— Итак, мистер Мастон, вы полагаете, что женщина не способна содействовать прогрессу точных и опытных наук?

— К моему великому сожалению, миссис Скорбит, я должен признаться в этом, — ответил Мастон. — Среди женщин, в особенности русских, было несколько выдающихся математиков — это я признаю охотно; но в общем природа одарила их своеобразным строением мозга, и на свете нет женщины, которой суждено было бы сделаться Архимедом или — что еще меньше возможно — Ньютоном.

— О, мистер Мастон! Позвольте мне протестовать от имени всего нашего пола…

— Именно потому и полного прелести, что он лишен способности к отвлеченным наукам…

— Следовательно, по-вашему, мистер Мастон, падающее яблоко ни одну женщину не навело бы на открытие закона всемирного тяготения?

— При виде упавшего яблока, миссис Скорбит, женщине никогда не пришло бы на ум иной мысли, как только съесть его!!

— Ну, для меня теперь ясно, что вы отрицаете в нас всякую способность к высшему умственному развитию!

— Всякую способность?.. Нет, не скажу этого; но не могу не обратить вашего внимания на то, что не нашлось еще женщины, ум которой дал бы в области науки что-либо аналогичное открытиям Евклида, Кеплера и Лапласа.

— Разве это может служить доказательством нашей неспособности? Разве будущее всегда совпадает с прошедшим?

— Гм!.. Во всяком случае то, чего не случилось в течение тысячелетий, без сомнения, не случится никогда!..

— И потому нам остается сложить оружие и признать, что мы способны лишь быть…

— Нашими добрыми гениями! — подхватил Мастон со всею любезностью, на какую был способен ученый, начиненный всякими иксами. По-видимому, она вполне удовлетворила миссис Скорбит.

— Итак, — продолжала она, — каждому свое. — Оставайтесь великим математиком. Увлекайтесь вашими формулами и отдайтесь всецело проблемам того великого предприятия, которому вы и друзья ваши собираетесь посвятить свою жизнь. А я займу скромное место доброго гения, придя на помощь вашему делу деньгами…

— Чем заслужите вечную нашу благодарность, — ответил Мастон.

Щеки миссис Скорбит покрылись восхитительным румянцем; объяснялось это тем, что она питала если не ко всем ученым, то, во всяком случае, к своему собеседнику глубокую симпатию.

Огромное предприятие, на которое богатая американская вдова собиралась пожертвовать часть своих капиталов, действительно заслуживало этого и состояло в следующем.

В 189… году у правительства Северо-Американских Штатов (ныне они называются США — прим. ред.) возник неожиданный план пустить с торгов еще совершенно неизвестную, никем неисследованную территорию в Полярной области. Приобрести ее поставило себе целью одно вновь образовавшееся американское общество.

В Америке, как известно, нет такого смелого, невероятного предприятия, которое не нашло бы себе поддержки и сторонников, готовых рискнуть и вложить в дело свои средства. Пример мы уже видели несколько лет тому назад, когда Балтиморский пушечный клуб, задавшись целью установить сообщение с Луной, остановился на проекте перебросить на спутник нашей Земли снаряд. Мало ли нашлось тогда смелых янки, немедленно раскрывших свои кошельки? И если этот почти несбыточный план осуществился, то только потому, что два очень богатых члена клуба взяли на себя большую часть расходов по этому безумно рискованному предприятию.

Вообще, явись когда-нибудь второй Лессепс[1] и предложи прорыть канал через всю Европу и Азию, от Атлантического океана до Китайских морей; или гений-инженер с предложением пробуравить Землю до самых глубоких ее недр, чтобы воспользоваться даровым подземным теплом; или предприимчивый электротехник, со смелой мыслью соединить воедино все рассеянные по земному шару электрические точки для получения непрерывного, неиссякаемого источника света и тепла; или какое-нибудь новое светило из строителей с идеей соорудить вместилища необъятных размеров для хранения излишка летнего тепла, чтобы урегулировать этим температуру зимы,[2] — словом, на всякое предприятие американцы откликнулись бы. Любая затея всегда найдет себе среди них первых сторонников, и уж тогда доллары польются, как воды великих рек Америки в лоно океанов.

Понятно поэтому, что слух о намерении правительства — оставить Полярную область за предложившим на торгах наибольшую цену — возбудил живейший интерес.

Использовать на пользу человека полярные страны! Поистине, эта мысль могла зародиться только у безумцев!

А между тем, ничто не могло быть серьезнее этого проекта: в газете «Нью-Йоркский Герольд»[3] появилось первое объявление, являвшееся обращением ко всему свету, и в номере от 7 ноября десятки тысяч подписчиков прочитали сообщение об оригинальных торгах, быстро обежавшее весь коммерческий и ученый мир. Опубликованный документ гласил следующее:

«К сведению жителей обоих полушарий.

Область Северного полюса, находящаяся по ту сторону восемьдесят четвертого градуса северной широты, не могла быть эксплоатирована по той причине, что она еще не исследована.

Эта еще неисследованная область должна считаться пока общим владением всех государств земного шара и может сделаться частной собственностью одного из них с публичных торгов. А потому Северо-Американские Штаты решили заняться отчуждением этой области.

В Балтиморе уже образовалась компания под названием «Северное Полярное Товарищество практических деятелей», официально взявшее на себя защиту интересов Северо-Американских Штатов. Общество это задалось целью приобрести на правах собственности указанную область со всеми ее островами, материками, скалами, морями, озерами, реками и ручьями, будут ли они покрыты льдом вечно, или будут в летнее время освобождаться от него.

Приобретенное право собственности ни в коем случае не может быть отменено в силу давности и останется неотъемлемым даже в том случае, если бы с земным шаром произошли какие-либо изменения в географическом или климатическом отношениях.

О всем изложенном извещаются жители обоих полушарий для того, чтобы все государства могли принять участие во всемирном аукционе, причем право собственности останется за тем, кто предложит высшую цену.

День аукциона назначен на 3 декабря текущего года в Балтиморе, в городском аукционном зале (ул. Мэриланд).

За справками просят обращаться к Вильяму С. Форстеру — временному агенту «Северного Полярного Товарищества практических деятелей» — Гайд-Стрит, 93. Балтимора».

Это объявление — чистое безумие. Пусть! Но по ясности и точности оно не оставляло желать ничего большего, это тоже несомненно. Серьезная сторона сообщения доказывалась тем, что правительство C.-Американских Штатов, еще не дождавшись прав собственности, уже заявило концессию на земли Полярной области.

Общественное мнение разделилось: одни взглянули на это, как на известного сорта браваду чисто в американском вкусе, перешедшую всякие границы человеческого пустомельства. Но другие отнеслись к делу серьезнее, полагая, что дело заслуживает большего внимания уж потому, что новосозданная компания, не покушаясь на общественный кошелек, рассчитывает исключительно на собственные капиталы.

В объявлении была, между прочим, одна довольно загадочная оговорка, видимо имевшая целью устранить недоразумения, могущие возникнуть впоследствии. Этот пункт гласил следующее: «Приобретенное право собственности ни в коем случае не может быть отменено в силу давности и останется неотъемлемым даже и в том случае, если бы с земным шаром произошли какие-либо изменения в географическом и климатическом отношениях».

Что означала эта оговорка? На какую случайность она намекала? Какие изменения могли произойти на земном шаре, с которыми пришлось бы считаться и географии и метеорологии? Смысл ее давал повод ко многим толкованиям, чем газеты тотчас же воспользовались.

Так, одна газета, издающаяся в Филадельфии, поместила следующую заметку, не лишенную юмора:

«Делая подобного рода оговорку, будущие собственники Северной Полярной области тем самым доказали, что им известно о предстоящем в недалеком будущем столкновении земного шара с какою-нибудь кометой, обладающей твердым ядром, которое и вызовет географические и климатические изменения».

Фраза была достаточна длинна, но все же не объяснила ничего.

Другая, ново-орлеанская газета, подтрунивая, задала вопрос:

«Да почему же, наконец, члены новой компании так уверены в том, что если какая-нибудь пертурбация действительно произойдет, то она должна непременно повлиять благоприятно на эксплоатацию ее будущих владений?»

Одним словом, между газетами завязалась настоящая ученая полемика.

«Действительно, —

писало парижское «Научное Обозрение», —

Адемар в своем сочинении «Возмущения океана» допускает, что предварение равноденствий[4] в соединении с вековым перемещением большой оси земной орбиты естественно может иметь влияние на постепенное изменение температуры в различных пунктах Земли, а тем самым повлиять на льды, нагроможденные у полюсов».

«Это далеко еще не доказано, —

возразило «Эдинбургское Обозрение». —

Но, даже допустив возможность подобного явления, необходимо принять во внимание, что потребуется целых двенадцать тысяч лет для того, чтобы звезда Вега сделалась нашей Полярной звездой».

«Ну, что же! Подождем двенадцать тысяч лет: тогда, пожалуй, и рискнем купить одну-две акции, а пока — ни кроны», —

вставил свое словечко и копенгагенский «День».

Во всяком случае, прав был Адемар, или нет, можно было вполне ручаться, что члены «Северного Полярного Товарищества», помещая свою статью, никогда не возлагали надежд на предварение равноденствий.

Казалось бы, для получения самых верных сведений, проще всего было обратиться к председателю, секретарю или вообще к кому-либо из членов названного общества. Но в том-то и дело, что никого из них никогда никто не видел. Они были таинственными невидимками. Неизвестно было даже, от чьего имени исходило объявление. Знали только, что в редакцию «Нью-Йоркского Герольда» оно было доставлено жителем Балтиморы, неким Вильямом Форстером, агентом фирмы Ардинель и К^о в Нью-Фаундленде, торгующей треской, — лицом, очевидно, подставным и в действительности не играющим в этом никакой роли. К тому же, Форстер был нем, как треска, которой он торговал, и ни одному, даже самому ловкому репортеру не удалось выудить у него ни звука. Словом, «Северное Полярное Товарищество», устранив всякую возможность связать с собой хоть одно имя, так хорошо сохранило свою анонимность, что дальше итти было некуда.

И, все же, хотя инициаторы нового коммерческого предприятия старательно оберегали свое инкогнито, цель их товарищества была вполне обстоятельно изложена в объявлении, обошедшем газеты обоих полушарий. Дело заключалось в том, чтобы приобрести в полную собственность часть Полярной области, центр которой составлял Северный полюс. Область эта, как сказано, не была еще исследована и являлась, так сказать, совершенно девственной территорией. Но она занимала площадь почти вдвое больше площади Франции и представляла довольно лакомый кусочек. Возможно было, что если не все, то, во всяком случае, некоторые смежные с ней государства взглянут на эти арктические страны как на продолжение своих владений к северу и предъявят свои требования.

Государств, имевших право на указанную территорию, было шесть: Америка, Англия, Дания, Швеция с Норвегией, Голландия и Россия. Это, впрочем, не исключало вмешательства и других держав, смелые исследователи которых делали неоднократно попытки проникнуть в таинственную Полярную область.

Опубликованное сообщение не могло остаться без ответа. Действительно, если бы новой компании удалось оставить за собой полярные земли, Америка тем самым опять присоединила бы к себе огромную площадь, как сделала она это несколько лет назад, когда Россия уступила ей чудный кусочек от северной цепи Кордильер до Берингова пролива, что очень округлило площадь Нового Света[5]. Понятно, что другие державы не могли остаться равнодушными к стремлению Американских Штатов ловить всякий удобный случай расширить свои владения на счет других.

Все государства, границы которых не соприкасались с полярной территорией, отказались от вмешательства, и с притязаниями выступили только Россия, Англия, Дания, Голландия и Швеция, имевшие серьезные основания оспаривать права Америки. Однако, далеко не доверяя сомнительным выгодам этого предприятия, державы оказались не особенно щедрыми на покупку фантастических земель, и только один английский депутат получил довольно широкие полномочия. Следует оговориться, что приобретение области, о которой в данном случае идет речь, никоим образом не грозило нарушением европейского мира.

В назначенный день в аукционный зал Балтиморы явились пять делегатов и предъявили свои полномочия. Первым выступил делегат от Швеции и Норвегии.

— Швеция и Норвегия, — сказал он, — основывая свои требования на подвигах норвежца Кейльхау и известного мореплавателя шведа Норденшильда, так много сделавших на поприще географических исследований, заявляют свои права на все пространство, начиная от Шпицбергена до Северного полюса.

Делегат Дании заявил, что уполномочившее его государство, не считаясь даже с открытиями Иоанна Мунка, впервые исследовавшего в 1619 г. восточный берег Гренландии и Беринга, давшего свое имя известному проливу, с давних уже пор, обладая колониями на побережье Гренландии, а также Исландией и Ферерскими островами, признает за собой неоспоримое право выступать покупателем.

Голландский делегат доказывал права своего государства тем, что ее моряки Баренц и Хемкерк еще в конце XVI ст. посетили Шпицберген и Новую Землю, а несколько позже, в 1611 г., голландец Мэйен присоединил к своему отечеству остров, названный его именем.

Делегат России, предъявив свои полномочия, указал ряд имен и сделанных русскими мореплавателями открытий, начиная с первой половины XVIII столетия. Таковы: Алексей Чириков под командой Беринга с Павлицким, капитан Мартын Спанберг и лейтенант Вальтон, которые приняли участие в исследованиях пролива, отделяющего Азию от Америки. В 1764 г. Чичагов сделал попытку найти новый проход, чтобы сократить путь, отделяющий два континента, и т. д. Наконец, делегат указал на то, что огромная площадь, занимаемая Сибирью, и все Азиатское побережье, населяемое самоедами, чукчами и якутами, свидетельствует уже о том, что Полярная область составляет как бы естественное продолжение русских владений.

Права России казались неоспоримыми, но лишь до тех пор, пока на сцену не выступила Америка, имевшая, очевидно, не меньше прав. Разве не Америке принадлежат такие всемирные знаменитости, как Джон Франклин, Кэн, Гриннель, Гейс, Грили, Де-Лонг? Разве не ей принадлежат целые группы таких островов, как Принца Альберта, Виктории, Короля Вильгельма, Мельвиль, Кокберн и многие другие архипелаги и острова меньших размеров? Ее отважные мореплаватели, совершившие и ранее немало экспедиций в область полярных стран, ждут только случая выступить на новые подвиги.

Перечислив известных мореплавателей, необходимо упомянуть еще о Каботе (1498 г.), родом из Венеции, и португальца Кортереале, открывших в 1500 г. Гренландию и Лабрадор. Для того чтобы вполне ознакомиться и обстоятельно обсудить права и требования заинтересованных в этом предприятии государств, по почину того же «Северного Полярного Товарищества» был созван съезд ученых географов и представителей коммерческого и промышленного мира. А затем, когда вопросы были более или менее выяснены, решено было приступить и к самим торгам. В сущности, ведь все сводится к тому, кто больше даст, и серьезной борьбы можно было ждать только между Англией и Америкой — государствами, наиболее щедрыми на расходы.

Делегаты съехались в Балтимору еще за три недели до назначенного срока и 3 декабря явились в городской аукционный зал.

Делегатом С.-Американских Штатов оказался опять все тот же Вильям Форстер, представитель «Северного Полярного Товарищества», имя которого появилось 7 ноября под объявлением «Нью-Йоркского Герольда».

От Голландии явился Яков Янсен, коренастый, краснощекий, небольшого роста мужчина, прослуживший немало лет в Нидерландской Индии, безусловно честный и порядочный человек, не особенно доверяющий предприятиям, лишенным близкой практической цели.

Со стороны Дании — Эрик Бальденак, бывший вице-губернатор в Гренландии, — среднего роста, с необыкновенно большой головой, толстяк, настолько близорукий, что читал всякую бумагу, буквально уткнувшись в нее носом, человек, не признающий ничьих прав на Полярную область, кроме прав своего государства.

Швеция и Норвегия[6] прислали Яна Гаральда — профессора астрономии в Христиании, бывшего одним из самых горячих сторонников экспедиции Норденшильда, со здоровым свежим цветом лица и русой бородой, типичного северянина. Он упорно держался того мнения, что скрытая от человеческого взора таинственная Полярная область представляет сплошное нагромождение льдин, а потому и относился к данному вопросу более чем равнодушно.

От России выступил Борис Карков — полувоенный, полудипломат, длинный, прямой, как палка, усатый, бородатый, неуклюжий, видимо стесняющийся непривычным для него штатским платьем; его очень интересовал вопрос, нет ли в задуманном «Северным Полярным Товариществом» предприятии какой-либо скрытой цели, могущей впоследствии послужить поводом к международным конфликтам.

Наконец, со стороны Англии выступили майор Джон Донеллан и его секретарь Дэн Тудринк — два делегата, воплотившие в себе все аппетиты, стремления, инстинкты коммерческих и промышленных деятелей своего отечества, с присущей этой нации привычкой считать, по какому-то специально для них существующему закону природы, все северные, южные, экваториальные и прочие области, не принадлежащие еще никому, — своими.

Майор был высокий, худой, костлявый, нервный, но еще вполне крепкий для своих шестидесяти лет старик, энергичный и неутомимый в работе, что он и доказал, прослужив много лет в Индии. Сомнительно, улыбался ли он когда-нибудь в своей жизни. Разве машина или паровоз когда-нибудь смеются? В этом отношении его секретарь Дэн Тудринк представлял резкую противоположность. Шотландец по происхождению, веселый, экспансивный малый, с красивой волнистой шевелюрой и быстрыми, живыми маленькими глазками, он за свои веселые остроты и каламбуры был любим завсегдатаями многих клубов; это, однако, нисколько не мешало ему быть энергичной поддержкой Джона Донеллана, да и вообще везде, где только чудилось ему хоть малейшее нарушение интересов Великобритании.

По-видимому, оба делегата собирались выступить рьяными противниками представителя таинственного «Северного Полярного Товарищества»: Полярная область принадлежит им и никому более, и они сумеют отстоять ее от притязаний янки!

Не мешает заметить, что Франция, отказавшись от активного вмешательства, все-таки прислала в Балтимору французского инженера, явившегося, якобы из любви к искусству, проследить за общим ходом дела. Все делегаты, во избежание малейшего подозрения в том, что один действует под влиянием другого, приехали отдельно, каждый на особом пароходе. В данную минуту это были только соперники. Все они были снабжены известными средствами, но не в равной степени: один мог располагать миллионом, другой меньшей суммой, третий большей и т. д. И то сказать, раз шел вопрос о покупке такой части нашего земного шара, на которую еще никогда не ступала нога человека, — и миллиона было жалко!

С прибытием делегатов в Балтимору газеты опять забили тревогу, стараясь перещеголять одна другую в догадках по поводу пущенной в продажу Полярной области.

Между тем сами уполномоченные, избегавшие всякого сближения и даже случайных встреч до приезда в Балтимору, водворившись в городе, видимо изменили тактику и искали случая познакомиться друг с другом. Их побуждало к этому то, что каждый задался мыслью, спустившись с парохода, прежде всего отыскать представителя таинственного «Северного Полярного Товарищества» и осторожно выведать у него подробности затеянного предприятия. Но оказалось, что Форстер нем, как треска, и сам ровно ничего не знал. И лишь после того, как делегаты окончательно убедились в несбыточности своих надежд, они отказались от взаимного недоверия, и началось сближение. Нащупав стремления и намерения каждого из своих товарищей и убедившись в том, что они вовсе уж не так опасны друг для друга, как предполагали, делегаты решили даже составить нечто в роде союза против общего, невидимого, но страшного соперника. С этой целью 22 ноября, в гостинице «Вольслей», в помещении, занимаемом майором Донелланом и его секретарем, состоялось совещание делегатов, инициатором которого явился русский уполномоченный Борис Карков, бывший, как уже сказано, очень тонким дипломатом.

Совещание было открыто вопросом профессора Гаральда, не удалось ли кому-нибудь из собравшихся коллег раздобыть хоть какие-нибудь сведения о коммерческих и промышленных целях нового предприятия. Вот тут-то и обнаружилось, что все делали попытку что-нибудь разузнать у Форстера, но потерпели полную неудачу.

— Мне совсем не повезло, — признался Эрик Бальденак.

— Да и я не имел успеха, — прибавил Янсен.

— Что касается меня, — сказал Дэн Тудринк, — дело было так: явившись в магазин на Гайд-Стрите, я застал там какого-то толстого господина в цилиндре, черном сюртуке и длинном белом переднике, закрывавшем его от подбородка до пяток. Отрекомендовавшись, я сказал ему, что пришел от имени м-ра Донеллана получить кое-какие сведения; на это последовал ответ, что сейчас только пришел из Нью-Фаундленда пароход «Южная Звезда» с большим грузом свежей трески, и что он может уступить мне большую партию в счет фирмы Ардринель и К^о.

— Ну, что ж, — заметил голландский делегат, все еще продолжавший относиться довольно скептически к своим товарищам, — по-моему, лучше купить партию трески, чем бросить деньги на покупку каких-то неведомых ледников.

— Вопрос идет вовсе не о треске, — резким и высокомерным тоном прервал его майор Донеллан, — а о Полярной области, которую…

— …Америка собирается проглотить! — шутливым тоном докончил за него Дэн Тудринк.

— Не поперхнется ли она ею? — заметил Борис Карков.

— Повторяю, — тем же тоном продолжал Донеллан свою речь, — вопрос идет не о треске, а о том, что Америка, в лице «Северного Полярного Товарищества практических деятелей», — прошу, господа, обратить внимание на выражение «практических деятелей», — собирается купить площадь в 400 000 кв. миль, за 84° сев. широты…

— Все это нам уже давно хорошо известно, майор Донеллан, — перебил его на этот раз профессор Гаральд. — Теперь нас больше всего интересует, как именно Америка собирается эксплоатировать свои вновь приобретенные моря, территории и…

Майор Донеллан начал в третий раз:

— Северо-Американские Штаты намереваются покупкой присоединить к себе часть земного шара, долженствующего по своему географическому положению принадлежать исключительно Англии…

— России, — сказал полковник Карков.

— А почему бы не Голландии? — спросил Янсен.

— Скорее всего Швеции и Норвегии, — вставил профессор Гаральд.

— А по-моему, Дании, — сказал Эрик Бальденак.

Делегаты ощетинились, и мирное совещание грозило перейти в горячий спор, но тут на помощь снова явился Дэн Тудринк.

— Мой коллега, — сказал он самым примиряющим тоном, — коснулся вопроса, который уже давно решен: Полярная область не принадлежит никому и, пущенная с публичных торгов, сделается собственностью того, кто за нее больше всего предложит. В виду того, что каждый из присутствующих здесь уполномочен своим государством распоряжаться известной суммой, не лучше ли будет составить синдикат, что даст нам возможность сообща отразить притязания «Северного Полярного Товарищества»?

Делегаты переглянулись. Синдикат! Что ж, не глупо придумано! Теперь в промышленности и в политике это словцо в большой моде.

Но все же оно одно далеко еще не исчерпывало вопроса.

— Ну, а что дальше? — спросил Янсен.

— Да, в самом деле… Положим, синдикат купит. Что же ему затем делать с своим приобретением?..

— Мне кажется, что Англия… — начал было майор сухим тоном.

— И Россия, — прибавил полковник Карков, нахмурив брови.

— И Голландия, — поспешил вставить Янсен.

— С тех пор, как существует Дания… — начал Эрик Бальденак.

— Позвольте, позвольте, — вмешался опять Дэн Тудринк. — Из-за чего нам ссориться?.. Вернемтесь лучше к нашему синдикату…

— Ну-с, а что же из этого будет дальше? — повторил свой вопрос Гаральд.

— Дальше? — ответил Дэн Тудринк, — а вот что: когда вы сообща купите Полярную область, она останется, смотря по соглашению, или в общем владении, или четыре державы уступят ее — понятно, за известное вознаграждение — в полную собственность пятой. Во всяком случае этим будет достигнута наша главная цель: окончательное исключение из числа претендентов Америки.

Предложение английского секретаря показалось всем благоразумным, по крайней мере на первое время, пока дело не дошло еще до выбора того пятого счастливца, которому все остальные четыре собственника уступят свои доли. Во всяком случае хорошо было уже и то, что, как справедливо заметил Тудринк, Америка окончательно исключалась из числа совладельцев.

— Что умно, так умно, — одобрил Эрик Бальденак.

— Да, ладно, — согласился полковник Карков.

— Хитро, — подтвердил Янсен.

— Находчиво, — сказал Гаральд.

— Чисто по-английски, — изрек и сам майор Донеллан.

Каждый пустил свое словцо, тая в душе надежду в удобное время провести своих товарищей.

— Итак, — сказал Карков, — решено: если мы составим синдикат, каждому из государств будет предоставлено в будущем действовать вполне самостоятельно. Правильно?

Все подтвердили.

Предстояло только выяснить, какой суммой располагал каждый делегат. Никто не сомневался, что она превысит цену, которую даст «Северное Полярное Товарищество».

Вопрос этот предложил все тот же Тудринк. Но тут произошло нечто неожиданное.

Воцарилось полное молчание.

Никто не хотел ответить на вопросы. Как? Вывернуть свои карманы? Заранее открыть карты и показать соперникам ту предельную сумму, которой каждый из них может располагать? Нет, благодарим покорно! Ну, а если синдикат почему-либо распадется? Да и вообще, разве обстоятельства не могут измениться? Нет, нет, ни за что! Предстоящая игра требует большой осторожности. Раскрыть свои денежные возможности — равносильно верному проигрышу.

Очевидно, что ответить Тудринку можно только двояким образом: или преувеличить свой кредит, что, впрочем, могло создать самое неловкое положение в ту минуту, когда потребовалось бы внести наличные деньги, или, наоборот, настолько уменьшить его, что вся затея синдиката обратилась бы в шутку.

Последняя мысль возникла прежде всего у голландского делегата, который и без того не придавал серьезного значения предложению английского секретаря; остальные, понятно, ухватились за нее.

