Довольно продолжительное время неотложные дела мешали мне удовлетворить давнее желание: уточнить свое отношение к мысли Сёрена Кьеркегора и философии экзистенциализма. Когда наконец выдалась свободная минута, я с удовольствием взялся за это, и вот что у меня получилось.

Франко-немецкий экзистенциализм всегда казался мне беспредельной глупостью, проистекающей из совершенно ошибочного истолкования кьеркегоровской мысли. Экзистенциализм — это философия, полагающая своим основателем Кьеркегора. Большей ошибки быть просто не может. Кьеркегор за всю свою жизнь не написал ни одной философской строки; совсем наоборот, всё его литературное наследие систематически и методически антифилософично. Оно отражает скандинавскую традицию антифилософского мышления, которую Кьеркегор всего лишь систематизировал в своего рода карикатуре на философский монолит. В конце жизни он с определенной гордостью вспоминал о наказе, который передал ему со смертного одра Поуль Мартин Мёллер¹: «Скажите малышу Сёрену Кьеркегору, чтобы он не брался, подобно мне, за всё сразу; пусть ограничивает себя». Этим советом он, должно быть и руководствовался, поскольку вспоминает именно его.

Еще лет восемь назад я в качестве антиметодического метода анонсировал в журнале Eristica² так называемую нейкософию³. Позже мы решили скомбинировать картезианский метод со скандинавским контрметодом, а также со всеми прочими возможными методологиями в некий синтез взаимодополняемости, который назвали ситуалогией. Эта работа находится еще в самом начале, поскольку вокруг уйма куца более насущных дел, нежели создание методов.

Со своей стороны, я попытался пройти дальше осознанно карикатурной стадии, на которой остановился Кьеркегор, чтобы установить подлинную автономию нейкософии.

И этого мне вполне хватило. Отказываясь признавать диалектическую противоположность философии и нейкософии, пытаясь совместить их друг с другом, мы лишь нейтрализуем и устраняем и нейкософию, и саму философию. Именно такое обнуленное место и представляет собой экзистенциализм. Он низводит мышление как таковое к безобидной шутке, к светскому времяпрепровождению. Каждый развлекается по-своему. Я развлекся тем, что упразднил это упразднение, и если меня спросят почему, я, к сожалению, смогу оправдать это лишь тем удовольствием, каковое доставила мне возможность немного ситуацировать «ситуацию».

Полный провал экзистенциализма проявляется в его полной неспособности сформулировать какую-либо этику; а поскольку этика представляет собой саму суть философии; отсюда вытекает общий крах философии, за исключением теоретического течения, названного определенными кругами ситуационизмом.

Мы пришли к выводу, что так называемая этика, она же осознанная мораль, — не что иное, как установление правил, необходимых для открытой игры вариаций в рамках определенного образа действия. И любой возможный образ действия в свою очередь предполагает собственные правила игры и собственную мораль. Вопрос удовольствия в подобной игре — это область эстетики. Контроль за истиной в параметрах игры — вотчина научного метода. Но все творческие игры — из-за по необходимости общего для них источника энергии — обладают некоей взаимосвязанностью в том, что касается развития игры. Если игра ничем не ограничена в наиболее простых областях, то в более сложных играх оказывается не на что играть. Именно так прикрывают некоторые игры, подчиняя поступление энергии в их область самой строгой рациональной экономии, чтобы высвободить энергию для других игр. Каждая культура обладает своей собственной системой рациональной экономии и ничем не ограниченных игр, и полагать, что можно выиграть сразу во всех таких играх, иначе говоря, смешивая их уровни важности, было бы ошибкой. Это кончится неразберихой и потерей энергии, утратой самой возможности игры. В такие моменты начинаются бессмысленные попытки экономизации и рационализации, приводящие к распаду, позволяющему запустить новый порядок. Как раз в таком кризисе мы в настоящий момент и находимся, а в США он как раз сейчас достиг более чем наглядной стадии. В подобных обстоятельствах, когда отсутствуют точные идеи, открывающие новые пути для игр, всегда проявляется тенденция к упрощению морали, отдающая предпочтение более элементарным играм. И пока всю программу не заполонят игры насилия, доминирует женская мораль, лежащая в основе самой примитивной жизненной игры человека, игры роста. Но эта игра остается возможной, лишь пока продолжают соблюдаться все ее старинные правила и даже когда никто не имеет права играть в какую-нибудь высшую игру, поскольку ей не соответствует мораль. Игроки тем самым, ведя свою игру, оказываются преступниками.

Поскольку всю сложную аппаратуру культурных игр изобрели мужчины и только они способны ее поддерживать, мужчин, сточки зрения женщин, характеризует роль ведущего игру, крупье; и тот, кто отказывается принять эту роль, обвиняется в преступной непринадлежности к человеческому роду. Обвиняют во всяческих низостях и того, кто ведет игру с целью овладения женщинами. Крапленые колоды. Он мухлюет. Угнетает, благодаря правилам, которые он якобы навязал игре. Так не наделена ли женщина моральным правом отклонять все правила и в то же время правом использовать все средства? Игра для нее всякий раз насильственна, но она все равно в нее пускается, и вина за катастрофу ложится на крупье. Он должен показать себя настоящим мужчиной и не покидать командный пост. Она, не желая ломать этот механизм, беззаботно выкачивает из него энергию. Она пытается настрополить мужчину так, чтобы всё оставалось на своем месте; чтобы можно было продолжать сеять смуту: с одной стороны, оскорблениями, с другой — параллельным требованием отказа от насилия.

В этой ситуации мужчина должен решиться и уточнить, что́ он такое в качестве человека, что́ делает его мужчиной. Предлагается богатый выбор. Он может брутально поддерживать установленный порядок. Он может дать себя приручить в качестве дамского угодника или проводника в дамки. У него есть возможность играть по маленькой в одиночку, без разбора, дожидаясь потопа. Он может предпочесть выйти из игры, чтобы замкнуться в самом себе. Но все эти возможности — возможности поражения.

Только изучив одновременно с правилами игры и их антитезу, антиправила, можно выйти из общей ситуации смешения и смуты, в которой мы сегодня находимся, создав метод осознанного и полного смешения. Но не именно ли в эту игру и играют в действительности дамы? Не означает ли это усугубить феминизацию ситуации? Нет. Таково единственно возможное решение. Не нужно больше останавливаться на ошибочных понятиях, которые норовят выдать за основополагающее определение, что́ именно называется мужчиной или женщиной. Не нужно забывать, что контригра также является игрой со своими правилами и своей моралью. И, единожды уточненные, они вступают в отношения с известными играми, Даже в созидании смешения присутствует разграничение между созданным по неспособности и созданным нарочно, благодаря специальной способности.

Я знаю, что свойственный северным народам дух публичной исповеди многих раздражает, а для некоторых и вовсе мучителен. Но пусть меня простят: я должен признаться, что люблю женщин. Они наделены для меня непреодолимой притягательностью, мне трудно обходиться без них, не мучая себя. Я с восхищением смотрю, как священники, и не они одни, обходятся без удовольствия быть рядом с женщиной. Для меня их стоицизм просто оскорбителен. Я отлично знаю, что, как и многие другие, я тот еще фрукт, что я закомплексован до зубов. У меня, не иначе, Эдип и всё прочее, как у других бывают мозоли или там рак; а может, я страдаю какой-то еще не установленной болезнью. В любом случае, нет никакого смысла делать достоянием общественности мои личные расстройства, если они не соотносятся с проблемам, которые могут встать перед другими. Но у меня такое впечатление, что я то тут, то там встречаю людей, мыкающихся с теми же самыми тр^. волнениями. Именно по этой причине те* перь, не вполне обделенный годами и опытом, я решился объяснить, как вижу вещи, Очевидно, что какой-нибудь Дон Жуан или Казанова внесли бы в то, что я рассказываю, больше блеска. И я был бы окружен восхищением и мог бы в определенной степени гордиться пережитыми приключениями и душераздирающи ми страстями, со всей их параферналией. Но мне совершенно чужда подобная гордость. Я не завоеватель и очень далек от этого.

