки. Допустим, черный олень — это злость твоя, тоска, безнадежность. Белый, наоборот, великодушие и надежда.

Вытащив из-за пояса снеговыбивалку из оленьего рога, Брат орла ударил несколько раз с ожесточением по своей малице, выбивая из нее изморозь, сказал раздраженно:

— Я знаю, тебе хочется, чтобы я подвел к жертвенному костру черного оленя. Но я не хочу! А в белого не верю, не вижу его в себе...

— И все-таки он есть. — Брат оленя показал на запад. — Вон там, по преданиям, есть тайное место на небе, откуда выбегают только белые олени. Вернее, вон там. Нет, скорее всего вон там. Или вот здесь...

Брат оленя приложил руку к груди юноши как раз против сердца.

— Отсюда должен выбежать на волю белый олень. Там, конечно, есть и черный, но ты его зааркань...

Брат оленя долго держал руку на груди юноши, близко заглядывая ему в глаза. И странное дело, тому не хотелось уходить от этого взгляда.

— Так слушай, слушай мои речения. Солнце укочевало от нас в запредельность на златорогих оленях и мучается памятью о земном мире. Потому даже там, в запредельности, не может оторваться от земли. И вот бежит, бежит, бежит его упряжка из тысячи златорогих оленей и все по кругу, по кругу, по кругу. Снег взвевается из-под копыт оленей, и в каждой снежинке свет от солнца. — Брат оленя показал на огни многоцветной зари, медленно поворачиваясь во все стороны. — Вот поэтому и светится заря перед нами из семи огней.

Брат орла слушал речения человека, идущего от солнца, и что-то детское появилось на его лице, было похоже, что он вот-вот готов улыбнуться.

— Значит, не прямо бегут олени? — Зачем-то бросив на снег рукавицы, он повернулся волчком. — А вот так, вокруг земли. Ну да, конечно, Гедда мне говорила, что земля наша круглая. Гедда еще говорила...

И вдруг осекся, поймав себя на том, что он уже дважды произнес имя любимой девушки. Брат оленя поднял рукавицы, подал юноше, продолжая свои речения:

— Солнца не видно, а все-таки оно существует. Солнце излучает свет непреходящей надежды на новый его восход после долгой ночи. Тебе только-только исполнилось двадцать, и ты еще много раз в своей жизни встретишь солнечный восход. А еще выскажу тебе самое главное мое прорицание. Ты заарканишь в своем сердце черного оленя и выпустишь на волю белого. И сядет на нарту белого оленя именно та, которая предопределена тебе судьбой, и ты сядешь рядом с ней, чтобы управлять свадебной упряжкой. Не знаю, кто это будет, возможно, все-таки Гедда, а возможно, и другая...

— Это будет Гедда! — непреклонно сказал Брат орла. — Только Гедда!

— Возможно, и Гедда. Но ты не сумеешь усадить ее на нарту черного оленя. Ты лучше предстань с ясным лицом перед Геддой. Сумей удивить всех и особенно Гедду. Я хочу, чтобы ты знал истину: удивить по-хорошему ту, которую любишь, — это единственно, чем возможно добиться своего. Я сказал все...

Юноша кинул короткий взгляд на Брата оленя и отвернулся, чтобы не выдать своего страдания. Да, конечно, в том, что сказал Брат оленя, много смысла. Но вот попробуй одолеть себя, попробуй добраться в душе своей до светлого духа, имя которому великодушие. Возможно, дух этот в нем никогда и не жил, а взаймы его не возьмешь.

И все-таки он был благодарен Брату оленя: на душе после его слов стало легче. И когда тот пошагал в стадо, юноша долго смотрел ему в спину, не смея дать волю мысли, что этот человек просто беспокоится о сыне Сестры горностая. Нет, он, конечно, желает добра и ему, Брату орла. Он прав. На черном олене если и далеко уедешь, то скорей всего в обратную сторону от желаемой цели. Может случиться и того хуже: черный олень и вправду обернется росомахой...

На второй день Брат орла пришел к Леону на занятия, пытаясь показать, что он не испытывает никакой вражды к нему. На третий день явился уже с тетрадями и карандашом, попросив все это у Гедды. Девушка и вправду, как предсказывал Брат оленя, по-хорошему удивилась, кажется, даже обрадовалась, села с ним рядом, пыталась помочь. Но Брат орла приходил в отчаяние оттого, что не мог ничего понять из объяснений Леона: ведь он почти не слушал его, думая о Гедде. О, Брат орла был слишком наблюдательным, чтобы не заметить, какими глазами смотрит Гедда на Леона! Ненадолго удивил он Гедду.

А Леон все старается втолковать в головы приятелей Брата орла тайну грамоты, и каждый из них, наверное, все-таки больше делает вид, что в его объяснениях что-то понимает. Однако Брат орла ничего не понимает и не хочет понимать. Его занимает одна-единственная тайна, которая кроется в глазах Гедды.

Когда стойбище засыпало, он, если не был в стаде, следил, не вошла ли Гедда в чум к Леону. Нет, Брат орла не останавливал ее, не окликал, ему просто необходимо было убедиться, насколько он несчастный в своем позоре. Он смотрел на луну, мысленно метал в нее аркан, стаскивал ее с неба и раскалывал в ярости, только бы не светила она с такой равнодушной беспощадностью — ведь видно, видно все, даже то, насколько бесстрашны и безжалостны глаза Гедды. Ох и глаза! Ну пусть хотя бы на мгновение отвела их в сторону, когда в упор встречается с его взглядом. Так нет же, смотрит так, будто и погибнуть готова.

У Леона в чуме Брата оленя был свой отдельный полог, и Гедда последнее время ночевала там почти каждую ночь. Она чувствовала, что Брат орла следит за ней, и потому наперекор своему желанию промчаться ветром от чума к чуму или стать невидимой, как тень от крыла ночной птицы, всякий раз шла замедленно, не позволяя себе оглянуться: такой уж вот была гордой и независимой ее душа. Но путь в десять шагов казался Гедде бесконечным. Десять шагов, всего десять — Гедда это уже давно высчитала. Зато сердце ее делало столько ударов за это время, сколько хватило бы их, чтобы пересечь весь остров из конца в конец. Нет, Гедда не просто шла, она несла себя, и, возможно, только луна могла сравниться с ней в своем неспешном, однако неодолимом движении по небу.

Но едва Гедда пересекла черту, за которой мироздание с его властительницей-луной оставалось позади и начинался таинственный мир спящего чума, она словно перепрягала в себе запаленного оленя на свежего. О, какая теперь была гонка! И это, пожалуй, уже больше походило на полет, чем на бег, и олень сказочно превращался в лебедя. Какое-то время лебедь бился в груди ее, как в тесной клетке. Но Гедда знала, что непременно настанет тот миг, когда лебедь как бы вырвется на волю, потому что в груди ее вдруг обнаружится своя вселенная с бескрайней далью и непостижимой высью; улетит лебедь к самому солнцу и сгорит в нем, испытывая до безумия желанную муку при этом. И пусть, пусть сгорит лебедь, после чего он снова станет сердцем Гедды. На какое-то время сердце успокоится, переполненное чувством, которое еще совсем недавно казалось ей немыслимым. Да не так и давно она лишь гадала: что значит любовь? Она смотрела на звезды, спрашивала у них: так что же, что это такое? А они могли только намекнуть своим дальним мерцанием, дескать, это тайна, великая тайна, и мы желаем тебе разгадать эту тайну самой. Она смотрела на солнце и спрашивала: так что же это такое? И солнце смеялось, солнце слепило, солнце манило и внушало: о, для этого надо сгореть на миг, сгореть, чтобы снова родиться с новой душой, которой будет ведомо, что же это в конце концов такое. И это случилось. Да, да, она сумела сжечь себя и родиться вновь, родиться уже с той душою, которой наконец открылась эта удивительная тайна... Ну так в чем она виновата? Почему она должна опускать глаза перед встречей со взглядом Брата орла или любого другого человека?

А Леон? Что происходит с ним? Превращается ли его сердце в лебедя и достигает той высоты, чтобы родиться заново?.. Гедда прикладывала к груди Леона ладонь. Вот оно, сердце его. Нет, оно не только в его груди, оно всюду, оно гулом своим переполняло и Гедду, и всю вселенную. И это похоже на удары в какой-то волшебный бубен. И под удары этого бубна Гедде хочется закружиться, погружаясь в самозабвение, будто в солнечный огонь. И Леон входил в такое же самозабвенное исступление и шептал: «Шаманка, шаманка, да, ты шаманка». Гедде нравилось, что он так называет ее. И она отвечала: «Да, я шаманка, я дочь солнцепоклонников, потому я и довела до кипения и свою и твою кровь...»

Вот так все переменилось в жизни Леона. Его переполняло незнакомое ему чувство победителя, чувство мужского самодовольства. И это было для него тем более желанным, что он до сих пор мучился тяжкой мыслью о своей ущербности, особенно когда вынужден был сравнивать себя с таким несокрушимым и удачливым человеком, каким был Ялмар — его неуязвимый соперник. Леон выздоравливал, входил в пору зрелости и не замечал, как с чувством страшной своей ранимости терял в себе что-то очень человечное, грубел, терял внутренний слух на очень тонкие вещи. Возможно, что это было в нем временным, возможно, что его просто оглушил звон собственной бунтующей крови. Но это было.

А Брат орла страдал. Он не выносил взгляда Леона — взгляда победителя, хотя светилось в нем порой и смущение. А тут еще колдун начал подкрадываться к Брату орла с нехорошими намеками, подсказками. Однажды он явился в стадо, усадил Брата орла на свою нарту, в которую были впряжены две огромные черные собаки.

— Садись, прокатимся, — сказал он, освобождая рядом с собой место на нарте.

— Не увезут нас твои собаки.

— Это не собаки, это росомахи.

— Где ты их взял? — спросил Брат орла, не решаясь сесть на нарту. — Нигде не видел таких больших собак.

Брат луны потрепал по голове сначала одну, потом другую собаку, наконец сказал:

— Их родила росомаха, которая живет в моем чуме.

— Чучело, что ли? Как это чучело может родить? — спросил Брат орла, готовый расхохотаться.

Вытащив из чехла нож, колдун швырнул его в пролетающую стаю куропаток и сказал повелительно:

— Принеси нож и сосчитай, сколько до него шагов.

— Зачем? — недоуменно спросил Брат орла, вскинув заиндевелые брови.

— Так надо. Ну живее.

Конфузливо усмехаясь, Брат орла смерил шагами расстояние до ножа, достал его из снега и принес колдуну.

— Сколько оказалось шагов?

— Двадцать восемь.

Колдун долго молчал, сосредоточенно наблюдая за куропатками, разгребавшими снег там, где его изрыли олени, и вдруг сказал:

— Через двадцать восемь дней Гедда понесет от Леона...

Брат орла какое-то время смотрел на колдуна так, будто никак не мог вникнуть в смысл его слов, потом застонал и пошел прочь, не выбирая пути, глубоко увязая в снегу. Вышел на берег реки и вдруг увидел Леона. Тот сидел возле лунки, мерно дергая удочку. На льду лежало два хариуса. Брат орла приостановился шагах в двадцати от Леона, присел на корточки, закурил трубку. Леон с угрюмым равнодушием посмотрел на него и снова принялся дергать удочку. Брат орла выкурил трубку, подошел к Леону вплотную, спросил больше с тоской и болью, чем с ненавистью:

— Ты знаешь, что Гедда моя невеста?

Медленно подняв голову, Леон посмотрел на юношу с сонным равнодушием и ничего не ответил.

— Ты почему молчишь?

Леон встал, походил вокруг лунки, низко опустив голову, вдруг улыбнулся.

— Ну а Гедда... как она? Согласна стать твоей женой?

— Если не согласится... я тебя убью.

Вяло пожав плечами, Леон почистил прихваченную морозом лунку и только после этого сказал:

— Убей или уходи. Не мешай ловить рыбу. Хочешь, я тебя научу стрелять из пистолета?

— Что ж, научи.

— Приходи завтра утром сюда же...

Утром Леон явился в назначенное место. Брат орла его уже поджидал.

— Думал, не придешь, — не то одобряя приход Леона, не то удивляясь его появлению, сказал он.

Пистолетом Леон владел хорошо: еще с детства учили его и стрельбе, и приемам борьбы, особенно он преуспел в каратэ. Подняв осколок льда, который валялся у замерзшей лунки, Леон протянул его Брату орла.

— Подбрось как можно выше.

Парень многозначительно взвесил на ладони осколок льда с таким видом, словно предпочел бы швырнуть его в голову Леона, потом бросил вверх. Леон выстрелил — брызнули крошки льда.

— Ну а теперь стреляй ты. Попробуй сначала по неподвижной цели.

Брат орла осторожно принял пистолет, неумело взвел его, приметив, как это делал Леон. Наставив пистолет в упор на Леона, долго целился, наблюдая за его лицом, и вдруг сказал:

— Это маленькое ружьецо годно только для того, чтобы убивать человека. Медведя из него не убьешь, моржа не убьешь. Только человека... Я презираю твое ружьецо и плюю на него.