— К моему крайнему сожалению, — сказал Янсен, — для покупки Полярной области я располагаю суммой всего в пятьдесят риксдалеров.

— А я — всего тридцатью пятью рублями, — сказал полковник Карков.

— А я — двадцатью кронами, — сказал делегат Швеции и Норвегии.

— А я — и того меньше: всего пятнадцатью кронами, — сказал датчанин.

— Что же, тем лучше для вас, — произнес майор Донеллан таким тоном, в котором сказалось все присущее англичанину презрение к остальным национальностям. — Очевидно, Полярная область останется за вами, так как Англия собирается предложить за нее только один шиллинг.

Это ироническое заявление было заключительным аккордом совещания делегатов старушки Европы.

Почему продажа Северного полюса, назначенная на 3 декабря, должна была состояться в обыкновенном аукционном зале, где продавалась мебель, посуда, утварь, инструменты, — одним словом, всякое движимое имущество? Почему, раз дело шло об имуществе недвижимом, аукцион не назначили, как принято в подобных случаях, в конторе нотариуса или в гражданском отделении суда? И, наконец, к чему понадобилось участие оценщика, если вопрос шел о продаже ни более, ни менее, как целой части земного шара? Разве можно было Северный полюс — нечто, являющееся самым неподвижным в целом свете — приравнивать обыкновенному недвижимому имуществу?

Это казалось нелогичным, но все же было так. Полярная область продавалась как простая движимость, и купчая крепость нимало не теряла от этого своей силы. Но, с другой стороны, не указывало ли это условие продажи на то, что «Северное Полярное Товарищество практических деятелей» смотрит на свою недвижимость, как на нечто такое, что можно при случае и переместить?

Понятно, что все эти странности сильно интриговали умы тех в высшей степени проницательных людей, которые редки даже и в Соединенных Штатах.

Необычайность дела привлекла в день аукциона огромную толпу, если и не серьезных покупателей, то во всяком случае любопытных, которым не терпелось узнать, чем все это кончится. Да и в самом деле, состязание обещало много интересного.

К тому же, надо заметить, что со времени приезда в Балтимору европейских делегатов за ними очень ухаживали, их окружали большим вниманием, при чем, само собою разумеется, не дремали и интервьюеры. Немудрено поэтому, что общественное мнение, как случается всегда в Америке, было возбуждено до крайней степени. Составились безумные пари, — обычная форма, в какую выливается в Америке общественное возбуждение. Однако, хотя граждане всех частей Соединенных Штатов разделились на группы, придерживавшиеся каждая своего мнения, но в общем симпатии и горячие пожелания полного успеха у всех были, конечно, исключительно на стороне своих соотечественников. Они надеялись, что Северный полюс укроется под голубым звездным флагом. Однако эта надежда не мешала им испытывать некоторого рода тревогу. Им не страшны были ни Россия, ни Дания, ни Швеция с Норвегией, ни Голландия, но рядом с ними на страже была Англия с ее упорством, богатством и честолюбивым стремлением все присвоить и забрать в свои руки. Одни держали пари за Англию, другие за Америку, как делается на скачках и на бегах, и число стоявших за оба эти государства было почти одинаково, тогда как остальные четыре державы вовсе не находили сторонников. Хотя аукцион назначен был в двенадцать часов, но Больтон-Стрит уже с раннего утра был запружен любопытными. Возбуждение достигло крайней степени. Еще накануне телеграф сообщил всем европейским газетам, что большая часть пари, предложенных американцами, были приняты англичанами, о чем немедленно, по распоряжению Тудринка, были вывешены объявления на стенах аукционного зала. Среди публики разнесся слух, что английское правительство предоставило в распоряжение майора Донеллана значительные суммы и проектирует уже образование новых северных колоний.

Сколько во всем этом было правды, никто не знал, но дело в том, что в этот день даже самые осторожные и рассудительные из жителей Балтиморы решили, что если «Северное Полярное Товарищество» будет предоставлено только собственным силам, то борьба с Англией окажется для него невозможной. Одна возможность чего-нибудь подобного навела такой страх, что некоторые из наиболее горячих янки немедленно же сделали попытку произвести давление на вашингтонское правительство. А само товарищество, в лице своего скромного агента Форстера, казалось, вовсе и не замечало охватившего всех волнения и оставалось по-прежнему невозмутимым, как бы заранее уверенное в победе.

По мере того, как приближался назначенный час, толпа все прибывала, и за три часа до открытия аукциона Больтон-Стрит был уже настолько запружен публикой, что, казалось, не было никакой возможности пробраться в аукционный зал. А когда двери его распахнулись, то в миг все пространство, отведенное для публики, переполнилось до такой степени, что негде было упасть яблоку. Осталось незанятым только одно небольшое отгороженное место для делегатов.

Там уже собрались все пять представителей европейских держав. Они стояли тесной кучкой, точно солдаты, сомкнувшиеся в ряды, готовые итти на приступ.

И действительно, можно было подумать, что они собираются броситься на штурм Северного полюса!

Со стороны Америки и на этот раз не явилось никого, если не считать агента рыбной фирмы, простоватое лицо которого выражало полное равнодушие ко всему, что творилось вокруг него. Казалось, он думал лишь о новых партиях трески, которые должны были прибыть к нему из Нью-Фаундленда. Глядя на него, публика недоумевала, ломая себе голову над вопросом: кто же, наконец, те таинственные капиталисты, представителем которых является этот толстяк, быть может ворочавший миллионами долларов? Да, дело было обставлено очень ловко, и никому и в голову не приходило заподозрить, что главными денежными заправилами являются Мастон и миссис Скорбит. Да и как можно было об этом догадаться? Затерянные в толпе, они сидели в числе не принимавшей участия в аукционе публики, вместе с некоторыми выдающимися членами Пушечного клуба, товарищами Мастона. С виду они были такими же простыми безучастными зрителями, как и все присутствующие в этом зале. Даже больше: казалось, Форстер вовсе не знаком с ними.

Само собою разумеется, что, вопреки установившемуся при публичных аукционах обычаю выставлять продаваемый предмет перед публикой, объект продажи выставлен на этот раз быть не мог. Нельзя же было передавать Северный полюс как какую-нибудь безделушку или старинную вещицу из рук в руки, разглядывать в лупу и тереть пальцем, пробуя, не поддельная ли на ней позолота.

Однако, если налицо и не было самого полюса, зато на стене за оценщиком висела — предоставленная взглядам присутствующей публики и всех заинтересованных в этом предприятии лиц — огромных размеров географическая карта приполярных стран. На этой карте, на семнадцать градусов выше полярного круга, была проведена яркая черта, шедшая вдоль всей восемьдесят четвертой параллели, обозначавшая именно ту часть земного шара, которая по инициативе «Северного Полярного Товарищества практических деятелей» была выпущена в продажу. Область эта, как следовало предполагать, представляла собой море, сплошь покрытое толстой ледяной корой. Но это уж, конечно, касалось только тех, кто желал ее приобрести. Во всяком случае обмана не было: всякий видел, что покупает.

Ровно в двенадцать часов из маленькой двери в глубине зала вышел главный распорядитель аукциона Эндрю Жильмур и занял место у стола. Флинт — аукционист, на котором лежит обязанность выкликать цену, отличавшийся необыкновенно могучим голосом — уже давно расхаживал своей тяжелой походкой вдоль решетки, отделяющей стол аукциониста от публики. Оба заранее предвкушали удовольствие положить в свои карманы солидный процент от предстоявшей продажи. Само собою разумеется, что покупка, согласно американским правилам, должна была состояться на наличные деньги, выплаченные немедленно. Вся сумма, вырученная от продажи, как бы велика она ни была, должна была быть сполна передана прямо в руки тем делегатам, которым область не достанется.

Вдруг в зале раздался звонок, оповестивший открытие аукциона.

Настала самая торжественная минута. Все сердца вздрогнули, а на Больтон-Стрите и прилегающих к ней улицах пронесся гул, нашедший себе отклик и в стенах зала.

Эндрю Жильмур невольно приостановился и заговорил лишь тогда, когда волнение немного утихло.

Он встал и обвел глазами присутствующих; затем, сбросив монокль, начал слегка волнующимся голосом:

— По предложению нашего правительства, а также с согласия всех государств Нового и Старого Света, назначена в продажу область, лежащая около Северного полюса, ограниченная восемьдесят четвертою параллелью, со всеми ее материками, озерами, морями, реками, островами, бухтами, проливами и заливами и вообще всем, что бы в ней ни заключалось.

— Обращаю ваше внимание на карту, — продолжал он, указывая пальцем на географическую карту, составленную на основании новейших исследований. — Пространство, занимаемое этой площадью, равняется приблизительно четыремстам семи тысячам квадратных миль. Для удобства продажи решено отнести оценку к каждой квадратной миле отдельно. Поэтому, каждый цент будет считаться за четыреста семь тысяч центов, а целый доллар — равным четыремстам семи тысячам долларов… Потише!..

Последняя просьба была далеко не лишней, так как в зале поднялся такой шум, что решительно ничего нельзя было слышать. Когда, наконец, благодаря вмешательству Флинта, голос которого звучал, как корабельная сирена в минуту крушения, спокойствие отчасти восстановилось, Жильмур продолжал свою речь:

— Прежде чем приступить к аукциону, считаю своим долгом напомнить одно из условий этой продажи, а именно: Полярная область сделается полною собственностью того, кто ее купит, и какие бы географические или климатические перемены ни последовали в будущем, право собственника навсегда останется за ним неприкосновенным и неотъемлемым.

Опять упоминалась эта загадочная оговорка, которая если и возбуждала смех у одних, то у других невольно будила подозрение.

— Аукцион открыт! — объявил слегка дрожащим голосом Жильмур, окончив свое краткое предисловие, и взялся за молоточек из слоновой кости.

Подняв его привычным жестом аукциониста, он выкрикнул громким, но несколько гнусавым голосом:

— Торг начался с оценки: с десяти центов за квадратную милю.

Десять центов, или одна десятая часть доллара, что в общем составляло сумму в сорок тысяч семьсот долларов за всю Полярную область.

Делегат Дании сделал первую надбавку:

— Двадцать центов! — сказал он.

— Тридцать центов! — крикнул Янсен, делегат Голландии.

— Тридцать пять! — сказал Гаральд, делегат Швеции и Норвегии.

— Сорок! — звучным голосом провозгласил Борис Карков, уполномоченный России.

Это подняло первоначальную сумму уже до ста шестидесяти тысяч восьмисот долларов, а между тем аукцион только начался.

Не мешает заметить, что представитель Англии до сих пор не раскрыл еще рта, и его плотно сжатые губы не издали ни единого звука.

Молчал и Форстер, представитель фирмы, торговавшей треской. Он держал в руках газету и, казалось, был углублен в чтение коммерческих известий из Америки.

— Сорок центов за милю, — повторил, растягивая слова, певучим голосом Флинт, — сорок центов!

Четыре товарища майора Донеллана переглянулись. Неужели они уже так быстро дошли до предельной нормы своего кредита? Неужели им с этой минуты придется устранить себя от участия в аукционе?

— Итак, сорок центов, — повторил Жильмур. — Кто больше?.. Сорок центов?.. Ведь, надо полагать, Северный полюс не этого стоит…

Датский делегат не устоял и крикнул:

— Пятьдесят центов!

Голландский делегат надбавил еще десять.

— Шестьдесят центов миля… — снова раздался голос Флинта. — Шестьдесят центов!.. Кто больше?..

Образовалась уже очень солидная сумма в двести сорок четыре тысячи долларов.

Надбавка голландского делегата, видимо, произвела благоприятное впечатление на присутствующих, и в зале раздался одобрительный шопот. Странное, однако, обстоятельство: какие-то несчастные голландцы, люди, не имеющие, казалось, ни копейки за душой, оказываются самыми щедрыми покупателями таинственной области.

Последняя надбавка Янсена возымела даже некоторое действие на майора Донеллана: он поднял голову и посмотрел на Тудринка, но тот сделал едва уловимый отрицательный жест, и майор промолчал.

Форстер же по-прежнему был углублен в чтение газеты и изредка делал на ее полях какие-то пометки карандашом.

Стоявший в толпе Мастон переглядывался с миссис Скорбит и одобрительно кивал головой, отвечая на ее улыбки.

— Ну, что же все вдруг замолчали? — продолжал Флинт. — Нельзя ли поживее?.. Аукцион тянется как никогда!.. Итак, никто не дает больше?.. Можно кончать?..

И, говоря это, он то поднимал, то опускал свой молоточек из слоновой кости, приготовляясь стукнуть им в последний раз.

— Семьдесят центов! — сказал Гаральд уже не вполне уверенным тоном.

— Восемьдесят! — выкрикнул Борис Карков, едва дав окончить своему сопернику.

— Ну-с!.. Восемьдесят центов! — подхватил Флинт, большие круглые глаза которого разгорались все больше и больше по мере того, как надбавляли цену.

Дэн Тудринк сделал жест, так подействовавший на майора Донеллана, что тот вскочил, как бы поднятый пружиной.

— Сто центов! — коротко, точно отчеканивая, произнес делегат Англии.

Этими двумя словами Англия брала на себя обязательство внести четыреста семь тысяч долларов. Державшие пари за англичан громко крикнули «ура», подхваченное многими из публики; зато другие — державшие пари за Америку — переглянулись и видимо приуныли, разочарованные таким печальным оборотом дела. Шутка ли сказать: четыреста семь тысяч долларов! И добро бы за что-нибудь действительно стоящее такой суммы, а то чуть не полмиллиона долларов за ледяные горы, поля и равнины! Но представитель таинственного «Северного Полярного Товарищества» по-прежнему не издал еще ни звука, не поднял ни разу головы. Неужели он так и просидит все время молча, не сделав ни одной надбавки?!. Если допустить даже, что ему хотелось выждать момента, когда делегаты Дании, Голландии, Швеции и России исчерпают свои ресурсы, то ведь эта минута уже, по-видимому, настала. По крайней мере, судя по тому, как все отнеслись к почтенной цифре майора Донеллана — «сто центов», — ясно было, что они уже готовились к отступлению.

— Сто центов за квадратную милю! — два раза повторил Флинт.

— Сто центов!.. Сто центов!.. — дважды сказал распорядитель аукциона.

— Сто центов!.. Сто центов!.. Сто центов!.. — громко повторял аукционист, поднимая молоточек.

— Кто больше? — спросил Жильмур. — Итак, решено?.. Никому не жалко уступить за эту цену?..

И, говоря это, он обвел глазами всех присутствующих, даже затаивших дыхание от сильного волнения.

— Раз!.. — стукнул он молоточком, — два!..

— Сто двадцать центов!.. — спокойно произнес Вильям Форстер, перевертывая газету и даже не поднимая головы.

— Гип! Гип! — подхватили державшие самое крупное пари за Америку.

Майор Донеллан, в свою очередь, гордо выпрямился; его длинная шея механически поворачивалась над угловатыми плечами, а тонкие губы были подобраны наподобие клюва. Он кинул молниеносный взгляд на представителя американской компании, но безуспешно. Тот даже не шевельнулся.

— Сто сорок! — произнес майор Донеллан.

— Сто шестьдесят! — сказал Форстер.

— Сто восемьдесят! — прогремел майор.

— Сто девяносто! — прошептал Форстер.

— Сто девяносто пять центов! — проворчал делегат Англии и затем, скрестив на груди руки, вызывающе взглянул на представителя Северо-Американских Штатов.

В зале наступила такая тишина, что слышен был бы полет бабочки, шорох ползущего червячка, движение насекомого. Казалось, в данную минуту жизнь каждого из присутствующих была в руках майора Донеллана. Его подвижная голова как бы замерла. Дэн Тудринк наоборот, ожесточенно скреб себе затылок. Жильмур приостановился на несколько минут, показавшихся всем вечностью. Агент рыбной фирмы продолжал читать газету и по-прежнему делал карандашом какие-то пометки, очевидно, не имевшие ничего общего с продажей Северной области.

Неужели и он дошел до той предельной суммы, превысить которую уже не мог? Неужели он откажется сделать хоть малейшую надбавку? Неужели и сам он понял, что зашел слишком далеко и что предложенная сумма за ледяную пустыню — верх безумия?

— Сто девяносто пять центов! — повторил аукционист. — Стучу!..

И он взмахнул молоточком, собираясь ударить им по столу.

— Раз!.. два!!.

— Кончайте… кончайте… — послышались нетерпеливые голоса многих из публики, крайне недовольных нерешительностью главного распорядителя аукциона.

— Раз!.. два!!. — повторил он опять.

Взоры всех были устремлены на представителя «Северного Полярного Товарищества практических деятелей».

А этот удивительный человек, нисколько, по-видимому, не торопясь, вынул из кармана большой клетчатый фуляровый платок и начал не спеша громко сморкаться. Глаза Мастона и Скорбит тоже были жадно устремлены на толстяка, и по тому, как лица их то бледнели, то краснели, можно было догадаться, каких усилий стоило им скрыть свое волнение. Чем объяснить, что Вильям Форстер так медлил и колебался сделать надбавку к цене, предложенной майором?

Между тем Форстер высморкался раз, другой, даже третий и только тогда скромно пробормотал сквозь зубы:

— Двести центов!

Весь зал содрогнулся; еще мгновение и в воздухе раздались такие неистовые крики: «гип!.. гип!..», что стекла зазвенели в окнах. Эти два слова произвели на майора Донеллана ошеломляющее впечатление: точно подкошенный, он тяжело опустился на стул, рядом с не менее смущенным, чем он сам, Тудринком. Цена за всю область доведена была до восьмисот тысяч долларов, очевидно, превышать эту сумму уполномоченный Великобритании не имел права.

— Двести центов! — сказал Жильмур.

— Двести центов! — повторил за ним Флинт.

— Раз!.. два!.. Кто больше?..

Майор Донеллан, движимый невольным побуждением, опять встал и окинул взором всех делегатов, которые, видимо, только на него и возлагали надежду отстоять Северный полюс от захвата американцев. Но это было последним усилием английского делегата. Он открыл было рот, но не проронил ни слова и снова сел на стул. Англия уступила своему сопернику.

— Три! — прокричал Жильмур, и по залу пронесся стук молоточка.

— Гип!.. гип!.. гип!.. — орали державшие пари за Соединенные Штаты.

Известие о результате аукциона мигом разнеслось по Балтиморе, а телеграфная проволока передала его во все уголки Старого и Нового Света.

С этой минуты Полярная область сделалась собственностью «Северного Полярного Товарищества практических деятелей». На следующий день, когда Форстер, согласно американским правилам, отправился объявить, на чье имя приобретена вышеупомянутая покупка, на предложенный вопрос об имени последовал ответ: Барбикен и К^о.

Барбикен и К^о!.. Председатель Пушечного клуба! Действительно, есть чему подивиться! Что делать артиллеристам в подобном предприятии? А вот мы сейчас это увидим.

Нужно ли официально представить читателям Импи Барбикена, председателя Пушечного клуба в Балтиморе, капитана Николя, Мастона, Тома Гентера с его деревянными ногами, неутомимого Билсби, полковника Блемсбери и многих других их товарищей, которых читатели уже знают? Конечно, нет! Положим, все эти чудаки стали на двадцать лет старше с того времени, когда впервые обратили на себя внимание читателей; но ведь, в сущности, они остались теми же самыми: по внешности — физическими калеками, по внутреннему же складу — отважными смельчаками, всегда готовыми откликнуться на самое рискованное предприятие. Время не тронуло этот легион отставных артиллеристов: оно пощадило их, как щадит пушки и другие военные доспехи, украшающие музеи старых арсеналов.

Если Пушечный клуб еще двадцать лет назад, т. е. в первый год своего основания, насчитывал уже восемьсот тридцать три лица (понятно, мы подразумеваем под последним словом людей, а никак не их руки и ноги, в чем у многих из этих оригиналов и тогда уже ощущался большой недостаток), то в описываемое нами время их было, конечно, неизмеримо больше. Число их особенно возросло со времени последней, получившей всемирную известность, попытки членов этого клуба завязать сношения с Луной. Нелишне будет в нескольких словах напомнить читателям эту знаменитую историю, наделавшую в свое время немало шума.

Несколько лет спустя после междоусобной войны Северо-Американских Штатов некоторые из членов Пушечного клуба, тяготясь полным бездействием, задумали с помощью колоссального орудия пустить ядро на Луну. С этой целью на полуострове Флориде была отлита исполинская пушка. Пущенный из этой пушки цилиндро-конической формы алюминиевый снаряд не долетел до места назначения и, описав кривую, вернулся на Землю и упал в Тихий океан под 27° 7' северной широты и 43° 31' западной долготы. Здесь он и был выловлен фрегатом союзного флота «Сускеганна».

В снаряде находились председатель клуба Импи Барбикен и капитан Николь. Третьим пассажиром был француз, один из самых рьяных любителей сильных ощущений. Все трое вернулись из этой поездки целыми и невредимыми. И все же впечатление этого полета было настолько сильно, что если американцы и остались при своей готовности принять участие в любом новом предприятии, то у француза оно отбило навсегда охоту к такого рода путешествиям; возвратившись в Европу, Мишель Ардан, по-видимому, разбогател и зажил припеваючи, сажая капусту в своем огороде.

Вернувшись восвояси, Барбикен и Николь, окруженные славой, некоторое время предавались отдыху и покою, но покою относительному. Эти беспокойные люди не переставали мечтать о новых подвигах и великих предприятиях. В деньгах у них недостатка не было: у них осталось от собранного по подписке в Новом и Старом Свете капитала около двухсот тысяч долларов. Да, кроме того, с момента их полета в алюминиевом снаряде прирост новых членов клуба чуть не втрое увеличил его и без того огромный капитал.

Барбикену и членам клуба, очевидно, нечего было бояться за будущность, но их одолевала тоска и, чтобы избавиться от нее, они и задумали приобрести Северный полюс. Предприятие это требовало таких денег, что без щедрой поддержки миссис Скорбит им никогда не удалось бы довести дела до благополучного конца.

Объяснялась же эта щедрость следующим:

Со времени возвращения председателя Барбикена и капитана Николя их окружал ореол славы, коснувшийся еще одного человека. Читатели, конечно, догадаются, что вопрос идет о секретаре клуба, пылком и энергичном Мастоне. Не его ли изумительным вычислениям и математическим выкладкам главным образом обязана успехом эта смелая попытка? И если он не принял лично участия в полете ядра, то уж, конечно, не потому, что устрашился рискованного путешествия, а исключительно по той причине, что у почтенного артиллериста была всего одна левая рука (вместо правой у него был железный крючок), да и череп был не совсем в порядке, так как его покрывала гуттаперчевая заплата. Показать его жителям Луны значило бы дать дурное представление об обитателях Земли, потому что, как бы то ни было, а Луна не более, как спутник Земли. Оттого-то Мастон, к своему глубокому сожалению, должен был остаться; но он не сидел сложа руки. Он принял самое деятельное участие в сооружении телескопа колоссальных размеров, помещенного на Лонгспике, одной из высочайших вершин Скалистых гор. Когда же тот был готов, Мастон переселился и сам туда.

Затем, с той минуты, как из пушки вылетел снаряд, о чем ему немедленно было сообщено по телеграфу, он начал свои наблюдения, которые печатались в газетах и распространялись по всему свету, и продолжал следить за полетом отважных героев до тех пор, пока они окончательно не скрылись из виду. Катастрофа, постигшая путешественников, когда снаряд, описав кривую, упал в Тихий океан, понятно, в высшей степени встревожила всех товарищей Барбикена и Николя. Но тревога, как известно, оказалась напрасной: алюминиевый снаряд, глубоко нырнув в воду, так же скоро показался на поверхности океана, как и погрузился в него, и был подхвачен одним из фрегатов американского флота. В эту минуту Барбикен, капитан Николь и Мишель Ардан играли в домино.

Возвращаясь к секретарю Пушечного клуба, надо заметить, что деятельность за это время не прошла для него бесследно. Имя Мастона стало часто повторяться в газетах и вообще о нем много говорили в обществе.

Положим, что имея вместо руки металлический крючок и гуттаперчевую заплату на затылке, он уже не мог казаться красавцем, тем более, что никогда и не был им. К тому же, в описываемое время ему уже стукнуло пятьдесят восемь лет. Но все же оригинальность характера, живой ум, огонь в глазах и тот горячий интерес, с которым он относился ко всему, не говоря уже о его славе великого математика, настолько заинтересовали миссис Скорбит, что, несмотря на его физические недостатки, он быстро сделался тем идеалом, о котором она мечтала.

Надо прибавить, что американская богатая вдова, лишенная сама способности к математическим вычислениям (простое сложение вызывало у нее мигрень), по необъяснимой странности, чувствовала особенную склонность к математическим наукам. Люди, справлявшиеся со всякими «иксами» так же просто и легко, как фокусник со стаканами и бутылками, умы, понимавшие формулы в роде:

∫∫∫ φ (х, у, z) dxdydz

всегда возбуждали в ней большое уважение.

Горячая симпатия, которую миссис Скорбит почувствовала к Мастону, была скоро замечена им, но не только не обрадовала, но даже встревожила его. Начать с того, что богатая вдова была уже не первой и даже не второй молодости (ей уже минуло сорок пять лет) и, к тому же, очень некрасива: большие длинные зубы, плоский бюст и слишком прилизанные на висках волосы делали ее похожей на типичную старую деву. Впрочем, это нисколько не мешало ей обладать добрым, живым и общительным характером, и уже наверно она сумела бы сделать Мастона счастливым. Вообще дело было вовсе не в наружности Еванжелины Скорбит, — секретарь Пушечного клуба отлично понимал, что он и сам не имеет права добиваться красоты, — а в том, что его пугала уже одна мысль связать себя брачными узами.