Я люблю объективность, справедливость, свободу и, как уже признался выше, плотские удовольствия. Но всё это никак не согласуется друг с другом. Мне захотелось понять, почему же всякий раз я терплю неудачу. Вместо того чтобы счесть себя неудачником, я решил разобраться, не являемся ли, часом, неудачниками мы все, не ведет ли фатальным образом сама система нашего мышления и способ, которым нас учат объяснять и связывать наши действия, всех нас, вне зависимости от обстоятельств, к ситуации, когда ты вынужден признать, что где-то тут замешана неудача. Можно это отрицать — кроме как по отношению к самому себе. Это называется стоицизмом. Можно воображать, что нигде не прокололся. Это называется неведением. Можно в конце концов объяснить, что если что-то и обернулось неудачей, то виноваты в этом другие. Это называется быть непризнанным. То ли так, то ли этак, всё в целом представляется мне куцым одеялом: наружу торчат либо ноги, либо руки. Это и называется реальностью. Пристраиваешься, устраиваешься. Я не против, но сначала хотелось бы знать, каким боком и куда укладываешься. Четко организованный ум, каковым я всегда мечтал располагать, подсказывает, что начинать всегда следует с начала. Интересно, сколько раз я на это уже покушался? Но на сей раз всё серьезно. Я начинаю с исходного пункта всей истории и продвигаюсь со знанием дела, при полной поддержке и гарантиях наблюдаемых фактов. Я нарисую научную историю райских отношений между мужчиной и женщиной. Извольте.

Не вызывает сомнений, что ни мужчины, ни женщины не удовлетворены сегодня друг другом. Вопрос в том, объясняется ли это каким-то изначальным проклятием, обрекающим их мучить друг друга, или же разобщающие их конфликты лишь отражают переходный момент человеческой истории.

Итак, вернемся к самому началу. В самом начале имелся Рай, где в одиночку обретался мужчина. У этого Рая был только один недостаток, присущий и всем раям — земным, небесным, подземным: Адам умирал от скуки. Он плакался Господу Богу, и в один прекрасный день, пока он кемарил, тот изъял у него сверхкомплектную кость и изготовил из нее женщину для его удовольствия, развлечения и компании. Но радость длилась не долго. Пошли разборки между Евой и змеем, который вынудил Адама и Еву познать разницу между добром и злом, и Адам заметил, что Ева отнюдь не так очаровательна, как ему показалось с первого взгляда. Он попросил ее чуть приодеться, приличия ради, на что она возразила, что это, напротив, ему следовало бы скрыть уродство своего срама. Разразилась перебранка. Адам научился непослушанию, а это в любом из раев категорически запрещено. Его вышвырнули наружу. Всё это, очевидно, случилось по вине Евы — паразита, созданного из никчемной части Адама.

Великолепная история, которую придумал мужчина, чтобы доказать свое право появившегося на Земле первенца, — но это всего-навсего миф. Со школьной скамьи всем известно, что на самом деле всё было не так; и когда мужчина рассказывает сегодня эту побасенку, она вызывает смех — особенно у женщин. На него смотрят как на претенциозного идиота. Если женщина — христианка, она не смеется в открытую; напротив, поддерживает мужчину в его представлениях о праве первенства, думая об Исаве и его брате Иакове, который, руководствуясь мудрыми указаниями ушлых женщин, сумел заполучить права своего старшего брата, прикинувшись им. Очевидно, что все те, кто готов пойти на подобное жульничество, а таковых всегда можно найти среди мужчин, обязаны впоследствии поступиться частью барыша. За полученное благословение у них поколочена мошонка или какой другой орган. Но женщинам выгодно убеждать мужчин, что должно́ предпочитать того, кто делает вид, будто первый, тому, кто является первым на самом деле. С этого момента, чтобы понравиться женщинам, нужно не быть ничем, но притворяться всем.

Имеется немало разных райских историй. Даже у иудеев их было две. Почему все рекорды популярности побила именно эта? Потому что власть может основываться только на праве первородства. Вот почему этот миф был так специально подогнан. Но действительно важное значение он приобрел лишь с того момента, когда стал основой для христианства.

С христианством прежний порядок вещей оказался перевернут. Последний должен быть первым, а первый последним. Всему строю было приказано повернуть кругом и построиться в обратном порядке. Господин был назван слугой, а раб господином, явившийся последним стал зваться первым, вершиной эволюции. Началась эра прогресса, и внезапно Ева, как отпрыск Адама, оказалась на самой вершине человеческой иерархии. Разумеется, пройдошливые мужчины, дабы сохранить свое место на вершине, перерядились в женщин, пообещав при этом служить правому делу и отказаться от всех властных полномочий, основанных на принадлежности к мужскому полу. Само собой, Ева была готова принять райскую историю в христианской версии, низведшей Адама на нижнюю ступень эволюционного пути к совершенству. Она впряглась в работу по избавлению мужчины от его животных, грубых, бесчувственных манер, низменных инстинктов, чтобы превратить это грубое низкопробное существо в благородного, изысканного человека, свободного от разрушительных низменных наклонностей. И всё это под ее ненавязчивым, возвышенным руководством, следуя урокам любви и братства, галантности и учтивости. Общество стало теологическим. Для всех была установлена цель жизни. Подобная комедия раздражала некоторых мужчин. Они бежали подальше от цивилизации, дабы скрыть свой стыд в пустыне. Были и такие, что сообща уходили в монастыри и вели там сугубо интеллектуальную жизнь, совершенно непричастную всей этой истории. Но их быстро прибрали к рукам. Им предоставили выбор: либо их убьют, либо, как пчел, будут время от времени лишать того, что они произвели. И в конце концов они предпочли вести нищенскую жизнь, ничего более не делая.

Пришедшего первым первого и обслуживают. В этом могут быть свои преимущества, но подчас лучше быть тем, кто смеется последним. Адам несколько поспешил со своей историей происхождения. Теперь он очутился на коленях перед женщиной, и вдобавок девственницей, с сыном на руках, которому суждено было оказаться принесенным в жертву, быть распятым на кресте как преступник — прекрасная модель жизненного пути мужчины! А сверх того, тут же, под боком, и слегка сбитый с толку папаша Иосиф. В нем, бедолаге, не осталось уже ничего от патриарха, одна лишь обязанность принять чудесное отцовство кого-то другого. Для женщины — сплошная лафа. Ей больше не было нужды любить своего мужа. Она была даже обязана посвятить всю свою «любовь» истинному божественному отцу, который не вмешивался в ее дела, не тиранил и к тому же на самом деле не существовал. Ему, короче говоря, она могла посвятить себя от всего сердца — по крайней мере, с виду. К тому же, если всё это становилось слишком абстрактным, на Земле имелись и запасные, наместники божественного отца, которые, следуя по пути святого Петра готовы были посостязаться с ним в том, что касается измены. Образовался целый синдикат в этом роде под названием Церковь, но, помимо того, хватало и конкуренции со стороны неорганизованных элементов, Такая конкуренция, объявленная незаконной и еретической, особенно развилась в Провансе, что, из соображений порядка и дисциплины, потребовало организовать крестовый поход, дабы всё это заживо выжечь. Что и было сделано к всеобщему удовлетворению — за исключением влюбленных, для которых этот уголок на Земле стал святой землей, и поныне возделываемой под именем романтизма.

Средние века стали для женщин раем. У которого был только один недостаток, присущий и всем остальным раям: Ева умирала от скуки. Она избавилась от тирании мужа, послав его работать, а работой его было прореживать ряды варваров-мусульман — слишком умных и образованных, чтобы втянуться в подобную игру, сарацинов. Мы оказываемся тут в самых что ни на есть благородных кругах: нам предстоит изучить верховенство. Присмотримся поближе.

Пока что доблестные дворяне, принеся обет Богу и верности его делу, позволяли арабам прореживать и свои ряды, поскольку те умели защищаться, история Исава и Иакова принимала новый оборот. Иакова теперь звали Трубадуром, крутым любовником, слишком ушлым, чтобы подвергать себя в безвестных местах бесполезным опасностям, тоща как в надежном месте маячили сладостные и чудесные победы. Подобный типаж существует во все эпохи, даже в наши дни, но в ту пору он стал настоящим героем. Он днем и ночью выдавал на-гора свои поэмы, он достиг совершенства в рыцарских дуэлях, и вполне понятно, почему рыцари, которые в это время ходили на рысях по пустыням закованными в железо, постепенно пришли к выводу, что там слишком жарко. Тем паче что наиболее умные из них, изголодавшись по крупицам интеллектуальной жизни, были вынуждены искать наставлений у своих врагов, которых в принципе им следовало презирать. Предприятие начинало рушиться во всю прыть.