Взяв обратно пистолет, Леон поднес его к глазам так, будто увидел впервые, и сказал задумчиво:

— Это верно, годно только для того, чтобы убивать человека... — И на языке белых людей добавил: — Пожалуй, ты мне преподал... урок.

Брат орла поднялся на заснеженный берег реки, поросший мелким кустарником, и вдруг навстречу ему из-за каменистой береговой гряды вышли Брат скалы, Хвост лисы и еще два пастуха из четвертого стойбища.

— Обернись и посмотри на него, — сказал Брат скалы. — Это твой враг.

Брат орла невольно повернулся в сторону Леона.

— У тебя была невеста. Ты должен был взять ее и сделать женой. Но взял ее он! — Брат скалы ткнул в сторону Леона выхваченным из чехла ножом.

Брату орла вспомнилось, как он не однажды приникал ухом к покрышке чума Брата оленя там, где крепился полог Леона, и ему в такие минуты казалось, что он слышит его тяжелое дыхание и шепот Гедды. Как ненавидел тогда парень весь белый свет и прежде всего себя за то, что так унизился!

Воспоминание это заставило Брата орла спрыгнуть вниз, чтобы сразиться с Леоном. Но, выбравшись из сугроба, он замер.

— Что же ты медлишь? Разве у тебя нет ножа? — донесся сверху голос Брата скалы. — Вызывай его на поединок.

— Но у него нет ножа, — сказал Брат орла, удивляясь спокойствию Леона.

«Он или не понимает, о чем говорит Брат скалы, или ему все равно. А возможно, надеется на свое маленькое ружьецо, — размышлял Брат орла, разглядывая Леона угрюмо-сосредоточенным взглядом, — пусть, пусть убьет, только скорее бы все это кончилось...

Хвост лисы швырнул вниз свой нож. Брат орла поднял нож, подошел к Леону.

— Возьми нож. Я вызываю тебя на поединок.

— Я не принимаю твой вызов. Можешь убить меня так, без поединка, — в каком-то странном оцепенении ответил Леон, словно решил больше не сопротивляться власти всесильной стужи.

— Я не убийца!

— Не знаю, чем тебе помочь.

— Я, я помогу! — закричал Брат скалы и тоже прыгнул вниз, глубоко увязая в сугробе. Ругаясь, он выбрался из снега, выхватил из чехла нож. Леон отогревал ладонью лицо, и в это мгновение он казался таким беспомощным, что Брат орла презрительно усмехнулся. Повернувшись к Брату скалы, он сказал:

— Оставь его в покое. Ты же видишь, у него от мороза скоро отвалится нос.

— Пожалел? Ну что ж, тогда я сам. Но людям мы скажем, что уложил его ты в поединке...

Брат орла зачерпнул горсть снега, поднес ко рту, не зная, что и сказать от негодования. И пришел к выводу, что ему остается только одно — защищать Леона.

— Беги! — крикнул он ему, а сам встал перед Братом скалы и сказал: — Ты вспомни... на острове живет Волшебный олень. А это значит — все мерзкое должно уйти с нашего острова.

— Добавь еще... и весь срединный мир! — насмешливо подсказал Брат скалы и грубо оттолкнул парня.

И только теперь Леон понял, что дальше безучастным оставаться нельзя. И когда квадратный человек с тяжелым скуластым лицом сшиб с ног Брата орла, он сбросил рукавицы, уже точно зная, что ему делать.

Брат скалы шел на Леона с ножом, самоуверенный, неотвратимый в своем вполне определенном умысле. Те трое, которые пришли с ним, удерживали Брата орла. Он отчаянно вырывался из их рук. Где-то вдали гулко прокатился гром от треснувшего на лютом морозе льда. Порывом ветра взметнуло мерцающую зелеными искрами колючую изморозь, отчего все исказилось вокруг. Квадратный человек вырастал до неправдоподобных размеров, и Леону невольно подумалось: неужели это от страха? Нет, это от осознания, насколько огромно в мире зло... «Я тебе не зомби!» — пронеслось в голове Леона, и он понял, в каком обличье на миг предстал перед ним этот квадратный человек.

И вдруг вскрикнул не Леон, нет, вскрикнул Брат скалы и рухнул на лед, выронив нож. Это было невероятно. Это случилось в одно мгновение, было трудно понять, что произошло. Но непостижимое все-таки случилось. Брат скалы лежал на льду и не шевелился, судя по всему, он был без сознания. Три его спутника схватились за ножи, но тронуться с места не решались.

Неожиданно появились олени: пастухи перегоняли стадо. Бежали, бежали олени. Вот и пастухи показались, среди них Брат оленя и Брат медведя. Склонились пастухи над квадратным человеком, на Леона с изумлением смотрят. Леон подул на руки, надел рукавицы и, показав на Брата орла, сказал:

— Он вам все объяснит. Хочу только, чтобы вы знали... Брат орла хотел меня спасти! — И уже только для себя добавил: — И это еще один его урок, урок для меня... А этот минут через десять очнется.

Брат медведя громко хохотнул и тут же умолк, увидев, как Брат орла вытер окровавленный рот, подошел к поверженному, склонился над ним, потом вскинул глаза на Брата оленя:

— Вот, вот что случилось! Он забыл, что на острове живет Волшебный олень! Брат скалы хотел, чтобы я стал убийцей...

А олени бежали и бежали, вздымая снежную замять. А Леон жадно искал глазами Белого олененка, о котором так много было ему рассказано.

Сестра горностая уже знала о поединке Леона с Братом скалы: об этом говорило все стойбище; люди выражали восхищение Леоном, и это волновало ее, она ждала, когда наконец придет сын.

Но у входа в чум неожиданно возник колдун. Сестра горностая была уверена, что это именно он натравил Брата скалы на ее сына. «Ну что ж, я тебя встречу, проклятый колдун!» — мысленно погрозила она.

— Дадут мне в этом чуме хотя бы чашку чая? — громко спросил колдун.

— Как же, конечно, дадут. — Сестра горностая, загадочно улыбаясь нежданному гостю, поманила его рукой.

Это было для колдуна столь неожиданно, что он подумал о возможном подвохе. Однако вошел в чум, а Сестра горностая и шкуру ему постелила, шкуру белого оленя.

«Не намерена ли она меня задобрить?» — подумал колдун, настороженно наблюдая за хозяйкой чума.

А Сестра горностая вот уже и столик перед гостем поставила, крепкого чая налила в тонкую фарфоровую чашечку, расписанную красными цветами.

— Ну что хитришь, говори, какой подвох мне приготовила?

— Выпей еще чашечку чая, — не сказала, а пропела Сестра горностая, уважительная такая, доброжелательная.

— Что ж, выпью... Смотрю на тебя, как будто приветливая, улыбаешься. А за улыбкой ненависть чувствую...

— Вот и хорошо, что чувствуешь, — ласково сказала Сестра горностая, не спуская глаз с гостя, явно сбитого с толку.

— Что ж тут хорошего? Поить человека чаем, которого ненавидишь, небольшая радость.

— И все-таки для меня радость, потому что в чашке твоей отрава...

Колдун невольно выронил чашку и разбил ее, хотел закричать, но одумался. Заулыбавшись, погрозил пальцем.

— Врешь! Ты просто меня пугаешь. Что ты насыпала в чай, говори? Почему я привкуса не почувствовал?

— Я не сыпала. Я просто в чашку посмотрела. В главах моих ненависть... Это и есть отрава.

И действительно, если надо было увидеть, как воочию выглядит ненависть, следовало посмотреть в глаза Сестры горностая.

— Я хочу, чтобы тебе даже снились мои глаза. Ты колдун. Но и я колдунья. За сына своего... если ты сделаешь ему хоть маленькое зло, я сожгу тебя в твоем чуме, натравлю на тебя твоих же росомах.

— Они разорвут тебя в клочья.

— Я сама их разорву в клочья. Я всю жизнь ждала встречи с сыном. Море стало соленее в десять раз, потому что я на его берегу плакала. И если ты... ты, всем желающий только зла, не оставишь сына в покое, я выслежу во льдах белого медведя, обниму его за шею и нашепчу ему на ухо, чтобы он разломал твой чум и сожрал тебя!

Колдун рассмеялся.

— Отдаю тебе должное. Сила в твоих словах такая же, как и ненависть в глазах. Мне это по нутру. Я пошел. Не думай, что ты меня испугала. Напротив, ты меня развеселила. А чашку тебе, наверное, жалко...

— Не жалко. Мне было приятно видеть, как ты от страха ее уронил. И если бы ты не был так глуп, наверное, не упомянул бы об этой чашке.

Колдун опять рассмеялся:

— Хороша, хороша. Ненавижу женщин. Если бы не это, я бы нашел способ наслать на тебя чары, и ты сама постелила бы мне брачную шкуру белого оленя.

— Оленьи рога я тебе подложила бы под твои костлявые бока...

И такое отвращение отразилось на лице Сестры горностая, что колдун испытал чувство глубокого унижения. Покрутив в руках черепок от чашки, он сломал его, спрятал осколок в карман и вышел: если колдун уносит из твоего чума какой-нибудь предмет или даже часть его, жди беды...

В чум вошла Гедда, тревожно спросила:

— Где Леон? Что у них было там, на реке, с Братом орла? Не знаю, что и подумать.

— Успокойся, — мягко попросила Сестра горностая, поправляя косы на ее груди. — Мне все рассказали...

— Мне тоже рассказали. Но я хотела бы все это услышать от самого Леона.

Сестра горностая откровенно любовалась Геддой.

— Кажется, начинается пурга, — сказала Гедда, чутко прислушиваясь к порывам ветра. — А Леона все нет и нет... Надо искать...

И пошло от чума к чуму: «Леона надо искать! Надо искать!» Мужчины выбегали из чумов, на ходу подпоясывая малицы: надо искать!

Брат оленя откатил от своего чума железную бочку, устанавливая ее с наветренной стороны вверх дном; затем смочил шкуру оленя керосином, придавил ее на бочке тяжелым камнем, чтобы не сдуло ветром. Долго не мог поджечь шкуру — гасли спички. Наконец вспыхнуло пламя, которое должно было служить маяком заблудившемуся.

Полыхал факел из горящих оленьих шкур. Слышался звон подвешенного котла, который, как нередко бывало в подобных случаях, служил колоколом.

Гедда надеялась, что Леон неожиданно появится из снежной мглы. Не выдержав мучительного ожидания, она выскочила из чума в пургу. Ее догнали.

— Пустите меня! Пустите! Я найду его. Только я... я смогу найти его.

В Гедду вцепилось несколько женщин, насильно отвели в чум Сестры горностая, которая тоже рвалась в тундру на поиски сына.

— Вот посидите вместе, поглядите друг другу в ваши полоумные глаза, — пытался шутить Брат кита, усевшись стражем у выхода. — Ветер такой, что мужчины падают с ног. Меня чуть не унесло, как перышко. А уж на что крепкий и крупный мужчина.

— Пусти меня к факелу, — попросила Сестра горностая. Ей было невыносимо слушать шутки старика. — Я буду поддерживать огонь. Надо же что-то делать...

Один за другим возвращались мужчины из безрезультатных поисков. Вернулся и Брат медведя. Представ перед дочерью, он отнял у нее железный стержень, которым она била по котлу, громко сказал, стараясь пересилить шум пурги:

— Успокойся! Леон не пропадет. Он все же мужчина. Закопается в снег и переждет пургу. Разве редко с нами такое случается?

Гедда села на снег, обхватив голову руками. Раскачиваясь из стороны в сторону, невольно припоминала легенду, слышанную в детстве, еще не очень догадываясь, почему это пришло ей на память. А по легенде выходило, что вот так же разразилась пурга, вот так же заблудился юноша, и тогда девушка, которая безумно любила его, сняла с себя одежды, легла в сугроб и жарким телом своим растопила снега и спасла любимого. Воскрешала в памяти Гедда легенду и постепенно в отчаянии своем начинала верить в это.

А время шло. Позже всех вернулся из поисков Брат оленя. Сестра горностая опустилась на снег у его ног и утопила лицо в сугроб, заглушая рыдания. И Гедде показалось, что Сестра горностая тоже верит в чудо: способна и мать если не растопить все снега на свете, то хоть отнять силу у стужи, погасить студеный ветер. На какое-то мгновение ей пришла догадка, что верить в такое нелепо. Но промелькнуло мгновение трезвой мысли, как снежинка, уносимая ветром, и на Гедду вновь нашло помрачение. Она сорвала с себя малахай, сбросила рукавицы и принялась раздеваться.

— Ты сошла с ума! — вскричала Сестра куропатки, бросаясь к дочери.

А Гедда в помрачении своем отбивалась и кричала:

— Не мешайте мне! Я растоплю снега... Я спасу его!

Привела ее в чувство Чистая водица. Она бросилась на шею сестре и прокричала ей в лицо:

— Ты что, лишилась рассудка?! Простудишься. Леон вернется, а ты будешь в огне...