Состояние американской вдовы было очень велико. Правда, она далеко не была так богата, как Вандербильт, Гульд, Гордон, Беннет и др. заатлантические миллиардеры, но все-таки смело могла фигурировать на празднестве, устроенном в отеле на Пятой улице, в Нью-Йорке, где присутствовали исключительно гости, обладавшие не менее чем пятью миллионами каждый. У Скорбит и было именно около пяти миллионов долларов, оставленных ей покойным мужем, Джоном Скорбитом, который сколотил такую почтенную сумму торговлей модным платьем и соленой свининой. Разумеется, вдова покойного Джона Скорбита не задумалась бы расстаться со своим состоянием, если бы жертва эта могла послужить к славе Мастона; но пока ничего подобного не требовалось. После сказанного легко понять, что ученому секретарю Пушечного клуба не стоило ни малейшего труда уговорить свою поклонницу пожертвовать несколько сот тысяч долларов на покупку, затеянную «Северным Полярным Товариществом практических деятелей». Раз дело шло о таком предприятии, где упоминалось имя Мастона, риску быть не могло! А когда было официально заявлено, что во главе его стоит Барбикен и К^о, она окончательно успокоилась.

Итак, миссис Скорбит сделалась владелицей если не всей, то во всяком случае значительной части Полярной области. Вполне доверяя своему другу, она все же очень интересовалась конечной целью приобретения этой покрытой льдом пустыни. Впрочем, интересовалась не она одна, но весь свет.

Скорбит уже не раз, еще до аукциона, начинала свои расспросы, но Мастон, оставаясь верным своей сдержанности, уклонялся от ответа, говоря, что нужно немножко терпения, и тогда она узнает то, чему суждено удивить весь мир!

Некоторое время она молчала, успокаивая себя мыслью, что наверное затевается какое-нибудь предприятие, еще грандиознее попытки войти в сношения с Луной.

Когда же она начинала уж чересчур настаивать, Мастон неизменно говорил:

— Побольше, побольше доверия ко мне, милая миссис Скорбит! — и миссис Скорбит тотчас же умолкала.

Можно себе представить, какую радость испытала эта милая женщина, когда секретарь Пушечного клуба сказал, что если Америка одержала верх над своими соперниками, то этим триумфом она всецело обязана ей одной.

— Не могу ли я узнать что-нибудь хоть теперь? — с обворожительной улыбкой ответила вдова.

— Скоро, скоро узнаете все, — сказал математик, крепко, чисто по-американски, пожимая руку своей обожательницы.

Несколько дней спустя Старый и Новый Свет были потрясены новым известием об изумительном — можно сказать, дошедшим до последних пределов фантазии — проекте «Северного Полярного Товарищества практических деятелей». Купив Северную область, оно собиралось эксплоатировать… как бы вы думали — что? Ни более, ни менее, как угольные копи Полярной области!

Этот вопрос являлся прежде всего у каждого логически мыслящего человека.

— Откуда могли бы взяться пласты угля на Северном полюсе? — говорили одни.

— Да почему бы им и не быть там? — возражали другие.

Как известно, каменноугольные месторождения встречаются в очень и очень многих пунктах земного шара: ими щедро наделена Европа и обе части Америки. Имеются они и в Африке, и в Азии, и даже в Океании. По мере исследования земного шара залежи эти открывают во всех его геологических пластах; антрацит встречается в наиболее древних, другие сорта — в позднейших наслоениях.

На ряду с развитием промышленности пропорционально увеличивается и потребление угля. Брюхо промышленности только и живет углем: ничего другого оно не потребляет.[7] Промышленность представляет собою углеядное животное, очень и очень прожорливое. Притом уголь является не только топливом, а вместе с тем и веществом, из которого современная техника извлекает всевозможные продукты. Сообразно изменениям, которым он подвергается в тиглях лабораторий, уголь может служить для окраски, для обсахаривания, для придания аромата всевозможным духам, для образования пара, для отопления, освещения. Каменный уголь полезен не менее, чем железо.

Но если железо неистощимо, то говорить то же про каменный уголь нельзя. Допуская даже, что кризис наступит не ранее чем через несколько сот лет, люди, заглядывающие в будущее, озабочены уже и теперь приисканием новых залежей всюду, где они могли сохраниться.

— Все это отлично, — возражали скептики, каких не мало и в самой Америке, — но где же данные, что ископаемый уголь находится именно у Северного полюса?

— Где данные? — повторяли сторонники Барбикена. — Они налицо. Начать с того, что некогда разница температуры у экватора и полюсов была почти незаметна. А затем в ту эпоху, когда наша планета находилась под непрерывным действием высокой температуры и влажности, еще задолго до появления на Земле человека, северные области земного шара были покрыты густыми лесами.

Как бы то ни было, но с этой минуты угольные залежи полярной ледяной области, приобретенной новым акционерным товариществом, сделались положительно злобой дня. О них толковали на все лады газеты и журналы, не говоря уж о сторонниках и членах Пушечного клуба. Одни отнеслись к вопросу шутливо, другие взглянули на дело серьезнее и с научной точки зрения. Раз в Полярной области были леса, почему бы не допустить, что там действительно образовались угольные залежи?

Во всяком случае при ближайшем знакомстве эта гипотеза не казалась уже неправдоподобной. Возможно, что полярные страны обогатят тех, кто займется их эксплоатацией.

Вопрос заинтересовал и майора Донеллана.

— Что вы на это скажете, мой милый? — обратился майор к своему секретарю, усаживаясь с ним в один из ближайших вечеров за отдельный столик в ресторане «Два друга». — Неужели Барбикен, — чтоб ему пусто было! — прав в своем предположении?

— Очень может быть, — ответил Тудринк. — Скажу больше: наверное.

— Но в таком случае они наживут огромные деньги?

— Само собой разумеется! Америка вообще очень богата каменноугольными залежами. А Полярная область составляет, по-видимому, продолжение американского материка: на это указывает тождественность геологического строения и положения. Гренландию, например, можно положительно считать за продолжение Америки.

— Как лошадиная голова, на которую она похожа, служит продолжением туловища лошади, — заметил весельчак Дэн Тудринк, никогда не упускавший случая сострить.

Майор Донеллан был прав. Геология была его любимой наукой; начав говорить на эту тему, он готов был проговорить хоть до утра, но вовремя спохватился, заметив, что к их разговору прислушиваются остальные посетители ресторана. Опасаясь сказать что-нибудь лишнее, они сочли более благоразумным удалиться.

— Не удивляет ли вас только одно, майор Донеллан? — сказал Тудринк, уже вставая из-за столика.

— Именно что? — спросил майор.

— А то, что в этом предприятии, где вопрос идет о Северном полюсе и где первое место должно бы принадлежать инженерам или уж во всяком случае морякам, фигурируют только одни артиллеристы?

— Да, пожалуй, вы правы: это странно!

Не дремали тем временем и газеты. Вопрос об угольных копях, видимо, пришелся им по вкусу и обсуждался на всякие лады.

— Залежи, залежи! Спрашивается, какие такие залежи? — задала вопрос в одной из своих наиболее острых статей одна солидная газета, натравленная английскими коммерсантами высшего полета.

— Какие? — последовал немедленно ответ «Дейли-Ньюс», ярой сторонницы Барбикена. — Да хоть бы те, что были открыты в 1875 г. на границе 82 градуса широты капитаном Наресом?

— Или, наконец, — поспешила вставить и свое словцо еще одна газета, тоже очень сочувственно относившаяся к Барбикену и его товарищам, — залежи, открытые в 1881 и 1884 гг. во время экспедиции лейтенанта Грилли в бухте Франклин?!

Такие точные и серьезные ссылки на авторитет ученых исследователей производили свое действие и невольно заставляли молчать противников председателя Пушечного клуба. Однако, потерпев поражение относительно угольных залежей, наличность которых была теперь доказана, враги нового акционерного товарищества все еще не могли успокоиться и сделали попытку подойти к вопросу с другой стороны.

— Будь по-вашему! — сказал майор Донеллан на одном из публичных диспутов, состоявшемся в зале Пушечного клуба. — Залежи существуют, — я не только допускаю, но утверждаю это. Однако, вопрос этим еще не исчерпывается: надо их разработать…

— Что мы и намереваемся сделать! — спокойно ответил Барбикен.

— Вы перейдете за 84-й градус, что не удалось еще ни одному из самых отважных исследователей?..[8]

— Да, перейдем.

— И проберетесь к самому Северному полюсу?..

— К самому Северному полюсу!

Понятно, что такие ответы, высказанные при том спокойным, уверенным тоном, невольно производили впечатление даже на упорных скептиков и заставляли их колебаться. Все чувствовали, что перед ними стоит неизменный Импи Барбикен, каким знали его уже много лет: серьезный, сдержанный человек, не любящий бросать слов на ветер, точный, как хронометр, предприимчивый и не упускающий практической цели даже в самых рискованных и смелых своих предприятиях.

Все это, однако, ни мало не помешало юмористическим журналам с ожесточением наброситься на уважаемого председателя Пушечного клуба и наполнить карикатурами на него столбцы своих листков. Больше всего изощрялись английские журналы. Гордые англичане никак не могли переварить победы доллара над фунтом.

В витринах больших книжных магазинов главных городов Европы и Америки появились карикатуры на Барбикена и его товарищей, изыскивающих всевозможные курьезные способы для достижения полюса.

На одной из таких карикатур отважный американец, стараясь якобы достигнуть конечной точки оси, окруженный членами Пушечного клуба, заступом рыл в сплошных глыбах льда огромный туннель.

На другой Барбикен был изображен с двумя товарищами, Мастоном и Николем, поразительное сходство с которыми не допускало ни малейшего сомнения. Все трое видимо достигли обетованной земли на воздушном шаре, употребив неимоверные усилия… и отыскали лишь один кусок каменного угля, весом в полфунта! Только всего и нашлось в знаменитых околополярных залежах.

Английский «Пунш» поместил карикатуру, изображавшую секретаря Пушечного клуба Мастона, охваченного неудержимым стремлением достигнуть Северного полюса и влекомого полярным магнитом, который притягивал к себе железный крючок его руки.

Будучи человеком горячего темперамента и не обладая хладнокровием своего друга Барбикена, почтенный Мастон отнесся к этой шутке с нескрываемым негодованием. О Еванжелине Скорбит и говорить нечего: она была возмущена и оскорблена до глубины души за любимого человека.

В одном из карикатурных набросков брюссельского журнала «Фонарь» председатель и его друзья были изображены в виде несгораемых саламандр среди большого зажженного костра. У всех в руках находились лейки, и они усердно поливали горящим спиртом окружающий лед, очевидно, собираясь приготовить из него настоящий пунш.

Всех остроумнее оказалась карикатура одного французского журнала. В чреве кита, комфортабельно и уютно устроенном, сидели за столиком Барбикен и Мастон, в ожидании прибытия к назначенной цели, и спокойно играли в шахматы. Самоотверженные президент и его друг без колебания дали проглотить себя морскому млекопитающему.

Но журнальные насмешки и карикатуры, по-видимому, нисколько не тревожили и не задевали председателя Пушечного клуба. Он только улыбался и спокойно продолжал свою работу. Подписка на акции, по сто долларов каждая, притом за наличные деньги, не оставляла желать ничего лучшего. Она шла так бойко, что в самое короткое время с избытком покрыла требуемую сумму и 16 декабря была закрыта, составив колоссальный капитал в пятнадцать миллионов долларов. Это почти в три раза превысило сумму, собранную двадцать лет назад Пушечным клубом, когда члены его задумали установить сообщение Земли с Луной.

Барбикен не только утверждал, что верит в достижение своей цели, но и не позволил бы себе собрать денег, если бы не был уверен в полном успехе.

Итак, в самом недалеком будущем Северному полюсу предстояло сделаться достоянием человека.

Очевидно, Барбикен и его товарищи открыли средство достичь того, что не удавалось до сих пор еще никому. Они задались целью перешагнуть восемьдесят четвертую параллель, овладеть приобретенною с аукциона обширной областью и, водрузив на ней американское знамя, прибавить к его голубому полю еще одну звезду в честь нового штата Союза.

— Фантазеры! — продолжали повторять европейские делегаты и их сторонники в Старом Свете.

А между тем ничего не могло быть проще, практичнее и разумнее того средства, которое «Северное Полярное Товарищество практических деятелей» готовилось применить для фактического обладания купленной им областью. Теперь можно уже сказать, что главным инициатором грандиозного предприятия был Мастон. Оригинальные проект и средство выполнить его всецело обязаны своим происхождением знаменитому математику. Его мозг, прикрытый гуттаперчевой заплатой, был очагом фантастических и смелых планов.

Секретарь Пушечного клуба, как не раз было сказано, отличался необыкновенной способностью к математическим вычислениям, выкладкам и т. д. Решить трудную задачу было для него сущим пустяком. Для Мастона не существовало трудностей в математике. Когда он принимался за решение математической задачи, коэффициенты, показатели, радикалы и т. п. так и сыпались под его рукой. Он редко прибегал к помощи пера и больше любил выводить формулы мелом на доске. В его кабинете стояла большая, в десять квадратных метров, черная доска, занимавшая чуть не половину комнаты. И надо было видеть, с каким увлечением, принимаясь за работу, начинал он каллиграфически выводить цифры. Это не были простые математические знаки: каждая цифра напоминала художественно законченную фигуру. Например, два и три выходили настоящими бумажными петушками; цифра семь имела вид виселицы — недоставало только самого повешенного; восемь — загибалась, точно широкие очки, а шесть и девять отличались необыкновенно длинными красивыми хвостиками.

С такою же любовью относился он и к буквам алгебраических формул; не делая разницы между a, b, c, употребляемыми для величин известных или данных, и х, у и z — для величин неизвестных, или искомых, — Мастон выписывал те и другие одинаково отчетливо и красиво; буква z, впрочем, выходила у него всегда особенно изящно. О греческих буквах π, ω и т. п. и говорить нечего: им позавидовали бы даже Архимед и Евклид.

Плюсы же, минусы и остальные математические знаки поистине представляли верх совершенства. Там, где стоял первый из этих знаков, сомнений быть не могло: сразу же чувствовалось, что надо сложить, а не вычесть; минус был куда скромнее, но все же вполне приличен. Две черточки знака равенства выводились с такой аккуратностью, которая явно давала понять, что их изобразил гражданин свободной страны, где слово равенство не пустой звук. Так же аккуратно выводил он знаки < (меньше), > (больше), ≠ (знак неравенства), которые выходили у него удивительно соразмерными. Но что было настоящим его триумфом, так это, бесспорно, знаки радикала √! Надо было видеть, с каким смелым росчерком и как своеобразно красиво выводил почтенный математик длинную горизонтальную черту над подкоренным количеством! Казалось, еще немножко, и она перейдет за край черной доски и своим размахом подведет под себя весь мир!

Да не подумают читатели, что математические познания Мастона ограничивались одной элементарной алгеброй! Ничего подобного! Он отлично владел и дифференциальным и интегральным исчислениями и той же уверенной рукой изображал знаменитый знак интеграла ∫, означающий сумму бесконечно большого числа бесконечно малых величин. Хорош был и знак Σ (сигма), означающий сумму определенного числа конечных слагаемых, знак ∞, которым математики обозначают бесконечность, и все прочие таинственные символы, употребляемые в языке, непонятном для не-математиков.

Словом, для Мастона в этой науке не было преград и пределов.

Таков был уважаемый секретарь Пушечного клуба! И вот почему его друзья, возлагая на Мастона решение какого-нибудь вопроса, требующего математических познаний, вполне доверялись ему. Ему, а не кому иному, было поручено членами Пушечного клуба решить задачу о полете пушечного ядра на Луну! Ему же, а не кому другому, суждено было пленить сердце Еванжелины Скорбит.

Впрочем, в данном случае, то-есть в решении приобрести область Северного полюса, роль Мастона, как математика, была очень ограничена. С такими ли вычислениями приходилось иметь ему дело! Предстоящая задача, очень сложная и трудная для всякого другого, для него была чистым пустяком.

— Да, Мастону можно довериться! Никогда еще во всю свою жизнь, начиная с детского возраста, когда его юная голова работала над решением какой-нибудь несложной математической задачи, не сделал он ни единой ошибки даже на миллионную долю микрона[9]. И если бы когда-либо в жизни с ним случилась подобная беда, он не колеблясь пустил бы пулю в свой гуттаперчевый череп.

Нам важно было остановить внимание читателей именно на этой особенности Мастона. Прежде чем продолжать рассказ, необходимо вернуться к событиям, которые произошли несколько недель назад.

Почти за месяц до опубликования известного читателям объявления о продаже Северного полюса, обошедшего Старый и Новый свет, Мастон получил поручение сделать все нужные для этого проекта вычисления.

Секретарь Пушечного клуба уже много лет жил в доме №179 на Франклин-Стрите, в одной из самых тихих, спокойных улиц Балтиморы, вдали от шумных деловых кварталов города, к нему не достигал ни шум, ни говор толпы.

Не имея никаких средств, кроме небольшой пенсии артиллерийского офицера в отставке и жалованья секретаря Пушечного клуба, Мастон занимал в сущности очень скромное жилище, известное под названием Баллистик-коттеджа. Он жил один, с слугой, которого он иначе не звал, как Пли-Пли — прозвище, достойное старого артиллериста. В сущности, это был не лакей, а скорее тоже старый служака-бомбардир, ухаживавший за своим барином, как ухаживал он когда-то за своей пушкой.

Мастон причислял себя, и не без основания, к закоренелым холостякам, давно усвоившим убеждение, что если на свете и можно еще существовать, то исключительно человеку, не связавшему себя брачными узами. Он отлично знал, что в домашнем быту слабая половина очень часто оказывается куда сильнее своего супруга, и поэтому не доверял женщинам.

Если он жил так одиноко в своем Баллистик-коттедже, то по доброй воле. Ему стоило только выразить малейшее желание, и одиночество его мгновенно сменилось бы на жизнь вдвоем, а его скудные средства — на миллионное состояние. Он не мог сомневаться в том, что миссис Скорбит сочла бы за счастье… Но в том-то и дело, что сам Мастон, по крайней мере до сей поры, не счел бы за счастье…

Баллистик-коттедж был небольшим, незатейливой архитектуры, домиком в два этажа: нижний этаж состоял из гостиной с верандой, из столовой и пристройки, прилегающей к дому, в которой помещалась кухня и передняя. Во втором этаже была спальня, окнами на улицу, и кабинет почтенного математика, выходивший окнами в сад; это тихое убежище, в стенах которого было сделано столько вычислений, что им позавидовали бы Ньютон, Лаплас и Коши, взятые вместе, было уютно и совершенно изолировано от городского шума.

Отель, занимаемый вдовой Скорбит, представлял в этом отношении совершенную противоположность скромному коттеджу ее друга. Он находился в одном из самых богатых кварталов Нью-Парка и затейливой своей архитектурой, с резными балкончиками и колоннами, не то в готическом стиле, не то в стиле ренессанс, своими роскошно меблированными гостиными, высокой залой, картинной галереей, в которой преобладала французская живопись, лестницей на две стороны, наконец всей обстановкой богатого дома — невольно приковывал к себе внимание. Позади отеля тянулся прекрасный сад, с лужайками, с деревьями редких пород и необыкновенно красивыми цветниками. А над отелем возвышалась башня, на которой развевался голубой с золотом флаг миссис Скорбит.

Целых пять километров, если не больше, отделяли нью-йоркский отель от Баллистик-коттеджа. Чувствовать себя на столь далеком расстоянии от друга было слишком тяжело для Еванжелины Скорбит, и, по ее настоянию, оба дома были соединены прямым телефонным проводом. Это позволяло их обитателям разговаривать друг с другом в любой час дня и ночи. Разговаривающие, правда, не могли видеть один другого, но слушать — сколько угодно. Никто, вероятно не удивится, если мы скажем, что миссис Скорбит чаще вызывала к телефону Мастона, чем Мастон миссис Скорбит. Когда в кабинете математика раздавался телефонный звонок, он нехотя оставлял свою работу, не спеша подходил к телефону и, проворчав что-то на дружеское приветствие миссис Скорбит, спешил вернуться к своим расчетам. Телефонная проволока, надо полагать, несколько смягчала резкий тон Мастона, так как богатая вдова отходила от аппарата вполне удовлетворенной.

3 октября, после окончательного, довольно продолжительного совещания, секретарь Пушечного клуба простился с товарищами и удалился в свой домик с целью приняться за дело. Ему предстояла очень сложная работа — сделать вычисления по механике, относящиеся к предполагаемой эксплоатации каменноугольных копей, области полярных льдов.

На эти вычисления Мастон предполагал употребить не меньше семи-восьми дней. Чтобы избежать какого-нибудь неожиданного посещения и вообще помехи в занятиях, было заранее условлено, что за это время никто не будет беспокоить математика в его домике. Такого рода решение было большим горем для Еванжелины Скорбит, но… она вынуждена была покориться. Накануне добровольного затворничества Мастона к нему зашли, в последний раз, Барбикен, Николь, Билсби и еще несколько членов Пушечного клуба, чем воспользовалась и миссис Скорбит, присоединившись к друзьям математика.

— Нет сомнения, дорогой Мастон, что успех за вами! — сказала она ему, прощаясь.

— А главное, Мастон, смотрите, не сделайте ошибки! — улыбаясь, шутливым тоном прибавил Барбикен.

— Разве можно допустить, что Мастон ошибется!.. Да что вы!.. — воскликнула вдова, оскорбленная за своего друга.

После обмена дружескими рукопожатиями, нескольких сдержанных вздохов вдовы, пожеланий полного успеха и просьб не изнурять себя чрезмерной работой, все простились и ушли. Дверь Баллистик-коттеджа была заперта на двойной замок, и Пли-Пли получил приказание до нового распоряжения не принимать ни единой души, хотя бы явился сам президент Соединенных Штатов.

Первые два дня своего затворничества Мастон посвятил обдумыванию данной ему задачи и не брал в руки мела. Он пробежал несколько известных сочинений, содержавших сведения об элементах Земли, ее массе, плотности, объеме, форме, движении вокруг оси и вокруг Солнца, — словом, все то, из чего он собирался почерпнуть основу для своих вычислений.

Вот те данные, с которыми нелишне будет познакомить и читателей.[10]

Форма Земли: эллипсоид, большая полуось которого равна 6 378 388 метрам, а малая — 6 356 909 метрам. Таким образом разница полуосей вследствие сплюснутости эллипсоида равняется 21 479 метрам.

Окружность Земли по экватору составляет протяжение в 40 000 километров.

Поверхность Земли равна приблизительно 510 миллионам квадратных километров. Объем же — около 1 083 миллиардов кубич. километров.

Плотность Земли приблизительно в пять с половиной раз больше плотности воды.

Время обращения Земли вокруг Солнца совершается в 365 суток с четвертью, что составляет сидерический (астрономический) год, или, чтобы быть более точным, 365 суток 6 часов 9 минут 10 секунд. Скорость составляет 30 километров в секунду.

Каждая точка земной поверхности на экваторе при обращении Земли вокруг оси пробегает 465 метров в секунду.

За единицы длины, силы, времени и угла Мастон принял метр, килограмм, секунду и центральный угол, соответствующий дуге круга, равной радиусу.

5 октября, около пяти часов пополудни, — дело идет о важных событиях и необходимо быть точным, — почтенный математик, обдумав все зрело, приступил, наконец, и к письменным выкладкам. Начал он с числа, выражающего окружность большого круга Земли, иначе сказать — с экватора.

Черная доска, вделанная в полированную дубовую раму, стояла в углу кабинета, и свет падал на нее из окна, выходящего в сад. На рейке внизу доски лежали аккуратно сложенные мелки. Тут же, по левую руку, висела и намоченная губка. Правая рука с крючком предназначалась для изображения фигур, формул и цифр.

Прежде всего Мастон начертил необыкновенно правильно и отчетливо круг, изображающий нашу планету. Чтобы сферичность фигуры выступала рельефнее, лицевая, видимая линия экватора была обозначена непрерывной линией, а заслоненная, невидимая — пунктиром. Земная же ось, начинаясь у полюсов, шла в виде перпендикуляра к плоскости экватора и на концах обозначена была буквами N и S.

Затем, в углу доски Мастон написал число 40 000 000, — длину окружности Земли в метрах.

Покончив с этим, математик стал перед доской, собираясь приступить к вычислениям.

Он так углубился в свои занятия, что не обратил внимания на состояние неба, с полудня покрывшегося темными грозовыми облаками. Уже больше часа собиралась гроза, которая обычно оказывает сильное влияние на организмы людей и животных. По темно-серому свинцовому небу, низко опустившись над городом, медленно плыли тучи.

Вдали раздавались раскаты грома. Два или три раза молния зигзагами прорезала душный воздух.

Но Мастон, все больше углубляясь в занятия, ничего не видел и не слышал.

Вдруг тишина кабинета была нарушена резким звонком телефона.

— Этого еще недоставало! — проворчал Мастон. — Вот они люди! Никогда-то от них не отделаешься! Нельзя в дверь, так по телефону!.. Нечего сказать, прекрасное изобретение для людей, ищущих покоя!.. Ну, да я положу этому конец: велю разъединить телефон на все время, пока буду занят!..

С мелом в руке он не спеша подошел к телефону.

— Что нужно? — спросил он.

— Сказать вам несколько слов!.. — ответил женский голос.

— Кто говорит?

— Неужели, милый Мастон, вы не узнали моего голоса?.. Это я, миссис Скорбит!..

— Миссис Скорбит!.. Она, кажется, никогда не оставит меня в покое!..

Последнее замечание, не особенно лестное для вдовы, было сказано на таком расстоянии от аппарата, что не могло долететь до телефона. Зная, что от ответа не отвертишься, Мастон сказал более любезным тоном:

— А, это вы миссис Скорбит?

— Да да, это я, мистер Мастон!

— Что угодно от меня миссис Скорбит?

— Предупредить вас, что над городом сейчас разразится страшная гроза!..