Христиане опробовали было крестовые междусобойчики. Победа здесь давалась куда легче, но это лишь усугубляло катавасию. Начали задумываться, не преувеличена ли слегка невинность Девы и Церкви. Начали присматриваться к поведению средневековых королев, а заодно и пап, и испытали легкое отвращение к тем, кто велся на всю эту бутафорию. Изобрели, чтобы слегка подлатать фиаско, гуманизм.

Гуманизм — забавный выблядок. Он удержал на плаву иудейскую версию райской истории в качестве социальной и духовной истины, истины абсолютной, неоспоримой. Он сохранил средневековый идеал женского и гражданского духа, доказывая, однако, что самим женщинам его недостает и только мужчина способен по-настоящему его сподобиться.

Тем самым произошло то, что происходит всякий раз, когда вид, занявший главенствующее положение, не выполняет свою верховную функцию. Он обречен: на него смотрят как на паразита. И к женщинам стали относиться как к паразитам. Оказалось, что мужчина вовсе не знает женщину. Всё то, что на протяжении веков он наговорил о ее красоте, утонченности, доброте и страстности, было лишь проекцией его собственной души вовне. Если хочешь узнать правду о женском духе, нужно слушать только самих женщин, а то, что они говорили, было не слишком на руку мифу об их божественном превосходстве. Святая Дева заметно подрастеряла свое обаяние.

Северяне, которые на протяжении всего Средневековья спали и видели, как бы отвоевать себе право на господство, естественно, воспользовались случаем, развязав протестную войну: она, думалось им, поправит их дела, вернет на патриарший трон.

Их ярость в основном вызывал тот факт, что все крупные — и мало-мальски умные — обольстители, а в таких недостатка не было, предпочитали оставаться под защитой Церкви — эгида которой, благодаря гарантированному безбрачию, снимала всякую потребность в наследовании и поддержке. Все мужчины норовили влиться в Церковь, чтобы их подобающим образом любили женщины. Что возмущало мужей.

Хворь гуманизма проистекает из базисной установки ветхозаветной райской истории: мужчина, и тем паче общество, не является естественным отпочкованием природы; в человеческом коллективе нет ничего естественного, и, наряду со всем остальным, женщина тоже является продуктом, выработанным цивилизацией. Эту вздорную установку, согласно которой может существовать нечто вполне определенное, что можно назвать естественным в сравнении с чем-то другим, что из-за этого должно стать сверх- или внеестественным, разоблачил в прошлом веке великий шведский поэт К. Ю. Л. Альмквист⁴, в жалком образе Раскольникова окарикатуренный Достоевским. Эта гуманистическая установка, порождающая абсолютное разграничение между человеком и животным, проистекает из потребности древних греков отыскать причину, способную оправдать их главенствование над рабами. Тот, кто в наши дни основывает свою мысль на таком искусственном разграничении, всего лишь пытается оправдаться за место, доступное сегодня большей части человечества; стремится возвыситься над жизнью, призывая к одностороннему переходу, окрещенному красивым и смехотворным словом «трансцендентность». Город естественен ровно в той же степени, как и лес или пчелиные соты. Человеческое общество по природе ничем не отличается от общества животных. Если одно из них неестественно, то неестественно и другое. Если наша естественная история должна иметь хоть малейшее разумное основание, она автоматически подразумевает естественную историю человека, искусства, богов, всего на свете. При желании можно представить всю историю, не привлекая никаких ценностных шкал. Для этого потребуется полностью проигнорировать динамику видов, сведя их бытие к простым пространственным представлениям о теле. Так и поступают, сводя настоящее к мгновению, а реальность к чисто пространственной концепции, как сделал Декарт, но при этом исключаются любые возможности обсуждения начал и концов чего бы то ни было. Королева Швеции Кристина увидел а эту опасность, когда зазвала в Стокгольм Декарта. Но в тот момент, когда она обнаружила, что он не в состоянии снабдить ее шкалами социальных и иерархических ценностей, ему уже пришел конец. Ей, впрочем, тоже.

Мы не можем установить ступени лестницы всего живого, от низшей до высшей жизни, смешать их с человеческой жизнью, а потом внезапно пояснить, что человек вовсе не является естественным отпочкованием природы, что это чисто историческое представление. Отсюда вытекает полная нелепица, что, мол, вся иерархия видов — не более чем историческое представление. Можно отказать в какой бы то ни было важности историческим представлениям и вообще истории. Можно сказать, что история смешивается с мифологией. Но не надо смешивать миф с уловлением какого-то смысла. Смысл имманентен объекту. Он открывается сознанию в живом переживании, тогда как миф представляет собой «трансцендентное» представление, ускользающее от всякого осознания. Сорель⁵, Розенберг⁶, Хайдеггер и Сартр со всё меньшим успехом пытались реабилитировать эту так называемую неконтролируемую трансцендентность. Теперь к этому подключились и женщины.

Гуманисты-алхимики пытались объяснить природный порядок своего рода химическим антагонизмом между мужским и женским началами, надеясь создать гермафродический синтез чистой человечности («гуманности»), найти гомофильское начало универсума в его идеальной андрогинности, я ухожу от всех подобных спекуляций, столь дорогих такому символисту, как К. Г. Юнг, чтобы с себе исполненную смысла картину естественной истории, основываясь исключительно на данных, подтверждаемых наблюдениями, которые доступны любому способному наблюдать. Это не более чем набросок. Каждый может его расширить, включить, если это ему интересно, еще тысячи переменных. Я ограничиваюсь самыми элементарными, общеизвестными данными. Алхимики в своих спекулятивных ухищрениях пытались заменить антропоцентрическую картину мира Средних веков, обрушенную с легкой руки Галилея, гомоцентрической вселенной, основание которой надеялись обрести в микрокосме. Это заблуждение и сегодня остается связано с определенными физическими представлениями. Данные естественной истории не могут, однако, принимать во внимание геометризованные чаяния подобного подхода.

Невзгоды, навлеченные на мужчину его обоснованным в Ветхом Завете первенством, оказываются связанными с прогрессистскими представлениями христианства, которое обожает последнего пришедшего и пускается в пророческие перспективы, и это наводило на размышления. Как выбраться из столь затруднительного положения? Похоже, что особенно близко к сердцу приняли эту проблему англичане, каковые и предоставляют нам сегодня удачное решение, неоспоримым и наглядным образом доказывающее, что Ева древнее Адама. Женский пол — пол изначальный. Мужчина вновь становится властителем всех видов, господином творения, последним словом в прославленном поступательном шествии родов и видов. Сначала Дарвину удалось определить эволюционную цепочку, связав человека с другие низшим видом, обезьянами. Было показано, что предоставленная человеку свобода обеспечивается свободными и ничем не обусловленными энергиями берущими свое начало в любой, даже малейшей зависимости от биологических потребности и это делает человека обладателем огромного капитала агрессивных, нахрапистых энергий, который он волен расходовать по своему капризу.

В нем нет ни малейшей воли к власти, поскольку его власть как раз и кроется в его собственной воле, в его свободе выбора. До него та же ситуация складывалась и в отношении других видов. В какую-то эпоху доминировал, например, растительный мир. После чего на господствующие роли вышли животные разных видов, чтобы в дальнейшем их обратили в рабство, как уже было сказано, паразиты, добившиеся верховенства благодаря своей способности не рубить сук, на котором они обосновались. Воля к власти возрастает по мере того, как спускаешься по эволюционному древу, в то время как эта новая способность возрастает по мере подъема. В качестве потенциала воля к власти должна была быть включена в клетку бактерии. И власть эта всё больше и больше кинетизируется.