Это прозвучало настолько трезво и убедительно, что Гедда крепко прижала сестренку к себе и замерла. Потом позволила кому-то надеть на себя малахай и подошла к факелу. Долго смотрела на огонь остановившимся взглядом и все повторяла как заклинание:

— Я спасу его. Спасу, спасу...

Брат орла наблюдал за Геддой, ему было хорошо видно ее лицо.

«Нет уж, спасу его именно я, — мрачно думал он, обращаясь мысленно к Гедде. — Я приведу его в стойбище и толкну тебе в ноги: получай!»

А Чистая водица, у которой хватило здравого ума сказать сестре такие трезвые слова, вдруг сама начала проникаться мыслью, что она может спасти Леона.

Убедившись, что Гедда окончательно пришла в себя, Сестра куропатки заметила и Чистую водицу, которая держалась за малицу матери, потому что ветер сбивал ее с ног.

— Иди спать! — строго приказала она дочери и повела ее за руку к своему чуму.

А вот когда Чистая водица вынырнула из чума, никто не видел... Ветер с такой силой толкнул ее, что она упала лицом в снег. Девочка с трудом поднялась, подумав, что затея ее безумна и надо вернуться домой. Однако ветер толкал ее в спину, и она бежала довольно долго, пока снова не упала в снег. Глянула на факел. Свет от огня едва пробивался сквозь снежную круговерть. Чистая водица попробовала сделать несколько шагов по направлению к факелу, но ветер отшвырнул ее назад. Девочке стало страшно от мысли, что она не сможет вернуться в стойбище. Она хотела крикнуть, но снег забил рот. Вдруг ей почудилось, что она услышала голос Леона. Чистая водица поднялась и побежала. Через минуту она уже не бежала, а катилась по снегу. Ей казалось, что пройдет мгновение-другое и она уткнется прямо в Леона. О, какая это будет радость! Леон поднимет ее на руки и понесет против ветра на свет факела. Он же сильный, очень сильный, все стойбище восторгалось тем, как он победил Брата скалы. Скорее бы найти Леона. Он где-то здесь, голос его она только что слышала...

Ткнувшись в сугроб, Чистая водица поверила, что все-таки нашла Леона. Но это был снег, и только снег. Теряя силы, девочка одержимо вкапывалась в сугроб, постепенно убеждаясь, что старания ее бессмысленны. Она протирала глаза, отыскивая красную точку факела, однако, кроме густой тьмы, заполненной метущимся снегом, ничего не видела. Чистая водица хотела закричать так, как, быть может, не кричала никогда в жизни, но ветер подавил ее крик. И девочка заплакала. Вдруг ей представилась росомаха, та самая, которую она убила. Крутится бешено росомаха, косматая, с оскаленными зубами, с горящими глазами, кувыркается, взбивает тучи снега и рычит, рычит, как бы желая сказать: вот сейчас я с тобой сведу счеты. Чистая водица с трудом поднялась и побежала. А росомаха догоняла ее, забегая то слева, то справа, и все рычала, сверкая злыми глазами. Ветер толкал Чистую водицу, волочил по сугробам.

Один из сугробов оказался огромным и рыхлым. Чистая водица застряла в нем. Ветер заносил ее снегом, отгораживая от внешнего мира. И ей стало спокойнее от мысли, что росомаха пробежала мимо, потеряв ее след. Девочка вспомнила о Леоне. Она опять представила его великаном. Шагает великан наугад с непокрытой головой, а в глазах его слезы. Неужели пройдет мимо? Неужели перешагнет через нее? И нашла в себе силы Чистая водица еще раз выбраться из сугроба. И вдруг почувствовала, что падает куда-то вниз...

О, как долго падает она, кажется, этому не будет конца. Почувствовав резкую боль в ногах, Чистая водица застонала и потеряла сознание. Когда пришла в себя, то никак не могла понять, где она и что с ней случилось. Наконец догадалась, что ее занесло снегом. Девочка рванулась и снова потеряла сознание.

Еще несколько раз приходила Чистая водица в себя. Теперь она уже никого не звала на помощь, кроме мамы... А мама была где-то рядом, осторожно погружала руки в снег, отыскивая самого любимого своего ребенка. Копает снег мама голыми руками. Какие у нее добрые, нежные руки! Чистая водица не видит маму, но ей чудится, что она слышит ее учащенное, взволнованное дыхание... «Иди сюда, мама. Я здесь. Я бы побежала к тебе навстречу, но я поломала ножки...»

Вот и Белый олененок привиделся. Бежит, бежит Сын, или, как называли его люди в торжественных случаях полным именем, Сын всего сущего, бежит по снежной равнине, а позади на легкой нарте сидит она, Чистая водица.

Колышутся вершины гор, бежит и бежит белоснежный олень, увозит Чистую водицу все дальше и дальше. Как же так? Она здесь, здесь и в то же время уезжает все дальше и дальше, стараясь не потерять из виду спину бредущего наугад такого неприкаянного великана. Звенит и звенит колокольчик. И олень уже не бежит по снежному насту, а словно бы летит. Видимо, догадался олень: если просто бежать, то ни за что не догнать великана, надо лететь, как птица... А мама все качает и качает на руках свою дочь, дышит на ее поломанные ножки. И ей тепло. Наконец Чистая водица согрелась. Лучится далекая звезда. Наверное, это Звезда постоянства, вокруг которой все сущее вращается. Лучится звезда. Но вот один ее лучик обломился. Потом второй, третий. Почему обламываются лучи Звезды постоянства?.. Олень все дальше и дальше — мчится к Звезде постоянства. И та Чистая водица, которая там, на нарте, обламывает звездный лучик за лучиком. И темнеет все вокруг. Как похожи эти сумерки на свет страны печального вечера, страны, о которой она слышала в сказках! Хочется спать. Что-то подсказывает Чистой водице, что нельзя спать. Не смей, не смей закрывать глаза! Но они сами собой закрываются, и гаснет, гаснет Звезда постоянства.

Пурга затихла на пятые сутки. Брат медведя мчался по тундре на упряжке собак, гонимый отчаянием: исчезла из чума в самом начале пурги Чистая водица. Это было обнаружено только утром. Сестра куропатки зажгла свет, подняла одеяло, чтобы разбудить своих многочисленных детишек, и обмерла...

Брат медведя никак не мог понять, что случилось. Он встряхнул жену за плечи и спросил:

— Что с тобой?..

Сестра куропатки едва разлепила одеревеневшие губы:

— Сосчитай их. И скажи, кого недосчитался...

Брат медведя схватился за сердце.

— А где... где Чистая водица?

И закричала Сестра куропатки, и выбежала из чума. Она вбегала то в один, то в другой чум, босая, в легком ситцевом платьице, и кричала, теряя рассудок:

— Нет Чистой водицы! Не у вас ли Чистая водица?!

С тех пор прошло пять суток. Брат медведя почернел от горя, усталости и беспрестанных поисков заблудившихся. И вот он нашел Леона. Можно было бы и засмеяться от радости, что Леон жив. Да, можно было бы и засмеяться, если бы не мучительные думы о вероятной гибели дочери.

Леона лихорадило, у него не попадал зуб на зуб. Брат медведя перенес его на нарту, укрыл шкурами, приговаривая:

— Жив, и хорошо, очень хорошо. — Поспешно извлек из нерпичьего мешка термос с горячим чаем. — Выпей чайку. Ну, ну, хотя бы глоток. Ноги чувствуешь? Холодно, говоришь, ногам? Ну, это просто счастье. Значит, целы твои ноги.

Леон отхлебнул глоток чаю, мучительно закашлялся. Жадно оглядывал он слезящимися глазами снежную тундру, еще не веря, что жив. Как это он заблудился? Пошел по тундре после странного поединка с Братом скалы, пошел с высоким чувством, что сумел подняться над собой. Клялся, что никому здесь не причинит зла, и не заметил, как скрылось из вида стойбище. А потом разразилась внезапная пурга. Несколько суток он пролежал в снегу, прощаясь с жизнью. И вот его нашли. Теперь он еще больше обязан этим людям...

Странно выглядит тундра после пурги. Какое великое неземное безмолвие и мертвая, как казалось Леону, белизна! И ему пришла мысль о саване. Леон посмотрел на взломанный снег своей берлоги, подумал: «Прорвал саван. Прорвал. Ускользнул от смерти».

— Ну поехали, — заторопил собак Брат медведя.

О том, что ищет Чистую водицу, Брат медведя не сказал Леону ни слова.

Мчались собаки. Брат медведя соскакивал с нарты и бежал, бежал рядом. Когда упряжка приостанавливалась у того или другого сугроба, он обмирал: не здесь ли Чистая водица? Собаки обнюхивали сугроб и, ничем не заинтересовавшись, мчались дальше. Брат медведя внимательно следил за их поведением: в нем жила надежда, что и дочь еще можно спасти.

Чистую водицу нашли на седьмые сутки в камнях ущелья горной трассы. Нашел ее Брат совы. Нельзя плакать мужчине, когда смерть отнимает близкого. Нельзя. Это могут себе позволить только женщины. И старик, бережно уложив окоченевший трупик девочки на нарту, опустился в снег, достал дрожащими руками трубку и тихо промолвил:

— Эх, несчастье-то какое...

Все ниже и ниже клонил голову Брат совы, так и не раскурив трубку...

Звонок был настолько уверенным и требовательным, что Мария невольно открыла дверь и увидела перед собой Френка Стайрона и Макса Клайна — человека по кличке Зомби. «Вот оно, все-таки не миновало», — подумала Мария, беспомощно оглянувшись назад, туда, где Освальд складывал из кубиков, как он сам говорил, храм. Освальд неосторожно задел свое сооружение, и кубики рассыпались по полу. Мария приняла это как дурной знак.

— Ну здравствуй, Мария! — воскликнул Макс Клайн излишне торжественно и протянул ей букет роз. — Разреши нам войти в твой благословенный дом.

— Проходите, — непослушным голосом сказала Мария.

Когда вошли в комнату, Стайрон запоздало слегка поклонился Марии, сухо спросил:

— Разрешите присесть?

— Да, да, прошу вас, — Мария показала на кресла и принялась собирать кубики Освальда.

— Я сам, — сказал мальчик и, прежде чем приступить к делу, исподлобья осмотрел гостей. Освальду шел четвертый год. Вихрастый, с веснушками на носу, с затаенной враждебностью в голубых глазенках, он был сама непокорность и бесстрашие. Стайрон вдруг улыбнулся малышу.

— Ты что так сердито смотришь? — спросил он по-английски.

Услышав незнакомую речь, Освальд подбежал к матери, прильнул к ее ногам, повернул голову к незнакомцу.

Стайрон растопырил два пальца, сделал мальчишке «козу», попугал его шутливо.

— А ты стала еще прекраснее, — со вздохом несбывшейся надежды сказал Марии Клайн. Смазливое лицо сластолюбца с влажными и неприлично красными губами расплылось в улыбке. — Так прими наши розы.

— Вы, Клайн, в своем репертуаре, — сдержанно отозвалась Мария и наконец взяла розы. Не взглянув на букет, она положила его на журнальный столик рядом с креслом.

Видимо, очень удивившись тому, что мать умеет говорить на каком-то другом языке, Освальд потрогал ее губы пухлой ручонкой и засмеялся. Спрыгнув с коленей матери, мальчик начал собирать кубики, перетаскивая их в другую комнату.

— Я тут сделаю храм, а потом покажу... — Малыш запнулся, опять оглядывая гостей исподлобья: видимо, решал, стоит ли обещать этим непонятным людям, что он покажет им свое сооружение.

— Пошел строить храм, — сказала Мария, проследив ласковым взглядом за малышом: выходило так, что сын первый раз в чем-то защитил мать, хотя бы уже тем, что она могла говорить о нем вот эти слова, которые помогали ей в какой-то степени взять себя в руки.

— Пошел строить не что-нибудь, а именно храм, — повторила она, тем самым укрепляя себя в ощущении, что страх не совсем сковал ее.

Марии вспомнилась последняя картина Оскара Энгена, на которой был изображен современный Герострат. Если тот, древний Герострат сжег прекрасный храм Артемиды Эфесской, чтобы таким диким образом обессмертить свое имя, то нынешний у Оскара Энгена поджег весь земной шар. Стоит перед чудовищным огнем сегодняшний Герострат и дико, с безумным видом озирается, поняв, к своему ужасу, что имя его некому будет вспоминать в веках, — все, все люди погибнут, в том числе погибнет в огне и он сам. Таков был замысел художника. «Вот он и есть этот возможный сегодняшний Герострат с его так называемым ядерным мышлением», — подумала Мария, не очень открыто разглядывая Стайрона, готовая в любое мгновение отвести напряженный взгляд, в котором, кроме тревоги, было глубоко упрятано тяжелое чувство вражды.

— Вы так значительно подчеркиваете слово «храм». Не оттого ли, что стали религиозной? — спросил Стайрон, внимательно при этом изучая лицо Марии всевидящим взглядом.