— При чем же я тут?! Ведь не в моей власти помешать этому…

— Понятно, не в вашей!.. Но я хотела только спросить, закрыты ли у вас окна…

Едва успела Скорбит выговорить последнее слово, как раздался страшнейший треск с раскатом, точно кто-то вдруг разодрал бесконечно длинную плотную шелковую материю. Молния упала рядом с Баллистик-коттеджем, и электрический разряд пробежал по телефонной проволоке.

Мастон, державший в руке приставленную к уху телефонную трубку, получил такую электрическую пощечину, какой наверно не получал ни один ученый в мире. Молния, пробежав по его металлическому крючку, повалила почтенного Мастона на пол, точно бумажного солдатика. Падая он толкнул черную доску, и она отлетела в другой угол. Наделав таких бед, молния ушла в землю.

Ошеломленный толчком Мастон встал с пола и стал ощупывать себя, чтобы убедиться, все ли у него цело. Проделав это, нисколько не теряя самообладания, как и подобало старому артиллерийскому служаке, он поднял прежде всего доску, поставил ее на прежнее место, подобрав сломанные кусочки мела, и снова принялся за работу, прерванную так неожиданно и грозно. Взяв мел в руки, Мастон заметил, однако, что написанное им в углу доски число, выражавшее в метрах окружность нашей планеты, местами стерлось. Для большей ясности он провел по этому месту сырой губкой и приготовился было уже написать первую цифру, как вдруг в комнате снова раздался телефонный звонок.

— Опять! — воскликнул Мастон, отрываясь от работы и подходя к аппарату. — Кто говорит?..

— Миссис Скорбит.

— Что угодно от меня миссис Скорбит?

— Скажите, не ударила ли эта страшная молния в Баллистик-коттедж?

— Имею основание думать, что этого не случилось…

— Ах! Боже мой!.. Какая молния!..

— Успокойтесь, миссис Скорбит…

— Вы говорите, дорогой Мастон, что она нисколько не повредила вам?

— Ни малейшим образом…

— И вы уверены, что она не тронула вас? ..

— Если я чем-либо и тронут, то исключительно вашей любезной заботливостью обо мне, — галантно ответил математик.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер, миссис Скорбит!

— Чорт бы побрал эту прелестную особу! — ворчал математик, отходя от телефона. — Не позови она меня так некстати к телефону, я не подвергся бы риску быть убитым на месте!

Но помеха была на этот раз уже последней. Больше, в продолжение всего времени пока Мастон был занят, никто его не потревожил. Для этого он принял самые энергичные меры и велел выключить провод, соединявший его домик с отелем вдовы.

Взяв за основание начертанное им число, он ввел его в ряд уравнений, затем, сделав конечный вывод, записал его на левой стороне доски, стерев все предыдущие цифры, и уже после этого пустился в бесконечные дебри алгебры.

Через восемь дней, 11 октября, вычисления были окончены, и секретарь Пушечного клуба торжественно преподнес свою работу друзьям, ожидавшим этой минуты с понятным интересом.

Способ добраться до Северного полюса и приняться там за разработку каменноугольных залежей был найден при помощи математики. Следствием этого было немедленное основание нового акционерного общества, присвоившего себе наименование «Северное Полярное Товарищество практических деятелей», которому вашингтонское правительство обещало концессию в том случае, если Полярная область останется за американцами.

Читателям уже известны результат акциона и его последствия.

22 октября акционеры компании Барбикен и К^о получили приглашение на общее собрание, назначенное в этот день в залах Пушечного клуба, в доме в Унион-сквере. Само собою разумеется, акционеры поспешили откликнуться на призыв, и в помещении клуба собралось столько публики, что она с успехом могла бы заполнить обширный сквер, окружающий клуб.

В обыкновенное время огромный зал Пушечного клуба был убран всевозможными орудиями, висевшими на стенах и расставленными по углам и вдоль стен. Он напоминал настоящий артиллерийский музей, тем более, что стулья, столы, диваны, — словом, вся меблировка носила соответствующий обстановке отпечаток, изображая своей формой разные смертоносные орудия, отправившие на тот свет немало храбрых и достойных героев.

Но в тот день, во избежание темноты, весь этот хлам был убран в кладовые. Собрание не представляло ничего воинственного; напротив, имея целью развитие промышленности, оно требовало полного спокойствия и мира. Задолго до открытия заседания залы были уже так переполнены публикой, что негде было упасть яблоку.

Члены клуба в качестве главных акционеров нового товарищества заняли ближайшие к бюро места. Тут были и Том Гентер, и полковник Билсби, и многие другие, знакомые читателям, члены и друзья президента. У всех был необыкновенно торжественный вид. Для Еванжелины Скорбит было приготовлено особое удобное кресло. Она пожертвовала на это предприятие такую солидную сумму, что уж одно это давало ей право восседать по правую руку самого председателя. Миссис Скорбит была, впрочем, далеко не единственной дамой на этом собрании: в числе присутствующих было не мало элегантно одетых представительниц прекрасного пола. В сущности, большинство подписавшихся были не просто акционерами, а ярыми сторонниками и личными друзьями Барбикена.

На особо отведенных местах сидели делегаты европейских государств. Они были приглашены на заседание ввиду того, что каждый из них подписался на известное число акций, что давало им право следить за ходом дела. Легко представить себе тот жгучий интерес, с которым они явились сюда, горя желанием узнать способы проникновения в неведомые полярные области, с которыми собирался познакомить публику председатель Пушечного клуба. Нечего, впрочем, скрывать, что Карков, Бальденак, Янсен и Гаральд пришли в собрание далеко не с миролюбивой целью, готовясь воспользоваться первой ошибкой, первой неточностью Барбикена, чтобы потребовать слова. Майор Донеллан и в этом случае остался верным их сообщником; что же касается его веселого и симпатичного секретаря, то он никогда не терял удобной минуты шепнуть патрону нужное словцо и натравить его на будущих владельцев угольных копей.

Было восемь часов утра. Залы, гостиные и даже сквер Пушечного клуба были ярко освещены эдиссоновскими лампочками. Двери парадного подъезда открылись, и в них с гулом хлынула шумная и нетерпеливая толпа, спешившая занять лучшие места. Стоило однако дворецкому клуба возвестить о приезде председателя, как в залах тотчас же воцарилась мертвая тишина.

На эстраде, задрапированный сукном, стоял покрытый темной бархатной скатертью ярко освещенный стол, за которым заняли место Импи Барбикен, Мастон и Николь.

В зале грянуло «ура», подхваченное толпой, запрудившей весь сквер.

Мастон и капитан Николь сели, а Барбикен встал, сунул левую руку в карман, а правую — за жилет и начал свою речь:

— Правление «Северного Полярного Товарищества практических деятелей» пригласило вас на это собрание для того, чтобы сделать вам важное сообщение. Из газетной полемики вам, конечно, уже известно, что цель нового акционерного общества — разработка каменноугольных залежей на Северном полюсе. Концессия на это предприятие уступлена нам союзным правительством. Капитал, собранный на акции по подписке, закрытой уже 11 октября, позволяет надеяться на полный успех предприятия, обещающего беспримерные выгоды акционерам.

На этом месте речь Барбикена была прервана одобрительным гулом публики.

— Вам, конечно, небезызвестны, — продолжал оратор, — те доводы и основания, которые привели нас к убеждению, что околополярные страны богаты не только каменноугольными залежами, но, весьма вероятно, и слоновой костью. Относящиеся к этому вопросу данные были напечатаны в свое время в журналах и газетах всего мира; существование залежей теперь бесспорно. В настоящее время каменный уголь сделался источником всей промышленности; не говоря уже об угле как топливе и о той роли, которую он играет при получении электрической энергии, применение его вообще чрезвычайно разнообразно. Нет отрасли промышленности, которая могла бы обойтись без угля, и я утомил бы присутствующих, если бы позволил себе привести длинный перечень того, куда он употребляется и что из него добывают.

Проговорив все это, Барбикен, как бы для передышки, остановился на несколько минут и затем, глубоко вздохнув, продолжал:

— Итак, как вы сами видите, каменный уголь должен считаться одним из драгоценнейших ископаемых богатств нашей планеты. А между тем он с каждым годом все более и более истощается и через какие-нибудь пятьсот лет, не более, залежи его будут использованы и…

— Не через пятьсот лет, а через триста! — крикнул кто-то из присутствующих.

— Через двести! — перебил его кто-то другой.

— Не будем точно определять срока, — сказал Барбикен, — скажем лишь, что это неминуемо случится рано или поздно, и примем меры, чтобы катастрофа не застала нас врасплох.

Новая пауза. Внимание слушателей достигло крайней степени.

— Поэтому, — снова начал Барбикен, — соберемся и вместе отправимся к Северному полюсу!

Последние слова председателя Пушечного клуба произвели на присутствующих такое сильное впечатление, что все встали, точно наэлектризованные, как бы действительно собираясь сейчас же, прямо из зала, перейти на палубу ожидавшего их парохода.

Наступившая тишина была прервана пронзительным голосом майора Донеллана.

— Но прежде чем отчалить, — сказал он, — интересно было бы узнать, каким способом предполагается совершить это путешествие? Не морем ли?

— Ни морем, ни по суше, ни по воздуху, — тихим, кротким голосом ответил Барбикен.

Успокоенная этим ответом публика снова заняла свои места, горя нетерпением познакомиться с дальнейшим планом оратора.

— Вам всем, конечно, известно, — начал он, — что, несмотря на самопожертвования, энергию и мужество полярных путешественников, 84-ю параллель не переступала еще ни одна человеческая нога. Скажу больше: этого никогда и не достигнуть тем способом, к которому до сих пор прибегали: то-есть морем или на лыжах. Слишком низкая температура и сопряженные с этим путешествием опасности не по силам человеку. В виду этого, для победы над Северным полюсом, необходимо найти другие пути.

Невольный трепет охватил всех присутствующих; было ясно, что приблизилась минута, когда будет найден ключ к тайне.

— А что вы намереваетесь предпринять? — спросил опять делегат Англии.

— Не пройдет и десяти минут, майор Донеллан, как вы узнаете это, — сказал Барбикен, — а пока, — продолжал он, уже обращаясь к публике, — прошу полного доверия к предприятию. Оно заслуживает его уже потому, что в нем участвуют те же самые лица, которые летали в цилиндро-коническом…

— Цилиндро-комическом! — поправил его секретарь Донеллана.

— …снаряде на Луну… — спокойно продолжал оратор.

— И благополучно вернулись, не долетев до нее! — вызывая общее возмущение, перебил его на этот раз сам майор.

Председатель только пожал плечами и снова начал твердым голосом:

— Да, акционеры, не пройдет и десяти минут, как вам все станет уже известно!

В публике раздались одобрительные возгласы. Казалось, оратор сейчас объявит: «Не пройдет и десяти минут, как мы будем у полюса!» Он продолжал:

— Прежде всего, я задам вопрос: что представляет собою область Северного полюса? Не окажется ли в действительности этот предполагаемый континент морем, по справедливости названным известным капитаном Наресом палеокристическим, т. е. морем древнего льда? Лично я ответил бы на этот вопрос так: не думаю.

— Это еще ровно ничего не доказывает! — вскричал Эрик Бальденак. — В подобных вопросах нельзя ограничиваться словами: «думаю» или «не думаю», а надо быть уверенным и доказать!

— Ну что-ж, мы и на это готовы! — отвечу я моему горячему оппоненту. — Да, повторяю то, что я сказал уже. Полярная область — не водный бассейн, а твердая земля, отныне сделавшаяся собственностью граждан С.-Американских Штатов, при чем ни одна европейская держава не может заявить на нее никаких прав.

На скамье делегатов послышался ропот.

— Да, нечего сказать… Нашли твердую землю!.. Просто дыра, заполненная водой… Полоскательная чашка… которую, однако, вам никогда не опорожнить!.. — опять не удержался от того, чтобы не вставить свое словцо Дэн Тудринк, при полном одобрении его товарищей.

— Нет и нет, — горячо перебил его Барбикен, — это не дыра, наполненная водой, а континент, плоскогорие, весьма возможно подобное пустыне Гоби, в Центральной Азии. Да! Северная область, эксплоатацией которой мы займемся, — твердая земля, и мы водрузим на ней флаг Соединенных Штатов!

Раздался гром рукоплесканий. Когда последние раскаты их стихли, послышался неприятный голос майора Донеллана:

— Прошло уже семь минут из обещанных десяти, а мы все еще не доехали до полюса!

— Через три минуты мы будем там! — спокойно возразил ему президент Барбикен и, обращаясь к публике, продолжал:

— Но, допустив, что приобретенная нами недвижимость — твердая земля, я не буду отрицать, что континент этот сплошь покрыт льдом и что эксплоатация его при наличности этих условий является крайне затруднительной…

— Скажите вернее: невозможной! — сказал Ян Гаральд, сопровождая свои слова энергичным жестом.

— Невозможной?! Допускаю, — спокойно ответил Барбикен, — но, в таком случае, необходимо употребить все усилия, чтобы устранить эту невозможность. Для этого нам не только не понадобятся корабли, лыжи, сани, но, благодаря найденному нами способу, толщи льда растают и исчезнут как по волшебству.

В зале наступила глубокая тишина. Приближалась решительная минута. Дэн Тудринк наклонился и шептал что-то на ухо Янсену.

— Господа! — начал снова председатель Пушечного клуба. — Архимед сказал, что если бы у него была точка опоры, он поднял бы Землю. Теперь я скажу вам, что эту точку опоры мы нашли. Великому математику Сиракуз нужен был рычаг — этот рычаг у нас в руках. Мы обладаем способом переместить полюс…

— Переместить полюс! — воскликнул Эрик Бальденак.

— Перетащить его в Америку! — вскричал Ян Гаральд.

Барбикен, очевидно, медлил открыть все карты и продолжал невозмутимо:

— Что касается этой точки опоры…

— Молчите! Молчите! — закричал кто-то из присутствующих.

— Рычага… — начал было Барбикен.

— Не выдавайте тайны! Не выдавайте тайны!.. — послышалось со всех сторон.

— Хорошо, я последую совету и не выдам ее! — сказал Барбикен.

Можно вообразить себе разочарование делегатов. Они подняли шум, но оратор остался непреклонен и только прибавил:

— Что касается результатов работы нашего предприятия, которые с помощью ваших капиталов мы надеемся довести до благополучного конца, то о них я хочу сообщить вам сейчас же.

— Слушайте! Слушайте!

Призыв к вниманию был совершенно излишен — публика и без того превратилась в слух.

— Должен сказать, прежде всего, — начал президент, — что основная мысль нашего предприятия принадлежит одному из наших ученейших, преданнейших делу и известнейших сотоварищей. Ему мы обязаны уже теми математическими вычислениями, которые позволят нам от теории перейти к практике. Замечу, что насколько задача эксплоатации каменноугольных копей на Севере легка, настолько трудна другая — перемещение полюса. Эту задачу решить под силу только высшей механике. Вот почему мы и обратились к нашему уважаемому секретарю Мастону!

— Ура!.. гип!.. гип!.. Да здравствует Мастон! — закричали все присутствующие, наэлектризованные словами председателя.

Легко понять радость, охватившую миссис Скорбит в эту минуту!

Сам же математик скромно встал, кивнул головой направо, налево, помахал в виде приветствия металлическим крючком своей правой руки и снова уселся на свое место.

— Еще в тот день, мои почтенные слушатели, — продолжал Барбикен, — когда мы праздновали приезд в Америку француза Мишеля Ардана, словом, еще за несколько месяцев до полета на Луну…

Этот американец говорил о полете на Луну, как о поездке из Балтиморы в Нью-Йорк…

— …Мастон предложил: «Изобретем машины, найдем точку опоры и повернем земную ось!» Прошу в настоящую минуту вашего особенного внимания. Машины изобретены, точка опоры найдена, и теперь все усилия наши будут направлены на то, чтобы повернуть земную ось.

Он замолчал. Казалось, присутствующие были до такой степени ошеломлены этим сообщением, что не находили слов для выражения своего удивления.

— Как?! Вы не на шутку задались мыслью повернуть земную ось? — вскричал майор Донеллан.

— Именно так, — спокойно ответил Барбикен. — Во всяком случае мы нашли способ если и не повернуть ее, то создать новую, вокруг которой и будет совершаться суточное движение нашей планеты с обычною скоростью. Эта операция переместит теперешний полюс приблизительно на шестьдесят седьмую параллель, что создаст нашей Земле положение Юпитера, ось которого почти совершенно перпендикулярна к плоскости его орбиты. Перемещения на двадцать три с половиною градуса будет вполне достаточно для того, чтобы наша Северная область со всеми своими ледяными полями получила то количество тепла, при наличности которого растают ее снега и льды.

Аудитория затаила дыхание. Казалось, слушатели боялись перебить оратора даже аплодисментами — так велико было впечатление от смелой мысли переместить земную ось!

Европейские делегаты были, в полном смысле слова поражены, уничтожены и сидели молча, широко раскрыв рты от удивления.

Но прошла минута-другая всеобщего оцепенения, и когда Барбикен закончил свою речь эффектной фразой, в зале раздалась буря аплодисментов.

— Итак, сама природа придет нам на помощь: Солнце растопит ледяные горы и очистит нам путь к Северному полюсу!

— Выходит так, — сказал майор Донеллан, — что если человек не может подойти к полюсу, то полюс подойдет к нему.

— Именно так! — невозмутимо ответил ему председатель Пушечного клуба.

Итак, оказывается, что мысль о перемещении земной оси засела в уме секретаря Пушечного клуба уже давно. Он лелеял ее с самого приезда Мишеля Ардана, и наконец-то настала минута осуществить его заветную мечту.

По его проекту, новая ось нашей планеты будет почти перпендикулярна к плоскости земной орбиты, и тогда в климатическом отношении полюс займет приблизительно то положение, которое весною занимает город Дронтгейм в Норвегии. Его ледяная броня, разумеется, растает от действия солнечных лучей. Мы будем иметь на Земле такое же распределение климатических условий, как на Юпитере.

Но Земля не курица на вертеле, которую можно повернуть руками в какую угодно сторону. Мастон нашел какой-то способ создать новую ось, достиг того, о чем мечтал Архимед. Хотя члены Пушечного клуба решили до времени не открывать своей тайны, но идея эта и все ее последствия возбудили всеобщий интерес и желание ближе ознакомиться с ними.

Прежде всего выступили, конечно, газеты и журналы, напомнив всем несведущим людям о следствиях перпендикулярного положения оси Юпитера.

Начать с того, что Юпитер совершает суточное движение в 9 часов 55 минут, и дни его всегда равны ночам. То же самое должно было бы произойти и на нашей планете; людям, любящим пунктуальность, такая аккуратность во времени пришлась бы очень по душе. Пробыв полсуток над горизонтом, Солнце заходило бы и ровно через полсуток появлялось бы снова. Времена года перестали бы чередоваться, так как только благодаря наклонности оси на Земле весна сменяет зиму, а лето — осень.

— Только представьте себе, какая благодать настанет! — на все лады повторяли друзья Барбикена. — Каждый будет в состоянии выбрать климат, наиболее подходящий для его подагры или ревматизма, не боясь неожиданных переходов от тепла к холоду и наоборот.

Правда, не будет более длинных зимних ночей и таких же длинных летних дней, вдохновляющих поэтов. Но, в сущности, какая от них польза человечеству!

«К тому же — трубили журналы и газеты, сочувствовавшие Барбикену и К^о, — раз все растения и произведения земли будут распределены сообразно климату, это не пройдет бесследно и для агрономии. Выгода такой перемены — очевидна».

«Позвольте! — возражали противники. — Да разве с водворением такого порядка вещей исчезнут дожди, град, бури, грозы, — словом, все те метеорологические явления, которые часто разрушают все надежды на прекрасный урожай?»

«Нет, — ответили им сторонники Барбикена, — без сомнения, все это не исчезнет с лица земли, но грозы, бури и дожди будут гораздо реже. О! произойдет огромный переворот, и человечество широко воспользуется им. Хвала и честь Барбикену за ту услугу, которую он окажет миру. Исчезнут постоянные катарры горла и легких, а если найдутся подобные больные, виноваты в этом будут уж они сами, так как тогда стоит только не полениться поискать подходящего климата».

«Да, честь и слава незабвенному председателю Пушечного клуба и его сподвижникам!» — так начиналась статья газеты «Солнце» от 24 декабря, заканчивающаяся следующей красивой фразой:

Таковы были выгоды, обещанные новым предприятием Барбикена и его друзей. Само собою разумеется, все понимали, что ожидаемое изменение в положении Земли совершится нечувствительно и условия ее обращения вокруг Солнца останутся прежние.

Когда публике обоих полушарий стали известны последствия предполагаемого перемещения земной оси, началось всеобщее ликование. В первую минуту, при одной мысли, что исчезнут времена года и настанет вечная весна, всех охватила радость. Некоторое время только об этом и говорили, что, однако, ни мало не мешало многим интересоваться деловой стороной вопроса. Но Барбикен и его друзья, Николь и Мастон ревниво оберегали свою тайну и, по-видимому, не собирались ее обнародовать. Мало-помалу молчание не только охладило публику, но заронило даже некоторое беспокойство. А тут еще, как нарочно, распространенная в Нью-Йорке газета «Форум» поместила заметку, обратившую на себя всеобщее внимание:

«Перемещение земной оси, понятно, потребует огромных усилий, и было бы крайне интересно узнать, какова та механическая сила, посредством которой это может быть достигнуто».

Затем следовал второй, не менее интересный вопрос: будет ли дан Земле сильный внезапный толчок, или же поворот будет постепенный, почти незаметный? И наконец: если перемещение оси совершится внезапно, то нельзя ли ожидать вследствие этого страшных катастроф на земном шаре?

Тут было над чем призадуматься не только обыкновенным смертным, ничего не смыслящим в подобных вопросах, но и ученым обоих полушарий. Как бы себя ни успокаивали, а толчок всегда останется толчком, получить который никому не приятно. Очевидно, будущие эксплоататоры угольных залежей, думая о результатах, совершенно упустили из виду печальные последствия такого переворота. Была ли, однако, опасность реальной или только кажущейся, европейские делегаты не преминули воспользоваться этим, чтобы возбудить общественное мнение против президента Барбикена и его коллег.

Франция, как известно, не явилась на аукцион и не заявила никаких претензий при продаже Полярной области. Но хотя эта держава и не приняла официального участия и от нее не было делегата, ходил слух, однако, что один француз, по личному побуждению, собирается приехать в Америку, чтобы проследить за всеми подробностями этого грандиозного предприятия.

Это был горный инженер, лет тридцати пяти — не более, поступивший первым в политехническую школу и первым же окончивший ее, — что дает полное право рекомендовать его читателям как одного из выдающихся математиков, вероятно даже стоявшего выше по своим познаниям, чем сам Мастон. Мастон, в сущности, был только необыкновенно искусен по части вычислений, не больше; это ставило его по отношению к приезжему инженеру на то место, какое занимал Леверрье по отношению к Лапласу или Ньютону.

Инженер этот был человек умный, большой руки фантазер и чудак, что, однако, нисколько не мешало его основательности. Такие оригиналы часто встречаются среди инженеров путей сообщения и очень редко среди горных. Говоря с друзьями, а иногда и с людьми посторонними, о каких-нибудь научных вопросах, он любил пересыпать разговор шутками и словечками народного жаргона, которые все более и более входят в моду. В минуту увлечения, он, казалось, совершенно забывал о согласовании своих выражений с предметом беседы и подчинялся академическим правилам только тогда, когда писал. При всем том он был замечательно усердный работник, который в состоянии проработать десять часов, не вставая с места, покрывая страницу за страницей алгебраическими выкладками так же быстро, как другие пишут письмо.

Любимым его отдыхом после такой усиленной работы была игра в вист. Играл он довольно плохо, хотя и рассчитывал вперед шансы каждого хода.

Звали этого оригинала Пьердё — Алкид Пьердё, но, в своей мании все сокращать, он подписывался обыкновенно А. Пи. За его горячность в спорах товарищи прозвали его «Ацидум сульфурикум» (серная кислота). Насколько он был велик в своих познаниях в математике, настолько же был высок и ростом: его товарищи в шутку уверяли, что его рост равняется одной пятимиллионной доле четверти меридиана, то есть двум метрам, и если ошибались, то не на много. Положим, по его росту, телосложению и особенно по широким плечам, голова у него была несколько мала, но работала она хорошо и освещалась парой голубых глаз, смотревших сквозь пенсне. Особенно симпатично было в нем вечно оживленное открытое выражение лица; голова его была преждевременно украшена, вследствие усиленных занятий, небольшой лысиной. Вообще Алкид Пьердё был отличным малым и прекрасным товарищем, оставившим по себе в школе самое хорошее воспоминание. Будучи всегда первым учеником, он не важничал, не рисовался этим и, хотя далеко не был тряпкой по характеру, всегда сознательно подчинялся правилам академии, никогда не роняя достоинства того мундира, который носил.

Маленькая, но дельная голова Алкида была начинена самыми основательными, обширными познаниями. Прежде всего, повторяю, это был отличный математик, но математикой он занимался исключительно ради приложения ее к опытным наукам, а последние имели для него цену лишь как средство для развития промышленности.

Заметим мимоходом: Алкид был холостяк. Он часто говорил про себя в шутку, что «равен единице», хотя и был не прочь «удвоиться». Его друзья чуть было уже не женили его на одной веселой, прелестной молодой девушке из Прованса, но, к несчастью, вмешался отец. Он отказал наотрез, говоря:

— Нет, нет, ваш Алкид слишком учен! Он замучает мою бедняжку своими непонятными разговорами.

Тоже чудак! Как будто ученый не может быть одновременно самым милым и скромным человеком! Этот отказ был, между прочим, одной из причин, побудивших нашего разобиженного инженера бросить на время все и уехать за океан. Он взял отпуск на год, решив воспользоваться им, чтобы съездить в Америку и на месте познакомиться с предприятием «Северного Полярного Товарищества практических деятелей». Сказано — сделано. Приехав в Балтимору, Алкид, с первой же минуты горячо заинтересовался грандиозным предприятием Барбикена и К^о. В сущности, ему было решительно все равно, уподобится ли наша Земля Юпитеру или нет. Его, как ученого, главным образом интересовал тот способ, к которому хотели прибегнуть для достижения этой цели.

