Столкнувшись с загадочным убийством малоизвестного писателя, следователь Агафья Игнатова открывает для себя изнанку Москвы. Что такое Черный Кремль, кто такие «гастролеры» и какая древняя опасность нависла над столицей? В поисках ответов ей с напарником Дмитрием Барченко придется познать мегаполис во всем его ужасе и великолепии.Во втором романе победитель премии «Электронная буква 2022» помещает древнерусский фольклор в декорации современной Москвы и щедро посыпает все городскими новостями, историческими фактами, культурными отсылками, юмором и теориями заговора, так, что в конце концов становится непонятно, где правда, а где вымысел. Это текст о столице без прикрас.
Андрей Поляков
Москва и мертвичи
Пролог
Я – это город.
Город – это я.
Поутру мое сердце, центр с его Бульварным и Садовым кольцами, сокращается, вбирая миллионы офисных работников, мигрантов и транзитных пассажиров, а потом расширяется, выстреливая их всех ближе к вечеру в поезда дальнего следования или спальные новостройки.
Человеческая масса, моя кровь, несется и пульсирует по проспектам-артериям и улочкам-сосудам, поддерживая жизнь в моем тысячелетнем теле. Иногда она забивает площади и образуются тромбы, тогда приходят другие люди, и кровь несется дальше.
Одни сосуды отмирают, другие проделывают себе путь в моем мясе городской застройки. Потоки крови снесли Сухареву башню, чьи фундаменты ждут своего часа под асфальтом, совсем покинули улочки Зарядья, ныне едва узнаваемые в контурах парка, и истощились в переулках за стеной Администрации президента у Китай-города.
Легкие, мои огромные леса и парки с деревьями, что достигают десятков метров в высоту, дают приют миллионам птиц и уставших горожан и не позволяют этому городу-курильщику окончательно задохнуться. А где-то в их зеленых глубинах кроется многолетняя инфекция – не значащиеся на картах захоронения наполеоновских солдат в Филях, незадокументированные радиоактивные свалки или стоящие посреди леса вентшахты правительственных линий метро у парка Победы.
Мозг? Я и сам не понимаю, где он. Скорее, где-то на юго-западе. Он и не особо нужен. В основном я сладко дремлю, подсматривая за всем одним полуприкрытым глазком, и расту, изредка беспокоемый наводнениями, пожарами или войнами. Что бы ни происходило – крови становится только больше и несется она все быстрее с каждым годом.
Иногда я созерцаю себя. Проношусь с утра легким могильным ветерком по подземельям Кремля, циркулирую августовской жарой по Кольцевой ветке метро, обрушиваюсь ливнем на особняки и заброшенные стройплощадки Хохловки, чьи переулки так свежо пахнут летом зеленью и хранят тайны за помутневшими окнами расселяемых коммуналок. Рыжим котом забираюсь на чердак дореволюционной постройки в Кадашах, где собирается секретное общество, затем скребу опавшей листвой по замурованным дверям без ручек в зданиях с фальшфасадами на Третьяковке. Я вею сквозняком через рассохшуюся деревянную раму госдачи, там еще живет статусная старушка с самоваром на комоде с белой тканой салфеткой. Взмываю и парю над Некрасовкой с ее молодой кровью, теку по кирпичному коллектору Неглинкой, вспоминая былую мощь, любопытным бездельником проскальзываю через закрывающиеся ворота в сталинские дворы и смотрю на кованные калитки без табличек и звонков.
И тогда, на мгновение, я вспоминаю кто я на самом деле.Часть I. Прозрение Глава I. Что такое МПД?
Агафья увернулась от очередной залетающей в переулок полицейской машины с включенными мигалками, прикурила красные «Мальборо» и продолжила разглядывать резную, с завитушками вывеску «Лавка Сандуновъ». Сегодня погода выдалась скверной, несмотря на лето, было что-то около десяти тепла, ветер рвал зонтики и верхушки деревьев, а с неба мерзко покапывало, поэтому приходилось то и дело убирать смокшуюся вороную челку с глаз. Очередная капля потушила сигарету, Агафья чертыхнулась и бросила ее под ноги, достала новую.
Сколько в Москве жила, ни разу сюда ноги не заносили. Известное место, исторические бани, действующие с 1808 года (как сказал «Яндекс»), пережившие Наполеона, декабристов, две революции, Первую и Вторую мировую, перестройку, девяностые и нулевые. Особенно нулевые, когда разгулялись аппетиты у бандитов и застройщиков.
Сюда ходили все: ее коллеги, старые, казалось, дореволюционные, деды, легализовавшаяся мафия и неотличимые от них чиновники, олигархи, поп-звезды, иностранцы, обычные горожане – и мужчины, и женщины – и их дети. Даже герои «Иронии судьбы» (фильм она терпеть не могла) тут были. Народные бани, где все были равны и где даже в девяностые, казалось, поддерживалось перемирие и не случилось ни одной громкой криминальной расправы, хотя захаживать сюда полюбили малиновые пиджаки. И теперь «зверское», как скоро напишут газетчики, убийство в центре столицы. «Что, Игнатова, слишком спокойный выдался последний год? Ну вот теперь будет экшен».
– Что, Игнатова, слишком спокойный был годик? Ну вот теперь попрыгаем, – продублировал ее мысль подкравшийся Хакимов.
– Марат, я тебе обещала, что когда-нибудь сломаю ноги за твои подкрадывания? – поинтересовалась она не оборачиваясь.
– Обещала, обещала, но ты ж меня любишь. Пошли?
– Сейчас, дай докурю. Внутри был?
– Был.
– Жесть, как описывали?
– Я такого не видел раньше. Просто пиздец.
– Молодой ты еще. Веди.
– Соседний переулок. Ты как не москвичка.
* * *
– Да… пиздец.
Старший следователь по особо важным делам Игнатова А. Л. повидала немало убийств и расправ за свою двенадцатилетнюю карьеру, но это было за гранью.
– Вариант, что он так сам перепарился, исключен? – спросила она, скорее, для собственного успокоения, у старающегося не блевануть управляющего.
– Да какое перепарился? Вы ж сами-то все видите. Как такое с самим собой-то можно сотворить? Ну если б он устроил перегрев и сердечко бы не выдержало, то он бы потерял сознание и сварился тут, как рак. А вы ж видите все. Его до смерти забили, почти кожу сняли.
– А ваши люди где были?
– Ну, они заходят проверять раз в пятнадцать-двадцать минут. Он тут один сидел, по словам банщика, похлестать не просил, температура слабенькая была.
– Хорошо, идите. Банщика допросили? – кинула она Хакимову, не отрываясь со странным восхищением от изучения жуткой сцены.
На банной лавке лежало месиво, когда-то бывшее Аркадием Водолазовым, немолодым преподавателем истории и почти неизвестным писателем. Как-то специально опознавать его не понадобилось – он был постоянным клиентом с абонементом. Труп лежал на массивном животе, вокруг, на расстоянии нескольких метров, все было забрызгано ошметками кожи, каплями поджарившейся крови и тысячами обрывков засохших листьев, тоже раскрашенных красным. Запотевшие раздавленные очки валялись под лавкой, а рядом с ногами примостилась кадка, в которую кинули пять стесанных до самых ветвей дорогих сандуновских веников. Там же лежал пакет с раздавленными чипсами. Кто вообще жрет в бане?
– Допросили. Алиби, его видели пять разных сотрудников и посетителей, когда это происходило. Он говорит, что ничего не слышал. Вообще никто ничего такого не слышал. В тот вечер было мало народу, но люди были, сидели с пивком и воблой неподалеку. Он говорит, что невозможно сделать с человеком такое за двадцать минут, даже если бы его впятером одновременно дубасили.
– Кто-то заходил-выходил?
– Нет, на входе по камерам проверили, а так тут один коридор, который ведет мимо сидевших с пивом граждан. Они бы заметили кого-то. Никто к нему не заходил.
– Ну и как это понимать? Тут что, секретный ход? Что за гребаная «Собака Баскервилей»?
Хакимов пожал плечами.
– Игнатова, пошли уж? Сколько можно на это смотреть? Судмедэксперты разберутся, сам он себя или в несколько рук его упарили.
Она вышла из парилки и вдохнула приятной прохлады, царившей в зале «высшего мужского разряда» с бассейном.
«Сандуны» поражали своим убранством, напоминая богатую дворянскую усадьбу дореволюционной поры. Колонны из желтого мрамора, уходящие в лазурные своды с золотыми барельефами, античные статуи и вазы, люстры высотой с потолок средней современной квартиры, изразцовые печи с резными сфинксами, канделябры и вычурные деревянные балконы с расписными потолками. Все это благолепие подчеркивало, что посетитель ступил в храм чистоты. И вот кто-то этот храм осквернил, а ей свезло искать богохульника.
– Надо поговорить с управляющим про ходы и раздобыть планы здания, – решила Агафья.
Они нашли все еще зеленого менеджера на одном из диванов.
– У вас есть планы здания?
– Есть. Зачем вам?
– «Пеструю ленту» смотрели?
– Что?
Изучение пожелтевших схем не дало никаких результатов. Комплекс зданий за его долгую историю неоднократно перестраивали, но никаких секретных ходов, лазов и застенных тоннелей с вентиляционными шахтами обнаружено не было. Да и стал бы их кто наносить на схему? Детальный осмотр места преступления, а Игнатова не сомневалась, что они имеют дело с убийством, тоже не принес плодов. Все было тщательно рассмотрено, простукано, исследовано на предмет тайных нажимных панелей или кнопок, но парилка с ее современной отделкой почти не оставляла шансов обнаружить какой-нибудь поворачивающийся камин или люк в полу. Это не Бейкер-стрит, а Хакимов не Ватсон. Блядство.
* * *
Несмотря на продолжительную работу в комитете, походы к судмедэкспертам в их холодные могильные чертоги оттягивала до последнего. Вот и сегодня, перед тем как заявиться к Сидельникову по поводу Водолазова, она некоторое время попрокрастинировала на уличной лавке, куря одну за одной и размышляя над доставшимся делом. «Зверское убийство в центре столицы» – вчера в Телеграм-каналы уже утекли фото из парилки (оторвать бы яйца этому сливающему), а сегодня об этом писал «Московский комсомолец». Ничего не сходилось.
Убийцы (убийц?) нет. Никто ничего не видел. Как зашел, как вышел, неясно, камеры и посетители ничего не зафиксировали. Сам убийца либо не из криминального мира, либо совсем отмороженный, ведь в банях всегда была нейтральная территория, а все разборки происходили за ее стенами. Ни одного свидетеля, у всех находившихся в «Сандунах» крепкое алиби. Чужих отпечатков на вениках миллион – баня-то общественная, толку от мешанины из тысяч пальцев – ноль. Убитый – какая-то мелкая сошка, непонятно кому нужный тихий интеллигент, судя по тому, что она успела прочитать в паре статей и его аккаунте в запрещенной соцсети.
А убийство громкое, явно показательное. Бизнес-разборки? Отвадить от бань посетителей и ударить по владельцам рублем? Но зачем тогда такая изощренная жестокость? Послать одним только владельцам понятный сигнал? Зачем на глазах у всех? «Надо будет с хозяевами переговорить», – поставила себе галочку Игнатова. Она нехотя поднялась и отправилась к Сидельникову.
Классический Слава и его владения. Сидит жрет фастфуд, а за стенкой трупы. Майка с патлатыми мужиками, из огромных наушников, делающих его похожим на Чебурашку, орет что-то, с трудом напоминающее музыку. И запах этот неживой и мерзкий, и бьющий по глазам свет, и стены с кондовой зеленой краской. Она тронула судмедэксперта за плечо.
– Нэнси Дрю! С новым таинственным делом! – осклабился небритый эскулап.
– Скучала по этому месту (нет).
Он подвинул Игнатовой грязную тарелку с сушками. Та поморщилась и мотнула головой.
– Агафья, почему не навещаешь старого друга? Только на трупы приходишь посмотреть.
– Агата. Я просила называть меня Агата. Ты хоть из подвала своего вылезай иногда. Там, наверху, знаешь, солнышко, люди ходят, пообедать приходи хоть раз в столовую, – она повышала голос, зная, что Слава немного глуховат от постоянно орущего в ушах говнорока.
– Люди там суетные. А тут тихие и спокойные, – ответил он без тени иронии.
– Короче, рада тебя видеть, но давай побыстрее с этим разберемся.
– А это будет очень быстро, дорогая. И ни хрена непонятно.
Он выкатил тело из хромированного бокса и скинул простыню. Замороженное месиво выглядело еще более отвратительно, чем разогретое. Слава картинно обвел рукой тело и поклонился.
– Первое: не мог он сам с собой этого сделать, ну ты это и сама понимаешь. Он бы в какой-то момент отключился от боли и потери крови, а тут его и после потери сознания продолжали хлестать до смерти. Второе: чтобы так забить человека, нужно его либо чем-то накачать, чтобы он не двигался, либо связать, либо держать за руки-ноги. Иначе будет вырываться, убегать, и характер следов ударов на это бы указывал.
– И?
– И ничего. Веществ никаких не обнаружено. Следов от веревок, наручников, рук, отпечатков – ничего нет. Мистика какая-то. То есть он сам лежал и не двигался. И молчал еще, раз никто ничего не слышал, а на лице тоже никаких следов нет, рот никто не затыкал.
– Есть вариант, что он перегрелся, потерял сознание, а потом с ним это сделали?
– За такой промежуток времени – вряд ли. Это ж все случилось минут за двадцать, ты говоришь? То есть это ему надо было посидеть, резко упариться до потери сознания, скажем, а это минимум минут десять надо, и это оставляет убийцам еще десять минут, чтоб его так обработать. А потом, я еще не успел сказать, он откусил сам себе кончик языка. После такого не поспишь.
– Орудия убийства – веники? Это могло быть что-то еще, не знаю, машина какая-то?
– Отличные веники, хорошие листья, качественная древесина, крошки от них повсюду. Его забили банными вениками.
– Ты сказал «убийцам»?
– Ага. Вырисовывается три вида следов. Два взрослых: один, словно здоровый мужик, который хлестал в полную силу, второй послабее, но все равно бил от души, возможно, это женщина. Либо же мужик бил второй рукой слабее, непонятно, но это маловероятно.
– А третий?
– А третий слабенький совсем. Я даже сначала не разглядел. Но это точно говорит о том, что хлеставших было как минимум двое, даю голову на отсечение.
– И если это другой человек, то что можешь сказать?
– Либо с больной рукой, либо старик, либо ребенок. Но я стараюсь об этом не думать. Я вообще не понимаю, как это можно сделать с человеком за такой период времени.
– Ребенок?
– Ребенок.
* * *
Игнатова неторопливо выпускала дым в окно старенькой «мазды» и ждала Хакимова. Это дело (теперь уже точно дело, на днях она запросила у прокурора возбудить уголовное) ей абсолютно не нравилось. Во-первых, оно грозило стать третьим в ее карьере висяком, во-вторых, за ним следила пресса, в-третьих, тут отчетливо прослеживалась какая-то чертовщина, от несостыковок в характере смерти Водолазова до невидимой семьи убийц-банщиков. Она тяжело вздохнула, снова затянулась, откинулась на подголовник и невидящим взглядом уставилась на подъезд дома, где жил убитый писатель. Где Хакимова носит?
С Хакимовым они работали уже несколько лет. И пару раз спали, впрочем, ничего серьезного быть у них не могло. Младший следователь был ловелас и любимец женщин, так что это, скорее, Агафья затаскивала его в постель (а один раз в машину), чтобы снять стресс после особо тяжелых дел. А вот по-человечески она его любила и была безмерно благодарна, ведь в самом начале совместной работы он спас ей жизнь. То дело тоже было с чертовщиной. Тогда поп в подмосковной деревеньке на берегу водохранилища утопил всю семью и исписал стены странными символами и фразой «он в глубине вод». Самого его так и не нашли, только рясу на берегу, зато расследование совершенно случайно вывело на проживавшего на соседней улице серийного убийцу с пятью женскими скелетами в подвале.
Агафья подпрыгнула от резкого звука.
– Не спать! Вдовушка ждет! – ехидно посоветовал барабанивший в стекло. Снова подкрался Хакимов.
– Твою-то мать. Ну прекращай, а? – простонала она, открывая дверь.
Водолазов с женой и котом (дети выросли и уехали за границу) жил в Солнцево в обычной позднесоветской панельной многоэтажке с синими полосками на фасаде. Подъезд номер три был в три слоя окрашен самыми дешевыми и вонючими коричневой и серой красками, входная дверь стояла глухая, металлическая, с обрывками нелегальной рекламы и предложениями снять квартиру. Домофон не работал, дверь была открыта настежь, консьержа в доме не было, а внутри темного подъезда стояло легкое амбре. Лифт встретил пассажиров разбитым зеркалом, прожженными кнопками и исписанными матюками стенами. Именно в таких условиях Водолазов писал о судьбах России и – предсказуемо – приходил к не очень утешительным выводам. Слегка поморщившись, Игнатова нажала на полурасплавленную кнопку тринадцатого этажа. Двери лифта затворились с протяжным лязгом.
Вдова Водолазова открыла минут через пять, после третьего звонка. Из-за приоткрытой двери невидяще, сквозь Игнатову с Хакимовым, уставилась пара заплаканных глаз.
– Виктория Борисовна?
– Вы тоже похоронные агенты? Я же сказала, уже нашла.
– Агата Игнатова, Следственный комитет, я вам звонила, – она продемонстрировала красную корочку.
– А… конечно. Заходите, – хозяйка сняла цепочку и впустила следователей. – Не разувайтесь.
Полноватая женщина средних лет явно горевала по мужу – опухшие от слез глаза с фиолетовыми синяками, голова немытая – волосы собраны в пучок, майка наизнанку. «Либо очень хорошо играет, либо к убийству никак непричастна», – отметила Игнатова. Она бегло осмотрела квартиру из прихожей. Как практически всегда в таких ситуациях, – в скромной трешке царил полумрак с завешенными зеркалами и занавешенными окнами. И легкий запах забвения. Где-то мяукнул кот.
– Виктория Борисовна, можно осмотреть комнату Аркадия Станиславовича? У него был свой кабинет?
– Да, переделали из детской. Сюда.
Крошечная комнатка оказалась завалена журналами, книгами и стопками печатных и исписанных от руки листов. Часть макулатуры была складирована прямо на полу, и Игнатовой пришлось переступить через нагромождение бумаг, чтобы зайти в кабинет Водолазова. Интерьер очень скромный – старинный советский комод, продавленный серый диван с дырками от сигарет и пятнами от кофе да дешевый письменный стол. На нем древний ноутбук, печатная машинка и еще куча блокнотов, ежедневников, бумаг, листочков с заметками и какими-то схемами, журналы и перекидной календарь за позапрошлый год.
– Он очень старомодный в вопросе работы был, Аркадий Станиславович. На машинке все печатал. Мы даже студентам платили, чтобы они тексты в компьютер перегоняли, – отозвалась вдова. – А еще очень строгий был в отношении кабинета, ничего трогать мне тут не позволял. Даже убираться запрещал. Я тут так ничего и не трогала с момента… – она всхлипнула.
Игнатова принялась осматривать стол. Какой-то единой темы в нагромождениях не прослеживалось – вперемешку лежали энциклопедии по истории, литературные журналы, книги по политике и философии. Взгляд Игнатовой отметил свежий литературный номер глянцевого «Сноба», «Царствование Александра I» и «Славянскую мифологию». Судя по каракулям на листочках, автор усиленно работал над схемой взаимодействия персонажей сразу в нескольких произведениях. Бесполезная информация.
Бумажка с паролем была наклеена прямо на ноутбук.
– Виктория Борисовна, это мы забираем, – она передала компьютер Хакимову.
– Скажите, а над чем последним он работал? Что он вообще писал? – прервал свое молчание Марат.
– Пойдемте на кухню. Хочу сесть.
Вдова предложила им по чашке кофе, тяжело опустилась на деревянный табурет, подперла щеку рукой и вернулась к разговору с терпеливо ждущими следователями.
– Он про историю много писал. Он же преподавал в РГГУ. Специализировался на царской России, послепетровской. Поэтому писал много научных работ исторических, их ценили в ученом сообществе. Вот с его литературными делами похуже все было. Как ни старался, залезть во всю эту писательскую тусовку у него не получалось. Его печатали, конечно, маленькими тиражами. Но писательская слава не приходила.
– А о чем книги-то были? – отставила чашку Игнатова.
– Ну вот было несколько исторических романов. Что-то там про эпоху покорения Сибири, потом про сыщика. Я не читала особо, честно говоря, хотя врала, что читала. Мне не нравилось. А он, к счастью, в работу меня не вовлекал и не допрашивал… Значит, пара романов про этого, Пандорина. Потом что-то фантастическое пытался выдать. Эта книга у него хуже всего продалась. Он долго ругался ходил и что-то про «литературное гетто» все говорил, мол, не ценит писательская тусовка фантастов. Потом про Вторую мировую и Сталина что-то написал. Вот эта книга у него хорошо разошлась. И деньги какие-то приличные он заработал. Но он тоже плевался, говорил, что написал коммерческую дребедень, а люди и рады ее раскупать. Ну и вот последнее, что писал, какую-то страшилку, как я поняла. Нетипично для него.
– А у него были враги?
– Да какие враги, бог с вами. Он бесконфликтный был, бесхарактерный даже иногда, я бы сказала. Я с ним временами ругалась, чтоб он жесткость проявил, а он только улыбался и отступал в сложных ситуациях…
– А вот вы про деньги сказали, – перебил Хакимов, – он мог кому-то задолжать, допустим? Что там за большие деньги на книжке про Вторую мировую заработал?
– Вы знаете, какие гонорары писательские? Ну, тысяч сто он заработал на бестселлере. Мы в Сочи съездили.
– Он мог кому-то крупно задолжать?
– Да у нас денег-то толком никогда не водилось. Его университетская зарплата, мои частные курсы математики, дети иногда деньги присылали. Вообще, почему вы меня про это спрашиваете?
– Виктория Борисовна, у нас есть основания полагать, что его могли убить, – призналась Игнатова. – Это не несчастный случай. Характер смерти… в общем, скорее всего, это не несчастный случай, как вам сначала сказали на опознании.
Вдова потрясенно уставилась на следователей.
– Это что, шутка?
– К сожалению, нет. Мы пытаемся понять, кому и как он мог перейти дорогу.
– Это просто смешно. Кто мог захотеть убить Аркашу? За что?!
– Это мы и пытаемся выяснить. Скажите, вы враждовали с какой-нибудь семьей? Может, с ребенком?
Руки вдовы задрожали.
– Ну подождите… как убили… я же сказала, у него никогда не было врагов… И никаких семей я не знаю, у всех дети давно выросли.
Она ударилась в рыдания.
Хакимов и Игнатова переглянулись.
– Мы пойдем, Виктория Борисовна. Соболезнуем вашей утрате. Будем держать вас в курсе расследования.
Уже собравшись выходить, Агафья, повинуясь интуиции, развернулась, взяла вдову за плечи, чтобы немного привести в себя, и спросила:
– Последнее, что писал, страшилка, говорите?
– Да… сейчас. Подождите, – она быстро скрылась в кабинете писателя и вернулась со стопкой рукописных и печатных листов и небольшой черной книжкой. – Вот, возьмите. Это что он написать успел. Насколько я знаю. Может, как-то пригодится в расследовании. А книжку эту все время перечитывал, когда над своей работал.
Игнатова поблагодарила и переступила порог квартиры. Уже в лифте она посмотрела, что ей сунули в руки. На черной обложке с закосом под старославянский шрифт было выведено багряное название: «Энциклопедия русской демонологии».
* * *
Агафья пришла домой рано, разговор со вдовой ее вымотал. К себе она вернулась на метро, бросив машину у работы, – желания стоять в вечерних пробках на пути в Некрасовку не было. По идее, прогулка от станции подземки до дома через многочисленные парковые и детские игровые зоны должна была ее успокоить, но не в этот раз. Липкое ощущение безысходности висяка не покидало и почти физически ощутимо давило на плечи.
Она хлопнула дверью своей студии и бессильно сползла на пол по стене. Так она и уснула в прихожей и спала, пока не подпрыгнула от входящего звонка. Хакимов. Агафья сбросила, попросила написать ей текстом в Телеграме, после чего поплелась в душ. На часах было уже за десять вечера, голова после позднего сна была ватная, ноги немного не слушались. Горячие струи воды придали Игнатовой капельку сил. Она наспех побрила ноги, все равно за окном десять градусов и их никто не увидит, и, наскоро вытершись, отправилась на кухню заваривать чай. После чего взяла телефон, чтобы поинтересоваться, чего же хотел Хакимов.
«В ноуте нашла чего интересное?»
Точно, у нее же ноутбук, книжка и записки. Она сама взяла их, выйдя от вдовы, решила еще поработать дома. Агафья похлопала себя по щекам, чтобы окончательно прогнать сон. «Убитый писатель. Бани. Ребенок в подозреваемых. Соберись. Хорошо, сейчас займемся».
Она отхлебнула зеленого чая, расположилась за кухонным столом и разложила перед собой потенциальные вещдоки.
Ноутбук. Агафья покосилась на приклеенную желтую бумажку и ввела пароль: qwerty1234. Все скудное содержимое жесткого диска было с маниакальной аккуратностью разложено на рабочем столе в ровных рядах папок. «Екатерина Вторая», «Елизавета Петровна», «Павел Первый» – она скользила по историческим эпохам и документам, находя лишь узкоспециализированные научные труды. Внимательно просмотрела системные директории, поискала скрытые папки и файлы, но, похоже, что тут было пусто. Наконец, проверила браузер и почту. В закладках были еще сотни ссылок на исторические документы, в почтовом ящике – спам и вялая переписка со студентами и коллегами о делах давно обратившихся в прах людей. А в «истории» обнаружился порносайт и форум с историко-политическими срачами, где владелец ноутбука с ником Крепостной мужик был завсегдатаем. Она пролистнула темы и поняла, что к убийству это все не могло иметь никакого отношения.
Игнатова вздохнула и хлопнула крышкой ноутбука. Голяк. Нет, конечно, она отдаст его на проверку айтишникам, но она была уверена, что больше в нем ничего не найдут. Ради интереса Агафья пробила со своего компьютера и владельцев бань – предсказуемо, «Сандуны» принадлежали офшору из Кабо-Верде, а реальный владелец, бизнесмен из девяностых, давно жил в Италии и не появлялся в России.
Она подвинула к себе печатные листы с рукописью и разнообразные заметки писателя. Судя по недописанным обрывкам глав и сбивчивым пометкам, автор хотел написать что-то вроде хоррора, замешанного на древнерусской мифологии. Действие происходило в наше время, а главным героем был частный детектив, расследующий загадочные явления и убийства в элитном поселке на Новой Риге. Автор с пафосом обличал сверхпотребление богатых москвичей и карал их духами славянского фольклора – лешими, водяными, русалками и более специфичными, неизвестными ей персонажами вроде мавок, полудниц и степняков. Несколько раз появлялись упоминания и банника, или, как сообщали пометки на полях, обдерихи или шишиги, однако дописать эту главу он не успел.
Агафья перешла к «Энциклопедии русской демонологии». Видимо, Водолазов не раз консультировался с этой книгой – страницы были растрепаны, то и дело на полях встречались заметки вроде: «Борис боролся с лихоманкой постом по совету попа?!», а некоторые куски текста были подчеркнуты, обведены или даже выделены фломастером. В общем, обычный рабочий процесс писателя. Она пролистала книгу, перевернула ее вверх дном и потрясла, на случай если вывалится какая-то записка. Пусто. Ради интереса открыла оглавление: «Кикиморы, домовые, лихие сестры». Она усмехнулась, да она сама та еще лихая сестра. Стр. двести сорок: «Банники». Слово было обведено несколько раз. Игнатова перелистнула страницы.
Агафья перелистнула страницу и обдумала все прочитанное. Да не, бред. Она отключилась, прямо сидя за столом.
* * *
Ее снова разбудил вызов от Хакимова. С десятым звонком она продрала глаза и посмотрела на часы. Полтретьего ночи.
– Але?
– У нас новое убийство. Там же. Такое же.
– Скоро буду.
Следующие несколько дней прошли как в тумане. Игнатову словно затянуло в дурной морок, и она уже не удивлялась цикличности происходящего. Такое же убийство (в этот раз жертва – крупный бизнесмен, так что внимания к делу стало еще больше). Свидетелей не было, камеры ничего не видели, тот же зеленый управляющий, почти такое же заключение от судмедэксперта Славы. Почти такой же допрос вдовы (нет, желать смерти новой жертве могло в разы больше людей, чем Водолазову, но Игнатовой что-то подсказывало, что это все ни при чем).
Было и что-то новенькое. Например, закрытие «Сандунов» на неопределенный срок. Или неслыханное заявление мэра о требовании к правоохранительным органам остановить вакханалию в важной туристической точке Москвы. И разнос от начальства (Агафья их отродясь не получала). А еще бизнесмена Адмиралова также, похоже, «упарили» три пары рук, но вот женские в этот раз оставили несколько отчетливых отпечатков пальцев на лавках и длинный черный волос. Поиск по базе данных ничего не дал, но, судя по анализу, это была славянка от двадцати до тридцати лет.
Игнатова, опрашивая потенциальных подозреваемых по новому убийству, еще не раз возвращалась мыслями к «Русской демонологии», но каждый раз отбрасывала прочитанное как несущественную деталь. Какие еще банники и кикиморы? Она современная и здравомыслящая москвичка, не верящая ни в Бога, ни в черта. У всего происходящего должно быть рациональное зерно. Еще ей почему-то вспоминался прошлый висяк с попом в подмосковной деревеньке. Не упустила ли она тогда чего?
Да и как история с волосом ложилась во всю эту мистику? Все вполне приземленно: волосы, отпечатки пальцев. Оставалось понять, как эта странная группа «банщиков» проникает в «Сандуны» мимо всех свидетелей и камер.
Был, правда, один моментик со вторым убийством.
«Особенно жестоко они могли наказать за нечистоплотность и сор в бане – исцарапать, задушить или забить вениками до смерти, содрав кожу. Мыться в бане после полуночи не рекомендовалось…»
По требованию ВИП-клиента баньку ему организовали в час ночи. А на месте первого преступления были разбросаны раздавленные чипсы.
* * *
Шли дни, а прогресс в расследовании был нулевой. Начальство орало и собиралось создавать следственную группу.
В последнее воскресенье заканчивающегося лета Агафья вышла из дома на пробежку. В пять утра улицы ее спального района были безжизненны и только наполнялись цветом, а желтый шар солнца едва начал подниматься над лазурными небоскребами на горизонте, почти не слепя и не грея. Тишину столицы нарушали лишь птицы, компания возвращающихся с тусовки пьяных подростков, изредка проезжающие автомобили и куда-то уже спешащие на велосипедах курьеры с зелеными сумками. Она пробежала до боли знакомые тридцатиэтажки, аптеку, три супермаркета, пивнушку, еще аптеку, магазин белорусской одежды, ларек с печатью, заправку и фастфуд, багетную мастерскую и ломбард и, наконец, достигла входа в районный парк.
Наворачивая круги и петли по аллеям еще не проснувшегося, облагороженного недавно леса, она снова обдумывала детали дела. Водолазов и Адмиралов. Могло ли их что-то связывать? Могли ли они быть знакомы? Входили в какие-то круги, которые участвовали в сомнительных церемониях в банях? Может, Водолазов преподавал у Адмиралова в РГГУ? Нет, по возрасту не сходилось. Может, как-то по писательской линии знакомы? Нет, она уже проверяла эту версию. Она ненавидела это дело, одни повисающие в воздухе вопросы.
Одну смерть от другой, помимо отпечатков и волоса, отличала лишь небольшая новая улика на месте преступления. Криминалисты обнаружили несколько пятен семенной жидкости на лавке в бане. Судмедэксперт подтвердил, что незадолго до смерти у Адмиралова было семяизвержение. Получалось, что в «Сандунах» проходили какие-то сомнительные оргии с участием посторонних женщин, возможно, мужчин и даже детей (или это карлик?). В какой-то момент по непонятной причине эта группа убила Водолазова. Но даже это не остановило Адмиралова от того, чтобы вновь прийти в «Сандуны» после открытия и принять участие в непонятном ритуале, где его и «попарили».
Чем так важен ритуал? Некое тайное общество? Адмиралов входил в элитные круги, а у них такая дичь практикуется (она только вчера пересматривала «С широко закрытыми глазами»), так что это было возможно. Но Водолазов и секс-оргии? У него даже денег на это не было, он порнушку смотрел на ноутбуке, как она уже выяснила. Херня какая-то, ничего не сходилось.
В ушах играл трек из молодости, который она слушала уже тысячу раз. Из ее неформальной молодости, когда она еще носила пирсинг в носу и красила пряди в розовый (до того, как это стало мейнстримом), и до того, как судьба резко переменилась и она стала студенткой Академии Следственного комитета. Переслушивая этот трек, она думала, что и сама однажды встретится с формалином, как ее убитый отец, как давно умерший брат-наркоман, как жертвы ее расследований, как Водолазов и Адмиралов. Как каждый день умирающие и рождающиеся на этой холодной планете, на которую все приходят из темноты и в нее же возвращаются. Без всякой загробной жизни, просто уходят в темноту. Куда уйдет и ее мать, прямиком из психлечебницы, которую сегодня Агафья опять навестит после пробежки.
Она остановилась, присела на лавку и закурила. Дым после спорта неприятно оцарапал горло, и она затушила сигарету после трех затяжек.
* * *
Курила она и на выходе из Психиатрической клинической больницы № 4 им. П. Б. Ганнушкина. Уже уверенней, до самого бычка. Визит к матери всегда давался нелегко, и это было единственное, что еще могло вышибить у нее слезу. Чтобы снять напряжение, она зашла в какой-то похабный ирландский паб у метро и уже успела выпить стакан виски и грубо отшить подсевшего мужика, когда ей позвонил Хакимов. Она подождала, но звонок никак не умолкал, а закончившись, начался снова.
– Ну и почему ты звонишь в выходной? – устало спросила она, не здороваясь.
Голос на том конце провода источал оптимизм собаки-ищейки, взявшей след.
– Нашли дамочку из бани. Попалась любовь Адмиралова!
– Что?! Как?
– Тупо повезло. Менты вчера накрыли элитный притон на Баррикадной. Девочки, горы кокоса, метамфетамин, смешные колесики, марочки, даже оружие было. Застали там одного ну очень известного человечка, прям пикантно! Думаю, скоро слив в Телеграме про это прочтем, – он хохотнул. – Ну и откатали пальчики у всех девочек. Тут и попалась случайно наша Жанна, в миру Ирина Васильевна Гуменюк.
– Приезжая?
– Почти только с поезда, поэтому и в базе не было. Короче, сейчас распутаем все это дело. Собирай манатки и давай сюда, в изолятор, адрес сейчас скину.
Агафья тяжело вздохнула и с болью посмотрела на второй стакан виски, который только что поставил перед ней официант. Банник, твою мать. Гуменюк. Гуменюк! Она в голос засмеялась.
Через полчаса они с Хакимовым уже сидели напротив загорелой брюнетки с длинной косой и подкачанными губами. На мадам была розовая кепка с надписью BOSS, золотая цепь толщиной с палец и накинутый на белую майку закатанный пиджак от Louis Vuitton, из-под которого вылезали «рукава» с цветными татуировками в духе якудзы. Во рту она крутила розовую жвачку, перекрывая перегар, и надувала громко лопавшиеся пузыри.
– Ирина Васильевна? Я следователь Игнатова.
– Ну да. Жанна. Попалась я, да? Когда отпустите? – улыбаясь спросила она, играя пальцами с кончиками волос.
– А может, и не отпустим. Про убийство Адмиралова слышали? – ответила Агафья буднично.
С дамочки мигом слетела спесь.
– Я тут ни при чем! Я только из новостей узнала, кто это вообще был! – ее голос почти сорвался на визг. – И вообще! Мне адвокат положен!
«Хороший полицейский» Хакимов прервал ее:
– Ирина Васильевна. Не усложняйте себе жизнь. Адвоката вам, конечно, предоставят. Но вас пока никто ни в чем не обвиняет. А вот из-за горы наркотиков и оружия в притоне у вас могут быть проблемы. В общем, поговорите по-хорошему со следствием.
– Я вообще тут ни при чем. Я даже не знала, кто это, клянусь! Я на полчаса зашла, он отстрелялся, и я домой поехала. А на следующий день во всех новостях… Я еще удивлялась, почему мной никто не интересуется…
– Что насчет ваших, как это сказать, – Агафья задумалась, – компаньонов? Кто с вами был? Мужчина? Или это накачанная баба? И карлик? Что у вас там за оргия была?
У Жанны округлились глаза:
– Какие компаньоны? Какой карлик? Я таким не занимаюсь! Обычный выезд. Мы вдвоем, я за полчаса… Водитель привез и забрал.
– Вы хотите сказать, что были там с ним одни?
– Именно это я и хочу сказать.
– И в бане с ним никого больше не было?
– Нет.
– То есть вы зашли, сделали свое дело и вышли? Он остался в бане?
– Ну да.
– Вы понимаете, что грозит за лжесвидетельствование?
– Да я клянусь! – Жанна выудила из-под майки крестик и поцеловала его. – Я понятия не имею, кто его грохнул.
Хакимов наклонился над столом и продемонстрировал Жанне фото Водолазова на телефоне.
– Знаете этого человека? Клиент?
– Этот-то? Ха! Такой меня не потянет, по фото видно, что нищеброд. Первый раз вижу.
Агафья откинулась на стуле и молча изучала лицо проститутки. Можно было и продолжить, но она знала, что толку от этого не будет. После сотен проведенных допросов она сходу научилась определять, когда допрашиваемый врет или что-то утаивает. Жанна Гуменюк говорила правду.
Незаметный приход и уход проститутки из «Сандунов» подтвердился в тот же день. Стали перепроверять записи с камер, обнаружили следы тонкого монтажа. Под давлением трясущиеся администратор и сисадмин выложили, что Адмиралов, как и ряд других ВИП-клиентов, регулярно заезжал к ним и заказывал девочек. В такие вечера камеры бань «ломались» (технари из комитета сказали, что это происходило по несколько дней в месяц) или записи потом бережно редактировались, чтобы на солидных господ не появлялся компромат. С камер соседних домов потом насобирали не одну запись подвоза девочек на дорогих машинах. На одной из пленок была и Жанна, заходящая в одиночестве в здание «Сандунов».
В очередной раз поиски вывели куда-то не туда, вместо улик в деле об убийствах они обнаружили секс-скандал. Меж тем основное расследование опять зашло в тупик.
* * *
– Ты хоть понимаешь, как ты меня подставляешь? Ты понимаешь, какие люди мне звонят? Ты один из лучших следователей, и результата нет ни хрена! – раскрасневшийся начальник стучал кулаком по столу. – Меня с говном съедят, тебя с говном съедят, Игнатова! Что молчишь, твою-то мать?! Еще и секс-скандалы эти раскопала? Вот это мне на хрена? Там такие люди на пленках этих!
– Мы отрабатываем различные версии. Зацепка с проституткой оказалась тупиком…
– Тупиком! Ты понимаешь, что карьера моя закончится тупиком?! И твоя вместе с моей, навсегда. Значит так. Даю тебе с Хакимовым еще неделю. После этого отстраняю от расследования. Пойдешь у меня магазинные кражи раскрывать! Все ясно?
– Так точно.
Агафья закрыла за собой толстую дверь кабинета с красным ковром и столом с зеленой лампой. Она никогда не видела начальника в такой ярости. Хотелось выпить, или уволиться, или все сразу.
Она побрела к рабочему месту по длинным коридорам их аляповатой серой стеклобетонной коробки на «Бауманской». Зашла в их маленький кабинет, кивнула скучавшему Хакимову, села за ноутбук и принялась пересматривать улики, которых особо и не было. Волос и отпечатки Жанны. Следы от ударов двух или трех неуловимых убийц, среди которых мог быть ребенок. Веники, стесанные до прутьев. Раздавленные очки, которые кто-то словно спрессовал массивной лапой. Фото с места убийства. Записи с камер наблюдения соседних домов. Она ходила по кругу и не замечала какой-то важной детали.
В углу экрана пиликнуло – коллега из секретариата пересылал обращение, пришедшее в онлайн-приемную комитета. Обычно обращения граждан с ФИО «Анонимов Доброхот Добровольевич» с одноразовых ящиков не принимали, но это сообщение касалось дела о «Сандунах».
«Слышал, что вы расследуете убийство Водолазова. Поспрашивайте про его похождения у студенток. Слышал, что с него обещали, цитирую, „шкуру спустить“. Надеюсь, эта информация вам пригодится».
Спустить шкуру, значит. Агафья живо представила картину, которую она лицезрела уже дважды в банях. Может, все прозаично? Но кто тогда «спустил шкуру» с Адмиралова? Между преподавателем и бизнесменом опять вырисовывалась непонятная связь.
– Хакимов, по коням! Возможно, криминал. Едем опять в РГГУ.
Настала пора снова посплетничать со студентками профессора, что она уже проделывала в первую неделю расследования, ничего тогда не добившись.
Пока ехали, пошел холодный августовский дождь. Игнатова молча рассматривала стекающие по стеклу капли воды, новый красный небоскреб с выдающимися из стен кирпичными кубиками и мертвую пробку на Сахарова, которую венчали пробка на Садовом и следом за ней на пересечении с продолжением Сахарова – памятник жертвам репрессий. Стена скорби, словно с вылезающими из нее фигурами и колоннами из лагерных камней. Незадолго до смерти отца они проходили с ним мимо этого памятника, и он сказал, что монумент дурацкий и ему тут не место.
– Хакимов, а сколько ты прожить хочешь? – поинтересовалась она, отхлебнув кофе, что они захватили по дороге.
Тот усмехнулся:
– Что, так надоел уже?
– Я серьезно.
– Ну, лет до восьмидесяти. Чтоб на пенсии посидеть, внуков увидеть. А что?
– Да ничего. Думаю, дотяну ли я вообще до старости с этой работой и на фоне истории моей семейки. А если дотяну, то зачем и какой смысл…
– Ты про семью никогда ничего не рассказывала…
– И не буду. Все, езжай.
* * *
Агафья быстро выцепила одну из уже знакомых студенток Водолазова, выделявшуюся болтливостью, на выходе из покрытого резными каменными орнаментами здания РГГУ на Никольской.
– Скажи, а как профессор относился к молодым студенткам?
Та скривилась.
– Этот-то? Ему еще было чем относиться?
– Не ходило ли слухов каких-то про него?
– Каких слухов?
– Ну, про харассмент.
Студентка захихикала.
– Да это его харассили на лекциях. У перваков даже игра была – кто более вызывающе себя с ним поведет.
– Ну хорошо, – Агафья не сдавалась, – а не обещал ли кто-то с него «шкуру спустить»?
– А, это, – студентка залилась долгим смехом. – Это очень смешная история. В общем, у нас была такая Сюзанна Хакмадоева, ботаничка та еще. Из семьи интеллигентных московских дагестанцев в третьем поколении. Отец у нее в консерватории там кем-то работает. А у Водолазова была привычка на первом зачете никогда никому пятерки не ставить. Ну знаете, бывают такие преподаватели. Говорил, что на пять знает сам Господь Бог, на четыре он сам, а студенты – на тройки и двойки. Короче, пришла к нему на зачет Сюзанна, и он давай ее топить, как всех остальных. А она все знает по программе, понимаете, вообще все. Ну он разозлился и стал совсем идиотские вопросы задавать, на которые без энциклопедии не ответишь. Он такой: «В каком году царь Федор Алексеевич издал указ о сносе лавок на Красной площади»? А она неожиданно: «В тысяча шестьсот семьдесят девятом, но приказ претворил в жизнь только его брат Петр Великий». Он охреневает и следующий подобный вопрос задает. И вот такой батл у них часа полтора был. В конце концов Водолазов ее все-таки поймал на каком-то вопросе и влепил трояк. Та в слезы и домой убежала. Ну и вот отец, – студентка начала пародировать акцент, – пришел к Водолазову после занятия как-то обсудить ситуацию. Сначала они тихо говорили, но потом, видимо, Водолазов его довел, и отец стал кричать: «Я с тибя шкюру спущу! Я с тибя шкюру спущу! Моя дэвочка всэгда отличница била!» Бегал, кричал, ногами топал, куча студентов это видели. Сейчас, я вам даже видео покажу.
На экране смартфона бегал и топал ногами лысеющий карикатурный кавказец. Агафья уже тогда поняла, что это очередной тупик, но отца-Хакмадоева проверила. В квартире на Маяковке тот без конца повторял, что «на Кавказе мы учителей уважаем, но это!..»
И у этого шкуродера оказалось алиби.
Когда спустя шесть дней, на исходе отмеренной недели, ей позвонили про третье убийство в только что заработавших «Сандунах», она решила, что знает, что надо делать. Либо у нее поехала крыша, либо она раскроет это дело. Она набрала Хакимова:
– Марат, езжай туда и бери плавки с пистолетом. Да, плавки. Париться будем. Домой поздно приедешь.
* * *
– Баню организовать и пива с чипсами принести? В соседней с местом убийства комнате? Вы это серьезно?
– Абсолютно. Нужно, чтобы все было растоплено к полуночи. И отведите всех ваших людей подальше, как баня будет готова. Можно всех домой отпустить, кроме охранника.
– Вы не шутите?
– Нет, мать вашу. Выполняйте! – рявкнула Агафья.
Управляющий «Сандунов» спешно удалился.
Хакимов смотрел на нее изумленно.
– Что ты задумала?
– Ты все равно не поверишь. Иди переодевайся. И служебное не забудь.
– Агафья-Агата, не хочешь объяснить?
– Исполняй! В плавках, блять, жду через три минуты.
Младший лейтенант полиции, первый прибывший по вызову, тоже топтался и вопросительно смотрел на Игнатову, как на умалишенную.
– А нам что делать?
– Собери всех людей. Ждите у входа. Услышите крики, выстрелы, приходите на помощь. Будьте наготове, с оружием. Есть вариант, что я спятила и оно и не понадобится.
– Не потрудитесь объяснить, что происходит?
– Сам увидишь. Или не увидишь, – нервно хохотнула она.
Через десять минут Игнатова стояла у двери в баню в купальнике и с пистолетом. На шее красовался крестик.
– Ты же неверующая? – спросил Марат.
– Папин.
– Ты прям горячая. Топлес будет?
Агафья не ответила и покосилась на часы на стене. Без пяти полночь. «Кто в „Сандунах“ не бывал – Москвы не видал», – гласила табличка под циферблатом.
Из двери вышел банщик, посмотрел на них и покачал головой.
– Готово. Натопил от души. Пиво с закусками у входа. Варежки, чтоб металл держать, – он покосился на пистолеты, – тоже. А вы что делать собираетесь?
– Спасибо. А теперь иди отсюда подальше. Марат, за мной.
Она еще раз проверила часы. 23:59. Вздохнула и отворила дверь.
Не сбрасывая тапок, Агафья прошла предбанник, взяла варежки, пиво, сухари, чипсы и воблу и зашла в парильную. Ее обдало горячим воздухом, а зрение на пару секунд поплыло от тумана. Она помахала рукой, прогоняя пар, и села на нижнюю полку. Марат опустился рядом.
– Слышь, Игнатова? Мне твой цирк уже надоел. Что ты затеяла?
– Смотри, я сейчас буду делать странные вещи. Если ничего не произойдет, то давай потом просто вспомним этот эпизод и посмеемся. Я все объясню. Может быть, я ебанулась на старости лет. А может, мне понадобится твоя помощь.