Но эта славная победа человека чревата немалыми разочарованиями и нежелательными последствиями. Если отказаться от любой системы отсчета, подразумевающей существование естественной иерархии ценностей, например иерархии эволюционной, и наделить при этом ценностями человека, то либо оные не должны оказывать никакого воздействия на материю, либо подразумевается некий источник божественной, религиозной энергии. Научные опыты не выявили ни малейшего намека на такой источник божественной — и даже духовной — энергии. Тем самым мы, к несчастью, обречены основываться на представлении о постоянстве энергии внутри живых существ, энергии, которая обязана своей изменчивостью в слывущих высшими видах более строгой экономии в рамках каждой биологической функции. Что и является основой той особой ситуации, в которой находятся в человеческом обществе самцы и которая собственно и стала предметом данного очерка.

Расчет тут проще простого. Чем больше экономишь вкладываемую в тот или иной орган энергию, тем более неустойчивым и лишенным ресурсов, способных обеспечить его стойкость, он становится. Чем ниже спускаешься по лестнице видов, тем более стойкими они становятся и тем полнее их внутренняя сложность подменяется числом попавших в квоту существ. Когда вид приближается к пределу своей комплексной функциональности, он, если это доминирующий вид, начинает расширяться, и чем больше он расширяется, тем больше теряет свою ценность, превращаясь в массу, в количество. Но этот рост отнюдь не является ростом силы. Это, напротив, ослабление, инерция.

Итак, мы обязаны констатировать, что Ева, будучи первой, наделена большей жизненной силой, большей сопротивляемостью и стойкостью к износу, нежели Адам. Многочисленные эксперименты доказали в последнее время, что так оно и есть. Противопоставить этому мужчина может только свою свободу, которую всё более и более сковывает обязательное поведение, то, что называют обычаями и что навязывается ему образованием. Так и выходит, что мужчина утверждается как мужчина через пробелы в образовании. И тогда он по полному праву становится самим собой, нежелательным паразитом, хрупким гибридом, вцепившимся в социальное тело или из этого тела исторгнутым.

Общество обычно настроено против мужчин — авантюристов, мошенников, воров, спекулянтов... Я же, будучи художником и творцом, соединяю в себе их всех. Я — оскорбление закона, который по необходимости, по самой своей природе должен исключать и наказывать всё непредвиденное. Но имеется четкая оппозиция между художественным созиданием и созданием событий, присутствий чисто исторических и случайных. Согласовать справедливость со свободой можно только путем устранения личностного момента в пользу того единообразия момента социального, который называется порабощением модой. Ну а мода, конечно, женщина, это не мужчина. Социалистический экзистенциализм — просто-напросто философия, призванная оправдать светскость и моду, Я всемерно ценю его как возможность, но ненавижу в качестве долга, особенно когда он приобретает характер некоей морали, каковая позволяет посадить в тюрьму того, кто одевается не так, как другие, будь то в духе новой моды или ей вопреки. Развитие моды — это такой своеособый прогресс. Искусство в Соединенных Штатах покончило с собой в тот момент, когда подало себя как моду, модерновость. Всё равно что представить обезьяну в качестве виртуальной модели социальной жизни.

Пора уже нам уточнить, что именно отличает человека от животного. Тот, кто способен озвереть от скуки или, что то же самое, просто томиться без дела, являет собой человеческое животное. Противоположностью скуки служит заинтересованность. Человек отличается от животного своей способностью проявлять интерес и преследовать интересы, их интериоризировать, обустраивать, как интерьер, дистанцию между собой и другими. Но стало обвинением, если кто-то что-то делает в своих интересах. Причина в том, что многие напрочь лишены личных интересов: когда они встречают интересных людей, они делают это, не интересуясь ими, безучастно. Они интересуются только тем, в чем, собственно интересы, выгода другого, чтобы себе ее присвоить или, если это невозможно, ее своими действиями уничтожить. Тут-то и гнездится духовный паразитизм. Требуется, чтобы интересующийся интересовался теми, кто ничуть не интересен, — и те, естественно называют это хорошим тоном. Здесь, как и всюду, они не отдают себе отчета в том, что необходима взаимность всех интересов, которые тогда можно назвать общими. Человек без собственного интереса получает в общении с заинтересованным человеком немалое количество преимуществ, в то время как обратное никогда не имеет места. Тем самым налицо очевидная эксплуатация. Самая большая глупость, однако, состоит в том, чтобы претендовать на заинтересованность, когда ее нет и в помине, и интересоваться единственно преимуществами, которые сулит социальная ситуация, если тебя сочтут заинтересованным. Интерес проявляется как любопытство, и здесь кроется решительный шаг, разделяющий критическую глупость, основанную на неведении (желание уничтожить то что не можешь понять),от критического духа, каковой есть наблюдение за интересами других и разумный к ним комментарий. Разумность, как и глупость, проявляется в использовании свободного времени. Они обе помещаются между нехваткой времени и приятным времяпрепровождением.

Бернард Шоу пишет, что «белый американец задвигает негра на роль чистильщика обуви, после чего заключает, что только для чистки обуви негр и годится». Немало людей полагают, что речь здесь идет о ситуации неполноценности. Позанимавшись в свое время вместе с Кристианом Дотремоном⁷ этой работой в Брюсселе и прочитав, что каждый миллионер, если хочет, чтобы его оценили в Соединенных Штатах, должен сделать свой первый шаг как чистильщик обуви, я не способен усмотреть здесь связь с неполноценностью. С подобной работой можно за небольшое время обеспечить себя едой и куревом и совершенно свободно располагать остальным временем, делая то, что хочешь. И посему я, в качестве недурного решения, горячо рекомендую одухотворенным, испытывающим подлинное удовольствие от проживаемой жизни людям чистить обувь.

Чему служит представление о превосходстве и неполноценности? В былые времена все в моей семье упрекали меня, что я предпочитаю зарабатывать на жизнь, моя в Париже клозеты, а не работая школьным учителем. И если по случайности какой-то негр не смог потратить достаточно времени, чтобы стать миллионером, потому что у него были куда более важные дела, разве существует какое-то объективное — или даже человеческое правило, которое позволяет определить это как «ситуацию неполноценности»? Как установить «первый, второй, третий, четвертый и т. д.» ранг? Единственно через порядок чисел. Это чистая задача расчета, и, что делает ситуацию еще более несуразной, счет можно наудачу начинать где попало. Первым назвать кого угодно, да хоть чистильщика обуви (....; ..... например).

Если шкалы установленных ценностей принимают на основе социальных вычислений то тем самым их и поддерживают; а если поддерживают, то потому, что получают от этого выгоду. Если кто-то соглашается считаться вторым, то потому, что это сулит какие-то преимущества в сравнении с первым. Тот, кто эксплуатирует другого, кто социально осужден как эксплуататор, может придать себе ложную нравственность, верша-де своего рода справедливость. Классический прием. Что недопустимо во всей этой машинерии, так это идеализация иерархии путем одностороннего приложения идеи трансцендентности. Сейчас видно, как эту идеализацию используют власти в Советском Союзе, чтобы помешать художникам и интеллигенции зарабатывать себе на хлеб, чистя обувь или подметая улицы Москвы: когда у них есть дипломы, тех, кто не принимают своего «высокого положения», отправляют на несколько лет в тюрьму. Чем более ты способен успешно заниматься делами других, тем больше тебя ценят, это понятно; но, если в то же время ты больше не можешь позволить себе преследовать свои собственные интересы, тебя тем более стоит рассматривать как жертву или альтруиста. Это и есть «высокое положение»? Начинаешь в этом сомневаться.

Говорят, что субъект полагает себя, лишь противополагаясь: он намеревается утвердиться как нечто существенное и выстроить Другое несущественным, объектом. И добавляют: почему женщины не оспаривают мужское верховенство? Ни один субъект не полагает себя изначально и произвольно как нечто несущественное. Отнюдь не Другой, определяя себя как Другого, определяет Такого. Наоборот, он полагается в качестве Другого Тем, кто полагает себя Таким. Евреи оказываются «другими» для антисемита.