— Очевидно, — говорил он, прибегая, по обыкновению, к своеобразным выражениям, — Барбикен собирается выкинуть с нашей планетой какое-то необыкновенное коленце!.. Но какое именно?.. В этом-то и вся суть!.. Чего доброго, метнет ее, как биллиардный шар!.. Но если ему это удастся, то чорт знает, какая чепуха произойдет с разделением нашего времени на годы, месяцы и т. д.! Благодарю покорно! Ясно, что им ни до чего нет дела, кроме намеченной цели — переместить ось!.. Но интересно — где найдут они эту точку опоры и силу для толчка? Не будь у нас суточного вращения, тогда дело было бы иное: хороший щелчок — и дело в шляпе! А вот на, поди!.. В этом-то и загвозка! Во всяком случае, что бы они там ни придумали, кавардак произойдет изрядный!

Но как наш инженер ни ломал себе голову над разрешением этой таинственной загадки, толку не выходило никакого. А жаль! Сумей Алкид проникнуть в тайну Барбикена и К^о, он вывел бы из нее несколько изящнейших уравнений механики.

Прошел целый месяц со времени общего собрания, устроенного членами Пушечного клуба. За это время общественное мнение изменилось, видимо, не в пользу нового акционерного общества. Все выгоды и преимущества, сопряженные с перемещением оси, были уже забыты, а опасные последствия, наоборот, выступили рельефно. Очевидно, без страшной катастрофы дело не обойдется. Вопрос только в том, что именно произойдет? Но этого-то никто и не мог сказать. Что же касается улучшения климата, то еще вопрос: так ли это желательно? В сущности, от этого выиграли бы одни только эскимосы, самоеды, лапландцы да чукчи, которым терять нечего!

Настала, наконец, счастливая минута и для делегатов: им словно развязали языки, и они взапуски пустились открыто критиковать Барбикена и К^о. По подводному кабелю полетели телеграммы. Для начала каждым из них были посланы своему правительству донесения и получены инструкции. Впрочем, инструкции не принесли ничего нового, те же старые клише с забавными прописными наставлениями, в роде следующих:

или:

Словом — дипломатия!

Время от времени майор Донеллан и его коллеги выступали с протестом от имени своих держав и попутно от всего Старого Света.

— Ясно, как день, — говорил Борис Карков, — американские инженеры обязаны принять все зависящие от них меры, чтобы избавить Штаты от последствий слишком сильного толчка!

— Но в их ли власти сделать это? — возразил профессор Гаральд. — Когда во время сбора маслин трясут оливковое дерево, разве не гнутся и не ломаются его ветви?

— А ударьте кого-нибудь в грудь, — вторил ему Янсен, — разве не отзовется этот удар на всем теле?

— Так вот он, смысл таинственного параграфа их документа! — восклицал Дэн Тудринк. — Вот почему в нем были оговорены климатические и географические перемены на земном шаре!

— Да! — сказал Бальденак, — устроили сюрприз! Главное, чего следует страшиться, так это того, что от перемены оси, чего доброго, моря выльются из своих вместилищ!

— И заметьте еще, — продолжал Янсен, — что если при этом уровень океана понизится в некоторых пунктах, то обитатели суши, пожалуй, окажутся на такой высоте, что всякое сообщение с ними сделается окончательно невозможным.

— Да еще, быть может, попадут в такие разреженные слои воздуха, где им нечем будет дышать, — прибавил Гаральд.

— Вообразите себе Лондон на высоте Монблана! — вскричал майор Донеллан.

И расставив ноги, закинув голову назад, он смотрел вверх, точно столица Англии и вправду поднялась за облака.

Вообще опасность грозила стать всеобщей. Что именно произойдет, никто не знал наверное, но некоторые внушающие тревогу последствия предвиделись уже теперь.

Речь шла ни больше, ни меньше, как о том, чтобы повернуть Землю на двадцать три с половиною градуса, от чего неминуемо должно было последовать перемещение океанов. Невольно являлся вопрос: чем угрожает все это Земле?

Общественное мнение было возбуждено, и протесты посыпались со всех сторон. Они приняли, наконец, такой характер, что правительство Штатов вынуждено было навести некоторые справки. Предпочтительнее было совсем не допускать рискованных опытов, чем подвергать весь мир опасности катастрофы. Между тем нашлись и такие легкомысленные люди, которые отнеслись с шуткой даже к такому серьезному вопросу.

— Молодцы янки! — шутили они. — Надумали насадить Землю на новую ось! Добро бы еще старая поистерлась, поработав миллионы веков; тогда чего с ней церемониться, можно и бросить ее, как старое колесо. Но ничего подобного нет: она так же прочна, как и в первый день ее появления.

Что можно было ответить на это?

Среди хора упреков и обвинений Алкид Пьердё продолжал напрягать свой мозг, чтобы доискаться способа, придуманного Мастоном, и того пункта, где предполагалось произвести опыт. Но все было напрасно.

Знай он это, ему легко было бы уже определить последствия, угрожавшие нашей планете.

Жители Старого Света были встревожены куда более обитателей Нового. И совершенно естественно: можно ли было допустить мысль, что Барбикен, Николь и Мастон, кровные американцы, не позаботятся о том, чтобы уберечь Американские Штаты от катастрофы? Председатель Пушечного клуба и его друзья никогда не давали повода сомневаться в их патриотизме. Напротив, были все вероятия предполагать, что Америка даже выиграет от этой перемены, увеличив свою территорию.

— Знаем мы эти золотые горы, которые обыкновенно сулят в будущем! — говорили между тем люди осторожные. — Разве нельзя допустить, что Мастон сделает ошибку в вычислениях, а Барбикен повторит ее, применяя вывод на практике? Это может случиться с лучшими артиллеристами.

Нечего говорить, что общественная тревога деятельно поддерживалась и еще более возбуждалась европейскими делегатами. Не дремали и газеты. Началась ожесточенная полемика. Некоторые из газет стояли за Барбикена и К^о, но большинство оказалось ярыми их противниками. Напрасно Еванжелина Скорбит, не жалея денег, платила по десяти долларов за строчку каждой статьи, написанной в благоприятном смысле для ее друзей! Напрасно горячая поклонница секретаря Пушечного клуба делала все зависящее, стремясь доказать, что если где и кроется ошибка, так только в мысли, что Мастон может ошибиться в вычислениях! Ничто не помогало. Кончилось тем, что даже Америка запела в унисон с Европой.

Впрочем, ни председатель Пушечного клуба, ни его секретарь, ни члены правления Пушечного клуба не обращали ни малейшего внимания на нападки и не делали даже попыток их опровергнуть. Они позволяли каждому говорить, что ему вздумается, не изменяя ни своих привычек, ни намерений. Но вместе с тем не было заметно, чтобы они делали какие-либо приготовления к выполнению грандиозного предприятия, возбуждавшего в данную минуту такой ужас.

В самом непродолжительном времени, — несмотря на всю преданность и старания миссис Скорбит и огромные суммы, пожертвованные ею на защиту Барбикена, ее друга Мастона и капитана Николя, — все трое прослыли людьми опасными для Нового и Старого Света. Европейские державы обратились к вашингтонскому правительству с официальной нотой, в которой выразили требование, чтобы оно ближе ознакомилось с намерениями будущих эксплоататоров залежей Полярной области. Предполагалось даже затребовать от последних открытого изложения тех способов, которые они думают применить для перемещения оси Земли. Это значительно успокоило бы публику, так как дало бы ей возможность проверить слух о грозившей катастрофе.

Союзное правительство не заставило себя просить. Общественное возбуждение было так очевидно, что колебаний быть не могло.

Законом 19 февраля была образована из пятидесяти сведущих людей — инженеров, механиков, математиков, гидрографов и географов — следственная комиссия под председательством известного Джона Престиса, которой и было поручено расследовать сущность задуманного предприятия и, в случае надобности, наложить на него запрещение.

Первым был вызван комиссией Барбикен.

Он не явился.

Тогда на его квартиру, в Кливленд-Стрит №96, были посланы агенты.

Председателя Пушечного клуба не оказалось дома.

Где же он был?..

Этого никто не знал.

Когда он уехал?..

Пять недель назад, 11 января, он выехал из Балтиморы с капитаном Николем.

Куда?

Этого опять-таки никто не мог сказать.

Очевидно, оба члена Пушечного клуба отправились к тому таинственному пункту, где должны были начаться приготовления под личным их наблюдением.

Разочарование, вызванное исчезновением Барбикена и Николя, не поддается описанию.

Негодование публики против членов нового акционерного общества росло не по дням, а по часам и скоро достигло высшей степени.

А между тем был один человек, который должен был знать, куда именно уехали Барбикен и его спутник, и который мог бы ответить на все вопросы, волновавшие население Старого и Нового Света. Это был Мастон.

Мастона вызвали в комиссию по распоряжению ее председателя.

Мастон не явился.

Неужели и он уехал из Балтиморы и присоединился к своим товарищам, чтобы помочь им в предприятии, результатов которого весь мир ожидал с понятным страхом?

Нет, Мастон и не думал уезжать, а по-прежнему жил в Баллистик-коттедже на Франклин-Стрите, углубившись в новые вычисления и время от времени прерывая занятия только для того, чтобы провести вечер у миссис Скорбит в ее роскошном отеле.

От комиссии был послан к Мастону агент с приказом привести его. Придя к коттеджу, агент постучал и, не стесняясь, вошел в сени, где был очень недружелюбно встречен Пли-Пли и еще хуже хозяином дома.

Все же Мастон не счел удобным уклониться от приглашения, но, явившись в комиссию, не скрыл своего неудовольствия по поводу того, что его побеспокоили и прервали его работу. Первый вопрос, заданный ему, был:

— Известно ли секретарю Пушечного клуба, где находятся в настоящее время председатель Пушечного клуба Барбикен и капитан Николь?

— Да, известно, — твердым голосом ответил Мастон, — но я не в праве открыть это.

Последовал второй вопрос:

— Правда ли, что они заняты приготовлениями для перемещения земной оси?

— Это составляет часть той тайны, которую я обязался хранить, и я отказываюсь ответить на вопрос, — сказал Мастон.

— Не угодно ли Мастону сообщить комиссии о своей работе, и тогда, познакомившись с нею, последняя решит, возможно ли допустить приведение в исполнение проекта.

— Нет! Конечно, нет! Скорее я все уничтожу, но не скажу и не выдам ничего!.. За мной — право каждого свободного гражданина свободной Америки никому не сообщать своих открытий.

— Я не оспариваю у вас этого права, — сказал председатель комиссии серьезным тоном, доказывающим как нельзя более ответственность, взятую им на себя перед лицом всего мира. — Но не могу вам не заметить: не ваш ли прямой долг сказать все откровенно, чтобы положить конец смятению народов всего мира?

Мастон, по-видимому, не разделял этого мнения; он знал лишь одну свою обязанность — молчать — и продолжал молчать.

Несмотря ни на увещания, ни на просьбы, ни даже на угрозы, члены следственной комиссии не добились ровно ничего от человека с железным крючком вместо руки. Никто не предполагал, что под гуттаперчевым черепом таится столько упорства.

Мастон так же спокойно удалился, как и пришел, сохраняя свою гордую осанку, что доставило особенное удовольствие миссис Скорбит.

Когда результат допроса Мастона стал всем известен, негодование публики достигло таких пределов, что жизнь отставного артиллериста оказалась не в безопасности. Давление общественного мнения на правительство и протесты европейских делегатов стали так настойчивы и сильны, что государственный секретарь (министр иностранных дел) Джон Райт принужден был просить у Совета разрешения принять решительные, безотлагательные меры.

Вечером 13 марта мистер Мастон сидел в своем кабинете в Баллистик-коттедже, по обыкновению углубившись в вычисления, когда раздался серебристый звон телефонного колокольчика.

— Алло!.. Алло! — пробормотала мембрана, передавая чей-то видимо встревоженный голос.

— Кто говорит? — спросил математик.

— Миссис Скорбит.

— Что угодно, миссис Скорбит?

— Предостеречь вас! Я только что узнала, что не далее как сегодня вечером…

Фраза не была окончена, как внизу послышался шум и стук: очевидно, в наружную дверь коттеджа кто-то ломился.

На лестнице, ведущей в кабинет, произошло смятение. Один голос возражал, другие старались заставить его замолчать.

Затем послышался шум падающего тела, и на минуту все смолкло.

Это был Пли-Пли, сброшенный с лестницы за попытку задержать людей, нарушавших неприкосновенность домашнего очага его хозяина.

Еще минута — дверь кабинета с шумом распахнулась, и в ней показался констебль, сопровождаемый толпой агентов.

Констеблю был дан приказ произвести в коттедже обыск, забрать все бумаги и арестовать самого Мастона.

Будучи человеком горячим, секретарь Пушечного клуба схватил револьвер и навел его на непрошенных посетителей, грозя выпустить все шесть зарядов.

Борьба была неравная: благодаря численному перевесу агентов, Мастона быстро обезоружили и опечатали все его бумаги, испещренные цифрами.

Но вдруг Мастон вырвался из рук агентов, быстро подбежал к столу и схватил записную книжку, очевидно заключавшую в себе существеннейшую часть его вычислений.

Агенты бросились было на него, чтобы отнять книжку… быть может, даже с жизнью; но Мастон в одно мгновенье раскрыл ее, вырвал последнюю страницу и еще быстрее скомкал и проглотил ее.

— Ну-с, а теперь попробуйте-ка взять ее! — воскликнул он победоносным тоном.

Через час ученый секретарь Пушечного клуба уже сидел в балтиморской тюрьме.

Это было счастье для него, так как жители города были так раздражены против него, что дело легко могло кончиться насилием над его личностью, и, чего доброго, полиция оказалась бы бессильной помешать этому.

Записная книжка, попавшая в руки балтиморской полиции, заключала страниц тридцать, испещренных формулами, уравнениями и вычислениями Мастона. Это была работа по высшей механике, оценить которую могли только специалисты. Для обыкновенной публики книжка была не только непонятна, но и лишена всякого интереса. И, тем не менее, для успокоения умов сочли нужным опубликовать все данные и выводы, заключающиеся в заметках Мастона.

Ознакомившись ближе с работой математика и решив, что она была прервана как раз вовремя, чтобы предотвратить страшную катастрофу, следственная комиссия составила в сжатой форме сообщение, которое и опубликовала во всеобщее сведение:

«Правление «Северного Полярного Товарищества практических деятелей», задавшись целью переместить ось земного шара, нашло средство для этого в отдаче орудия, поставленного в определенном пункте земного шара. Это орудие представляет не что иное, как огромных размеров пушку, выстрел которой не дал бы никакого результата, если бы был направлен вертикально. Чтобы получить желаемый результат, иначе сказать, чтобы действие выстрела достигло наибольшей силы, необходимо направить пушку на север или на юг. Это и собирались сделать Барбикен и К^о. В последнем случае Земля получит толчок к северу.

Как только выстрел последует, центр тяжести переместится в направлении, параллельном выстрелу, вследствие чего может измениться плоскость орбиты и продолжительность года. Последние изменения впрочем будут ничтожны, едва заметны. В то же время Земля получит вращательное движение вокруг оси, лежащей в плоскости экватора. Это новое вращательное движение продолжалось бы неопределенно долго, если бы до того Земля не обладала другим вращательным движением. Оба вращательных движения, складываясь по законам механики, дадут вращение вокруг некоторой третьей оси, полюсы которой будут находиться на известном расстоянии от полюсов первоначальной оси. Если отдача орудия будет достаточно сильна, а выстрел направлен надлежащим образом, то новая земная ось может оказаться в положении, перпендикулярном к плоскости земной орбиты, как это имеет место для Юпитера.

Уже известны следствия такого положения оси, так как они были указаны самим президентом Барбикеном в заседании 22 декабря.

Но, принимая во внимание массу земного шара и энергию его вращения, мыслимо ли вообразить орудие, выстрел которого был бы в состоянии сдвинуть Землю, да еще на 23°28'?!

Да, мыслимо, если бы только инженеры нашли возможность соорудить пушку или даже целую серию пушек, отвечающих по своим размерам требованиям законов механики, или открыли бы такое взрывчатое вещество, силы которого было бы вполне достаточно для подобного толчка. Если взять тип 27-сантиметровой пушки французского флота (модель 1876 г.), выбрасывающей снаряд весом 180 килограммов со скоростью 500 метров в секунду, и увеличить объем ее в 100 × 100 × 100 = 1 000 000 раз, то она сможет выбрасывать снаряды в 180 000 тонн. Если, к тому же, в качестве пороха будет употреблено взрывчатое вещество, способное сообщить ядру скорость в 5 600 раз большую, чем теперь, — то требуемый эффект будет достигнут. При начальной скорости в 2 800 километров в секунду нечего опасаться обратного падения ядра на Землю.

К несчастью для безопасности земного шара, как это ни покажется странным, есть много данных, что мистер Мастон и его товарищи, наученные опытом полета на Луну, открыли такого рода взрывчатое вещество, сила которого беспредельна. Открыл его не кто иной, как капитан Николь.

Из чего именно состоит это вещество, остается тайной, так как в записной книжке математика об этом ровно ничего не говорилось, хотя оно несколько раз упоминалось в ней под именем «мели-мелонита».

Во всяком случае, из чего бы оно ни состояло, ясно одно, что будущие эксплоататоры каменноугольных залежей владеют верным средством для достижения главной своей цели, т. е. перемещения земной оси и перенесения полюса на 23°28'. Это грозит катастрофой для всех обитателей земного шара.

Впрочем, остается еще надежда на то, что современные инженеры, несмотря на прогресс металлургической промышленности, не окажутся в состоянии соорудить ни орудия, ни ядра тех гигантских размеров, какие потребовались бы в данном случае.

Однако исчезновение президента Барбикена и капитана Николя представляет тревожное явление, доказывающее, что новое акционерное общество уже приступило к осуществлению своей задачи. Прошло более двух месяцев с минуты их отъезда из Балтиморы, а может быть, и из Америки.

Куда могли они уехать? Наверное, в один из тех уголков земного шара, где всего удобнее осуществить подобное предприятие.

Но где этот уголок? Этого никто не знает, а потому невозможны и поиски за злодеями, составившими, под видом эксплоатации залежей, план перевернуть мир вверх дном.

Очевидно, место, где предполагалось сделать приготовления и осуществить план, было обозначено на последней странице записной книжки Мастона. Но она проглочена соучастником Барбикена, который сидит в данную минуту в балтиморской тюрьме и хранит упорное молчание. Таково положение дел. Если Барбикену удастся соорудить свою чудовищную пушку и изготовить для нее снаряд — словом, выполнить все изложенное выше, он переместит земную ось, и не пройдет и шести месяцев, как земной шар и его обитатели испытают последствия этого неслыханного предприятия.

Время, наиболее благоприятное для успеха выстрела, т. е. момент, когда отдача орудия будет иметь наибольшее действие на земной шар — полночь 22 сентября, по местному времени неизвестного пункта.

Итак, в настоящее время известно следующее:

1) Выстрел будет произведен из пушки, в миллион раз превосходящей двадцатисемисантиметровое орудие;

2) ядро будет весить сто восемьдесят тысяч тонн;

3) начальная скорость его будет равняться 2 800 километров;

4) выстрел последует 22 сентября, спустя двенадцать часов после прохода Солнца через местный меридиан.

Но все это вовсе еще не дает возможности определить то место, где произойдет эта операция.

Невозможно также, за неимением данных в записной книжке Мастона, определить, какие местности земного шара подвергнутся переменам и каким именно; где будут новые полюсы; какие материки превратятся в океаны, какие океаны и моря — в материки. Все это покрыто тайной и оставляет обширное поле для догадок.

А между тем эти перемены, по вычислениям Мастона, будут весьма значительны. После толчка поверхность моря, приняв форму нового эллипсоида, изменит свой вид во всех точках земного шара.

Сообразно ожидаемым переменам, вследствие перемещения земной оси, можно смело предположить, что во многих местностях земного шара понижение и повышение уровня моря может достигать до 8 415 метров.

При перемещении оси Земли нынешние полюсы очутятся ниже уровня моря на три тысячи метров. Казалось бы, что эксплоатация каменноугольных залежей при таком положении Северной области немыслима; но возможность этого была предусмотрена президентом и его товарищами; последнее открытие позволяет сделать предположение, что северный полюс представляет плоскогорие, высота которого превышает 3 километра.

Подводя итог всему изложенному, нельзя скрыть, что для жителей земного шара — где бы они ни обитали — чрезвычайно важно проникнуть в тайну Барбикена и К^о.

А потому считаем обязанностью предупредить обитателей Старого и Нового Света, чтобы они зорко следили за всевозможными работами по отливке пушек, ядер, по изготовлению пороха, производству взрывчатых веществ, могущими быть на их территориях, а равно за появлением подозрительных личностей и немедля доводили обо всем замеченном до сведения следственной комиссии в Балтиморе (Мериленд, С.-Ам. Соед. Штаты).

Будем надеяться, что ожидаемое сообщение придет вовремя, ранее 22 сентября текущего года, угрожающего нарушить нынешнее положение нашей планеты».

Итак, для перемещения земной оси хотят прибегнуть к пушке. Всюду и всегда пушка! Очевидно, она крепко засела в голове артиллеристов Пушечного клуба, и они не могут выдумать ничего другого! Неужели это грубое орудие покорит себе весь мир? Впрочем, в этом нет ничего мудреного. Недаром же Барбикен и его товарищи посвятили свою жизнь баллистике! Надо полагать, что первый опыт послужил к чему-нибудь. Потерпев неудачу с полетом на Луну, они на этот раз, наверно, соорудят пушку невиданно гигантских размеров и по-военному скомандуют:

— Нацеливай на Луну! Пли!

— Переставляй земную ось!.. Пли!..

Чего доброго, затея кончится тем, что весь свет, в свою очередь, скомандует по адресу отважных членов Пушечного клуба:

— Сажай в сумасшедший дом!.. Пли!..

И действительно, их безумное предприятие вполне заслуживало этого!

Опубликование сообщения следственной комиссии произвело действие, не поддающееся описанию. Само собой разумеется, все сказанное в ней не могло никого успокоить; из вычислений Мастона было ясно, что механическая задача им разрешена. Операция, к которой приступили Барбикен и Николь, очевидно, должна произвести нежелательные изменения в суточном движении Земли.

Да и кто мог предвидеть все последствия такого грандиозного предприятия, как перемещение земной оси?

Публика, очнувшаяся от первого восторга, строго обсудив смелую затею Барбикена и К^о, предала ее всеобщему проклятию.

Как в Старом, так и в Новом Свете члены акционерного общества имели в данную минуту лишь одних врагов, и если они и сохранили еще нескольких из своих сторонников, то исключительно в Америке, среди людей с очень пылкой фантазией.

Во всяком случае, с точки зрения личной безопасности, Барбикен и его товарищи поступили в высшей степени разумно, вовремя покинув Америку. Было много вероятия, что их постигла бы печальная участь. Нельзя безнаказанно грозить всем обитателям земного шара страшной катастрофой и перевертывать вверх дном все их привычки, нарушая обычный мировой порядок.

Но куда же, в самом деле, могли бесследно исчезнуть эти два члена Пушечного клуба? Как удалось им незаметно увезти массу материала, необходимого для подобного предприятия? Ведь чтобы перевезти подобное количество угля, железа и мели-мелонита, конечно, потребовались бы сотни вагонов и сотни кораблей! Положительно, было необъяснимо, как могли они уехать, сохранив полное инкогнито. А между тем факт налицо. Даже более: самыми тщательными розысками и расспросами было удостоверено, что ни в одном из полушарий ни одна фабрика, ни один металлургический завод не получали никаких заказов. Все это было более, чем необъяснимо в данную минуту и ждало разъяснения в будущем… если только еще это будущее когда-либо могло наступить для обитателей земного шара!

Во всяком случае, если Барбикену и его товарищу удалось на время таинственно скрыться и избегнуть прямой опасности, не такова была участь Мастона, арестованного во избежание грозившего ему насилия. Впрочем, это нимало не тревожило его. Замечательным человеком был этот чудак: упорен, как кремень, или, вернее, как железный крючок, заменявший ему правую руку. Ничто не могло принудить его уступить там, где он этого не хотел.

Сидя в одиночной камере балтиморской тюрьмы, секретарь Пушечного клуба мысленно следил за работой своих друзей, за которыми, к сожалению, он не мог последовать. Он вызывал в своем живом воображении образы Барбикена и Николя, готовивших гигантский опыт в неведомом уголке земного шара, где никто не мог мешать их работе. Он представлял их себе занятыми сооружением громадного орудия и составлением мели-мелонита, за литьем ядра, которому суждено было скоро сделаться одним из маленьких спутников Солнца. Эту будущую маленькую планету он назовет «Скорбита», как дань любезности и уважения милой обитательнице богатого отеля в Нью-Парке. И Мастон с нетерпением считал дни, остававшиеся до момента выстрела.

Настал апрель. Через шесть месяцев будет осеннее равноденствие, и с этой достопамятной минуты настанет навсегда конец временам года, так регулярно и так глупо чередовавшимся столько столетий. В 189… году в последний уже раз дни будут еще не равны ночам, но с этих пор от восхода до заката Солнца и обратно всегда и всюду на земном шаре будет протекать равное число часов.

Это было поистине великое, сверхъестественное, непостижимое предприятие!

Мастон, отдавшись своим мечтам, забыл даже о ближайшей практической цели приобретения Северной области и эксплоатации угольных залежей и видел перед собой только астрономические последствия этой операции. Казалось, все стушевалось перед грандиозностью преобразований, которым предстояло окончательно изменить существующий порядок вещей.