– Давай только быстрее, ствол даже так жжет.
– Какой ствол у тебя жжет?
Игнатова перекрестилась и приступила. Сначала открыла пиво, разлила его по полу, скомкала банку и кинула ее к печке. Затем достала сухарики, чипсы, стала рассыпать их вокруг себя и давить грязным тапком. Отрывала куски воблы и разбрасывала вместе с кусками обертки по лавке. Наконец, она смачно плюнула на пол, три раза матерно прокомментировала качество бани и принялась ждать.
– Ты закончила перформанс? Я бы даже сказал, пусси райот.
– Тихо.
Долгие минуты ничего не происходило. Агафья захотела уже встать и уйти, но тут почувствовала, что ноги у нее каменные. В комнате, кажется, потемнело, пар сгустился, исчезли звуки.
Под полом что-то зацарапало.
– Ты тоже это слышишь? – спросила она Марата не в силах повернуть голову.
Ответа не последовало. Она вообще словно потеряла слух. Игнатова еще раз попыталась повернуть голову, но поняла, что парализована. Ее шея осталась зафиксированной в согнутом положении, направленном в пол. Только пол она теперь и видела. И какое-то мельтешение в уголке правого глаза. Пистолет нагрелся и начинал обжигать руку сквозь варежку.
На щеку упало что-то теплое. Она моргнула.
Еще капли на щеки, волосы, плечо, ноги. Одна капля приземлилась в поле ее зрения. Бордово-красная.
– Мара-a-ат?! На помощь! – взвыла она, но, казалось, слова утонули у нее в горле, так и не выбравшись наружу.
Все больше мельтешения и красных брызг. Под ноги упал ошметок кожи. Она не хотела верить, что это происходит.
Одна из половиц перед ней приподнялась. Следом оттопырились еще две.
Под полом ничего не оказалось. Она напрягла глаза, но продолжала видеть лишь поднимающиеся в воздух, словно сами собой, половицы.
Что там надо делать против нечисти? Материться? Показывать кукиш? Молиться? Скованная по рукам и ногам, не в силах сказать и слова она в немой молитве хотела зажмуриться, но и веки теперь приклеились. Пусть все это будет неправда. Пусть это сон. Теплый дождь орошал ее уже с ног до головы и не давал забыться. Пистолет жег руку нестерпимо, кажется, кожа под варежкой уже пошла волдырями. Крестик въелся от жары в грудь, прожигая дырку под шеей.
Она пошевелила веками и проморгалась от стекающей крови. Потом как-то подняла шею. И увидела это.
Из-под пола вылезала нечеловеческого роста баба. С обвисшими грудью и задом, сморщенной кожей и длинными зеленоватыми лапами, которые венчали острые желтые когти. Нечесаные седые волосы по пояс свисали тиной с низко посаженной головы, скрывая глаза, а под крючковатым носом зияла пасть, полная крупных обломанных клыков.
Агафья в ужасе рассматривала монстра. Обдериха.
Кажется, чудище и само удивилось, что его видят. А потом оскалилось и двинулось к ней.
Агафья дернулась и обнаружила, что теперь может двигаться. К ней вернулся слух, и барабанные перепонки в тот же миг взорвались от визжания рассекаемого воздуха и хлестких ударов веников по телу напарника. Что там происходит, разбираться времени не было.
Агафья перекрестилась, выкрикнула хлесткое дворовое ругательство в адрес надвигающейся бабы, показала ей кукиш и из последних сил, роняя уже нестерпимо горячий пистолет, выстрелила. Оружие завалилось куда-то под лавку.
Бабу откинуло к печке. Она удивленно посмотрела себе на грудь, потрогала дырку под уродливым соском и снова двинулась на Агафью, держась к двери. Выход из кровавой бани был теперь заблокирован, деваться было некуда. Обдериха махнула лапой и разбила потолочную лампу. Все погрузилось в темноту.
Игнатова завизжала, отступая, запрыгнула на самую верхнюю полку в угол и ударила приближающуюся тварь ногами в грудь. Монстр пошатнулся, но устоял, а затем в ответ хлестнул лапой и рассек острыми ногтями ей всю ногу, от колена до самой ступни. Хлынула кровь, смешиваясь с кровью безмолвного Хакимова.
Игнатова приготовилась умирать.
Дальнейшее она видела смутно. Кажется, ей рассекли важную артерию.
Сначала вроде бы открылась дверь, в комнату ворвались несколько мальчиков из полиции и замерли, привыкая к отсутствию света, пытаясь разглядеть представшую сцену.
Теряя сознание, она увидела, как обдериха дернула лапой. Одного полицейского отбросило в стену, второму она снесла когтями голову, та подпрыгнула и покатилась к выходу, хлынул еще один фонтан крови. Раздались выстрелы, менты не видели источника атаки и палили наугад.
Тяжелеющая голова Агафьи свесилась на плечо. Взгляд лениво скользнул по комнате. Справа на скамье, едва видимые в сумраке, сгорбленный и покрытый листьями дед-банник и невысокий бес, должно быть, его внук, месили вениками труп Хакимова, приговаривая: «Мытый-чистый будешь, докрасна отмоешься».
Последнее, что она услышала, было: «Не двигаться. МПД». «МПД. А что такое МПД», – промелькнула мысль, а потом сознание угасло.
Глава II. Архивы
О некоторых особенностях моей работы и странностях Москвы
Когда я родился, было две новости. О плохой родители узнали быстро – из-за генетической аномалии я подслеповат на один глаз. Вторую новость, не скажешь, что она шибко хорошая, я осознал, когда подрос, – я
Вот идешь по улице и вдруг понимаешь, что в толпе на «Щелковской» крадется плотоядно облизывающийся ящер в деловом костюме. Для других это с виду обычный лысеющий чиновник из бесполезного министерства. Но я-то вижу. Потом он подловит кого-нибудь в подворотне и когтем по горлышку, напитается страхом и заснет где-нибудь в заброшке на нижнем Китай-городе. А менты спишут дело на ограбление и бытовуху и постараются не дать огласки в СМИ (хотя с этим все тяжелее в последнее время).
Или вот богатая дама выгуливает кошку на поводке в Столешниковом. Только это кошка ее выгуливает. И это не токсоплазма, про которую даже уже некоторые обыватели слышали. Я вижу, как от того, что прикидывается кошкой, к груди женщины идут фиолетовые флюиды. И хозяйка стареет на день за час прогулки, а у кошки шерсть все больше лоснится.
Иногда они меня замечают и понимают, что я
Короче, я стараюсь
Особенность первая: не задерживайся
Впрочем, я забегаю вперед.
Иван Петрович Сидоров, позвольте представиться. Нет, это не псевдоним, у моих предков, очевидно, было плохо с фантазией. Эта история начинается, когда мне двадцать три и я работаю курьером – ну а чем заняться парню из необеспеченной семьи в постковидной послевоенной Москве? Мы, курьеры, – герои нового времени. Шарагу закончу, может, и менеджером каким буду. Блогером не хочу – во-первых, все вокруг уже и так блогеры, во-вторых, не люблю технологии. Соцсетями не пользуюсь, в интернете не сижу почти, по возможности не залезаю в телефон (но по работе приходится), читаю бумажные книги по ночам. На курсе считают меня фриком – я и лекции по старинке пишу в тетради. А мне и хорошо, не люблю людское внимание (и не людское – в шараге тоже есть несколько
Одним словом, я идеальный кандидат для собственной службы доставки одного сетевого книжного магазина. Казалось бы, простая умиротворяющая работа, но чего я только не вижу каждый день. Книги – это интимно. Не секс-кукла или вибратор для интеллигентного очкарика или пожилой бабушки, но тоже позволяет неплохо залезть в душу человеку.
Вот, допустим, смотришь, ага, везем Стивена Кинга в Алтуфьево. Получатель – Мария Чернова. Нарисовал себе студентку-неформалку с чокером, розовыми волосами и вечерним макияжем двадцать четыре на семь в хрущевке под реновацию. А дом внезапно оказывается элитной новостройкой, дверь тебе открывает блондинка лет тридцати пяти с такой болью и эмоциональным выгоранием в глазах, что понимаешь, что что-то у нее в жизни пошло не так. И вот она погружается дальше в пучину экзистенциальной безысходности, читая хорроры, чтобы получить дофаминовый приход и еще как-то почувствовать себя живой.
«Попаданцы: Колчак против Дудаева» на Площадь Ильича. Ну, тут понятно, кто читает такую литературу. Владислав Бабело. И опять промах. Открывает дверь университетский профессор с тонкой ухмылкой. Видимо, месье знает толк в извращениях.
И наоборот: нередко привозишь какого-нибудь Хайдеггера или Фукуяму на Кутузовский или Ленинский, скажем, Владимиру Романову-Кранц, а там вот этот феномен бомжа-миллионера. В шикарной сталинке тебя встречает абсолютно деградировавший антисоциальный персонаж в халате и перегаром выдает: «Премного благодарен». Спившийся поэт какой-нибудь, небось. Или московский интеллигент в пятом поколении. Пересекающиеся величины.
Но обычные москвичи за пределами Садового – бог с ними. Я терпеть не могу заказы по центру. Особенно внутри Бульварного кольца. Вся эта нелюдь, она к центру жмется. Город у нас древний, они тут тоже давно, успели обзавестись элитной недвижимостью. Чем ближе к Кремлю и старее жилой дом, тем выше шанс нарваться на какую-нибудь тварь. Кстати, всегда интересовало: они книги хоть читают или только курьера надеются сожрать?
Вот не далее как на прошлой неделе привез «Пиши, сокращай» (господи, и кто это читает, книга в топ-пять продаж по стране) некой Василисе Изадовой на Гоголевский бульвар. И адрес, и фамилия – в общем, я подозревал, что это будет. Так и есть – открывает милая юная девчушка с каре в халатике, такая типа фрилансер, копирайтер какой-нибудь. «Устали? Может, кофейку?» И так плечиком повела, халатик приспустился, губы облизнула. А я смотрю – язык у нее черный и раздвоенный, как у змеи. Я как увидел, глаза опустил сразу, чтоб она не догадалась, что я
Это не первый такой случай, естественно, мне много чего есть рассказать. Но как-нибудь в другой раз. Главное, что надо запомнить: не задерживайся. Сунул заказ и побежал. И не потому, что курьер. Можно не
Особенность четвертая: кольца Москвы
Вы когда-нибудь задумывались сколько колец у Москвы и зачем ей столько? Кремлевское, Бульварное, Садовое, ТТК, МКАД, ЦКАД, Кольцевая линия метро, МЦК, БКЛ, «зеленое», при Лужкове еще четвертое кольцо собирались строить, я читал. Зачем столько? Как вы поняли, это неспроста…
* * *
– Это все?
– Все. Больше записей не нашли. Ну и еще ворох тех записок, которые вы уже видели. Видимо, сел писать, его вызвали на доставку, и там его сожрала-таки небезызвестная Высокая дама с Трубной, догадавшаяся, что ее
– Да-а, печально. Хотя не подошел бы, шиза эта с призраками, аурами, флюидами. А так толковый мальчишка, даже и не скажешь, что студентик, столько всего знал, до столького всего сам додумался. Нафантазировал от души тоже, поржал над его теориями заговора, понабираются же в интернете! Как он «зоны» с ботинками связал, а? Меня, кстати, тоже этот вопрос всегда интересовал. Интересно, что там с этим стариком. И даже до ливней дошел и про кольца начал догадываться. А как на Книгожора нарвался! Агент бы не получился, но в министерстве бы сгодился… Хотя с его справкой из психдиспансера он не различал, где правда, а где его глюки и вымысел…
– А представьте, это не шиза про ауры и духов все? Вдруг он
– Дима, ну ты же знаешь, мы все время исследования проводим. Все министерство не видит, а он видел?
– Ладно… Ну, что теперь делать? Нам как финансирование поиска новых талантов порезали, все больше таких случаев. Находим их пост мортем. И этого прошляпили.
– Ну, земля пухом. В архив.
– Кстати, про непрошляпленный талант, как там, скоро приведут?
– Скоро. Ступай, Дима.
* * *
Я козырнул, вышел из кабинета начальника и отправился в туалет освежить лицо холодной водой. Очень смешно, что наша сверхсекретная организация так же страдает от таких «мирских» офисных проблем, как слабое кондиционирование помещений. Вроде бы офис должен был когда-то переехать, но когда, одному Богу известно. Перевозить содержимое наших запасников и архивов, ах да, и содержимое изолятора, – все равно что катать по Москве атомную бомбу. Я даже не знал, какую версию придется придумать для обычных горожан, зачем перекрывают весь центр, когда все это произойдет. Так, конечно, давно пора было нас выселить из притворяющейся НИИ сталинки в районе «Курской» куда-нибудь в Новую Москву, так будет безопасней для всех.
Ну а пока – пол-лета мы играли во «включи кондиционер – нет, открой окно» и ругались с коллегами по комнате. Особенно невыносимо было в этом июле: стояло плюс тридцать три, дождей не было несколько недель, в парке Горького выцвел газон, а мой черный костюм был вечно весь пропитан потом. Трубы тоже нагревались – я все время выкручивал холодную воду до упора и получал в ладони лишь тепленькую струйку. В общем, я обрадовался, когда в августе похолодало и вода пошла ледяная.
Приспустив душащий галстук, я посмотрелся в зеркало. Там без изменений, лицо мелкого московского клерка. Черты не то чтобы очень фотогеничные: нос слегка кривоват и мог бы быть потоньше, челюсть была бы контурной, если бы не лишний вес, на правой щеке выщербина от ветрянки, глаза темно-зеленые, но иногда становятся карими. Под ними синяки, лицо осунулось. Некрасивые раковины ушей, которые я прятал под русыми волосами, в них уже были видны первые проблески седины. Летом они выцветали до пшеничных, а зимой становились почти серыми. Гладкое бритье, хотя в отличие от обычных «органов» у нашего руководства не было заморочек по поводу бороды. Рост – пять сантиметров не дотянул до Кремлевского полка. В целом не красавец, но неплохо сохранился для своих тридцати трех и иногда ловил взгляды девушек на улице. К сожалению, не только девушек, всякая московская нечисть тоже на меня смотрела и нередко знала, где я работаю. Из плюсов работы в МПД: тебя, скорее всего, не сожрут по беспределу, как обычных москвичей, попавшихся под руку, лапу, щупальце или бесплотный призрачный отросток. Из минусов: тебя спокойно сожрут при выполнении рабочих обязанностей. Я не сдержался и опять заревел. Хорошо, что в туалете я был один.
Дневник парнишки все не шел у меня из головы. Своей любовью к городу, книгам, наивностью какой-то и аналитическим складом ума он напомнил мне меня до инициации. Только мне повезло, и я до этой инициации дожил, а он сожран очередной нечистью, про которую мы знали, что она нечисть и жрет людей, но ничего не могли сделать, так как не получалось поймать за руку. Вся наша деятельность вообще была сродни попыткам зажать воду в кулаке: на пару сотен сотрудников министерства приходились десятки тысяч московских бесов-старожилов, и я даже не говорю про прибывающих и гастролеров. От того, чтобы сожрать нас и устроить кровавый пир в городе, их отделяла всеобщая разобщенность, грызня между собой, отсутствие единого лидера и Пакт. И почти все знали, что им грозит за его нарушение, поэтому действовали тайком, на окраинах, ночью или прямо в своих квартирах, пожирая незадачливых курьеров или сантехников. В целом же уровень потусторонней преступности оставался стабильным – узкой группке наших оперативников едва-едва удавалось поддерживать видимость контроля в пределах ТТК.
Я протер раскрасневшиеся глаза водой, покинул туалет, завернул на лестницу и медленно (работать не хотелось) спустился на два этажа ниже, где располагался наш кабинет. По дороге встретил Мечникова – гордость Московского отделения. «Гроза Покровки», «кошмар гастролеров» и прочая, у него много прозвищ, о нем много восторженных эпитетов. Недавно он раскрыл новое резонансное дело. Мечников куда-то спешил и даже не обратил на меня внимания.
На стене у выхода на лестницу висело масштабное батальное полотно, посвященное «Воробьевому побоищу». А. Н. Оленин, тысяча восемьсот двадцать шестой год. Тогда много чего происходило – повесили и отправили в ссылку декабристов, короновали Николая I, Российская империя приросла турецкими владениями, заморозили строительство Храма Христа Спасителя на Воробьевых горах. По официальной версии – из-за грунтов. На деле же здесь случилась последняя крупная битва с народниками. После этих событий церковь потребовала перенести стройку с оскверненного холма на привычное место храма у «Кропоткинской».
Яркими масляными красками картина изображала сотрудников тогдашнего министерства, как и сейчас, они были без мундиров, одеты в гражданское. В империи тогда вообще сошла мода на мундиры, мужчины облачились в английские костюмы, так что наши везде смотрелись органично, как денди. Похожие на каноничного Пушкина из учебника литературы, мужчины в черных сюртуках и высоких шляпах дрались на строительной площадке с десятками существ из русского фольклора.
Громадный жердяй насаживал на руку-ветку агента и высоко поднимал его над землей, пока тот безуспешно пытался зарубить живое дерево саблей. Красивая и мертвенно бледная девушка-полудница с серпом, обагренным кровью, чем-то похожая на богиню Кали, падала от меткого выстрела из полутораметрового кремневого ружья стрелка, притаившегося у основания недостроенной колонны. Китоврас топтал копытами лежавшего в пыли юнца, с которого слетела шляпа. В это время в китовраса целились из пистолетов еще двое «пушкиных», один из них на вздыбившемся от ужаса коне.
Хрестоматийная картина, ее все неофиты видят в учебниках.
Пока я был на встрече с руководством, в коридоре закончились работы, монтажники сняли защитные пленки и ушли. Другую стену теперь украшала копия знаменитого документа из Петербурга об основании нашей организации. Я читал его сто раз, но живьем никогда не видел, поэтому притормозил и принялся изучать секретное приложение к «Манифесту о министерствах» во всей причудливости его дореволюционного русского.
* * *
Божiею Милостiю
МЫ АЛЕКСАНДРЪ ПЕРВЫЙ
Императоръ и Самодержецъ
всероссiйскiй
и прочая, и прочая, и прочая
Благоденствіе народовъ, премудрымъ промысломъ Скипетру Нашему ввѣренныхъ, ѣсть священная и главнѣйшая цѣль, которую Мы поставили Себѣ, принявъ бремя царствованія надъ обширною Имперіею Россійскою, – надъ Имперіею, которая столь же разнообразна климатами, мѣстными выгодами и естественными произведеніями, какъ и обитатели ея религіею, нравами, языками и образомъ жизни. Воспламененные ревностнымъ желаніемъ изыскать и употребить всѣ удобныя способы къ скорѣйшему и благопоспешнѣйшему достиженію сего, столь драгоцѣннаго сердцу Нашему предмета, устремили Мы вниманіе Свое на всѣ причины и обстоятельства, содѣйствующіе или препятствующіе оному, и по строгомъ испытаніи и сравненіи ихъ между собой, твердо увѣрились, что благоденствіе народа незыблемо и ненарушимо утверждено быть можетъ тогда единственно, когда Правительство будетъ имѣть спасительные средства не только исправлять всякое явное пагубными слѣдствіями обнаруживаемое зло, но въ особенности искоренять самое начало онаго, отвращать всѣ причины, могущіе создать поводъ къ нарушенію общаго и частнаго спокойствія, открывать нужды народа, предупреждать ихъ, и благоразумно, ревностно и дѣятельно способствовать соблюденію и утвержденію необходимаго во всемъ порядка, и умноженію богатства природныхъ и искусственныхъ произведеній, основаніемъ силѣ и могуществу Имперіи служащихъ.
Слѣдуя внушенію сердца Нашего, слѣдуя великому духу Преобразователя Россіи Петра Перваго, оставившаго Намъ слѣды Своихъ мудрыхъ намѣреній, по коимъ старались слѣдовать достойныя его преемники, въ сѣй день Мы заблагорассудили раздѣлить Государственные дѣла на разные части, о чемъ Мы ранѣе оповѣстили Правительствующій Сенатъ и народы Имперіи Россійской.
Части сіи слѣдующіе:
Однако, не все обнаруживаемое зло постижимо и не все зло матеріально, и можетъ быть искоренено самыми вѣрными Нашими слугами. Членамъ Непремѣннаго совѣта уже широко извѣстно о бѣсовскихъ проявленіяхъ въ столицѣ Имперіи Нашей, равно какъ и въ древнемъ сердцѣ Россіи, Москвѣ. Злочинства, творимые непостижимыми человѣческому уму плотными и безплотными діавольскими созданіями вызываютъ у Насъ высочайшую тревогу о благосостояніи Нашихъ подданныхъ.
Посему Мы повелѣваемъ тайно приступить къ формированію девятаго, тайнаго Министерства Бѣсовскихъ Дѣлъ съ отдѣленіями въ Санктъ-Петербургѣ и Москвѣ. Возлагаемъ важнѣйшую и сему верховному мѣсту наипаче свойственную должность Графу Николаю Ивановичу Салтыкову, Предсѣдателю Непремѣннаго совѣта и представлять Намъ докладомъ результаты дѣятельности еженедѣльно. Въ виду чрезвычайной деликатности и секретности мѣропріятія, въ существованіе Министерства должно посвятить только и исключительно высшіе чины Министерства Внутреннихъ дѣлъ, отдѣленія Юстиціи и Святѣйшаго Синода.
Министръ Бѣсовскихъ Дѣлъ долженъ имѣть непрерывное сношеніе со всѣми мѣстами подъ управленіемъ его состоящими, и быть свѣдущъ о всѣхъ дѣлахъ, которые въ нихъ производятся. Онъ также долженъ имѣть сношеніе съ Министерствами Внутреннихъ дѣлъ, отдѣленіемъ Юстиціи и Святѣйшимъ Синодомъ для совмѣстной защиты Нашихъ подданныхъ отъ злодѣяній бѣсовъ. По сему каждое мѣсто обязано посылать къ своему Министру еженедѣльные меморіи о всѣхъ текущихъ дѣлахъ, о дѣлахъ же затруднительныхъ, или скораго рѣшенія требующихъ особенные представленія. Министръ сообразивъ всякое дѣло съ пользою и выгодами всѣхъ частей ему ввѣренныхъ, если найдетъ за нужное, дѣлаетъ свои замѣчанія, а на представленія даетъ рѣшительные отвѣты, и какъ сіи послѣдніе, такъ и первые сообщаетъ предложеніями.
Мы имѣемъ лестную надежду, что оно споспѣшествовать Намъ будетъ къ утвержденію народнаго спокойствія, сего истиннаго и ненарушимого оплота Царей и Царствъ, къ сохраненію и возвышенію общаго всѣхъ благосостоянія, и къ воздаянію каждому должнаго отъ лица правосудія.
* * *
Я тяжело плюхнулся в черное протертое офисное кресло на колесиках и уставился в ноутбук. Работать не хотелось – бессонница, уставшие от слез и текста глаза, апатия. Капучино с добавлением эспрессо с утра не помог, я оставался абсолютно разбитым.
– Что, Дима, тяжело тебе? – поинтересовался насмешливый женский голос.
Женька. Офисный разнорабочий, совмещавшая функции личного помощника руководителя отдела аналитики, секретаря, координатора межотдельных процессов и завхоза. Полненькая низкая блондинка с едким чувством юмора и полным непониманием концепции личных границ и персонального пространства. Рассказывает все о себе, особенно когда не просишь, не стесняется никаких вопросов о тебе. Шумная, экспрессивная, громко ржет и мешает работать. Если, не дай бог, в наш кабинет заходила другая женщина, любящая поболтать, работа вставала на час. Если б я интересовался, что она там про себя рассказывает, собрал бы уже полное досье на нее: куда ходит, с кем спит, за кого голосует. Но Женьки было так много, что мне было пофиг, большую часть времени я улыбался и делал вид, что слушаю, а иногда отпускал какую-нибудь издевку в ответ для поддержания видимости общения. Единственное, о чем она не распространялась, – как попала к нам. Коллеги из других отделов тоже не знали.
– Уже легче, ведь ты обратила на меня взгляд – и все вокруг засияло, – ответил с ухмылкой, делая вид, что все нормально.
– Не, мое сердечко занято. Но ты как, нашел себе кого-то наконец-то? Такой мужик пропадает…
Справа от меня раздалось сдавленное хмыканье. Наш офисный зумер Леша. Тоже аналитик, как я. Сын полка, можно сказать, в министерстве с шестнадцати лет. Парню едва исполнилось двадцать, и он реально был, как с другой планеты, как по интересам, так и по общению. Ему с нами, видимо, тоже было тяжело, так что большую часть времени он молчал. Ну или он просто был социофоб. А еще наверняка сказывалась психологическая травма, ведь, когда ему было двенадцать, его родителей на даче сожрала тварь, прикидывавшаяся деревенской бабкой. А Леша не испугался, смог выбраться из дома, закрыл все ставни и двери, облил бензином и поджег, уничтожив монстра. А таким не каждый оперативник мог похвастаться. К счастью, буквально в полукилометре от места событий, на речке, отдыхал тогда один из наших сотрудников. Так что парень попал в нашу спецшколу, а не провел остаток жизни в детских домах и психушках, как заканчиваются большинство таких историй. А аналитические данные у Леши хорошие. Хороший преемник.
– Вас все жду, Евгения Александровна. А ты, Леша, хоть бы раз меня поддержал. Она на меня нападает и нападает. Где твоя мужская солидарность?
Александровна, конечно, выдуманное отчество. Как и у многих из нас. В министерстве мы пропадали с радаров, обзаводились новыми документами, кому-то даже делали пластическую операцию. Как программа по защите свидетелей, только мы и судьи, и правоохранители, и скрывающиеся свидетели в одном лице.
Леша молчал, Женя ржала на всю комнату.
– Ты видел мем из рабочего чатика? – перевела она тему.
Я зашел в чат и открыл картинку, на которую поставила лайк уже половина министерства.
Там редкое фото, сделанное недавно на особую камеру наблюдения в подъезде на окраине Москвы. Опасная тварь с остроумно данной кем-то кличкой Американец. Все из-за вечно-широкой улыбки. Американец готовился атаковать жертву: пасть распахнута, внутри сотни мелких острых клыков. Глаза при этом прищурены, щеки напряжены, как у зевающего. Подпись к картинке: «Твое лицо, когда поздно лег спать».
Я сдался и засмеялся. Женя залилась еще сильнее. Леша спрятал ухмылку в кулак. Я сунул в уши наушники, показывая, что разговор окончен и пора работать. Ладно. Немного почитаю архивное дело и вернусь к работе. Обещаю. Ленинград. Петербург. Город, где я первый раз встретил Леру, первый раз услышал ее яблочный парфюм DKNY.
Приложение к делу № 10046-ВО: о нарушении Пакта № 43
Прошел месяц с момента снятия блокады Ленинграда. Город понемногу возвращается к жизни, но обстановка в колыбели трех революций продолжает оставаться чрезвычайно нестабильной. По засекреченным пока данным, за восемьсот семьдесят два дня блокады в городе и вокруг него погибло около миллиона человек. Из них гражданских – до шестисот пятидесяти тысяч. Из этого числа большинство – от голода. Если перейти на несколько уровней секретности выше, к статистике ЧКПД, получается, что минимум семнадцать процентов этих потерь вызваны действиями потусторонних сил. За время блокады количество потусторонних правонарушений и преступлений выросло почти в сто пятьдесят восемь раз, а количество наших сотрудников, учитывая небоевые потери, снизилось в пять.
И без того малочисленная после Гражданской войны Ленинградская чрезвычайная комиссия практически перестала существовать, на данный момент в ней осталось лишь полтора десятка сотрудников, из них с опытом оперативной работы – семь, включая меня. Непоправимый урон нанесен архивам. Большая часть сгорела в тысяча девятьсот сорок третьем при случайном попадании немецкой бомбы. Еще часть бумаг попытались эвакуировать в начале блокады, самолет был сбит, документы то ли уничтожены, то ли достались немцам. Таким образом, множество наблюдаемых или разыскиваемых РПО просто выпало из нашего круга зрения, а данные о них утрачены как документально, так и вместе с погибшими сотрудниками. Это не говоря о сотнях новых, вылезших на запах смерти на улицы города. И даже новых гастролерах с немецкой стороны.
Ситуацию можно охарактеризовать как катастрофическую: налицо масштабное и всеобъемлющее нарушение Пакта, а правопорядок просто перестал существовать. До этого мы сталкивались с таким лишь дважды – в революцию тысяча девятьсот пятого года и в Гражданскую войну. Но представляется, что те события уступают нынешним по масштабу.
Прогнозируется, что с возвращением в город мирной жизни неконтролируемая высокая активность потусторонних сил вызовет неминуемые вопросы и обращения гражданских лиц. Прошу Московский отдел ЧКПД оказать всестороннюю поддержку по восстановлению деятельности Ленинградской комиссии в кратчайшие сроки с целью принуждения потусторонних сил к исполнению Пакта.
Блокада продолжается уже больше ста дней. Сегодня ночью люди отмечали Новый год. И твари тоже пировали на славу в этом умирающем городе.
Пир во время чумы во всех смыслах. Маленький новогодний, возможно, последний пир замерзающих ленинградцев, получивших к празднику увеличенные пайки. И большой пир нечисти, уже практически не скрывающейся в творящемся аду. Когда с улиц ежедневно увозят сотни окоченевших трупов, когда топить больше нечем и замерзаешь насмерть в ледяной квартире, когда людей вокруг косит потеря калорий от ходьбы до дома из вставшего трамвая, когда соседу отрывает ноги немецкой бомбой, когда товарищ по цеху просто ложится в постель и не встает больше, когда все это вокруг, никто не удивляется и не боится больше смерти.
Один кровосос так обнаглел, что стал вчера при мне пить упавшую старуху средь бела дня, прямо на Большой Конюшенной. Наверное, пуля в затылок его удивила. И даже на это никто из прохожих толком не отреагировал – обернулись да и побрели дальше по своим делам. Подчищать сил и ресурсов у меня не было, да простит меня ленинградская милиция, которой я подкинул лишней работы и очередной висяк. Лишь закинул тело в ближайший открытый подвал да и поспешил по своим делам.
Уже месяц я пытаюсь поймать гастролера: на запах войны, крови и смерти вместе с немцами в наш город пробрался Крампус, или, говоря по-русски, охотящийся на детей рождественский черт. В царящем хаосе никто и не заметил бы его прибытия, если бы он не утащил ребенка моего коллеги, Вила Захарова, прямо из колыбели. На следующий день Вил сообщил руководству комиссии о произошедшем, вышел из штаба и пропал. Все сходятся во мнении, что он отправился на охоту за чертом и не вернулся. Дело отдали мне.
Я поднял милицейские сводки и обнаружил целую вереницу подозрительных новостей, как я и предполагал, особенно много их в ночь на шестое декабря – пропавшие дети, рядом здоровые дети, но умершие за одну ночь от обескровливания, еще одному младенцу обглодал кто-то ночью ногу (хотя это могут быть и крысы), а вот некая гражданка Зихтова божится, что видела мохнатую лапу, утащившую младенца в разбитое окно (если мы когда-нибудь доживем до мирного времени, надо будет к ней наведаться для вербовки). В городе множатся аресты за каннибализм, аресты вполне себе реальных людей, потерявших последнюю грань человечности. Так что, сколько детей на счету у моего гастролера, посчитать сложно. Точно знаю, что немало.
Который день я прочесываю коллекторы, подвалы и чердаки в поисках места, где тварь могла свить себе гнездо. Обстановка ухудшается. На католическое Рождество только в Кировском районе зарегистрирована пропажа десяти детей. По городу начинают ползти слухи, а я ни на сантиметр не приблизился к поимке. Начинаю уже подумывать об охоте на живца – принести младенца в какой-нибудь подвал да устроить засаду.
Крампус (нем. Krampus, австр. Klaubauf)
Прямоходящий бес из альпийского региона. Рост от ста до ста пятидесяти сантиметров. Твердый шерстяной покров, окрас чаще всего черный, встречаются и другие варианты. Морда напоминает козлиную и защищена шерстью, глаза похожи на человеческие. Голова обычно имеет два небольших завивающихся рога и острый подбородок с бородкой, во рту расположен длинный кинжалообразный язык. Верхние лапы схожи по строению с человеческими, четырехпалый; нижние оканчиваются раздвоенными копытами. Питается мелкими и средних размеров дикими и домашними животными, человеческими детьми. Особенно активен в охоте первую неделю декабря, что связано с приходом ранних сумерек и началом рождественских празднований в Альпах. Вьет гнезда в темных и труднодоступных местах – пещерах, подземельях, на чердаках заброшенных домов. Отдельные особи были замечены в ношении колокольчиков. Впервые описан монахом Йоханнесом Пройслером в четырнадцатом веке. В австрийском фольклоре является спутником и одновременно антиподом Святого Николая: наказывает плохо ведущих себя детей, похищая особо провинившихся и съедая их в рождественскую ночь.
* * *
Работать мне было тяжело, да уже и не очень интересно.
Меня съедала депрессия, что не давала нормально функционировать, но я старался держаться бодрячком – ревел в туалете, потом выходил и улыбался всем, делал вид, что все нормально, пытался забыться в работе. Только начальство знало, что я попросил перевестись в оперативники, а сейчас готовился к экзаменам.
Странная штука жизнь. От смерти меня спас тот дневник паренька с шизофренией.
Я долго думал, как сделать это. Вышибить мозги из пистолета? Вдруг рука дрогнет, останусь в живых овощем-инвалидом. Выпрыгнуть из окна? Броситься под поезд? Неэстетично это все, да и тоже можно выжить. Повеситься? Как-то не хотелось, чтобы из петли вынимали мой обделавшийся труп.
Поэтому я решил уйти красиво. Набрал ванную с теплой водой, включил специально собранный плейлист, налил бокал зинфанделя, закинулся таблетками и полоснул себя вдоль запястий. Чтобы наверняка. Лежать надо было минут пятнадцать, так что я стал в последний раз скроллить телефон. Не соцсети, нет, прощаться было не с кем. Смотрел какие-то старые фотки с Леркой, поглядывал на часы, перелистывал треки на любимые места.
И тут мне пришла рабочая почта: «Гляди, какой парнишка забавный». И вложение – текстовый файл, озаглавленный «О некоторых особенностях моей работы и странностях Москвы». Сначала я хотел удалить, не глядя, но потом почему-то начал читать. Начал и понял, что хочу узнать, чем закончится его история. Тогда я тяжело вздохнул и выбрался из ванной, чтобы выблевать таблетки, попутно измазав кафель и белый унитаз кровью из слабеющих рук.
Зачем я стремился в оперативники? Искал опять смерти? Наверное. Надоела офисная рутина и сравнение себя с великим предком? Тоже да. Хотел отомстить? Немного, но сам понимал, что это все бессмысленно, да и мстить было некому. Ни одна другая смерть до этого мне так не била по башке, я стал относиться к своей жизни проще: как ни крути, у нас, людей, короткий век и один выход, ногами вперед, либо от естественных причин, либо не очень. Это те, другие жители Москвы, которых мы в шутку звали мертвичами, могли жить столетиями, еще и убивая таких, как я. Или Лерка.
Так что я давил апатию и скуку, отвлекаясь чтением, – изучал дневники моего деда из архива. Еще это обязательное чтиво для всех оперативников и часть программы их подготовки, так что это было нужно для будущих экзаменов. Методы самого известного Барченко в нашей династии помогли ему отловить за карьеру десятки гастролеров и тварей, нарушивших Пакт, а еще пересоздать Ленинградское отделение и вырастить сына, который унаследовал дар и тоже стал оперативником, погибшим при исполнении, когда мне было десять. И лишь я просидел полжизни штабной крысой в здании министерства, занимаясь мониторингом и работой с архивами и изъятой документацией.
Где-то в глубине души я вновь хотел обрести вкус к жизни.
* * *
Я наконец-то заставил себя приступить к обязанностям по мониторингу СМИ. Оперативников у нас всегда не хватало, поэтому о многих преступлениях всякой нечисти мы узнавали из новостей. Ну как узнавали, временами натыкались на какие-то следы нелегальной бесовской активности в перевранных донельзя новостях, а потом решали какие-то из них проверить и разработать. Как в «Людях в черном», когда Томми Ли Джонс набирает в ларьке пачку бульварной прессы и находит там подсказку о местонахождении пришельца.
Забавно, что и в третьем десятилетии двадцать первого века это работало. Соцсети, форумы и… бумажная пресса. Я регулярно шел в ларек и покупал свежие выпуски «Планеты криминала», «Криминального вестника» и «Тайн Москвы». Содержание их настолько желтое, специфичное и «узкоспециализированное», что никто даже не заботился о том, чтобы завести онлайн-версии или выкладывать что-то в соцсети.
В тот день мое внимание привлекли две истории. Сначала поиск не дал никаких результатов, я по привычке забил в строку «москва монстр» и сделал фильтр новостей за прошедшую неделю, но в рекомендованных оказалась лишь статья «Почему Москва – монстр? Как столица высасывает соки из всей страны» от одного известного уральского издания. Следом я просмотрел форумы и соцсети в закладках, там тоже было пусто, за исключением моей любимой анонимной клоаки, где присутствовал раздел про сверхъестественное.
Его содержание представляло собой неконтролируемую и неповторимую мешанину из городских легенд, выдумок начинающих графоманов, переводных западных страшилок, стеба и черного юмора, видоизменяющихся баянов времен зарождения интернета, и прочая, прочая. Найти что-то дельное там было весьма сложно, однако в треде «реальных историй, случившихся с аноном» я регулярно вылавливал что-то заслуживающее внимания.
Вот и тогда, отмотав полсотни постов с локальными постироничными мемами на тему ужасов, срачем на пустом месте и нерелевантным обсуждением нового голливудского хоррора, я обнаружил следующее сообщение:
Дальше шло еще несколько абзацев текста, но я уже понял, что история стоит более глубокого изучения. Во-первых, описание нечисти было весьма знакомым, во-вторых, что редко для подобных историй, тут был указан район и практически адрес дома (я полазил в картах и обнаружил, что на Скотопрогонной всего несколько жилых домов). Сохранив текст и ссылку в отдельный документ, чтобы вернуться к нему позже, я перешел к своему любимому занятию – листанию свежей стопки журналов.
На меня обрушились кричащие желтые, красные и черные цвета, нарочито старомодный дизайн из девяностых, едкий запах дешевой типографской краски на копеечной тонкой бумаге и смесь смешных и кровавых заголовков с фото трупов и голыми девицами. Кайф! «Грядет суд над Гузеевой», «Матричные амулеты от ведуньи Светланы», «Грев красной зоны: пособие молодого бойца», «Вампиры и Сталин: как большевики переливали кровь молодняка», «Высоцкий оказался агентом ЦРУ, Элвис – ГРУ» – от каждого заголовка я заходился в беззвучном смехе, чтение этих журналов было моей отдушиной. Однако слишком веселиться и отвлекаться на голые груди было нельзя, пропустишь что-то важное. «В две тысячи четырнадцатом Януковича спасли от жертвоприношения?!», «За кикимору ответишь», «Был пацан, а стал пес», «Зверства в московском лесопарке». Так, стоп. Последние две – уже интереснее. Я углубился в чтение.
Материал сопровождала фотография предполагаемого оборотня, сделанная на телефон с плохой камерой. С нее смотрел исподлобья мужчина с глубоко и широко посаженными глазами, толстым носом и темными волосами, собранными в пучок. Неприятное лицо, похож на айтишника.
И параллельная новость уже в другой газете, буквально парой строк:
Я кинул взгляд на карту города. В тех краях мне бывать не приходилось, но подозрения подтвердились: от Соколиной горы до «Лосиного Острова», нередкого пристанища нарушивших закон хищников, по прямой всего несколько километров, через которые проходят и другие зеленые зоны. Похоже, наш друг Леха напал на корешей и сбежал в лес.
Недолго думая, я отсканировал заметки и переслал их оперативникам с темой письма: «Совпадение? Не думаю!», после чего вернулся к форумной записи. И в этот момент мне наконец-то скинули рапорт, который я с интересом ждал.
* * *
Рапорт
Докладываю, что 26.08. в 22:00 в составе оперативной группы я прибыл на усиление по вызову старшего следователя по особо важным делам Игнатовой А. Л. по адресу Неглинная, 14, стр. 3–7, «Сандуновские бани». Мои вопросы о сути вызова Игнатова
00:22 27.08. из помещений были зафиксированы крики, затем выстрел. В составе пяти человек – меня и рядовых Борисова, Волкова, Саргсяна и Нефедова – мы срочно выдвинулись на место стрельбы, обнаружив, что из помещения продолжают доноситься крики, а свет выключен. Внутри бани находилась паникующая следователь Игнатова и младший следователь Хакимов в крови, с тяжелыми повреждениями кожного покрова (по характеру ран можно предположить, что они были нанесены тем же предметом, что и в прошлых трех убийствах). Незамедлительно мы были атакованы неустановленным образом. Одновременно я был с силой отброшен в стену, вследствие чего потерял сознание от удара. В то же время рядовой Борисов был
Когда я пришел в сознание, то обнаружил, что рядовые Волков и Нефедов
Реминисценция. Огонь
Все пылало. Сегодня на пепелище начнется новая история, но многие сражавшиеся, да и языки огня, ничего не знали о перемирии и продолжали свое дело.
Посреди хаоса, пламени, криков о помощи и разрушений то и дело еще случались стычки министерских с жителями другого, невидимого города. На Собачьей площадке он увидел, как кавказский вампол, огромный трехголовый гигант, размахивал дубиной, отбрасывая от себя толпу со штыками и рогатинами. Против рогатин он бы выстоял, но сзади подбежали стрелки и дали залп, гигант упал на одно колено. Не жилец.
За соседним углом парочка волколаков прижала к стене горящей лавки раненого человека, он отмахивался из последних сил саблей, но оборотни не торопились и выматывали жертву. Тело еще одного волколака лежало посреди улицы, хотя бы одного человек утащит с собой в могилу.
Другие спасали себя и свои сокровища. Из двери еще пока целого трактира неожиданно выскочили маленькие человечки-спорники, носители цыганской удачи, они спасали от огня сундук, набитый дорогой одеждой и украшениями, вываливающимися из-под незакрывающейся крышки. За ними следом побежали еврейские домовые-шрейтелехи, причитая о несправедливой судьбе и воздевая ручонки к небу.
Он шел в сторону Кремля медленно, наслаждаясь зрелищем и упиваясь смертями и несчастьями. В огненном вихре погибали дворцы и лачуги, купеческие ряды и иностранные посольства, огонь сжирал деревянные хибары и добротные каменные дома, перекидывался с ветром на пороховые склады и погосты. Москва горела.
Из одного пылающего дома на улицу вдруг вывалилась баба с пустым ведром и осатаневшими глазами, дура пыталась затушить пожар. Он поймал ее за шею и выпил до дна, смотря в глаза и наблюдая, как их покидает жизнь.
Она бы никогда не узнала, что ни у какой воды не было шанса. Город поджигали польские огненные птицы, рароги. Ведьмы высиживали их из яиц на печи девять дней и девять ночей, готовясь к решающей битве. Теперь их нечистые порождения носились над городом, поджигая крыши и стены пламенеющими перьями и огненными струями из клювов.
Но и рароги падали от метких выстрелов министерских стрелков. Битва продолжалась три дня и три ночи, и к концу второго стало понятно, что люди не проиграют, но и сил выиграть ни у одной стороны не было. Надо будет договариваться.
Наконец, он дошел до Красной площади. Центр города был пуст, а ворота Спасской башни распахнуты настежь. Он миновал ворота, пришел к установленному месту и теперь его бледно-серые, очень старые и уставшие глаза, казалось, смотрели почти равнодушно на то, как две группы переговорщиков скрепляют кровью устные правила, которые определят их существование на ближайшие годы, а может быть, и столетия. Они не проиграли, это был компромисс, но компромисс с людьми – все равно что унизительный проигрыш. Не все согласились с таким положением дел и теперь будут изгнаны, преданы забвению и, может быть, смерти.
Эти новые люди, люди, которые их
Люди назвали это Пактом, изложили правила и теперь скрепляли их красной кровью. Кровью, но уже других цветов, скрепляли перемирие и переговорщики с их стороны. Он знал, что переживет всех этих переговорщиков, уж с людской стороны точно. Он пил еще тех, кто называл себя вятичами, он был ночным кошмаром их детей, ему даже идолы ставили и делали у них жертвоприношения, пытаясь задобрить. Он пил тех, кто называл себя монголами, их полчища принесли сюда свои ночные кошмары, но и монголы, и пришлые кошмары оказались слабей и поклонились ему. Он никогда себя не сдерживал, но теперь, теперь, после этих договоренностей, придется!
Последний переговорщик капнул кровью в землю. Пакт состоялся, он увидел это своими бледно-серыми глазами. Больше было нечего делать на этом пепелище города и их гордости. Прочь из Москвы. Глава III. ФГУП Хогвартс
Агафья очнулась ближе к вечеру, солнце за окном уже заползало за панельки.
Место было незнакомым. Что-то среднее между больничной палатой и казармой из кино про американских военных. Неоткрывающееся окно без форточки, стул с неудобной железной спинкой, простенькая койка, пара деревянных шкафов, тумбочка и раковина с унитазом из нержавейки. Дверь в палату с небольшим окошком скорее, чтоб подсматривать за ней, а не смотреть наружу. Все в белых цветах. Судя по пейзажу на улице, она где угодно за пределами Третьего кольца.
Игнатова с трудом приподняла голову, та сразу отозвалась болью. Ее вещи исчезли, кто-то переодел ее в темные тренировочную кофту и шорты. Рассеченная обдерихой нога была крепко перебинтована.
«Стоп, обдерихой? – в голове пронесся ворох воспоминаний. – Это все реально было или привиделось?»
Она со стоном села на кровати. Нога саднила, а голова раскалывалась: в ней расцветало какое-то новое, доселе незнакомое ощущение – словно весь мир немного переменился, заиграл другими красками, словно кто-то подкрутил четкость изображения и резкость восприятия, словно раньше она плавала в мутной воде, а сейчас впервые увидела мир по-настоящему. И от этой незамутненности было нестерпимо. Агафья еле дохромала на больной ноге до унитаза и упала на колени, ее несколько раз вырвало.
Она доковыляла назад до койки и снова отключилась. Закрывая глаза, она заметила небольшую камеру слежения в углу под потолком.
Луч солнца слегка коснулся ее глаз.
– Хакимов, ну закрой шторы, я же сплю. У меня выходной сегодня.
«Хакимов?»
В бане было так нестерпимо жарко, а она не могла поднять голову.
На щеку упало что-то теплое. Она моргнула.
Еще капли на щеки, волосы, плечо, ноги. Одна капля приземлилась в поле зрения. Бордово-красная.
«Мытый-чистый будешь, докрасна отмоешься».
Она с воплем подпрыгнула на кровати и начала безумно озираться. Все та же комната. На тумбочке кто-то оставил щетку с пастой и завтрак – кофе, омлет и пару бутербродов.
Уже лучше. Голова вроде почти не болела, покалывала временами только. Во рту – настоящий хлев после вчерашнего. Агафья похромала умываться.
«Ок, где ты оказалась?» Жуя бутерброд, она перебирала в голове варианты. Специальный госпиталь при СК? При МВД? Может, ее вообще в психушку положили, а Хакимова прикончила она, слетев с катушек? Нет, здесь что-то иное.