Это женское непротивление четко объясняет разницу с мужским подходом. Согласие, способное установиться между мужчинами, никогда бывает стихийным. Это всегда их рассудочное согласие, превозмогающее естественную враждебность между ними. Соглашаешься с тем, что твои друзья признают тебя несущественным, чтобы, со своей стороны, выстроить их несущественными, Другими. Соглашаешься быть Другим в глазах Других. Принимаешь исключительный характер отношений, сохраняя их дистанцию. Такой, потому что социально согласен быть Другим. Субъективно существен как индивид, поскольку согласен быть социально несущественным. Та же самая процедура может производиться и социальной группой, как, например, в случае евреев. Этот народ — систематически Другой и несуществен кроме как для самого себя. В этом он чрезвычайно похож на датчан. Во время оккупации Дании, когда евреев эвакуировали в Швецию, оказалось, что в Ольборге о существовании еврейской общины напоминают только синагога и кладбище, все остальные совершенно исчезли, растворились за восемьдесят пять лет⁸ в местном населении. Во всем городе никто не знал ни одного еврея. Присутствие Другого в Дании допускается только как индивида, и в качестве человека каждый оказывается другим по отношению к Такому. Поэтому ищут не какое-то другое искусство, а другого художника. Из-за чего искусство само по себе часто не имеет другого измерения, так как по не совсем чистой случайности исключение подтверждает правило. Исключительное стремится подтвердиться в нормальном, в то время как обычное стремится подтвердиться в исключительном. Для женщины, которая всегда прежде всего озабочена тем, чтобы иметь значение, непостижимо, что мужчина, ради способности что-то означать, всячески избегает оказаться означенным и особенно быть высшим. Всеохватность Такого — это тирания, а слово «тирания» восходит к диктатуре этрусского матриархата⁹ и позже употреблялось в Греции для обозначения мужского деспотизма. Только благодаря своей возможности стать исключением из правила мужчина становится креативен, и становится он таковым, преобразуя правила. Но можно и ни во что не ставить правила и не быть при этом креативным.

Разграничение между Таким и Другим не обязательно подразумевает, что Такой является первым, а Другой — вторым, за исключением лингвистического скандинавского случая, в котором имеется одно и то же слово для обеих позиций.

Естественная история начинается с Рая. Ева в нем совсем одна. Она милостиво господствует над миром. Никаких следов Адама. Она сполна отправляет свою волю к власти. Синтез совершенен. Слишком многочисленные минералы эксплуатируются растениями, а слишком многочисленные растения эксплуатируются животными, которых, в свою очередь, эксплуатируют редкие хищники, издыхая, возвращающиеся в минеральное состояние. Круговорот гармоничен, он покоится на праве сильного. Ева, по правде говоря, никакая не женщина. Она — дева-мать, magna mater, апофеоз самодостаточности. Она оплодотворяет самое себя, побивая все рекорды плодородия. Она — синтез своего вида, монистическое всемогущество. Священная медуза.

Когда ученым наконец удалось открыть эту совершенно самодостаточную Еву, они начали задаваться вопросом, не был ли Адам даже на высших стадиях эволюционной лестницы, совершенно бесполезным для Евы паразитом, и в результате пришли к неоспоримому заключению, что Адам, даже на стадии человеческих существ, абсолютно не обязателен для размножения. Самозачатие вполне возможно для девственницы и время от времени происходит. Сколько бедных девушек было замучено, невинных, в отместку за плотские удовольствия, коих не было и в помине? Даже история Девы Марии в научном свете предстает достаточно вероятной, без чуда, освобожденной от всякой мистики.

История начинается с того, что всем владеет Ева. Она ничего не может выиграть, но может всё проиграть. И становится понятно, что ей даже во сне не могло прийти в голову родить в одиночку мальчика. Он может появиться на свет только стараниями Адама. Поэтому все дети матерей-девственниц с необходимостью оказываются девочками. Было много споров касательно эротического поведения Иисуса. В свете науки здесь возможно одно и только одно решение: это была замаскированная самка. И в современных храмах готовы воспринять эту потрясающую версию. Виднейшие протестанты Соединенных Штатов уже всерьез стремятся исправить ошибку, совершенную во времена Реформации, когда деву Марию выставили за дверь. Ее начинают возвращать на место.

Прояснение касательно двойственного характера самки как женщины или девы-матери, который позволяет женщинам по собственному желанию быть женщиной или не быть, но придает этой перемене отчетливый характер, было получено достаточно неожиданно — главным образом благодаря углубленному изучению андрогинного поведения женских особей вши. В настоящий момент единственным упованием на статус высшего существа с самочьей стороны в основном признается ностальгия по утраченному Раю. Утверждается даже, что с помощью психоанализа можно излечи феминистическую тенденцию к возвращению в естественное состояние богини-матери. Но чтобы вполне уразуметь совершенную законность подобного демарша нужно сначала поведать печальную историю превращения самовластной матери в женщину, превращения, обусловленного той узурпацией власти, которую повлекло за собой несвоевременное появление Адама.

Если всё же попытаться увидеть в первом Адаме божественный образ, следует признать, что он донельзя примитивен. Возможно, что в перспективе развития это даже имеет свой смысл, поскольку юный Адам, за вычетом органов размножения, полностью следует женской модели. Он — всего лишь какой-то сопляк, дурная копия Евы, да к тому же беспомощен и ленив до такой степени, что она должна кормить его и носить на закорках, как святой Христофор младенца Иисуса. И что при этом она себе представляет? Что, быть может, в один прекрасный день он в виде компенсации начнет носить ее на руках? Какая фатальная ошибка! Он, как бы там ни было, благодаря хорошему здоровью и крепкому телосложению Евы, гаранта его обильного пропитания, живет на широкую ногу. Тут то для Евы и начинаются неприятности. Возможно, ее беззаботность можно объяснить, но ни в коем случае не оправдать. Это непоправимо. И упрекать, что позволила дармоеду жировать за свой счет, она должна только саму себя.

Надо признать, что с самого начала Еве не так-то просто догадаться, во что она впуталась со своей идеей и что, собственно, выкармливает у своего очага, руководствуясь материнским инстинктом. Так всё и будет тянуться, вероятно, миллионы лет, прежде чем Адам сподобится проявить свой истинный характер. И будет уже слишком поздно поворачивать назад.

Поначалу всё выглядит вполне здраво и резонно. Он оплодотворяет ее яйца и берется за это с тщанием и деликатностью. Ей уже нет надобности выдавать на-гора столько же яиц, как в те времена, когда приходилось улаживать дела в одиночку, пуская при этом остальное на самотек. Ко всему прочему, экономия становится более экономной из-за того, что Ева по завершении его работы повторно использует всё вложенное в Адама питание. Следуя закону сильного, набрасывается на него и высасывает кровь, внутренности, мозг и т. п. Всё поглощается и потребляется, за вычетом кой-какой шелухи. Эта незначительная вамп-интрижка донельзя возбуждает Еву. То, как он извивается и с трогательной беспомощностью протестует, пытаясь остаться Другим и не вернуться к Такому, наполняет ее спокойной сентиментальной радостью.

По мере того как крепнет домашняя экономика, ему достается всё больше еды, так что Адам становится крупнее и сильнее. Это вызывает у Евы вполне понятную материнскую гордость, что, вероятно, и сыграло с ней злую шутку. Она, в общем-то, рассматривает его рост со своего рода радостью собственника. К этому добавляется ее ненасытная любовь, которая увеличивает ценность ее бессчетных побед. Ее, не иначе, подчиняет себе определенная жадность, ослепляя перед лицом опасности. Она не замечает, что бездельник, коему не нужно особо вкалывать для размножения, да ив остальном тоже, следует той же модели, что и сама Ева, норовя сэкономить свои ресурсы энергии и агрессивности, которые в один прекрасный день позволят ему выжить в акте любви, чтобы потом развернуть свои силы уже себе на удовольствие. Таким образом, целью, ради которой Адам всё более совершенствуется в схватках всякого рода, становится возможность сохранить жизнь в эротической стычке.

Уже просто поэтому любовная борьба делается всё более жестокой, но это односторонняя борьба. Ева не без основания упрекает Адама в коварстве, когда тот упорствует, никак не поддаваясь. Она будет бросаться на него со всей той стихийной и неуемной искренностью своего благоразумия и справедливости, что столь очаровательным образом характеризует ее пол. Для нее источник зла — в выживании козла. Это ясно и очевидно. Если она выигрывает, кое-что в тарелку перепадет всем на свете. Смертельная борьба любви всё более и более превращается в искусство. На стадии скорпионов эта борьба принимает характер смертельного танца, который длится часами, пока она не положит его на лопатки. Под именем тарантеллы этот танец дошел и до наших дней. Женщина обожает его, потому что с ним у нее связаны определенные воспоминания. На стадии богомолов она становится богомольной.