— Мой бог — вот он, — сказала Мария, показывая глазами на распахнутую дверь, куда ушел с кубиками Освальд.

— Я знаю, что вы называете малыша Пророком, — Стайрон улыбнулся так, будто хотел показать, что способен и на умиление.

— Да, мы иногда в шутку так его называем с Ялмаром, — очень нехотя ответила Мария, не желая завязывать беседу с непрошеными гостями. И все-таки что-то ее заставило закончить мысль: — Моя религия — человек, который не кончается, как модно сейчас говорить, а в чем-то самом главном начинается в том смысле, что он очень хотел бы наконец сбросить с себя груз многих, порой чудовищных предрассудков.

— Каких, например? — чрезвычайно заинтересованно спросил Клайн. Темные гипнотизирующие глаза его, в которых тоскливо светился сумрак вечно голодного порока, ни на мгновение не отпускали Марию. — Назови хотя бы несколько.

Тень досады пробежала по лицу Марии, и снова обнаружилось, как она чувствовала себя напряженно в этой встрече с людьми, которых так боялась и ненавидела.

— Мне, признаться, некогда. У меня были свои неотложные дела, и вдруг вы... хотя бы предупредили по телефону...

— Ну а все-таки! — настаивал на своем Клайн, делая усилие, чтобы не глянуть на босса.

Острая вспышка раздражения заставила Марию ответить, хотя в глубине души она проклинала себя за это.

— Не возникает ли у вас, Клайн, желание освободить свою душу от тяжести гордыни этакого супермена? Не один ли из самых диких предрассудков такая вот гордыня? Ну какой вы супермен, какой вы сверхчеловек? И вообще, вообще... Хотела бы я знать, что это такое? Не лучше ли попытаться стать просто хорошим человеком, да, просто человеком, испытать вместо гордыни ту благотворную гордость, когда приходит на ум, что выше человека нет ничего на свете? Выше человека... как бы это сказать... выше в том смысле, что уже над ним, над человеком, а не в нем самом может, по-моему, быть только его шляпа. Да, шляпа, которую он уважительно снимает перед другим человеком, равным себе, презирающим тщету гордыни так называемого всесилия супермена. Ведь мнимое это всесилие... да, именно мнимое, мнимое, мнимое является, по сути дела, не чем иным, как страстью к насилию над другими. Страстью опрокинуть наземь в прах себе подобного и вот таким преступным образом над ним возвыситься. Что может быть гнуснее этого? А корыстолюбие, спесь, алчность, лицемерие?

Все это Мария говорила Клайну, а, в сущности, адресовала прежде всего Стайрону. И тот понимал это и отвечал ей снисходительной, лениво блуждающей на скучающем, чуть усталом лице улыбкой. Однако у Марии кое-что нашлось именно для Клайна, и только для него:

— А у вас, Клайн, гордыня так называемого всесилия супермена к тому же еще уживается... простите меня, с самым низкопробным холуйством, рабством. Помесь насильника с холуем, рабом, в результате чего порождается зомби...

Какое-то время длилось тягостное молчание, и Мария возвращалась в прежнее свое состояние человека, замороженного страхом, словно погружаясь в холодный погреб. Тишину нарушил Стайрон. Он шлепнул несколько раз в ладоши и воскликнул глумливо:

— Браво, браво, какое красноречие! — И заметив, что Мрия бледнеет, вдруг на мгновение дотронулся до ее руки и сказал точно бы дружески-утешительно: — Ну, ну, успокойтесь. Я вижу, вы здорово изменились. Видно, Ялмар хорошо потрудился над вами.

Мария остановила напряженный взгляд на воображаемой точке, стараясь показать, что ей более чем в тягость дальнейшее пребывание гостей в ее квартире. Стайрон посмотрел на часы, перевел взгляд на Клайна. И тот понял, что это приказ, мгновенно как бы натянул на лицо маску деловой озабоченности, зажал между коленей сложенные ладонь к ладони руки и сказал:

— Вот какой у нас к тебе разговор, Мария. Твой муж в последней публикации сделал странные намеки на то, что по заключению каких-то там врачей выяснилось: причиной смерти тринадцати саами явились опыты с галлюционогенами нашей этнографической группы... Не исключено, что тебе тоже, как и мне, придется давать показания следствию...

Мария с мучительным вниманием слушала Клайна. Горечь что-то неуловимо изменила в ее тонко очерченном рте, а глаза, и без того огромные, испуганно расширились. Клайн высвободил из тисков своих коленей руки и тотчас сцепил на затылке, как бы не находя им места.

— Как ты понимаешь, тебе предстоит войти в существенное противоречие с твоим мужем, — продолжил он, на сей раз как-то до приниженности откровенно поглядывая на Стайрона, явно стараясь понять, доволен ли босс тем, что он говорит. — И еще тебе, Мария, надлежит написать письмо Леону. Парня необходимо вытащить с того острова, на котором он скрывается от нас. Мало того, именно ты обязана убедить Леона, что следователю он должен сказать лишь одно: наша группа занималась честной научной работой и никаких опытов с дурацкими, не существующими в природе галлюционогенами...

Откинувшись на спинку кресла, Мария какое-то время сидела молча с высоко поднятым подбородком, отчего стало еще заметнее, как щедра оказалась к ней природа, столь искусно выписав линии ее удивительной шеи. Если бы ничего больше, кроме шеи, не оказалось в ней столь совершенного, то и тогда уже редко кто не сказал бы: господи, как может быть прекрасна женщина!

— Я понимаю, что встревожил тебя, — сочувственно промямлил Клайн и, поймав на себе сумрачный взгляд Стайрона, вдруг осекся.

Стайрон минуту изучал как бы овеянное горячим ветром смятения лицо Марии, чему-то хмуро усмехнувшись, подошел к полке с книгами. Освальд выглядывал из второй комнаты, стараясь понять, что происходит с матерью, потом подбежал к ней, пошлепал ручонками по ее рукам, безжизненно уроненным на подлокотники кресла, и спросил:

— Ты почему закрыла глазки, хочешь спать, да?

Мария встрепенулась, выходя из забытья, поцеловала сына:

— Иди, иди, строй свой храм. Да чтобы он вот такой высокий был.

— Я сделаю очень высокий храм! — восторженно воскликнул мальчишка и побежал к своим кубикам.

— Но ведь умерли один за другим именно те саами, которые пристрастились к вашим галлюционогенам! Уж это я отлично знаю! — с каким-то отчаянным бесстрашием вдруг воскликнула Мария.

Стайрон быстро повернулся на ее голос, и бритая голова его, багровея, медленно перекатилась на плечах. Нацеливался Стайрон в Марию чуть прищуренным взглядом и загадочно улыбался. Как это было ей знакомо и ненавистно!

— Отлично знаешь? А сможешь ли доказать? — негодующе вопрошал Клайн. — Ты, черт подери, могла лишь смутно догадываться...

Стайрон вяло вскинул руку.

— Подожди, Клайн, об этом ты с Марией поговоришь без меня. Для таких пустяков у меня нет времени. К тому же эта женщина может подумать, что история с саами меня беспокоит. — И вдруг он прогнал с лица выражение сплина, глаза его засветились, что-то в них, как прежде, опять накалилось в том особом его тайном огне, который невольно внушал мысль, что этот человек одержим маниакальной идеей: — Вы, наверное, догадываетесь, Мария, как я к вам отношусь, — сказал он по-французски, чтобы его не понял Клайн. — Вы единственная женщина, которая не вызывает во мне презрения, мало того, я всегда был вами восхищен. Ну что, что я с собой поделаю, если вы именно та женщина, которая одним лишь своим существованием доказала мне, что и я... представьте себе... я имею душу, способную на муки. И если я вас щадил до сих пор, то лишь потому, что...

Стайрон не договорил, какое-то время угрюмо разглядывал Марию, еще более, чем прежде, скованную не только страхом, но и мучительной неловкостью.

— Я хочу вас спасти. И прежде всего спасти вот от этого жалкого человека. Да, он мой зомби. И у него уже запрограммирована в сознании расправа над вами. Не галлюционогенами запрограммирована, нет, скорее обстоятельствами. Он попал в затруднительное положение с этими саами. Я чист, это его дело. Он должен выкрутиться. Это мой ему приказ. Мне надо знать, способен ли он решительно на все. Иным он не нужен мне, потому что это будет уже не зомби. Вы, Мария, можете или помочь ему, или погубить. Он уже всю душу мне вымотал вопросом: «Что делать с Марией?»

— Ну и что же он собирается со мной делать? — по-прежнему глядя в одну точку, замедленно спросила Мария.

— Не знаю! Мне известно, что я, я собираюсь с вами делать!

Клайн, подчеркивая свою деликатность, подошел к стеллажам с книгами, принялся прилежно разглядывать то одну, то другую, дескать, я и не пытаюсь вникать, о чем там у вас идет речь. А Стайрон раскалял в себе что-то уже самое тугоплавкое и потому производил впечатление истинно одержимого; распаленное лицо его покрылось красными пятнами, рот пересох, а глаза лихорадочно блестели.

— И если я заговорил о вашем спасении, Мария, то я... скажу вам... скажу о том, что имеет отношение к истинному спасению. Вы должны как можно быстрее покинуть эту землю. Да, да, не смотрите на меня так. Вы должны покинуть Европу! Уверяю вас, это сейчас самое страшное место на земном шаре! Здесь уже все, все дышит вулканом. Взрыв неизбежен. Спасение может быть только там, у нас, за океаном. Да, только там и лишь при определенных обстоятельствах, которые уж кто-кто, а я сумею создать. И не надо так бледнеть. Выпейте воды!

Привлеченный возбужденным поведением странного человека, Освальд стоял на пороге комнаты, где он трудился над своим храмом, и, кажется, готов был уже заплакать. Подбежав к матери, он попросился на руки, крепко обнял ее за шею и спросил:

— Так когда же приедет папа?

— Скоро, скоро приедет, — ответила Мария, целуя сына.

— Пусть уйдут эти дяди, я их не люблю...

— Сейчас, сейчас, они уйдут, а мы пойдем с тобой погуляем. Сходим к Оскару Энгену, он тебя нарисует...

Мария потянулась к телефону, набрала номер, узнала голос старика Юна Энгена.

— Мне бы Оскара... А где он? Я была бы благодарна, если бы он пришел как можно скорее. У меня гости, с которыми следует говорить при свидетелях. Ну что ж, приходите сами, чем быстрей, тем лучше.

— Вы кого-то позвали? — подозрительно глядя на телефон, спросил Клайн. — Напрасно, разговор наш далеко не окончен...

А Стайрон чувствовал себя так, словно его заставили остановиться в момент самого стремительного разбега, потому очень страдал:

— Вы делаете огромную ошибку, Мария, не дослушав меня. Вы должны выслушать все до конца! Да, я знаю, что произвожу на вас впечатление невменяемого, но я уверяю вас... нет трезвее человека в этой ситуации, чем я!

Встав с кресла, Стайрон набрал полную грудь воздуха. Освальд подумал, что странный этот человек сейчас закричит. Малыш еще сильнее прижался к матери. Но Стайрон как-то очень осторожно выдохнул, словно боялся что-то порвать внутри себя, с той же осторожностью присел в кресло и совсем тихо сказал, тяжело упираясь руками в подлокотники:

— Я думаю, что скоро начнется. Это неизбежно. Это предначертано свыше. Мы как бы раздвинем вселенский огненный занавес и увидим иной мир, и начнутся иные измерения уцелевшей жизни. Мы заново переплавим в том огне все, что способно, подобно золоту, плавитьея. А чему не суждено переплавиться, пусть, пусть горит! Мы будем способны при свете того огня глянуть на сегодняшнюю цивилизацию, как на грубый черновик, как на первый вариант, который подлежит самому решительному исправлению с учетом всех ошибок и аномалий. И одна из аномалий — слишком огромное обилие человеческого материала. И не зря мой друг Сэм Коэн говорит, что нет ничего гнуснее человека. Только сверхчеловек сможет подняться над этой гнусью. Человек разъедает земной шар, как червь разъедает яблоко. Нужно истребить как можно больше червей и спасти яблоко. Другого не дано. И мы... только мы исполним великую миссию спасения жизни на земле. В этом и есть суть нового ядерного мышления...

Мария думала в смятении: «Да помилуй бог, неужели возможна еще и вот такая жуткая казуистика? Неужели возможны приверженцы такой вот теории? Или это не только теория, но уже и практика? Да, конечно, конечно, и практика...»

Тихо и совершенно счастливо рассмеявшись, Стайрон вытащил платок, вытер вспотевшую голову и вдруг снова с добродушным видом сделал Освальду «козу», слегка боднув растопыренными пальцами его животик.