Закончив медленно разжевывать подстывшую еду, Игнатова наконец добралась до двери. Пора разобраться, где она оказалась. Она взялась за ручку, но дверь не поддалась. Подергала еще раз. Безрезультатно. Покричала и побила кулаками в дверь. Наконец, помахала руками перед камерой и вернулась на койку. Кто-то же здесь есть.
* * *
Той ночью Виктора опять рвали демоны.
Снилось, что он в клетке, пол под ним проваливается и он долго летит вверх тормашками в темноте, наполненной клубящимися красными сполохами. Пытается закричать, но звук не идет, пытается закрыть глаза, но веки прилипли к глазницам и не смыкаются. Наконец, он падает на дно пещеры, где из темноты слышатся дьявольские смешки и хруст костей, а потом что-то набрасывается на него сзади и вырывает сердце из груди сквозь переломанную лопатку. Красная когтистая лапа выходит у него из груди, потом к нему тянутся другие когти и клыки, и начинают рвать на части…
Он проснулся в 5:55 в холодном поту и еще пять минут лежал, приходя в себя, выравнивая дыхание и проверяя под одеялом, что все органы и конечности на месте. На месте. И, как и каждое утро, через несколько мгновений пришло осознание, что он тут навсегда, из «Вологодского пятака» не выходят. Ровно в шесть зажегся свет, заиграла бодрая музыка, понеслись крики: «Подъем!», скрип заправляемых коек и лязганье металлических дверей.
Сквозь крохотную форточку дунул ветерок, занеся в затхлый воздух камеры щепотку озерной свежести. Мужская ИК-5 на острове Огненном в Вологодской области была только для таких, как он, пыжей – людей, осужденных на смертную казнь, замененную пожизненным. С острова не сбегали. А тех, кто пытался, даже в баке ассенизаторской машины, поймали и вернули обратно. И люди здесь менялись, посидев лет десять, начинали видеть ангелов или демонов. У Гриши Картуза камера в бывшей монашеской келье (колония располагалась в зданиях бывшего монастыря), так он говорил, что видит ангелов, святых, просит прощения у душ, им убиенных. Виктор сидел двенадцатый год. Не по делу, она заслужила, они заслужили. И уже неизвестно, сколько ночей его рвали демоны.
Распорядок в «Пятаке» был знаком до боли и доведен до автоматизма. В шесть подъем. Потом время на туалет и заправку спального места. С 6:25 до 6:30 зарядка. Сильно бегать-прыгать не надо, главное – выйти – постоять – проснуться. Полчаса на завтрак, из них вычиталось время на выдачу и сдачу столовых принадлежностей. С семи час на бритье, уборку. Час на утреннюю проверку и осмотр внешнего вида. Потом два часа на прогулку. Любимое время: свежий воздух, сначала по плацу, мимо умиротворяющих двухэтажных монастырских построек с побеленными кирпичными стенами, а потом по зарешеченной железной галерее по периметру острова, мимо вышек с автоматчиками. Если голову поднять, небо видно, главное – не засматриваться. Там и покурить можно.
Дальше помывка, а следом воспитательные мероприятия и медицинский осмотр. В четыре, после обеда и новых отупляющих ежедневных процедур, воспитание повторялось.
Во время вторых мероприятий с улицы донесся скрип ворот, а затем шум двигателей автозака, его не перепутаешь. Но как-то не по расписанию: не тот день, не то время. Арестанты с интересом начали коситься в сторону окон и переглядываться. Нового привезли?
С пяти до шести было личное время. Виктор уже мог смотреть телевизор, после десяти лет разрешалось. Он устало сел на койку, посмотрел в крохотное окошко и попробовал снова вдохнуть озерного воздуха. Когда-нибудь он отсюда сбежит. И завершит начатое с оставшимися. Эта мысль помогала ему держаться и не сойти с ума на «Пятаке». Он взял пульт, время показывать сериал про мента-взяточника и его доверчивую коллегу. Коллега-блондинка напоминала ему…
Окошко в двери резко взлетело вверх. Раздался голос конвоира:
– Чуплинский, одевайся. На выход, без вещей.
* * *
– Назови четыре правила Пакта.
– Отказ от охоты на людей в обмен на преференции. Невмешательство в человеческие политические и социальные процессы. Гарантии взаимного ненападения при условии соблюдения Пакта. Проживание потусторонних сил в соответствии с национальными границами, запрет на перемещение на территорию других государств.
– Что за преференции?
– Например, корм для особо опасных хищных видов, которые желают оставаться в рамках закона и встают на учет. Или для кровопийц: им дозволяется удовлетворять потребности, если не причиняется вред здоровью и психологическому состоянию человека.
– Почему Пакт так часто нарушается?
– Черный Кремль сам с трудом контролирует ситуацию, и, насколько известно, только с ним и можно договариваться. Кроме того, он неоднороден, его башни конкурируют и даже враждуют. Некоторую потустороннюю активность он (по их заверениям) вообще не контролирует, например ряд духов или негативных зон, особенно под землей и в метро.
– Что такое Черный Кремль?
– Коллективный представительный орган потусторонних сил. Умеренные, выступающие за сосуществование видов. Впервые контакт с ним зафиксирован после московского пожара тысяча восемьсот двенадцатого года, когда противостояние Министерства бесовских дел с потусторонними силами достигло пика и вылилось на улицы городов. Война шла на уничтожение, и обеими сторонами было принято решение заключить мир.
– Как сокрыт в истории факт этой войны?
– Вторжением Наполеона.
– А русская армия была в Париже?
– Да, по запросу французского правительства помогала наводить порядок после аналогичных послереволюционных процессов.
* * *
Спустя непонятно сколько минут или часов ожидания дверь внезапно отворилась и в комнату зашел мужчина с лицом немолодого силовика.
Она подобралась на койке, как кошка.
Черная водолазка, седина, пронзительные синие глаза, внимательно осмотревшие Игнатову. Он присел на стул у койки.
– Агафья Леонидовна, – он произнес утвердительно.
– Я Агата. Кто вы? Где я нахожусь? Что это за место? Где мои вещи? Почему меня тут держат?
– Давайте по порядку обо всем. Терпение.
– Это что, допрос? Дайте мне позвонить! Что с Хакимовым?
Незнакомец сделал паузу и медленно проговорил:
– Если вы будете так засыпать меня вопросами, я не смогу ничего объяснить. Попробуем снова.
– Я…
– По-про-буем сно-ва.
– …
– Отлично. Итак, меня зовут Николай Борисович. Скажем так, я из одной службы. Вы о нас никогда не слышали. Это не допрос. Скорее, собеседование.
Брови Игнатовой поползли вверх.
– Вы сами догадались про банника?
– Кого?
– Агафья Леонидовна, мы почти все знаем про это дело и точно больше вас знаем, кто убийца. Не играйте со мной. Давайте вы расскажете мне правду?
Взгляд мужчины пронизывал ее, как рентген. Она поежилась и кивнула.
– Ну, так как вы догадались?
– «Энциклопедия русской демонологии». Ее читал Водолазов. Все сходилось.
Николай Борисович чертыхнулся и пробормотал что-то вроде: «Наиздают гражданские, блять».
– Вы помните, что было перед тем, как вы потеряли сознание?
– Я начала мусорить, ругаться, гневить его, как в книге описано. Потом поняла, что не могу двигаться, а эти чудовища начали мучать Хакимова.
Мужчина наклонился ближе.
– Что дальше? Вы видели, во что стреляли? Застали подкрепление?
– Да, эта тварь вылезла из-под лавки… Обдериха? Я пыталась защищаться. Потом ворвалась полиция, они, кажется, не замечали ее. Она убила одного, другого, те начали беспорядочно палить. Дальше не помню… Что такое МПД? Что с Хакимовым?
Николай Борисович вздохнул и помассировал виски.
– Что это было? Я же это видела? Вы мне верите? Вы слушаете это, как будто все нормально, хотя я сейчас рассказываю и сама себе не верю.
Собеседник хмыкнул.
– «Матрицу» смотрели?
– Чего?
– Можно пафосно сказать, что вы взяли красную таблетку, сели на платформу три четверти или заглянули за занавес. Но, по правде говоря, вам очень повезло остаться в живых и вы просто увидели, что не должны были. Если б не это дело, то так бы вы и жили жизнью простого смертного. Но такое бывает. Дар есть, он дремлет, а потом в ситуации экстремального стресса проявляется.
Игнатова истерично расхохоталась.
– Дар? А-ха-ха-ха. Типа как ведунья Агафья? Ахах. Мне скоро дадут магическую палочку?
– Вам, конечно, смешно, но вообще-то у вас сегодня начинается жизнь с нуля.
– В смысле?
– Головка болит?
– Болит…
– Вы хотели узнать, что такое МПД? И почему у вас болит голова?
– Да. И сигарету с кофе.
* * *
– В каких странах есть организации, аналогичные МПД?
– В Британии и доминионах, США, Японии (со времен династии Эдо), Испании (со времен инквизиции), Франции, Германии. Это с кем у нас официально установлен контакт. Ходят слухи, что что-то есть у Израиля, Китая и шейхов. Парамилитарные организации и ордены, действующие втайне от государства, существуют также в Польше, Турции, Румынии, Ирландии и Мексике, ряде других стран.
– Какова структура МПД?
– Структура аналогична федеральным министерствам. Есть штаб-квартира в Москве. Есть региональные отделения. Московским отделением руководит Николай Борисович Филатов. В состав каждого отделения входит несколько структурных подразделений-отделов. Например, в Московском есть отделы мониторинга, сокрытия, следствия, специальное тюремное учреждение и прочие.
– Где есть отделения МПД?
– Во всех федеральных округах, городах-миллионниках, крупных региональных центрах и важных малых городах и поселениях.
Странность первая: вода
Кстати, зачем я это пишу?
Ну, во-первых, на той неделе меня опять чуть не сожрали. Случись что со мной, останутся хоть эти записки. Конечно, никто в них не поверит, решат, что я был больной или просто обчитавшийся Лукьяненко фантазер, пишущий городское фэнтези. Ну хоть так, я хотя бы старался.
Во-вторых, а вдруг есть другие, как я? Гребаный «Ночной, мать его, дозор». Люди в черном, что ходят и подчищают. Стража, как у Пратчетта. Ну, с поправкой на российскую реальность. Приходит такой мент по делам потусторонних в «Золотую милю» на Остоженке, а там какой-нибудь энергетический вампир ему: «А я че, а я ниче, ну пососал энергию у подчиненных на работе, ну не всю же высосал? Давай договоримся?» И договариваются. Мент потом в Лондоне на Элефант-энд-Касл квартиру покупает, наш потусторонний суд не может его оттуда экстрадировать, а потом он сам себя убивает десятью укусами в шею.
В-третьих, если такие, как я, есть, может, у меня когда-нибудь появится ученик или напарник? Вот ему и дам почитать, пригодится в плане обмена опытом.
Короче, мои записки – это смесь завещания и аутотренинга. Как и многие последние произведения великих авторов.
Так вот, вернемся к моим запискам юного натуралиста. Москва и вода. И как старательно Москва всю историю избавлялась от водоемов и рек в центре. Про Неглинку все коренные знают, течет в коллекторе прямо под центром. И как всякие урбанисты ее на поверхность вывести предлагают? Проверить бы их, на кого работают. Про Гоголевский бульвар и мои приключения там уже писал раньше, а вот что на его месте тек бурный ручей Черторый, знают немногие. Гоголь, название с чертовщиной, Василиса Изадова, все сходится. Ручей закопали. Чистые и Патриаршие пруды уполовинили до одного пруда. Я живу недалеко от «Пионерской» – там речку превратили в стоячий пруд. Бассейн на месте Храма Христа Спасителя быстренько зарыли, как только сменилась власть. Десятки мелких речушек – так же в коллекторах под землей. А замечали, как мало в Москве фонтанов? В общем, тенденция понятна. Власть всю дорогу избавлялась от воды в городе, кроме мест, где воды было не избежать. Москву-реку не зароешь, Яуза тоже раньше была стратегически важна. Вот и все, больше и нет рек, считай.
А это ж все неспроста. При Собянине набережными и прудами начали заниматься, но чуть в нашей стране случается нелегкий период – и вся дрянь скапливается у водоемов. Я почти не застал, но хорошо известно, сколько сатанистов расплодилось на Чистых прудах, в Нескучном саду и Филевском парке в девяностые. В последних двух еще и ритуальные жертвоприношения находили, трупы, маньяки бегали. Знающим Москву хорошо известно, что Чистые раньше были Погаными, а еще там место с чертовщиной в двух шагах – Меншикова башня стоит. А на Патриарших прудах у нас что? Ну конечно, дьявольская булгаковская компания, но и много раньше там хватало веселых историй, не зря второй пруд зарыли. Про Яузу вообще молчу – река в самом центре, а на берегах черти что. Набережные пустые. Залезьте на холм напротив через реку от «Артплея» и полюбуйтесь местными красотами – заброшенные усадьбы, заросли, шприцы и бутылки. И это у святого вроде бы места: через дорогу монастырь.
А разгадка проста – в московской воде живет потустороннее: и в реках, и прудах, и в дожде, и даже в воде из-под крана. Я иногда гляжу на Москву-реку (хотя стараюсь не смотреть) и
Тут можно было бы развить теорию заговора, почему современные московские власти так усиленно тащат москвичей к воде. А еще можно вспомнить, как коммунисты хотели сделать Москву «портом пяти морей» и поразительное сходство ранней советской символики с древней ближневосточной, а также мавзолей-зиккурат, и мумию Ленина, и в какой он лежит позе… О-о-о, мумия Ленина. На Красную площадь я вообще ни ногой. Но об этом в другой раз.
* * *
– Ладно. Давайте еще раз проверим. Чтобы точно быть уверенными.
Николай Борисович Филатов вернулся к ней в комнату через несколько часов. В руках он держал что-то напоминающее по форме клетку для птицы, на которую была накинута черная ткань.
– Небольшой тест. Садитесь на стул.
Филатов поставил клетку на тумбочку, при соприкосновении с поверхностью оттуда что-то зашипело. Затем сел на койку, окинул взглядом Агафью.
– Готовы? Смотрите на клетку и говорите, что видите внутри.
– Готова.
Он резко сдернул черную ткань, и комнату заполнило мерзкое «ш-ш-ш».
Сначала Агафья подумала, что ей показалось. Но чем больше она вглядывалась в существо в клетке, тем больше было мыслей, что она теряет рассудок и начинала болеть голова.
Внутри клетки металось и шипело отвратительное создание. Вроде ощипанной курицы с редкими клочками серой шерсти на коже цвета протухших «ножек Буша». Из груди у «курицы» вылезал пучок склизких, похожих на червяков и постоянно шевелящихся щупалец. Небольшие крылья создания, тоже в основном лысые, венчало легкое неравномерное оперение. Бледная кожа едва покрывала бугрящийся наростами маленький череп со злобными алыми глазками и несоразмерным морде щелкающим клювом.
– Что?.. Что за?.. Что за херня? Вы тоже это видите? – она перевела взгляд на мужчину.
– И что вы видите?
Она описала.
– Прекрасно. Ну, теперь пути назад точно нет. Это стандартный тест. Так мы проверяем дар видения у неофитов. Зовем орликом. Мелкая московская нечисть, неразумная. Питается голубями, воробьями, белками, кошку может утащить. Ну что ж, поздравляю. Вы теперь сотрудник того, что простым смертным известно как ФГУП ЦНИТИ «Светоприборы». Добро пожаловать в институт. Да, когда видишь орлика первый раз, да и вообще нечисть, хочется сблевать, – он кивнул болотного цвета Игнатовой. – Не стесняйте себя.
Уже который раз за последние дни она помчалась к унитазу.
– Буэ-э-э-э-э-э.
Агафья вытерла рот и бессильно повалилась на пол, мучаясь от мигрени.
– Головка тоже будет болеть первое время. Перестройка мозга, надо теперь обрабатывать то, что раньше не видели. Слышали, наверное, что мы на десять процентов свой мозг только используем? Бред собачий, конечно, современные ученые опровергают. Но вот несколько новых, ранее не задействованных процентиков, – он постучал по виску указательным пальцем, – у вас добавилось. После встречи с обдерихой.
– ЦНИТИ «Светоприборы»? Это как у Стругацких, что ли? – выдавила со стоном Игнатова.
– Приятно иметь дело с начитанным человеком, – кивнул Филатов.
– Ненавижу Стругацких.
Николай Борисович с ухмылкой потянул за ткань на клетке. Ее стошнило второй раз.
* * *
– Сколько и какой нечисти проживает в Москве?
– По разным оценкам – до ста тысяч. Несколько сотен разновидностей городских и ставших горожанами деревенских (типа домовят). По составу – как локальная фауна, так и осевшие здесь после заключения Пакта гастролеры. Самый распространенный и многочисленный вид – орлик.
– Кто такие первородные?
– Нейтральные сверхъестественные силы, живущие по своим законам. Происхождение и цели неизвестны. На контакт не выходят. При силовом воздействии никак не реагируют, практически неуничтожимы. Хранители городов, известных культурных и природных объектов. Ряд исследователей считает, что первородные – физическое воплощение эгрегоров стран, мест и народов, их населяющих. Несколько из них живет и в Москве.
– Кем и когда заключен Пакт?
– Николаем Первым и министром бесовских дел с Черным Кремлем в тысяча восемьсот двадцать пятом году.
– Почему целых тринадцать лет после московского пожара?
– Сначала все держалось на тайных устных договоренностях. Когда части элиты стало известно о них, произошло восстание сторонников жесткой линии, известное, как «декабрьское». После его подавления Пакт был подписан официально.
– Где находится Черный Кремль?
– Неизвестно, это коллективный орган, высшее руководство МПД встречается с ними на одной из установленных площадок.
– На какие фракции подразделяют Черный Кремль?
– Нам точно известно, что существует движение западников и центристов, это самые крупные «башни Кремля». Центристы – хранители Пакта, часть из них даже стали проповедовать вегетарианство. В смысле гуманное отношение и запрет охоты на людей. Западники выступают за пересмотр положения Пакта о проживании в национальных границах и требуют свободы перемещения. Есть информация, что ряд существ проповедуют идею отмены второго правила о невмешательстве в человеческие политические и социальные процессы. Часть – со злым умыслом, часть – для взаимовыгодного сосуществования. В семидесятых также было популярно движение близких к западникам утопистов-конвергентов, призывавших открыть человечеству свое существование и объединить два мира.
– Что ж. Переэкзаменовку по истории и мироустройству ты сдал. Поздравляю, Дима. Практическая часть и выход в город у тебя будет с Мечниковым, повезло. Сказал, на «Флакон» тебя поведет.
* * *
На следующий день Агафья наконец-то перестала мучиться мигренью, блевать, с аппетитом съела завтрак, выпила кофе и выкурила сигарету из пачки, что принес ей Филатов. Он захватил и чистой уличной одежды. Борисович пообещал забрать ее через час. Заглянув в пакет, Игнатова ожидала увидеть некую форму, но это оказались просто новое белье и темные джинсы с рубашкой.
– Что с моим напарником? С Хакимовым? – спросила она вернувшегося мужчину.
Николай Борисович поджал губы и помотал с сожалением головой. Агафья знала, что так все и кончилось, но глаза защипало. Она молча достала еще одну сигарету, вытянула по самый фильтр, после чего наконец-то открыла дверь комнаты и по совместительству дверь в новую жизнь.
Они зашагали по пустынным в это время суток коридорам ФГУП ЦНИТИ «Светоприборы», как она позже узнала, одного из семи министерских объектов в Москве, маскировавшихся под разнообразные государственные образовательные учреждения, ЖКХшные объекты или околонаучные институты с непроизносимым названием. Были среди них и ГБОУ СПО «Пересвет», и ГКУ «Центр анализа ночной активности», и ЦФКиС «Паргелий».
Внутри «Светоприборы» действительно напоминали советский НИИ, получивший хороший евроремонт, но оставивший артефакты социалистического строительства вроде мозаик, прославляющих деятельность сотрудников МПД, внутренних перегородок из фибробетона и отреставрированного паркета елочкой.
Первым, кого увидела Агафья на своем новом месте работы, был абсолютно не вписывавшийся в местные пейзажи юноша с крашеными зелеными волосами и пирсингом в ухе. Он неловко протиснулся мимо них в широченном коридоре и как-то неуклюже одновременно помахал Игнатовой и той же рукой козырнул Филатову, быстро исчезнув за углом.
– Леша, наш сын полка, – пояснил Николай Борисович, – кстати, как и у тебя, дар открылся не сразу, а когда его чуть не сожрали.
– Как вообще это происходит? Как люди начинают видеть все это? Как вы набираете сотрудников?
– По-разному. Есть целые династии, там дар передается из поколения в поколение. Когда ребенок начинает говорить, становится понятно, что он видит больше, чем простые обыватели. Тогда его отдают в одно из наших образовательных учреждений и готовят с детства к службе в министерстве. Иногда мы знаем, что человек должен был перенять дар по наследству, но он дремлет. По запросу родителей мы можем устроить процедуру инициации – создать для него ситуацию смертельной опасности с участием РПО, разумных потусторонних объектов. Так никто не говорит, кстати, в нашем московском отделении их в шутку мертвичами называют.
– У меня как раз такая ситуация получилась?
Филатов кивнул.
– Моделируем обстоятельства, близкие к утрате жизни, у человека максимально обостряются все чувства, происходит выброс адреналина, вследствие этого иногда дар просыпается. Потом есть специальная рекрутская служба, она занимается поиском потенциальных кандидатов. Например, есть какой-то человек, убедительно в интернете утверждающий, что видит паранормальщину. Они к нему выезжают с клеткой с орликом.
Агафью передернуло от воспоминания о мерзкой птице.
– Изредка кого-то находим случайно. Как Лешу или тебя.
– Мертвичи – это как москвичи, только мертвые?
– Да, но тут филологическая шутка еще. Они не мертвые, а вот наши предки-славяне думали, что вся нечисть получается из мертвецов. Это из древности, от культа предков. Потом церковь их всех просто в демоны переписала. Московские мертвичи живее всех живых.
* * *
Каждый день в МПД преподносил новые сюрпризы.
Во-первых, она снова стала курсантом и открывала для себя профессию заново. Методы, казавшиеся очевидными в мире людей, тут нередко не работали или работали с точностью до наоборот, а всю базу знаний о жизни в иной, потусторонней, Москве, в отличие от многих будущих коллег, приходилось приобретать с нуля вместе с еще временами беспокоившими головными болями.
«Энциклопедию русской демонологии» ей не вернули, сказали, что информация там содержится дилетантская. Взамен этого выдали пачку новых и не очень новых книг, выносить которые за пределы «Светоприборов» строжайше запрещалось. На корешках некоторых томов значилось: «ЛенСпецПечать», иных – «РосСпецИздат», самые старые и новые материалы и пособия указания издательства и вовсе не имели.
На город и происходящие в нем события тоже пришлось взглянуть по-новому: за каждым громким открытием или фестивалем, за каждым резонансным преступлением или ЧП, теперь ей виделась тайная работа отдела сокрытия или активность мертвичей. Каждую новость хотелось изучить под лупой, разобрать на составные, разнюхать, расковырять ногтями и найти-таки второе дно. Самое ужасное, что время от времени ее подозрения подтверждались, и она старалась не думать о том, сколько же ей, должно быть, врали о происходящем в столице и стране до дела с «Сандунами».
С ними тоже стало ясней: объяснили ей, и как завелась в банях нечисть. Обучение Игнатовой проходило не только в кабинетах, но, как и в реальной жизни, в курилке во дворе «Светоприборов».
– Понимаешь, иногда мертвичей можно как бы призвать. Вот твой шиш не просто так там завелся.
– Мой кто?
– Шиш. Рижный байник. Банник, короче, которого ты видела, добрый русский народ ему много имен придумал. Когда обычные люди начинают слишком интересоваться потусторонним, думают о нем, говорят о нем, кино страшное смотрят, музыку слушают, книги читают, они его привлекают. Никогда не было, что ужастик посмотришь, а потом дома одной немного стремно?
– Я особо такое не смотрела… Мне работы хватало.
– Неважно, короче, магии тут никакой нет, мертвичи просто чувствуют, что их поминают, ловят нотки страха. Вот и твой Водолазов обчитался про него, а писатели – порода тонкая, стал о нем думать все время, визуализировать, чтобы лучше описать в книжке своей. Еще и в бане вел себя неподобающе. Ну и доигрался. А так тебе не повезло, конечно, лучше б банник тебя потрогал.
– Не поняла?
– Агафья, ты с таким именем расстраиваешь. Традиции своей страны надо знать. Баня ж главным местом для гаданий была. Бабы, когда на жениха гадали, задирали юбки, – рассказчик развернулся к ней задом и наклонился, изображая, что поднимает подол, под хохот собравшихся подымить коллег. – И поворачивались к дверям. Лохматая рука полапает – богатый муж будет, лысая – бедный, мокрая – бухарик достанется. Поняла? Лохматый бы потрогал, мужа богатого привел, ха-ха-ха.
Немало времени провела она и с Василием, спецом, отвечавшим за физподготовку и боевые навыки новобранцев. Вася был дылдой за два метра ростом, подвижным, практически гуттаперчевым, умел беззвучно передвигаться, но при этом обладал непонятно откуда взявшимся брюшком, которое странно смотрелось на худом и высоком теле. За такую конституцию в МПД ему дали прозвище Питон. Сам Василий о погоняле знал и, кажется, гордился им.
– Приветствую тебя в нашем Хогвартсе, подруга! – так встретил ее Питон при первом занятии, приступая к азам. – Правила в целом простые. Если ты мертвича видишь и он осязаем – ведет себя в целом в рамках законов физики, взаимодействуя с миром, пусть даже и устраивает спецэффекты типа огня из пасти или бега по стенам, то и завалить его ты можешь обычным человеческим оружием. Табуреткой бей, руками души, взрывай, ножом коли, из пистолета стреляй, даже электрошоком некоторых брали, было дело. В общем, тут все, что душе твоей угодно. Понятно, что у них там у всех индивидуальные особенности есть, у кого шкура толстая, кто-то воды или кислоты не боится. Табельное мы тебе выдадим, усиленное нашими яйцеголовыми холодное и огнестрельное оружие у нас положено всем оперативникам. Пули со всякими металлами забавными. И значок не забывай. Значок для них посильнее оружия будет, если ты за них взялась, значит, было нарушение Пакта и свои же могут слить. Сопротивляться будут только самые радикалы.
– Хорошо. Вот попала я в замес, чем в бою защищаться?
– Да как в комитете защищалась. Идешь на серьезное дело – надень бронежилет. Крест иногда помогает, даже неверующим, можно носить.
– Так, ну а что-то посерьезней есть? Мы же тут с потусторонним боремся?
– Посерьезней? Думала, тебе магическую броню, что ли, дадут и ботинки +15 к ловкости? Не положено. Нет, кое-какие игрушки есть у спецназа экспериментальные. Балуются там изучением колдовских книг, артефактами, исследуют народное творчество, гадалок всяких привлекают… Только работает это, как бог на душу положит. А иногда и во вред, если не так использовать. Забудь, короче.
– А с бесплотными как тогда?
– А до бесплотных, подруга, надеюсь, дело не скоро у тебя дойдет. Благо их сильно-сильно меньше. И, как правило, они печальны, безвредны и безмолвны. Максимум попугать могут.
– Призраки только пугают? Типа там вернувшихся отомстить с того света нет?
– Такого не бывает. Во всяком случае, науке неизвестно. Мы долго изучали, реальных подтверждений существования «восставших из зада» не зафиксировано.
– Но спиритизм…
– Все шарлатанство. Никаких призраков людей не бывает. И Иван Грозный с Берией по Кремлю не ходят. Товарищ Берия вышел из доверия. Но вот если на реальный злой дух нарвешься, то два правила для новичка типа тебя: не снимай крест и чуть что вызывай спецназ Центрального аппарата. Рядовые сотрудники, по статистике, такие поединки редко переживают. Тут нужно специальное обучение, тебе рано, наберись опыта. А теперь давай посмотрим, что ты умеешь, пойдем-ка в тир.
* * *
В один из последних дней лета Филатов забрал ее с занятий по физподготовке. Сказал, что собирается прокатиться с ветерком. Наскоро переодевшись, Агафья запрыгнула в черный джип босса с молчаливыми охранником и водителем на передних сиденьях.
– Хочу, чтобы ты поняла, с чем мы имеем дело и насколько все серьезно, – произнес загадочно Борисович и замолчал.
Машина двигалась на восток по шоссе Энтузиастов, Игнатова рассматривала хитросплетения дорожных развязок, промзоны, торговые центры, трамвайные пути, еще развязки, пробки и сорокаэтажные человейники. Самый неизведанный и противный для нее район города.
Сразу за МКАДом Филатов прервал молчание и извлек из ящичка в подлокотнике черную светонепроницаемую маску.
– Надень, пожалуйста. Большинству сотрудников не положено знать, где находится место, куда мы едем.
Игнатова пожала плечами и подчинилась.
– Первое правило Пакта? – спросил из темноты Филатов.
– Отказ от охоты на людей в обмен на преференции. Невмешательство…
– Достаточно. Хорошо. Скоро ты увидишь преференции.
Еще минут десять езды в тишине, потом прогулка в темноте под руку с охранником. Маску сняли с нее лишь в комнате, напоминающей помещение для наблюдения за допросами. За односторонним стеклом находилось абсолютно пустое затемненное помещение. Так ей показалось. Потом глаза привыкли к скудному освещению, и она
Минут через пять стена в комнате открылась: в помещение вошли два вооруженных конвоира и ввели сгорбившегося человека в наручниках и с мешком на голове. Один из конвоиров снял мешок, после чего охрана удалилась. Когда стена захлопнулась, наручники автоматически расстегнулись и свалились с изумленного арестанта.
Филатов кивком указал на человека.
– Преференции включают корм для особо опасных видов, как ты помнишь.
До Агафьи начало доходить.
– Подождите, что вы хотите сказать? Корм – это люди, что ли?
– Иногда, чтобы город спал спокойно и в безопасности, надо принести в жертву одну паршивую овцу. Товарищ на потолке честно подписался на исполнение Пакта. Один раз пожрет, и на пять лет хватит. За последние восемьдесят лет, кажется, не нарушал.
– Стойте, что? Это же живой человек! Как вы его без суда?
– А суд был. Он и так не жилец. Виктор Чуплинский, осужден на пожизненное. Двенадцать лет в «Вологодском пятаке». Маньяк из Нижегородской области, предпочитал женщин. По его собственным рассказам, жертв должно было быть сорок четыре, на вопрос, откуда такая цифра, загадочно улыбался. Дошел до тридцати, взяли с поличным. Рассказать, что делал с жертвами?
– Спасибо, избавьте. Восемьдесят лет!? Значит, вы только этому скормили шестнадцать человек? И сколько таких у вас?
Филатов проигнорировал.
– Ты лучше посмотри, сколько в стране без следа пропадает каждый год. Это же не мы с улицы хватаем…
Чуплинский стал растирать затекшие от наручников запястья, опасливо оглядывая комнату. Тварь на потолке он не замечал, она медленно поползла из угла помещения в сторону жертвы.
– Пойми, А… Игнатова, в общем. Наш мирок совсем хрупкий. Ты могла об этом задуматься, еще работая в комитете. Сталкиваясь с судами, чиновниками, преступниками. Иногда там кажется… что все работает по инерции, на тех, кто молча тянет свою лямку. Дай маленький толчок – и вся система посыплется. Было такое?
Она кивнула. Маньяк начал искать дверь, ощупывая стены. Крикнул и спросил, есть ли кто. В его движениях появились нотки напряженности, страха, он не понимал, что происходит.
– Работая в МПД, осознаешь, что все еще страшнее. Есть чертова прорва чудовищ, для которых мы, люди, – просто корм. Министерство – тончайшая прослойка между двумя мирами, мы вечно ведем неравный бой, мы вечно в меньшинстве. Мы до сих пор ни хрена о них не знаем. Еле поддерживаем подобие порядка в огромной стране. И такими методами тоже. У нас сраный договорняк, заключенный предками, с невнятным и нестабильным образованием, которым является Черный Кремль, он ведь даже не всех тварей контролирует. Двести с лишним лет мы живем с ними в подобии мира, но дай толчок…
Тварь была уже над головой у Чуплинского. Она дьявольски засмеялась, а будущий корм в панике завертел головой, ища источник шума.
– Всей этой Москвы с ее лоском… всей страны… ничего не будет. Сожрут.
Монстр спрыгнул с потолка за спиной у маньяка. Одно молниеносное движение – и красная когтистая лапа вышла из груди человека с зажатым в когтях сердцем. Другая лапа подтянула тело к себе и начала рвать мясо.
– Поэтому иногда мы проявляем жестокость.
Агафья смотрела на ужасную сцену и не могла оторваться. Где-то в глубине души ей даже нравилось происходящее, отчего становилось еще страшней. Филатов тоже не сводил взгляд с творящегося за стеклом.
– Подумай о том, насколько все серьезно и какой ценой достигается. Ты не в сказке. И еще. С этого дня твое обучение закончено, завтра будет своего рода «выход в свет». Остаток дня сегодня будет свободным, проветрись.
Монстр открутил трупу голову и принялся пить медленно вытекающую из нее свежую кровь, как из кубка, подставив под алые струи высунутый язык.
* * *
На следующий день ей устроили проверку: первое задание, когда она должна была выйти в город под надзором старших, столкнуться с потусторонней Москвой и решить не связанное с угрозой жизни людей дело. У Белорусского вокзала один из сотрудников МПД недавно видел правонарушение, но торопился по делам важного расследования и не успел вмешаться.
Она приехала на кольцевую «Белорусскую» во второй половине дня: люди двигались траекториями десятков направлений, сталкиваясь и сбивая друг друга с ног, звенел катающийся по кругу трамвай, мусорные урны были переполнены пакетами из соседнего фастфуда, а машины уже начинали собираться в пробки. На карнизе «античного» вестибюля сидел гадкий орлик и взирал на броуновское движение привокзальной площади.
– А бадюлю можно считать гастролером? – спросила Агафья с утра у Питона. – Она опасная?
– Ну у нас же с Белоруссией Союзное государство. Вроде как и наш гражданин, и нет, неопасная, – отвечал Питон с каменным лицом, и Агафья не поняла, шутит он или нет.
Вокзалы никогда не были самыми приятными местами столицы, но вокруг Белорусского в последние месяцы творилось что-то невообразимое, не наблюдаемое здесь с девяностых. По специфичности публики место теперь обходило площадь трех вокзалов.
Бомжи и алкоголики лежали тут штабелями на каждом углу, воняли, мусорили, блевали и матерились на прохожих. Многократно выросло число бродяг, побирушек и карманников. Такое соседство, само собой, не нравилось обитателям элитных офисов, торговых центров и апартаментов, выросших вокруг площади. Проблему обсуждали в газетах, соцсетях, проводили облавы, по слухам, в какой-то момент власти и вовсе собрали всех бомжей и вывезли за сто первый километр. Но… Буквально в течение нескольких дней их места занимали уже новые маргинальные элементы.
Всплеск такой контркультурной активности власти, да и сотрудники МПД, сначала связывали с закрытием по суду нескольких ночлежек, шелтеров и реабилитационных центров по соседству с вокзалом. Их здания снесли под строительство очередного стеклобетонного бизнес-центра, но, казалось, что количество бездомных, появившихся теперь здесь, было в несколько раз больше того, что вмещали все ликвидированные заведения. Все встало на места, когда один из министерских увидел бадюлю.
Получив задание, Агафья матерясь поехала домой и стала рыться в поисках старой одежды. Дома, кроме подходящих раздолбанных кроссовок, ничего не обнаружилось, так что она отправилась в дешевый секонд-хенд (в ее районе таких не было, пришлось ехать на такси) и попыталась там приобрести наиболее непривлекательный лук, одевшись в видавшие виды вещи старомодного фасона. С маникюром тоже что-то надо было делать, она подобрала потертые кожаные перчатки с закрытыми пальцами и напялила их, что придало ее образу еще большей фриковатости. Продолжая маскироваться, она изваляла штаны в песке на собачьей площадке, порвала их в нескольких местах и испачкала травой с газона. Майку облила пивом и проделала ножиком дырку на спине. Волосы спрятала под черной сальной кепкой. В общем, как могла постаралась себе создать образ опускающегося маргинала, но пока еще обеспеченного жильем.
Когда она выходила из вестибюля, то заметила корчившегося от смеха Питона, отправленного за ней присматривать. Она показала ему средний палец и подумала, что это движение теперь очень органично сочеталось с ее нынешним внешним видом. Среди всех толп маргиналов она была здесь как своя, какой-то развалившийся под аркой входа алкаш даже махнул приветливо рукой, мол, присоединяйся.
Ну что, теперь надо было ловить бадюлю на живца. Она надела еще одну покупку, паленые «брендовые» солнечные очки, чтобы не попасться на том, что
Агафья пошаталась по площади, зашла в «Сабвей» на вокзале и проверила подносы с недоеденной едой, поймав презрительные взгляды охранников, а также, превозмогая тошноту, даже залезла в одну из мусорных урн и извлекла оттуда бутылку. Пить не стала, но поносила с собой для верности образа. Наверное, получаса праздношатания было достаточно, чтобы стать замеченной. Она опустилась на брусчатку у стены вокзала и принялась ждать.
– Вижу, проблемы у тебя дома. Неприкаянная ты. Это потому, что людей рядом добрых нет.
Агафья вздрогнула и обернулась. Ожидание было долгим, уже начало темнеть, и она пропустила, как рядом с ней на брусчатку присела практически голая баба с зеленоватой кожей и огромной грудью. Агафья стала разглядывать ее через солнечные очки, пряча за стеклами взгляд. Из одежды на бабе была лишь какая-то грязная тряпка вокруг бедер. Лицо некрасивое: глаза на выкате, нос картошкой, мясистые губы и свалявшиеся каштановые волосы.
Бадюля. Или бадзюля, как говорили белорусы, эта транскрипция стояла в энциклопедии в скобочках. Существо с западных границ Российской империи, склонявшее людей к бродяжничеству. Бадюля обычно ошивалась на пересечении дорог, так что место около вокзала было подходящее. Белорусский фольклор хорошо описал повадки гостьи: ближе к зиме она находила несчастных, к кому можно было прицепиться, увязывалась за ними домой, а дальше человек окончательно опускался, терял все нажитое и шел по миру.
– Друзья тебе добрые нужны, говорю. Пойдем к тебе, посидим потолкуем.
Агафья прочистила горло и набралась смелости. Оглядела площадь. Где Питон, он же приглядывать был должен? Агафья сняла очки и сунула руку под майку за припрятанным пистолетом.
– Так, дорогая, концерт окончен. МПД. Либо садись на ближайший поезд до Минска, либо будем тебя задерживать. Про вмешательство в социальные процессы слышала? Нарушение Пакта.
Глаза у бадюли совсем вылупились.
– Что молчишь? – осмелела Агафья. – На вокзал сама пойдешь?
Нечисть вскочила и с неожиданной прытью побежала от Игнатовой. От немаленькой бабы с огромным бюстом она не ожидала такой скорости. Черт, черт, Питона не было видно. Агафья откинула очки, вскочила и побежала за ней.
Бадюля неслась куда-то в сторону дворов между Пресненским Валом и Большой Грузинской, распихивая прохожих. Игнатова не отставала и тоже расталкивала людей с чемоданами, одновременно думая, что нужно предпринимать в таких случаях и можно ли использовать табельное. Должно быть, со стороны обычным людям казалось, что это гонятся друг за другом две что-то не поделившие алкоголички.
Бадюля достигла дороги и побежала на красный, уворачиваясь от машин, Игнатова, чуть не попав под колеса и выслушав возмущенные крики и сигналы водителей, – за ней. Дистанцию сократить не получалось. Спустя пару минут погони они уже петляли по зеленым дворам и переулкам между многочисленных элитных, в силу местонахождения, хрущевок. Дыхание начинало сбиваться, стало жарко, она стянула ненужные перчатки, выкинула кепку. Еще через пару сотен метров зигзагов надоело. Агафья вытащила пистолет.
– Стоять! Стоять, стрелять буду, – крикнула она.
Бадюля только прибавила скорости, Игнатова чертыхнулась, она не планировала стрелять на улице. Внезапно у очередного дома бадюля юркнула в открытый подъезд, Игнатова влетела туда за ней. Лифта не было, откуда-то сверху на лестнице раздавалось шлепанье лап по ступенькам, Агафья рванула следом, перепрыгивая по три за раз.
Она услышала, как хлопает дверь. Этажом выше. Справа. Преодолела пролет в несколько прыжков.
К счастью, дверь справа здесь была только одна. Она с разбегу ударила в нее ногой, повезло, что замок еще открыт, и вломилась в прихожую, остолбенев от представшего перед ней зрелища.
Прямо из прихожей вид открывался на гостиную. Двери в нее были распахнуты, а внутри происходило похабное застолье. За большим столом сидели несколько десятков пьянчужек, поглощавших дешевую водку, пиво и коньяк. Закуски на столе практически не было, все находились в изрядном подпитии. Между людей, на плечах у людей, на столе и под столом расселись небольшие черти, метр ростом, с редкой шерстью и поросячьими хвостами. Они подливали ничего не замечающим пьяницам в стаканы и нашептывали что-то на ухо. Под столом бегали совсем мелкие чертята размером с кошку, фиолетового цвета, со свиными рыльцами и шаловливыми взглядами. Они стаскивали с людей носки, щекотали им пятки и играли со стянутыми и у кого-то часами.
Когда Агафья влетела в квартиру, шум и гам стих, и десятки людских и нечеловеческих глаз уставились на нее. Игнатова заметила и прячущуюся за спинами у людей бадюлю. А еще – и это она заметила уже в конце – прямо перед ней на полу сидела женщина-лягушка. С жабьей мордой с растянутыми губами, в лягушачьей позе с широко расставленными согнутыми в коленях ногами и ладонями, упершимися в пол. Ее груди были тоже огромные, покрытые многочисленными наростами металлического оттенка. Игнатова не успела никак отреагировать, когда «лягушка» высоко подпрыгнула и ударила ее по голове тяжеленными сиськами.
Сначала была темнота, а потом в голове звенело. Кажется, кто-то кричал, выл, дрался и стрелял. Кого-то уводили в наручниках, кого-то увозили на носилках. Кто-то потрогал ее за плечо. Она приоткрыла один глаз и поморщилась от света, на корточках около нее сидел Питон.
– Жива?
– Что все это было вообще? Черти, баба с железными сиськами…
– Ты, конечно, дура, Игнатова, что за ней побежала без меня. Тебя кто просил?
– А ты где был?
– На пять минут за сигаретами отошел. Вернулся, смотрю, ты уже на горизонте убегаешь и сразу же потерял тебя из вида. Еле отыскали.
– Так что тут было?
– Ты молодец, что. Первый выход в город и накрыла такой притон. Без тебя мы бы его не отыскали. Черти, которых ты видела, это опивни и шешки. Одни людей спаивают, другие просто хулиганят. Тоже из Белоруссии.
– Бадюлю-то поймали?
– Сбежала. Они пугливые, всегда убегают. Я рассчитывал, что ты ее со мной ловить будешь или уговоришь на поезд сесть. Но ничего, ничего… Главное, ты жива осталась. А у вокзала теперь поменьше маргиналов станет.
– А кто мне по голове дал?
– Цыцоха. Своего рода болотная русалка. Набрасывается на путников в топях, оглушает и душит их своими железными сиськами. Вот ее я тут, в центре, вообще не ожидал увидеть.
– Тоже белорусская?
– Цыцоха. От белорусского слова «цыцки». Металлические цыцки.
– Я сколько жила, никогда не думала, что в такое блядство попаду. И чья эта квартира? Почему они все здесь поселились?
– Записана на некого Мицкевича. А почему здесь этот притон, теперь будут выяснять компетентные люди. С посвящением тебя. Мазл тов.
* * *
Николай Борисович позвонил ей на следующий день и попросил зайти.
Еще не до конца пришедшая в себя после поездки на кормление и избиения металлической грудью Агафья поскреблась в дверь кабинета. Она обнаружила в комнате с начальником парня лет тридцати, блондина с первой сединой и карими глазами.
– А я как раз закончил заниматься твоим переводом из Следственного комитета. Даже имя не придется менять, по легенде, ты теперь в спецслужбах. И знакомься, Дмитрий Барченко, твой напарник и тоже новичок. Хотя инициирован был сильно раньше. У меня есть для вас первое дело.
Глава IV. Лосиноостровское дело
Странность третья: оставленная обувь
Сухая статистика от специалистов поисковых отрядов и МВД: в России ежегодно пропадают около ста восьмидесяти тысяч человек, из них порядка двадцати тысяч так никогда и не находят. Это небольшой провинциальный город (еще столько же, кстати, в том числе благодаря потусторонним тварям, гибнет на дорогах). В одной только Москве в день пропадает пять-шесть детей. Среди причин исчезновений – убийства, рабство, сексуальное насилие и старческая деменция, а вот «разбор на органы» специалисты считают городской легендой. Хотя с последним я бы поспорил. Статистика явно не учитывает нечисть и отрицательные пространства Москвы.
С нечистью, в общем-то, все понятно. Ее действия можно как раз записать в вышеуказанные категории: убийства заскучавших от жизни среди людей оборотней, рабство в подвалах заброшек (замечали, сколько их в центре? Думаете, они пустые?), сексуальное рабство у суккубочек, уверен, что и на органы какие-нибудь твари похищенных тоже разбирают, заменяя свои прохудившиеся после сотен лет жизни сердца, глаза и почки. Новая кожа для сморщенных старух, кровяные ванны, уверен, все идет в дело.
А вот с отрицательными пространствами, как я их называю, совсем стремно (на самом деле это калька с английского negative space, выражение мне кажется подходящим). Замечали в Москве одинокие пары обуви? Чаще всего это кроссовки, но нередко попадаются и мужские туфли, и женские сапоги, и детские ботиночки. Я не о тех случаях, когда связанные за шнурки кеды висят на проводах – это подростки развлекаются. Я о тех жутких картинах, которые навевают страх даже средь белого дня.
Идешь по парку – и аккуратно так пара обуви стоит посреди лужайки. А владельца нигде нет. А ботинки почти новые. Или у парапета набережной происходит встреча. Или на обочине дороги, стоя в пробке, замечаешь их. На газоне у тротуара. На пешеходной дорожке в лесу. Под окном расселяемой хрущевки. И всегда стоят аккуратно, параллельно друг другу, почти новые и нередко чистые. Начинается это по весне. Самое жуткое, что я видел, было у Филевского парка – в начале прошлого апреля на парапете ограды стояла пара розовых детских сапожек, совсем крошечных. Ни ребенка, ни родителей видно не было. В правый сапог еще была какая-то бумажка свернутая засунута, я сначала хотел прочитать, но потом решил, что меньше знаешь – крепче спишь, а я и так слишком много
Так вот, об отрицательном (негативном) пространстве. Бывают такие места в Москве, откуда словно бы откачана вся жизнь, весь воздух. Они непостоянные, мигрируют. Я их замечаю по подергиванию воздуха, приглушенным звукам и блеклым краскам. Это нечто вроде облака, висящего над землей на небольшой высоте. Иногда они мигрируют буквально за пару дней. А когда-то приходят на одно место и остаются там годами, и жизнь оттуда уходит. Самый известный пример – это недостроенная гостиница на Тверской напротив мэрии, уж который год там висит облако. И стройка мертва, и ничего не происходит. А мэрия рассказывает, что меняется инвестор. И главное, что надо знать: в таких пространствах пропадают люди.