Адама эта ситуация смущает куда больше. Есть пределы тому, что он может себе позволить, когда Ева начинает безжалостно на него набрасываться. Он не может дать отпор с тем же стихийным буйством. Все те, кто попытался так поступить, вышли в тираж: что станется с ними, если они раздавят ту, что должна печься о детишках? В туже минуту падут и они, всё будет кончено. За попытку провернуть этот номер они будут дисквалифицированы, окажутся вне игры. Война для Адама — это не возможность раздавить гадину. Не, как для Евы, тотальная война. Это тонкая, справедливая борьба. Он не имеет права выиграть. У него остается лишь возможность не проиграть, только и всего. То, что для Евы является игрой, в которой она, кажется, не может ничего потерять, но может всё выиграть, для Адама не в пример серьезнее: тут он может потерять всё, а выиграть ему вроде бы нечего, по крайней мере в отношениях с Евой. Именно в этой борьбе Адам научится выверять точную середину между слишком и недостаточно. В дальнейшем этой способностью изрядно злоупотребляли, пытаясь углядеть в ней единственную цель своей мужественности, хотя речь шла просто-напросто о первичной потребности, ставшей отправной точкой в развитии своей свободы.

Изгнание из Рая приспевает в тот день, когда Ева уже недостаточно сильна и коварна, чтобы убить Адама после так называемого любовного акта. Она вынуждена оставить его в живых. И она подчиняется. Это подчинение подчеркивается тем странным фактом, что она делает вид, будто усвоила урок, почти всякий раз, когда ерепенится и получает взбучку. Спрашивается, как и почему возымел место подобный эффект? Быть может, путем естественного отбора? В любом случае примечательно, что сдержанная агрессия Адама по отношению к Еве, как правило, делает ее покорной и пресекает потуги к восстанию. Именно из-за этого, из-за своей покорности, Ева полностью превращается в женщину. Чем сильнее она сомневается, что продолжает оставаться женщиной, и хочет в этом увериться тем охотнее ищет столкновения, дабы оказаться наказанной. Такова защита, к которой женщина по своей женской воле прибегает против возвращения в Рай, если, напротив, не стремится напрямик туда вернуться. Тут весь диапазон.

Если женщина объясняет, что даже во сне женщине не под силу истребить самцов, психоанализ тут же усматривает в этом выраженное в негативной форме признание в глубинном желании. Психоаналитик К. Г. Юнг высоко ценим за то, что среди глубинных подсознательных позывов к действию выявил у людского рода так называемые архетипы. Причем некоторые из них восходят к эпохе между зачатием и рождением индивида, когда он проходит через все стадии эволюции животных. В процессе нашего осознания, который придает истокам некоторых мыслей и повадок женщины и мужчины точное, а не символически-абстрактное значение, наблюдение за упомянутыми стадиями эволюции приобретает особую важность из-за сцепления их последствий. Именно по причине неминуемых последствий единожды сделанного выбора мужчины во все времена придавали огромное значение началу чего бы то ни было. Хорошо начать — наполовину закончить. Самое язвительное в различных мифологиях, что в них по большей части наблюдаются одни и те же соображения; они обнаруживаются даже в современных естественных науках, разве что расширяющих общую панораму. Различается же в большинстве случаев лишь интерпретация собранных фактов, с удивительной точностью преследующая субъективные интересы.

История показывает, что ностальгия женщины по своему утраченному раю богини-матери постоянно пыталась найти себе выход в тех или иных притязаниях. В Малой Азии и Средиземноморье несколько тысячелетий назад в некоторых сообществах, как гласят мифы, обычай требовал, чтобы мужчина почитал за честь выложить на стол, прежде чем покинуть коллективные празднества оплодотворения, свои отчекрыженные тестикулы. Это рассматривалось как акт героизма. И кончилось, однако, плохо. В один прекрасный день кого-то из них в решающий момент вдруг охватила паника из разряда тех, что психоаналитики называют страхом кастрации. Предательски смалодушничав, он отказался явить себя по-настоящему мужественным и бесстрашным. Что оказалось заразительным, и Рай в очередной раз был уведен у Евы из-под носа. Сегодня мы в развитых странах стали гуманистами и обходимся инъекциями феминизирующих гормонов. Ритуальные церемонии заменяет научная квалификация.

Никто не мечтает истребить «мужчин». Но кажется, что этот вопрос четко и ясно не разрешить, если не уточнить, что же собственно понимается под этим словом, о «мужчине» говорится или о евнухе. Анкета в Соединенных Штатах показывает, что единственное, чего все жены единогласно требуют от своих мужей, это полный контроль за их мошной — естественно, в сугубо монетарном смысле. До чего удивительна эта цивилизация денежных евнухов.

Церковь и женщины любят похваляться, что это они своим благим примером и прекрасным галантным образованием привили варвару-мужчине дух благородства, доброты и сострадания. Естественная история преподносит нам куда более логичный источник подобного положения вещей, а история поведения средневековых королев, пап и папесс учит нас, что сей романтический образ несколько приглажен.

Рыцарский дух Адама, как мы уже видели, восходит к эпохе, когда он был обязан сохранять Еву в живых и в годном состоянии — и в то же время должен был втемяшить ей в голову, что, само собой, не стоит впредь пытаться его убить. Именно по причине этого необходимого для его существования занятия у Евы и накопилась совершенно оправданная злоба в отношении сего нахального пришлеца. Что для нее неестественно. Теперь она должна, более или менее помалкивая, скрытничать, хитрить, ненавидеть и бояться, делать ставку на тщеславие и слабость Адама, его ослаблять, поднимать на смех, разыгрывать и обыгрывать, по возможности манипулируя им при помощи шантажа, кокетства, героических улыбок и трогательных слез, чтобы несколько отомстить за свое унижение. Она более не свободна в своей игре. Но остается уйма возможных уловок.

Прежде всего между Адамами не возникает стихийной солидарности, подобной сговору между Евами. Они не способны отождествить себя друг с другом, напротив, их компетентность в борьбе, коль скоро Ева сдулась, требует дальнейшего поля приложения, и они развлекаются тем, что набрасываются друг на друга. Потасовка забавляет их как игра. Ева необходима и незаменима. Но не Адам. Его всегда слишком. Так что имеется выбор, и его можно реализовать, если удастся побудить их убивать друг друга, притворившись, будто предпочитаешь сильнейшего. Здесь мы присутствуем при первых шагах расовой борьбы. Такого рода рыцарские турниры особенно развиваются в эпоху тюленей и оленей. Но я слышал, как одна негритянка объясняла на американском телевидении, что борьба между белыми и черными мужчинами немедленно прекратилась бы, если бы белым женщинам не давали подзуживать стороны в ссорах. Именно женщины направляют вендетты в ирландских сагах и на Сицилии. Адама не интересуют цвета, разве что как желательная гамма в его добротно укомплектованном гареме. Говорят, что он по духу полигамен. Но если бы он мог, он не отпустил бы ни одну. Ева, напротив, обожает перемены. Ее верность всегда более или менее абсолютна и сосредоточена на сиюминутной страсти. С Адамом ее не связывает никакая жизненная необходимость. Она находит, что деньги играют очистительную роль, упраздняя борьбу полов. Она глубоко проституирована самим присутствием Адама, поскольку не может обладать им целиком. Единственная разница между теми, кто продает себя проституируясь, и теми, кто продает себя брачуясь, состоит в стоимости и длительности контракта. Это просто формула. Остаешься свободнее, обслуживая анонимную сообщность. Проституция — это экономическая система, которая позволяет наделить всеми правами непосредственно пристающего и ничем, кроме неправоты, отсутствующего. Что устраняет любую озабоченность прошлым и будущим. Существует только настоящее; его присутствие постоянно и воплощено в личности Евы. Она и есть настоящее, самое существенное существование, перед которым Другой, чтобы продолжить существовать, должен предстать в качестве клиента.