Мастон, сидевший в одиночной камере, по-прежнему хранил упорное молчание, не поддаваясь никаким увещаниям. Члены следственной комиссии ежедневно приходили к нему с расспросами, но ровно ничего не могли добиться. Тогда следователям пришла мысль воспользоваться влиянием миссис Скорбит, горячее расположение и преданность которой к математику ни для кого не были тайной. Всем было отлично известно, что там, где шел вопрос об интересах Мастона, богатая вдова пойдет на все жертвы и ни перед чем не остановится.

Посоветовавшись между собою, члены комиссии решили предоставить миссис Скорбит полную свободу посещать заключенного так часто, как ей заблагорассудится. Разве ожидаемая катастрофа не угрожала ей теми же бедствиями, как и всем остальным? Неужели в случае всеобщей катастрофы ее роскошный отель сделается исключением и не будет разрушен так же, как и маленький коттедж бедняка? Разве собственная ее жизнь лучше обеспечена, чем жизнь какого-нибудь самоеда или лопаря?! Председатель комиссии дал это понять вдове и обратился к ней с просьбой употребить свое влияние на Мастона, чтобы заставить его дать требуемые показания.

Если он решится нарушить свое молчание и укажет таинственное место, где скрываются Барбикен и Николь, а может и многие из их товарищей, то возможно, что удастся еще найти их вовремя и помешать работе; это, понятно, положит конец общему волнению и тревоге.

Итак, миссис Скорбит получила свободный доступ в тюрьму. Ей и самой хотелось поскорее вырвать Мастона из рук полиции и опять увидеть его гостем в своем отеле. Но рассчитывать на то, чтобы энергичная Скорбит сделалась игрушкой в чужих руках, значило плохо знать эту женщину. 9 апреля она в первый раз посетила своего друга, и всякий, подслушавший их разговор, был бы сильно удивлен, услышав следующее:

— Наконец-то, милейший мистер Мастон, я опять вижу вас!

— Это вы, миссис Скорбит?

— Да, мой друг; не видевши вас целых четыре длинных недели…

— 28 дней пять часов и сорок пять минут, — сказал Мастон, посмотрев на свои часы.

— Наконец-то мы опять вместе!

— Но как допустили вас ко мне, любезнейшая миссис Скорбит?

— С условием, мой друг, подействовать на человека, моя преданность к которому безгранична.

— Что я слышу, Еванжелина?.. — вскричал Мастон. — Неужели вы согласились на подобного рода условие и допустили мысль, что я выдам своих друзей?

— Я? Допустить что-нибудь подобное, дорогой Мастон? Как мало вы меня знаете!.. Неужели я способна уговаривать вас пожертвовать вашей честью ради безопасности?.. Покрыть бесчестием имя человека, вся жизнь которого посвящена высшим целям?

— Ну, и отлично! Я очень, очень рад, что вижу в вас прежнюю щедрую и энергичную акционершу нашего общества. Нет, нет, ни на минуту не сомневался я в вашем благородстве.

— Благодарю вас, Мастон.

— Что касается меня, — продолжал математик, — то они очень, очень ошибутся в своих ожиданиях. Выдать этим дикарям нашу тайну, указать место, где скрываются наши друзья, готовясь к великому предприятию, которое составит нашу гордость и славу? О! Я скорее умру, чем произнесу хоть слово!..

— О, Мастон, я преклоняюсь перед вами! — воскликнула вдова, растроганная твердостью своего друга.

Эти два существа, спаянные между собою энтузиазмом и одинаково безумные в своих мечтах, как нельзя более подходили друг к другу.

— Нет, никогда не узнать им той страны, в которой моим вычислениям суждено принять конкретную форму! — прибавил Мастон. — Пусть они убьют меня, если это им угодно, но тайны я не выдам!

— Если убьют вас, пусть убьют и меня вместе с вами! Я тоже докажу, что умею молчать! — вскричала вдова.

— К счастью, дорогая Еванжелина, они не знают, что вам известна наша тайна!

— Но неужели вы думаете, дорогой Мастон, что я способна выдать вас потому только, что я женщина? Изменить друзьям… вам?.. Нет, нет, мой друг, никогда!.. Пусть поднимут против вас население городов и деревень всего мира; пусть все придут в вашу тюрьму с целью вырвать у вас вашу тайну, — не бойтесь, я не покину вас, и нашим утешением будет мысль, что мы умрем вместе!..

И если Мастон действительно мечтал когда-либо очутиться в объятиях своей горячей обожательницы, то подобная смерть должна была казаться ему в высшей степени заманчивой.

Так оканчивался разговор Скорбит с Мастоном всякий раз, когда она приходила навестить его.

А когда члены следственной комиссии спрашивали ее о результатах переговоров с заключенным, она неизменно отвечала:

— Пока ничего еще не могла добиться. Разве со временем удастся!..

Со временем! Но время-то не ждало, а бежало быстрыми шагами! Недели проходили, как дни; дни, как часы, а часы, как минуты! Апрель сменился уже маем. Еванжелина Скорбит ничего еще и не добилась от Мастона. А там, где потерпела неудачу такая влиятельная женщина, понятно, никто не мог уже рассчитывать на успех!

Что же оставалось предпринять?

Неужели бросить надежду и покорно ждать лишь случая, могущего предотвратить надвигающуюся катастрофу?

Поэтому-то европейские делегаты сделались более настойчивы, чем когда-либо. Между ними и членами следственной комиссии поминутно происходили стычки, которые приняли в конце-концов характер настоящей войны. Даже флегматичный Янсен, при всем добродушии, присущем голландцу, ежедневно осыпал своих противников упреками. Борис Карков пошел дальше и вызвал на дуэль секретаря комиссии; к счастью, она окончилась только легким ранением противника. Не вытерпел и майор Донеллан: правда, согласно английским обычаям, он не прибег к оружию, но зато, в присутствии своего секретаря Дэна Тудринка померился боксом с Вильямом Форстером, флегматичным торговцем трески, подставным лицом «Северного Полярного Товарищества», в сущности не имевшим ни малейшего понятия обо всем этом деле.

Обитатели всего мира уже считали Америку ответственной за предприятие, которым хотел обессмертить свое имя Барбикен, один из самых знаменитых ее граждан. Возник даже слух, что в непродолжительном времени из Америки будут отозваны посланники и будет объявлена война.

Бедная Америка! Она и сама не желала ничего большего, как поймать Барбикена и его соучастника, и не ее вина, если, несмотря на все старания, это до сих пор ей не удавалось.

Напрасно обращалась она за содействием к европейским державам; те отвечали ей:

— В ваших руках Мастон, один из соучастников. Ему, конечно, все известно. Заставьте его открыть всю правду, и тогда общественному волнению настанет конец.

Шутка сказать! Легче извлечь слово из уст глухонемого, чем из этого Мастона! Общее раздражение и волнение возросли до того, что нашлось несколько практичных людей, вспомнивших о средних веках и предложивших, в виду такого исключительного обстоятельства, прибегнуть к пытке, делающей разговорчивым самого упорного молчальника. Положим, это жестоко, но ведь дело шло, говорили эти люди, о спасении не одного, двух человек, а всего человечества.

Но что годилось в средние века, то не может повториться в наш так называемый гуманный, просвещеннный век, ознаменованный изобретением магазинных ружей, разрывных пуль и всяких взрывчатых веществ, до мели-мелонита включительно… И в виду того, что Мастону не грозила опасность подвергнуться участи средневековых узников, оставалась надежда на то, что он сам, наконец, поймет свою ответственность и скажет то, чего от него требовали, или же, что какой-нибудь неожиданный случай так или иначе раскроет тайну.

А между тем время шло, и с ним вместе подвигалась, вероятно, и работа Барбикена и капитана Николя!

Удивительно было одно: как могло случиться, что операция, требовавшая обширной мастерской, огромных печей и вообще всех приспособлений для сооружения гигантских размеров пушки и ядра, оставалась до последней минуты незамеченной и не открытой? Не могли же со всем этим справиться только два человека: очевидно, здесь нужны были сотни рабочих рук! Где, в какой части Старого или Нового Света Барбикен и Николь могли найти столь таинственный уголок, что об их действиях до сих пор не знал даже никто из соседей? Не высадились ли они на каком-нибудь необитаемом острове Тихого океана? Но нет — и этого быть не могло; в наши дни таких островов больше нет: все заняты англичанами. Разве только новоиспеченному акционерному обществу посчастливилось открыть какой-нибудь новый, незамеченный. Ведь нельзя же было, в самом деле, допустить мысль, что Барбикен и его товарищ забрались для своих работ на Северный полюс!

Так или иначе, но искать председателя Пушечного клуба и его соучастника было делом совершенно безнадежным. К тому же в записной книжке Мастона было ясно обозначено, что выстрел должен был произойти близ экватора, а там, как известно, имеются страны если и не заселенные, то во всяком случае годные для заселения. Очевидно, это не могло быть ни в Америке, то-есть ни в Перу, ни в Бразилии, — ни на Зондских островах, ни на Суматре, Борнео, Целебесе, ни в Новой Гвинее. Будь что-нибудь там замечено, державы давно были бы уже осведомлены об этом. Не могли подобного рода работы пройти незамеченными и в Африке, в стране великих озер, перерезанной экватором. Оставались, правда, еще Маледивские острова в Индийском океане, острова Адмиралтейства, Джильберта, Рождества, Галапагос в Тихом океане, Сан-Педро в Атлантическом. Но там повсюду были наведены справки, не давшие никакого результата, кроме отрицательного.

Интересно, однако, что думал обо всем этом Алкид Пьердё? Его пылкая голова не переставала измышлять и соображать всевозможные последствия этого предприятия. Если капитану Николю удалось изобрести взрывчатое вещество, в три-четыре тысячи раз сильнее всех веществ подобного рода, существовавших доселе, и в пять с половиною тысяч раз сильнее старого пороха, употреблявшегося нашими предками, то это было бы крайне удивительно, но не невозможно. Наука идет вперед по этому пути большими шагами и кто знает, что еще выдумают в будущем. Да, наконец, самое перемещение земной оси посредством выстрела было далеко не такого рода предприятием, чтобы оно могло привести французского инженера в ужас.

«Ясно, президент Барбикен, — рассуждал Алкид сам с собою, — что Земля реагирует на все удары, происходящие на ее поверхности. Стреляют ли из ружей или из пушки, падает ли на Землю ядро или сотни их, протягиваю я руки или просто хожу, или даже кровяной шарик движется в моих артериях — все, решительно все, малейшее движение на поверхности Земли производит на нее действие, иногда более сильное, иногда неуловимое. А потому, очевидно, и машина, сооружаемая членами Пушечного клуба, произведет толчок. Но вот вопрос: будет ли он настолько силен, чтобы повернуть земной шар? Судя по вычислениям этого дьявола Мастона, чего доброго, так и есть!»

Но как бы Алкид ни бранил Мастона, — в душе, как инженер, он не мог не восторгаться его гениальными математическими вычислениями. Конечно, они были понятны только избранным, но французский инженер принадлежал к числу этих немногих счастливцев: он читал алгебру, как легкую журнальную статью, и это чтение доставляло ему истинное удовольствие.

Но если выстрел удастся, сколько катастроф и бедствий будет следствием такого успеха! Вообще Пьердё полагал, что произойдут гораздо большие бедствия, чем предполагали многие.

«Если б еще можно было надеяться на то, что проклятый порох, изобретенный Николем, окажется меньшей силы, чем рассчитывали, выпущенное ядро могло бы упасть на Землю и при падении дать обратный толчок; тогда земной шар осядет на свое место сравнительно довольно скоро. Впрочем, дело и тогда не обойдется, конечно, без многих бедствий, но они не будут так велики, как теперь, и во всяком случае поправимы!»

Так рассуждал Пьердё, и в его рассуждениях было много горькой правды, чем, конечно, не замедлили воспользоваться газеты. По обыкновению они опять забили в набат и еще больше увеличили страх и без того напуганной публики.

Подобные обстоятельства делали положение Мастона все более критическим, и миссис Скорбит трепетала за участь своего друга. Действительно, он легко мог сделаться жертвой всемирной мести. Возможно, что теперь ей и самой приходило сильное желание, чтобы он сказал то слово, которое он так упорно отказывался произнести; но она боялась и заикнуться ему об этом и хорошо делала. Это значило бы получить категорический отказ и серьезно рассердить своего друга. Дошло до того, что стало почти невозможно сдерживать народное раздражение даже в Балтиморе, где все-таки имелась еще кое-какая надежда, что узник заговорит. Тревога, раздуваемая газетами и телеграммами, с каждым днем все увеличивалась. Однако непоколебимый ученый продолжал настойчиво хранить молчание, отлично сознавая, что, поступи он иначе, Барбикен и капитан Николь будут схвачены.

Что бы ни говорили, а в этой борьбе одного человека с целым миром было что-то величественное. Нечего и говорить, насколько Мастон вырос в глазах миссис Скорбит и во мнении членов Пушечного клуба. Старые бравые артиллеристы упорно стояли за предприятие Барбикена и К^о. Секретарь клуба достиг такой известности, что уже многие писали ему с целью получить его автограф, как часто бывает с людьми, совершившими какое-нибудь выдающееся преступление.

Но, хотя это и было величественно, такое положение вещей день ото дня становилось опаснее. У ворот балтиморской тюрьмы день и ночь толпился народ, слышались крики, проклятия и требования выдачи Мастона, чтобы расправиться с ним без церемонии на месте. Полиция с ужасом видела приближение минуты, когда она уже не в силах будет сдержать народное волнение и защитить заключенного.

Желая дать удовлетворение массам и дипломатическим представителям европейских держав, Вашингтонское правительство решилось, наконец, предать Мастона уголовному суду.

Присяжные заседатели, поддавшиеся уже общей панике, «не заставят себя просить и живо покончат с этим делом», — говорил Алкид Пьердё, почувствовавший в конце концов нечто в роде благоговения к математику за его упорную энергию и решимость не выдавать товарищей.

5 сентября председатель следственной комиссии лично явился в камеру, занимаемую Мастоном.

Миссис Скорбит, по ее настоятельной просьбе, получила разрешение присутствовать при допросе. Очевидно, надеялись, что ее влияние на упрямого математика возьмет верх и заставит его в последнюю минуту открыть то, чего от него так тщетно добивались.

— Не сдастся, так там увидим, что делать! — говорили некоторые из более дальновидных членов комиссии. — В сущности, какой толк выйдет, если мы даже и повесим Мастона: ведь катастрофы этим не предотвратить!

Итак, 5 сентября в 11 часов утра Мастон очутился в присутствии председателя следственной комиссии и Еванжелины Скорбит.

Разговор был несложен: председателем было задано несколько довольно резких вопросов, на что последовало столько же спокойных ответов мистера Мастона.

И кто бы мог вообразить, что наиболее спокойным и уравновешенным собеседником окажется горячий, вспыльчивый математик?

— В последний раз спрашиваю вас: хотите вы отвечать или нет?.. — спросил Престис.

— На что и по поводу чего?.. — в свою очередь спросил Мастон ироническим тоном.

— По поводу места, где скрывается ваш товарищ Барбикен.

— Я уж раз сто ответил вам на этот вопрос.

— Так повторите ваш ответ в сто первый раз!

— Он находится в данную минуту там, откуда должен произойти выстрел.

— А где этот выстрел будет произведен?

— Там, где находится мой товарищ Барбикен.

— Берегитесь, Мастон!

— Чего именно?

— Последствий вашего запирательства, в результате чего…

— Вы не узнаете того, чего не имеете право знать.

— Мы? Не имеем права знать?! Мы должны узнать!

— Не разделяю вашего мнения.

— Мы привлечем вас к уголовной ответственности!

— Сделайте одолжение.

— И суд осудит вас!

— Это дело присяжных.

— И как только приговор будет произнесен, он немедленно будет приведен в исполнение.

— Пожалуйста, не стесняйтесь.

— О, дорогой Мастон!.. — робко решилась заметить миссис Скорбит, сердце которой невольно сжалось при последних словах председателя комиссии.

— О, миссис Скорбит!.. — с упреком произнес Мастон.

Еванжелина опустила голову и замолчала.

— А угодно вам узнать, каков будет этот приговор? — продолжал допрашивать председатель следственной комиссии.

— Как желаете.

— Вы будете приговорены к смертной казни… и будете повешены, как вы этого и заслуживаете!..

— Неужели?

Получив этот иронический ответ, председатель следственной комиссии ретировался, а миссис Скорбит бросила на своего друга взгляд, полный немого восторга.

К счастью для Мастона союзное правительство совершенно неожиданно, потеряв уже всякую надежду, получило следующую телеграмму от американского консула в Занзибаре:

Итак, американскому правительству стало, наконец, известно, в каком месте Барбикен и К^о производили свои работы. Американский консул в Занзибаре пользовался репутацией человека обстоятельного, надежного, донесение которого заслуживало полного доверия. К тому же, первая телеграмма вскоре была подтверждена последующими. Действительно, в Африке, в Вамасаи, близ горной цепи Килиманджаро, несколько выше экватора, инженеры «Северного Полярного Товарищества практических деятелей» почти заканчивали свои гигантские работы.

Спрашивается: как же им удалось тайно для всех устроиться у подошвы известной горы? Каким образом удалось им, незаметно ни для кого, соорудить обширные мастерские и собрать достаточное количество рабочих? Как удалось им, наконец, завязать мирные сношения с свирепыми местными племенами и их не менее дикими, жестокими повелителями? Пока все это было неизвестно, а может быть, в виду приближения рокового дня 22 сентября, и навсегда останется для всех тайной. Неудивительно поэтому, что когда Мастон узнал от Еванжелины Скорбит о полученной правительством телеграмме, то вместо огорчения, что тайна их открыта, он воскликнул, сделав в воздухе таинственный зигзаг своим крючком:

— Ну, что ж, и отлично!.. Пускай себе!.. С телеграфом да телефоном далеко еще не уедешь, а через каких-нибудь шесть дней, трах-та-ра-рах — будет сделано!

Если бы кто-нибудь кроме миссис Скорбит слышал, каким тоном и с каким жестом секретарь Пушечного клуба произнес эту фразу, то несомненно подивился бы избытку энергии, еще сохранившейся у старого артиллериста.

Очевидно Мастон был прав, говоря это. Чтобы послать агентов в Африку, в Вамасаи, с приказом арестовать Барбикена и Николя, нужно было иметь время, а времени-то и не было! Предположим, что удалось бы сравнительно скоро добраться до берегов Африки, но ведь это было далеко еще не конечным пунктом путешествия; напротив, очень возможно, что тут-то именно и ждали главные затруднения: гористая местность, незнание ближайшего до цели пути, отсутствие надежных проводников и, наконец, полное незнакомство с местным населением, к тому же, очень вероятно, заинтересованным в успехе Барбикена и К^о.

Ясно было, что всякая надежда помешать операции была потеряна. Зато, зная место, откуда последует выстрел, можно было теперь с точностью определить те роковые последствия, которые неминуемо последуют после выстрела. Для этого надо сделать некоторые вычисления, довольно-таки сложные, но эта работа была не настолько трудна, чтобы с ней не могли справиться математики.

В виду того, что занзибарский консул телеграфировал непосредственно на имя министра в Вашингтон, союзное правительство держало это сообщение некоторое время в тайне. Оно желало сначала основательно ознакомиться с результатами, которые последуют за перемещением оси, и уже затем опубликовать телеграмму.

14 сентября телеграмма консула была отправлена в бюро Вашингтонской обсерватории с поручением дать заключение относительно последствий, которые могут явиться результатом выстрела. Уже на следующее утро ответ был готов, и подводный кабель довел до сведения Старого и Нового Света его результаты, опубликованные в сотнях тысяч экземпляров и перепечатанные самыми распространенными газетами. Они сделались в короткое время достоянием всего мира.

Чего же следовало ждать?

Вот вопрос, интересовавший все народы земного шара.

Ответ, полученный на этот вопрос, был следующего содержания.

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ

«Предприятие, задуманное председателем Пушечного клуба Барбикеном и капитаном Николем, состоит в том, чтобы в полночь, по местному времени, на 22 сентября с помощью пушки, в миллион раз превышающей размерами французскую 27-сантиметровую пушку и заряженной ядром в сто восемьдесят тысяч тонн, действием взрывчатого вещества, дающего ядру начальную скорость в две тысячи восемьсот километров, произвести выстрелом сотрясение, которым ось земного шара будет перемещена.

Если выстрел будет произведен у экватора, приблизительно на 34° восточной долготы, у подошвы горной цепи Килиманджаро и если он будет направлен к югу, то последствия его для земного шара будут следующие:

Вследствие толчка мгновенно появится новая ось, которая займет перпендикулярное положение относительно плоскости эклиптики.

Где же будут конечные точки новой оси? Раз место выстрела известно, решение этого вопроса не представляет затруднения.

На севере конечная точка новой оси придется между Гренландией и Землей Гриннеля, как раз в том месте Баффинова пролива, где он пересекается, при нынешней оси, северным полярным кругом. На юге эта точка придется на границе южного полярного круга, на несколько градусов восточнее Земли Адели.

Вследствие образования новой оси вращения, выходящей из Баффинова залива на севере и из Земли Адели на юге, образуется новый экватор, на котором, никогда не сходя и не отклоняясь, будет совершать свое суточное движение Солнце.

Зная положение нового экватора, нетрудно уже заняться вопросом о новом уровне океанов, грозящем безопасности обитателей земного шара.

Прежде всего надо заметить, что директора «Северного Полярного Товарищества практических деятелей» приняли все зависящие от них меры, чтобы ослабить действие толчка и долженствующих произойти вследствие этого перемен. Если бы выстрел был направлен на север, то трудно себе представить бедствия, которые бы последовали за ним для цивилизованных стран земного шара. Выстрел же в южном направлении, напротив, отразится преимущественно на наименее населенных странах.

Чтобы указать новое распределение водных пространств на поверхности Земли после выстрела, представим себе, что земной шар разделен двумя большими кругами, пересекающимися на одном полушарии под прямым углом в Килиманджаро, а на другом — в океане. Вследствие этого образуются четыре сегмента: два в северном полушарии и два в южном, разделенные линиями, на которых уровень воды останется тот же, какой был и до перемещения Земли на новую ось. (Далее следовало подробное обозначение географического положения каждого их четырех сегментов).

В двух из этих сегментов, расположенных один против другого на севере и юге, океаны сместятся настолько, что зальют оба остальные сегмента, расположенные, как и два первые, один против другого в каждом из полушарий.

В первом сегменте: Атлантический океан выльется почти весь, при чем максимум понижения придется приблизительно на широте Бермудских островов, и если в этом месте глубина не достигает 8 415 метров, то обнажится дно. Таким же образом и между Америкой и Европой образуются новые обширные материки, которые могут быть присоединены к Северо-Американским Штатам, к Англии, Франции, Испании и Португалии, если упомянутые державы этого пожелают. Но вследствие понижения уровня воды понизится и слой воздуха, а потому прибрежные страны Европы и Америки поднимутся на такую высоту, что многие города будут иметь в своем распоряжении не больше воздуха, чем местности, находящиеся теперь на высоте одной мили. Из числа наиболее крупных городов этой участи подвергнутся Нью-Йорк, Филадельфия, Чарльстоун, Панама, Лиссабон, Мадрид, Париж, Лондон, Эдинбург, Дублин и др. Только Каир, Константинополь, Данциг, Стокгольм останутся при прежних своих условиях. Но зато на Бермудских островах воздуха не будет хватать так же, как не хватает его воздухоплавателям, которым удается подняться на высоту 8 000 метров.

То же произойдет и на противоположном сегменте, обнимающем Индию, Австралию и часть Тихого океана, при чем максимум понижения в этих местностях испытают городах Аделаида и Мельбурн, где уровень океана спустится приблизительно на восемь километров.

Появятся острова, целые материки, не существовавшие раньше, но зато многие другие, насчитывающие тысячи веков существования, бесследно исчезнут под волнами нового океана.

Таковы в общих чертах изменения, которые произойдут в обоих сегментах, где поверхность Земли поднимется за счет вместилищ океана. Там, без сомнения, появятся новые острова, образовавшиеся из вершин подводных гор в тех частях, где водная масса останется отчасти.

Но если уменьшение плотности воздуха не составит неудобств для частей континента, поднявшихся в верхние зоны атмосферы, то что же произойдет с теми, которые будут покрыты вышедшими из берегов морями? При меньшем давлении атмосферы дышать еще можно. Но под несколькими метрами воды дыхание становится невозможным, а это-то и случится в двух последних сегментах.

В северо-восточном сегменте наибольшее понижение произойдет в Якутске, в глубине Сибири. Начиная с этого города, погруженного в воду на 8 415 метров, слой воды, все понижаясь, распространится до нейтральной линии, затопив большую часть Азиатской России и Индии, Китая, Японию, Американскую Аляску по ту сторону Берингова пролива, быть может Уральские горы, которые выступят в виде островов в восточной части Европы. Что касается Петербурга и Москвы с одной стороны, Калькутты, Бангкока, Сайгона, Пекина, Гонг-Конга, Иеддо, — с другой, то города эти исчезнут под большим слоем воды, вполне достаточным, чтобы затопить русских, индусов, сиамцев, кохинхинцев, китайцев и японцев, если они не успеют своевременно переселиться.

В юго-западном сегменте бедствия будут менее ужасны, потому что в большей своей части он покрыт Атлантическим и Тихим океанами. Тем не менее огромные территории исчезнут при этом искусственном потопе, и в том числе угол Южной Африки, начиная с Нижней Гвинеи и Килиманджаро до мыса Доброй Надежды, и треугольник Южной Америки, образуемый Перу, Центральной Бразилией, Чили, Аргентинской республикой до Огненной Земли и мыса Горна. Патагонцы, живущие высоко над уровнем моря, не избегнут потопа и будут лишены возможности искать убежища в близлежащих Кордильерах, вершины которых будут залиты водой в этой части земного шара.