Один случай я видел собственными глазами. Прогуливавшийся опрятный старичок остановился у стены дома прикурить. Он достал трубку, развернулся лицом к улице и начал рассматривать прохожих. Спустя несколько секунд что-то словно вытащило его из этого мира, он исчез в мгновение ока, словно никогда и не существовал. Развеялся, растаял, аннигилировался вместе с трубкой, клетчатой кепкой и твидовым пиджаком. И только на земле осталась пара наполированных дорогих английских туфель, которых не коснулось облако. Спешащие, вечно бегущие и, как всегда, ничего не замечающие москвичи и в этот раз ничего не заметили. Как-то раз мой приезжий знакомый сказал, что москвичи вообще не смотрят по сторонам, можно в метро на эскалаторе повесить огромный плакат с голой мужской жопой, и все проедут мимо, не заметив, листая соцсети или смотря сквозь других пассажиров. Частично он прав, вот и тогда никто ничего не заметил. Ну а я поспешил ретироваться, молясь, чтобы и я не исчез непонятно куда.
Даже и не знаю, какой совет дать тем, кто не видит негативные пространства, как я. Наверное, такой: заметили на улице аккуратно оставленную пару обуви без владельца – сваливайте побыстрей.
* * *
– В темноте там не катайся, – крикнула мать в захлопывающуюся дверь. – И на звонки отвечай!
Макс закатил глаза. Ну сколько можно, он уже не ребенок. Держа велик одной рукой за раму, а второй за рулевую колонку, он потащил его с третьего этажа на первый, стараясь не снести на поворотах устроившиеся на межэтажных площадках горшки с зеленью, детские санки, самокаты, покрышки и кучу другого барахла, что не влезало в квартиры соседей. Лифта в их хрущевке не было, поговаривали, что к ним скоро придет реновация.
Проехать пару дворов, пересечь узкую двухполосную улицу – и начнется огромный оазис, захватывавший кусок Москвы, переливавшийся зеленой волной за МКАД и подступавший к границам Мытищ, Королева и Балашихи. Национальный парк «Лосиный Остров», место, где охотился на медведей Иван Грозный и бодался с правительством за стройку Четвертого транспортного кольца Юрий Лужков. Макс любил родной район и изучил его историю досконально.
Он объехал заходившую в парк странно одетую группу людей: девушки вырядились в сарафаны, на головах у них были венки, в волосы вплетены цветные ленты. Мужчины же были одеты в холщовые рубахи, имели густые бороды и отращенные по плечи волосы. В руках у некоторых были посохи из грубо обработанного дерева. Хиппи какие-то.
Преодолел начальный участок пути, оставив за собой окруженную лесом траншею с заброшенной узкоколейкой, рельсы которой почти полностью затапливало по весне. Дальше брало исток прямое велошоссе, простирающееся практически до МКАДа. Он всегда обещал матери, что не будет ездить за МКАД, только в пределах Москвы. И последний год всегда это обещание нарушал.
Именно за кольцевой, в Подмосковье, располагались самые интересные местечки «Лосиного Острова». Например, яузский водно-болотный комплекс с краснокнижными растениями и птицами, откуда начиналась вторая по известности и величине река Москвы. Только в пределах города ее пересекали пятнадцать мостов: автодорожные, метро- и железнодорожные. Или первый московский водопровод в районе Мытищ, ансамбль краснокирпичных зданий екатерининских времен, больше походящий на путевой дворец, чем на промышленные постройки. Еще на территории парка располагались музеи, лосиная биостанция, дендрарий. Одним словом, сегодня он снова собирался нарушить обещание и кое-где покататься по бездорожью. До сих пор велосипед его не подводил.
«Фотографирую закат, будто пару лет назад, – пела окружающим кинутая в рюкзак колонка. – Без тебя, без тебя…» С расставания прошло уже несколько месяцев, и он почти его пережил. Песня неприятно напомнила о болезненных эмоциях, он потянулся в карман и переключил трек с телефона.
Вот, это повеселее. Качает.
Макс неторопливо крутил педали, разглядывая участников активного велодвижения. Слева его обгоняли спортсмены в обтягивающих синтетических костюмах, желтых очках и заостренных шлемах, делавших их головы похожими на рыб. Где-то вдалеке тащился папочка на трехколесном грузовом велосипеде, сзади располагалась коляска с двумя детьми. Временами встречались несущиеся по встречке надоедливые самокатчики, летящие на скорости километров в шестьдесят. Фланировали парочки на модных городских лоурайдерах, явно не местные. Не держась руками за руль, уверенно катил, снимая видео, какой-то велоблогер.
Стоял теплый летний день, но, как часто водится, здесь было ветрено, а по дороге иногда донимали комары. На протяжении пяти километров ландшафт менялся: хвойные деревья давали дорогу лиственным, а лес открывался прогалинами или прорубленными просеками с опорами ЛЭП. На полпути Макс сделал остановку – посидел под солнышком на спиленных трухлявых деревьях, съел яблоко, глотнул газировки. Еще немного – и будет долгожданный надземный переход через кольцо. А за ним – приключения.
Колонка неподходяще пиликнула и разрядилась посреди песни в самом начале маршрута. Блин. Он порылся в рюкзаке, но обнаружил, что и пауэр банк тоже оставил дома. Что ж, сегодня поедет в тишине.
Запись трансляции телеканала «Подмосковье 360» от 27 августа
Это Олеся Торшина, и с вами передача «Криминальное Подмосковье». Сегодня в выпуске.
Общая беда. «Лосиный Остров» в панике. Столица и область продолжают расследовать череду пропаж людей и атак на скот в национальном парке.
Последний звонок. В Подольске задержаны мошенники, выдававшие себя за службу безопасности «Сбербанка». Аферистам светит до десяти лет без телефона.
И после смерти нет покоя. Массовая драка мигрантов на Истринском кладбище, новый передел рынка ритуальных услуг.
Растительное вместо моторного и детали от списанных «Жигулей». Как химичат в элитных автосервисах области – в нашем специальном расследовании.
«Криминальное Подмосковье». Смотрите после рекламы.
…
Закрытый национальный парк, пропавшие подростки, растерзанные домашние животные, скот, атака на лосиную биостанцию. Что за напасть пришла в Москву и область и сделала их соратниками по несчастью?
«Лосиный Остров», огромный зеленый оазис на северо-востоке столицы, севере Балашихи и юге Мытищ. Место с самой нетронутой природой в городе и любимая локация для прогулок десятков тысяч людей. А теперь еще и зона отчуждения.
Эти импровизированные блокпосты установлены в Москве на основных входах и въездах в национальный парк после серии пропаж людей и атак на домашних животных. Однако всю территорию «Лосиного Острова» огородить невозможно – это почти сто тридцать квадратных километров. Так что, вот я отошла на триста метров от блокпоста, где меня не видно, пара шагов – и я уже на территории леса.
За МКАДом, в Московской области, где некоторые поселки и СНТ стоят на границе «Лосиного Острова» и прямо-таки сливаются с национальным парком, даже такие блокпосты невозможны и бесполезны. Жители прячут домашний скот, не выпускают из дома котов и собак, закрывают ставни на окнах, укрепляют заборы. В последние пару недель вырос спрос на приобретение охотничьего оружия.
Алла Дмитриевна – местная, всю жизнь она прожила в старом деревянном доме в СНТ «Ручейки». Ей уже семьдесят лет, и она не припомнит таких беспокойных времен в этом тихом уголке:
– Встала утром, взяла ведро, пошла доить. Глядь, а Маруська, корова моя, на земле лежит. Из хлева высунулась и лежит. Я сначала думала – заболела. Зову ее: «Марусь, что с тобой?» А потом смотрю, глаза у нее какие-то стеклянные. Подошла, заглянула в хлев. А там… Господи, помилуй!
– Судя по следам и характерам ран у скота, скорее всего, мы имеем дело с волком-людоедом, инфицированным бешенством. Крупным зверем. Обычно в природе волки сторонятся людей, – объясняет Владимир, сотрудник Московского зоопарка, прочесывающий территорию с охотниками и сотрудниками парка. – Возможно, он прибыл сюда с востока Московской области или даже из более далеких краев, из Владимирской области. Хотя остается загадкой, зачем он проделал такой сложный путь. Последнее задокументированное наблюдение волков случалось здесь еще в пятидесятых.
Некоторые придерживаются других версий о природе нападающего. Местный житель Михаил утверждает, что дело не в волках.
– Тут место мистическое. Тут тысячу лет назад еще славянские капища были. Тут единственное место около столицы, где могут водиться криптиды. Тут в прошлом году проходил слет криптозоологов, очень интересно, между прочим. Я уж не говорю про огни, что многие тут видели над болотами.
Впрочем, кто именно стоит за нападениями и убийствами не особенно волнует местных жителей. Они просто хотят, чтобы кошмар закончился, а пропавшие родные нашлись.
– Верните мне моего сына! Прошу вас, пригодится любая информация от тех, кто его видел. Уехал на спортивном зеленом велосипеде, светлые штаны, синее поло, красный рюкзак.
Это мама пропавшего Максима Кулагина. Если вы узнали человека с фото, пожалуйста, свяжитесь с нами по указанному телефону.
* * *
Я встретился с Агафьей около ГКБ им. Иноземцева в Сокольниках примерно в десять утра. Рандеву предшествовал ряд встреч.
Со своей соседкой, Марьей Петровной. Бабушке за восемьдесят, до пенсии – математик, на пенсии немного начала ехать крыша. Четко следит за происходящим на этаже, выступает в чате дома в Ватсапе с общественными инициативами, а еще читает что ей подсовывает «Яндекс» и делится со мной свежевычитанными конспирологическими теориями и мыслями о потустороннем. Спуску в доме никому не дает, но меня считает хорошим мальчиком – я ей как-то модем перезагрузил. Вот и сегодня, услышав звук ключей, она выскочила, как черт из табакерки, и сразу фраппировала:
– Димка, а ты в домовых веришь?
– С чего такой вопрос, Марья Петровна?
– У меня, знаешь, на кухне иногда постукивать кто-то начал. По ночам бывает: тук-тук-тук. Я в интернете прочитала, что это домовой может быть. Говорит, что помирать пора. Надо, как он постучит, спросить: «К добру или к худу?»
Постукивал по ночам, скорее всего, ее древний холодильник, давно не видавший обслуживания. Или наш сосед сверху, купивший драм-машину, подзадолбал этот домовой, пойду разбираться с ним.
– И что он должен ответить?
– Если помирать, то «к худу». А так промолчит.
– И вы спрашивали?
– Да, Дима… молчит. Но все равно… что ему нужно?
– Ему скучно, возможно. Или жрать просит. Вы в миску молока налейте, в угол на кухне поставьте, помогает, говорят.
– Какого молока? Зачем?
– Их задабривать нужно. Но только свежего, непастеризованного… Домовым кальций необходим. Все, простите, побегу, работа ждет.
Домовые в Москве, конечно же, были. В достатке. Вспомнить хотя бы хрестоматийную историю с домами, которые при Сталине двигали на Тверской. Сорванные с насиженных мест рассерженные домовые несколько лет творили чертовщину, не давая жить обитателям переехавших и построенных на их месте зданий.
Поездка на метро была непродолжительной, однако немного вывела меня из равновесия – слишком много нечисти пришлось
Игнатова уже крутила неизменную сигарету, поджидая меня около входа в здание, коряво облепленное бежевым сайдингом и кондиционерами. Оделась она опять во все черное, как и вчера, в день нашего знакомства, – кожаные джинсы, майку и джинсовку.
Я помахал рукой, подошел к кивнувшей Агафье и встал слева, чтобы на меня не шел дым. Ее курение меня подбешивало сначала. Как и то, что меня поставили в одну команду с совсем зеленым новичком. Я думал, буду набираться знаний у опытного коллеги.
– Изучила материалы, которые скинул? Зацепился глаз за что-то?
– Очень тонкая ниточка, конечно. Даже если в «Лосином Острове» мы имеем дело с настоящим вервольфом, где доказательства, что наш пациент говорит правду? Что мы из него вытащим? Я пошерстила папки – у мужика одиннадцать штрафов за употребление на публике. Он мог тупо напиться до белочки и нарваться на стаю собак.
– Стая сама прибежала и искусала до смерти трех взрослых мужчин? И как ты объяснишь пропажу Хунда? Утащили с собой?
– Ладно, пойдем посмотрим.
– И да, важное замечание: если вервольф, то это уже гастролер. Давай надеяться, что дело попроще и у нас тут обычный оборотень.
Она закатила глаза.
В регистратуре Игнатова издалека сверкнула красной корочкой и потребовала организовать встречу с пострадавшим Васильевым Ю. И., проходящим здесь реабилитацию после нападения. Надменная тетка в белом халате с фамилией Неупокоева сразу же засуетилась, почувствовав власть.
Спустя минут пять она, властно отодвигая телесами оказавшихся на дороге пациентов и медсестер, провела нас лабиринтом коридоров в палату на третьем этаже.
– Юрий Иванович? К вам тут пришли. Из полиции, – с нажимом сказала королева регистратуры и удалилась с заверениями о полном содействии стражам закона со стороны больницы.
Пострадавший был ничем не примечательным мужичком лет сорока пяти, с проплешиной, седыми волосами и белесыми глазами, а также красноватым лицом стереотипного сантехника. С головы до ног он был покрыт бинтами и зеленкой, но, кажется, уже шел на поправку и выглядел бодро.
Игнатова слегка подтолкнула меня в спину, эта фамильярность меня тоже подвыбесила. Я присел на соседнюю с пациентом пустую кровать.
– Сержант Игнат Агафонов, Следственный комитет, – едко сочинил я на ходу.
Мне показалось, что стоявшая сзади Агафья сдавленно прохихикала. Ну ладно, хоть чувство юмора у нее есть.
– Как самочувствие?
– Спасибо, как на собаке заживает, – он осклабился.
– Рад, что вы не теряете жизнерадостности. Можно задать вам пару вопросов о происшедшем?
– Ну я, стало быть, уже вашим все рассказал. Они мне сказали, что я, Иваныч, пьющий дурак и таких показаний мне давать нельзя, если не хочу уехать в дурку. Вы тоже, стало быть, повеселиться пришли?
– Мы из другого отдела. И допускаем, – я подобрал слова, – нестандартные трактовки событий. Расскажете о нападении?
– Ну трактуй тогда. Стало быть, с Лехой, Витьком и Мишаней, упокой душу его, – он перекрестился, – иногда мы любим этсамое, – Васильев изобразил большим и указательным пальцами опрокидывающуюся стопку. – На улице можем, грешны. Ничего не предвещало, короче, каждую неделю так заседаем. Ну и вот. Бля, вот клянусь тебе. Сидим мы сидим, ну, взяли там водочки, закусочек, туда-сюда, и тут с Лехой что-то непонятное начинает происходить. Он как завопит, как зверь, как на землю свалится, как выгнется. И начал шмотки на себе разрывать, рыча, стало быть. Мы сначала ржать начали, говорим, хорошо, ты, Леха, набрался, гомункулусу больше не наливать. А он вроде как еще больше рычит, и лицо уже какое-то у него, словно нечеловеческое. Смотрю – уже словно пасть с клыками. Тут я уже дал жидкого. Ты пойми, там темно уже было. Так что могло и померещиться. Но на человека он уже перестал походить. Потом резко так – прыг в кусты. И затихло все ненадолго.
– Вы говорите, человеческого не было? А что было?
– Ну, словно псом здоровенным он становился. Или волком. Шерсть, кажется, начала лезть. В общем, это все быстро так было. Он как в кусты прыгнул, мы деру дали. Там до подъезда метров сто было пробежать. Мишаня первый драпанул, я за ним, а Витек долго думал что-то, он, кажется, решил, что мы его разыгрываем. Сидел там и смеялся. А потом эта херовина из кустов выскочила – и все. Я даже не обернулся, знаешь, спиной почувствовал. Крики там, вой. А потом оно меня догнало. Я только почувствовал, что мне чем-то по башке съездили и ногу начали рвать. И знаешь, воняло шерстью и кровью. Последнее, что запомнил, что из дома кричать начали, а Мишаня назад, ко мне, побежал, видимо, храбрость проснулась и спасти хотел. Ну и спас, дурак. Ближе всех к подъезду был, а в результате мы с Витьком живы, стало быть, а он – нет. Сказочке конец, а я тут, – он развел руками.
– А вы давно с Алексеем знакомы?
– Да пару лет.
– Что-то странное за ним замечали в последнее время?
– Ну как. Он всегда малость того был, стало быть. Ты фотки-то его видел?
– Такой, с косичкой. На айтишника похож. Подрабатывал вроде айтишником?
– Ну, тогда догадываешься про его чудные увлечения, наверно. Музыку такую, орущую любил. Шмотки вечно черные, на них каракули красные. За компьютером посидеть. На картах гадал. Пару раз нам гадал, говорил, у меня все время «Башня» выпадает, мол, перемены сильные скоро. Мы ржали все над ним, цыганом называли. У него еще косичка эта, натуральный айнанэ.
– А как он к вашей компании-то прибился с такими интересами?
– Да мы с Витьком и Мишаней как-то заседали во дворе, он вышел с бутылкой, нам предложил. Мы и обрадовались, – Васильев ухмыльнулся.
– А о чем вы общались с ним вообще?
– Да о чем? Больше пили. Он сам обычно к нам выходил, выпить приносил. Не то чтоб мы много не за синькой общались. О чем мужики, когда пьют, говорят? О бабах, о политике, о машинах. Он нам иногда что-то про книги и игры затирал, но он обычно какую-то муть мрачную любил, я не слушал особо. Ну какой взрослый мужик в компьютер будет играть?
Я подумал о своей PlayStation и продолжил:
– В последний раз что-то особенное было в его поведении?
– Ну, он какой-то особенно смурной был. Неразговорчивый, стало быть. Потом вроде коньячку накатил – отпустило. Сказал, сам себе гадал сегодня, одни мечи выпадали вроде. Потом Мишаня начал рассказывать, как колесо проколол. И тут все и случилось…
– Ладно, все ясно. Пойдем мы. Лечись, – засобиралась вдруг Агафья и покинула палату.
– Береги себя, красотка, – хрипло проорал ей вслед Васильев.
Я озадаченно посмотрел на дверь, распрощался и вышел вслед за Игнатовой. Что за непрофессионализм?
– Ты куда? Я не закончил допрашивать.
– Да понятно все с ним. Бесит. Ненавижу таких, даже за мужиков не считаю. Пробухивает жизнь, пользы никакой миру не приносит… Лучше б их всех сожрали, – внезапно зло добавила она.
Я подумал, что это какая-то больная тема, но расспрашивать ее не стал.
– Давай ты не будешь вот так выбегать во время допросов? Мы типа команда?
– Как скажешь, – она фыркнула.
– Вообще, Агата, кажется, что это наш пациент. Нечисто тут. Айтишник, любитель хорроров, Таро, игр и металла внезапно сам начинает бухать с компанией чуждых ему алкашей во дворе. Ладно бы, он там на Чистых прудах или в Нескучном саду этим занимался с такими же эльфами. Нет, с обычными колдырями из подъезда, что лежат полдня под капотом в гараже. И потом жена, откуда у такого жена? Что-то не сходится у меня.
– Согласна, Игнат. Видишь, дедукция у тебя работает, – она криво усмехнулась. – Про жену верно подмечено. Пора ее навестить, стало быть.
* * *
Сегодня ехали на машине Агафьи. Китайский кроссовер с электродвигателем. Для новых экономических условий самое то.
В детстве у отца был старый зеленый «Сааб», пригнанный прямиком из Швеции. Тогда это считалось неплохой машиной. Он регулярно ломался, а запчасти было достать непросто, так что швед стоял на ремонте больше времени, чем ездил по Москве. Но отец им очень гордился, пылинки сдувал, регулярно мыл, натирал до блеска. Кажется, машине и нам с матерью досталось примерно равное количество его и без того редкого свободного времени. Возможно, машине немного больше. Отношения с отцом у нас вообще были странные. Он вроде бы меня любил, но, казалось, лишний раз боялся похвалить или сказать хорошее слово, а в моей жизни его интересовали в основном оценки. Мы немного сблизились незадолго до его смерти, я стал узнавать его лучше, и тут все закончилось.
– Барченко, ты тут? – вырвала меня Агафья из путешествия по закоулкам памяти. – Ты только посмотри на это дерьмо, ну сколько можно?
В десяти метрах от нас улицу внезапно перекрыли. Там, впереди, с одной стороны тротуара стояли демонстранты с прозападной повесткой и яростно выкрикивали лозунги. На противоположной стороне улицы расположились сторонники патриотического лагеря и отвечали им с презрением. Обе толпы сдерживал ОМОН, пакующий самых ретивых в автозаки и охаживающий дубиналом тех, кто прорывал ограждение и выбегал на середину дороги, чтобы доказать свою правоту на кулаках.
И так каждые выходные.
– Видишь того мужика в красной кепке? Ставлю тысячу, что он прорвется.
– Нет, слабенький.
– Спорим?
Через пять минут я заработал тысячу.
Самое смешное, что в обеих толпах присутствовали мертвичи. Вообще-то это было нарушением Пакта, правила о невмешательстве в человеческие социальные и политические процессы. А может, все было не так страшно, они просто пришли подпитаться негативом или понаблюдать за людьми от скуки. Или серьезней – подыскивали себе жертву. Но в такой ситуации нам оставалось только смотреть и шутковать.
– Смотри, смотри! – с серьезным лицом говорила Агафья. – Вот видишь того, с рогами? Думаю, он всецело выступает за евроинтеграцию. Ведь, как известно, Запад погряз в феминизме, уничтожил нуклеарные семьи и все мужики там – рогоносцы.
Я сдержался.
– Думаю, он просто озабочен проблемой кривого рога.
– Западники спят и видят, чтобы от родины остались рожки да ножки.
– Ждет, когда его ОМОН скрутит в бараний рог.
– Россия исторически отстает в развитии из-за своего географического местоположения у черта на рогах.
Агафья изобразила, как роняет плашмя микрофон. Я переключил внимание на патриотический лагерь и указал ей на безглазую тварь в фиолетовой мантии.
– У страха глаза велики. Настоящий патриот, не боится.
– Вернулся на родину в прошлом году, не вынес жизни там. Из Глазго приехал.
– Взял и пришел на митинг. Глаза боятся, руки делают.
– Вообще, некоторым государственникам не хватает рефлексии. В чужом глазу соринку видят, в своем бревна не замечают.
– Думаю, обеим сторонам надо искать точки соприкосновения и двигаться вперед. Кто прошлое помянет, тому глаз вон.
– За нарушение Пакта надо бы с ним поговорить с глазу на глаз.
Шел второй час стояния в пробке. Машины сзади подпирали и сигналили, оцепление спереди не снимали. Мы истощили запасы остроумия и молчали.
Чтобы как-то убить время, Игнатова включила радио. На одной станции молодящаяся звезда «Голубых огоньков» пела под аранжировку, что была бы органична и в начале девяностых. На другой рэпер новой школы с кашей во рту издавал набор звуков под автотюн, мы даже послушали его секунд двадцать, но я понял только слова «деньги» и «бейби», пока Агафья, чертыхнувшись, не переключила. На третьей – вызывающие зубную боль западные рок-хиты нулевых. Естественно, была и станция с патриотическим русским роком и «Чайфом». Так она и щелкала кнопками, пока не попала на «Маяк».
– В Москве четырнадцать ноль ноль. Новости. Московские власти заявляют о скором поэтапном открытии национального парка «Лосиный Остров». Только что стало известно, что сотрудникам парка удалось обнаружить и уничтожить трех волков, обитающих на территории Московской области. По словам зоологов, стая, по-видимому, жила здесь скрытно уже несколько лет. Недалеко от берлоги хищников был обнаружен и велосипед одного из пропавших подростков, что указывает на то, что именно они причастны к нападениям. Прямо сейчас наш корреспондент находится в оперативном штабе, включение с ним и больше подробностей – уже в следующем выпуске в четырнадцать тридцать.
Мы переглянулись и пожали плечами. Что ж, дело раскрыто, а пьянствующего айтишника пусть менты ищут, все равно на встречу с женой опоздали. Оставалось дальше смотреть уличное шоу.
* * *
На щеку упало что-то теплое. Она моргнула.
Еще капли на щеки, волосы, плечо, ноги. Одна капля приземлилась в поле ее зрения. Бордово-красная.
«Мытый-чистый будешь, докрасна отмоешься».
Агафья опять вскочила под утро, скорее, уже не от ужаса, а от усталости. Изматывающий ночной кошмар про судьбу несчастного Хакимова повторялся пятый раз. Наверное, все оттого, что она потеряла одного из самых близких ей людей. Отца и брата давно похоронила. Мать в дурке. Подруг не было, только парочка приятельниц, с кем она не виделась сто лет. Вся семья – коллеги. С которыми она недавно распрощалась из-за перехода в МПД. Она даже не зашла на прощание, министерские все сделали за нее и уладили неудобные вопросы комитета. Даже не сходила на прощание с Хакимовым и вообще не знала, где он похоронен чтобы воздать почести.
В голову полезли воспоминания про то дело в Подмосковье.
С тех пор у нее появились благодарность к напарнику, шрам на спине и подозрение к любым старикам. Когда-то тогда она и закурила на постоянной основе и больше не прекращала.
И теперь ее новый круг общения еще больше ужался. Барченко, несколько шапочных знакомств на работе да и мать в больнице. Про Барченко она пока не поняла, видно было, что у того самого багаж психологических проблем и незакрытые раны. Еще она теперь видела, сколько на улицах
Был выходной, поэтому она залезла под одеяло с головой и проспала еще несколько часов без снов. Проснулась, когда на часах было около двух дня, пошла в одних трусах на кухню, закурила натощак. Потом с отвращением от вкуса во рту почистила зубы и поставила вариться кофе. С бутербродом в руке она начала изучать на планшете московские новости. «Готовится к открытию станция „Китай-город“ МЦД-5. Американский бренд одежды возвращается в Москву. Мэр обещает обширную праздничную программу ко Дню города: парад, велофестиваль, концерт на Лубянке. Подводят итоги сезона благоустройства: в городе облагородили пять парков, три площади, двадцать улиц и переулков. Крупная авария на Мичуринском проспекте: блогер, снимавший видео о стритрейсинге, не справился с управлением».
Чтение не шло. В голове назойливо носились мысли о работе. Что-то в этом деле с «Лосиным Островом» было не так. Власти как-то быстро объявили о поимке волков и открытии парка. А где доказательство, что это именно волки нападали? И те ли это волки? Нападал волк один или стая? Он был бешеный или нет? И если был бешеный, то другие были бешеными или нет? Берлога у них была за МКАДом, перебраться в московскую часть можно было только по надземным переходам, весьма неуютным объектам для диких животных. Если это тот волк напал на алкашей, то это был крайне странный маршрут. И сравнивал ли кто-нибудь характер ран и шерсть, найденные на скоте и на выжившем пьянице? А если не волки, то кто, точно ли собаки? Искал ли кто-то пропавшего Хунда?
Агафья допила кофе, выкурила еще одну и снова нырнула в постель. Выходной, имеет право.
* * *
Волк проснулся от треснувшей ветки.
Он резко вскочил на лапы и ощерился. Нос стал подрагивать, верхняя губа дрожала и задиралась, обнажая острые клыки, уши встали торчком, улавливая все происходившее в лесу. Опасности нет, птица.
Пить.
Он немного расслабился и вылизал лапу, на которой еще были следы крови. От ее вида захотелось наброситься на кого-нибудь и впиться зубами в бок, повалить на спину мощными ударами лап и укусить за глотку, а потом рвать-рвать-рвать, забываясь от теплой крови и вкуса свежего мяса на клыках, а потом лежать, обгладывая большие кости. Хорошо бы на лося. Да, он определенно чувствовал запах лося.
В свет-до-темноты он пытался найти берлогу. Тут водилось еще несколько волков, но жили они скрытно и сразу не признали его за своего, прогнав рычанием, едва он приблизился. Еще в одной, казалось, пустой берлоге обнаружились лиса с барсуком, приготовившиеся к обороне, он оставил их одних. Найти место для ночлега было сложно. Здесь было шумно, с одной стороны леса носились гудящие и неприятно пахнущие куски металла с запахом двулапых. С трех других жили двулапые, там стояли их деревянные и каменные берлоги, пахнувшие дымом. Среди них были и такие, кто носил гром-палки. Иногда они приходили сюда охотиться на птиц. Через лес шли большие открытые пространства, здесь тоже попадались бегущие на металле двулапые. Вокруг были болота и вода.
Вода помогала ему охотиться, он загонял мелкую, не умеющую плавать дичь, так, что той некуда было деваться, а потом сжирал ее вместе с костями. Несколько раз он поймал и кое-кого покрупнее. Особенно в свет-до-темноты. Он вспомнил бег, жалобный вой и необычный вкус мяса с запахом металла. Это была большая добыча.
В конце концов он решил сделать нору сам. Найдя место поукромней, где высокие стволы деревьев смыкались у самого неба, закрывая солнце и журчавший меж них ручеек, он принялся рыть. Его лапы устали после погонь и пряток, а вокруг не было старой листвы, чтобы сделать теплую подушку. Вырыв яму наполовину, так, чтобы его хотя бы не было видно с поверхности, он забрался в нее и съежился на прохладной земле, поджав конец хвоста к морде. Наступила темнота.
И вот треснула ветка. Наступил свет-после-темноты. Опасности нет, птица.
Пить.
Пить-пить-пить.
Он изогнулся всем телом и вытянул задние лапы, одну за другой. После этого вылез из норы, встряхнулся и приблизился к ручью.
Пить-пить-пить-пить-пить.
Волк подошел ближе и высунул язык, приготовившись лакать воду.
С водой было что-то не так. Волк присмотрелся, а потом отпрыгнул от нее, почувствовав опасность, зарычал. Настороженно принюхался, прислушался. Аккуратно вернулся, пригнувшись и прижав уши, опять отпрыгнул и зарычал. Тогда волк пустился в бегство и пробежал до самого озера, распугав кабанов, оленей и уток. Он склонился над зеркалом воды и…
Из отражения в воде смотрел двулапый.
* * *
Утро началось не слава богу.
Агафья переслала мне сообщение из одного Телеграм-канала, выступавшего сливным бачком у силовых ведомств и спецслужб. Форвард она сопроводила сообщением: «Так и знала, что что-то не сходится».
Я быстро прокрутил ленту новостей, о новых нападениях в «Лосином Острове» сообщений не было. Но теперь точно надо было проведать жену Хунда. Я потянулся к телефону.
Спустя час дверь нам открыл сам Хунд.
Я изумленно уставился на него, не ожидая такой встречи. Как на фото. Смотрит исподлобья, нос толстый, черные волосы, собранные в косичку. Черная майка Megadeth.
– Вы кто?
– Полиция… Э-э-э, а Марьяна не говорила, что вы дома.
– А я только что вернулся.
– А вы знаете, что вас искали вообще-то?
– Искали? Кто? – он деланно вскинул брови.
– Алексей, можно мы пройдем? Многое надо обсудить.
– Да, минутку.
Он прошел вглубь квартиры и закрыл, судя по звукам, какую-то дверь на ключ. После чего вернулся и пригласил нас на кухню:
– Проходите. Марьяны нет, ушла, у нее там беспорядок просто, – пояснил он.
В оформлении квартиры преобладали темные тона. Кажется, такой ремонт, черный с красным, был в моде у московских тусовщиков нулевых. По дороге на кухню я успел заметить гостиную с черными обоями с иероглифами и пурпурным потолком, а также статуэтки египетских божеств из темного камня с прожилками на комоде в коридоре. Фартук на кухне был выложен мелкой алой плиткой, пол – крупной серой, стол был из темно-прозрачного пластика, барные стулья к нему обиты бордовой кожей.
– Стильная квартира, – бесцветно прокомментировала Агафья.
– Да, нам повезло найти такую, долго на «Циане» искали с подходящим ремонтом. Так что вы хотите? – устало спросил Алексей, со вздохом падая на стул.
– Ну, давайте начнем по порядку. Где вы были с, – я заглянул в блокнот, – четырнадцатого июля по сегодняшний день? Вы говорите, что только что вернулись домой.
– Я к матери ездил. Под Таганрог. Деревня Валуйки, – говорил он быстро и отрывисто, буравя глазами собеседника.
– И это может кто-то подтвердить?
– Ну… мать может. Наверное.
– А чем ехали? Билетика не осталось? Чтобы в базы не лезть, паспорт ваш не проверять.
– Попутками. Люблю автостоп. Паспорт вам могу принести. Хоть сейчас.
– А показания оператора говорят, что ваш телефон в Москве находился.
– Так и есть. Не брал с собой.
– И в Таганроге были все это время?
– Родня. Соскучился.
– Вы исчезли при странных обстоятельствах… – заметила Агафья. – Вы знаете, что ваш сосед говорит, что вы на него напали?
– Кто говорит? Кто напал?
– Васильев Юрий Иванович.
– Этот-то? – Хунд неискренне засмеялся. – Алкаш. И верите ему? И как я на него напал?
– Я? Я не говорила, что вы напали.
– Ну вы же пришли меня допрашивать. Значит, подозреваете.
– Алексей, вам известна судьба вашего собутыльника Михаила? – сменил я тему.
– А что с ним?
– Он мертв.
– Мертв? Как?!
– Разорван то ли волком, то ли стаей собак. Ваши друзья Васильев и Витек, который сейчас в коме, якобы последний раз видели вас выпивающим с ними вечером четырнадцатого июля. Во время этого, со слов Васильева, вы исчезли, а на них напали. Вы были с ними в тот вечер?
– Какой ужас… Послушайте, – он пригнулся к нам. – Поймите. Они алкоголики. Вечно нажрутся. Потом мерещится им. Я выпил и ушел.
– Вот так выпили и решили уехать в деревню под Таганрог? Не объясняя жене? Без вещей? Даже телефон не взяли?
– И что вы с ними тогда распиваете регулярно, если они алкоголики? – добавила Агафья.
Он пригнулся еще ближе и понизил голос:
– Вы должны понять. У нас не очень счастливый брак. Я несчастлив. Выхожу с ними выпить, когда жена достает. Опять поругался тогда, – конец предложения он практически прошептал.
Я помолчал, разглядывая черно-красную кухню. Может, и не брешет. Мало ли как умеют довести.
– И ваша жена с вами не разговаривала столько времени и не волновалась?
– Ну как. Поругалась, конечно. Когда вернулся. Вот ушла.
– И она не заявляла в полицию о вашей пропаже, получается?
– Она не говорила о таком.
Мы еще помолчали.
– Давно хоррорами интересуетесь? Вообще мистикой, Таро?
– Хоррорами с детства. По телевизору. Увидел «Сонную лощину». Ну и пошло-поехало. Таро не так давно. Жена научила. А что?
– А с Марьяной как познакомились?
– Хоррор любим. Через знакомых.
На прощанье мы взяли у него телефон матери, чтобы проверить алиби. Что-то здесь было не чисто, хотя ни я, ни Агафья ничего не
* * *
Несколько дней, остававшихся до городских празднований, мы провели без толку, казалось, с лосиноостровским делом было покончено.
Позвонили матери Хунда в Валуйки, с десятого раза дозвонились, она сквозь помехи поведала нам, что сын действительно проводил время у нее. Марьяна сказалась заболевшей, мы договорились побеседовать после ее выхода с больничного.
Агафья навела мосты с бывшими коллегами, те подслили ей, что действительно, из мэрии требовали побыстрее закрыть дело, не вдаваясь в такие мелочи, как разная шерсть и размер когтей и клыков нападавшего и застреленных волков. Вой и нападения прекратились? Вот и славно. В принципе, нам тоже было все равно, разборки «мирских» чиновников нас не касались.
За эти дни было мелкое и глупое дело с мертвичами, раскрытое практически по следам преступления, был вызов с подозрением на потустороннее, объяснившийся нетривиальной инсценировкой мошенников и впечатлительностью жертвы. Филатов подыскивал нам новое занятие, а я в свободное время ходил в тир и читал вечерами Пауэрса и Лиготти, временами заливая память по Лере виски.
Агафья… Не знаю, чем она занималась, у меня было ощущение, что она все время работает. Про себя она почти не рассказывала, да и общение у нас не всегда клеилось, так что я весьма удивился, когда она пригласила меня пройтись по центру на День города. Оделась она на встречу, конечно, в черное: угольно-черные сандалии, платье цвета вороньего крыла, на плечи накинула легкий свитер на вечер, через плечо – кожаная сумочка. Черная. При встрече я засмотрелся на ее фигуру.
Праздновали в этом году с размахом, такого не было несколько бесконечных лет, в течение которых привычная московская жизнь замерла от эпидемии и военных событий. Вымытые с шампунем улицы центра оделись в масштабные декорации цвета триколора, миллионы рублей истратили на временные цветочные декорации, отовсюду неслись песни о любви к столице. Уличные музыканты, танцоры и художники собирали толпы зевак, прохожих развлекали причудливо разукрашенные мимы на ходулях, детям раздавали леденцы, а из фудтраков продавали блины с икрой, бургеры с олениной, сбитень и трдельники. Власти даже разрешили провести городской парад, так что в этом году улицы наполнились самодельными колесными платформами с духовыми оркестрами, акробатами, реконструкторами, косплеерами, надувными фигурами брендов-спонсоров праздника и черт знает чем еще.
Во всем этом благолепии, конечно, были мертвичи, над которыми мы подтрунивали, как тогда в машине. У мрачной и закрытой Агафьи обнаружилось неплохое чувство юмора, но вот разговорить ее о жизни, прошлой работе или семье было трудно, говорил больше я, а она слушала. Но и я после смерти Лерки стал не очень-то разговорчивый, так что молчали мы подолгу. Это немного утомляло. Тишину я пытался нарушать почерпнутыми мной в архивах историческими фактами.
– Ты знаешь, что нет ни одного документа, подтверждающего, что Юрий Долгорукий был в Москве?
– А? А, забавно.
– Знаешь, что эту гостиницу раньше называли «Челыши», от фамилии купца, который ей владел? Тут и бани были. Это потом здание и землю купил Савва Мамонтов и сделал тут «Метрополь».
– М-м-м.
В конце концов под вечер я завел ее в кофейню, чтобы передохнуть. Она залезла в телефон, я отлучился в уборную.
– Ты не поверишь, – встретила она меня с недоброй улыбкой по возвращении. – Наш жеводанский зверь вернулся. Оказывается, и так бывает, если замять дело, чтобы ничто не испортило праздник. Вчера мужик пошел гулять вечером… Впрочем, сам посмотри.
Она продемонстрировала мне видео с названием «Жесть. На меня напал тот самый волк из Подмосковья!» В коротком темном ролике, снятом на дешевый телефон, было запечатлено, как до оператора с трясущимися руками, очевидно забравшегося на дерево, пытается допрыгнуть разъяренный, клацающий зубами зверь. В конце записи раздавался странный свист, после которого волк убегал от, наверное, обделавшегося видеоблогера.
* * *
На следующий день интернет взорвался обсуждением. Напуганные и разозленные жители выливали в районных чатах тонны дерьма на городские власти. Зоологи спорили, кто был на видео: волк, большая собака или волкособ, гадали про свист в конце. В глубинах сети спорили, кем является существо с видео – оборотнем или криптидом. Анонимные Телеграм-каналы писали, что «акции мэрии вниз» и это все подстава от политических противников или постановка. Что перепуганную жертву позавчерашнего вечернего нападения уже успели допросить и зафиксировать личность, никого из них не смущало. Из Думы раздавались призывы разобраться и покарать. Оппозиция выпустила расследование о том, как пилят бюджеты на деятельность национальных парков. Пресс-секретарь президента заявил, что в Кремле в курсе ситуации и внимательно следят за ней.
В МПД тоже разбирали ролик – всем отделом, покадрово. И заметили кое-что, до чего, кажется, не успели дойти любители.
На двадцатом кадре у волка словно появлялось что-то коричневое вокруг шеи. А на седьмом что-то поблескивало, приблизив и поиграв с контрастностью, они получили очень размытое пикселизированное изображение, которое при желании можно было принять за кулон с вырезанным на нем символом – то ли буквой, то ли иероглифом, то ли руной, не разберешь. Одним словом, получалось, что это мог быть одомашненный волк с непонятной руной на шее. А свист в конце – свистом его хозяина. История снова приобретала таинственность а значит, с благословения Филатова она и Барченко возвращались в игру.
– Что ты знаешь про вятичей? – поинтересовался Дима, кусая яблоко.
– Хуятичей, – Агафья в сотый раз пересматривала видео, пытаясь найти какую-то зацепку. Их допрос жертвы нападения ничего не дал, в темноте он разглядел только волка. Ей сейчас меньше всего хотелось новых исторических экскурсов.
– Я серьезно. Тут в парке есть экотропа «Вятичи» у музея русского быта. Деревянные идолы «Лики древних богов» стоят. И курганы их где-то остались. Тебе не кажется, что тут есть над чем задуматься? Руна на волке, курганы?
– Тут есть над чем задуматься. Рили мейкс ю финк. Что ж, записывай на экскурсию.
* * *
Они успели в музей перед закрытием. Уже прикрывшая ворота пожилая директриса, узнав, что они из ФСБ, побледнела и торопливо пригласила пройти в деревянное административное здание.
– Основу экспозиции музея «Русский быт» составляют предметы народного обихода девятнадцатого-двадцатого веков. Среди наших экспонатов прялки, собранные в Ярославской, Вологодской и Костромской областях, действующий деревянный ткацкий станок, настоящая русская печь, – затараторила Беликова Евгения Никифоровна голосом экскурсовода в ответ на вопрос об основной экспозиции. – Проводим эколого-этнографические праздники – Масленицу, Ивана Купалу, Три Спаса, популярностью пользуется также ежегодный фестиваль «Споем про лося»…
– Простите, нас интересуют вещи, связанные с более древними временами, – прервала ее Агафья.
– Вятичи, – директриса нервически улыбнулась. – Ну конечно, хит последних сезонов. Знаете, к корням все потянулись… У нас тут посвященная им экотропа, копия полуземлянки, уличная глинобитная печь. Копии славянских баб-идолов. Сама тропа проходит недалеко от курганов, принадлежащих древнему племенному союзу вятичей примерно десятого-одиннадцатого веков. Простите, а вы с какой целью интересуетесь?
– Поверьте, вам об этом лучше не знать. Думаю, о серьезности дела говорит наше тут присутствие.
Евгения Никифоровна еще сильнее побледнела.
– Если у нас будут на ваш счет какие-то подозрения, мы поинтересуемся, – добавил Дима, доведя бабульку до предобморочного состояния.
– Впрочем, пока у нас нет никаких оснований, – уточнила Агафья, стараясь не смотреть на сопящего Барченко.
– А теперь, товарищ Беликова, – Дима встал и взял театральную паузу, Агафья больно прикусила губу, – прошу показать нам все, что касается вятичей.
Экспозиция была новоделом. Покрытая водоотталкивающим средством крыша полуземлянки, не успевшие прорасти мхом бабы-идолы, железный забор, маячивший на заднем фоне… Но природа здесь была хороша. Под рассказы о быте славянских племен они побродили по экотропе, посмотрели на экспонаты, даже заглянули в печь, но ничего подозрительного не
– Скажите, а вот курганы? Далеко они? Нет ли с ними никаких странностей?
– Да как сказать. Это же не скифские курганы. Тут, знаете, нашли их пять штук. Вы некоторые и не приметите без экскурсовода, заросло уже все. Три женских, два мужских. Археологи их вскрывали. Единственная странность, – Агафья вслушалась, но зря. – Вятичи же, они как хоронили? Кремировали, а сверху насыпь небольшую делали. А тут в одном нашли целый мужской скелет. В женских обнаружили традиционные височные кольца, – экскурсовод изобразила круг около виска, – которые вешали на головные уборы. И еще шейные гривны, такие декоративные обручи. Это позволяет нам с уверенностью говорить, что это курганы вятичей.
– А люди странные сюда какие-нибудь заходят? Такие, знаете, интересующиеся древними обрядами? Курганы навещают?
– Приходят. Много. Я бы не сказала, что странные. Хорошие ребята приходят. Реконструкторы. Родноверы. Они и музею нашему помогают.
– Евгения Никифоровна, а вот эти родноверы, – зацепилась Агафья, – они тут часто бывают? Может, у вас есть контакты кого-то?
– Так они прям сейчас тут, – она махнула рукой. – Километра два вот туда, к лугу, через лес. Они там лагерем у озера встали, у них фестиваль проходит. Сегодня заходил… Любомир. Да, Любомир. Обещал нам экспонат новый подарить.
Игнатова обернулась на Диму и выразительно подняла брови.
– Нам пора.
На прощание Барченко остановил директрису и сделал фаталити.
– Евгения Никифоровна, – сказал Дима заговорщицки, беря ее под локоть. – Я вижу, что вы человек надежный, советский. Умеете хранить тайны. ФСБ здесь не было, понимаете? Дело особой важности, расследование об археологическом суверенитете страны. Рассчитываем на ваше содействие Комитету государственной безопасности.
Бледная Беликова быстро кивнула и дрожащей рукой отдала пионерское приветствие.
* * *
– Гойда! Гойда!
Уже смеркалось, и нам приходилось смотреть под ноги, чтобы не зацепиться о какую-нибудь корягу или не наступить в ручей, но я все равно чуть не запнулся, когда с луга внезапно понеслись крики.
– Гойда!
Из-за деревьев выступил лагерь родноверов. Виднелась дюжина палаток и шатров, от обычных двускатных туристических до шлемовидных, словно с Куликова поля. Между ними в землю было воткнуто несколько простых обструганных деревянных столбов и искусно вырезанных истуканов. Тут и там на траве сидели и лежали группки людей, кто-то распивал, по всей видимости, медовуху, кто-то тихо бренчал на домре, издалека были слышны звуки свирели и фырчанье коня. На наше появление, казалось, никто не обратил внимания.
Ближе к центру лагеря начиналась ажитация: человек двадцать сидели на траве и наблюдали, подбадривая «гойдой», как один вспотевший полуголый силач пытается повалить другого на землю. Оба молодца имели окладистые бороды и многочисленные цветастые татуировки языческих мотивов. Среди зрителей были такие же бородачи, подросток в светлых штанах и синем поло, пара стариков в одежде с коловратами, девушки, кто в платках, кто с распущенными волосами, с краю от собравшихся пасся белобрысый ребенок в одних трусах и с оберегом на шее.
Мне захотелось поприветствовать их фразой «Гей, славяне!», но я разумно передумал. Мы молча встали за спинами зрителей и стали наблюдать за схваткой, напоминавшей греко-римскую борьбу: бойцы не пользовались ногами, не наносили удары, а сцепившись, пытались повалить друг друга на землю, обильно поливая друг друга потом. Бородачи то сходились, то расходились, то меняли захваты и без конца обнимались, через пару минут мне это очень наскучило, напомнив медальные выступления на летних олимпиадах, которые я всегда выключал. К счастью, в этот момент один из них все же сумел извернуться и перебросить через себя оппонента плашмя.
– Истислав! Истислав! – взорвалась часть болельщиков.
Тот поклонился и подал руку, помогая подняться проигравшему.
– С Днем города! – поприветствовала собравшихся Агафья, пока я думал, как представиться.
Собравшиеся обернулись и странно посмотрели на Агафьин черный прикид.
– Здравствуй, девица! – отозвался, наконец Истислав. – С чем пожаловала?