Чтобы обеспечить себе более выигрышное положение в любовной борьбе, Адам не колеблясь внедряется в стан врага. Тут унижение Евы достигает своего апогея. Когда ему нужно оплодотворить уже отложенные Евой яйца, он слегка уязвим для ее атак; в один прекрасный день, когда он видит, что она готова отправиться на боковую, он наскакивает на нее, опрокидывает, пыряет, как говорится, ножом. Берет ее силой. Она может протестовать, извиваться, всё, что угодно. Адам находит это беспомощное восстание весьма трогательным, его наполняет спокойная сентиментальная радость. Он ее поимел. Он в нее проник, и она должна снести и это. За миллионы лет вошло в обычай, что Еву нужно насиловать. Весь ее физический строй приспособился к получению удара, и тот по мере развития стал даже приносить ей своего рода облегчение.

Но обязательно наступает момент, когда ей удается удержать его на расстоянии. У него нет права, кроме как в нужные моменты, а эти моменты зависят исключительно от Евы. Когда она хочет малышей, он может идти напролом. Но вне этого — ничего. Таким образом, большую часть времени она пребывает в покое. То есть она не дает себя насиловать как попало, она начинает насилие провоцировать.

Но тут приходит обезьяна, и всё меняется. Он совершенно чокнутый. Он хочет всё время. Он начинает вожжаться с нею днями напролет. Он эстет. Любовь уже не просто обязательство. Она становится игрой, искусством, и мужчина тоже пускается во все тяжкие, полный задора и пыла. Но вот что удивительно: судя по всему, всё это нравится и женщинам. Ева придает себе дополнительную и совершенно нефункциональную значимость, и это наводит на размышления, ибо она красной нитью проводит через весь этот процесс странное представление об изнасиловании, о глубоко раненной в самое сердце невинности. Это приводит к тому, что в Калифорнии за изнасилование могут осудить на смерть. Несколько лет назад, однако, в полицию обратился мужчина, которого при помощи сообщницы изнасиловала женщина. Возникает вопрос, не возымеет ли приговор по этому делу такой же громкий резонанс, как и дело Чессмена¹⁰, — возможно, с более веселым решением.

Дело в том, что представление об изнасиловании женщины не выдерживает никакой критики и кажется сметанным на живую нитку. Оно могло бы быть оправдано только в том случае, если бы мужчина что-то у женщины брал. Так это и пытаются преподнести. Но здесь как раз противоположный случай: он ей что-то дает. Мужчина во время любовного акта не овладевает женщиной, совсем наоборот. Как раз женщине на какое-то мгновение кажется, что она его вобрала. И однако же он только оставляет ей кое-что, а сам ретируется. Естественно, если на это способен. Всё это объяснимо, только если принять, что богиня-мать полностью в курсе бесполезности эскапад самца, этого мужского паразита, в деле продолжения рода. До определенного момента она отзывчива, и если он подкатывает, гладит ей под столом ногу, она смягчается, не в силах устоять перед ласками; и тут-то, в момент, когда она совсем размякла, он спешит ее оплодотворить. Внезапно она понимает, что подлецу удалось замахнуться на малышей; побелев от ярости, она набрасывается на него и убивает на месте. Это надувательство донимает ее всё больше и больше, так что она начинает скрывать малышню в себе до тех пор, пока они не вполне готовы оттуда слинять. Чем выше мы взбираемся по эволюционной лестнице, тем дольше она сохраняет их в себе или рядом с собой. Именно на этой стадии Адам, преследуя свои цели, в нее и проник. Она не против, потому что получается, будто она его в то же время заглатывает. И из-за того, что всё оборачивается как-то иначе, всегда после этого несколько разочарована. Всё идет не совсем так, как она хотела. Она думает, что им овладела, а он всё же ускользает. То, что Адам отбирает у Евы при любовном акте, это просто ее добыча, просто он сам снова завладевает собой. Тем самым она чувствует, что, пребывая в совершенной гармонии, подверглась насилию со стороны пришлеца, по-прежнему воспринимаемого ею как паразит, который поместил в нее что-то чуждое ее собственному организму, но увеличивающееся и ее истощающее. В то же время обида здесь двойная, поскольку она чувствует, что этот зачаточный аппарат на самом деле принадлежит ей, а не ему: ведь это она его вскормила и выпестовала. Даже сегодня в приводимых женщинами против мужчины доводах можно обнаружить суждения, которые объяснимы только на основе подобного видения событий. Когда женщина спрашивает: «Ты меня любишь?» — ей нужна не симпатия. Это означает: «Ты мне верен, я тобой обладаю?» Это даже не персональный вопрос. Он куда шире: «Одержим ли ты женственностью?» Презрения к тому, кто одержим, вполне достаточно, чтобы женщина сполна выказала ему свою симпатию. Эта симпатия — месть тем, кто не пошел у нее на поводу. И немало мужчин извлекают пользу из подобного положения посредника, но они редко очень уж преуспевают: симпатия между женщинами куда сильнее.

В какой-то момент Ева наконец понимает, что ей никак не избавиться от Адама. Она может подбить всех Адамов помериться силой, но результат, по существу, катастрофичен. Численность, конечно, падает, но в подобных обстоятельствах единственный в результате такого отбора Адам становится просто сногсшибательным и совершенно неукротимым, когда представляется ей в качестве победителя. Только и остается, что попытаться его приручить, сделать полезным; и полезность берет свое начало главным образом в его агрессивности. Он может драться, а это означает, что он может и защищать.

Для Адама тут наступает великая эпоха. Внезапно его жизнь приобретает смысл, чего за ней до тех пор не водилось. Он обретает смысл жизни. Из задиристого странствующего рыцаря он превратился в настоящего героя, защитника «слабого» пола, притворно вобравшего в себя всю слабость мира. Его животная гордость больше не знает границ. Распевая, разглагольствуя во весь голос, преисполненный энергии, он выступает во главе отряда, у всех на виду, готовый наброситься на любого подвернувшегося агрессора. Ева вместе со своими малышами следует позади него на почтительном расстоянии, ровно на таком расстоянии, чтобы они могли сбежать, если вдруг возникнет опасность. Адам отводит угрозу и вступает в битву — и, бывает, находит свой конец на поле славы. Не велика важность. Их всегда достанет, чтобы утешиться. Это настолько углубленная — и с таким энтузиазмом — тема, что я отказываюсь углубляться в нее еще больше; тем паче что речь идет о занятии, которое в наши дни сильно подрастеряло свою актуальность.

В героическую эпоху центром системы остается Ева. Роль Адама скорее периферийна, но в ней выдаются и моменты роздыха, и тогда у Адама всё больше входит в привычку с пышной и грубой бесцеремонностью проталкиваться к центру. Он хвастается своими победами, обсасывает их вдоль и поперек, и все должны его слушать, дабы поощрить к продолжению в том же духе. Ева притворяется, будто восхищена им, но на деле до крайности раздражена Ко всему прочему бывает, что он приносит с собой трофеи своих побед — блюда, вокруг которых объединяются всё более прожорливые интересы. Мало того что прирожденный эгоист, он к тому же на этой почве становится высокомерным и самодовольным дарителем. Он приобретает повадки патриарха. Он начинает судить, критиковать и даже командовать. Он усугубляет эти эффекты кричащей одеждой и вкусом к броской безвкусице. Он издает вопли, от которых закладывает уши, и считает их музыкальными достижениями. Он танцует военные танцы и делает это с той же невежественной непринужденностью, что и прежде. Он заполняет собой всю картину. Он не просто чувствует себя полезным, а мнит самой полезностью, смыслом существования всей вселенной. Он стал центром мира и объясняет во всех деталях, как именно для него всё и было создано. Очевидно, тут и там встревают пагубные силы, но всё это оборимо. Всё это устраняется.

Оказывается, что в животном царстве, начиная с некоторого уровня, семейная жизнь обустроена по такой же модели. Звезды могут сойтись и по-другому, но, как правило, причуды и прихоти приходят со стороны Адама. Их бывает много или мало. Но они есть всегда. Патриархат начинается отнюдь не вместе с классовой борьбой в неестественном человеческом обществе. Корни его куда глубже.