Таковы бедствия, которым подвергнутся обитатели земного шара в случае, если не удастся вовремя остановить преступный замысел Барбикена».

Сделанное предостережение имело несомненно ту хорошую сторону, что давало возможность вовремя принять меры в виду грозившей опасности или, по крайней мере, сделать попытку избегнуть ее, переселившись на территорию, где она почти не грозила.

Катастрофа, угрожающая обитателям земного шара, была двоякого рода: одним грозило удушение от недостатка воздуха, другим потопление.

Приведенное сообщение дало повод к самым разнообразным толкованиям, но все они кончались одним бурным единодушным протестом.

Из числа тех, которым грозила перспектива задохнуться, восстали американцы, французы, англичане, испанцы и т. д. Присоединение новых территорий, которые должны были подняться со дна океана, по-видимому, казались им не достаточно заманчивым, чтобы примириться с предстоящей переменой. Париж, например, которому предстояло быть отодвинутым на такое расстояние от нового полюса, какое отделяет его от настоящего, не выиграл бы ровно ничего от подобной перемены. Правда, его жители пользовались бы вечной весной, но зато уменьшился бы слой воздуха, а это вовсе не пришлось бы по вкусу парижанам, привыкшим поглощать кислород не стесняясь.

Потопление угрожало обитателям Южной Америки, Австралии, Канады, Индии, Зеландии. Как бы не так! Большая наивность вообразить, что Англия допустит Барбикена и К^о лишить ее самых богатых ее колоний. Очевидно, к тому же, что на месте Мексиканского залива образуется новое Антильское государство, овладеть которым на основании доктрины Монрое «Америка — для американцев!» пожелают непременно мексиканцы и прочие жители Америки. Положим, наряду с этим обнаженное морское дно вокруг Зондских, Филиппинских островов и Целебеса тоже образует обширные территории, которыми могли бы воспользоваться англичане и испанцы.

Но напрасна надежда, что подобным вознаграждением можно возместить убытки от ужасного наводнения.

Если бы под вновь образовавшимися морями исчезли самоеды, сибирские лопари, лапландцы, патагонцы, даже китайцы и японцы, — ну, тогда, быть может, европейские державы и примирились бы с этой катастрофой. Но в настоящем случае она заденет интересы слишком уж многих государств, и общий протест неизбежен. Центральная часть Европы останется нетронутой, но западная поднимется, восточная — понизится, вследствие чего жителям первой грозит удушение от недостатка воздуха, а второй — потопление. К тому же, Средиземное море перестанет быть водным вместилищем, чего никак уж не потерпят ни французы, ни итальянцы, ни испанцы, ни греки, ни турки, имеющие, как народы прибрежных стран, неоспоримое право на это море. И к чему в таком случае послужил бы Суэцкий канал, который, благодаря занимаемому положению, остался бы в настоящем своем виде? К чему послужит весь труд Лессепса, если по одну сторону перешейка начисто исчезнет Средиземное море, а по другую останется только обмелевшее Красное море? Наконец, никогда, никогда Англия не согласится взирать на Гибралтар, Мальту и Кипр, превращенные в горные вершины, скрытые в облаках, к которым не могли бы уже никогда пристать ее военные суда. Нет, тысячу раз нет! Никогда не сочтет она себя удовлетворенной присоединением к своим владениям хотя бы целого Атлантического океана, превращенного в континент. А между тем майор Донеллан чуть было уже не собрался вернуться в Европу, чтобы поспешить предъявить права Англии на новый материк, если смелое предприятие Барбикена и К^о увенчается успехом.

Протесты сыпались со всех концов света, даже от тех государств и стран, для которых предстоящая катастрофа должна была пройти почти незамеченной; но если она и не касалась их непосредственно, то угрожала их побочным владениям.

Короче сказать, для Барбикена, капитана Николя и Мастона настал роковой момент предстать перед судом человечества.

Но зато какое благоденствие наступило для газет всех направлений! На время были забыты политические распри. Газеты всего мира, вечно полемизирующие одна с другой, в первый раз соединились и единодушно заявили протест по этому вопросу, совершенно расходясь во всех остальных.

Шутка ли сказать! Опасность грозила не каким-нибудь обычным нарушением европейского равновесия, — с этим помириться еще можно было, — а равновесия целого мира! И потому можно себе представить, какое впечатление произвело это сообщение на окончательно потерявших голову обитателей земного шара, и без того расположенных вследствие избытка нервности — характерной черты конца XIX столетия — к безумствам и глупостям!

Для Мастона, по-видимому, настал последний час. Возбужденная толпа ворвалась 17 сентября в его камеру с целью казнить его на месте, причем, нужно сознаться, полицейские агенты наверно не помешали бы этому.

Но камера Мастона оказалась пустой! Миссис Скорбит купила его свободу на вес золота, равный весу почтенного артиллериста, и дала ему возможность бежать. Тюремный сторож поддался искушению тем охотнее, что приобретенное им состояние давало ему возможность окончить свою жизнь спокойно, ни в чем не нуждаясь. Действительно, Балтимора, как Вашингтон, Нью-Йорк и многие другие приморские города Америки, попала в счастливую полосу, которой предстояло повышение и к тому же еще с достаточным количеством воздуха. Итак, Мастону удалось избегнуть печальной участи и ужасов расправы разъяренной толпы. Благодаря преданности и щедрости поклонницы, была спасена от взрыва общественного негодования жизнь великого потрясателя мира. К тому же теперь оставалось ждать четыре дня, всего каких-нибудь четыре дня, — и проекты Барбикена и К^о станут совершившимся фактом.

Если раньше и было еще несколько скептиков, не особенно доверявших ужасам предстоящей катастрофы, то теперь их уже не существовало. Правительства поспешили предупредить прежде всего тех из своих обитателей, — их было сравнительно немного, — которым предстояло вознестись в верхние слои воздуха, а затем и тех, — их было больше, — территории которых должны были быть покрыты морями.

Следствием этих предупреждений, переданных по телеграфу во все уголки пяти частей света, было такое переселение, подобного которому наверно не было даже во времена великого переселения народов с востока на запад. Смешивались все расы земного шара: готтентотская, малайская, негрская, краснокожая, желтая, белая и т. д.

К несчастию, оставалось слишком мало времени. Были сочтены часы! А будь в распоряжении еще несколько месяцев, многие, как, например, китайцы, австралийцы, патагонцы и сибиряки могли бы еще избегнуть своей печальной участи.

Когда опасность ограничилась определенными местностями и стали известны части земного шара, которым, по-видимому, не грозила катастрофа, панический страх перестал быть всеобщим. Некоторые области, даже целые государства, начали мало-помалу успокаиваться. Словом, у всех, — кроме, конечно, тех, которым грозила непосредственная опасность, — осталось только смутное чувство страха, весьма естественное у каждого человека при ожидании страшного переворота.

Тем временем Алкид Пьердё повторял, страшно жестикулируя:

— Хотелось бы мне знать только одно: каким образом этому чудаку Барбикену удастся изготовить пушку, размерами в миллион раз больше двадцатисемисантиметровой? Проклятый Мастон! Только бы посчастливилось мне встретиться с ним, а там я бы уж сумел выжать из него правду!

Как бы то ни было, неудача предприятия — вот в чем была единственная надежда, что земной шар избегнет катастрофы.

Страна Вамасаи лежит в восточной части Центральной Африки между Занзибарским берегом и областью Великих озер, где Виктория-Нианца и Танганайка являются настоящими внутренними морями. Некоторыми сведениями об этой стране мы обязаны англичанину Джонстону, графу Текели и немецкому доктору Майеру. Эта гористая местность составляет владения султана Бали-Бали, правящего тридцатью-сорока тысячами негров.

Под третьим градусом к югу от экватора тянется горная цепь Килиманджаро, отдельные вершины которой, — между ними Кибо, — достигают 5 700 метров над уровнем моря. У подножия этой вершины на юг, на север и восток простираются равнины Вамасаи, граничащие с озером Виктория-Нианца.

В нескольких километрах на юг от первых кряжей Килиманджаро находится местечко Кизонго, обычная резиденция султана. В сущности, эта столица — не более как большая деревня. Население ее — очень способное, умное, умеющее заставить работать своих рабов и усердно работающее само под железным игом Бали-Бали.

Этот султан по справедливости слывет одним из замечательных государей Центральной Африки, — он делает все усилия, чтобы избегнуть английского влияния, или, вернее, господства.

Сюда в начале января текущего года приехали президент Барбикен и капитан Николь, в сопровождении всего десятка отлично знающих свое дело и преданных им рабочих. Покидая Соединенные Штаты, — об их отъезде знали только Мастон и Еванжелина Скорбит, — они сели в Нью-Йорке на корабль, направлявшийся к мысу Доброй Надежды, где пересели на другое судно и переправились в Занзибар, на остров того же имени. Отсюда секретно нанятая лодка перевезла их в город Монбаз, на африканском берегу, по ту сторону пролива. Тут их уже ждал конвой из местных воинов, высланный султаном, в сопровождении которого Барбикен с товарищами и рабочими пустились в дальнейший путь. Пройдя несколько сот километров по гористой местности, покрытой лесами, болотами, перерезанной руслами уже высохших потоков и небольших рек, путешественники достигли, наконец, резиденции Бали-Бали.

Еще задолго до этого путешествия, только что познакомившись с вычислениями Мастона, Барбикен, при посредстве одного из шведских исследователей, прожившего несколько лет перед этим в Центральной Африке, вошел в сношения с султаном Бали-Бали.

Бали-Бали, сделавшийся после смелого путешествия Барбикена вокруг Луны, — путешествия, весть о котором дошла и до этих отдаленных стран, — одним из самых горячих его поклонников, очень сошелся и подружился с отважным янки. Не открывая своей цели, Барбикен легко получил от владетеля Вамасаи разрешение организовать главные работы у южного подножия Килиманджаро. За условленную сумму, около трехсот тысяч долларов, Бали-Бали обязался предоставить в распоряжение своих друзей весь необходимый персонал рабочих. Кроме того, он дал разрешение делать с Килиманджаро все, что им вздумается. Барбикен мог поступать с огромной цепью гор по своему усмотрению: провести в ней туннель, взорвать и, если сможет, даже увезти ее с собою. Обязавшись серьезным договором, который, очевидно, сулил немалые выгоды и султану, «Северное Товарищество практических деятелей» сделалось почти таким же полным собственником африканской горной цепи, как и Северной полярной области.

Прием, оказанный в Кизонго Барбикену и капитану Николю, был самый радушный. Бали-Бали чувствовал к двум знаменитым путешественникам, отважившимся пуститься в неведомые области надзвездных сфер, горячую симпатию, близкую к обожанию. К тому же, его очень заинтересовали таинственные работы, которые предполагалось произвести в его владениях. Он дал американцам слово за себя и за своих подданных хранить эту тайну, как собственную. Ни один негр из работавших в мастерских Барбикена не имел права, под страхом казни, уйти с места работы хотя бы на один день.

Вот почему предприятие было окружено такой таинственностью, что ни одному из самых проницательных агентов Америки и Европы не удалось проведать о нем. И если секрет был, наконец, открыт, то случилось это исключительно потому, что по окончании работ султан смягчил строгость, а может быть, еще и потому, что между всеми народами и во всякой стране имеются болтуны. Так или иначе, но американский консул в Занзибаре узнал о том, что творилось в Килиманджаро. Однако, тогда — 13 сентября — было слишком поздно, чтобы помешать Барбикену осуществить его план.

Спрашивается: почему Барбикен и К^о избрали именно Вамасаи местом своих работ? Во-первых, потому, что эта страна представлялась им подходящей по положению в мало известной части Африки и по своей отдаленности от посещаемых путешественниками мест. Затем, горы Килиманджаро по положению и высоте отвечали всем требованиям предприятия. Кроме того, страна оказалась необычайно богатой такими ископаемыми, которые были всего нужнее для их работ и добывание которых не представляло никакого затруднения.

За несколько месяцев до своего отъезда из Соединен-них Штатов Барбикен узнал от шведского исследователя, сообщившего ему о неведомой никому стране Вамасаи, что у подножия горной цепи Килиманджаро железо и каменный уголь попадаются в изобилии даже на поверхности земли, вследствие чего не требовалось вовсе рыть шахт и отыскивать эти ископаемые богатства на глубине: стоило только нагнуться, чтобы найти железо и уголь в количестве, превышающем то, какое потребуется для подготовительных работ. К тому же, в окрестностях этой горной цепи находились огромные залежи селитры и железного колчедана, необходимые для изготовления мели-мелонита.

Итак, Барбикен и капитан Николь привезли с собой только десять человек, в которых они были вполне уверены. Они руководили десятками тысяч негров, предоставленных Бали-Бали в распоряжение Барбикена, которые должны были изготовить огромную пушку и не менее огромный заряд для нее.

Через две недели после приезда Барбикена и его товарища в Вамасаи у южного подножия Килиманджаро были выстроены три обширных помещения, или, вернее, мастерских: одна — для отливки пушки, другая — для отливки ядра и третья — для фабрикации мели-мелонита.

Каким образом Барбикену удалось разрешить задачу отливки пушки таких громадных размеров? Это сейчас будет нами объяснено.

Отлить пушку, в миллион раз превосходящую размерами двадцатисемисантиметровое орудие, казалось работой сверх человеческих сил. Отливка сорокадвухсантиметровых пушек, стреляющих 780-килограммовыми ядрами, представляет уже очень и очень серьезные затруднения. Но Барбикен и Николь не собирались отлить ни пушку, ни мортиру, а намеревались прорыть просто галлерею в толще Килиманджаро и заложить в ней нечто вроде мины.

Само собой разумеется, подобная мина с успехом могла заменить металлическую пушку, даже гигантскую колумбиаду, сооружение которой было бы и дорого и затруднительно, не говоря уже о том, что для предотвращения возможности взрыва пришлось бы придать ей неимоверную толщину. Барбикен и К^о, задумывая это предприятие, остановились на мысли привести его в исполнение именно этим способом, и если в записной книжке Мастона и упоминалось о пушке, то исключительно потому, что в основание вычислений была взята двадцатисемисантиметровая пушка.

Вследствие этих соображений, прежде всего, был выбран пункт на высоте тридцати метров по южному склону горной цепи, у подножия которой тянулась необозримая равнина. Ничто не могло помешать полету снаряда из жерла, просверленного в толще Килиманджаро.

Прорытие этой галлереи требовало чрезвычайной точности и упорного труда. Но Барбикену удалось соорудить сверла, сравнительно несложные, и привести их в действие сжатым воздухом, сгущенным энергией могучего горного водопада. Затем отверстия, просверленные буравами, наполнили мели-мелонитом. Только одно это взрывчатое вещество и было в состоянии взорвать скалу, представляющую собою необыкновенно твердую породу сиенита. Эта твердость имела свою хорошую сторону, так как скале предстояло выдержать страшное давление от взрыва газов. Во всяком случае высота и толщина Килиманджаро были вполне достаточны и обеспечивали от возможности образования трещины или расщелины.

Тысячи рабочих, руководимые десятью надсмотрщиками, под надзором самого Барбикена, принялись за работу с таким усердием и оказались настолько умелыми, что работа была благополучно окончена менее чем в шесть месяцев.

Галлерея имела двадцать семь метров в диаметре и шестьсот метров длины. Так как необходимо было, чтобы ядро скользило в совершенно гладком канале, то внутренность галлереи была сплошь облицована литым металлическим полированным футляром.

Эта работа была совершенно другого рода, чем сооружение всемирно известной колумбиады, пустившей из своего жерла на Луну алюминиевое ядро. Но разве есть что-нибудь невозможное для современных инженеров?

В то время, как у подножия Килиманджаро происходило сверление, рабочие второй мастерской не сидели сложа руки: одновременно изготовлялось и громадное ядро.

Чтобы приготовить этот снаряд, необходимо было отлить цилиндро-коническое тело в сто восемьдесят тысяч тонн весом. Надеюсь, всем понятно, что и речи не могло быть о том, чтобы отлить таких размеров ядро в одном куске. Его предполагалось приготовлять частями, по тысяче тонн каждая; части должны быть подняты последовательно одна за другой к отверстию галлереи и положены перед камерой, предварительно заполненной мели-мелонитом. Скрепленные кольцами, части эти образовали плотную массу, которая и должна была скользнуть по внутренним стенкам цилиндра.

Необходимо было поэтому доставить во вторую мастерскую около четырехсот тысяч тонн руды, семьдесят тысяч тонн плавикового шпата и четыреста тысяч тонн жирного каменного угля, который после переработки в печах должен был дать двести восемьдесят тысяч тонн кокса. Но так как каменноугольные залежи находились буквально в двух шагах от Килиманджаро, то весь вопрос сводился только к доставке необходимого материала.

Во всей этой работе наибольшее затруднение, без сомнения, представляло сооружение огромных печей для плавки руды. Тем не менее через месяц десять горнов в тридцать метров высоты были уже в состоянии выработать каждый по сто восьмидесяти тонн в день. Это составляло в сутки тысяча восемьсот тонн, а в сто рабочих дней и все сто восемьдесят тысяч тонн.

В третьей мастерской, где изготовлялся мели-мелонит, работа шла вполне удовлетворительно и настолько секретно, что и в настоящее время состав этого взрывчатого вещества еще не определен окончательно.

Словом, все шло как нельзя лучше. Работа не могла бы итти успешнее в мастерских механических заводов Крэзо, Биркенхэда или Вульвича. Огромное дело завершилось вполне благополучно, если не считать отдельных случайных несчастий.

Можно представить себе восторг султана. Он с неутомимым вниманием и интересом следил за ходом работ.

Когда Бали-Бали спрашивал, к чему поведет вся эта работа, он получал неизменно следующий ответ от Барбикена:

— Результатом нашей работы будет изменение наружного вида Земли!

— И вместе с этим она упрочит за султаном Бали-Бали, — спешил всегда прибавить капитан Николь, — неувядаемую славу среди государей Восточной Африки!

Излишне прибавлять, как это льстило гордости самолюбивого владыки Вамасаи.

29 августа работы были совершенно закончены. Галлерея желаемого калибра (диаметра) была облицована гладкой обшивкой на протяжении шестисот метров длины. В глубине ее было заложено две тысячи тонн мели-мелонита, причем камера сообщалась с ящиком, наполненным гремучим газом. Несколько дальше помещался снаряд, имевший пятьдесят метров длины. Исключив место, занимаемое взрывчатым составом и самим снарядом, последнему оставалось еще пройти до отверстия жерла расстояние в четыреста девяносто два метра, чем и обеспечивалось все его полезное действие под влиянием расширившегося газа.

Возникал вопрос, касающийся исключительно баллистики: не может ли снаряд отклониться от траектории, определенной для него вычислениями Мастона? Ни в коем случае! Вычисления были вполне точны. Они ясно указывали, насколько снаряд должен отклониться к востоку от меридиана Килиманджаро вследствие вращения Земли вокруг оси, и в то же время точно определяли форму траектории, которую он должен описать вследствие своей начальной скорости.

Второй вопрос: будет ли снаряд видим во время полета? Нет, так как, по вылете из галлереи, он будет погружен в тень Земли, да к тому же, при очень значительной скорости, полет его будет совершаться низко над Землей. Когда же он вступит в полосу света, то, вследствие незначительных размеров, перестанет быть видимым даже в самый сильный телескоп.

Несомненно, что Барбикен и капитан Николь имели полное право гордиться тем, что им удалось так счастливо довести свою работу до конца.

Недоставало только Мастона, чтобы полюбоваться прекрасным выполнением работ, достойных тех точных вычислений, которые вдохновили устроителей этого грандиозного предприятия… Да, было очень, очень жаль, что он останется так далеко от друзей в ту минуту, когда раздастся громовой выстрел, который отзовется в самых отдаленных пределах Африки.

Думая о нем, оба товарища и не подозревали, что секретарь Пушечного клуба после бегства из балтиморской тюрьмы принужден был для спасения своей драгоценной жизни покинуть Баллистик-коттедж и искать более верного убежища. Им было также неизвестно, насколько общественное мнение возбуждено против инженеров «Северного Полярного Товарищества практических деятелей». Они не знали, что будь они сами пойманы, то наверно были бы убиты, растерзаны толпой или сожжены на медленном огне. Счастье для них, что в минуту, когда раздастся выстрел, их будут приветствовать только восторженные клики полудикого народа Восточной Африки.

— Ну, наконец-то!.. — сказал капитан Николь Барбикену вечером 22-го сентября, когда они вдвоем обозревали свою работу.

— Да!.. Наконец-то… — повторил за ним Барбикен, сопровождая свои слова облегченным вздохом.

— А если бы пришлось начинать сызнова?..

— Ну, что же!.. И начали бы!..

— Какое счастье, — продолжал капитан Николь, — что мы изобрели этот мели-мелонит!

— Его одного хватит, Николь, на то, чтобы прославить ваше имя.

— Я сам так думаю, Барбикен, — скромно ответил капитан. — А известно ли вам, сколько галлерей пришлось бы прорыть в Килиманджаро ради того же результата, если бы в нашем распоряжении был только пироксилин, которым мы начинили ядро при полете на Луну?

— А сколько именно?

— Сто восемьдесят галлерей, Барбикен!

— Ну что же, капитан! Если бы понадобилось, мы вырыли бы и сто восемьдесят галлерей!

— А сто восемьдесят снарядов по сто восьмидесяти тысяч тонн каждое?

— И с ними бы справились, Николь!

Подите, поговорите-ка с людьми такого закала! И то сказать: раз артиллеристы облетели вокруг Луны, как не признать, что они способны на все в мире!

И в этот самый вечер, всего за несколько часов до минуты, назначенной для выстрела, в то время как Барбикен и его товарищ радовались и поздравляли друг друга с успешным окончанием работ, Алкид Пьердё, в своем кабинете, в Балтиморе, ревел как обезумевший краснокожий. Но вдруг, вскочив из-за стола, заваленного листами алгебраических формул, он ударил кулаком по столу и закричал:

— И плут же этот Мастон! Экая скотина!.. Задал же он мне головоломную работу с этой задачей!.. Удивляюсь, как это мне не пришло в голову раньше?.. Клянусь косинусом!.. Знай я, где он обретается в данную минуту, я с удовольствием пригласил бы его поужинать вместе, и мы выпили бы по бокалу шипучки как раз в ту минуту, как раздастся выстрел из его чертовской всесокрушительной махины!..

И снова, отпустив одно из своих любимых забористых словечек, какими он всегда сопровождал свою игру в вист, он продолжал:

— Ах, ты, старый дьявол!.. Ясно, раньше чем придумать свою килиманджарскую пушку, его самого что-нибудь взорвало! Иначе и быть не может!..

Был вечер 22 сентября, памятное число, от которого все ждали гибельных последствий. Двенадцать часов спустя по прохождении Солнца через Килиманджарский меридиан, т. е. в полночь, капитан Николь должен был собственноручно пустить искру в свой адский снаряд.

Не мешает заметить здесь, что Килиманджаро лежит на тридцать пять градусов восточнее Парижского меридиана, а Балтимора на семьдесят девять западнее его; это составляет расстояние в сто четырнадцать градусов, — а потому разница во времени между этими двумя местностями равняется семи часам и двадцати шести минутам. Из этого следовало, что в минуту выстрела часы в Балтиморе должны показывать пять часов двадцать четыре минуты пополудни.

Погода стояла чудная. Солнце только что зашло за равниной Вамасаи и скрылось за совершенно ясный горизонт. Нельзя было желать лучшей, более спокойной звездной ночи, чтобы пустить снаряд в пространство. Ни одно облачко не могло смешаться с искусственными испарениями мели-мелонита.

Кто знает? Возможно, что Барбикен и капитан Николь сожалели о том, что они не могли сами поместиться в снаряд. Найдись для них там местечко, уже в первую минуту по вылете снаряда они пролетели бы две тысячи восемьсот километров. Проникнув в тайны лунного мира, они могли бы проникнуть и в тайны солнечной системы.

Султан Бали-Бали и остальные высокопоставленные особы, а также все чернокожие, принимавшие участие в работах, собрались, чтобы присутствовать при выстреле. Но из предосторожности все собравшиеся зрители заняли места в трех-четырех километрах от галлереи, прорытой в Килиманджаро, чтобы быть в полной безопасности от страшного сотрясения воздушных слоев.

Вокруг расположилось несколько тысяч туземцев, прибывших, по приказанию своего повелителя, из Кизонго и других поселений, лежащих в южной части их страны.

Проволока, проведенная от электрической батареи к ящикам с гремучей ртутью, была готова принять ток, от которого должна была получиться искра и произвести взрыв мели-мелонита.

Устроен был парадный обед: султан, его американские гости и важнейшие лица из свиты Бали-Бали собрались за общим столом, на котором расставлены были вина и всевозможные яства местного приготовления.

Султан был очень приветлив и угощал своих собеседников с тем бо́льшим удовольствием, что все расходы по пиршеству приняло на себя «Товарищество Барбикен и К^о».

Пиршество, начавшееся в половине восьмого, окончилось в 11 часов вечера тостом Бали-Бали, провозглашенным за здоровье инженеров «Северного Полярного Товарищества практических деятелей» и за успех предприятия.

Еще час, и изменение климатических условий Земли станет совершившимся фактом.

Вставши из-за стола, Барбикен, его товарищ и десять главных рабочих окружили ящик, в котором помещена была заряженная электрическая батарея.

Барбикен, с хронометром в руке, считал минуты, и никогда не казались они ему такими долгими: эти минуты были не годы, нет, — а целые века!

В двенадцать часов без десяти минут капитан Николь и Барбикен подошли к аппарату, соединенному проволокой с галлереей Килиманджаро.

Султан, его свита и толпа туземцев окружили их огромным кольцом.