– Отличный бросок! – похвалил я, быстро проведя перед собравшимися закрытым удостоверением. – Лесная инспекция, меня зовут Агафест Игнатуллин. Вот зашли к вам проведать, как проходит культурно-массовое мероприятие. За кострами следим?
Часть публики начала расходиться.
– Ваши же вчера приезжали? Мы им уже все показали. Каждый год же здесь, чтим мать-природу.
– Сейчас участились лесные пожары. Никто же не хочет повторения смога и Рязани, знаете ли. Лишние проверки не будут лишними.
– Как скажете. Послушайте…
– Каждый год в России сгорает до двадцати миллионов гектаров леса. Погибает флора и фауна, люди остаются без крова над головой, а пожарные рискуют жизнями, борясь с возгораниями. Подумайте об этом серьезно.
– Хорошо, у нас вообще-то огнетушители есть, как и просят ваши коллеги из Лесной инспекции… Агафест, а можно вашу должность уточнить, тут просто с коллегами вашими уже обсуждали же…
– Не распиваете? Несовершеннолетние с родителями? – меня понесло.
– Нет ли проблем с волками у вас? Вы все-таки посреди леса. Новости же слышали? – включилась Агафья. – Вчера вот опять.
Истислав кивнул.
– Нет, с волками у нас все хорошо. Слава роду. Вы, жалко, пропустили Ратмира с его волкодавом. Такие трюки показывал. Стоп. А что вчера? – вдруг растерянно встрепенулся бородач. – Мы же смартфонами не пользуемся на празднике, новости не смотрим…
– Ратмир, говорите? – проигнорировал я вопрос. – А что за собака у него такая дрессированная?
– Да здоровый пес, кажется, помесь с волком. Умный! Он его выдрессировал, в жизни-то мирской он кинолог. Юровой собакой кличет.
– Как?
– Юрова собака. Это в честь Егория – защитника скота. Он собирал волков и верхом на них ездил на Юрьев день, – Пояснил Истислав.
Я сделал вид, что понял.
– А что там вчера случилось-то?
– А этот Ратимир, он здесь?
– Уехал. Вчера вечером, кажется, сказал, дела срочные… Слушайте, вам надо мне объяснить, что происходит.
– Бросил окурок в лесу, – сообщила Агафья изумленному бойцу. – Хотим штраф выписать. Как нам его найти? Вы же понимаете, что это угроза проведению фестиваля в следующем году? Надо решить дело по-хорошему.
* * *
В комнате с плотно задернутыми темно-красными шторами был выключен свет и тускло горела одна свеча. Свеча едва освещала нагого человека, как-то по-собачьи свернувшегося на полу в центре комнаты.
Женщина решила, что пора начинать. Она аккуратно провела по своей ладони лезвием ритуального ножа с черной рукояткой и капнула кровью в заготовленный стакан с водкой. Тишину комнаты разрезал властный голос:
– На море, на Окиане, на острове на Буяне, на полой поляне светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый, а в лес волк не заходит, а в дол волк не забродит. Месяц, месяц – золотые рожки! Расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя, человека и гада, чтобы они серого волка не брали и теплой бы с него шкуры не драли. Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской.
Человек на полу задергался и беззвучно завыл.
* * *
Ратмира нашли быстро, он и не скрывался ни от кого. Кинолог-родновер жил в собственном доме за городом, недалеко от Балашихи. По дороге в деревню, помимо привычной сельской рекламы щебня, песка и навоза, нам раз десять попалось объявление «Щенки алабая от заводчика» и один раз «Струя бобра. Дешево». Пес его, Юрова собака (или Хорт), впрочем, не был алабаем, да и вообще вряд ли был нашим волком-людоедом, как и его хозяин не был заводчиком и мертвичом. А вот коричневый ошейник и кулон на шее зверя имелся.
Отпираться Ратмир (в миру Шахназаров Сергей Викторович) не стал. Да, был в лесу. Да, он на видео, уехал с фестиваля, чтобы избежать проблем. Да, сорвался Хорт с поводка и психанул, в первый раз такое, даже непонятно, чем так тот мужик его разозлил. Слава роду, никто не пострадал. Нет, в Москве все лето не был, провел три месяца у родни в Сибири, все подтвердят. Вот фото оттуда с геолокацией. Готов понести ответственность и возместить атакованному моральный ущерб, только собаку не забирайте. Готов сдать шерсть на анализ.
Они сделали Ратмиру строгое внушение и предупреждение. На обратном пути Агафья молчала: несостыковки в деле не давали ей покоя, казалось, они что-то упустили.
Нападения в «Лосином Острове» больше не повторились.
Через несколько недель Агафья настояла, чтобы они все-таки проверили Марьяну. Супруги Хунд приняли их на своей черно-красной кухне. Марьяна подтвердила все рассказанное мужем ранее. Алексей перестал пить, больше не общался с соседями-алкашами. Семейные отношения налаживались, парочка даже подумывала о том, чтобы продать квартиру и перебраться за город, муж спокойно мог работать на удаленке. Но для этого надо было еще подкопить денег и все обдумать, не раньше следующего года, пока же они еженедельно смотрели по ТВ «Дачный ответ», подбирая идеи для нового дома.
Игнатова и Барченко задались вопросом, насколько хорошо мужику с такой властной женщиной, какой оказалась Марьяна, но больше ничего подозрительного в семейке не было, в конце концов, мало ли какие отношения кому подходят.
За неимением состава преступления дело было передано в архив МПД.
Глава V. Котлован
Тоджибек растер и смешал зиру и кориандр руками, после чего посыпал получившейся смесью плов. Он готовил его в большом казане на десять человек. На своих ребят, ну и, может, киргизам с таджиками что достанется.
В их бригаде было еще пять узбеков: Турсунмурад, Карим, Шавкат, Норбой, Акбай. Все они родом из Денау, и все первый раз в Москве, кроме Карима, он и сагитировал их приехать на заработки. За прошедшие несколько лет в Россию перебралось уже четыре миллиона его соотечественников, поэтому Тоджибек недолго раздумывал, когда выпала возможность поехать подзаработать – в этой стране всегда можно было найти своих, которые помогут и подскажут. Да и работать предстояло на большую китайскую компанию, он по Узбекистану знал, что у китайцев всегда водилось много денег, а значит, стройка не встанет и обеспечит его работой на несколько лет. А там, может, он и останется здесь, перевезет мать, найдет себе жену. Он вспомнил ту девушку, что видел на молитве в медресе Саид Аталык…
В кустах у края котлована что-то зашуршало и прервало его размышления. Он окинул взглядом стройплощадку и гигантскую яму.
– Шавкат? – спросил он.
– Чего тебе? – донесся сквозь смех ответ из бытовки.
– Ничего, показалось.
Нет, на улице были только Тоджибек и казан. Уже стемнело, и Шавкат, как и все рабочие, забился в бытовку обсудить день, подремать или поболтать с родней по видеосвязи. На стройплощадке еще толком не наладили освещение, лишь лампочка над их жильем да огонь под котлом позволяли Тоджибеку заниматься готовкой. Он выложил рис на баранину, которая уже пошла корочкой, и налил в казан кипяток.
Москва, конечно, сначала испугала ритмом жизни и масштабами. Примерно в сто раз больше его родного города по населению, она поражала воображение и подавляла дистанциями, он даже толком не знал, где находился, знал лишь, что где-то недалеко от центра города. Хотя где здесь центр? Но в целом Москва нравилась. Смешение культур и языков, как в его родном Денау, только больше, намного больше, как и все в этом мегаполисе. Дорогие машины, стеклянные небоскребы, высокие деревья, каких он не видел на родине, повсюду строительные краны… Несмотря на все возможные санкции, Москва сочилась деньгами и обещала богатство, если здесь задержаться.
Даже с продуктами для плова здесь все было почти хорошо: свежая баранина, бьющие по носу острые лук и чеснок, ядрено-красная морковка, пряный кумин, душистый барбарис. Только вот рис был какой-то не такой, как дома. Но Карим сказал, что в выходной покажет, где купить какой надо, у своих. Тоджибек постучал по плову ложкой: звук был глухой. Тогда он сделал в нем несколько проколов шпажкой и накрыл казан крышкой. Теперь просто ждать, почти готово.
Ему показалось, что со дна котлована донесся какой-то звук, словно кто-то перебирает железным прутом по арматуре. Он приподнялся и прислушался. Вдруг неожиданно завыл холодный ветер, продравший его до самых костей, почти затушивший костер и чуть не сорвавший крышку с котла.
Он решил переждать в бытовке и стал уже открывать дверь, но шквал закончился так же внезапно, как и начался. Видимо, это он гулял там, по дну ямы, и беспокоил старый металл и заросли сорняка. Странно, в это время ночи здесь обычно были жаркие, спи прямо на улице. Тоджибек пожал плечами и вернулся поближе к огню.
Работы на участке только-только начинались, но котлован тут был уже давно, а с его дна торчали острые прутья ржавеющей арматуры. Бригадир объяснил им, что предыдущий застройщик обанкротился лет пятнадцать назад и с тех пор яма зарастала, дожидаясь нового владельца. На площадку они, проделав путь в тысячи километров поездами, автобусами и метро, заехали недели две назад, но пока работы никак не начинались, все ждали какое-то разрешение от властей.
Он помешал плов ложкой и попробовал горсть. Еще буквально две-три минуты.
Карим говорил, что заработал в прошлом году в Москве сорок миллионов сумов. Это больше среднемесячной зарплаты по Ташкенту. Если ему, Тоджибеку, удастся в этом году заработать хотя бы две трети от этого, мать перестанет нуждаться, а он что-то отложит на свою будущую свадьбу. Эх, та девушка из медресе точно не для него, один ее типля-кош наверняка стоит, как весь его дом…
– Тоджибек, – позвал знакомый голос из котлована.
Да что это?
– Тоджибек, помоги, не могу вылезти, – просил Норбой.
Но он же видел, как Норбой завалился спать, поболтав с невестой?
– Тоджибек, больно, ногу подвернул, быстрее!
– А что ты раньше-то не звал? – Тоджибек застыл в нерешительности, все это напоминало проделки шайтанов.
– Я, видимо, упал и сознание потерял! Помоги по-братски, прошу!
– Сиди, я сбегаю за помощью!
Дело было нечисто, читая про себя суру от черного колдовства, он бросился в бытовку и увидел там спящего на койке Норбоя.
Он в ужасе оглянулся на приоткрытую дверь и мог поклясться, что услышал со стороны котлована детский плач. Судя по лицам Турсунмурада и Карима, они его тоже услышали.
Тоджибек захлопнул дверь и стал молиться.
Никто не выходил из бытовки, пока солнце полностью не встало.
Наутро плов был рассыпан по земле у входа, в нем словно порылась стая диких собак: в нетронутом рисе блестели обглоданные бараньи кости.
Сам же казан они нашли смятым вдвое, словно лист бумаги, на дне котлована.
* * *
– Николай Борисович, вызывали? – козырнула Агафья.
Войдя следом, я молча повторил жест. Она приветливо кивнула.
– Вольно. Садитесь, – он указал нам на стоящие перед массивным столом старомодные деревянные кресла с дерматиновыми спинками.
Кабинет Филатова выглядел так, как я представлял себе кабинеты у генералов с Лубянки. Один этот дубовый стол чего стоил. Огромные окна с толстыми стеклами и широкими подоконниками обрамлены тяжелыми зелеными портьерами, слабо пропускающими свет. На стенах повсюду развешаны разнообразные карты Москвы с отметками – современная административная карта города, карта метро, топографическая карта, советские и дореволюционные карты центра, карта наиболее значимых потусторонних мест, карта водных ресурсов и прочая, прочая. Стол с несколькими мониторами и дисковым телефоном венчала тяжелая подставка для перьевых ручек и чернил с бронзовым орлом. Завершал все великолепие портрет Александра I, висящий над головой хозяина кабинета.
– Значит, суть вопроса. Во-первых, вы вроде сработались на лосиноостровском деле, и хоть там ничего и не нашли потустороннего, поздравляю, будете работать в паре, у вас есть потенциал. Потенциал для нового дела. Вопрос щекотливый.
Обратился наш человек из мэрии, посвященный в дела МПД. Похоже, что у нас завелись потусторонние силы на стройплощадке в районе «трешки» у «Савеловской». Там много бизнес-центров сейчас строится. Эта стройка – стратегически важная для Московского правительства, серьезный китайский инвестор, проект федералов.
Он прочистил горло и забарабанил пальцами по столу. Мы молча ждали продолжение брифинга.
– Две смерти на участке за неделю. Один, совсем молодой, внезапно умер от инфаркта, выйдя ночью на улицу из бытовки, другой свалился в котлован на арматуру, мгновенная смерть. Теперь дружба народов там: таджики, киргизы, узбеки – все не хотят работать, говорят, нечистая сила. Инвестор в ярости, правительство тоже – статистика по происшествиям у стройкомплекса портится, и федералы на ковер вызывают. Пока еще скрывают все от прессы как могут.
– А есть вообще доказательства, что там нечисть шалит? – поинтересовалась Агафья.
– Площадку не могут застроить с девяностых. Ну, знаешь, вот как на «Белорусской» и «Павелецкой» было. Место словно проклятое: вокруг небоскребов понатыкали, а там котлован уже тридцать лет. Сначала в девяностых владельца прям там на разборке азеры застрелили, – он положил перед нами открытую папку с фотографиями. – Потом в нулевых несколько жертв на котловане, а затем застройщик обанкротился. Теперь третий заход – и опять жертвы, задержки в строительстве. Еще немного – и китайцы из проекта выйдут, опять все встанет.
– Какие причины у таких долгостроев бывают? Если мы про «П» из МПД говорим? – посмотрела на нас Агафья. – Вот на «Павелецкой», что там было? Для новеньких поясните.
Николай Борисович ухмыльнулся и перевел взгляд на меня:
– Вперед, архивист, прояви себя.
– Ну, на «Павелецкой» был обычный долгострой и проблема с правами собственности.
– А на «Белорусской»?
– Бункер, его власти сами потеряли на картах и потом долго распиливали сверхпрочный железобетон.
– А Ховринка?
– Обычный советский недострой, обросший мифами. Из того, что я изучал, могу припомнить три задокументированных случая.
В первом, еще до революции недалеко от Китай-города, на месте стройплощадки проклятый клад был. Пока наши сотрудники в тридцатых с этим не разобрались, вечная стройка была.
В другом стали копать на месте древнего захоронения на Кутузовском, потревожили могилы. Такое в Москве регулярно происходит, но там была похоронена родня мстительной ведьмы, в общем, целая спецоперация по нейтрализации понадобилась. Даже церковь привлекали. А вообще там еще долго после стройки дети в песочницах кости находили, столько там кладбищ разрыли.
Наконец, третий был в Ленинграде после Великой Отечественной. Там не один случай, а большое дело. В городе после войны орудовали толпы гастролеров, которых вылавливали и уничтожали. А они активно жрали рабочих на стройках…
– В общем, вот вы это и выясните, – прервал исторический экскурс начальник. – Может, кто захаживает к ним из домов по соседству. Может, проклял или сглазил кто. Дима знает, место там интересное в кавычках. Промзоны. Церковь эта полуснесенная. Завод с хипстерами веселый по соседству. Мечников там уже взял одного пару лет назад. Преинтереснейший метод использовал, поинтересуйтесь потом… А может, и нет там ни хрена, – босс развел руками, – обычное распиздяйство и суеверия мигрантов. Идите разбирайтесь.
Уже на выходе он окликнул нас.
– Да, забыл. Работать вам предстоит с батюшкой.
– Батюшкой?
– Батюшкой. Специальный отряд церкви. Из мэрии просят.
* * *
Начальник штаба стройки, к счастью, нормально говорил по-русски. Михаил из Донецка. Мужика можно было только пожалеть. Сначала у него на стройке рабочие начинают рассказывать про нечистую силу, потом две смерти, теперь приезжают непонятные типы от мэрии (мы), а вокруг котлована ходит поп и молитвы читает (батюшка Евлампий добрался до площадки раньше нас и не стал дожидаться).
– Расскажите про смерти, как все случилось? – с места в карьер начала Агафья.
Михаил почесал лысину.
– Ну… Началось все с того, что узбеки заговорили про нечистую силу. Мол, кто-то из котлована ночами зовет их голосами друзей и знакомых, бьет железом по арматуре, плачет, как ребенок, вещи ворует. Стали бояться вечером выходить из бытовок. Я этого сам ничего не видел, не слышал, ночую дома.
– А камеры на стройплощадке есть? – уточнил я.
Михаил махнул в сторону опоры, которую я не приметил, на ней как раз шел монтаж камеры наблюдения.
– У нас стройка толком не началась, вот только начали вешать… Потом, значит, один из таджиков у нас вышел ночью на улицу и не вернулся. Наутро обнаружили его мертвым в двух шагах от бытовки. Никаких видимых повреждений, но лицо… – Михаил поморщился, – короче, врачи сказали, что это инфаркт. Но парнишка-то совсем молодой. Ну и гримаса у него такая была, знаете. Как от ужаса…
Он продемонстрировал нам фото с телефона. Я не подал виду, но предсмертная гримаса паренька сразу въелась мне в память, эти остекленелые глаза и разинутый в беззвучном крике рот еще долго преследовали меня.
– Вы не подумайте, я вынужден такую дрянь хранить. Для начальства. Все несчастные случаи документируются. В общем так, о-хо-хо… Потом бегство пошло. Первым исчез Тоджибек. Только приехал в Москву первый раз. Ищи-свищи теперь. Ну и другие побежали. Уже человек двадцать сбежало.
– Как, говорите, звали первого?
– Тоджибек.
– Данные на него какие-то есть?
– Все, что есть, скину. Куда вам?
Агафья дала номер телефона.
– А как второй умер?
– О-о-о. А вот это вообще загадка. Я не удивлюсь, если это убийство. Как раз после него человек пятнадцать убежало.
Игнатова подняла бровь.
– Пойдемте, я вам покажу.
Он повел нас к краю котлована. Последние дни шли дожди, они размыли землю вокруг ямы в противное коричневое месиво цвета печенки, мерзкого цвета московских строек. Наши ботинки чавкали в сырой каше, покрываясь коричневыми пятнами. Я мысленно похоронил новую пару, а вот Агафью, что топала в черных гриндерах, кажется, ничего не смущало.
– Вот, смотрите, где выпуски арматуры, да?
Ближайший заржавевший пучок металлических штырей высотой в человеческий рост торчал из земли метрах в трех от края котлована. Михаил указал на второй ряд арматуры, еще дальше первого.
– Пятый выпуск справа. Даже кровь еще не вся смылась, видите красное? То есть я не понимаю, как он мог так упасть туда. Даже разбежавшись, вряд ли туда допрыгнешь. Такое ощущение, что его кто-то поднял, раскачал и сбросил с большой высоты. Но тут неоткуда, понимаете? Техники на площадке нет, рядом никаких кранов нет, ничего. Никто ничего не слышал. Во всяком случае, клянутся в этом.
Он продемонстрировал нам еще одно нелицеприятное фото. Багровые штыри торчали из груди человека на добрый метр. Руки и ноги жертвы неестественно висели, как у тряпичной куклы.
– А судмедэксперты что говорят?
– Разводят руками. Говорят, сам упал. Не нашли никаких следов чужих рук на запястьях. Следы только его на краю обнаружили. Земля, правда, вся размыта, сами видите…
– Перешлите нам, пожалуйста, информацию и по всем сбежавшим после смерти второго рабочего.
– Вот это что? – указала вдруг Агафья куда-то в угол фото.
Михаил приблизил и пожал плечами, продемонстрировав нам то, что выглядело как запачканная бежевая тряпка.
– Там рядом валялось. Похоже было на неоконченную пряжу. Только знаете, работа грубая такая, все нитки порваны, перепутаны. Забрали ее как вещдок.
– Михаил, мы вас оставим, пойдем пообщаемся с батюшкой, – прервал я разговор, понимая, что больше информации мы вряд ли получим.
Пока я дошлепал до отца Евлампия, низы моих штанин покрылись коричневой жижей. Батюшка, словно не обращая на нас внимания, продолжал обходить котлован, мерно покачивая кадилом и бормоча что-то под нос. Подол его рясы уже покрылся глиняной коркой.
– Отец Евлампий! Отец Евлампий, здравствуйте.
Священник, не обращая внимания на мои возгласы, продолжал двигаться вдоль края ямы, бормоча под нос.
– Батюшка! – я тронул его за плечо.
Тот остановился, а потом медленно развернулся. Судя по виду, ему было уже лет за шестьдесят, светлые голубые глаза уже немного «поплыли», а лицо было испещрено глубокими морщинами. На крючковатом носу виднелся след от глубокого шрама. Он прищурился, тонкие губы искривились:
– Министерские.
– Здравствуйте. Да, хотели вот с вами обсудить, удалось ли что-то найти и… э-э-э… межминистерское взаимодействие, если так можно выразиться.
– Противник наш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить. Гласом моим ко Господу воззвах, гласом моим к Богу, и внят ми. Молю Господа нашего о снивержении бесов земли сей во бездны адовы, – внезапно затараторил Евлампий, осеняя себя и нас крестом.
– Батюшка, вы почувствовали что-то? Тварей, потустороннее? Простите, не знаю, как у вас это в церкви работает… – спросила подошедшая Агафья.
– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими ангелами и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы, силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил безплотных, помоги мне, недостойному рабу твоему, избави мя от всех навет вражиих, от всякаго колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут они причинить мне некоего зла. Господи, отврати и удали всякия злыя нечестия, действуемые по наущению диавола. Яко Твое есть Царство и Сила, и Слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Ты! В тебе недоброе вижу! – он вдруг резко ткнул в грудь Агафью костлявым пальцем.
Та изумленно уставилась в ответ.
– С бесами сношения имеете! Во грехе живете!
– Отец, но мы же, как вы, людей защищаем…
– Знать ничего не хочу. Ступайте!.. Огради мя святыми Твоими ангелами и молитвами святаго Пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна; святаго Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова; священномученика Киприана и мученицы Иустины; святителя Николая архиепископа Мир Ликийских, чудотворца; святителя Льва епископа Катанскаго… – он начал поворачиваться.
– Евлампий! Вы нашли что-то? – крикнул я ему в спину.
Ответом было лишь удаляющееся бормотание да покачивание кадила.
Мы попрощались с Михаилом и покинули стройплощадку. Сев в машину, я потер виски.
– Дурдом! И что теперь я Филатову скажу?
Агафья задумчиво закурила в окно. Меня обычно бесило, когда курят в моей машине, но я почему-то промолчал.
– Что он имел в виду, говоря про недоброе?
– А я откуда знаю. У него спроси. По-моему, у него с башкой проблемы.
Мы помолчали.
– Думаешь, тут может быть замешана нечисть? – поинтересовалась она.
– Я бы не исключал и обычного убийства. Убийца или убийцы могли и сбежать в числе этих испугавшихся. Правда, с инфарктом и рассказами рабочих странная история получается… Но какой мотив? А так, больше похоже на чертовщину, да. Особенно как его на прутья закинули.
Игнатова покопалась в смартфоне.
– Ну что, сбежавших уже пару дней ищет полиция, ориентировки у всех отделов есть. А мы чем займемся?
Я задумался.
– По-хорошему надо изучить имеющуюся информацию о наших беглецах. Что там Михаил пришлет. Потом запросить у следаков, что они на площадке нарыли, это по твоей теме. А вообще… Знаешь, у меня есть идейка. Надо проверить одно злачное место. Готовься промочить горлышко.
Особенность вторая: по бордюрам не ходить
Впрочем, власть посылает противоречивые сигналы. Вот история с заменой бордюров, что так бесит многих москвичей. А знаете, из чего эти бордюры старые-то сделаны? Особенно в центре, если совсем точно, в старинных переулках, которые не затронула реконструкция?
Любителям истории и москвоведам известно, как большевики после революции покуролесили с кладбищами. Например, половина Кутузовского напротив Сити стоит на бывших могилах. Культурным перезахоронением никто не занимался, кости экскаватором – вон, плиты, памятники – на дело. Детишки еще долго потом кости во дворах находили, играясь, даже при Хрущеве. А надгробья – мраморные, гранитные – пошли в строительство.
Вот еще одна байка про Москву, задокументированная в новостях, впрочем, обратили на это известие внимание немногие. Когда лет десять назад реконструировали набережную у Театра Эстрады, обнаружилось, что его ступени сделаны из надгробного памятника. Шутники великие, конечно, красные были: поколения советских и постсоветских людей ходили похихикать на Хазанова с Петросяном буквально по могиле – на вход и на выход.
Короче, думаю вы поняли, к чему я веду. Множество старых бордюров в центре сделаны из надгробных камней. Со всеми вытекающими. Я иногда вижу, как люди идут, а снизу им вслед со стороны дороги бледные призрачные руки тянутся. Иногда добираются до зазевавшихся и сбрасывают под автомобили. Или за колеса цепляются – и машина внезапно вылетает на встречку, летальный исход. У нас почему смертность раньше такая была на дорогах в городе? Думаю, от этого все. Потом ненавистную москвичам бордюризацию устроили – и вроде хотя бы в центре намного спокойней стало.
Особенно стремно, когда дети играют и по краешку бордюра идут-балансируют. Я их всегда пытаюсь увести, если они одни, или родителям замечание сделать, что дорога не место для игр. И совсем не по тем причинам, по которым они думают.
В общем, по бордюрам не ходить. На старых улицах без собянинской плитки на бордюры приучил себя не наступать, да и близко не приближаться. Все по правой стороне тротуара, а если надо перейти – десять раз посмотрю по сторонам, нет ли машины, и быстро перепрыгну. Да и на новых улицах надо настороже быть, и не только в Москве. Недавно видел видео из провинции, где нерадивый подрядчик разбитыми могильными плитами дорогу укрепил. Вскрылось натурально по осколкам памятных фотографий.
Конечно, это не только к бордюрам относится. Много, много еще сюрпризов ждет москвоведов. Камни с могил использовались в метро (даю наводку: просто сравните списки старых станций и станций, где были аварии или теракты), в облицовке зданий (лучше не подходить к цоколям сталинок на Тверской), на ступенях и лестничных клетках старых домов (там еще часто падают и ноги, а то и шеи ломают) и т. д. Я даже пару раз письма присылал специалистам, но кто будет верить анонимкам и ковырять здания до официального городского ремонта?
Так и ходит весь город по кладбищам, не подозревая, ЧТО под ногами. А про противоречивые сигналы властей у меня даже конспирологическая теория есть. Как-нибудь напишу поподробней.
* * *
– «Хлебозавод»? Серьезно, ты притащил меня на «Хлебозавод»? – Агафья пыталась перекричать выступающую группу: двух девчонок с клавишами и гитарой. – То есть наш убийца продает крафтовое пиво? А может, комиксы? Шмотки для модных школьников? Может, он… у-у-у… не могу представить этот ужас… бариста?
Она сделала испуганное лицо и сдавленно захихикала.
– «Хлебозавод» мы уже прошли, это «Флакон». Просто заткнись и иди за мной, ваганыч.
«Хлебозавод» и «Флакон», два сросшихся креативных кластера Москвы, выросшие из бывшей промзоны, где французы разливали в хрусталь духи, а советские пекари выдавали в лучшие годы сто девяносто тонн хлеба в день, ежедневно привлекали модников, хипстеров, неформалов и субкультурщиков со всего города. Секонд-хенды, студии красоты, крафтовые пабы, китайские и бразильские рестораны, офисы СМИ, магазины велосипедов, одежда для готов и анимешников, комиксы и бутики с мерчем от известных реперов – всего здесь было в достатке, я и сам любил прийти сюда потусить в свою «мирскую» жизнь до инициации. А еще тут была одна особенная рюмочная.
Я свернул с основного туристического маршрута и пару раз завернул за угол плотно посаженных кирпичных фабричных зданий, пока не оказался в практически безлюдном закутке, казавшимся тупиком.
– И куда, Сусанин? – донеслось сзади от Агафьи.
В сумерках нужная мне облупившаяся деревянная дверь, выкрашенная в бежевый цвет стены, была почти незаметна, и мне пришлось включить фонарик на телефоне, чтобы найти ее. Я стал ощупывать косяк, пока не нашел кнопку звонка, неприметно утопленную в выщербленный кирпич, и нажал на нее четыре раза: два быстро и два с паузами.
– Теперь ждем, – сказал я и оперся спиной о стену.
Агафья полезла в карман за сигаретами, но я подал знак, что курить сейчас не стоит.
Секунд через тридцать дверь со скрипом отворилась. За ней никого не было, лишь одинокая лампочка без плафона освещала покрытый снизу доверху граффити и надписями заброшенный подъезд. Наверх уходила изящная кованая лестница, тоже вся загаженная краской.
– Ого! – оглянулась с интересом Агафья. – Тут все расписано, прямо как в доме с квартирой Булгакова.
– Да у Булгакова близко такого не было, что здесь увидишь. Ищи дверь.
Мы осмотрели первый этаж. Стены покрывали признания в любви, матерные стишки, жутковатые фантазии на тему советских и диснеевских персонажей мультипликации, комментарии о политической ситуации (некоторые совсем древние, еще перестроечных времен), тэги разных граффити-объединений, среди которых особенно часто попадались засравшие полцентра Juicer, Blamer и Krotek.
– А как эта дверь выглядит-то?
– Как дверь. Каждый раз по-новому. Пошли наверх искать.
Наши ботинки зазвенели по пыльному металлу. Лестничная клетка второго этажа подарила новые наскальные письмена. Бегло оглядывая их, я увидел пару цитат из Булгакова про «кровавый подбой», строчки из песен про проклятый старый дом на русском, на английском – про оборотней Лондона и надпись: «БИБА и БОБА». Там, где по логике вещей должны были быть двери квартир, находились идеально гладкие стены. Мы продолжили восхождение. На третьем этаже лестница делала странный изгиб и продолжала идти наверх, оставляя лишь маленькую площадку, которой едва хватало, чтоб разойтись двум взрослым людям.
Наконец, на четвертом я увидел, что мы искали. Нарисованная, словно детскими руками, дверь на идеально ровной белизне штукатурки. Три черных неровных линии и намалеванное размашистыми мазками пятно, что символизировало ручку. Я приблизился к «двери» и постучал по картинке.
– Чего тебе, человек? – моментально резанул уши шелестящий голос из-за стенки.
Если бы рептилии умели говорить, это звучало бы так.
– МПД. Разговор есть. Дружеский визит.
За дверью зашелестело, там то ли смеялись, то ли готовились меня сожрать. Я оглянулся на ошарашенную Агафью, которая уже потянулась за табельным, и покачал головой.
Как в искусной оптической иллюзии, «дверь» начала открываться, будто проваливаясь сквозь стену, обнажая нутро рюмочной «Последнее дыхание».
* * *
Первое, что увидела Агафья, зайдя в рюмочную, – как у несуразного существа в сюртуке, с длиннющими руками и ногами откидывается половина идеально лысой головы, обнажая в пасти частокол белоснежных зубов. Рукой, болтающейся, словно манипулятор на шарнирах из игрового автомата, тот поддел с барной стойки пожелтевшую книгу и опустил себе в рот.
– Это Книгожор, – отозвался Дима, поймав ее взгляд.
Второе она услышала. Разномастные мертвичи разухабисто, кто во что горазд подпевали песне, доносящейся из колонок:
На словах «проклятый старый дом» вся собравшаяся нечисть разом повысила голоса, так что в рюмочной настала какофония – все затряслось, завыло, завопило, захрипело, закаркало, заскребло когтями по столам, зашаркало лапами по полу, загаркало, заскрежетало. Агафья аж скривилась от резавших уши звуков.
Она осмотрелась. Нечисти здесь было битком. Сидели одиночки и шумные компании, парочки за деловыми разговорами и ей даже показалось – на свидании. За некоторыми столами клубились крылья, когти, хвосты и шерсть. За другими примостились практически неотличимые от людей твари, нечеловеческое происхождение которых было заметно лишь по мелким деталям вроде формы ушей, зубов или четырех пальцев на руках. Помимо запоминающегося книгожора, в глаза ей бросились карлик в неоновом балахоне, возивший за собой детский гроб на колесиках, и старая карга в крупных очках в роговой оправе, прижимавшая к груди березовое полено. В углу на круговом кожаном диване восседала дама с двумя маленькими собачками и отстраненно глядела на собравшихся с лицом Моны Лизы. Агафья не поняла, что с ней не так, она казалась обычным человеком.
Встречал их «бармен» – прямоходящий ящер в коричневых ботинках, костюмных штанах, сюртуке и белой рубашке с короткими рукавами, из-под которых торчали зеленые лапы, покрытые татуировками. Агафья увидела набитые названия музыкальных групп, портреты Гоголя и Лавкрафта и жуткую оккультную символику. Из его длинной, почти крокодильей пасти немного свисал фиолетовый язык, а выпуклые глаза с узкими зрачками изучали вошедших.
– Так что пожаловали? – прошелестел ящер, положив лапу на дверной косяк, чтобы преградить им вход.
– Привет, Казимир. Вопрос по строительству есть, – ответил Барченко фамильярно. – И разве ты нас не пригласишь? Не нальешь?
– Не приглашу. Тут таким, как вы, не место. Особенно МПД, – констатировал Казимир, делая знак подождать мохнатой твари, трущейся у барной стойки.
– Никакого гостеприимства. Ладно, тогда про стройки. Ты же знаешь про котлован у «Савеловской»?
– Да.
– И знаешь, что за нарушение Пакта бывает? Если это кто-то из ваших, лучше сразу мне скажи.
– А то что? – ящер глумливо облизнулся.
– Ну, ты знаешь, обстановка сейчас непростая. Поступит вот на тебя жалоба в Черный Кремль, например. Всякое бывает. Говорят, ты еще в Москве не слишком легально пребываешь, но, думаю, это все слухи от недоброжелателей, ведь так? Просто покажи когтем, а дальше мы сами.
Казимир задумался.
– Вот тут сейчас хорошо будет, – внезапно встрепенулся он. – Крикнул он: «ХОЙ! ЧЕЛЮСТЬ ДОЛОЙ!», трупов вел он за собой, – зашипел ящер, широко открывая пасть, «подпевая» музыке вместе со всем залом, после чего выжидающе посмотрел на нас.
Мы молчали.
– Каждая информация имеет цену. Может, куснуть себя дашь? За ручку? Или ее шейку? – он перевел взгляд на Агафью и облизнулся.
Та опять потянулась за табельным и выпалила:
– А может, тебя лучше отдать под суд за нарушение Пакта?
Тот стал издавать звуки, напоминающие одновременно кваканье и пережевывание ломаемых костей в пасти, наверное, это был смех, а потом опять замолчал и задумался.
– Я вообще-то не ем людей. Но если знаешь, где достать хорошую баранину, сообщи.
– КАЗИМИ-И-ИР, – заревела мохнатая тварь у бара, стуча пустой пивной кружкой по стойке.
– Ладно, человек. Долго же вы про котлован соображали. Я тебе так скажу. Из наших никто к этому не причастен. Происхождение у проблемы человеческое, а дальше думай сам, – он расплылся в улыбке Чеширского Кота. – А теперь вам пора.
И он начал подталкивать нас своими зелеными лапами к двери.
– Пиши, если что вспомнишь, красавчик, – попыталась иронично ухмыльнуться храбрящаяся Агафья в закрывающуюся дверь.
* * *
На следующий день, пока Агафья, которая все настаивала на Агате, а я привыкал, изучала результаты экспертиз со стройплощадки от бывших коллег, я принялся детально изучать историю вопроса по массе источников: от системы «Спарк» до Википедии и газетных вырезок из папки Николая Борисовича.
Изначальный де-факто владелец площадки – Солдатов Алексей Георгиевич, выходец из Бауманской ОПГ, с прозвищем Леша Шрам. Во второй половине девяностых отошел от дел распадавшейся группировки и принялся присматриваться к строительному бизнесу. Крышевал банк «Славянский капитал», который владел ООО «Строймонтажэнергологистика». «Строймонтаж», в свою очередь, путем махинаций отобрал землю под стройку у ОАО «Березы России» во главе с Михаилом Юрьевичем Сиротиным. «Березы» же принадлежали банку «Диалог-Юг», который крышевала азербайджанская мафия. В тысяча девятьсот девяносто седьмом году Лешу Шрама во время стрелки на стройплощадке в упор расстрелял из автомата Калашникова авторитет Равшан Нахичеваньский, впоследствии застреленный другим претендентом на престол московской азербайджанской мафии. Как бы то ни было, со стройкой не сложилось, в тысяча девятьсот девяносто восьмом году грянул дефолт и площадка перешла к структурам, связанным с Московским правительством.
В нулевых история котлована была уже не столь кровавой, но не менее интересной. С тысяча девятьсот девяносто восьмого по две тысячи седьмой год стройплощадка зарастает бурьяном, пока ее не приобретает известный девелопер Стефан Батурский. Возглавляемая им компания «Миракл Кэпитал» обещает построить на месте котлована уникальный небоскреб в виде золотого слитка и набирает дольщиков в проект «в центре будущего делового центра столицы». В котловане начинается даже какое-то копошение, но – и это я нахожу уже в веб-архивах, искать информацию про нулевые гораздо проще – происходит несколько несчастных случаев с рабочими с летальным исходом, из-за чего строительство приостанавливается. Позже, в две тысячи восьмом году, начинается мировой финансовый кризис, под который «Миракл Кэпитал» банкротится, а остатки его финансов и сам Батурский оседают в Лондоне, дольщики же судятся за компенсации еще семь лет. Еще почти два десятилетия, с две тысячи восьмого по наше время, котлован снова радует глаз москвичей ржавой арматурой и сорняками. И вот теперь совместный проект федералов и China State Construction Engineering, какой-то научный центр по беспилотным машинам.
В общем, с одной стороны, вроде ничего особенного, недострой как недострой, в любом городе России есть яма или заброшка с похожей историей. Да и Казимир сказал, что «происхождение у проблемы человеческое». С другой, он не сказал, что мертвичи там ни при чем, а на стройплощадке явно творилась какая-то чертовщина. На всякий случай я проверил адрес в интернете на предмет всяких списков «проклятых мест Москвы» и «мистических точек города», но совпадений не было.
Что оставалось? Вряд ли проблема появилась сейчас, при китайцах. Итого, два коротких периода, когда в котловане начиналась стройка: конец девяностых и нулевых. Искать людей, работавших в «Миракл» и «Строймонтаже», и допрашивать их? Задача реальная, но невероятно ресурсоемкая. Да и о чем и с кем говорить? Ну разве найти человека, что у «Миракла» за безопасность работ отвечал, расспросить, не было ли чего необычного в тех смертях.
Оставались, конечно, еще архивы желтой и оккультной прессы. Что-то в оцифрованном виде, а что-то пылилось в ящиках в архивах МПД. Я написал зумеру Леше в свой бывший отдел, чтобы он поискал любую информацию по найденным именам и юрлицам, а сам начал думать, что делать дальше.
* * *
Я уже засыпал, когда телефон пиликнул, сигнализируя о новом письме в почтовом ящике. Приоткрыв один глаз и щурясь от слепящего экрана, я прочел тему, отправителя и резко сел на кровати. Молодец зумер! К письму от Леши был приложен скан черно-белой газетной статьи на замусоленной бумаге:
Маги на страже банковской тайны
«Славянский капитал» первым в России предложил своим клиентам уникальную услугу – магическое сопровождение. И хотя в службе поддержки опровергают любые оккультные практики в финансовом учреждении, «Скандалы Москвы» первыми выяснили подробности истории за гранью фантастики…
Наш информатор, пожелавший остаться неизвестным, рассказал, что VIP-клиентам банка теперь предлагается особая защита. В службе безопасности «Капитала» появился… сильный белый маг – потомственная чародейка Агрипина! «Да, уже несколько месяцев работает, – подтверждает наш собеседник, – „Славянский капитал“ входит в топ-двадцать банков Москвы, а значит, заботится о безопасности и комфорте своих клиентов во всех сферах жизни, даже паранормальной. Прямо сейчас вы можете открыть вклад „Все включено“ под тридцать процентов годовых, а дополнительно приобрести услуги на астральную защиту».
По словам собеседника, Агрипина может предложить заговоры на финансовое благополучие, на украденную вещь, от пуль, от запоя, от недугов, от черной немочи, растолковать сновидения или погадать на Псалтыре. Стоимость услуг повелительницы тонких материй – от трехсот у. е.
Отметим, что спрос на услуги по магической защите растет среди обеспеченных господ и кремлевских элит. Ранее мы опубликовали расследование об экстрасенсах на службе КГБ и магах, защищающих Бориса Березовского, Егора Гайдара и Бориса Ельцина. Об этом читайте в номере сто тридцать шесть, приобрести старые выпуски можно по подписному каталогу в отделениях «Почты России».
Появятся ли в других банках такие услуги? «Скандалы Москвы» расскажут первыми!
РЕКЛАМА. ГАДАЛКА ЕКАТЕРИНА. Дар от бабушки. Снятие порчи, родовых проклятий, венца безбрачия. Отворот! Бизнес-магия, открою денежный поток. Верну мужа. Пенсионерам скидка
Последние цифры не читались. Впрочем, Екатерина меня не интересовала. А вот Агрипина могла быть зацепкой (если она не завязала с магией, не была шарлатанкой [что редкость], не умерла от старости, не переименовалась, в общем, много «если»). Разгоняя сон, я поставил вариться кофе и принялся за поиски «чародейки» в Интернете.
Оказалось, что диджитализация затронула и рынок магических услуг. Гадалки и ясновидящие теперь созванивались с клиентами по Вайберу, делали заговор на любимого по фото, пересланному в Ватсап, массово снимали порчу в Тик-Токе, а расклады на картах присылали в Телеграме, принимая оплату по QR-коду или криптовалютами. Очевидно, поисковики боролись с рекламой подобных услуг, так что найти что-то по запросу «маг Москва» было проблематично, пришлось вбивать более изощренные ключевые слова, лазать по сайтам-отзовикам и форумам с упоминаниями походов к подобным персонажам. За три часа поиска я нашел двадцать три Агрипины и свалился спать в изнеможении.
На следующее утро, даже не почистив зубы, я поделился результатами работы с Агафьей. Пока я рылся в истории котлована и искал гадалок, она успела смотаться в морг и осмотреть вещдоки. Единственным заслуживающим внимания предметом оказалась найденная в яме пряжа, принятая нами за тряпку. По словам экспертов, нитки были старые, если не сказать старинные, из льна и шерсти коровы, а способ вязки был характерен для Русского Севера и назывался «уточным репсом». Будь состояние ткани получше, она могла бы стать музейным экспонатом. Откуда такая вещь могла взяться на стройплощадке с мигрантами, было решительно непонятно, но это могло относиться к «человеческому происхождению проблемы».
Мы вместе продолжили поиски и принялись за анализ отобранных кандидатур.
В итоге после повторной проверки всех источников и всех возможных Агрипин у нас получилось двадцать восемь кандидаток. Пятнадцать мы отсеяли сразу по фотографии, девочкам явно было до тридцати (а некоторым и до двадцати) лет, а нашей мадам должно было быть сильно за сорок. Шестнадцатая отбракованная, тоже слишком молодая, была самая известная Агрипина, принимавшая участие в шарлатанском шоу про битвы магов по телевизору, и она сильно затрудняла нам поиск своими бесконечными упоминаниями в СМИ, соцсетях и блогах.
Еще пять штук мы отложили как менее вероятных – они давно жили в других странах СНГ и на Украине. Еще, как поведал пост в группе ее поклонников ВКонтакте, одна чародейка недавно умерла, а две, как выяснилось из новостей, сидели в тюрьме за мошенничество (их мы тоже пока отложили). Наконец, про двоих в интернете попадалась информация, но нигде не было никаких контактов или фотографий, возможно, это были дубли. Оставалось две анкеты. С одной я быстро созвонился по Вайберу, та клялась и божилась, что ни про какой «Славянский капитал» не слыхала, а в списке ее услуг значилась «белая любовная магия и магическое сопровождение при родах».
А вот к последней пришлось идти на личный прием. Туда Агафья записала нас по телефону как мужа и жену, она издевательски ухмылялась и подмигивала мне, рассказывая в трубку о возможном родовом проклятии.
* * *
Локация, в которой проживала Агрипина, позабавила Агафью. Когда-то, еще в ее детстве, Арбат сочился уличной магией – гадалками с всевидящими шарами, просившими позолотить ручку цыганками с картами, фокусниками, факирами и глотателями шпаг. Все это вытеснил бездушный потребительский дух нулевых и десятых, когда улица была выхолощена и наполнилась туристическим ширпотребом, промоутерами в костюмах животных, бутиками и фастфудами международных сетей.
Было дело, в трудный момент жизни ей тут погадали за пятьсот рублей. Зима, вечер, по улице гулял январский ледяной сквозняк, от которого негде было укрыться. Агафья шла к метро, тут-то ее и окликнула старушка с просьбой подать денег, сколько не жалко, в обмен на предсказание. Карты были раскинуты в предбаннике соседнего продуктового. Половина гадания состояла из бредовых предположений невпопад, а вторая половина – из разговоров о прошлом, о вещах, которых бабка точно не могла знать, так что Игнатова, тогда не верящая в сверхъестественное и пошедшая на гадание от грустного авантюризма и жалости к бедной старости, ушла от нее в растерянности и глубоких раздумьях. «Увидишь другую сторону города», – сказала тогда гадалка, достав бубновую королеву. Что ж, это предсказание сбылось.
Продуктовый с тех пор стал восточным рестораном для туристов, гадалки исчезли с улиц уж лет пятнадцать как, но Агрипина не изменяла традициям и жила по соседству, в арбатском дворике, арочный вход в который преграждали стилизованные под старину железные ворота с домофоном.
Бордовую дверь, обитую кожзамом, открыла молодая девушка с ворохом татуировок, пирсингов, розовыми волосами и в черной майке с принтом кота.
– Агрипина ждет вас. Разувайтесь, – она жестом показала им, куда пройти.
Из полумрака комнаты несло благовониями и ладаном, повсюду горели толстые свечи, расставленные на паркете, на полках и подоконнике. В центре зала за круглым столом с накрахмаленной узорчатой скатертью сидела женщина в старомодном платье мраморного цвета. Лицо ее покрывала белая вуаль, выдававшая возраст хозяйки, не доходя до морщинистого подбородка. Длинные пальцы с острыми перламутровыми ногтями медленно, словно поглаживая, перебирали какие-то камни и корешки, разложенные полукругом, в центре которого стояло фарфоровое блюдце с водой. Сбоку лежали несколько колод карт и горели свечки поменьше. Хозяйка, казалось, не обратила ни малейшего внимания на вошедших.
Агафья планировала рассказать выдуманную историю, а потом резко вывести вопросы на «Славянский капитал», чтобы застать чародейку врасплох, но, войдя в комнату, она на секунду замешкалась от представшей картины.
– Здравия, – молвила тихо Агрипина. – Садитесь.
– Здравствуйте, я звонила. У нас тут с мужем, – она показала на молчащего Диму, – в общем, похоже кто-то род наш проклял…
– Знаю, не затем ты пришла, – перебила ее гадалка.
Кожа на подбородке слегка натянулась, выдавая улыбку.
– Зачем врешь? Про меня же хочешь что-то выведать. А меня зря обманываешь. Я же не только белую магию знаю.
Старуха резко полоснула по одному из корешков ногтем так, что тот распался надвое. Вода в блюдце моментально закипела, пошел пар. Потом она, кажется, довольная произведенным эффектом, щелкнула пальцами и хрипло захихикала, этот смех напоминал скрип кресла-качалки.