Адам не преминул ощутить пагубные последствия своей полезности — мнимой, совершенно липовой. Мало-помалу он соображает, что полезное для него не обязательно полезно для других. Он прибегает к всевозможным уловкам, чтобы скрыть это. Дело даже доходит до того, что он дает имя своим попыткам оправдаться. Он называет их «справедливость». Ну а Ева преспокойно выжидает. Она в точности знает, что справедливость и полезность всегда останутся на ее стороне; она подрывает и высмеивает все его потуги, пока вдруг не осознает, что взыскующий справедливости Адам работает на нее и против самого себя. С этого момента она резко прекращает критиковать справедливость. Она ее поощряет и начинает ею пользоваться. Отец семейства, теперь она знает, что это такое. Сохраняя присутствие духа, она сверх всякой меры льстит Адаму, поощряя в нем его полное отсутствие. Он попал впросак, и она спокойно дожидается, когда эта самая справедливость восторжествует.

Господство Адама покоится на его бойкой агрессивности. Если удастся его усыпить, можно обкорнать ему волосы — или что там еще. Если удастся выставить его насилие подозрительным и нежелательным, всё остальное приложится. Если насилие может существовать только для защиты справедливости, всё пойдет хорошо, ибо справедливость строится на основе равенства единиц, а единицы эти суть человеческие существа. Раз уж женщины признаны в качестве таковых, игра лишена всякого риска. Это же в точности специфическая способность мужчины: он способен уточнить, что именно справедливо. Всё происходит так, как и должно происходить. Все становятся равными перед законом, мужчины, женщины, все. Но это не дает желаемого эффекта, пока справедливость должна поддерживаться агрессией, ибо этот фактор остается в руках мужчины. Орудия агрессии совершенствуются до такой степени, что женщина уже может нападать и разрушать ничуть не хуже мужчины. Она может воспользоваться этими орудиями, но не приспособлена к этому. Тут-то она и требует, чтобы мужчина стал профессионалом, а не любителем. Он не должен любить свое ремесло. Снабженная необходимым оружием, Ева даже полагает, что превзойдет мужчину в битве. Единожды начав, она обязательно доходит до самого дна. Разрушая, она возвращает себе верховенство, а если вдобавок речь о правом деле, уже нет нужды обуздывать свои агрессии. Можно спокойно приниматься за устранение всего и вся, систематически. В мире Евы нет внутренних угроз. Одна гармония. Угроза единственно снаружи, совпадает с тем, что снаружи.

Была предпринята попытка привести дело к общему знаменателю, связав Адама и Еву в постоянную пару. Семья, брак: оправданием служит содержание детей. Помимо этого, нет никаких долгоиграющих оправданий. Дабы не допустить, чтобы мужчина платил за детей, прижитых не от него, неверную жену осуждают на смерть. В Индии, чтобы жены не травили мужей, требуют сжигать их вместе с трупом мужа. Запрещают развод. Результат более чем жалок.

Правовой характер брака требует справедливости во всех отношениях и исключает любую возможность щедрот. Они должны расцветать на внебрачной почве. Для того, кто работает в обществе, — на ниве эксплуатации, а для партнера, который социально не ангажирован, — либо по отношению к детям, либо в свободных играх внебрачных отношений. В результате чего имеешь право на любовные удовольствия только с женой соседа. Это становится легализованной институцией, которая связывает всех вместе страстной внебрачной общительностью, основанной на стерильном браке, которая служит местом отдохновения поодаль от ревности и от не оставляющей ни минуты покоя борьбы за притеснение. Оба партнера отсылаются к общительности, к страстной анонимности.

В конце Адама нет ничего ни трагического, ни неприглядного или комического. Всего-навсего тягостное дельце, и его лучше бы обойти молчанием, как судьбу паршивой овцы в благородном семействе. Проблема, которую Ева так и не смогла разрешить на разумной основе, улаживается самой природой, великой наставницей и воспитательницей с неисчерпаемыми ресурсами. Она ненавязчиво приходит на помощь дамам со своей системой социального, которая устраняет угрозы жизни. Адам проделал весь путь до вершины естественной иерархии видов, будучи полезным на случай угрозы, поскольку отличался способностью отыскать совершенно непредвиденные решения. Как только сочтут, что угрозы канули в прошлое, будет сочтено, что ушли в прошлое и его способности, а с ними и он сам. Так, во всяком случае, происходит я социальной сфере. Обществу нет нужды  в мужчинах. Они стесняют, и мы видим, что повсюду, где животные объединяются в сообщества, число Адамов сведено к минимуму и на вооружение вновь взят изначальный метод их искоренения. В человеческом обществе это происходит путем изоляции в тюрьмах и домах так называемых «сумасшедших».

Изучение поведения кур, собак и других животных показывает, что систему социальной иерархизации устанавливают женские особи соответствующих видов и что она ни в чем не отличается от систем иерархии в человеческом обществе. Всё это можно найти уже в курятнике. Птичий двор ничем не отличается от системы королевского, куртуазного двора Людовика XIV. Наблюдения, сделанные Модюи¹¹ в его замечательной книге «40 000 лет современного искусства». подтверждаются громоздким и грозным множеством конкретных и предельно значимых для сегодняшнего человека доказательств.

В рамках современной демократии мужчина скоро окажется по отношению к женскому роду в сугубом меньшинстве. Тот же не преминет разделиться на совершенно честных и трудолюбивых работниц и на пышных матерей по образу и подобию Мэрилин Монро, в то время как мужчине, который в наши дни уже поставляет основной материал для обвинений в преступлениях и тюремных списков, только и останется, что ждать, глядя, как постепенно исчезает его род, если тому не удастся достаточно феминизироваться, чтобы суметь выжить, но это станет всего лишь отсрочкой.

Ева в то же время притворяется, будто становится мужеподобное, подражая «мужественности», каковая ничего общего с мужественностью не имеет. Редко кто из женщин видит, в чем мужская истина, и искренне на нее покушается. Их со смесью ужаса и восхищения исключают из женского общества. Самой знаменитой среди них является отрекшаяся от трона королева Швеции Кристина. Опыт своего провала она выразила в следующих словах: «Можно отыскать уйму женственных мужчин, но вот поистине мужественные женщины... их, так сказать, не существует». Она говорила со знанием дела. Уже нет никакого сомнения, что план Монтескье, направленный на то, чтобы подтолкнуть Кристину к отречению¹², был представлен ей в качестве возможности увенчать короной союза протестантских держав королеву или императрицу, И ни у кого не было бы на это таких шансов, как у дочери Густава-Адольфа. Они оба были не настолько глупы, чтобы отказаться отчего бы то ни было, не имея в виду нечто более важное, и Кристина отнюдь не была ревностной католичкой. Глядя, как королевства Северной Европы превращаются в наши дни в вотчины королев, кажется просто-напросто, что они вдвоем опередили свое время с удачной идеей вывести на первый план женщину и отодвинуть мужчину на второй. Восстание «второго пола», как показалось, начало приносить свои плоды.

Развитие, однако, идет и другим путем, и оно способно перекрыть ту роль, которую в настоящее время играют Адам и Ева. Речь о столь любезной Ницше возможности реализации, реального сотворения некоего сверхчеловека, вида, отличного от человека в его нынешнем состоянии и его превосходящего. Не знаю, был ли Ницше, на которого больше повлиял славянский дух, чем дух нордический, пророком, но бросок человека на завоевание межпланетного пространства, запуск русского Спутника, открыл потрясающую в своем ницшеанском аспекте перспективу. Кто бы мог поверить, что таковым окажется достижение социалистического, эгалитарного коммунизма, создавшего ситуацию, требующую конкретного обновления человеческого вида в вид сверхчеловека? Всё идет, однако, к этому.

Уже можно прикинуть, что политики в результате реализуют в точности противоположное тому, что они якобы делают. Соединение Штаты социализируются во имя антисоциализма, а в России отбирают людей, следуя идеологии их полного равенства и равноправия. Уже ничему не удивляешься. Но начинаешь испытывать определенное недоверие к тому, что говорят люди. Слова становятся до странности двусмысленными и сомнительными. На этом и кончается естественная история Рая, в которой грядущее тонет в густом, как пюре, тумане. С надеждой, что политически правильно переложить эту чудную историю в слова.