— Так что же вы молчите, Мария? Понимаю, я вас ошеломил. — Стайрон, словно извиняясь, развел руками. — Ничего не поделаешь, таков наш век. Вы, вероятно, думаете о Ялмаре? Представьте себе, я тоже о нем думаю. Кстати, книга его «Бесовство как следствие ядерных амбиций», насколько мне известно, переведена во Франции и Англии. Теперь переводят и русские. Грех Ялмара Берга становится все неискупимее! Но я даю ему шанс искупить и этот грех. Я все еще протягиваю ему руку. Я упорный и очень терпеливый. И мои идефикс еще никогда не оказывались неосуществленными. Никогда! Уверяю, я не собираюсь вас похищать у него. Вы будете и там вместе, пока лично вам, Мария, будет казаться, что без этого жизнь ваша немыслима. Однако я хочу, чтобы вы поняли: нет, не во мне сатана, а в нем, в Ялмаре Берге! Сатана так называемых его гуманистических представлений. Он, видите ли, желал бы всех накормить, обогреть, обласкать, а главное, желал бы даровать всем право на жизнь! А это значит — расплодить мириады червей в образе человеческом и погубить жизнь на земле! Изгоняйте, Мария, сатану из души вашего мужа — в этом и ваше спасение. Кстати, где он сейчас? Насколько мне известно, кажется, в Никарагуа...

— Да, он сейчас там, — наконец заговорила Мария, по-прежнему не глядя на Стайрона.

Она хотела сказать, что очень устала, что ей необходимо заняться своими делами, но позвонили в дверь. Освальд спрыгнул на пол.

— Папа приехал! Это папа, папа! — закричал он и даже затопал от нетерпения ножками, умоляя взглядом мать поскорее открыть дверь.

Вошел старик Юн Энген, поцеловал Марию в щеку, сдержанно поклонился гостям.

— А я думал, папа, — сказал Освальд и вздохнул с таким откровенным разочарованием, что старик засмеялся, поднял малыша на руки.

— Это хорошо, что ты так ждешь отца, очень хорошо.

— А я храм строю. Иди, покажу.

— Ну, ну, пойдем. По этой части я кое-что соображаю.

Мария почувствовала облегчение при этом могучем человеке. Она с каким-то скрытым вызовом представила старика незваным гостям и даже приготовила для всех кофе.

— Однажды я уже видел его, — сказал Юн Энген, имея в виду Стайрона. — Сей господин направлялся с Ялмаром к Оскару, а я столкнулся с ним. Вот жаль, не знаю английского, я бы кое-что спросил у него. Уж я спросил бы!

— А вы спрашивайте, я переведу, — с готовностью пообещала Мария, как бы вознаграждая себя за долгие минуты мучительного напряжения.

Старик подошел к зеркалу, пригладил огромными ручищами седые непокорные волосы и спросил:

— Господа или как там вас, мистеры, что ли, как вы относитесь к боксу? — Круто повернулся, лукаво поглядев на удивленную Марию. — Да, да, вот так прямо вопросик мой им и переведи.

Не без шутливого удивления приняли вопрос и гости после того, как Мария его перевела.

— Бокс?! О, вы интересуетесь боксом! — демонстрируя искрометное добродушие, восклицал Стайрон. — Представляю, сколько побывало в нокауте от ваших кулаков! Люблю великанов, неравнодушен к физической силе. Впрочем, как к любой другой силе...

А Клайн даже пощупал бицепсы старика, восхищенно играя глазами и выразительно показывая большой палец.

И навалился Юн Энген на гостей со своими вопросами, требуя прямого ответа:

— Нет, нет, вы не увиливайте! Вот ваш этот папаша нейтронного «беби» толкует о каком-то нулевом разрушительном эффекте. А что это значит? Выходит, рванет это самое «беби», и дом, который я строю, будет целехонек, а меня поминай как звали? Выходит, для папаши этого я чистый нуль, так, что ли?

Вальяжно раскинувшись в кресле, Стайрон слушал перевод Марии и поглядывал на Юна Энгена точно бы с добродушным снисхождением, хотя было видно по глазам, что его все больше мучает досада. Нетерпеливо глянув на часы, он попросил Марию умоляюще:

— Избавьте меня от этого расшалившегося ребенка. Не могу же я говорить с ним на таком вот уровне...

Мария перевела все дословно.

— Ах ты ж дьявол его побери! Уровень ему не нравится! — Старик свирепо прокашлялся, немилосердно прочищая горло. — Стало быть, для этого умника я всего-навсего нуль. Нет, пусть он мне все-таки ответит, с какой ведьмой переспал тот так называемый папаша, чтобы потом выродилось это нейтронное «беби»? В каком бардаке это происходило?! Я знаю, как зовут ту ведьму. Нажива — вот какое имя у нее, не очень, знаете ли, красивое имя. Подолом потаскуха трясет, и вы млеете в похоти перед нею. А подол грязный, весь пропитан нефтью и урановой пылью. И вы... вы, такие вот, грязный подол этот называете знаменем так именуемого свободного мира. И что же, господа, или как там вас, мистеры, что же вы хотите, чтобы, допустим, лично я припал на колено и целовал это знамя в знак присяги вам? Вы хотите, чтобы за этим знаменем пошло все человечество? Вы этого хотите, мистеры?

Мария переводила Юна Энгена с явным удовольствием, не пытаясь скрывать свое единомыслие с ним.

— А вы спросите у него, как ему нравится перспектива принять на собственную шею бородатого Кастро, да еще сибирского происхождения, — с какой-то кислой вежливостью попросил Марию Клайн, стараясь сохранить дружелюбное выражение на лице: я, мол, прощаю старику его совершенно очевидные заблуждения и постараюсь развеять их.

— Ишь ты, не Самосой пугает, не Батистой, или кем там еще из ныне здравствующих, а Кастро выбрал. А между прочим, вот тут и проходит наисущественнейший водораздел! — Юн Энген с силой провел ребром ладони по столу. — Вы за Батисту, а они, те, где эта самая Сибирь находится, за Кастро. И миллионы людей на планете нашей внимательно смотрят на все это да мозгой ворочают, понять хотят: в чем, понимаешь ли, разница? А она, разница эта, господа, или как там вас, мистеры, такая, что в глаза бьет. Объяснить? Я вот вас спрашиваю, мистеры, кто из них — Батиста или Кастро — семьдесят процентов национальных богатств себе прикарманил? Кто из них свою страну в дом терпимости превращал, а кто школы построил? Кто из них по пять тонн донорской крови своего народа в год вам продавал, а кто старается как можно больше больниц для того же народа открыть? Кто расстреливает собственный народ, напалмом сжигает и в пытках истязает? На Кубе это происходит или все-таки в других местах с вашего благословения и с вашей помощью? Вот она в чем разница, мистеры, да такая, что ее скоро и слепой разглядит. Так что если вы хотите меня испугать, то выбирайте разлюбезного друга вашего какого-нибудь Пиночета или любого другого, ему подобного. Ну постарайся, Мария, дословно им позицию мою растолкуй. Пусть знают, как и кем меня пугать...

Выслушав с гримасой великого страстотерпца Марию, Стайрон тяжко вздохнул и вдруг сделал вид, что принял боксерскую изготовку, и шутливо сказал:

— Поговорим лучше о боксе. Вы так хорошо начали нашу беседу.

— Вам о боксе? — спросил старик с загадочной усмешкой человека себе на уме. — Пожалуйста, можно и о боксе. Так вот слушайте, господа или как там вас, мистеры. В одном, понимаете ли, царстве, в одном государстве вышли на ринг два богатыря. А публики было невпроворот. И все жаждут, как это говорят, острых ощущений. И начали те богатыри в боксерских перчатках мутузить друг друга, да уж так старательно на забаву ревущей публике, что слезы лились у богатырей. Больно и, видимо, очень обидно было обоим...

Чувствуя, что старик клонит к чему-то неожиданному и далеко не веселому, Мария, возбуждаясь все больше, переводила каждое его слово по ходу рассказа.

— И вдруг заорала, засвистела, затопала публика! Оказалось, что один из богатырей грохнулся наземь. «Нокаут! — кричали, вопили, стонали зрители, которые, как ни странно, понимаете ли, чем-то напоминали людей. «Нокаут!», «Нокаут!» И вдруг все замерли. — Старик вскинул руки. — Как ножом, понимаете ли, отрезало. Оказалось, совсем даже не нокаут, а смерть! Да, да, господа, именно смерть. А теперь выслушайте самое жуткое. Богатырю тому бездыханному, которого звали Джони Майкл, было всего-навсего восемь лет и его сопернику тоже. По восемь лет боксерам, господа, или как там вас, мистеры, всего по восемь!

Тяжело упершись ладонями в стол, Юн Энген наклонился, близко заглянул в глаза Стайрона, потом Клайна:

— Что же молчите? Не вы ли просили о боксе? Это было у вас. И недавно эту дикую историю вполне документально нам прокрутили по телевизору.

— Кто посмотрит на мой храм? — вдруг громко спросил Освальд, выражая свое крайнее удивление тем, что его все забыли.

— О, я, я, посмотрю! — с готовностью провинившегося отозвался Юн Энген.

— Да, да, и я посмотрю на твой храм! — по-английски сказала Мария, желая, чтобы ее поняли гости, и добавила, страшно волнуясь: — Надеюсь, что здесь нет Герострата, который бы вздумал поджечь твой храм. — И уже на своем языке закончила: — А если и есть, то мы упредим этого проклятого Герострата...

А Юн Энген, выразив свое восхищение храмом Освальда, вдруг подхватил мальчика на руки, вышел снова к гостям:

— Как же это вы, господа, докатились до такой вот жизни, что руками ребенка убили другого ребенка? А еще про совесть, про бога толкуете, жизни нас учите, из шкуры лезете, чтобы спасти нас. От чего и от кого спасаете? Это мы... мы должны спасать своих детей, да и самих себя от вашего проклятого ринга, который у вас, как ни странно, называется вполне нормальной жизнью. Мы не желаем выходить на этот страшный ринг вам в угоду! — И, скорбно помолчав, сокрушенно закончил, еще крепче прижимая к себе малыша: — Ах ты ж, господи ты боже мой, взять и в забаву себе, в развлечение убить ребенка, да еще руками другого ребенка... Ты можешь понять это, Мария?

Мария медленно покачала головой, и в глазах ее, устремленных на приумолкнувших гостей, светилось бесконечно горькое и откровенно враждебное недоумение.

Была пора оленьего гона. Пора сентября. Засеребрилась тундра инеем, ослепли замерзшие, запорошенные озера, бельмасто глядя в небо, ничто больше не отражалось в них. В ознобе трепетали былинки, ветви редкого кустарника. Остекленели лужицы, придавая тундре мертвенный вид. Сквозь черные снежные тучи будто проступала кровь осеннего солнца. Казалось, что совершилось преступление: кто-то смертельно подранил, как перелетную птицу, короткое северное лето. Предвечерний мрак уже грозился стать всевластной тьмою долгой полярной ночи. С паническим криком улетали запоздавшие перелетные птицы, лаяли песцы, завывали волки.

Возбужденные тревожными переменами в мире олени вслушивались в грохот ледяного прибоя, чутко поднимали головы, настораживая уши, страстно принюхивались к воздуху, наполненному тайной наступающей полярной ночи, с ее тусклым светом луны и трескучими морозами. Стадо томилось необоримым желанием продолжения рода, чтобы все-таки жили, жили олени, жили всему наперекор.

Сыну шел пятый год. Сын был взрослым оленем, которого уже не отгоняли старые самцы от важенок. А еще всего лишь в прошлую осень, когда он почувствовал непонятное влечение к самке, ему приходилось испытывать унизительную встречу с тем или другим самцом-стариком, не сводившим с него недобрых, настороженных глаз: не подпускали старые олени незрелых бычков к важенкам, заботясь о здоровом потомстве стада. Правда, здесь еще играли немаловажную роль и люди: им было далеко не безразлично, от какого самца пойдет в стаде новое потомство.

Сын был белым оленем. Сын был существом иной сути. Вот почему люди не хотели, чтобы шло от него потомство. А в крови его бродила темная сила, от которой невозможно было избавиться, даже если разбежаться и удариться головой о скалу. И Сын исходил ревом, понимая себя оленем и только оленем. Сын бил копытом о землю и чувствовал, как от ударов дробились камни. Сын отдавал свою силу земле, еще больше пьянея от собственных гулких ударов, от которых, как ему казалось, содрогались горы. Сын слушал, как пахнет жженым копытом, Сын требовал, чтобы на него смотрело все стадо. И пусть, пусть тот, кто желает оспорить его право на странную, еще непонятную ему власть над гаремом важенок, осмелится взбежать вот на этот холм, куда вознесла его темная сила, вознесла для вызова, для кровавой схватки.

Замерло стадо в тревоге. Подняли головы важенки, чутко поводя носами, глаза их наполнялись светом трепетного ожидания.

И вот вырвался из стада могучий бык, побеждавший любого соперника и год, и два года тому назад. Это был серый олень с широкой грудью и длинной гривой. И Сын выставил навстречу сопернику рога, напружинил передние ноги, крепко врезаясь в землю задними. Мчится взбешенный бык. Если его не остановить, кажется, проломит само небо там, где оно полыхает красной полосой заката. И принял Сын чудовищной силы удар. Теснят друг друга соперники. Упал на колени серый олень, подломились ноги и у белого. Померкли глаза у обоих и тут же сильнее прежнего вспыхнули от ярости.