– Рассказывайте, зачем пришли. Вижу, дар у вас самих есть. Легавые вы. Только какие-то необычные, не пойму, в чем дело…
– Агрипина, не буду скрывать, – влез Барченко. – Да, расследуем дело. Возможно, вы нам могли бы помочь. Банк «Славянский капитал» вам знаком?
Теперь, похоже, им удалось удивить чародейку. Старуха даже приподняла вуаль и быстро оглядела их подслеповатыми глазами.
– Ну вы вспомнили. Удивили. Что, если знаком? – прохрипела она.
– Вы работали в банке? Ему принадлежала стройплощадка одна. У нас есть подозрение, что там сила нечистая замешана.
– Так-так, – медленно растянула старуха. – И что же навело вас на такие мысли?
Они вкратце пересказали ей про происходящее на площадке и ее связь с банком.
– Хм. Ну, давайте разложим.
Она достала колоду карт. Агафья присмотрелась – это были не Таро, что-то другое, больше похожие на игральные, они были дополнены яркими рисунками в южной эстетике с преобладаниями красных тонов. На стол выпорхнули карты с изображением метлы, лисы, женщины, дерева и фигуры с косой землепашца. Агрипина задумчиво склонилась над раскладом, потом постучала ногтями по картам с женщиной и деревом и слегка выдвинула их вперед, а затем подложила к ним один из корешков.
– Забавно, забавно. Не зря пришли. Денег с вас не возьму, заинтриговали. Доложим для ясности.
Теперь в руках гадалки были игральные карты. Она тщательно перемешала, потом сняла две и положила поверх выдвинутых. Это оказались дама пик и семерка треф.
– Хо-хо. Прямо знаете, прошлым мне приходит. Моим, словно кто-то из знакомых в этом замешан. Вот видите дерево – это прошлое, дама два раза выпала – какая-то женщина. Метла, коса, лиса – это все про хитрость, конфликт, обман, опасность. Семерка – переговоры. Какая-то сложная конфликтная ситуация из-за стройки была. И женщина в этом большую роль сыграла. Женщина непростая – вот, видите, перевернутая вышла, может, сама со способностями. Посмотрим. Дай руку.
Агрипина опустила палец Агафьи в блюдце и положила свой рядом. Потом капнула в воду воском со свечи и, закинув голову, принялась что-то бормотать, среди каши звуков угадывалось: «Покажи, покажи, покажи». Внезапно по комнате словно пронеслось дуновение ветра, погасившее часть свечей. Чародейка неестественно вернула голову на место и заговорила другим, более пронзительным и моложавым голосом:
– Несправедливо отнятое. Вижу женщину. Словно что-то кладет. Подклад. Война. Кровь! Выстрел. Яма. Живет кто-то. Кукла. Кукла! КУКЛА-А-А!
На мгновение все свечи погасли, затем опять разгорелись. Агафье уже стало не по себе от такого представления. Дима сидел, вытаращив глаза. Агрипина замолчала.
Наконец, гадалка снова заговорила скрипучим старушечьим голосом.
– Кто-то туда подселил нечистого. На месть похоже. Стройплощадка кого-то еще интересовала? Отжали у кого-то. Слова, что говорила, отзываются?
– Так, ну про войну и выстрел вроде сходится. Там же прям на площадке бандита, что ваш банк крышевал, пристрелили. А пристрелили за то, что землю у другого банка отобрал, у «Диалога-Юг», которому принадлежала фирма «Березы России», которая…
– «Березы России»? А-ха-ха, – старуха вдруг затряслась в хохоте и хватила рукой по столу так, что все корешки и свечки с блюдцем подпрыгнули. – А я тут, понимаешь, ритуалы совершаю. Сразу бы сказали.
Дима и Агафья в недоумении переглянулись. Отсмеявшись, хозяйка посерьезнела.
– Не суйтесь туда лучше. Знаю теперь, что за женщина. В «Березах» Раиса работала примерно тогда же, когда и я. Бизнесмены тогда побольше в тонкие материи верили, не то что сейчас, только в золотого тельца. Раиса – ведьма темная, сильная, злая, старинную деревенскую магию практикует. Не знаю, что она там подкинула, но опасно это.
– А как ее искать-то? – начала Агафья.
– Деточка моя, ты слышала, что я тебе сказала? Или ты ебанько? Не суйся туда, худо придется. Как искать, не скажу, ищите сами, если нужно. Пора вам, заболталась я с вами. Прием окончен.
Она наотрез отказалась продолжать разговор и помогать искать Раису.
Уже на пороге Агрипина окликнула Агафью и поманила к себе рукой:
– Наклонись, девочка. Тебе что-то сказать хочу. А ты, кавалер, ступай, – чародейка дождалась, когда Дима выйдет, и прошептала ей на ухо: – Проклятье родовое на твоем брате и отце было. Но все, нет больше, с собой унесли. А напарник-то твой и в мужья годится.
* * *
– Ты бесишь вообще, – неожиданно поведала мне Агафья, когда мы вышли на улицу. – Ты вечно влезаешь, когда я начинаю допрос, перебиваешь меня или решаешь, когда заканчивать. Я как-то думала, что мы равные по должности, нет?
Я опешил, но попытался сменить тему, поджав губы и вскинув руки в знаке капитуляции.
– Игнатова, а что она тебе сказала перед выходом?
– Вот ты опять лезешь, когда тебя не просят! Ты бы очень помог, если б хоть раз помолчал! У меня была легенда, чтоб лучше ее допросить!
– И твоя легенда сразу развалилась, пока ты глазами хлопала. Смысл было от нее правду скрывать?
– Ты сколько следователем проработал, а? Я знала, что делала!
Я не мог понять, чего она взъелась, и пошел, молча поглядывая на нее искоса. Даже злая и в своих чудаковатых, вечно черных нарядах Агафья была привлекательной. Я уже не помню, когда в последний раз смотрел на женщин как мужчина. До Лерки, казалось, ничего серьезного и не было, с ней я на других и не смотрел, а как ее не стало, смотреть перестал. Мимолетная тяга к напарнице напомнила мне обо всем, что я так хотел забыть, и вызвала чувство стыда, перешедшее в болезненные воспоминания. В глазах защипало, я отвернулся и стал рассматривать прохожих. Потом понял, что общество Агафьи мне сейчас невыносимо.
– Знаешь, я хочу побыть один, – бросил я резко и направился в другую сторону не оборачиваясь.
* * *
В первый же раз, когда родители отпустили меня одного гулять на улицу, я прошел десяток километров по московскому центру, любуясь сменявшими друг друга приземистыми желтыми особнячками и громадными сталинскими высотками, тихими кривыми переулками и грохочущими, широкими, как взлетная полоса, магистралями, просторными благоустроенными площадями и давящими дворами-колодцами без единого намека на уют вроде дерева, куста или лавки.
По мере того как я взрослел, прогулки по городу стали моей психотерапией и лекарством от депрессии, разбитого сердца или похмельной головы. Истаптывая тогда еще узкие и разбитые асфальтовые тротуары в теплый июньский вечер, лютую январскую ночь или дождливое октябрьское утро, я выпускал весь накопившийся на душе негатив и заменял его на впечатления от знакомства с новыми местами и наблюдениями за случайными прохожими и сценками уличной жизни. Прогулки помогали мне перезарядиться, проветрить голову, придумать что-то новое, осознать, как вести себя в конфликте, примириться с неудачами. В конце концов они просто поддерживали в хорошей форме мои ноги, нравившиеся девушкам. И, конечно, все изменилось, когда я стал
Вот и сейчас я топил странный коктейль эмоций, вызванный Агафьей, в широкой мраморной плитке так похорошевших переулков. Ноги несли меня от Арбата в сторону Москвы-реки, я впитывал прохладный, незагазованный здесь воздух, рассматривал случайных прохожих и каждым шагом словно вдалбливал эмоции в землю.
А вокруг шли они. Москвичи и мертвичи. Источала успех рыжая студентка в дорогом белом костюме и серебряных кедах на толстой подошве. Крался вдоль стены мелкий бесенок с только прорезавшимися рогами. Спешил доставщик еды с зеленым коробом на спине. Плыла высокая фигура в черном пальто, шляпе и с тремя рядами глаз на безротом лице. Фланировал чрезвычайно довольный собой обладатель желтых солнцезащитных очков, а также закрученных и напомаженных гусарских усов. Шаркала утепленная не по погоде старушка с палкой в одной руке и надкусанным воробьем в другой. Сидел на карнизе гадкий орлик.
Существует около тысячи вариаций пешеходного маршрута от Арбата до реки, в среднем нужно сменить две улицы и пять переулков. Я гулял минимум парой сотней из них, но в этот раз пошел по самому прямому и короткому: через Денежный переулок, мимо МИДа и сохранившихся здесь еще деревянных домов. Насмотревшись на набережную и сбрасывающие листву деревья, я добрел до метро «Парк Культуры» и поехал в центр, прогуляться от Никольской до Мясницкой и дальше, в сторону «Курской», где были рассыпаны осколки нетронутых с позапрошлого века улочек.
Отвлекись от элитных новостроек, подозрительных офисных зданий без табличек, где занимаются непонятно чем, и баров, открытых вчерашними студентами Высшей школы экономики, и заметишь здесь вылезающий из-за поворота четырехсотлетний храм, теряющийся среди сталинок, роскошную усадьбу, ныне мрачную психбольницу, что десятилетиями не видела ремонта, или отселенный доходный дом с закрашенными серой краской окнами, который скоро либо снесут, либо превратят в «клубное жилье», а пока там заседают наркоманы или мертвичи.
Но для начала я вышел на «Площади Революции» полюбоваться на «статуи» собак. Они всегда меня забавляли, мирные, беззлобные первородные хранители, никто не знает, откуда они взялись и что за силу представляли. Говорят, что, когда станцию уже готовились открыть в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, они просто появились одной ночью и сели рядом с фигурами красноармейцев. С изумленного скульптора Манизера, оформлявшего интерьер, власти даже расписку о неразглашении взяли. С тех пор вот уже почти век они сидят там. Обычные москвичи даже не
По мере прогулки я успокаивался, мысли в голове структурировались и приводили меня к мало радующим выводам. Итак, мы искали ведьму Раису. Ведь, чтобы разобраться с котлованом, надо было понять, что она подложила. Агрипина проговорилась, что колдунья использует деревенскую магию. Если это то, что я думал, то дело принимало странный оборот, это будет уже второе, помимо банника, прямое или косвенное проявление в Москве объявленных вне закона древнерусских РПО и древнеславянского колдовства за пару месяцев.
Вся эта нечисть, самостоятельная и призываемая людьми с даром, относилась к так называемой фракции народников, той части потусторонних сил, которая отвергла главенство Пакта и Черного Кремля. Лешие и водяные, мавки, полудницы и полевики, криксы и двенадцать лихих сестер – не счесть их. Весь этот пантеон древних чудищ и демонов из деревенских поверий был так же свободолюбив и анархичен, как русский народ, и не признавал над собой никакой власти, да и не тянулся особо в города. При заключении Пакта Черный Кремль неожиданно проинформировал переговорщиков от МПД о ренегатах, отказавшихся жить по новым правилам, и сам отрекся от их защиты.
Народники ушли в провинцию, в глубокие леса и отдаленные села, в непроходимые болота, в северные реки, в Сибирь, в общем, места, куда еще не добрались активно осваивавшие страну купцы и промышленники. И чем больше урбанизировалась Россия, чем больше городские забывали страшные сказки предков, тем быстрее народники теряли силу. Цивилизация наступала, а с ней и согласившаяся на Пакт нечисть, люди и МПД. Коммунизм окончательно похоронил русскую деревню, а с ней и все былое могущество народников. Большинство имен и образов стерлись из памяти людей, с этим ушла и сила. В тридцатые и после войны министерство еще дополнительно отлавливало недобитков по заброшенным церквям, усадьбам, пионерлагерям и колхозам, словно подкрепляя в бессознательном советского человека знаменитое: «В космос летал, бога не видал». Или: «В деревне бывал, лешего не видал».
В общем, в двадцать первом веке упоминания о встречах с народниками, а уж тем более их преступлениях против людей стали чрезвычайно редкими и приходили в основном из совсем глубокой провинции. И теперь уже два подтвержденных случая в сердце страны. И будут новые, как говорила моя чуйка. Еще бы она говорила, где теперь искать Раису. Тем вечером я опять провел интернет-расследование и загрузил Лешу задачей копать архивы, но пока поиски ничего не давали.
* * *
Разнообразные гадалки, маги, ведуньи, чародейки и предсказательницы оставались, как и странные силы вроде собак на «Площади Революции», как бы за скобками экосистемы, где существовали люди, МПД и нечисть с Черным Кремлем. Большинство этих одаренных, но неспособных в большинстве случаев
Существовали и отдельные посвященные, например, в Москве проживало шесть магов, с кем мы по необходимости сотрудничали. Было и некоторое количество колдунов, знавших о существовании Черного Кремля, однако их количество и личности нам были неизвестны. Если Раиса была заметной и сильной ведьмой, теоретически мы могли запросить данные о ее местоположении у мертвичей, сославшись на подозрение в ее причастности к народникам. Еще можно было обратиться к нашим белым магам с просьбой о помощи в поисках. Чтобы дать ход любому из этих вариантов, требовалось писать запрос на имя самого Филатова, уж слишком тонкие и мощные механизмы затрагивались в этой игре. Так что я решил подготовить сразу два документа, за этим бумагомарательством меня и застала Агафья.
– Кукла и подклад, – и не думая как-то извиняться за вчерашнее, она плюхнула мне на стол пыльную монографию «Русские деревенские поверия, чернокнижие и народники в СССР». – Агрипина сказала «кукла», «подклад» и «деревенская магия». Я сразу поняла, что надо рыть в сторону народников.
Агафья подозревала то же, что и я.
– Ну и вот, пожалуйста.
Кикимора
Запускаемый по злобе в дом дух, суть женщина, унесенная во младенческом возрасте чертями. В истинном обличии – кукла, подкладываемая в дом с особым наговором. Часто подбрасывается в строящееся здание в качестве мести за недостойную оплату работы строителей или для проклятия хозяев. Проявляет себя тем, что беспокоит жильцов: стонет из-за печи, пляшет ночами, бросается вещами, воет, как зверь. Кикимора не только мешает жить людям, но по настроению может поделать и домашние дела, например помыть пол или соткать пряжу. Однако прядет она часто неумело, путает и рвет нитки, бросает недоделанное, может поломать веретено. Народные способы борьбы с кикиморой: задабривать или выгнать на семнадцатое марта, день Герасима Грачевника, словами: «Ах ты гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее, не то задерут тебя калеными прутьями, сожгут огнем-подымем и черной смолой зальют».
Дочитав, я улыбнулся Агафье, перестав на нее злиться. Даже назову ее Агатой. Дело подходило к развязке.
Я снял трубку телефона внутриминистерской связи.
– Николай Борисович? Здравствуйте, Барченко, запрос на поддержку спецназа и отдела сокрытия по нашему котловану. Да. Подозрение на кикимору. Да, народники. Подклад. Да. Батюшка? Нет, лучше не звать. Слушаюсь. И прошу внеочередного обращения в Черный Кремль о данных и местоположении по черной ведьме, в конце девяностых была известна как Раиса, работала в фирме «Березы России». Раиса, ОАО «Березы России». Да, подозреваемая. Есть косвенное подтверждение от двух источников. Да. Формальную бумагу пришлю. Так точно. До свидания.
Сегодня будет один из тех последних московских осенних вечеров. Вечеров, когда еще тепло, когда улочки как-то добродушны и милы и залиты теплым фонарным светом, когда на деревьях еще есть листва, трава еще зелена, а где-то приятно пахнет прохладой реки или теплом подземных магистралей. Когда прохожие городские романтики пытаются поймать последнюю частичку чьей-то любви, витающей в воздухе столицы, или частичку любви к столице, в общем, надышаться напоследок перед шестимесячной заморозкой жизни. Я думал сегодня пройтись по Остоженке и ее дворам, посидеть с кофе и круассаном на лавке под стеной Белых палат семнадцатого века, а может, по Пятницкой, а потом Дубининской, мимо новых небоскребов до самого Данилова монастыря, там вообще можно сесть на трамвай и долго ехать куда глаза глядят, хоть смотреть, как уходит в закат Бобровый остров в Нагатинском затоне, хоть гулять по экспериментальному микрорайону в Чертаново.
Такого вечера у меня сегодня не будет. Вечер у нас будет горячий.
Запись телепрограммы «Москва. Экстренный вызов» от 5 октября
Светопреставление.
В интернете расходятся записи странных событий, наблюдавшихся прошлой ночью в районе Третьего кольца у метро «Савеловская». Место происшествия – печально известный долгострой, становившийся местом бандитских разборок и несбывшихся архитектурных надежд. Недавно стройка возобновилась.
Из-за душераздирающих воплей, скопления автомобилей и скорых, а также необычных световых проекций в небе в полицию поступили многочисленные звонки от жителей домов, располагающихся по соседству. На разлетевшихся кадрах короткого видеоролика видно подлетающего над забором стройки человека в странном обмундировании, яркие разноцветные вспышки света, проламывающий строительные ограждения КамАЗ без водителя и даже священника, пытающегося проникнуть на территорию через проделанную грузовиком дыру.
К разочарованию многих, мы вынуждены опровергнуть конспирологические теории, начавшие распространяться в сети. Владелец стройплощадки уже выступил с официальным объяснением и принес извинения жителям САО, которым доставил неудобства. Оказывается, таким оригинальным образом было отпраздновано возобновление строительства после многолетнего перерыва: вокруг ожившего котлована было организовано акробатическое шоу со спецэффектами для топ-менеджмента, деловых партнеров и всего коллектива строителей. Часть шоу коснулась и печального прошлого площадки, когда в конце девяностых вокруг нее проходили настоящие бои между ОПГ. Именно фрагмент этого исторического повествования и оказался на видео из сети.
Василий, работающий здесь электромонтажником, не скрывает эмоций:
– Мне очень понравилось. Смелое, искреннее, неожиданное шоу.
Некоторым местным жителям, впрочем, недостаточно извинений:
– Полное безобразие! Мы будем добиваться компенсаций! Это уже не первый раз, когда со стройки идет шум ночью, но сегодня они себя превзошли!
Инна Святенкова, местный муниципальный депутат от партии «Апельсин» уже собирает инициативную группу для обращения в суд.
Тем временем в пресс-службе застройщика на наш вопрос о компенсациях для жителей района пообещали дать ответ не позднее конца недели.
Судя по всему, вина за проведение шоу в столь поздний час лежит на подрядчике-исполнителе, неправильно согласовавшем время с китайскими коллегами и забывшем учесть разницу во времени. Неудачливые шоумейкеры теперь будут оштрафованы Правительством города, возможно, у них и отзовут лицензию на организацию культурно-массовых мероприятий.
Что ж, вот такой оригинальный пиар от строителей и своеобразные трудности перевода. Переходим к следующему сюжету.
Интерлюдия
Из глубин ночи опустевший котлован разглядывали несколько пар глаз. Сгустившаяся тьма вокруг одних еле слышно шипела и клубилась красными всполохами от ярости. Другие глаза, бледно-серые, очень старые и уставшие, казалось, смотрели почти равнодушно. Третьи, похожие на крысячьи, все время бегали. Еще одна пара холодно-голубого цвета редко моргала длинными женскими ресницами. Пятая источала холодную решимость.
– Мы потеряли сразу два спящих актива.
– Это уже семь с середины лета.
– Да, но три из них целы. Ведьмы точно еще пригодятся.
– Раису вывели из игры?
– Успели, да. Запрос на нее был отправлен, но она уже на самолете в Петрозаводск. Пусть в карельских лесах попробуют найти.
– И тем не менее тенденция удручает. Мало того, что мы теряем силы, так еще и привлекаем к себе ненужное внимание. Если в министерстве найдется кто-то толковый и соединит ниточки…
– Сомневаюсь. Там такие же идиоты, как в Совете. К тому же они ничего не заподозрили по поводу «Лосиного Острова», хотя ходили вокруг да около. Итого, всего два ничем не связанных случая в их логике. Случайность. Формально даже нарушений Пакта не было.
– А если кто проболтается?
– Кто? Ты, что ли?
– Почему я? Я вообще не про наших. Вот Казимир тот же, он же наводку дал. Или волчок.
– Казимиру надо тонко намекнуть, чтоб языком не трепал. Разберитесь с ним. Слегка, без членовредительства, а то вызовет подозрения. Волчка можно и подмести потом, но пока просто под постоянным наблюдением держите.
– И все же меня напрягают подобные потери. Спящих в Москве единицы, заводить новых уже не успеваем.
– Они особой погоды все равно не сделают. Ничтожный процент планируемых сил.
– Вы скоро начнете сосредоточение?
– Уже начали. Зимой начнутся основные приготовления. В непогоду будет легче скрыть подготовку.
– И многие готовы вернуться?
– О да.
– Вы точно подтверждаете гарантии безопасности, когда это произойдет?
– Мы не забудем тех, кто нам помог.
– Первородные не вмешаются?
– Никогда не вмешивались раньше. Даже в Пожар. Но кто знает, что у них в голове или чем они там думают. Оцениваем риск как минимальный.
– Все-таки уверены, что готовы начинать сейчас? Сил хватит на два фронта? Я обещал поддержку, но должен быть уверен, что ставлю на победителей. Сейчас я вижу череду неудач. Пара-тройка лет ничего не изменят в масштабе ваших планов. Не подкопить ли сил?
– Мы это обсуждали. Во-первых, многие нас поддержат. Фронта будет полтора. Во-вторых, подобного шанса может больше и не представиться. Надо бить, пока они ослаблены. Вы с нами или еще сомневаетесь?
– Лучше бы вам быть с нами. Вы видели, что мы делаем с врагами.
– …с вами.
– Значит, ждем зимы-весны?
– Первый акт определенно начнется зимой. Часть II. Мракоустройство Глава VI. Нанайский мальчик
– Костя! Ну что ты за растыка такой? Я тебя просила тарелку помыть.
– Ба, прости. Зачитался.
Он отложил книжку на самом интересном месте: Иван-царевич встретился с Бабой Ягой. Многие его сверстники не понимали увлечений Кости, их больше интересовали появившиеся приставки и комиксы про черепашек-ниндзя.
Поплелся на кухню.
Слова, какие произносила бабушка Варя, не всегда были понятны. Взять того же «растыку». По смыслу это было что-то обидное. Отец как-то сказал ему, что она не из Москвы, а откуда-то с юга, поэтому и говорить может иногда странноватыми словами. Еще бабушка была очень старая и произносила слова как-то по-особенному, не как другие бабушки, которых он видел в деревне или в Москве.
Отец вечно работал, поэтому маленький Костя отправлялся каждое лето в деревню под Коломну. О работе своей отец не рассказывал, «работает в госорганах». Мальчик не очень понимал, что это. Матери у Кости не было.
Бабушка его любила, он же ее уважал и немного побаивался. Баба Варя иногда немного пугала. Могла рассказать страшную историю на ночь, нередко повторялись байки про соседний лес, куда она настрого запрещала ему ходить. Часто оказывалась в доме там, где ее не ждешь. Пару раз Костя заставал ее за разговором будто бы с самой собой – она сразу замолкала. Иногда странно смотрела, когда они шли по улице: будто видит что-то, что Костя не замечает.
Еще у бабы Вари был огромный черный кот по кличке Бармалей. Он почти не появлялся в доме, а вечно шлялся по деревне и окрестностям по своим делам. Бабушка разговаривала с ним как с обычным человеком, и казалось, он все понимал. Ночью его глаза ярко горели зеленым и один раз жутко испугали засыпавшего Костю.
В сарае у Вари хранилось огромное количество разных травок, склянок и корешков, как-то он порезался, а она приложила к его руке пару листочков, что-то прошептала – и наутро на месте ранки не было и следа. В другой раз Костя не пойми где сильно простыл и лежал с жаром. Обессиленный, он, кажется, видел, как бабушка махала на кого-то в комнате и повторяла: «Уйди, уйди, Кашлея». Наутро он спросил ее об этом, но бабушка сказала, что ему, должно быть, приснилось и почему-то напомнила, что в лес ходить нельзя.
В деревне ее тоже уважали и побаивались. Взрослые почтительно кивали и обходили стороной, встречаясь на улице. Большинство детей ее боялись, а с ним знаться не хотели. Соседский Витька, один из немногих, с кем Костя дружил в деревне, по секрету рассказал ему, что его бабка – ведьма. Костя хотел спросить у бабушки, так ли это, но потом передумал. Спросил отца, вернувшись в Москву осенью, тот нахмурился и запретил ему спрашивать об этом у бабушки, объяснил, что та обидится. А на следующее лето бабушка Варя умерла. Спросить возможности так и не представилось.
Бабушка действительно была непроста. Но об этом он узнал сильно позже, когда стал
* * *
Баранину завтра купит на Дорогомиловском рынке. Дорого, но стоит того. Там у дагестанцев завоз хорошей вчера был, надо торопиться, пока не разобрали. А вот как ее есть, надо выбрать. Можно сырой по старинке. Можно по-человечески. Если по-человечески, то это жарить, тушить, запекать или на мангале. Больше всего нравится на мангале, но про маринад надо решить, еще одно человеческое изобретение.
Он взял очередную кружку и принялся натирать ее с мылом под струями воды. Старался держать крепко, чтоб стекло не выскальзывало из лап, и немного отводил кончики когтей в стороны – чтобы не оцарапать. Еще сто лет назад его предки в изумлении спросили бы его, что он делает и не сошел ли с ума. Быть барменом, набивать татуировки, натирать кружки. Но существование в городе, что в этом тысячелетии назывался Москвой, подписание Пакта наложило на многих отпечаток – они стали очеловечиваться. Завели бары, мыли кружки, носили человеческую одежду, слушали музыку людей. Про «проклятый старый дом» душевно, конечно…
Люди вообще не такие плохие и бесполезные, у них есть чему поучиться. Например, баранину можно на кефире сделать. А можно на маринаде, тогда надо будет еще томатов взять, пряности, вино, лук. Потом мясо порезать и закинуть в маринад на пару часов. Потом жарить, можно даже с овощами для пикантности, овощи-то есть необязательно. Казимир провел длинным языком по кончикам клыков от удовольствия, почувствовал, как живот наполняется соками в предвкушении трапезы.
На барной стойке появилась мохнатая лапа.
– Казими-и-ир! – постучала лапа кружкой о дерево, требуя долива.
Он отвлекся от мытья посуды и размышлений о смене нравов и баранине, поднял голову и уставился в зал. Поздно, бар почти пустой, его смена скоро закончится. Перед стойкой маячил мохнатый, уже пошатывающийся Гарольд, нетерпеливо теребящий кружку, за ним виднелся столик с тремя оставшимися посетителями, которых Казимир видел в первый раз.
Гарольд опять постучал о стойку кружкой. Вот ведь бездонная мохнатая утроба! По бочке за вечер выпивает.
– Тебе не хватит? Иди проветрись.
Мохнатый недовольно заурчал. Казимир клацнул зубами и плеснул ему еще «Волковского».
Забавно, что хмель действовал одинаково что на людей, что на многих обитателей его тайного города. Гарольд опрокинул кружку, рыгнул и покинул заведение: точно сегодня заблюет стены и пометит с десяток углов по дороге к своей берлоге. Троица за столиком тоже уже была навеселе и оживленно обсуждала извечные вопросы. До стола было далеко, громко играла музыка, но у Казимира был отличный слух, судя по всему, они придерживались либеральных позиций.
– Пакт! А кто вообще придумал и подписал этот Пакт?
– Тише ты.
– Чего ты меня затыкаешь? Уже больше двух столетий мы живем под ограничениями этого Пакта. Зачем? Почему? Почему я не могу покидать территорию страны? Страна, что это вообще? Людское понятие, для нас нет никаких границ!
– И что ты предлагаешь? – вмешался третий.
– Пакт надо пересматривать. Хочу свободно передвигаться по миру. В Париж хочу. В Берлин хочу. Новых запахов, вкусов, впечатлений! Достала зима вечная.
– Размечтался… Ну езжай давай. Министерство тебя поймает.
– А вот и нет. Скоро все поменяется. Запомни мои слова, скоро все поменяется и тебе придется…
На этих словах просивший говорить тише резко заткнул говорившего, прикрыв ему рот ладонью. Оба пристально посмотрели друг другу в глаза, а потом резко обернулись к барной стойке. Казимир сделал вид, что увлеченно натирает кружку.
* * *
Столица покрылась серой грязью, невыспавшимися кашляющими людьми в черных пуховиках, ледяной коростой, ломающей старухам шейку бедра, кашей от реагентов, долетающей до окон второго этажа у загруженных дорог, унынием и дорогими новогодними украшениями, которые простоят до марта. Зима пришла. Он с тоской смотрел на улицу сквозь тюль.
– Вот такой информацией мы располагаем, – улыбнулась посетительница, записавшаяся на встречу под предлогом обсудить проблемы малого бизнеса.
Евгений Петрович отдаленно начал понимать, от кого она, и улыбка эта была страшнее компромата, который ему только что показали.
– Вы когда-то сталкивались с моим… м-м-м… коллегой, помните? Москва, октябрь тысяча девятьсот девяносто третьего. Увидели, так скажем, наши ресурсы и возможности, – она снова широко улыбнулась и замолчала, разглядывая хозяина кабинета холодно-голубыми глазами.
С коллегами из других интересных служб и ведомств он сталкивался не раз, и знал, чего от них ждать, но кто
– Послушайте, Анна, – он не выдержал паузу и бросил взгляд на простенькую визитку, – Ивановна, – ФИО точно ненастоящие. Как и «Институт изучения прикладных гуманитарных технологий» без сайта и телефона, на который ничего не нарыли референт и служба безопасности. – И что же вы от меня хотите? Я известен своей принципиальной позицией по главным вопросам моей избирательной программы. А еще вы в курсе, да, мне не выиграть? Это мои последние выборы, весной я уйду на покой.
– Евгений Петрович. Ох, Евгений Петрович. Вы же давно в политике. Знаете, как настроения масс, – она улыбнулась, – переменчивы. По данным нашего института, у вас вот-вот начнет расти популярность. Удивительный камбэк на политический олимп, не предсказанный ни одним социологом, инсайдером и политологом, настоящая сенсация. Трамп-эффект, если хотите.
– Допустим. И дальше что? Кто мне даст выиграть? Это Москва, столица. Кто меня подпустит к бюджетным потокам?
– А дальше посмотрим. Правила игры могут скоро очень сильно поменяться. И когда это произойдет… я хочу, чтобы мы понимали, что смотрим одинаково на разные вопросы. Прежде всего, на малый бизнес, конечно же, хм.
Евгений опасливо оглянулся, склонился над столом и зашептал:
– Я хочу конкретики… И потом, вы же понимаете, что мою кампанию поддерживают разные структуры, так скажем? Как их интересы соотносятся с вашими? Кого вы представляете?
– Не сделав выводов из прошлого, не построишь будущего.
Собеседница многозначительно посмотрела на него, на папку на столе, а потом встала и вышла из кабинета, цокая черными каблуками.
Назаров долго сидел в молчании, потом зло грохнул кулаком по массивному столу, вскочил, начал ходить вокруг него кругами, вытаптывая дорожку на ковре. Схватил с подноса с флажком грузинскую минералку, резко открутил пробку и бросил куда-то под ноги, стал жадно пить, не переставая метаться по комнате. Облил рубашку, врезался больно боком в комод, подавился, закашлялся, чертыхнулся, пнул со всей силы попавшийся стул на колесиках, тот несчастно заскрипел и опрокинулся к стене. Наконец, подошел к окну и раздвинул тяжелые двойные занавески.
Столицу накрывала метель, завтра обещали ледяной дождь.
* * *
– Вообще, если ты не интересуешься политикой, политика заинтересуется тобой, – вдалбливал сзади в очереди сверстнику паренек лет пятнадцати с кудрявыми волосами. – Ты «1984» читал? Видел, до чего там дошли? Нужны четкие демократические процедуры, чтоб не было такого. Если ты не переубедишь свою бабку, можешь от нее в день выборов паспорт спрятать. Весь цивилизованный мир будет на эти выборы смотреть. Надо правильный выбор сделать. Бабка твоя ничего не понимает, лучше паспорт спрячь…
Фамильярный бариста наконец-то отдал мой кофе, американо с дополнительным эспрессо, и я рассеянно вышел на улицу, не узнав окончания увлекательной беседы. На выходе мутный гражданин спросил меня, не хочу ли я купить задешево айфон, как новый, я отмахнулся.
Пока был в кофейне, повалил снег. Уже облепленный белым пухом предвыборный билборд со слоганом «Выбери свое будущее!» посмотрел на меня с отеческой заботой и легкой укоризной (за недостаточную осознанность в выборе будущего).
Назаров. Кандидат в мэры.
В эти выборы политическая конкуренция в борьбе за столицу неслыханно выросла. Партия власти и разномастные политические силы выставили кандидатов-тяжеловесов, шедших, по опросам, ноздря в ноздрю. По прикидкам многих аналитиков, выходил второй тур. Коммунисты, социалисты, разнообразные левые, центристы, экологи, прозападные силы, правые партии и движения с националистическим уклоном – все активно включились в борьбу за кресло мэра и представили своих кандидатов или поддержали одну из мощных фигур. Выборы в столице проходили за два года до президентских, и все знали, что из кресла градоначальника уже и до Кремля недалеко, а значит, ставки были очень-очень высоки.
Не то чтобы я волновался за итог выборов или переживал за МПД, работа у нас всегда найдется, кто бы ни выиграл, но я видел определенные брожения среди москвичей, ставших резко политически осознанными и активными. Люди обсуждали грядущие выборы в ресторанах и кафе, ругались из-за позиций кандидатов в очередях в супермаркете или на заправке, а город стал, от глубин метро до шпилей высоток, окрашиваться в символику разных партий и кандидатов – местами это напоминало американские выборы с тоннами флажков, наклеек на витринах и лозунгов на дверях автомобилей. Каждые дебаты били абсолютно все телевизионные рейтинги, а интервью одного кандидата-урбаниста деловой газете стало на прошлой неделе не просто российской, а мировой темой дня.
Угрозу я и мои коллеги раньше видели одну: общественное напряжение создавало отличную обстановку для мертвичей – половить рыбку в мутной воде предвыборной истерии. Теперь же риски возросли кратно. Евгения Назарова, кандидата от народно-патриотической левой оппозиции, резко набравшего популярность в последние недели, убили.
Я узнал это пять минут назад и еще переваривал информацию, стоя под декабрьским снегопадом посередине Тверской.
* * *
«…Евгений Назаров многое сделал для нашего народа и государства. Мы запомним его как неутомимого общественного деятеля, блистательного оратора и настоящего патриота, последовательно отстаивавшего интересы страны в непростой международной обстановке. Прощание с политиком состоится в субботу на Ваганьковском кладбище.
Тем временем к расследованию убийства привлечены самые серьезные ресурсы и лучшие следователи, создана межведомственная группа. Вопрос находится на личном контроле у президента. Проводить или отложить выборы мэра, ЦИК обсудит уже на следующей неделе, а пока…»
– Игнатова! Проходите, – медсестра потрясла ее за плечо.
Агафья выключила новости, сняла наушники и глубоко вздохнула. Морально подготовиться опять не получилось. Что ж, надо сделать это: пойти и проведать мать.
Ей выдали халат, отворили решетку. Теперь прямо по коридору, потом направо и налево, комната № 158. Она уже, кажется, могла проделать маршрут от дома сюда вслепую. Медсестра открыла дверь.
Убранство маминой комнаты не менялось. Деревянный крашеный пол, голубые стены с белой полоской выше двери, маленькая белая тумбочка, железная кровать, зарешеченное окно во двор, под окном чугунная батарея, кресло-каталка в углу, там же, в углу, облезающая труба отопления.
Мать сидела за столом и что-то рисовала. Агафья тяжело опустилась на край кровати.
– Привет, мама.
– Ты кто?
Понятно, сегодня совсем тяжелая.
– Я твоя дочь.
– Нет, дочь у меня маленькая. Дочка сейчас с Сережей, – она радостно засмеялась, немного идиотски, как глупый ребенок, Игнатова знала, что воспоминания о ее детстве доставляют матери радость.
Агафья аккуратно подошла сзади и медленно положила ей руку на плечо, погладила. Иногда это могло спугнуть, но сегодня эта близость была воспринята нормально. В углу стола лежала стопка рисунков акварелью, мама рисовала семью. Она, отец, Агафья. Хорошие портреты, только все в профиль и оба глаза на одной стороне лица, как дети рисуют, как у Свинки Пеппы. И краски преимущественно темные, губы у всех синие, и рисует не ребенок. Мать была в длинном потасканном свитере, рукава его растянулись длиннее ладоней. Когда мать тянулась за красками, она залезала в них болтающимися шерстяными краями.
– Что рисуешь?
– Вот это дочка моя, Агафья. Это я. А это… это… – мать вдруг разрыдалась, посмотрев на портрет отца. – Сережа. Сережечка-а-а мой. Убили!
Она зашлась в истерике и принялась дергаться, раскачиваться на стуле, комкать и рвать листы, пачкаться в еще не высохшей краске. Игнатова приобняла ее за плечи и аккуратно остановила. Та обернулась на нее с, кажется, прояснившимся взглядом.
– Агафья?
– Да, мама.
– Доченька моя… Где я? Где отец? Где отец?! ГДЕ ОТЕЦ?!
– Мама-мама, я с тобой, – принялась утешать ее Агафья, обнимая.
– Убили его. Убили. Ты убила! – мать вдруг резко оттолкнула ее. – Кто ты? Зачем моего Сережу убила?
– Я не убивала. Это я, мама, Агафья.
– Ты не Агафья! Отдай мою дочку!
– Я Агафья.
Мать схватила ее за руку и пронзила безумным взглядом:
– Ты все, ты, знаю. Знаю, ты Сережу в могилу свела, дочку мою украла. Зло в тебе какое-то есть, чувствую.
С этими словами она схватила Игнатову за волосы, за шиворот халата, начала визжать и бить ее кулаками по спине. На крики моментально прибежал врач.
Агафья не стала смотреть, что будет дальше, прекрасно зная, что следующее свидание будет не скоро, и в слезах помчалась на выход.
Она бежала и вспоминала мать, когда еще все было хорошо. Мать, даже в таком состоянии, была последней ниточкой, связывающей ее с когда-то безоблачным прошлым. Прошлым, в котором Агафья была девочкой-неформалкой, любящей лошадей, все были живы, и она думать не думала о карьере следователя. Ругалась, конечно, с матерью иногда, но из-за оценок, парней и внешнего вида, а не из-за того, что убила отца. Мечтала стать рок-звездой, даже гитару купила. А через пару месяцев – смерть, еще смерть, психушка. Когда-то тогда она и отложила гитару и начала носить только черное.
* * *
«По данным следствия, Евгений Назаров был застрелен в голову из снайперской винтовки Лобаева через окно номера на шестом этаже гостиницы „Савой“. Дерзкое убийство было осуществлено в самом центре столицы, напротив здания Детского мира, недалеко от Кремля, зданий правительственных учреждений, спецслужб и Минобороны.
Выбор не самого распространенного и узкоспециализированного оружия говорит о высоком профессионализме киллера и возможном опыте боевых действий, впервые в России разные модификации винтовки широко применялись в ходе конфликта на востоке…»
«Савой». Отель с единственным рестораном в Москве, сохранившим дореволюционный интерьер в стиле рококо… Приехали. Я выключил «Бизнес ФМ», проверил значок, крестик, пистолет и с тревогой посмотрел на Агату.
– Ну, с Богом! Через десять минут не позвонишь, я захожу за тобой. И убедись, что это наш клиент.
Игнатова кивнула и молча вышла. Как всегда, хлопнула дверью так, будто закрывала дедушкин жигуль. Она каждый раз находит, чем меня взбесить. Вот откуда эта привычка воспроизводится в людях, не заставших советский автопром?
Я же начинал воспроизводить судьбу деда: всю осень мы ловили гастролера и сейчас наконец-то подобрались к его логову. Восточный гость выбрал себе двухэтажный дом сталинской постройки в Курьяново.
Курьяново, советский оазис и Сайлент Хилл, большинство москвичей тут и не были никогда и когда-то узнали о районе из строчек нетленки «Кровостока» про «родился в семидесятом на краю города». Я помню, я поехал по делам куда-то на Рязанский проспект и по ошибке пересек двойную сплошную. Мент все сидел и спрашивал, «как будем решать вопрос», а я предлагал ему выписать мне строгий выговор. В конце концов права у меня отобрали, по суду прав лишили, а забирать спустя полгода отправили в отдел ДПС в Курьяново.
МЦД тогда тут не было, так что я поехал на метро в Марьино, а потом еще двадцать минут тащился непонятно куда на автобусе через поля хрущевок, серые промзоны, просто поля… пока не приехал в какой-то полузаброшенный образцово-показательный сталинский Диснейленд.
Дома тут были оштукатуренные, кирпичные, желтые, двухэтажные, с покатыми крышами, кое-где даже с намеком на архитектурные излишества, еще иногда попадались ряды амбаров-гаражей с салатными воротами и шифером и деревянные жилые постройки, видимо, раннесоветские. У каждого дома зеленый деревянный забор и палисадничек, что шокировало после тесного центра и типовых спальников с их двадцатиэтажками. Вдоль улиц – высокие вязы и клены, уже желто-красные. Была осень, стоял туман, и из него выплывали то стремные идущие на смену заводские, то ковры на веревках, то «жигули» и «Волги», в которых надо сильно хлопать дверью, то ДК с завитушками и колоннами, то еще стоящий здесь Ленин с протянутой рукой, словно паривший из-за невидимого в такую погоду постамента.
Я думал, я никогда не вернусь в Курьяново. От пацанов почет, время течет. Я снова здесь.
Проверил часы – три минуты прошло.
Ка-ли-кан-дзар. Я запомнил название, кого мы ловим, раза с десятого. Каликандзар, тьфу, блять, язык сломаешь.
Первый труп из серии, как мы теперь думаем, не меньше десяти жертв, нашли неподалеку, у Курьяновских очистных сооружений. Молодая девушка, местная жительница, тоже из Курьяново, но уже современной его части с многоэтажками. Изнасилование, убийство. Ничего интересного для МПД, если б не одна деталь: рядом с убитой были найдены следы копыт, которые имелись лишь в пятиметровом радиусе от тела, а дальше исчезали. Копыта козлиные, возможно, ослиные, но точно меньше лошадиных. Следы от ботинок мужские, но нога некрупная и характер походки странный – то ли хромал, то ли шаркал, то ли имелась какая-то патология. В МВД и СК есть наши информаторы, так что копия дела ушла нам с пометкой «подозрительное».
Вторая похожая история: пару недель спустя на противоположном конце города, в промзонах Лианозово. Один почерк: изнасилование, убийство, копыта. Анализ ДНК выдавал нечто восточное. Либо непонятные ритуалы мигрантов, либо задачка для МПД. Дело на параллельное расследование спустили нам с Агатой.
Сначала мы стали смотреть, а кто вообще есть у нас с копытами из местных. Черт классический и его московские разновидности, как местные, так и ассимилировавшиеся после Пакта иностранные. У кого другая форма копыт, у кого вообще их не было. Еще парочка оборотней, превращающихся в парнокопытных, травоядные. Один безвредный, живущий где-то в районе «Битцевского леса», невесть когда попавший в Россию кентавр-отшельник. Все рассматриваемые варианты не то чтобы очень подходили, расследование моментально застряло.
Однако ждать долго не пришлось, объявилась третья жертва, выжившая. Нападение произошло в районе метро «Нагорная». По словам потерпевшей, в чайхане Vostok, недалеко от автосервиса в Симферопольском проезде, с ней познакомился мужчина средних лет с кожей оливкового цвета и сильным ближневосточным акцентом. Представился как Корай, родом из Стамбула. Мужчина оказался довольно обольстительным, а может, и жертва хотела быть обольщенной, так или иначе Наталья выпила довольно много шампанского, которым потчевал гость, а потом пошла с ним поздно вечером на прогулку. Была пьяная, помнила плохо, но, кажется, ловелас немного прихрамывал или шаркал. В какой-то момент, несмотря на прохладную погоду, новый знакомый затащил ее в кусты и предпринял действия сексуального характера, повалив на живот на землю. В разгар насильственного акта Наталье удалось достать из сумочки маникюрные ножницы и с размаху всадить их нападавшему в ногу, после чего спастись бегством. В момент нападения она, естественно, ничего такого не заметила, а вот прибывшая на место преступления полиция с удивлением обнаружила на земле следы копыт.
Семь минут.
За информацией по вероятному гастролеру мы обратились к коллегам из министерства, специализирующимся на изучении иностранных РПО. Вердикт был такой: с большой долей вероятности наш подозреваемый грек или турок-анатолиец, цвет кожи, акцент, человеческая внешность и наличие копыт указывали на каликандзара, беса из средиземноморского ареала. Древние мифы приписывали им жизнь в преисподней, боязнь крика первого петуха, подгрызание Мирового древа и относили к святочной нечисти. Ребенок, зачатый на Благовещение и явившийся на свет в Рождество, мог стать каликандзаром, чтобы этого не случилось, новорожденным обжигали пятки, подрезали ногти больших пальцев, вешали на голову зубчик чеснока.
Реальность же была прозаичней: из всех фольклорных историй лишь одна была правдой – любовь к охоте на молодых девушек. Подняли локации известных убийств, оказалось, что рядом с обеими тоже можно было найти чайхану. Вырисовывался модус операнди убийцы.
Стали ловить нашего клиента по чайханам на окраинах и прочим «тематическим» заведениям. Агата вульгарно наряжалась и изображала легкодоступную любительницу восточных мужчин, томно стреляла глазками и ждала, пока ее угостит кто-нибудь с турецким именем, акцентом и темнокожий. Я же обычно появлялся минут через пять, садился через несколько столов в зоне прямой видимости и заказывал плов. Люблю плов, особенно когда морковка красная и чесноку побольше.
Два месяца гребаного плова и наблюдений за тем, как Игнатова отшивает неподходящих мужиков. Наконец, отчаявшись, мы пошли по точкам, где «Корай» уже находил жертв, и вот в Курьяново с Агатой познакомился обольстительный Серкан, на прогулку она с ним не пошла, зато проверила походку и обещала заехать назавтра в гости.
Копыта, хвост и охота на девушек. Слабо, Турция, слабо. Сравнить хотя бы с нашими святочными чертями-шуликунами из народных поверий. Убитые и проклятые матерями младенцы превращались в чертиков чуть больше кулака, цепляли прохожих калеными крючьями, толкали людей в грязь и заталкивали в проруби. Хорошо, что такое не водится в реальной жизни.
Десять минут вышло.
Еще раз проверил пистолет, пули с сюрпризом, по совету Питона. Аккуратно вышел из машины. Вчера прошел ледяной дождь, сверху все припорошило снегом, температура последнюю неделю ходила туда-обратно через ноль, в общем, весь город превратился в каток. Я кое-как дошаркал до подъезда, чуть не поскользнулся и не упал на заборчик палисадника. Дверь была без всяких замков и домофонов, подошел к квартире № 2, прислушался. Тишина.