Требовалось, чтобы выстрел произошел обязательно в ту минуту, которая была указана вычислениями Мастона, т. е. в момент, когда Солнце будет переходить через будущий экватор, на котором ему и надлежало остаться.

— Двенадцать часов без пяти минут!.. Без четырех!.. Без трех!.. Без двух!.. Без одной!..

Барбикен следил за стрелкой своих часов, освещенных фонарем, который держал один из десяти старших рабочих, а в это самое время капитан Николь приложил палец к кнопке, готовый каждую секунду пустить электрический ток.

Осталось ровно двадцать секунд!..

— Всего десять!.. Три!.. Две!.. Одна!..

Капитан Николь был все время настолько невозмутим, что нельзя было уловить ни малейшего дрожания в его руке. Он и его товарищ были так же мало взволнованы, как и в ту минуту, когда они сидели, заключенные в ядре «колумбиады», готовясь совершить свое путешествие в лунные области.

— Пли!.. — крикнул Барбикен.

Указательный палец капитана Николя нажал кнопку.

Раздался страшный выстрел, раскаты которого донеслись до самых отдаленных окраин Вамасаи. С пронзительным, резким свистом вырвалась из отверстия Килиманджаро какая-то огромная масса и понеслась по воздуху, гонимая миллиардами миллиардов литров газа, развившегося от взрыва двух тысяч тонн мели-мелонита. Впечатление не могло бы быть ужаснее, если бы залпы всех пушек земного шара слились в один гул с небесными громами!

Столицы Старого и Нового Света, как и все значительные и незначительные города обоих полушарий, в ожидании предстоящего события, находились в сильном возбуждении. Благодаря газетам, распространенным по всем уголкам земного шара, каждому был в точности известен час, соответствующий полуночи в Килиманджаро.

Так как Солнце проходит один градус в четыре минуты, то в главнейших городах в это время было:

В Париже . . . . . . . . . . 9 ч. 40 м. веч.

В Петербурге . . . . . . . . 11 ч. 31 м. веч.

В Лондоне . . . . . . . . . . 9 ч. 30  м. веч.

В Риме . . . . . . . . . . . . 10 ч. 20 м. веч.

В Мадриде . . . . . . . . . . 9 ч. 15 м. веч.

В Берлине . . . . . . . . . . 11 ч. 20 м. веч.

В Константинополе . . . . . . 11 ч. 26 м. веч.

В Калькутте . . . . . . . . . 3 ч. 04 м. утра

В Нанкине . . . . . . . . . . 5 ч. 05 м. утра.

В Балтиморе, как уже сказано было, двенадцать часов спустя после прохождения Солнца через Килиманджарский меридиан, было 5 ч. 24 мин. вечера.

Нельзя описать панику, охватившую в эту минуту все народы земного шара.

Положим, жителям Балтиморы не грозила опасность быть сметенными потоками нахлынувших морей и предстояло быть только живыми свидетелями того, как отхлынут воды Атлантического океана из Чизапикского залива, а мыс Гаттерас, которым он оканчивается, поднявшись из вод океана, превратится в горную цепь. Все это так, положим, но невольно является вопрос: не произведет ли толчок полнейшего разрушения зданий и памятников? Не погибнут ли в пропастях и в расщелинах, которые неминуемо образуются, целые улицы и кварталы?

Ничего поэтому нет удивительного, что по мере приближения роковой минуты каждый из обитателей земного шара испытывал ужас, проникавший его до мозга костей. Да, все трепетали, кроме одного человека — Алкида Пьердё. Он не имел времени огласить результатов своей последней работы, открывшей ему многое. И теперь, в ожидании последней минуты, он сидел за стаканом шампанского в одном из лучших ресторанов города и пил за здоровье Старого Света.

Пробило пять часов; миновала и двадцать четвертая минута шестого, соответствующая полуночи в Килиманджаро. А Балтимора стояла, как стояла и прежде!

В Лондоне, в Париже, в Константинополе и т. д. тоже ровно никаких перемен!.. Даже ни малейшего сотрясения!

Джон Мильн[12], наблюдавший помещенный им в каменноугольных копях Токошимы, в Японии, сейсмометр, не заметил ни малейшего ненормального движения земной поверхности в этой части света.

Да, наконец, и в самой Балтиморе не произошло ровно никаких явлений.

К тому же, было уже совсем темно; наступила ночь, и небо, покрывшееся облаками, не дало возможности определить, изменили ли звезды свое видимое движение, что несомненно последовало бы при перемещении земной оси.

Какую ужасную ночь провел Мастон в своем тайном убежище, знала только одна Еванжелина Скорбит! Пылкий артиллерист неистовствовал, точно бешеный. Он бегал по комнате, не находя себе места. Дорого дал бы он, чтобы скорее пролетело еще несколько дней, и выяснилось бы, изменился ли путь Солнца: это было бы неопровержимым доказательством полного успеха предприятия.

На следующее утро Солнце, как обыкновенно, показалось на горизонте.

Все делегаты европейских государств собрались на террасе своего отеля. Каждый запасся инструментами необыкновенной точности, чтобы определить, нормально ли дневное светило продолжает совершать свой небесный путь.

И вот, несколько минут спустя по своем восходе, сияющий шар, как ему и полагалось, начал склоняться к южному полушарию неба.

Очевидно, ничего не изменилось в его видимом движении. Майор Донеллан и его коллеги приветствовали небесное светило дружным восторженным «ура».

Небо было чудно хорошо в эту минуту: оно совершенно очистилось от утреннего тумана, и никогда еще ни один великий актер не появлялся на более прекрасной сцене, при более блестящей обстановке, пред более восхищенной, восторженной публикой.

— И опять на своем месте, указанном ему законами астрономии! — кричал Эрик Бальденак.

— Да, нашей старушкой астрономией, — заметил Борис Карков, — которую эти безумцы собрались было уничтожить!

— Убытки и позор будут им лучшей наградой за это! — добавил Янсен, устами которого, казалось, говорила сама Голландия.

— И Северная область останется навеки погребенной подо льдами! — вставил профессор Гаральд.

— Ура Солнцу! — вскричал майор Донеллан. — Каково оно есть, таким оно останется и навеки; другой вселенной и не надо!

— Ура! Ура! — дружно подхватили остальные делегаты.

Тут вмешался и Тудринк, не промолвивший до этой минуты ни слова.

— Не рано ли радоваться, господа? Они, может быть, вовсе еще и не стреляли?! — сказал он с легкой усмешкой.

— Не стреляли? — вскрикнул майор Донеллан. — Я хочу думать, что, напротив, они произвели уже не один, а много выстрелов!

То же предположение сделали и Мастон и Еванжелина Скорбит. Вопрос этот задавали себе и ученые и публика, чуждая учености; одним словом, простая логика заставила всех сойтись на этом пункте.

То же повторил и Алкид Пьердё, прибавивши только:

— Выстрелили они или нет — все равно! Суть в том, что Земля не перестала вальсировать вокруг своей старой оси!

Вообще никто не знал, что произошло в Килиманджаро. Но в тот же день, к вечеру, был получен ответ на вопрос, который задавали себе все обитатели земного шара. В Соединенных Штатах была получена от занзибарского консула телеграмма следующего содержания:

«Занзибар, 23 сентября,

7 ч. 27 м. утра.

«Джону Райту, государственному секретарю.

«Выстрел произведен вчера вечером, ровно в полночь, из жерла, пробуравленного в южном склоне горы Килиманджаро. Снаряд вылетел с ужасающим свистом. Страшный грохот. Область опустошена циклоном. Море поднялось. Множество судов лишилось мачт и выброшено на берег. Ряд местечек и деревень уничтожены. Тем не менее все обстоит благополучно.

Ричард Трест».

Да, действительно, все обстояло благополучно, так как ничто не изменилось в положении вещей, если не считать опустошений во владениях султана Бали-Бали, значительная часть которых была превращена положительно в голую равнину искусственным смерчем, а также кораблекрушений, происходивших от воздушных бурь. Не то же ли самое было при полете знаменитой «колумбиады» на Луну? Не отозвалось ли сотрясение почвы во Флориде на сотни километров в окружности? Все это повторилось и теперь, но в сильнейшей степени.

Во всяком случае телеграмма консула сообщала всем заинтересованным обитателям Старого и Нового Света две вещи, а именно:

1) что огромная пушка была сооружена в Килиманджаро, и

2) что выстрел был произведен в назначенный час.

И тогда весь мир испустил радостный, облегченный вздох, за которым последовал неудержимый взрыв хохота. Попытка Барбикена и К^о кончилась ничем! Все формулы и вычисления Мастона оказались годными только на растопку печей! Отныне «Северному Полярному Товариществу практических деятелей» предстояла жалкая участь объявить себя несостоятельным.

Однако, как это могло случиться? Неужели надо допустить, что секретарь Пушечного клуба сделал ошибку в вычислениях?

— Я скорее поверю тому, что ошиблась я, предположив, что люблю его, чем допущу возможность подобного предположения! — успокаивала себя Еванжелина Скорбит.

И, конечно, в эту минуту среди всех людей, населяющих земной шар, не было ни единого живого существа, которое чувствовало бы себя более сконфуженным, чем Мастон. Убедившись в том, что в условиях, в которых свершается движение Земли, никакого изменения не последовало, он попытался успокоить себя надеждой, что, быть может, вследствие какой-нибудь случайности, работа его товарищей, Барбикена и Николя, замедлилась, и в таком случае…

Но с получением телеграммы из Занзибара ему волей-неволей пришлось признать свое полное поражение.

Легко сказать!.. Сорвалось! А уравнения, а вычисления и формулы, из которых он вывел заключение и в то же время несомненную уверенность в успехе предприятия? Неужели пушка в шестьсот метров длины и двадцать семь метров ширины, выбросившая при взрыве двух тысяч тонн мели-мелонита снаряд в сто восемьдесят миллионов килограммов с начальной скоростью две тысячи восемьсот километров, — неужели такой пушки недостаточно, чтобы произвести перемещение полюсов? Нет! Нет! Этого быть не может!

А между тем…

Наконец, Мастон не выдержал и в страшном волнении объявил своей покровительнице, что желает покинуть свое убежище. Напрасно Еванжелина Скорбит пыталась удержать его от этого шага. Не потому, что она опасалась за его жизнь, — нет, она знала, что в данную минуту угроза чего-нибудь подобного уже миновала, — но ей хотелось уберечь его от насмешек, ядовитых шуток и намеков, которыми все неминуемо встретят неудачного вычислителя.

И, затем, еще вопрос, какой прием ожидал его со стороны товарищей по Пушечному клубу?! Не выместят ли они на своем секретаре всю досаду за постигшую их неудачу, выставившую их в таком смешном виде? Не на него ли, автора вычислений, падет вся ответственность за неуспех предприятия?!

Но Мастон не хотел ничего слышать. Он не поддался ни на мольбы, ни даже на слезы Еванжелины Скорбит и вышел из дома, где скрывался. Понятно, стоило ему появиться на улицах Балтиморы, как тотчас же узнали его и в отместку за ужас, охвативший всех при возможности потерять не только имущество, но и жизнь, его встретили бранью и оскорблениями.

Стоило послушать одних этих американских уличных мальчишек.

— Эй, ты! Выпрямитель оси! — кричал один.

— Ах, ты! Кувыркатель земного шара! — подхватывал другой и т. д.

Одним словом, на Мастона началась травля, и осмеянный секретарь Пушечного клуба принужден был искать спасения в отеле миссис Скорбит, где его подруга истощила весь запас нежности, чтобы успокоить его. Но все было напрасно! Ничто не могло утешить ее друга.

Так прошли две недели. Жители земного шара, придя в себя от перенесенных волнений, мало-помалу успокоились и перестали даже думать об угрожавших им проектах «Северного Полярного Товарищества практических деятелей».

Однако, о Барбикене и капитане Николе, как говорится, ни слуху, ни духу! Не погибли ли они при сотрясении, произведенном выстрелом, опустошившим селения Вамасаи? Не поплатились ли жизнью за величайшую мистификацию нашего времени?

Ничего подобного! Сшибленные с ног в момент выстрела, оба, вместе с султаном, его свитой и тысячной толпой туземных негров, быстро оправились и встали на ноги целы и невредимы.

— Ну, что, удалось?.. — было первым вопросом султана, потиравшего себе плечи.

— А вы сомневаетесь?

— Я… сомневаюсь?.. Ничуть, но все-таки, когда же это станет окончательно известно?

— Через несколько дней!.. — ответил Барбикен.

Догадался ли председатель Пушечного клуба тотчас же, что они потерпели полное поражение? Возможно! Но ни за что не согласился бы он признаться в этом повелителю Вамасаи.

Через сорок восемь часов оба опечаленные товарищи распростились с Бали-Бали, отпустившим их лишь после того, как они заплатили ему изрядную сумму за понесенные его подданными убытки. А так как эти тысячи долларов целиком поступили в личную кассу султана, миновав несчастных, потерпевших от выстрела, то его величеству не пришлось сожалеть об этой выгодной афере. Затем оба товарища, в сопровождении своих десяти мастеров, отплыли в Занзибар, где как раз в это время стоял корабль, готовившийся отплыть в Суэц. Оттуда пакетбот отвез их под чужими именами в Марсель, а почтовый поезд вполне благополучно доставил их в Париж, где на вокзале Восточной железной дороги они пересели в поезд, шедший в Гавр. В Гавре они сели на один из океанских пароходов и приехали в Америку.

— Барбикен?.. Николь?..

— Мастон!

— Вы?..

— Мы!

В тоне этих двух-трех слов, произнесенных обоими товарищами одновременно, довольно странным голосом, можно было прочесть немой упрек и всю досаду, накипевшую в их душе.

— Верно ли, что ваша галлерея в Килиманджаро имела точно шестьсот метров длины при двадцати семи ширины?

— Конечно, точно.

— А весил ли ваш снаряд именно сто восемьдесят миллионов килограммов?

— Да, весил!

— Было ли употреблено на выстрел две тысячи тонн мели-мелонита?

— Да, было!

Эти три положительные ответа как молотом ударили Мастона по голове с искусственным черепом.

— В таком случае, я полагаю… — начал было Мастон, но не окончил фразы.

— Ну-с, что именно? — спросил Барбикен.

— А вот что, — ответил Мастон. — Ясно, что операция не удалась только потому, что порох не сообщил ядру начальной скорости в две тысячи восемьсот километров.

— Вот как!.. — воскликнул капитан Николь.

— Да-с! И ваш мели-мелонит годится лишь на то, чтобы заряжать им детские пугачи.

Эти слова нанесли капитану Николю кровное оскорбление и заставили его привскочить, как ужаленного.

— Мастон! — вскричал он.

— Николь!

— Если вы хотите стреляться мели-мелонитом…

— О! нет, пироксилином!.. Это вернее!

Чтобы успокоить расходившихся артиллеристов, потребовалось вмешательство миссис Скорбит.

— Подумайте только, ведь вы — друзья! — вскричала она.

Тогда вмешался и сам Барбикен.

— Какая польза и какой толк в этих взаимных упреках и обвинениях? — сказал он более спокойным тоном. — Несомненно, все вычисления нашего почтенного друга Мастона вполне верны, как несомненно и то, что количество употребленного мели-мелонита, изобретенного нашим почтенным другом, было тоже вполне достаточно! Мы в точности применили на практике все новейшие данные современной науки, и… вместе с тем наш опыт все-таки не удался! Отчего? Возможно, что мы никогда этого и не узнаем!..

— Ну, что-ж! — воскликнул секретарь Пушечного клуба. — Повторим попытку!..

— А деньги, которые потрачены без пользы? — заметил капитан Николь.

— А общественное мнение? — воскликнула Еванжелина Скорбит. — Разве вы полагаете, что оно допустит вас еще раз поставить на карту судьбу всей планеты?

— Но что же станется теперь с приобретенной нами Северной областью? — спросил капитан Николь.

— Воображаю, как упадут акции Северного Товарищества! — прибавил Барбикен.

Полный провал!.. Падение акций уже началось; их продавали связками по цене негодной бумаги.

Таков был исход этого поистине гигантского предприятия. Таким грандиозным крахом, который останется навсегда у всех в памяти, закончились грандиозные проекты Барбикена и К^о.

И можно только вообразить себе, что пришлось вытерпеть этим отважным людям, когда все общество перестало сдерживаться и дало полную свободу своей вспышке. Никогда еще насмешка не обрушивалась ни на кого так беспощадно, как на бедных инженеров; никогда еще фельетоны газет, юмористические песенки, карикатуры и всякого рода пародии не находили себе такого обильного материала, как в данном случае.

Станет ли когда-нибудь известно, что было причиной неудачи? Мог ли неуспех служить доказательством того, что подобного рода предприятия вообще невыполнимы, что человеческих сил никогда не хватит на то, чтобы изменить суточное движение Земли, что никогда Полярная область не будет перемещена на такую широту, где вечные снега и льды растают от лучей Солнца?

Ответ на эти вопросы был дан через несколько дней по возвращении Барбикена и его товарища в Америку.

В номере французской газеты «Время» от 17 октября появилась небольшая заметка, оказавшая огромную услугу всему свету. В ней говорилось:

Отныне жители Земли могут быть навсегда спокойны! Барбикену и капитану Николю никогда более не придет желание повторить опыт, окончившийся так печально. Мастон, после сделанной им ошибки, возненавидел математику и уж, конечно, никогда ни за какие вычисления не примется. Да и к чему бы они повели? Алкид Пьердё в своей коротенькой заметке сказал истинную правду. Механика показывает, что для перемещения оси на 23° 28' даже с помощью мели-мелонита потребовался бы целый триллион пушек, подобных орудию, пробуравленному в толще Килиманджаро. Ну, а земной шар, будь даже вся его поверхность из одной суши, оказался бы слишком мал, чтобы вместить их.

Теперь ясно, что жители нашей планеты могут спать совершенно спокойно. Изменить условия, при которых Земля совершает свое движение, — задача, превышающая то, что доступно человеческим силам.

Фантастическая попытка предприимчивых американских артиллеристов переместить земные полюсы силою отдачи исполинского орудия потерпела полное крушение, и романист утверждает, что подобная затея вообще немыслима. Нельзя ли, однако, достигнуть сходной цели каким-нибудь другим способом?

Эта интересная механическая задача была некогда предметом оживленного обсуждения на заседаниях Парижской Академии Наук и Французского Астрономического Общества. Но, прежде чем ознакомиться с результатами этих обсуждений, необходимо уяснить себе, в чем собственно состояла задача. Речь шла не о том, чтобы изменить положение земной оси в пространстве, а лишь о том, чтобы изменить положение оси внутри земного шара. Мы не в силах отклонить земную ось так, чтобы она не была направлена к Малой Медведице, а можем надеяться лишь заставить ее пересекать наш земной шар в других точках его поверхности.

Для пояснения обратимся к другой задаче, гораздо менее грандиозной, но с точки зрения теории совершенно однородной: к так называемой «задаче о падающей кошке». Все знают, что это ловкое животное всегда ухитряется упасть на лапки, хотя бы его бросали спиной вниз: кошка умеет переворачиваться в воздухе, ни обо что не опираясь. Как именно она это делает — вопрос особый, и сейчас нас интересует не это. Вообразите, что кошка, падая, находится во вращательном движении.

Могла бы она изменить положение оси своего вращения? По законам механики, не могла бы. И все же это не мешает ей упасть на лапки, т. е. повернуться в воздухе. Механика ставит лишь одно условие: чтобы оставалось неизменным положение оси ее вращения по отношению к окружающим предметам. Если кошка первоначально вращалась, например, вокруг вертикальной линии, то она и будет продолжать вращаться вокруг этой линии, — но животное может повернуться так, чтобы вертикальная ось вращения проходила через другие части ее тела. И вот то, что кошка при свободном падении может сделать со своим телом, — то же самое могли бы и мы, обитатели земного шара, сделать с нашей планетой. Мы не в состоянии изменить положения земной оси по отношению к остальным мировым телам, но могли бы повернуть самый шар земной так, чтобы линия вращения проходила через другие его точки.

Чтобы выяснить эту возможность, приведем несколько примеров из обыденной жизни.

Заметили ли вы, что делается с небольшой легкой лодкой, когда вы переходите по ней от кормы к носу? Если лодка не привязана, она заметно перемещается при этом в обратную сторону. Здесь проявляется механический закон действия и противодействия: идя, вы отталкиваете свое тело от опоры, но вместе с тем отталкиваете назад и саму опору. При ходьбе по неподвижному полу этого не замечается, потому что отталкивающее усилие уничтожается сопротивлением неподвижно закрепленной опоры. Не заметите вы обратного перемещения лодки и тогда, когда лодка очень велика или тяжело нагружена. Это потому, что одна и та же сила дает различным телам различное перемещение, в зависимости от массы: тяжелое тело она перемещает на меньшее расстояние, нежели легкое. Когда вы переходите по палубе парохода от кормы к носу, то отталкиваете его ногами назад, но величина этого перемещения ничтожна: если пренебречь сопротивлением воды, то она во столько раз меньше вашего перемещения, во сколько раз пароход тяжелее вашего тела; оттого-то оно и не заметно.

Теперь вернемся к нашей лодке. Представьте себе, что она имеет не обычную удлиненную форму, а форму большой плавающей тарелки. Вообразите, что вы ходите кругом близ борта такой круглой лодки. Что при этом произойдет с ней? Нетрудно догадаться: она придет во вращательное движение в обратном направлении. Отталкиваясь ногами, вы приводите ее во вращение, на манер того, как действует лошадь на топчаке. Проделав тот же маневр на палубе большого парохода, вы, конечно, не приведете его во вращение: его масса слишком велика по сравнению с массою вашего тела; кроме того, усилие ваших ног должно преодолеть при этом не только инерцию парохода, но и сопротивление воды (и воздуха).

Чем значительнее груз, перемещаемый вами по палубе, тем сильнее ваше отталкивающее действие. Запрягши слонов в пушки и заставив их в течение многих суток кружиться по палубе, вы добились бы более заметных результатов.

Замените мысленно корабль земным шаром и подумайте о том, что должно происходить с ним, когда по его поверхности перемещается какой-нибудь груз. Вы понимаете теперь, что вся планета должна поворачиваться в обратную сторону на ничтожную величину. Вообразите, что по экватору или по параллельным кругам Земли с запада на восток происходит непрерывное перемещение грузов: идут поезда, плывут пароходы, течет вода в каналах и т. п. — все в одном и том же восточном направлении. Как отразится это на вращении Земли? После всего сказанного ответ ясен: Земля сама вращается с запада на восток; непрерывное же перемещение грузов по ее поверхности должно сообщить ей вращение в обратную сторону; следовательно, Земля будет вращаться медленнее. Другими словами, мы можем увеличить продолжительность суток, как можем и уменьшить ее, направив грузы в обратном направлении. Теоретически это, как видите, вполне в нашей власти, практически же осуществить этот опыт чрезвычайно трудно: масса тех паровозов, пароходов и воды, которые будут перемещаться по земной поверхности, должна быть слишком велика.

Таким же способом могли бы мы переместить и полюсы. Для этого нужно было бы передвинуть грузы не по параллелям земного шара, а по кругу, пересекающему параллели. Вот что пишет о возможности такого перемещения французский ученый Фуше:

«Представим себе на поверхности земного шара круговой путь, центр которого лежит на какой-нибудь точке экватора, а радиус простирается на несколько градусов; пусть по этой круговой дороге перемещается, все в одном и том же направлении, значительная масса. Или же заменим круговую дорогу каналом, в котором, с помощью насоса, установлено непрерывное течение воды постоянно в одном и том же направлении. С того момента, когда установится такое круговое движение, полюс начнет смещаться; это смещение будет быстрым на первых порах, пока круговое движение еще не установилось, и сделается затем более медленным, когда круговое движение установится окончательно. Когда же круговое движение прекратится, полюс начнет быстро перемещаться в обратном направлении, однако на меньшую величину, так что он не возвратится к своему прежнему положению. Его окончательное положение будет тем более удалено от первоначального, чем дольше продолжалось круговое движение и чем более значительные массы при этом перемещались. Таким приемом можно было бы переместить полюс на какую угодно величину, передвинув его на любую точку земной поверхности; но в механике доказывается, что полюс лишь в том случае окончательно останется в своем месте, если он будет перемещен на одну из точек экватора. При дальнейшем круговом движении возможно было бы даже совершенно повернуть земной шар, заставив полюсы обменяться местами: северный полюс станет на место южного и обратно, и над нашими головами, вместо созвездия Большой Медведицы, засияют звезды Южного Креста. Не станем останавливаться на том, насколько изменятся, вследствие подобной операции, климаты различных стран земного шара. Заметим только, что так как наклонение оси к плоскости эклиптики не изменится, то, следовательно, общее расположение климатических поясов на земном шаре останется прежнее».

Так обстоит дело по теории. Тот же ученый произвел приблизительный подсчет необходимого количества энергии.

«Можно задаться вопросом, какое количество энергии необходимо затратить, чтобы переместить полюс, например, на одну из точек нынешнего экватора. Вычисление показывает, что это количество энергии составит около 3 тысячных долей общего запаса энергии вращения земного шара. Количество это выражается внушительной цифрой в 66 секстиллионов тонно-метров (т. е. 66 с 21 нулем). Если бы пожелали получить это количество энергии от миллиона машин, дающих каждая миллион килограммо-метров в 1 секунду (т. е. миллиона машин по 13 000 лош. сил каждая), то пришлось бы заставить их работать 2 000 000 лет, чтобы получить желаемый эффект, — и это при условии, что нет ни трения, ни какой-нибудь другой неизбежной потери энергии. Если принять, что в полезную работу машины превращается не более четвертой части теплоты, развиваемой при сгорании топлива (допущение, значительно превосходящее полезность современных тепловых машин), то для поддержания работы нашего миллиона машин пришлось бы сжечь 66 квинтиллионов килограмм угля. Такое количество угля могло бы быть добыто лишь в 100 миллионов лет, при нынешней норме добычи этого ископаемого».