Полыхает полоска закатной зари. И на фоне ее застыли два огромных оленя с переплетенными рогами. Жутко стаду. Оленям мнится, что это не просто заря, а истекают кровью два быка, и если они рухнут замертво, то надо бежать, бежать и бежать от этого проклятого места как можно быстрее и дальше. А море грохочет, разбиваются о земную твердь ледяные ядра, и рвет в клочья черные тучи пронзительный ветер. Важенки трепетными носами улавливают запах разгоряченных самцов и ждут, ждут, ждут победителя, ждут страшных, но безумно желанных событий.

Рванулся белый олень, поднялся на ноги. Изловчился и серый олень, вот и он уже на ногах. И закружились быки, с треском ломая друг другу рога. Трудно понять, кто из них в конце концов окажется победителем. А полоска зари между тем выцветает. Море грохочет, и свистит в рогах оленей ветер. Вдруг пошел косой мокрый снег, залепляя оленям глаза. И уже не видно, каков исход поединка.

Об этом исходе узнали только люди. Лежал на боку серый олень, а белый пригибал его голову к самой земле, и рога их по-прежнему не могла разъединить никакая сила.

— Ты посмотри, кого уложил наш Сын! — восторженно воскликнул Брат медведя.

— Попробуем расцепить, — сказал Брат оленя.

Долго трудились люди. Наконец расцепили соперников. Брат медведя попридержал за рога серого оленя. Брат оленя — белого.

— Разбегайтесь в разные стороны! — крикнул Брат медведя и страшно гикнул. И добавил озабоченно: — В такую темень и волка легко проглядеть.

Мужчины разошлись каждый в свою сторону, напряженно вглядываясь в темень. Ревели самцы, находясь во власти темной силы гона. Тревожно хоркали самки, вдруг пускаясь в стремительный бег, не понимая того, что от закона природы не убежишь. Самцы умудрялись и во тьме схватываться друг с другом.

Сын потерял интерес к своему сопернику. И тот уже был готов признать себя победителем. Серый олень неутомимо отбивал в сторону косяк важенок, гоняясь то за одной, то за другой, вожделенно хоркая...

Ревел серый олень, тяжко дышал, высоко вскидывал передние ноги, становясь на дыбы. Обезумев от страха, олениха по кличке Дочь вечера металась из стороны в сторону, постепенно затихая от чувства обреченности. Но взревел совсем рядом другой олень, в котором Дочь вечера узнала Сына.

И снова столкнулись соперники, бешено храпя и разметая в стороны снег, землю и камни. Дочь вечера чуть отбежала и замерла, дожидаясь в оцепенении исхода поединка.

Серый олень упал на колени, какое-то время он был неподвижным и вдруг рванулся в сторону, уклоняясь от схватки. Фыркнув, он встряхнулся и, закинув рога на спину, помчался к стаду, вспомнив, что слишком надолго покинул свой гарем. Сын бросился вслед за ним, но тут же круто развернулся и начал теснить к скалам крутого холма Дочь вечера с той же клокочущей яростью, с какой только что теснил ее серый олень. И важенка заметалась в страхе, не понимая, что случилось с ее другом. Ведь он был тем оленем, с которым она вместе росла, вместе мчалась по тундре, с которым часто затевала свои оленьи игры. Но сегодня он был страшным, и шел от него незнакомый запах. Это пугало важенку, но и манило к нему, и она уже не чувствовала боли от его копыт, ждала событий, оглушенная звоном собственной бунтующей крови, ждала, покорная и неподвижная.

А косой снег хлестал и хлестал, словно скрывая от мира плотной завесой великую тайну продления жизни. Снег хлестал и хлестал, и был он чист, как само подтверждение чистоты двух живых существ, род которых уже насчитывал миллионы лет. Они были сильными и яростными в своей жизнеспособности, они были истинными детьми природы, послушными ее вечному зову.

А когда снежные тучи ушли дальше на север, небо прояснилось, разлился лунный свет, стали видны звезды. От камней горной террасы протянулись длинные синие тени. Снег преобразил тундру. Пространство, отчетливо видимое при свете луны, как бы раздвинулось, все вокруг излучало свежесть и первозданную чистоту. И два оленя, белый и серый, мирно паслись, добывая корм из-под снега.

Томас Берг действительно уничтожил два стада, отправляя туши убитых оленей на Большую землю. Наступил такой день, когда он прибыл и в стойбище Брата оленя, всех пугая своим мрачным видом. Хозяин прятал глаза под крышей жестких бровей, стараясь не встречаться взглядом с людьми. Ел оленье мясо в чуме своего главного пастуха с таким видом, будто, кроме него, здесь никого больше не было.

В чум вошел Леон.

— Скажите, господин Берг, что ждет пастухов? — спросил он не без вызова. — Здесь вкралось подозрение, что вы сворачиваете ваше оленье хозяйство...

Берг какое-то время смотрел на Леона неприязненным взглядом.

— Советовал бы вам, молодой человек, помолчать, — раздраженно ответил он, — у меня и без вас на душе полярная ночь.

— Между прочим, душа есть не только у вас.

Берг предпочел больше не замечать Леона. Повернувшись к Брату оленя, он сказал:

— Пойдем-ка потолкуем один на один.

Никто не знал, о чем говорили Брат оленя и Берг. Это еще больше внушало жителям стойбища тревогу. На второй день, к всеобщему удивлению, Берг пригласил Брата оленя и Брата медведя в непонятное для островитян путешествие на личном вертолете, который служил ему верную службу в огромном оленьем хозяйстве. А лететь предстояло к соседнему острову, именуемому здесь не без страха Бессонным чудовищем. Он был невелик, этот остров. На северной его оконечности возвышался угрюмый скалистый мыс, действительно похожий на вскинутую голову чудовища.

Через полчаса путешественники уже бродили по острову. Холмистая тундра, обильно покрытая нетронутым ягелем, переходила по мере приближения к мысу в невысокие горы.

— Ягель хорош! — с излишним воодушевлением воскликнул Берг. — Нам надо посмотреть, есть ли здесь места, защищенные от ветра, не померзнут ли оленята в пору отела?

— Ни одна олениха на этой земле не сможет отелиться, — мрачно сказал Брат медведя.

— Придет пора, отелется как миленькая, — пытался шутить Берг.

Снова полетели на вертолете над островом. Горные распадки, те, что были поближе к мысу, судя по всему, могли быть достаточно защищенными от ветров. Осталось выяснить, есть ли там ягель. Вертолет приземлялся еще дважды.

— Как по-вашему, привольно будет здесь стаду, допустим, в полтысячи оленей? — спрашивал Берг с прежним пафосом деятельного человека, захваченного чрезвычайно важной идеей.

— Лучше бы стадо медведей паслось на этой хребтине Бессонного чудовища. Тогда я, может, и согласился бы жить здесь пастухом, — невесело пошутил Брат медведя, оглядывая с непроходящим суеверным страхом горный распадок...

Переночевали в вертолете. Затем еще один день изучали остров. Берг пошучивал, дескать, он не может простить себе, что такая удобная земля для оленей до сих пор пустовала. Пока умалчивал Берг о том, что высшие власти, разумеется, за вполне выгодную компенсацию предложили ему очистить остров от людей и оленей, поскольку землю эту облюбовали военные. Бергу было трудно расстаться со своим богатым хозяйством, и потому он пытался оставить за собой лучшие пастбища острова, отделенные от остальной его части горным хребтом. Вот почему Берг решил полтысячи отборных оленей переправить теплоходом на соседний остров, заодно сохранить работников, цену которым он знал прекрасно. Придет такая пора, когда они, возможно, вернутся с оленями на родную землю, постепенно восстановят оленье поголовье, и все будет как нельзя лучше. В конце концов, пусть не с прежним размахом, но он будет вести оленье хозяйство на другом острове, надо только убедить пастухов, что это все-таки выход в их бедственном положении, приучить к мысли, что здесь не так уж и плохо.

И только перед тем как отправиться в обратный путь, Берг до конца раскрыл пастухам свой замысел. Брат оленя ничего не ответил хозяину. Он долго смотрел в морскую даль, и на лице его вместе с ожесточением отражалась такая печаль, что Брат медведя сказал Бергу:

— Ты посмотри в лицо его и скажи, сможет он хоть один раз на этой проклятой земле улыбнуться?

— Не терзай мне душу, — угрюмо ответил Берг.

— А теперь посмотри в мое лицо! — закричал Брат медведя. — Посмотри и ответь: не прибавится ли на этой земле еще один камень...

Когда прилетели на родной остров и приземлились в полумиле от стойбища, увидели, что чумов в нем стало вдвое больше, чем прежде. От стойбища к вертолету бежали люди. Позади всех шли не спеша колдун и Брат скалы.

— А эти почему здесь? — недоуменно спросил Брат медведя и глянул сердито на Берга. — Зачем ты их сюда переселил?

— Они сами переселились. Разбирайтесь как знаете, тут моя власть кончается...

Берг тотчас улетел в другое стойбище. Теперь на острове вместо четырех стойбищ осталось всего два. Люди прекрасно понимали, что в этом слиянии нет ничего хорошего, но коль скоро такое случилось, необходимо было, как требовал обычай, зажечь костры праздника добрососедства.

Над островом разлилась необычайная тишина с какой-то редкой в осеннюю пору теплынью. Люди знали, что после такой тишины и такого тепла обычно разражается буря. И солнце, подглядывающее в багровую щель заката, как бы старалось внушить человеку тревожную мысль: мол, не обманывайся, не впадай в благодушие, не размягчай себя, скоро будет все иначе, готовься к самому худшему — приближается буря.

А тут еще не давали покоя вести о том, что Берг намерен переселить всех островитян на землю Бессонного чудовища.

Тихо переговаривались между собой люди, сидя у костра. Немногие из участников этого печального праздника бывали на острове Бессонного чудовища, однако все знали мрачную легенду о нем, по которой выходило, что там рождаются самые недобрые духи, там же замышляют они, собравшись у костров, свои коварные проделки, которыми обычно досаждают людям, живущим на соседних островах.

— Когда вы бродили по спине Бессонного чудовища... угли от костра или само кострище нигде не заметили? — наклоняясь к уху Брата медведя, вполголоса спросил Брат кита.

— В одном месте я споткнулся и плюнул с досады. И камень вроде бы зашипел... наверное, был раскаленный...

Брат орла, подслушавший этот разговор, громко засмеялся. Брат кита дал ему увесистый подзатыльник. Юноша втянул голову в плечи, отодвинулся подальше от костра, конфузливо улыбаясь.

Вытащив из замшевого мешочка косторезные инструменты, Брат медведя принялся вытачивать из оленьего рога фигурку, в которой все угадывали Чистую водицу. Это стало страстью убитого горем отца. Фигурка Чистой водицы многими теперь возводилась в степень амулета.

Так вот и шел этот праздник доброго соседства двух объединившихся стойбищ: в тихом разговоре, в печальном чаепитии, вызывая у его участников чувство единения перед грозящей опасностью; и наверное, праздник этот принес бы им душевное облегчение, если бы не появился из тьмы колдун.

Всмотревшись в людей, сидящих у костра, колдун вернулся в свой чум, выволок из него на полозьях чучело росомахи, установил его у входа и сказал, обращаясь к Сестре куропатки:

— Мать Сестры росомахи, посмотри вон туда! Хорошенько всмотрись... Не видишь ли ты, как твоя дочь, которую ты называла Чистой водицей, нашептывает своей властительнице на ухо сказку? Запомни ее новое имя — не Чистая водица, а Сестра росомахи...

Сестра куропатки напряженно смотрела в сторону чучела росомахи, и глаза ее наполнялись страхом и надеждой, словно она и вправду ожидала увидеть хотя бы смутную тень Чистой водицы.

Брат медведя, выронив косторезные инструменты, переводил взгляд то на жену, то на чучело росомахи, и в лице его, кроме страха, было столько страдания, что на него тяжко было смотреть.

— Что же ты не радуешься, Брат медведя? Или готов отвергнуть дочь лишь потому, что она сменила имя? Ну покличь ее, покличь! Назови Сестрой росомахи, и она подойдет, невидимая и бесшумная, к тебе. Ты почувствуешь, как она легкой ручонкой погладит твои волосы...

Колдун наклонился над Братом медведя, провел ладонью по его волосам. Увидев на оленьей шкуре среди косторезных инструментов фигурку Чистой водицы с продетым в нее ремешком, он поднял ее, надел себе на шею. Это была воистину искусная работа. Чистая водица, чуть запрокинув голову, как бы смотрела на солнце или на летящую стаю лебедей.

— Не подаришь ли ты мне эту фигурку? — миролюбиво попросил колдун. — Пусть она будет и моим амулетом, как у всех вас.