Толкнул дверь, полумрак. Блядские бутафорские туфли-шпильки Агаты в прихожей. Кухня слева по коридору пустая, недопитое шампанское на столе. Дальше по коридору сброшенная мужская рубашка. Смятая женская юбка. Я разволновался за напарницу. Спальня, приоткрытая дверь. Приподнял пистолет. Видны стоящие на полу кроссовки. Свесившаяся с постели оливкового цвета человеческая нога, оканчивающаяся черным копытцем. Не шевелится, тишина.
Я резко ворвался в комнату, направил пистолет на монстра на кровати. Мертв, два пулевых – в сердце и голову. Джинсы приспущены ниже коленок, маленький сморщенный член. На простыне бурая кровь. Где Агата? Мой взгляд заметался по спальне, не находя ее, я без всякой логики начал подозревать самое худшее. Наконец обернулся, девушка сидела сзади меня в углу комнаты, полураздетая, на холодном линолеуме, в одних колготках и красном лифчике. Поджала ноги, обнимая коленки, уткнулась головой в них, в руке свисал пистолет с глушителем, черные волосы растрепались.
– Все никак не могла снять с него кроссовки, чтобы проверить. Штаны спустила, а хвоста, как на картинках, нет. А то застрелишь простого аниматора из Антальи… Всю облапал, – неровным голосом прокомментировала она, не поднимая головы, ткнув пистолетом в сторону кровати.
Тогда я накрыл ей плечи курткой, присел рядом, вытянул ноги и неуклюже обнял, сам не знаю почему. Она убрала мою руку не сразу. От нее пахло яблочным DKNY. В рапорте напишем, что сдаться гастролер отказался, был уничтожен в рамках самозащиты.
* * *
Я подвез молчавшую всю дорогу Агату домой, а потом отправился к себе. Дело закрыто, с трупом, который мы немного подвигали, чтобы придать достоверности нашей версии событий, разберется отдел сокрытия. Скоро полгода, как я в оперативниках: гонялся за несуществующим оборотнем, раскрыл несколько простеньких дел и даже одно резонансное с савеловским котлованом, а еще по одному уже собираюсь подтасовать результаты. Бодрый темп.
Я задумался, покрывал бы я так своего напарника, если б это был парень, а не красивая полуголая женщина в подавленном состоянии. Каликандзара надо было попробовать взять живым, потребовать у него сдаться, ну а потом уже разбираться по закону – депортировать, сажать в специальную федеральную тюрьму, уничтожать. На Агату он напасть не успел, она просто удостоверилась, что перед ней убийца, и без раздумий пристрелила. Красный лифчик. Нарушение протокола. Непрофессионализм? Грудь что надо. Не может осознать себя в этом новом мире на изнанке столицы? Эмоции взяли верх или эмпатия к убитым девушкам? У меня не было ответа. Еще поговорим. У Лерки была меньше, она никогда красные не носила. Лера… С какого хрена я вообще думаю о своей напарнице? Прости, Лера.
По радио опять бубнили про Назарова, выборы, все-таки переносить, видимо, не будут, завтра точно скажут. Выключил, осточертело. Пока вроде никакого всплеска правонарушений со стороны мертвичей не наблюдалось, народники больше не появлялись, а люди пусть выбирают, кого хотят.
На улице рано стемнело, пробка почти не двигалась, боковые стекла были заляпаны реагентной кашей, с лобовым дворники и омывайка тоже справлялись не до конца. Меня клонило в сон прямо за рулем. Нет, так совсем усну. Открыл окно, напустил морозного воздуха и выхлопных газов в салон. Стал щелкать станции, чуть не уснул на классической музыке и не въехал в бэху. Включил с телефона подкаст про кино, разозлился на ведущих за самоуверенную манеру говорить и непоколебимую веру в свою правоту, выключил. Еле дотянул до заправки, там взял кофе и хот-дог, обжегся, пожевал – полегчало, на этом заряде и дотащился до дома.
В подъезде Марья Петровна что-то бурно обсуждала с консьержем.
– Я никогда не задумывалась, а вчера в интернете прочитала. Знаешь, что ты не можешь самостоятельно посещать Антарктиду? Все континенты можешь, а ее нет. Даже на своей лодке или самолете – развернут. Несколько государств разбили ее на зоны влияния и закрыли границы. Что там на самом деле? Уже в сорок пятом году…
Я проскользнул мимо них и побыстрее скрылся в лифте. В Антарктиде хорошо, наверное. Нет пробок, реагентов, выборов, подкастов.
В квартире меня встретило фото Лерки, я держал его прикрепленным на зеркале в прихожей, незаправленная кровать (белье пора поменять, завтра сделаю) и немытые тарелки в раковине. Чистых бокалов и чашек не осталось, я пару секунд подержал под горячей водой вчерашнюю, плеснул в нее из початой бутылки красного, отпил. Мысли сразу же немного утратили четкость, картинка чуть поплыла. Пол тоже давно пора было мыть. Дмитрий, ты не был такой свиньей раньше, надо брать себя в руки. Завтра Филатов придумает мне новую работу, так что сегодня неплохо бы отдохнуть.
Иногда по вечерам я почитывал или посматривал хорроры, как комедии. Почти всегда показанное в них потустороннее никак не вязалось с реальной жизнью, напугать они меня были не способны, зато могли развеселить. Наверное, обычные менты смотрят так сериалы про ментов. Я же охочусь на анатолийских бесов и кикимор и смотрю западные сериалы про оборотней, демонов, одержимых и призраков в старых викторианских домах. Ну или читаю про них, прячусь от них, играя на приставке. Хотя после Леры я обычно лежу на диване и просто ничего не хочу.
В тот вечер как раз ничего не хотелось.
Лера. Сначала я почувствовал, или, как она потом научила меня говорить правильно, услышал ее яблочный запах и только потом обернулся и увидел. «Сапсан» Москва – Петербург. Количество пар, образовывавшихся на этой дороге, воспетой еще Некрасовым, наверное, не поддается счету. Я обернулся, она улыбнулась, продолжила слушать музыку. Потом встретились в пустом вагоне-ресторане, поезд дернуло на рельсах, и я облился кофе. Потом случайно в «Подписных изданиях». И три года не расставались, пока ее останки не нашли в логове во дворах Третьяковской. Я знал, на что иду, и поплатился. Я
Я опрокинул еще красного, лег в одежде на кровать, спать пока не буду, просто немного полежу. Только минут десять с закрытыми глазами.
Особенность третья: не высовывайся в дождь, бери зонтик
Городской романтик? Любите теплый весенний дождь и московские вечерние дворики? Не спорю, красиво, да и воздух свежий, вот только каждый раз вы подвергаете себя смертельной опасности. Самая дрянь обычно вылезает в дождь.
Слышали про рекордные потопы в Москве из года в год? Конечно, тут виноваты и городские власти, не занимающиеся ливневой канализацией (а может, и не надо ей заниматься, кто там только ни живет), но у дела есть и бесовская, сверхъестественная сторона. Весенний дождик очищает, моет город, заставляет его блестеть, но он же и проникает глубоко в его землю и стены и словно раскрывает поры, вытаскивая наружу духов, нечисть и энергетические ловушки. И с каждым годом эти ливни все сильнее, а мерзости вылезает все больше.
Забавно, что ненавидимые многими москвичами зима и снег, наоборот, немного «консервируют» обстановку. Под надежной снежно-ледяной подушкой мертвяки будто уходят в спячку и особо не тянут свои бестелесные руки и не кидают людей под колеса. Не тащат русалки прохожих в реки с набережных. И только в метро, под землей, продолжается загробная жизнь. Тут можно вспомнить, что зима и снег со льдом помогли победить крестоносцев, Наполеона и Гитлера, а всякие беды нередко происходят в стране под осень, когда заряжают дожди. И – очередной повод для конспирологии – подумать, почему городские власти не дают нам насладиться снежком, каждый год посыпая тротуары чудовищным слоем реагентов.
Про сам дождь надо сказать отдельно. Во-первых, он в Москве не самый экологически чистый. Еще хватает в Подмосковье грязных предприятий, выбросов от ТЭЦ и машин, мусоросжигательных заводов и черти чего еще. Во-вторых, все в школе проходили на биологии круговорот воды в природе. С водой из земли поднимаются и остатки того, что в ней жило раньше, и падают обратно с каплями воды, мелкими невидимыми червячками хтони, оседая на головах и плечах людей, заползая им в глаза, рты и уши, вызывая болезни, весенние обострения, несчастную любовь и депрессии. И поэтому, кстати, в столице гуляет круглогодичная ОРВИ: в межсезонье и зимой – от моды и естественных причин, а в остальные сезоны – от причин загробных.
Впрочем, что я в последнее время все о мертвяках и духах пишу? А есть же полно маскирующейся под людей нечисти, и она дождь тоже обожает – прохожих в это время на улицах меньше, возможностей для охоты – больше. Вот и тогда был апрельский дождь, когда я снова потерялся в тихих двориках старой Москвы между Покровкой и «Курской». Я был без зонта и нервно сбрасывал с головы и плечей лившуюся с небес воду, ругаясь на свою забывчивость и пытаясь сохранить в сухости очередную посылку с книгой. Я проделал большую часть пути на трамвае, сошел у «Ямы» и отправился дворами к очередному заказчику, опять в дореволюционный дом, да еще и с дорогим старинным изданием «Мертвых душ» (на нашем сайте есть раздел с антиквариатом). В общем, я очень надеялся, что Прасковья Никаноровна окажется простой московской бабушкой-интеллигентшей с экзотическим именем, а не ведьмой, которая попытается меня съесть. На телефоне оставались два процента батарейки, а надо было еще отчитаться о доставке, поэтому я не открывал карты и шел по памяти, срезая дорогу через дворы (и чертыхаясь, когда они оказывались несквозными). В какой-то момент я понял, что заблудился и вообще не узнаю район.
Весенний московский вечерок, смеркается. Дождь моет столицу от грязи и копоти. В воздухе пахнет новой жизнью. Вокруг старая Москва, усадьбы, доходные дома и ранние сталинки. Но мне страшно в этой красоте, я не узнаю ее, хотя весь район можно обойти за полчаса вдоль и поперек, тут три улицы и штук пять переулков. Вокруг никого, на домах почему-то нет адресных табличек, уже темнеет, я лезу за телефоном все-таки вбить адрес в навигатор и обнаруживаю, что он сел. И тут от стены ближайшего особняка отделяется он.
Старомодный костюм. Длиннющие руки и ноги. И нечеловеческая круглая голова, лысая, как бильярдный шар, с узкими глазами и гигантским ртом. Я замер от страха. Чудовище протянуло руки ко мне и медленно, подпрыгивая при каждом шаге, двинулось навстречу. С каждым его шагом мир вокруг меня начал меняться, теряя краски: мимо прошагал городовой, в арке двора зажегся газовый фонарь, прогрохотала бричка с ржущими лошадьми. Я опомнился, развернулся и побежал в арку. Существо понеслось вслед за мной. Теперь я летел по мелкой брусчатке мимо купеческих особняков, расталкивая прохожих и уворачиваясь от повозок. Я кинул взгляд назад – круглоголовый был уже в паре метров. И тут я врезался в уличного торговца пирожками с подносом на голове, кулебяки рассыпались по дороге, а он запричитал, вскинув руки. Времени на извинения не было, я в последний момент вскочил, увернувшись от руки преследователя, приготовившегося схватить меня за ногу, и продолжил бег.
Далеко уйти мне не удалось. Мощный удар в спину повалил меня наземь. Я понял, что это конец, и перевернулся, чтобы встретиться со смертью лицом к лицу. Круглоголовый открыл пасть так широко, что вторая половинка головы откинулась на сто восемьдесят градусов. Я зажмурился. Укуса не последовало. Он с силой рванул посылку, которую я продолжал сжимать в руках, и издал утробный вой. Я открыл один глаз и с изумлением поддался вцепившимся в коробку пальцам. Монстр не обращал на меня ни малейшего внимания. Урча, он разодрал картон и целлофан, пустил слюну и закинул «Мертвые души» себе в пасть. Острые клыки принялись разрывать старинную бумагу, а мир начал снова обрастать красками…
Очнулся я от резких, оглушающих звуков. Я полусидел на проезжей части Покровки, передо мной уже скопилась пробка гудящих машин, а вокруг стояли зеваки и снимали происходящее на телефоны. Я вскочил и побежал подальше от этого всего в спасительные переулки Чистых. К моему удивлению, видео так и не попало в вечерние новости, на Ютубе я его не нашел, и работодатель ничего не узнал. Отделался рассказом, что меня ограбили по дороге (что было правдой), разговором с полицией (где я от балды составил фоторобот «грабителя») и несколькими днями больничного, когда я вообще не выходил из дома и задумался о том, чтобы бросить работу, шарагу и уехать из Москвы. Если бы чудику нужна была не книга, а я, был бы уже мертв. Впрочем, средств на резкую смену жизни у меня не было, я жил от зарплаты до зарплаты, так что скоро я вернулся к своим курьерским обязанностям.
Так что, городские романтики, осторожней. Гуляйте в дождь не одни, в оживленных местах, зонтик не забывайте, берегите себя. Ну и с книгами поаккуратней.
* * *
Снилась какая-то дрянь. Я был орликом и болтался над городом в поисках добычи. Стояла пасмурная весна, прохожих и автомобилей на улицах почти не наблюдалось, то тут, то там разгоралось пламя пожаров, а в подвалах толпы мертвичей раздирали вопивших горожан на куски. Долгие поиски добычи увенчались успехом: на крыше старого особняка я увидел кошку и ринулся на нее с неба с мерзким криком. Кошка почуяла опасность и побежала, но я был быстрее. В момент удара когтями я осознал, что кошка – это тоже я, да и весь город – это я, и меня выдернуло из сна.
Проснулся с мигренью. Мерзкой такой мигренью, как будто пил, только не пил, бокал-другой вина на ночь не считается. В последнее время голова болела по утрам все чаще, я думал, что я метеозависимый, но в интернете врачи авторитетно рассказывали, что метеозависимость – выдумка и ничего такого не бывает. Впрочем, другие ученые говорили, что в Москве этой зимой рекордно скачет давление, рассказывали про барическую яму и барическую пилу, которые могут сказываться на самочувствии граждан. Ученые, на дискурсе верченые.
В любом случае в молодости со мной такого не было. Марья Петровна говорит, что это американцы испытывают на нас климатическое оружие, лучше б это были американцы, а не приближающаяся старость и износившиеся от нервов сосуды в голове. Постонав, я дополз до кухни за нурофеном. Помогал от головы мне только нурофен, через полчаса полегчает, как раз к выходу из дома.
ЛЕТ МИНИСТЕРСТВУ ДЕЛ – позже встретили меня запакованные элементы праздничной конструкции.
Рядом готовился стенд с фотографиями гордости московского отделения: Филатов, Мечников, Кочетков… Мы с Агатой пока не заслужили.
Я и забыл, дата совсем близко, внутри министерского здания уже начинали появляться декорации и украшения. Скоро юбилей нашего непревзойденного места работы, а значит, будет большой прием, торжественные речи, воздушные шарики, цветочные вазы, стенды с историческими вехами, шампанское, фруктовые тарелки, пьянка и несколько зачатых детей с даром от обоих родителей.
Поразглядывав первых ласточек дебоша, я неторопливо зашагал по лестнице на рабочее место, а навстречу застучали каблуки. Женька, давно ее не видел.
– Дима, Дима, Дима. Куда пропал такой красавчик? Совсем не навещаешь старых коллег. Ты наш кабинет-то помнишь? Околдовала, видать, мымра твоя. А тут такая женщина, как я, пропадает. Ты смотри у меня, доберусь на корпоративе!
Я послал ей воздушный поцелуй и смеясь преодолел пару пролетов по красному ковру, здороваясь с проходящими коллегами. В кабинете обнаружилась поджидающая меня напряженная Агата. На коленях у нее стояла сумочка, в которую она вцепилась, как уносящий добычу коршун.
– Барченко, надо тебе кое-что показать. Это важно. Пошли.
– Куда? Зачем?
– Не задавай лишних вопросов, – нервно приказала она.
Я пожал плечами и молча проследовал за ней обратно по лестнице в гардероб. Мы оделись, вышли через проходную под насмешливым взглядом Жени, околачивающейся у охраны. Агата закурила и прошла несколько зданий вдоль улицы, прежде чем завернула во двор похожего на питерский дома-колодца.
Она осмотрелась по сторонам, после чего отвела меня в самый дальний и неприметный угол за хозяйственной пристройкой, там повторно осмотрелась и проверила, нет ли на здании камер. После чего извлекла из сумочки смятый конверт из крафтовой бумаги гречишного цвета.
– Это бросили мне в почтовый ящик. В предпоследний раз я проверяла его позавчера, сегодня с утра обнаружила конверт. Прочти.
Я достал письмо. На бумаге размашисто и коряво, словно писал ребенок, без указания отправителя было выведено: «Назаров контактировал с, как вы говорите, западниками. Донесите информацию до вашего руководства, но не доверяйте никому. У меня есть основания полагать, что среди вас работает двойной агент, возможно, даже несколько».
Во дворе завыла вьюга, предательски заблестел под ногами лед. Я почувствовал себя очень зябко и неуютно.
Реминисценция. Сестры
– Растыка!
Варя больно укололась о веретено, и по нитке растеклось алое пятно. Сидевшая рядом мать моментально отвесила ей звонкую затрещину и догнала бранью – льна нынче было днем с огнем не сыскать. Как и мужчин. Варвара разревелась и, босоногая, вывалилась во двор, размазывая слезы по всему своему маленькому и немного свиному лицу с вздернутым носом.
Так и побежала по хлюпающему грязному снегу, бежала и под ноги смотрела, чтобы не грохнуться, и замерзающие сопли размазывала. Чуть не врезалась в горбатую Раису, выползавшую из-за угла. Старуха уставилась на нее белесыми глазами и потянула ко лбу Вари крючковатый палец, шамкая что-то, но девчонка лишь плюнула ей под ноги и схватилась за крестик. Мать говорила, что подпускать Раису к себе нельзя.
– Прочь пошла! Ведьма!
Варя понеслась дальше – мимо страшной карги, мимо пустых и сгоревших изб с черными от копоти наличниками, мимо зиявших выбитыми воротами амбаров, мимо кривого перекрестка, где вырастали из земли виселицы. Помрецов сняли, а веревки болтались, превратились в поскрипывающие по ночам и тающие в полдень ледышки. Добежала до церкви: крест с маковки так и исчез, а батюшка Андрей не объявился, двери заперты, сколько ни стучи. Ноги замерзли, и сама она замерзла, придет домой, а мать снова по башке отоварит. Варвара с новой силой заревела и поплелась обратно околотками, чтобы не столкнуться еще раз с Раисой. Мать говорила, что ведьма съела пропавшего соседского младенца с кашей, а к их крыльцу подкинула шар из сена, отчего потом все куры сдохли за одно лето. Лучше другой улицей, где целые избы и еще кто-то живет.
В тот год сначала пришли красные. Увели мужичков, скот, вынесли амбары и погреба. Забрали отца и соседа Володьку, повесили кулака с сыновьями на кривом перекрестке. Раису не тронули. Пришли белые и пожгли дома с отставшими от отряда красными, а потом повесили на том же перекрестке помогавших им старшего брата Петю и дядю Максима. Раису не тронули. Остались одни бабы да дети. Да Раиса.
Дороги поздней осенью совсем развезло, размыло, хляби земные и небесные топили немногочисленные подводы, потом снег и лед сделали пути совсем непроходимыми и надежно укрыли на зиму от полного разорения издыхавший хутор Грачи. Красные не придут, белые не придут, немцы не придут, никто не придет. Сиди всю зиму на жидких щах и молись о спасении, чтобы они стороной обошли. Мать говорила, что Раиса прокляла деревню за то, что ее обижали в детстве за горбатость, а беда не приходит одна. Пришли красные, пришли белые, пришли
Дома мать ахнула, увидев ее ноги, снова дала затрещину, потом велела ложиться на печь и стала поить Варю жидкой обжигающей похлебкой.
К вечеру девочка слегла и лишь чувствовала, что голова у нее горит, ноги совсем холодные, а руки распухли. Ночью стало трясти, зуб на зуб не попадал, мать, причитая, топила печь и вливала ей в рот горячее, тогда лоб Вари становился еще горячее и сознание совсем тусклым, где явь, а где бесовские сны и видения, она уже не понимала. То силилась отогнать чертенка, вылезшего из-под печки и едва видимого в свете лучины, то видела огненные, вращавшиеся внутри друг друга круги, то разговаривала с дядей Максимом и спрашивала, за что его повесили.
И казалось все время, что у печи стоит
Видела Варя и что в один из вечеров приходила Раиса, совала матери мешочек с какими-то травами, говорила, что это поможет, но мать вытолкала ведьму, а траву перекрестившись выбросила в огонь. Потом под сводом крыши принялся постукивать по доскам домовой, а девочка спрашивала у него, к добру или к худу. Так и не поняла, приходила ли Раиса или ей приснилось.
На следующее утро Варваре стало немного получше, она смогла подняться.
Тем же днем слегла соседка, а за ней и мать. Теперь родительница лежала на печи и дрожала, вся пожелтев, жаловалась на ломоту, хрипела, кашляла, маялась всю ночь, а обессилевшая Варя отпаивала ее, ставила припарки, прикладывала платок со снегом ко лбу. И казалось, что уголком глаза девочка видит
* * *
Всю зиму и потом еще две весны и зимы на хуторе плясали и собирали жатву двенадцать лихих сестер. Варя не боялась больше их называть, они уже поселились в каждой целой избе и хороводили ночами в сгоревших и заброшенных, задевали тонкими пальцами веревки-ледышки на кривом перекрестке.
Батюшка Андрей так и не объявился, по умиравшим теперь не читали отходную и хоронили не по-людски. Страх, смерть и грех пировали в деревне.
Бабы, еще стоявшие на ногах, вспомнив рассказы своих бабок, заговаривали лихоманок в морозный Сильвестров день, и шатавшаяся от слабости Варя вместе с ними вымывала пороги водой, настоянной на четверговой соли, последних припрятанных ее крупицах, и относила пирожки из последнего пуда муки на окраину искривившегося мертвого леса. Сестер-лихорадок морили голодом, выгоняли розгами и бранью, крестили колодец, переодевались в мужские платья, пытаясь обмануть, пили по весне березовый сок.
Но лихие были безжалостны.
Ни одной избы в Грачах не пропустила Кашлея.
Варвару с матерью по очереди, а то и вдвоем, стоя у печи, изводили Трясучка и Бледнуха, а соседке не давала ночного покоя Маяльница.
Соседкину дочь посреди дня у церкви схватила Сонлея.
Трех баб на соседней улице свели в могилу Знобуха и Желтуница, у одной остался пятилетний сын, его не отпускала Душлея, и дитя чахло на глазах.
Старух замучила Секея, те с утра до ночи причитали, держась за усталые спины.
К потаскухе Агриппине по ночам скреблась в дверь Синея.
Последней пришла Холера.
* * *
Лишь поздней весной, когда мать преставилась, и Раиса издохла, утащенная, вестимо, чертями за колдовство в геенну огненную, и во всем хуторе осталось человек десять, беда, кажется, отступила. Подросшая и исхудавшая до ребер, расхристанная Варвара сидела в тот день на покосившемся крыльце и сосала сушку, когда мертвецкую тишину разрезал странный звук со стороны дороги на город, будто громко и быстро зафырчали несколько коней.
Кони фырчали громче и громче, повеяло гарью, Варя подбежала к забору и повисла на калитке от удивления: через улицу, пуская клубы дыма, подпрыгивая на колдобинах и фырча, наступало будущее. Чудная самоходная телега, внутри которой сидел извозчик в кожаной гимнастерке, тонком пенсне и кожаной фуражке с красной лентой.
Телега остановилась посреди дороги, обдав Варю пылью и дымом. Человек сперва осмотрел с интересом целые и погоревшие избы, а после принялся пристально, с прищуром поверх очков изучать Варвару. Та не выдержала взгляд и потупилась. Тогда он еще порассматривал избу, хозяйку, достал какую-то толстую книгу, открыл и с задумчивостью полистал страницы. Когда Варвара осмелилась поднять глаза, незнакомец уже выбрался наружу, стоял у калитки и так же пронзительно рассматривал ее.
– Чего нужно, дядь? Хлебушка не найдется?
Тот улыбнулся правой половиной рта и наклонился к ней через забор, не сводя взгляд:
– Что ж. Будем лечить.
Глава VII. Кали-юга
Странность вторая: на костях другого города
Когда мне было лет пятнадцать, в СМИ и соцсетях промелькнула интересная рекламная кампания московских достопримечательностей. Уж не помню, какой там был слоган, но суть была в том, что Москва хранит много секретов, и проиллюстрировано это было следующим образом. Известные здания вроде МГУ, Большого театра или храма Василия Блаженного имели зеркальные отражения, уходящие вглубь земли, при этом оригинальные строения оказывались лишь «верхушками айсберга», а под землей были погребены гигантские дворцы. Уж не знаю, было ли это просто креативом рекламщиков или тонким намеком неких сил другим силам, но те рекламные плакаты попали в точку: под нами погребен другой город. Вместе с жителями.
Позже в интернете мне попадались теории, что был некий потоп, что была война, сокрытие истории, не знаю, как к этому относиться, однако, если сложить несколько фактов, то получается, что современная Москва – далеко не первый город на этом месте.
Все слышали про «Москву белокаменную» – и сейчас можно у древних зданий увидеть цокольные этажи из крупного белого камня. Остаток стены «Белого города» можно наблюдать и во всем известной «Яме» на Чистых прудах (о, как мы там бухали!). Как получилось, что все белокаменное погребено под многометровым слоем земли, – большая загадка. Ученые говорят о «культурном слое», но я в это не очень верю. Что за слой такой, что дома по крышу засыпал, а откапывать никто не стал и легче было сверху по новой построить? Наконец, можно посмотреть на древние карты и гравюры Москвы. Крепости, неизвестные реки, непонятные циклопические сооружения. Где все это? Молчат историки.
Что еще – раскопки. Каждый раз, когда в Москве начинают копать, обнаруживают сюрпризы: неучтенные этажи под землей, остатки строений, неизвестно откуда взявшихся. Клали плитку на Тверской – копнули посреди дороги, чтобы кабели положить, а там дома. Делали фонтан на Биржевой площади, копнули, а там церковь. Реконструировали Политехнический, а там вообще несколько неучтенных этажей на семнадцать метров вниз. Как, спрашивается, могли не знать, если здание всего лишь в конце девятнадцатого века, по документам, построили. Это не говоря про библиотеку Ивана Грозного (тоже потерялась под землей), загадочные подвалы Остоженки, больше похожие на целый квартал средневекового города и подземелья, на которые то и дело натыкаются диггеры и археологи.
Ну и последнее – московское метро. Думаете, почему такое глубокое? Бомбоубежище потому что? Ниже секретных правительственных веток потому что? Плывуны? Все ответы правильны, но главная причина, я думаю, в том, что под нами – метров на сорок в глубину – остатки того, предыдущего, города. Погребенного вместе с жителями. Я не люблю метро, мне там некомфортно, по возможности я избегаю поездок на нем и пользуюсь наземным транспортом. На глубоких станциях я чувствую себя как на кладбище. Спускаясь на эскалаторе, я часто вижу призрачные руки в странных одеяниях, тянущиеся из потолка к головам ни о чем не подозревающих пассажиров. Иногда встречаю призраков других эпох на глубинах старых станций – они просто рассекают толпу и исчезают в стенах тоннелей, и временами они совсем не похожи на людей. Везде отрицательные энергетические воронки, высасывающие энергию из пассажиров, на поверхности их в разы меньше. Станции у Кремля – это вообще одна большая эманация боли и страданий, там стены сочатся злом, горем и смертью, подозреваю, что там находился центр и погребенного ныне города. Думаю, поэтому у нас и наверху столько нечисти.
Говорят, схожая ситуация и с другими мировыми столицами – Парижем, Лондоном, Римом. Подо всеми погребенные города. В Париже вообще эти жуткие катакомбы, где никто и не скрывает миллионы захоронений, даже экскурсии водят. Я там никогда не был, не поездишь на стипендию и зарплату курьера особо, но было бы интересно очутиться за границей и посмотреть на местную потустороннюю фауну. То же, что и у нас? Или свои чудища ходят и охотятся на людей? «Увидеть Париж и умереть» – для меня играет особыми красками, знаете ли.
* * *
Конечно, мы пошли к Филатову. К кому еще идти в данной ситуации?
Начальник и так был почему-то не в духе, а нашей экстренной встрече, на которой мы настояли, совсем был не рад.
– И ты не знаешь, кто это прислал?
– Нет.
– Почему тебе?
– Не знаю. Возможно, потому что я новенькая и меня сложно было успеть вовлечь в какой-то заговор.
– Кому-то еще сказала?
– Нет, только вам и Диме.
Филатов долго разглядывал записку, затем молча подвинул к себе зеленую мраморную пепельницу, зажег спичку и методично сжег письмо, подпалив бумагу с нескольких сторон. Потом перемешал и растоптал пепел тупой стороной карандаша.
Мы молчали, он тоже. Мне по-прежнему было неуютно, я знал, что мы втягиваемся в опасное дерьмо.
– Вы понимаете, чем это нам всем грозит? – наконец поинтересовался он, словно нанизывая нас взглядом на шампуры.
– Нарушение Пакта… – неуверенно начала Агата, смотревшая под ноги.
– Нарушение Пакта, да. Каких лет сто не было. Это экстренный созыв на встречу Черного Кремля. Это обвинение части из них (мы даже не знаем толком, кто у этих чертей там западник, а кто центрист) в серьезнейшем нарушении. Это потенциально ослабление или уничтожение одной из их фракций, и никто не знает, к чему это приведет. Это, в конце концов, – он сказал это слово, – война.
Он встал из-за стола и подошел к развешанным картам.
– Вот, посмотрите, – он обвел пальцем существенный кусок центра Москвы. – Вот это все на хрен сгорело в тысяча восемьсот двенадцатом. В «войне с Наполеоном». Остался с десяток деревянных домов и побольше домов из камня. Теперь представьте, как рванет, если война случится сейчас…
– Откуда мы вообще знаем, что в этой анонимке правда? – перебил его я. – А вдруг эта чья-то хитрая игра?
– И это может быть, – мрачно согласился Филатов, – но если и так, одно то, что кто-то стал играть в такие игры, очень опасно. Такое ни разу не случалось на моей памяти за все время работы в МПД. В архивах тоже такого не найдешь, правда, Дима?
– Я не все архивы видел, в центральном аппарате же закрытые…
– Поверь мне.
Филатов посмотрел в окно. Там опять шел мокрый снег. Проходящие по улице подростки в кроссовках и с голыми щиколотками весело скользили по наледи наклона тротуара.
– Значит, так. Доказательств у нас никаких нет. Включить вас в следственную группу по Назарову – расписаться, что дело с его убийством нечистое, моментально узнают. Ни слова никому пока. Возможно, секрет и любые планы западников он унес с собой в могилу. Мне надо подумать, что делать дальше.
– Меня вот что больше пугает, Николай Борисович, – оторвалась от изучения ковра Агата, – если одна их фракция якобы поддерживала какого-то кандидата, где гарантии, что другие не поддерживали его оппонентов? Какого-нибудь либерала? Или зеленого? Или кремлевского кандидата?
Вопрос напрашивался сам собой, но я испугался его озвучивать. Повисло тяжелое молчание.
– Может, магов этих наших как-то привлечь? – встрепенулся я. – С котлованом же помогло. Дадут наводки, свечки свои позажигают. К Изосимовой сходить? Может, Назаров сам к каким гадалкам обращался?
– А где гарантия, что они не проболтаются? В общем, я подумаю. Возможно, попробую подать в центральный аппарат идею, что всем кандидатам нужна дополнительная защита с нашей стороны, установим слежку. Идите занимайтесь вашей богемой. И молчите, узнаю, что проболтались, лично закопаю.
И мы отправились заниматься богемой. Еще одним дерьмовым делом в начавшейся вслед за турецким гастролером серии дерьмовых дел.
Говорят, что Гиляровский приукрасил ужасы дореволюционной Хитровки, мол, и сам потом признавал, что от него хотели жареных фактов, а местные жители недоумевали от прочитанного. Гиляровский так-то вообще не из Москвы был. Как бы то ни было, в этот раз, неделю назад, судьба привела нас в доходный дом, располагавшийся ровно на границе когда-то самого криминального района Москвы и более престижного – Ивановской горки. Всегда любил эти закоулки, тут почти нет шума машин и почти нет людей, что в центре (да и не только центре) столицы на вес золота.
«Лучше иметь доходный дом в Москве, чем золотой рудник в Сибири», – говорили до семнадцатого года. Доходные дома – пик дореволюционного домостроения, начало московской гонки за квадратными метрами и арендной ставкой, первые небоскребы города и нередко настоящие инженерные чудеса того времени. Даже сейчас размер их квартир, толщина стен, высота потолков, сохранившиеся парадные вестибюли с богатыми плафонами и резными лестницами кажутся недостижимым стандартом жизни. Например, в самом густонаселенном доме Нирнзее был каток на крыше, ресторан, картинная галерея и кинотеатр. И кое-кому из современных москвичей посчастливилось в этих домах жить и сейчас.
Как и нашим богемным жертвам. Мы прибыли на место поздно, луна уже выглядывала из-за туч, машину бросили недалеко, в Колпачном переулке. По доброй традиции все реагенты украшали центральные улицы, а тут переулки, шедшие под горочку, лопата ГБУ «Жилищник» не тронула. Мы некоторое время елозили в полутьме мимо отреставрированных и разваливавшихся кирпичных двухэтажных зданий, пока не достигли ржавых резных ворот во двор, которые, вероятно, были не оригиналом, а стилизацией под старинные.
Я закинул голову и посмотрел на последний, четвертый, этаж, где горело одно окно – нам туда. Фасад дома облепляли уродливые наросты, но даже под слоем кондиционеров, тарелок спутникового ТВ и варварски застекленных балконов угадывалась рука талантливого архитектора, придумавшего эркеры, барельефы и высокую арчатую дверь с световым оконцем. Подъезд встретил нас сохранившимся богатым панно с кувшинками над дверью квартиры номер один, сейчас такую плитку уже не делают. Лифта, естественно, не было. Вздохнув, я взялся за изящно изогнутые налакированные деревянные перила и начал подниматься навстречу новому делу.
* * *
Он встал в шесть утра и сказался больным на работе. Сегодня предстояло сделать два важных дела.
Надел черную толстовку с капюшоном, высокие берцы, солнечные очки и маску, благо вирусов на смену ковиду пришло много. В карман сунул несколько удостоверений – на случай, если встретится случайная проверка.
При выходе из квартиры осмотрел улицу – новых машин под окном за ночь не появилось. Проверил глазок и камеры наблюдения – коллег из министерства не наблюдалось, да и из других министерств тоже. На прощание кинул взгляд на медаль в рамке на стене и кивнул. В лифте было пусто, на улице никого не видно. Похоже, все чисто.
В свой джип, конечно, не сел. Предоставленное ему авто нашлось быстро на соседней улице. В багажнике, как и условились, – большой тяжелый сверток.
Ехать предстояло часа полтора-два, в окрестности Коломны. Когда-то давным-давно он ездил в Коломну с девушкой за калачами и пастилой. Музей пастилы, Музей-фабрика пастилы, лавки с пастилой… За десять лет жизнь круто поменялась.
Он ехал медленно, не привлекая внимания, но на выезде на МКАД все же был остановлен сотрудником ДПС. «Рейд трезвый водитель…» – начал было подошедший круглый страж правопорядка, но моментально замолк и приложил руку к фуражке, увидев протянутую в окошко приоткрытую ксиву.
За МКАДом потянулись километры платных и бесплатных трасс, ведших к новой дороге на Екатеринбург. Проезжая очередной мост, он усмехнулся, речка называлась Гнилуша. Вода в Гнилуше не замерзла. Что ж, подходящее место, чтобы покончить с этим. Встал на аварийку, сделал вид, что проверяет давление в колесах. Увернулся от обдавшего его грязью КамАЗа, проверил, что сзади и спереди больше нет машин, а на столбах – камер. А потом резко вытащил сверток из багажника. Скривился: титановая пластина в руке в такую погоду всегда ныла. Еще секунда – и на поверхности черной глади реки уже не было и следа металлической тайны. Отправился дальше.
Ехать в тишине стало скучно, включил девятичасовые новости. В столице успешно шло строительство нового центра БПЛА. Уходящий мэр выразил уверенность, что Москва продолжит оставаться локомотивом российской экономики, быть социально-ответственным городом и задавать стандарты для всей страны под руководством следующего градоначальника. Новый фильм про Чебурашку побил кассовые сборы первой части, несмотря на то что отзывы критиков в этот раз были смешанными. Синоптики теперь прогнозировали теплую, но дождливую весну, климат все отчетливей менялся.
Про Назарова в новостях говорили все меньше и меньше. Да и москвичи покричали, повозмущались да и забыли через неделю. Мало какая новость жила в современном мире больше недели. Назаров стал неожиданной проблемой, чуть не поломавшей их стройный план, хорошо, что голубоглазая была двойным агентом и обо всем предупредила. Теперь проблема была решена, а ее решение похоронено на дне Гнилуши. Немного жалко, хорошая винтовка.
До конца маршрута оставалось около часа. Его бабка говаривала, что в лесу у деревни, где он проводил каждое лето, кое-кто живет. Вот и проверит, лишние силы никогда не помешают.
* * *
Интерьер оказался современным. Богема сделала тут дорогой ремонт в французском стиле.
Стены были без обоев, выкрашены салатовой краской, плинтусы модные, по полметра в высоту, в утонченной, вероятно, частично антикварной мебели преобладали серые, белые и бежевые тона. Слева от входа висело большое старинное зеркало с резным деревянным окладом, а справа на стене красовался огромный красный квадрат в золотой раме. Его центр был украшен белоснежным барельефом в античном стиле. Паркет был новый, старым, вероятно, еще во время революции топили камин, видневшийся в углу гостиной. Кроме камина, о старинном происхождении квартиры говорили лишь две мраморных полуколонны, обрамлявшие вход в жилые помещения из прихожей.
– Хорошо устроились, – протянула Агата.
– Хорошо, да. Впрочем, большинство мертвичей при выборе жертвы вообще не волнует социальный статус или качество жилья.
– Зеркало, кажется, треснуло. Сфоткаешь?
– Ок. Во сколько, говоришь, их нашли?
Убитых обнаружила с утра горничная, часов в девять, пришла выгулять шпица. Известная в светской хронике пара. Он, Всеволод Айзенштейн, – не последний чиновник в Департаменте культуры, покровитель театральных режиссеров с фигой в кармане и современных художников, эпатирующих публику. Она – Влада Мироедовская-Штерн, арт-критик, фешн-инфлюэнсер, глянцевый фотограф, профеминист паблик спикер и ТЭД-толкер, местоимения она/они. Дедом Владе приходился известный комсомолец Арлен Штерн, а отцом – эстрадный певец Равиль Мироедовский. В девяностые Мироедовский еще прославился с хитом «Царица»:
Покойники были непростой парочкой при жизни и обещали остаться такой и после смерти. Характер убийства и резонанс вокруг него привлек внимание МПД: горничная обзвонила все инстанции и успела прокомментировать налетевшим репортерам, что «они словно обескровленные», перед тем как родственники убиенной не заткнули ей рот. Пара действительно была не установленным пока способом до смерти обескровлена, возможно, во сне, и сейчас пребывала в морге. Нам же остались на осмотр элитные квадратные метры, где уже натоптали врачи, менты, следаки и даже один особо ушлый папарацци. Как всегда, мы искали детали, на которые обычный человек не обратил бы внимания.
– Мироедовскую нашли в гостиной. Вот тут, на диване, – указала Игнатова. – Была в пижаме.
На диванном столике стоял декантер с выдохшимся недопитым красным вином. Рядом полупустой бокал и альбом про замки Луары.
– А мужа – в спальне на кровати. Похоже, спал, голый. Каких-то следов борьбы не обнаружено, про чужие отпечатки еще информации нет.
– А откуда кровь-то откачивали? Укус в шею, в руку?
– Это и интересно, что не нашли следы. Патологоанатом еще копается с ними. Возможно, микроукусы под волосяной покров какие-то?
– Вариант применения медицинского оборудования не рассматривался?
– Ты себе как это представляешь, Дим? Насос кровяной какой-то?
Я пожал плечами и пошел по квартире.
– Ну, откачивание крови неустановленным способом без отпечатков и следов борьбы – это, похоже, по нашей части. На кого думаешь, Игнатова?
– Упырь? Вампир?
– Пили аристократы кровь народную, а теперь у них выпили, понимаешь.
– Ой, не начинай соревнование по остроумию, я опять выиграю.
Квартира имела анфиладную планировку, я читал, что такая была не редкостью в доходных домах и часто доставляла головную боль их современным жильцам. Из гостиной дверь вела в небольшой кабинет, из него – в спальню, дальше шли переоборудованное в кухню помещение и ванная комната.
Перед входом в кабинет я задержался в гостиной и пробежал пальцами по книжному шкафчику. «XX век в фотографии», «Шедевры Национальной галереи», биография Ротко, «Дягилевские сезоны», Керуак, Empire V, Тургенев. Рядом со шкафом висел цветной фотопортрет улыбающейся хозяйки. На ее правой руке краснела тонкая нитка.
Дальше кабинет. Технику изъяли до нас. Посреди комнаты большой письменный стол, на нем бюст древнегреческого философа, которого я не узнал. Идеальный порядок, в шкафчиках стола дорогие ручки и карандаши, пара кубинских сигар, чеки за коммуналку и не найденная при обыске стопка наличных под двойным дном выдвижного ящика. И еще книжные шкафы. Байрон «Гяур», штук десять томов Толстого, Лермонтов, «Это я – Эдичка», «Советские неформалы 80-х», «Грезы Февра».
В следующей комнате, спальне, висела небольшая картина с женщиной, томно склонившейся над странно свесившимся со спальной кушетки мужчиной. Я тоже склонился, над табличкой: репродукция, тысяча восемьсот девяносто седьмой год, Филипп Бернс-Джонс. Произведение называлось «Вампир». Я загуглил: в свое время популяризировало образ женщины-вампирши в массовой культуре.
– Тебе не кажется… – донеслось из гостиной.
– Что тут как-то много вампирской темы?
– Именно. У хозяйки реально был какой-то кинк на вампиров. Я тут фотки посмотрела на стене, например, здесь висит актер из фильма «Носферату» тысяча девятьсот тридцать первого года. Бела Лугоши зовут. В книжном шкафу – «Летучие мыши и их удивительная жизнь». И Empire V – там же тоже про вампиров вроде?
– В своем роде. Тут тоже картины и книжки интересные.
– Я еще нашла, ты знаешь, что она делала пару лет назад фотовыставку со знаменитостями в образах вампиров? «Новая кровь» называлась. Рудаков, Трубицына-Шталь, Цуриков – все там у нее были.
– Кто все эти люди?
– Тебе надо чаще интересоваться, чем живут люди, Дима.
– Мы живем в обществе. Ну так, может, ничего странного тогда? Оставила себе все это после работы над выставкой?
– А кровь из них куда делась?
Мы еще не знали, что, пока мы пытались понять, что же случилось в богемной квартире, где-то в Москве убивали нашего коллегу.
* * *
Они покинули квартиру без зацепок.
Надо было ждать утра и результатов вскрытия, только так станет яснее, с чем они столкнулись.
Дима предложил подкинуть до дома, но Агафья отказалась, сказала, что хочет немного проветриться. На деле же она собиралась навестить парочку мест. В расследовании с каликандзаром она дала слабину, повела себя непрофессионально. Дала волю эмоциям, проявила эмпатию к убитым девчонкам, пристрелила турецкого гостя без разбирательств. Честно говоря, у нее и доказательств-то не было, что это был один и тот же гастролер. Да, модус операнди и приметы совпадали. Но улик не было. Они даже размер копыта забыли в спешке замерить. Лишь покрывательство симпатизирующего ей Барченко помогло избежать серьезных проблем на работе. С тех пор он с ней особо и не заговаривал о произошедшем.
Теперь же она собиралась реабилитироваться перед ним (и в первую очередь перед собой) и показать, что она крутой следак. Провести свое небольшое расследование по делу богемы, все равно вся ночь впереди, а ей уже неделю не спится и по дороге в квартиру она напилась крепкого кофе. Значок при ней, ствол при ней, двери ночной столицы манят огнями, а сегодняшний мороз для одиноко идущей по улице девушки, пожалуй, пострашнее случайного пьяного (и редкого здесь) гопника или решившего напасть на сотрудника МПД мертвича.
Хитровка. Почему бы и нет? Криминальное раньше место? Криминальное.
На учебе ей рассказывали анекдот: в царское время к Хитровке даже был приставлен специальный агент, Рудников. Целый сотрудник на один район.
Как-то следователь по особо важным делам Кейзер спросил его:
– Правда ли, что вы видели всю нечисть на Хитровке и знаете ее в лицо, кто чем промышляет, и не арестуете их?
– Вот потому двадцать годов и работаю там, а то и дня не проработаешь, пришьют! Конечно, всех знаю, – отвечал Рудников.
Рудникова пришили в годы Гражданской войны, когда тут совсем вакханалия началась. Советская милиция криминал отсюда каленым железом выжигала. ЧКПД в ранние годы советской власти тоже обратила пристальное внимание на район, по своей линии. Но, сколько ни обращай, а тут еще много старожилов. Самый центр, притягивающий к себе всякое древнее дерьмо. Определенно, надо было проверить район вокруг Хитровки, куда она по наитию и отправилась.
В последние лет пять окрестности начали немного джентрифицироваться – открылись модные отели с стенами номеров из вычиненного красного кирпича, коворкинги, магазинчики с винилом и книгами, китайские забегаловки и иранские бутики модной одежды. Воткнули и парочку бизнес-центров, но в целом тут оставалась нетронутая старая Москва. Где-то здесь Горький искал фактуру, когда писал «На дне».
Район все так же был чрезвычайно тих днем и практически вымирал по вечерам, машины не мешали своим шумом и газами, переулки все так же петляли вверх-вниз, встречались не опошленные заборами проходные дворы, а здания, столетиями перестраивавшиеся, через одно стояли в лесах или разваливались. Даже знаменитый треугольный «ссаный угол», притаившийся между двухэтажным и одноэтажным домиками, был на месте и все так же пах мочой. В прошлом году власти собирались отдать его под общественный туалет или поставить фонтанчик, но жители легли за локальную достопримечательность костьми.
Искать какое-то логово не было смысла. Тут в каждой первой заброшке могло быть логово – закрашенных, разбитых, забитых фанерой древних окон хватало. Хватало и целых, слегка приоткрытых, пыльных окон с негорящим светом, когда непонятно, жилой дом, или уже не очень, или очень нежилой. К таким она присматривалась, но лезть куда-то наугад тоже не было смысла. Особенно в соседние китайгородские подвалы, там теперь через стенку соседствовали модные секретные бары, заброшенные туннели шириной в улицу и логова неизвестно кого. Зайдешь и не вернешься. Так что она шла по улице, поглядывая по сторонам в надежде, что увидит что-то.
Болезненно-желтые московские особняки, какие-то перестроенные под жилье, вероятно, фабричные постройки с прорубленными по живому бог весть когда неровными окнами, крохотные, каких уж не строят, краснокирпичные церквушки… Ноги несли ее к центру, Хитровской площади, где когда-то был рынок, потом школа, а теперь сквер. Наконец, она вышла к причудливому зданию, словно сотканному из лоскутков различных эпох. На фасаде виднелись отреставрированные вывески: ПИВО, ЧАЙНАЯ, СТОЛОВАЯ, ВОДЫ, из-под советской штукатурки выглядывал частично оголенный кирпич с клеймами незапамятных времен и декоративная плитка, а под кирпичом, ближе к земле, местами вылезали основания времен белокаменной Москвы. За углом начиналась площадь.