И вдруг, осененный внезапной догадкой, колдун повернулся к чучелу росомахи, подбежал к нему, сорвал с себя амулет. Повесив на шею чучела фигурку Чистой водицы, торжественно сказал:

— Вот ее достойное место! Я вам говорил, что Чистая водица, а по новому имени Сестра росомахи, должна стать хранительницей Дочери всего сущего. Отныне каждый, кто носит такой амулет — хочет он того или не хочет — становится человеком, поклоняющимся росомахе!

И онемели люди. Кое-кто уже готов был сорвать с себя амулет. Но ведь это был образ Чистой водицы! Бесконечно дорогой образ! Все повернулись в сторону Брата оленя, у которого тоже был такой амулет: что он скажет?

Долго смотрел в огонь костра Брат оленя, и людям уже казалось, что он не знает, как ему быть. Колдун торжествующе усмехался.

— Брат орла, не скажешь ли мне, чем набито чучело росомахи? — вдруг спокойно спросил Брат оленя.

— Сухой болотной травой! — воскликнул юноша. — Я заметил, левый бок у нее продырявился и оттуда торчит трава...

— Ну как же это ты поленился починить чучело? — с притворным благодушием пожурил Брат оленя своего противника. И настойчиво поискав встречи с ускользающим взглядом колдуна, спросил: — Не считаешь ли ты, что наши головы тоже набиты сухой болотной травой?

— То, что стало внутренней сутью моей росомахи, это уже не трава...

— А что же?

— Это я сам. Это моя воля к власти над вами. Там каждая травинка шепчет: как хочет Брат луны, так именно и должно быть!

Брат оленя, иронически усмехаясь, продул трубку и только после этого ответил:

— Твои мысли шелестят, как сухая трава. Мертвые мысли облитые мертвым светом луны. В них нет ни искорки солнечного, что называется истиной.

Протянув трубку своему другу, который снова принялся вырезать из кости фигурку Чистой водицы, Брат оленя участливо улыбнулся ему, потом подошел к чучелу росомахи, снял с нее амулет и сказал:

— Вы, конечно, помните, как я победил Брата луны в поединке на арканах.

И люди обрадовались возможности освободить себя от напряжения.

— Помним!..

— Все помним!..

— О, это было на что посмотреть!..

— Ты зря тогда пощадил его!

— Тогда я действительно пощадил Брата луны. Объявил праздник великодушия и не сжег на своем костре его аркан и вот это вонючее чучело. Но я хочу спросить у вас: согласны вы, чтобы я сжег чучело сейчас, немедленно?

И закричали люди:

— Да, мы согласны!..

— Сжечь!

— В огонь это проклятое чучело!

Конечно, это был настоящий бунт. Вслушиваясь в голоса людей, колдун подумал о том, что ему надо покинуть это стойбище, благо, на острове есть еще одно. Какое-то время он стоял неподвижно и вдруг бросился к своему чуму.

— Кажется, полоумный надумал что-то еще, чтобы нас устрашить, — насмешливо сказал Брат совы.

А колдун вытащил чемодан из чума, раскрыл его, извлек несколько книг, тетрадей. Полистав некоторые из них, швырнул наземь, опять вошел в чум, но тут же появился с канистрой, облил чум керосином. И зажег колдун еще один костер. Резкий запах керосина и горящих шкур распространился в воздухе. Залаяли собаки. А люди молча, с бесстрастным видом смотрели на горящий чум, благо он стоял в стороне от стойбища.

— Пусть, пусть все это сгорит! — кричал колдун, бросая в огонь тетради и книги. — Да будет благословенным всеочищающий огонь!

Клубился черный дым, рвались к небу языки пламени, летели искры. Брат луны с трудом оторвал взгляд от этого зрелища, оглядел оценивающе жителей стойбища, которое покидал навсегда.

— Я еще подумаю, кого из вас взять на остров Бессонного чудовища для иной жизни, — угрюмо сказал он. — Там далеко не каждый из вас будет мне нужен...

Колдун швырнул в огонь опустевший чемодан. Погрузив на нарту чучело росомахи, прикрикнул на собак. Повизгивая, два пса, похожие на росомах, понесли нарту по снежной тундре.

Луна излучала стужу, а душа Брата оленя излучала тоску: никого у него не осталось, кроме вот этого оленя, которого он когда-то назвал Сыном всего сущего.

Сына может иметь только живое. Значит, все живое в ответе за собственного сына. И те вон люди, которые ходят с оружием за колючей проволокой, охраняя занесенные снегом дома, склады, ракеты, нацеленные в небо, они тоже в ответе за Сына. Между тем они уже не однажды выходили за пределы, огороженные колючей проволокой, и стреляли по оленям. Они могли убить и Сына. Они могли стать сыноубийцами. Эти люди в каждый миг способны запустить смертоносные ракеты. Тогда они могли бы убить не только Сына всего сущего, но и все сущее на земле... Возможно, что у них и не такие ракеты, чтобы погубить все сущее, но это все-таки ракеты — идолы смерти...

Пришельцы были похожи на каких-то странных идолопоклонников, которые поклонялись идолам, устремленным остроконечными головами в небо. Жрецы идолопоклонников произносили заклятья, которые у них назывались командами. Звучали эти заклятья резко и властно, и в голосах жрецов слышалось нечто такое, что можно было понять как злой умысел, направленный против самого неба с его трепетно мерцавшими звездами. Идолопоклонники все разом поворачивались то в одну, то в другую сторону, четко шагали нога в ногу, и, глядя на них, можно было понять, что они совершают ритуальные действия.

А маленькое северное племя покидало свою родину и переселялось на остров Бессонного чудовища, где они и шагу не могли ступить без смятенья, преследуемые суеверным страхом.

Да, Томас Берг переселил на соседний остров всех своих пастухов и пятьсот оленей. Считал себя переселенцем и Брат оленя. Однако он все еще оставался на родном острове с четырьмя пастухами и полсотней оленей. Главный чум его был перевезен, а здесь он жил в запасном. Тут же стояли запасные чумы Брата медведя и Брата совы.

Все равнины острова, на которых совсем недавно паслись тысячи оленей, теперь простреливались снарядами пришельцев. По острову с ревом мчались танки, какие-то диковинные машины; с вертолетов и самолетов падали бомбы, сотрясая взрывами скалы гор и морские льды. Единственным относительно безопасным местом оказалось небольшое пространство возле военной базы, огороженной колючей проволокой. Здесь не рвались снаряды и бомбы. Но здесь все наглее вели себя пришельцы — странные идолопоклонники, превыше всего чтившие своих идолов. Брат оленя оставался именно здесь, он пытался бороться за право жить на родной земле. Он знал: Томас Берг все еще надеялся, что ему разрешат владеть половиной острова. Не покидал Брата оленя в беде и Ялмар Берг, стараясь защитить интересы маленького северного племени. Считалось, что на острове нет базы иностранной державы, однако иностранцы здесь все-таки были в качестве военных специалистов, которые испытывали оружие в заполярных условиях. «Полигон, всего лишь полигон, а не база», — успокаивали общественность те, кто изгнал с острова его коренных жителей. Но Ялмар Берг в своих статьях спрашивал: «А какая тут разница для тех, кто изгнан?»

Брат оленя на аэросанях, принадлежавших Томасу Бергу, время от времени навещал остров Бессонного чудовища, стараясь успокоить переселенцев, тем более что колдун совсем обезумел в своем стремлении властвовать над ними. Несколько раз он преодолевал на собаках пространство между двумя островами, бродил вокруг военной базы, вызывая подозрение у часовых. Однажды его задержали, но вскоре отпустили, убедившись, что дело имеют с безумным: пусть местные жители возятся с ним сами — не помещать же его в свой госпиталь.

Да, на острове осталось пятьдесят оленей. Выходили из-за колючей проволоки пришельцы, вскидывали автоматы, чтобы подстрелить одного-двух оленей, но вставал перед их глазами невозмутимый, суровый человек в малице и волчьем малахае и точно бы закрывал грудью оленей. Пришельцы ругались, обзывали аборигена дикарем, однако стрелять не решались. Брат оленя облегченно вздыхал, подходил к Сыну, гладил его, разговаривал, как с человеком, изливая ему свою тоску и горе. А горе случилось у Брата оленя еще до того, как племя его изгнали с родной земли.

Все началось с того дня, когда Леон покинул остров.

— В нем проснулся зов муравья, — однажды сказал колдун Гедде. — Он тоскует по жизни муравьиной кучи, которая называется человеческим сообществом...

Гедда сидела на ворохе оленьих шкур за шитьем. В руках у нее была уже почти готовая летняя малица для Леона. «Износит ли он эту малицу?» — с тоской думала она. А колдун не унимался:

— Я был не слишком точным в предсказании, когда именно ты понесешь от Леона. Но теперь вижу, что ты все-таки забеременела.

— Уйди от меня, колдун! — не столько гневно, сколько умоляюще воскликнула Гедда.

— Не уйду, пока не выскажу прорицание... Леон уйдет, а ты родишь своего мучителя...

— Ну что, что тебе от меня надо? — уже в отчаянии спросила Гедда. И вдруг как-то непостижимо быстро взяла себя в руки, глаза ее засветились, словно она пришла к счастливейшей догадке. — Послушай, колдун, послушай... Леон для меня подарок судьбы! Даже если бы он был моим всего одно мгновение, мне этого хватило бы на тысячу лет... Возможно, что я скоро пойму, что он и был у меня всего лишь одно мгновение... Но все-таки был, был!

В глазах колдуна, казалось, на какое-то время отступило больное и мутное. Он смотрел на Гедду и молчал, будто боялся ее спугнуть: чем-то она его искренне на миг покорила.

Не сказав больше ни слова, колдун ушел. Уронив безжизненно руки, Гедда замерла. Ударил порыв ветра. И только после этого Гедда заметила, как все переменилось вокруг. А ведь только что светило круглосуточное солнце, струился над тундрой прогретый воздух, порождая то удивительное марево, когда человеку кажется: это струится твоя собственная душа, переполненная благодушием и спокойствием. И вдруг поднялся ветер, нагоняя на остров тяжелые, черные тучи. Наливались густой синевой горные хребты, вечный снег, еще недавно так щедро излучавший отраженный его белизной солнечный свет, точно бы вылинял, потеряв свое ослепительное свечение. Тучи наплывали черной массой, как дурной сон, как помрачение на больного.

На рейде загудел теплоход, который стоял у острова двое суток. Гедда порывисто поднялась с таким чувством, будто гудок возвестил ей о какой-то страшной утрате. «А где Леон?» — безотчетно спросила она себя.

Гедда знала, что Леон еще неделю назад с почтой, доставленной на вертолете, получил письмо. Гордость не позволяла ей спросить, что было в том письме, а Леон молчал, становясь еще более мрачным.

Гудел на рейде теплоход. Вот он развернулся и взял курс в сторону Большой земли. Гедда провожала теплоход взглядом, и что-то заставило ее поднять прощально руку.

— Ты что так взволнована? — услышала она голос Сестры горностая.

— Мне почему-то кажется, что Леон там, на теплоходе, что он нас покинул...

— Ты с ума сошла! — Сестра горностая, прижав руки к груди, сделала несколько стремительных шагов, как бы пытаясь догнать теплоход, но, споткнувшись о камень, остановилась.

Луна излучала стужу, а душа Брата оленя излучала тоску. Разливалась его тоска во вселенной, куда только мог проникнуть взгляд. Брат оленя оглядывал вселенную, отыскивая в ней именно то, что напоминало бы ему любимую женщину. Она жила в его душе, стало быть, она жила и во вселенной. Одни звезды напоминают ее глаза, когда она была грустной, другие — когда бывала веселой и озорной.

Сын всего сущего, кажется, опять направился к скале, на которой так упорно вот уже которые сутки пытается оставить свою тень. Или это навязчивый сон? Хорошо, что Брату оленя есть с кем бродить по снежной тундре и думать о Сестре горностая. Когда ее не стало, белый олень, как уверял Брат совы, высоко поднял голову и тоскливо затрубил. Потом он начал бегать по тундре как безумный, с хрипом и тяжким стоном, очень похожим на стон человека. Так уверял Брат совы — он пас в тот день оленей. Возможно, все это ему показалось. Возможно. Но почему? Разве Сын не Волшебный олень?

То было в летний ненастный день, который показался Брату совы бесконечно долгим. Невыносимо донимал гнус. Брату совы надоедал все один и тот же комар, которого он никак не мог убить. Пищал комар у самого уха. Ну, комар как комар, а вытягивал душу. Правда, это, вероятно, был все-таки не совсем обычный комар. Брату совы подумалось, что уж не злого ли духа послала ему сама смерть в образе этого проклятого комара. А скорее всего старик предчувствовал несчастье и потому так вот неспокойно было ему. А несчастье уже случилось, несчастье с Сестрой горностая...

Как только стало известно, что Леон уплыл на теплоходе, Сестра горностая засобиралась в дорогу. Брат оленя был в стаде. Он вместе с Томасом Бергом отбирал пятьсот оленей для переселения. Всего пятьсот. Остальные должны были идти на забой. Люди прощались со стадом. Люди прощались с родной землей, люди со страхом думали о переселении на остров Бессонного чудовища. Стадо на этот раз было далеко от стойбища, и Брат оленя не появлялся в родном чуме трое суток. На четвертые сутки Брат медведя осмелился сказать ему об исчезновении Леона и Сестры горностая: с этой печальной вестью явилась в стадо Сестра куропатки. Брат оленя долго смотрел в океанскую даль. И вдруг, вскинув кверху лицо, завыл по-волчьи. Берг недоуменно смотрел на Брата оленя, гадая: уж не сошел ли человек с ума от горя, что вынужден покидать родную землю?

— Что с ним? — спросил Берг у Брата медведя.

— Беда, — печально ответил пастух и не стал ничего пояснять.

Брат оленя, не переставая завывать по-волчьи, шагал слепо, порой спотыкаясь о кочки. Пастухи со страхом и печалью смотрели ему вслед. Берг почувствовал, что в стаде нарастает тревога, и догадался: олени понимают, что с самым главным их покровителем случилась беда. И закружились олени в неудержимом беге. Гудела земля от топота их копыт, слышался треск рогов, кричали пастухи, успокаивая стадо.

Восхищенно и печально смотрел Берг на разволновавшееся стадо. Тоска не покидала его. И еще мучило чувство вины: ведь как бы там ни было, а он предал этих оленей, предал самого себя, предал вон того человека, который идет в сторону моря и воет по-волчьи. Можно, конечно, рассердиться: что, мол, за чертовщина, пристало ли человеку выть волком? Но что поделаешь, если Томасу Бергу и самому впору завыть волком от тоски. Повернувшись к Брату медведя, он снова спросил:

— Так что же произошло?

— Беда, — повторил свой прежний ответ Брат медведя, глубоко затягиваясь из трубки. После долгого молчания наконец пояснил: — Покинул остров Леон. За Леоном улетела на Большую землю Сестра горностая. А Брату оленя жить без нее — все равно что затянуть на шее аркан...

Луна излучала стужу, а душа Брата оленя излучала тоску. Он часто смотрел в ту сторону, где возвышалась гора, где он похоронил Сестру горностая. Было это минувшим летом, в пору, когда уже на какое-то время солнце погружалось в море.

А вот теперь на небе луна излучает стужу, как его душа излучает тоску. На родной земле его осталось всего пятьдесят оленей. Почти все его племя переселилось на остров Бессонного чудовища. А тут хозяйничают странные пришельцы. Они поклоняются своим идолам, они совершают ритуальные действия, прислушиваясь к громким заклятьям жрецов, они гоняют по тундре машины, изрыгающие огонь и оглушительный грохот. Вот так родная земля стала страшнее, чем остров Бессонного чудовища.

Тоскливо, одиноко Брату оленя, хотя его всячески старается развеселить Брат медведя. Но разве теперь возможно его развеселить, даже если за это берется такой человек, как Брат медведя? Хорошо, если бы здесь появился Ялмар. Давно что-то не показывался он на острове, хотя там, у себя дома, кажется, по-прежнему пытается защитить маленькое северное племя, вернуть его на родную землю. Однажды Брату оленя по почте пришла газета с большой статьей Ялмара по этому поводу. Но как было бы хорошо, если бы он сюда явился сам!

Брат оленя подошел к Сыну, заглянул ему в глаза и сказал со слабой попыткой задеть в своей озябшей душе нечто шутливое:

— Не разуверился ли наш Ялмар в Волшебном олене? Что-то давно его у нас не было. А ты затруби, покличь его...

Да, Брат оленя хотел выразить горькое все-таки через шутку: он не хотел всерьез думать, что Ялмар забыл его.

И видимо, сама судьба отблагодарила Брата оленя за веру в Ялмара. Нет, Сын всего сущего не затрубил, но он повернулся в ту сторону, где скрипел снег под ногами именно Ялмара Берга и еще одного человека. Брат оленя проследил за взглядом Сына и замер, не веря своим глазам. Он не сразу узнал Ялмара, который отпустил бороду. Но все-таки узнал. Это был именно он, он! Рядом с ним шел уже знакомый Брату оленя офицер. Видимо, оба они только что сошли с приземлившегося вертолета. Брат оленя не обратил на это внимания: шум моторов на острове теперь умолкал редко. Но это был именно тот вертолет, на котором прилетел Ялмар Берг. И пошел навстречу Ялмару Брат оленя. «Есть, есть еще на свете волшебство!» — говорил он себе, широко улыбаясь. С тех пор как Брат оленя похоронил жену, он улыбнулся впервые. Обнявшись, друзья минуту стояли неподвижно.

Брат оленя все порывался что-то сказать и никак не мог. Громко прокашлявшись, чтобы одолеть излишнее волнение, он наконец шутливо воскликнул:

— Ну и борода! Смотрю и думаю: кто же это — Ялмар Берг или Томас Берг? — И повернувшись в сторону Сына, указал на него: — Узнаешь? Это именно тот самый Волшебный олень...

Ялмар, глядя на оленя, казалось, и дышать перестал.

— Да, да, узнаю... О, какой он стал матерый!

Офицер сощипывал с усов иней, участливо наблюдая встречу друзей. Он был офицером армии того государства, которому принадлежал остров, и Ялмар Берг видел в нем прекрасного человека. Пожалуй, то же самое мог бы сказать и Брат оленя, если учесть, что этот офицер часто остепенял пришельцев, которым хотелось бы поохотиться на оленей: он не был похож в своем поведении ни на одного другого пришельца.

— Мы с тобой потолкуем! — пообещал Ялмар, направляясь с офицером на базу. И уже издали, подняв руку, добавил: — Нам есть о чем поговорить! Мы еще прокатимся на Волшебном олене!..

А Брат оленя, Брат медведя и Ялмар Берг хоронили Сына всего сущего. Они отвезли его на гору, положили головой к восходу. Брат оленя долго настраивал себя на то, чтобы произнести заклятье перед тем, как приложить к голове оленя рунический знак. Наконец он достал знак и, приложив его сначала к собственному лбу, сказал:

— На знаке моем олень. Быстрый и сильный олень. Это именно ты тот самый олень. Ты способен увезти на своей нарте целую гору, на которой мы хороним тебя. Я приложил знак к своей голове, чтобы ты даже мертвым понял мои думы и догадался, как я чтил тебя, как мы все чтили тебя, как я гордился тем, что я твой брат. Ты сильный, ты мудрый олень. У тебя был удивительный рассудок. Вот почему ты сможешь даже мертвым догадаться, как необходимо, чтобы ты все-таки жил. И ты будешь жить. Ты еще вернешься в срединный мир. Я буду искать тебя, как ищу Сестру горностая. Мы будем искать тебя и век, и два, и сто веков. Ты тоже будешь нас искать. Рано или поздно мы найдем друг друга. Я прикладываю знак к твоему лбу и желаю тебе... беги легко и вольно, как бегал ты по тундре в земном мире, беги в запредельность, в страну печального вечера. Но воротись! Воротись! Воротись, Волшебный олень!

Брат оленя приложил древний знак ко лбу Сына всего сущего и надолго замер.

Когда спустились в долину, то землю вдруг сотрясли разрывы бомб, которые сбросил пролетевший вертолет. Оказывается, здесь шли военные учения. Ялмар погрозил улетавшему вертолету кулаком и страшно выругался на своем языке. Вертолет развернулся и сбросил на тундру еще несколько бомб.

— Пойдем, черт с ними, пусть рвут свои бомбы! — сказал Ялмар, широко шагая по тундре. — Если просто стоять или лежать, примут за камни и сбросят бомбы.

Взорвалось еще несколько бомб, а возможно, снарядов, и вот тут Брату медведя повезло — к нему явилась шутка.

— Шел я однажды по болоту, — начал он рассказ. — Перепрыгиваю с кочки на кочку. И вдруг что-то меня подбросило кверху, вот как эти камни и землю после взрыва. Оказывается, я наступил на пуп болотного черта. Лежал себе чертище в болоте, совсем не видно ни ног его, ни рожи. А пуп выставил, чтоб на солнышке погреть, что ли. Вот я и прыгнул на пуп. Ого, думаю, какая здоровенная кочка! Пожалуй, тут и передохну маленько, и трубку выкурю...

Брат оленя, поглядывая на улыбающегося Ялмара, громко спросил, стараясь перекричать грохот вертолетов:

— Ты все слышишь? Сейчас хохотать будем...

Брат оленя засмеялся первым, засмеялся и Ялмар. И тут снова грохнуло так, что шутников чуть с ног не сбило. Брат медведя отряхнулся, фыркнул, как морж, вынырнувший из воды, и сказал:

— Не в пуп ли болотного черта угодила эта большая пуля? Похоже, что и меня вот так же швырнуло в тот раз в небо, как эти камни и землю. Как это произошло, сам не пойму... Покуриваю на кочке трубку и чувствую, что меня покачивает. Потом я догадался, конечно, что болотному черту щекотно стало. За муху он меня принял, что ли. От щекотки и начал так смеяться, что живот его заколыхался. Слышу... ухает болото, булькает, стонет. И где же мне было догадаться, что это черт... хохочет.

Брат медведя приостановился, пытаясь изобразить, как колыхался живот болотного черта.

— Качаюсь себе на кочке и сам от удовольствия посмеиваюсь. Потом страшновато стало. До того напугался, что трубку не докурил, вытряхнул ее поскорее. И полетели на кочку искры, вернее, на пуп полетели искры. И обжег я пуп черту. И заорал он. А я чувствую, что как ворон лечу уже в облаках. Когда я снова упал в болото, увидел в том месте, где лежал болотный черт, какое-то страшное верчение. Ну просто вихрь стоял столбом! Потом я разглядел голову болотного черта где-то там, в облаках. Видно, встал он, начал быстро вертеться. За пуп схватился и вертится как полоумный. Отсюда и вихрь столбом. Я смотрю на него и удивляюсь...

Шли по тундре три странных путника и смеялись, поглядывая, как рвутся то там, то здесь бомбы и снаряды, мчатся чудовищные машины, словно железные ведьмы с седыми космами взвихренного снега. Было страшно, но они смеялись, бросая вызов всему, что повергало их в страх.

Частица планеты Земля

На острове Бессонного чудовища была пора отелов. Брат оленя, наблюдая за важенками, иногда поднимал увесистый, еще раскаленный морозами камень, пытаясь отогреть его теплом своих рук. Этот камень у скалы, на которой Брат оленя любил сидеть и думать о жизни, знали все люди маленького северного племени. Это был особенный камень...

Когда Брат оленя окончательно переселился на остров Бессонного чудовища, он обошел его вдоль и поперек, прикладывая то там, то здесь свой рунический знак. Он просил эту землю стать родной. Он часто подходил к камню у скалы, поднимал и отогревал его теплом своих рук, думая о маленьком северном племени. Боль от раскаленного морозами камня унимала боль тоски по Сестре горностая. Брат оленя мучился, но терпел, догадавшись, что, отогревая собственным теплом камень, он тем самым не только унимал тоску, но и передавал пока еще чужой земле всю силу своего благожелательства, надеясь, что и она ответит тем же. Потом камень стали греть собственным теплом все новожители острова. Грел его и Брат совы, который был все еще настолько крепок, что приглядывал за стадом. Ему и пришла мысль переименовать остров. Однажды он подошел к группе пастухов и сказал торжественно:

— Я догадался! Наша земля перестала быть землей Бессонного чудовища. Отныне она будет называться Землей теплого камня!..

И это было удивительно. Люди маленького северного племени перестали бояться чужой земли, о которой было сложено столько страшных легенд. Теперь они считали ее своей землей с прекрасным именем — Земля теплого камня.

Грел священный камень крошечными ручонками и внук Брата оленя, сын Гедды — Леон. Да, это был его внук. Пусть тот, другой Леон, не был сыном Брата оленя, зато он был сыном Сестры горностая, и этим объяснялось решительно все. Огромную силу любви своей к Сестре горностая Брат оленя теперь направил на крошечного Леона...

У Гедды появился муж. Им стал Брат орла. Она оценила его преданность и благородство. Для Брата орла сын Гедды не мог не стать его родным сыном.

И у оленей жизнь шла своим чередом. Олениха, Дочь вечера, отелилась во второй раз. Первым был бычок. И теперь оказался тоже бычок. Оба серые. Брат оленя понимал, что такой олень, каким был Сын всего сущего, появляется на свет, возможно, всего один раз в тысячу лет, и верил, что еще встретится с ним: он верил в великий дар природы — в дар вечной жизни. Брат оленя был философом и поэтом и потому являлся хранителем, кроме всего прочего, и легенды о Волшебном олене.

Сидел Брат оленя на скале, смотрел на зарю и грел в руках священный камень. Порой он дышал на него и даже прижимал к груди.

Брат оленя прижимал к сердцу частицу планеты Земля, частицу космического тела…