При Собянине советская школа, ставшая техникумом, была снесена и город вновь получил Хитровскую площадь, на которой был разбит достаточно бестолковый, неуютный и обычно пустынный сквер. Зимним вечером находиться в нем на морозе и под сквозняками с четырех выходивших сюда переулков дураков и вовсе не было, Агафья была одна.
Она прикурила и осмотрелась: ни души. Окна единственной на всю площадь точки общепита уже погасли. Начала медленно бродить по диагональным дорожкам сквера, присматриваясь к обрамлявшим его зданиям. Да тут в каждом мог жить кто-то интересный: современный бизнес-центр с мертвыми тонированными стеклами, пара терракотовых сталинок, одна жилая, одна, кажется, корпус какого-то вуза, неприметная маленькая промзона с желтым бетонным забором и стройплощадкой метро, которое строят уже лет пятьдесят без указания станции. И двухэтажные дома, помнившие тот самый хитровский бедлам.
Один из них, разбитый на секции с офисами и магазинчиками, местами казался совсем издыхавшим, но привлекло ее внимание не это. В самом углу площади, где он смыкался углами с соседом, существовала непонятная «приступочка» высотой метра три, за которой в зазоре между домами виднелось еще одно окно второго этажа пристройки. Туда-то, на карниз приступки, с разбегу запрыгнула и скрылась какая-то небольшая фигура, которую Агафья едва уловила краем глаза. «Ага, что-то есть».
Она подошла к углу между зданиями. Тут даже дверь была, заваренная и исписанная граффитчиками. Без ручки. Теоретически, если встать на выступающий плиточный цоколь одного дома, а потом рукой схватиться за карниз другого и вставить ногу в декоративную кирпичную выемку первого, раскорячившись и ободрав руки и пуховик о холодный камень, можно туда залезть. Что она и сделала, содрав по дороге новый маникюр и половину ногтя.
На карнизе она тяжело отдышалась и прикусила губу, чтобы не шуметь от боли, огляделась. Перед ней предстала небольшая галерея на уровне второго этажа между двумя домами, заканчивавшаяся глухой стенкой. Странная фигура либо залезла куда-то сюда, либо умчала дальше по крышам. В торец соседнего дома смотрели три окна. Первое, видное с площади, над приступкой, занавешено и с решеткой. Она тихо двинулась вперед. Второе окно не горело и было заставлено сверху донизу каким-то хламом: старыми коробками из-под обуви, стопками газет и книг, цветочными горшками и банками с темной жидкостью неизвестного происхождения.
Третье окно слабо светилось, Агафья на цыпочках, стараясь не звенеть заснеженной жестью под ногами, подкралась и, присев, заглянула внутрь: за окном оказалась ванная комната. На подоконнике, раковине, изголовье самой ванны были расставлены зажженные восковые свечи. В большой белоснежной ванне профилем к окну сидела красивая девушка с русыми косами, прикрывавшими выдающуюся грудь. С другого конца ванны, перевесившись через край, торчал ее изумрудный хвост, оканчивавшийся двумя покачивавшимися плавниками. Русалка переговаривалась с кем-то в другой комнате и временами смеялась. На зимовку осталась. Некоторые так делают, вместо того чтобы уплыть на юг вместе с товарками, находят себе поклонника из другой московской нечисти и прописываются у него в квартире. В центре столицы русалок почти и не встретишь, слишком Москва-река грязная. Надо в Строгино или в Серебряный Бор за ними ехать. Повезло, что увидела.
Агафья проверила снег перед окном – его давно не открывали. Ее прыгун явно не задерживался здесь. Что ж, она замерзла, а ломиться к русалке ночью без повода было бы странно. Она мысленно отметила дом, чтобы вернуться и проведать Ариэль и ее сожителя при необходимости. Пожалуй, хватит Хитровки на сегодня.
Такси подкатило через три минуты. У нее была вторая шальная идея, куда отправиться этой ночью.
– Мясницкая тринадцать?
Она кивнула.
– Какая вы кровожадная, девушка, – усмехнулся мужик за рулем. Шутник. Поставит ему один балл за остроумие и разговорчивость.
Ресторан-бар-клуб «Свежая кровь» открылся под занавес осени и стал громким столичным явлением в первые месяцы своего существования. Тут нередко появлялась богема, готовившуюся здесь «Кровавую Мэри» сразу полюбили фотографировать телки из запрещенной соцсети, а в первую ночь певец Колдун подрался с одним из посетителей из-за политики – все СМИ написали, впрочем, говорили, что это пиар-ход. Короче, с московских вампиров станется иронически заседать там среди ничего не подозревающих горожан.
– Холодно сегодня, – с надеждой протянул таксист.
– Ага.
– Вчера вот потеплее было, а сегодня холодно?
– …
– Сегодня на гололеде чуть каршеринг в меня не улетел. Напокупают прав, гоняют по городу черти как.
– Соблюдать ПДД важно. Вы тоже на дорогу смотрите.
– Я сам с Краснодара, у нас потеплее. Вообще, там фирма у меня строительная, таксую я так, для себя.
Ну за что? Хорошо, что до Мясницкой ехать пять минут.
– Ну, может, бесплатно тогда отвезете? – предложила Агафья.
– Да у меня каждая копейка на счету, – заныл мужик. – Дочу вон в школу скоро, на бизнес менты смотрят. Вам, если не сложно, поставьте пятерку в приложении потом.
– Только если молча поедем.
* * *
Охранник в костюме поморщился от ее пуховика и потрепанного внешнего вида и уже начал было поднимать руки, чтобы показать, что она не пройдет:
– Девушка…
– Следственный комитет, – и корочку ему.
Как поднял, так и опустил.
По обе стороны от входа в главный зал «Крови» были установлены два прозрачных холодильника, внутри которых висели туши мяса элитных сортов, подсвеченные красным. В зале царил полумрак, носились алые огни стробоскопов, играл диджей, у круговой барной стойки толпился и пританцовывал разряженный народ, туда-обратно сновали дивы в багровой помаде и на каблуках, а в нишах с диванами по периметру выпивали и закусывали гости побогаче и посерьезней.
Она пристроилась у освободившегося кусочка барной стойки, махнула бармену, заказала «Мэри» и начала изучать публику. Золотая молодежь, студенты Вышки и МГИМО. Сладкий мальчик в обтягивающих джинсах сладко клеит студенточку-первокурсницу со сладкой жопой. Тигрица, ночная охотница в красном платье с вырезом до пупка, ждет, когда ее угостят. Два молодящихся тусовщика «за зо» пытаются выглядеть своими среди молодых. Троица деловых мужчин из провинции не в своей тарелке: пришли отдохнуть, выглядят несуразно, но шмотки и часы дорогие. Толстый пьяный, танцующий, как в последний раз, парень неопределенного возраста в очках, девушки обходят его за три метра. Пять тонких как спичка, бледных брюнеток в сложносочиненных нарядах total black. Возможно, героиновые наркоманки, возможно, кураторки картинных галерей, часто не поймешь. Парочка любителей неформатных отношений. Фотограф светской хроники. Кто-то очень худой непонятного пола с татуированным лицом.
Перевела взгляд на ниши. Похожая картина. В одной богатые мужики клеят молодых баб и кладут им невзначай руки на коленки. Другая занавешена, у входа переминается охранник, какие-то ВИПы. В третьей очень худые мальчики и девочки в очках и с дорогими аксессуарами о чем-то томно разговаривают под мартини. В четвертой… В четвертой два вампира. Оба лысые, оба в черных водолазках, с заостренными ушами, ястребиными носами и поблескивающими в темноте клыками. Пальцы – длинные, ногти – заточенные, вино в бокалах – красное. Не напрасно приехала. Теперь главное – не спугнуть.
Она начала посматривать на них украдкой, чтобы и не показать, что
– Гости за столиком приглашают вас выпить с ними, – сообщила фигуристая брюнетка с неодобрением разглядывая Агафью.
Она улыбаясь пошла к столу.
– Привет. Я Нина.
– Привет. Я Димитрий, а вот это Арман. Выпьешь? Я уже заказал тебе бокал красного, – плотоядно спросил тот, что выглядел помоложе.
Второй рассматривал ее с интересом.
– Ты вроде не похожа на легкодоступную девочку. А пришла к двоим мужикам за столик.
– Да вы тоже вроде не легкодоступные мальчики. А кто сказал, что вам что-то светит? Я просто не отказываюсь от новых знакомств. Я два бизнеса создала с случайными знакомыми из клубов.
– Два бизнеса, говоришь? – недоверчиво спросил Димитрий, окидывая взглядом ее прикид.
Старый засмеялся, обнажая клыки.
– Ты не смотри, тяжелый день выдался… Что обсуждаете, мальчики? Вы же сюда тоже не за девочками пришли, одни сидите? Или вы по мальчикам?
– Театр, – ответил Арман.
– В таком месте?
– А что такого? Я рассказывал, как был на постановке «Вакханок» Эврипида. В Электротеатре Станиславский. Постановщик Теодорос Терзопулос.
– Ты хоть слово поняла? – ухмыльнулся «молодой».
– Можете рассказать мне об этом. Все не обязаны все знать.
– Ладно. По сюжету бог Дионис хочет отомстить царю Пенфею, который не признает его божественной природы. Он сводит с ума знатных женщин города, и они становятся его поклонницами, вакханками. Пьют вино, – он обвел клуб рукой, – участвуют в оргиях. Пенфей клянется убить вакханок, но в результате проделок Диониса лишается головы от рук собственной матери.
– И какая мораль? – поинтересовалась Агафья.
– Надо смотреть. Основная мысль в том, что конфликт Диониса и Пенфея – это конфликт инстинкта и логики. Когда и то и другое не знает меры, человека ждут жестокие последствия.
Димитрий включился в разговор:
– Мало того, режиссер соединил российскую театральную традицию с традицией древнегреческой трагедии, зрелых актеров Электротеатра с актерами младшего поколения. Очень интересная постановка.
– И ты тоже театрал? По древним грекам угораешь?
– Я регулярно посещаю культурные мероприятия. Театр, выставки, балет, но больше всего люблю консерваторию. На прошлой неделе довелось слушать Мусоргского, «Ночь на лысой горе», в консерватории. Его-то знаешь? И что вино совсем не пьешь, не притронулась?
Агафье надоело играть комедию. Древнегреческую.
– Как хорошо, что в Москве такие культурные вампиры, – улыбнулась она. – Твой-то друг, поди, Мусоргского еще при жизни слушал?
Старый изменился в лице и сначала удивленно посмотрел на нее, а потом оскалился, молодой, оправившись от изумления, схватил ее за руку.
– Руки! МПД! – рявкнула она, выкладывая на стол значок.
– Тихо, тихо, – примирительно поднял руки «Арман».
– Габриэль, отпусти ее, – приказал он «Димитрию». – Чем мы так заинтересовали досточтимое министерство?
– Вчера утром недалеко от Хитровки нашли мертвыми Мироедовскую и Айзенштейна. Из убитых не установленным пока способом откачали кровь. Что скажете?
– Слушай, милочка, ты думаешь, ты нашла двух из ночного племени и мы тебе все рассказали, что ли? – ответил «Арман». – Раньше ваши следователи хотя бы старались… Мы вообще за вашими человеческими разборками особо не следим.
– Это не говоря о том, что ты нашла двоих, что соблюдают уже сколько лет Пакт и ездят регулярно в Коммунарку за пакетами с вашей тухлятиной. Мы вообще-то давно законопослушны.
– Но если б в городе появился гастролер или известный вам нарушитель, вы бы мне, конечно же, сказали? – ухмыльнулась Игнатова.
– Конечно же, – ухмыльнулся в ответ, показывая клыки, «Арман».
– Вы бы лучше, люди, за собой следили, – раздраженно сказал «молодой». – У вас элита черти чем занимается, в секты вступает, культы, шарлатанской магией балуется. Каждый раз перед тем, как подумать о нас, сначала поищи проблему в людях.
– Культы? О чем ты?
– Да мало ли в каких культах могла быть замешена твоя парочка. Мы же общаемся с вашей элитой, вашей богемой. Вот только на прошлой неделе нас позвали на какой-то дурацкий ритуал. Опять культ Кали в моде у них.
– Кали. Как богиня индийская?
– Четыре руки, голубая кожа, три глаза, ожерелье из черепов. Кали, ага.
– И что они там делают на обрядах этих?
– А вам в МПД не рассказывают про такое, да? Спроси у старших. Поинтересуйся, почему некоторые новостройки так выглядят, – он хихикнул.
– Кали же вроде головы отрубает? Тут головы на месте.
– Слушай, министерская, я тебе справочное бюро? У ваших богатых очень причудливо все в голове переплетено. Полный постмодерн. Электротеатру не снилось.
– А кто позвал?
– Этого мы тебе не скажем. Те люди точно к смертям не причастны.
– Хочешь сказать, что это могло быть ритуальное убийство?
– Хочу сказать, что тебе стоит изучить эту версию. Я не слышал, чтобы наши были в этом замешаны.
* * *
По итогам работы патологоанатома оказалось, что богемную парочку перед смертью придушили чем-то, не оставляющим следов. Возможно, шелковым платком. А уже потом обескровили, способ по-прежнему был непонятен. Впрочем, это было наименьшей из наших проблем. События в то утро закрутились стремительно.
Я пришел на работу, невыспавшаяся Агата как раз рассказывала мне про свои ночные похождения и предлагала поглубже копнуть в оккультные увлечения московских богатых, когда мимо нас пронесся в сторону лифта на парковку встревоженный Филатов.
Парой минут позже к нам подбежала Женька:
– Кочеткова убили! Ночью. Кажется, мертвичи!
И понеслась дальше разносить весть. Честно говоря, для кого-то даже благую.
Кочетков был мудаком. Важный сотрудник в Московском отделении, неплохой следователь, но как человек – полное говно. Презирал нижестоящих коллег, не здоровался, хамил, кляузничал, разводил бюрократию, подставлял ради карьерного продвижения, «заслуг» у него было много. Начальство ценило его за профессиональные навыки, но прекрасно представляло, с кем имеет дело, не повышая в высшую лигу. Я с ним особо не пересекался, но и меня он буквально за пару встреч успел сделать своим неприятелем. Не могу сказать, что я сильно расстроился, хотя смерти от нечисти никому не пожелаешь.
Как его убили, пока никто не знал. На месте работала следственная группа, источник инсайдов Евгении был неизвестен, впрочем, информаторы у нее, как порядочной кабинетной сплетницы, были не хуже, чем у приснопамятных СМИ Габрелянова. Часа полтора-два офис шумел, обсуждая произошедшее. Я безуспешно пытался работать, изучая и кидая Агате имеющуюся информацию по культам и тайным обществам. Даже легче, если это они, тогда работа не наша, ничего сверхъестественного тут нет, закрываем дело.
Масоны? Ну есть они в России, да. Всегда все думают про масонов, это так банально, ребята же сами работают ширмой для организаций посерьезней. Удушить? Откачать кровь? Грубовато для них, пожалуй, хотя сбрасывать со счетов не стоит.
Иллюминаты? Судя по всему, давно кончились, вместе с тамплиерами и розенкрейцерами. Еще в прошлом веке.
Ближневосточные культы? Нет, эта тема у наших, конечно, неистребима. Что зиккурат на Красной площади, что поза, в которую положили вождя революции, что специфические статуи, разбросанные по бывшему СССР. Раз в несколько десятилетий новое поколение элит начинает этим развлекаться.
Что-то экзотическое? Шаманизм? Культ Осириса? Сатурна? Чем черт не шутит, культ Кали? Я вроде что-то читал про удушение шарфиком…
Раздавшийся звонок вывел меня из раздумий. Нас с Агатой вызывали к вернувшемуся Филатову.
– Думаешь, это про Кочеткова? – поинтересовалась в лифте напарница.
Я пожал плечами:
– Может, про наших фанатов «Сумерек» хочет расспросить.
Начальник выглядел как человек, замученный грузом знаний и ответственности. Он отмахнулся от наших протокольных приветствий и велел садиться.
– Я только что с экстренной встречи, собранной Черным Кремлем, – рассказал Филатов, прикуривая. – Ситуация нехорошая.
Что-то серьезное. Экстренные встречи назначались редко.
Филатов помедлил.
– Это все строго между нами. Я думаю, это все связано с той информацией, которую вы принесли мне про Назарова. Больше мне довериться сейчас некому. Вы же знаете про «Последнее дыхание»? Вроде там бывали, когда расследовали котлован?
Я кивнул.
– Казимира, бармена, застрелили сегодня ночью. Он давно жил в Москве, соблюдал Пакт, ел баранину и никого не трогал. Два выстрела в голову.
– Из-за этого экстренное собрание? – уточнила Агата.
– Догадливая.
– Они думают на МПД? Какие доказательства?
– На месте убийства найден значок МПД. Кочеткова. Про него вы слышали, думаю.
До меня начало доходить.
– Николай Борисович, а как убили Кочеткова?
– Жестко, вся квартира в крови. А на месте преступления вырванные клоки шерсти. Не похожа на животную, забрали на экспертизу.
Я сложил два и два.
– То есть кто-то пытается стравить МПД и Черный Кремль?
– Похоже на то, Дима. Убили нашего, потом убили крокодила, подкинули значок… Я не могу придумать ни одной причины, зачем Кочетков мог сам пристрелить Казимира. Мы проверяем его вещи и дела, но сомневаюсь, что что-то найдем. Во-первых, Кочетков был хитрой сукой и такую информацию хранил бы только в голове, во-вторых, повторюсь, я просто не могу додуматься, зачем ему стрелять в какого-то бармена. Он вообще расследовал дело о куйгороже в последнее время, причем тут бар на «Флаконе»?
– Куйгороже? – переспросил я.
– Долго рассказывать, – отмахнулся Филатов. – Существо из Мордовии. Хозяину надо украсть совиное яйцо и высидеть его самому. Получается типа домового, исполняющего желания. Какие-то мордовские любители фольклора с даром раскопали точный ритуал и высидели его в Москве. Одного не учли – как только перестаешь его нагружать задачами, ему становится скучно и он убивает хозяина… Неважно, – Филатов тяжело вздохнул и затянулся. – Там, на собрании, сегодня наши потусторонние партнеры были в бешенстве, хотят крови. Казимир был практически образцовым гражданином и любимцем публики. Еще кто-то убил нашего и пристрелил кандидата в мэры, который, – он оглянулся, словно проверяя, не слушают ли его стены, – в общем, вы знаете, что было в записке. Такое ощущение, что некая третья сила раскачивает ситуацию.
– История про Назарова не ложится сюда, – сказала Агата. – Эти два убийства нарочито публичные, а там все было сделано тайком и мы узнали случайно.
– И тем не менее, если в записке правда, то идет какая-то непонятная игра. Непонятно кого с кем. В общем… Я как мог попытался успокоить Черный Кремль и обещал им, что мы максимально заинтересованы быстрее разобраться в деле и найти виновных. Будем сотрудничать. Скоро отправим им образцы шерсти из квартиры Кочеткова. А вы отправляйтесь на квартиру к Казимиру, вас там встретят их представители. Может быть, и найдете чего. Второй Спасоналивковский переулок, один, строение два дробь пятьдесят.
– А богема?
– Плюньте пока на это дело. Не до них.
* * *
– Почему ты прикрыл мне задницу? В турецком деле? – застала меня врасплох Агата, пока я плутал по невыносимой развязке на Таганской.
Я сглотнул.
– Я думаю, я понимаю твою мотивацию. И женскую солидарность. Также эмоциональное состояние и достаточно мерзкие вещи, которые пришлось сделать, чтобы его выследить. Самому иногда хочется кого-то пришить без суда и следствия. Еще ты моя напарница… И личная симпатия тоже есть, – добавил я неожиданно для самого себя.
– Очень эмпатично, – ухмыльнулась она. – А с тобой что?
– Со мной?
– Я же вижу, что ты постоянно грустный. Не радуешься жизни особо. Не так не радуешься, как половина сотрудников МПД, знающих, какие твари рядом бродят, а по-другому.
Я помолчал. Некоторое время смотрел прямо перед собой и вел машину.
– Я потерял кое-кого близкого. Из-за монстров.
– Девушку?
– А с тобой что?
– А что со мной?
– С чего бы начать? – я хмыкнул и стал загибать пальцы. – Ты всегда в черном, про себя никогда не разговариваешь, от всего мира огородилась щитом из циничности, сарказма, грубости и презрения. Я ставлю на глубокую травму, возможно, не одну… Твою мать!
Я резко дал по тормозам, чтобы не въехать в такси с водителем из солнечной братской республики, который решил перестроиться из третьего ряда без поворотников. Сзади кто-то возмущенно засигналил. Я присмотрелся: пассажирка у таксиста была непростая.
Восточного вида, с огромными раскосыми глазами и толстым носом, в зеленой юбке, тюбетейке, красном платке поверх распущенных светлых волос и с голым торсом. Груди были длинные, обвисшие настолько, что были перекинуты через плечи за спину. Водитель, кажется, не обращал на это ни малейшего внимания.
– Албасты, – отозвалась Агата. – Я уже нескольких на этой неделе видела.
– Ну а что ты хочешь? В столице все больше тюркских народов. С ними и приезжают.
– Вот Николай Борисович сказал, что Кочетков кого-то там из Мордовии искал. А я знаешь кого на прошлой неделе встретила? Бобо! В окно первого этажа лез, мимо проходила.
– Это кто?
– Тоже мордовский. Про бабайку тебе в детстве рассказывали? Вот это оно. Маленький такой мохнатый бес. Безвредный, но любит детей попугать. Шумит, в окно стучит, бубнит: «Бо-бо, бо-бо».
Она неожиданно стала кривляться, приговаривать: «Бо-бо, бо-бо» и тыкать меня пальцем в бок.
Я заржал.
– Нам Филатов скоро бо-бо сделает, если мы ничего не найдем по мертвому крокодилу. Вообще всем бо-бо может настать, если война начнется.
Мы задумчиво замолчали.
– Допустим, кто-то реально хочет стравить МПД с Черным Кремлем, – после паузы продолжила размышлять она. – Кому это может быть нужно?
– Каким-то радикалам из одной из башен? – я пожал плечами. – Не нравится, что мы просто так им жрать людей не даем?
– А смысл им? Ну хорошо, вот в Москве у нас еще более-менее порядок. Что мешает им в какие-нибудь подмосковные леса кататься? За грибниками? Без всяких войн?
– Ну, у некоторых лесов свои хозяева есть… А потом… Не знаю. Расстояния? Желание власти и свободы действий? Боязнь быть пойманными?
– Что-то тут не сходится. Казимира застрелили, так? С каких это пор мертвичи пользуются оружием? Тем более огнестрельным? И почему они тогда не избавились от тела, чтобы не привлекать внимания? Может, это случайное убийство?
– В квартире? Двумя в голову? А значок МПД там откуда? Одновременно с Кочетковым?
– Ни хера не понимаю…
Я припарковался в Спасоналивковском переулке минут через десять.
– Приехали.
– Я тоже потеряла кое-кого. Многих, – неожиданно сказала она, выходя из машины.
На душе у меня почему-то потеплело. Агата хоть немного мне приоткрылась.
* * *
У подъезда нас ждали.
Две фигуры в неподходящих к зимней погоде темных плащах и шляпах, как у американских детективов прошлого века. Две длинных принюхивающихся морды с хитрым выражением лица. Два торчащих из-под плащей рыжих хвоста с белыми кисточками. Два набора мохнатых лап без обуви. Один стоял с пакетом «Ростикса» и жевал курицу. У второго морда была приплюснутая, казалось, он щурился от плохого зрения.
Зрелище было несколько комическое, я чуть не расхохотался. Откуда они понабрались этой моды с плащами? Эркюля Пуаро перечитали? Ну просто «Розовая пантера». Вообще у Черного Кремля плохо с фантазией, раз лис-ищеек так дословно взяли и записали в детективы.
Но смеяться было не над чем. Ренары, личная, если так можно выразиться, служба безопасности Черного Кремля. Редкие звери, я видел их впервые. Трикстеры по природе. Несомненно, очень опасные. Они откуда-то из Западной Европы, но и у нас в России есть, натурализовавшиеся. Этим двоим спокойно может быть лет по триста.
Я кивнул:
– МПД. Следователь Барченко.
– Следователь Игнатова.
Щурившийся втянул воздух носом и ответил:
– Рейнеке. Пойдем, человеки.
Второй просто скосился, не представился и остался караулить у подъезда, чавкая и обгладывая панированные ножки.
Казимир жил на втором этаже старинного трехэтажного дома, выкрашенного в небесно-голубой. Кажется, тот паренек с дневником, спасшим мне жизнь, писал, что вся нечисть в Москве к центру жмется, что ж, верное наблюдение, тут несколько минут пешком до Полянки. Сколько еще таких квартир хранит район Якиманка, остается только догадываться.
Интерьер квартиры Казимира не менялся, казалось, с советских времен. В наличии были чешская стенка, отходящие от стен бежевые обои, туркменские ковры на полу и стенах. Как таковых персональных вещей в квартире почти не было.
– Давно он тут жил? – поинтересовалась Агата.
– На этой квартире годов семьдесят.
– Мне всегда было интересно, а как вы коммуналку платите? – добавил я. – Или ремонтируете что-то, если ломается?
– Иногда сами. Иногда специальные человеки помогают, – фыркнул лис.
– Рейнеке, покажи, где его нашли.
Он провел нас на кухню. Это была комната, которая выглядела самой обжитой. Виднелись пакеты с луком и картошкой, рядом с мойкой сушился набор острых японских ножей. Посреди комнаты, завалив при падении простой четырехногий стол, лежала туша Казимира. В его голове виднелось два точных отверстия – в виске и во лбу. Тело было полуразвернутым, одна из лап как бы вскинута в защите, что, вероятно, говорило о том, что атаковали его со спины, когда тот стал оборачиваться. На пол натекло немного крови. Красной, похожей на человеческую.
– Кто его нашел?
– Подруга.
– У вас и подруги бывают?
– У некоторых.
Агата присела у трупа и начала рассматривать отверстия.
– Ну, это от пуль, точно. Но если вы хотите что-то узнать, мы должны прислать своих экспертов. Их же надо извлечь.
– Мы скажем, когда и куда, – Рейнеке кивнул.
– А где значок Кочеткова? – вспомнил я.
Лис неуклюже засунул лапу в карман плаща и повозился там, пока наконец не извлек значок, и протянул мне его на открытой лапе. Неприметный маленький коричневый жетон без всякой геральдики и военной символики, чтобы, если потеряется, у нашедшего не возникало ненужных вопросов. На обратной стороне имя владельца.
– Вот.
– Подожди, ты хочешь сказать, что вы трогали и двигали улики? Все отпечатки залапали?
– Мне не нужны отпечатки. Нужен запах. Пахнет человеком. Мне нужно понюхать вашего Ко-чет-кова. Пахнет странно. Как будто двумя людьми одновременно.
Я посмотрел в прищуренные глаза:
– А нам нужны улики, у нас не такой нюх. А вы нам их уничтожаете. Где значок лежал?
– У двери. Наверное, выпал.
Сзади раздался тяжелый вздох Агаты.
– И вы предлагаете вам верить? Вы главную улику в кармане таскали и отпечатки шерстью с лапы затерли. Может, это вы Кочеткова убили и сюда значок принесли?
– Нужно поверить, – прищурился он. – Нет у вас выбора.
Я покачал головой и пошел смотреть другие комнаты, пока Агата в перчатках, держась за края, рассматривала жетон.
Ванная была пустая, кроме неожиданной коробки морской соли для релаксирующих купаний. В спальне на полу лежал голый продавленный матрас, видимо, хозяин не был чужд человеческих удобств. На стене висел выцветший на солнце плакат с группой «Король и шут», судя по всему, из какого-то древнего подросткового журнала типа “COOL” или «Все звезды». Интересный выбор для декорирования интерьера.
В гостиной же обнаружилось кресло с драной обивкой, стопка старых, судя по корешкам, книг и лакированный стол с разбросанными на нем листами бумаги. Я подошел и взял один из них в руки.
– Он вами интересовался, человеками, – раздался за спиной голос лиса, казалось, с нотками горечи. – Пытался понять. Читал.
Рейнеке пнул стопку книг.
– Даже стихи пытался писать. Вы его застрелили.
На бумаге размашисто и коряво, словно писал ребенок, танцевали неуклюжие четверостишья Казимира. Агата подошла к столу и взяла еще один лист. Ее лицо изменилось. Мы переглянулись. Мы знали этот почерк. Почерк из письма-анонимки.
* * *
Профессор Видья Владленович Май дописал строчку и удовлетворенно откинулся в кресле. Еще пару абзацев написать – и готово. Статью под названием «Культ Кали в советской архитектуре: правда или вымыслы?» через пару дней опубликуют в авторитетном научном журнале «Востоковедение», и вновь поползшие ненужные слухи и инсинуации про Великую мать навсегда останутся уделом интернет-конспирологов.
Он перенесся мысленным взором в их укромный подземный храм, где вблизи от бурлящего коллектора, озаряемый тусклым светом сотен свеч, черный гранитный куб ждал и жаждал новой живительной влаги.
Скоро, скоро. Видья Владленович развернулся и открыл дверцы шкафа, располагавшегося за письменным столом. На верхней полке стояли два новых жертвенных кувшина с кровью. Добротная кровь, не плебейская.
Едва касаясь их пальцами, он аккуратно проверил герметичность сосудов.
А затем с благоговением прошептал: «ОМ САРВАМ АДЙА-КАЛИКАРПАНАМ АСТУ».
Глава VIII. Шуб-тур
Константин кутался в плащ от вьюги, разглядывал заснеженную столицу с балкона на пожарной лестнице своей многоэтажки и размышлял о точке в жизни, в которой оказался. Многое, многое привело его сюда, иначе, наверное, и быть не могло.
Еще маленьким ребенком, не понимая ничего о мире, в котором оказался, он обожал русские сказки – зачитал до дыр книжки про Бабу Ягу, леших, русалок, серого волка и Соловья-разбойника. Подогревала его интерес бабушка в деревне, рассказывавшая чудные истории, знавшая непонятные травки и корешки и оказавшаяся потом настоящей Бабой Ягой. Подливала масла в огонь и немного свихнувшаяся соседка в городе, нашептывающая ему, когда просили посидеть с ребенком, про гадания перед зеркалом, проклятые перекрестки, обитателей леса и зарывание бумажек в могильной земле. Уже во взрослом возрасте, в министерстве, он многое из этого
Наверное, без русских сказок не было бы в конечном итоге его работы в министерстве, а без работы в министерстве не было бы его… предательства? Нет, не предательства. Ему было сложно подобрать определение для того, что он делал. Бунта. Бунта против системы, скорее. Ему казалась чудовищно несправедливой система.
Теперь он сделал против нее что смог и основные его задачи были выполнены. Винтик в тайном механизме, он сыграл свою роль, требовалось затихариться и ждать поворотов других винтиков, ходов других игроков. И оглядываться по сторонам – его, как отыгравшую фигуру, которая слишком много знала, могли и убрать за компанию, нарушив договоренности. Ставки были чрезвычайно высоки, и заговорщики были готовы на все.
Впрочем, возможно, если б хотели, уже бы убрали. Он на всякий случай оглянулся по сторонам: никого.
Что будет делать он в случае успеха плана, как найдет себя в новой реальности, что это будет за реальность? Он не знал ответов, понимал лишь, что с министерством в его жизни будет покончено. Терзали и сомнения по поводу самой возможности успеха. Взять ситуацию с Назаровым – западники собирались тоже предпринять какие-то решительные шаги и жесточайше нарушили Пакт, планировали вмешаться в человеческие социальные процессы и получить подконтрольного мэра Москвы. Стали тянуть за ниточки – на глазах изумленной публики вышедший в тираж политик стремительно полетел на партийный олимп. Зачем это им? Он не знал. Его компаньоны и старшие говорили, что не знают. Но Назаров стал большой проблемой, и Константин его убил, выкинул винтовку в реку Гнилушу, а потом поехал в деревню, где провел не одно лето у бабушки.
Поездка оказалась и грустной, и полезной. Его предпоследний маленький вклад в общее дело. Грустной потому, что деревня изменилась до неузнаваемости. Бабка давно умерла, а ее дом продали. Теперь вместо уютной, вросшей в землю деревянной избы с наличниками здесь стоял уродливый кирпичный дом в три этажа со сплошным забором из коричневого профнастила, за которым заходилась собака. Овраг, над которым катались на тарзанке в детстве, превратился в закрытую нынче властями свалку, а березу на холме над рекой, под которой можно было прятаться от солнца, спилили. Поляна, на которой играли, заросла борщевиком. Но лес рядом с деревней по-прежнему стоял.
Сначала он показался ему пустым: лес как лес, каких полно в Московской области. По колено в снегу он брел к его центру, задаваясь вопросом: зачем? Сосны, елки, березы. Старые исполины. Сорный молодняк. Бурелом. Тишина, и только скрип снега и изредка падающие с задетых веток шапки. Но когда между двух берез промелькнул красный сарафан, он понял, что на верном пути. Минут через десять, порядочно промокнув и продрогнув, он достиг опушки. Там Константин исполнил нехитрый ритуал и подношение, а затем принялся ждать. И лишь когда почувствовал на спине тяжелый недоверчивый взгляд, понял, что Хозяин леса явился со своими девками.
Хозяин выслушал, проскрипел в ответ, что подумает.
После этого оставалось попытаться стравить МПД и Черный Кремль. Он убил еще двоих. Это не последние убийства, что будут для дестабилизации обстановки, но последние его руками. Так договорились. Он не мясник.
Устранить Кочеткова не составило труда.
Сначала он думал о других кандидатах, среди них о набиравшем авторитет Барченко, но дед Барченко когда-то спас его деда от смерти, а дед Кочеткова таким похвастаться не мог. Внук Константина знал, работали не над одним делом. Он знал, где тот живет, как отдыхает, они не раз наступали друг другу на пятки в карьере. Поэтому Кочетков хоть и удивился, когда он появился в дверях его квартиры под вечер, но спокойно впустил его. Можно сказать, что Кочеткова сгубили упрямство и соревновательный дух, из-за которого он стал выслушивать надуманные вопросы в нерабочее время, желая самоутвердиться.
Сложности возникли уже позже, с инсценировкой и зачисткой следов. Ему пришлось немало повозиться, применив весь свой опыт расследований, а также кровь и шерсть специально убитого в тверской деревне беса, чтобы придать случившемуся достоверный вид нападения РПО. Получилось правдоподобно, вряд ли кто подкопается. Потом он переоделся в нестираную одежду Кочеткова, чтобы сбить со следа ренаров, если их привлекут к расследованию, и отправился в Спасоналивковский переулок.
С Казимиром вышло чуть сложнее, но выбрать его как цель не составило труда. Он был заметный и безобидный. Да, Казимир его знал и иногда выступал информатором, но объяснить ему причины появления в его доме ночью было непросто. Константин наугад спросил его о Назарове, и, к его удивлению, бармен сделал будто бы испуганную крокодилью морду и неуклюже махнул ему лапой, приглашая войти в квартиру…
Три убийства невинных, на три больше, чем он рассчитывал.
Теперь оставалось ждать.
Первый акт, как и обещали, начался зимой.
* * *
– Сантори давай. Восемнадцатилетний.
Бармен с некоторым уважением взглянул на нее и кивнул. Выбор сорта виски, возраст и его стоимость выдавали в посетительнице ценителя.
– Последняя бутылка. На пару стаканов осталось. Редко привозят, – предупредил он, отмеряя янтарную жидкость. – Может, и в Москве последняя такого возраста.
Она обреченно развела руками. Ну, что делать, еще одна маленькая неприятность в череде больших.
– Ничего, потом джемисоном догонимся. Белорусским.
Бармен хмыкнул и долил ей еще грамм десять сверху.
– У нас больше казахские сорта. За счет заведения.
Агафья обняла стакан и отправилась к скамейкам с высокими спинками и черной кожаной обивкой. В принципе, выбирать можно было любое место: за исключением одинокого алкоголика и внезапной пары англоговорящих дедков, бар, старающийся быть более английским, чем английские бары, был пуст. Привычки москвичей с годами особо не менялись: столица пила с четверга по субботу, сегодня же был вечер среды.
Из Спасоналивковского она направилась прямиком туда, где наливают. События последних дней затягивали ее в какую-то недобрую воронку, в которую она погружалась все глубже, независимо от предпринимаемых шагов. Она теряла контроль над происходящим и ненавидела это чувство. Выпить и подумать было необходимо.
Мысли о деле меж тем в голову не шли, сантори не помогал. Недоработали японцы. А вот она, кажется, переработала, перенервничала и переела потусторонней Москвы. Почему, почему расследование о чертовых «Сандунах» досталось ей? Быть бы и дальше в сладком неведении о том, что творится в городе-герое.
Кто прислал ей записку о Назарове? Зачем? Это походило на какую-то изощренную подставу, но смысл ее ускользал, она еще толком и не успела никому перейти дорогу. Мысль повитала-покружилась и, не найдя простора для полета, побилась о нейроны и засохла, как бабочка в банке.
Вспомнился Хакимов. Кошмары о нем еще снились, но уже сильно реже. Она чувствовала вину, это ведь она притащила его в баню той ночью. Бедный засранец был бы жив. Менты те были бы живы. На прошлой неделе она добралась-таки до его могилы. Принесла пару банальных гвоздик, попросила прощения, пустила слезу. Рассказала ему, чем сейчас занимается, усмехнулась, сказав, что он бы все равно не поверил.
Он был похоронен на новой части кладбища черти где за МКАДом, если старые захоронения еще имели какой-то уют благодаря узким аллеям и растительности, то участок Хакимова выглядел как пустырь. Зимой могила смотрелась совсем удручающе: голое поле новых захоронений без единого куста и деревца и наполовину занесенное снегом надгробье с повядшими искусственными букетами с похорон. Вокруг ряды Ивановых, Петровых, Симоновых. Кто-то прожил сто лет, застав три государства, а кто-то умер в девять.
Она не была фаталисткой, но в последнее время все чаще думала о судьбе. Тонкая грань между жизнью обычного московского следователя и безумной изнанкой столицы пролегала через «Энциклопедию русской демонологии», которую впопыхах перед лифтом ей сунула в руки вдова Водолазова. Да даже имей эту книгу на руках, она могла бы просто пропустить странички про банника и дело бы благополучно перекочевало в разряд странных висяков. Но она влезла в это сама и отправила на тот свет своего напарника. Не об этом ли говорила мать, когда кричала ей, что чувствует в ней зло? Что она рушит людей, к которым прикасается?
Нет, бред, у бедной мамы просто случился очередной припадок. Мама, мама. Она же не сразу такой стала. Первые звоночки начались после убийства отца. Мать, нашедшая его с двумя ножевыми, конфликт хозяйствующих субъектов, была какая-то очень спокойная, временами только нервно улыбалась. Еще больше мать улыбалась, когда брат очевидно стал превращаться в наркомана, Агафья понимала, что что-то не так, старалась быть с ней, предлагала ей обратиться к психологу. На похоронах брата мама уже смеялась, как смеется нередко и сейчас, встречая ее в больнице номер четыре. Маме вряд ли когда-то станет лучше. Иногда Агафья думала, что смерть предпочтительней такого бытия. Во время одного из приемов ей хотелось кончить все подушкой.
Из размышлений ее вывел направляющийся к ее столу одинокий алкоголик.
Она знала этот взгляд. Прям фильм «Непристойное предложение».
Остановила его сердитым взглядом и жестом руки. Тот грустно уставился в ответ.
– Ну извините-с… – пьяно пробормотал ловелас и поплелся к выходу.
Еще с полчаса она сидела уже с новым стаканом.
Визит алкоголика постепенно навел ее на мысли. Как же давно у нее не было… А после того дела в Курьяново долго и не хотелось. Бармен, вроде симпатичный мальчик, переглянулся с ней пару раз, но она не могла с незнакомыми людьми.
Агафья вытащила телефон и стала перебирать редкие оставшиеся контакты. Из немногих мужчин выделялась безальтернативная кандидатура: ее напарник Барченко. Она усмехнулась: «Проверенными дорожками идешь, Игнатова. Раньше с Хакимовым стресс снимала, теперь… Как там гадалка сказала, в женихи тебе годится?» В детстве она представляла себе жениха повыше, помускулистей, с другим цветом волос, ну и точно не с именем Дима. Как подросла и представлять перестала.
Барченко оказался в сети. Что он делает, интересно? Опять депрессует? Подбухивает? Книжки свои читает, чтобы пытаться впечатлить девушек странными фактами о Москве?
Она долго гипнотизировала мессенджер, потом махнула рукой и написала: «Чего не спишь?»
* * *
– Ты знаешь, что над базами с ядерным оружием регулярно видят НЛО? Поэтому ядерной войны никогда не будет, они не допустят? – с утра в лифте Марья Петровна занималась вуменсплейнингом, тыкая пальцем в потолок на слове «они». – Триста двадцать случаев наблюдений. Говорят, в Карибский кризис по нам хотели американцы ракету пустить, а она у них не полетела, не дали. Присматривают за нами.
– Дай Бог, Марья Петровна, Дай Бог. Лишь бы не было войны, – у меня почти не было сил иронизировать.
Вчера я сильно набрался и сегодня ехал на работу на метро.
Я кое-как доплелся по сугробам до вестибюля, продрался через спешащую на выход человеческую волну, не взял рекламную газету, постоял в очереди к турникетам и был занесен толпой в вагон. Там было тесно, душно и жарко от лезущих в глаза и рот капюшонов с меховой оторочкой. Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что не вся шерсть была капюшонами. От едущего куда-то мертвича в вагоне попахивало мокрой псиной, некоторые пассажиры озирались, пытаясь понять источник запаха. У меня же от него ужин запросился наружу, пришлось выйти на следующей станции и отдышаться. Несмотря на бесконечное открытие новых станций, поездка в московском метро в час-пик по-прежнему оставалась занятием на любителя.
Присев на минутку на холодную станционную лавку, я поморщился, припомнив события прошлого вечера. Убитая богема, вампиры, невесть откуда вылезший культ Кали, убитый Кочетков, убитый Казимир, Рейнеке, заговор вокруг убитого кандидата в мэры Назарова, чья-то попытка стравить МПД с Черным Кремлем, заляпанный значок-улика, почерк с записки о предателе в наших рядах, моя почти не покидающая мысли мертвая любимая девушка, моя странная и привлекательная напарница… Все это было чересчур. Я вчера нажрался.
В молодости я мог пить все, что горит: вперемешку вино, пиво, водку, джин, виски, абсент, самбуку, настойки, «Б-52», «Белый русский» и «Московский мул». Годам к тридцати из этого списка остались вино с пивом, да и то ограниченно, а то подлая похмельная мигрень потом сводила с ума весь день. Но вчера я себя не жалел, морщился и кряхтел, но накидывался виски, регулярно стуча официанту по краю стакана, прям как поломанные жизнью небритые детективы из американского нуара. Виски был какой-то странный, японский. Я в них не разбираюсь, сказал официанту чтоб налил дорогого.
Медленно нажираясь в одного за стойкой любимого московского паба, я пытался отключиться и не думать обо всем этом дерьме. Но назойливые мысли о расследовании и двух женщинах не уходили, лишь причудливо путались и принимали неожиданные направления в наступающем алкогольном делирии.
Где бы мы сейчас были, будь Лерка жива? Остался бы я в МПД? А мой ребенок, получил бы он дар? Откуда Казимир узнал про Назарова? Подтирает ли задницу Рейнеке? (Он же наверняка пачкает мех.) Почему Казимир выбрал Агату для письма-анонимки? Поп у котлована что-то там говорил, что недоброе в ней видит. Не засланный ли она казачок? Что, если Филатов – тоже часть заговора? Нет, это было бы слишком киношно… Кто убил Кочеткова и Казимира? Удобно ли Казимиру было мыть пивные кружки своими лапами? Кого потеряла Агата? Мучилась ли Лера перед смертью? Есть ли что-то после смерти? Что бы подумал обо мне сейчас мой отец? Зачем мы живем? Чего сейчас делает Агата?
Интересный вопрос. Я достал телефон и долго пялился в экран, опрокидывая новые стаканы и собираясь ей позвонить. Потом увидел, что она в сети, решил написать. Смотрел в горящий зеленый кружок у имени в мессенджере, гипнотизировал и дождался сообщения от нее: «Чего не спишь?»
Нет, перебор. Я оставил его непрочитанным. Расплатился, оставил официанту щедро чаевых и упал в такси. А сегодня с утра ехал на работу, чудовищно страдая, надо будет купить нурофен и боржоми.
* * *
– Прости, засыпал уже. Чего хотела вчера? – поинтересовался я у курящей Агаты, подходя к подъезду.
Рядом терся и морщил усы от дыма Рейнеке – в рамках совместного расследования мы пришли осмотреть (и обнюхать в случае лиса) квартиру Кочеткова.
– Забей. Мысль была, ерунда. Чего, тяжелая ночь? – она смерила меня взглядом.
Конечно, мы ничего не сказали ренару о нашей находке с почерком. Кто знает, какие силы в этом замешаны? Агата лишь незаметно сунула себе один из листков для сверки почерка в сумку. Мы и Филатову-то пока не успели сказать.
– Что опаздываешь, человек? – мне показалось, что лис расплылся в сатирической ухмылке.
Конечно, пушистый говнюк наверняка унюхал запах спирта.
– Да, я пил и у меня болит голова, – я засунул руку в ближайший сугроб и растер лицо снегом.
Спасибо, господи, что зима, на солнышке было бы еще мучительней. – Все прокомментировали? Теперь пойдемте в квартиру.
Я решительно ввел код на двери, получилось со второго раза.
Кочетков жил в реновационной десятиэтажной «собянинке» в районе Профсоюзной. Без архитектурных излишеств, но светленько, чистенько. Разговаривающий лифт со звуковыми объявлениями для плохо видящих отвез нас на девятый этаж. Дверь квартиры была опечатана. Рейнеке нетерпеливо поскребся о бумажную ленту, словно кот, просящийся к лотку. Агата, заскочившая с утра за ключами и новостями о деле, открыла все три замка, которые все равно не помогли хозяину.
Сцена побоища начиналась с прихожей. Зеркало на раздвижном шкафу полысело от внушительной вмятины. Дальше в сторону гостиной шли следы борьбы, перемежаемые следами крови. Разбитый сервант, разломанный стул, подвинутый диван, опрокинутый торшер.
Рейнеке встал на четыре лапы и, наклонившись к полу, принюхался к крови.
– Соседи что, не слышали ничего? – пробормотал я.
– Говорят, не было дома, – ответила Агата.
– Камеры?
– Подъездные в этот день не работали, техобслуживание.
– У такого, как Кочетков, должны были быть свои камеры.
Я стал осматривать вход в квартиру со стороны лестничной клетки, пытаясь найти глазок. Одна выпуклая текстура настенной краски задержала мое внимание, и я долго вглядывался в нее, пока не поковырял ногтем. Ничего. Либо камера была очень хорошо замаскирована, либо ее не было. Надо будет наших айтишников прислать.
Рейнеке меж тем добрался до спальни хозяина и рылся в гардеробе, раскидывая вещи почившего, среди них преобладали скучные серые костюмы. Беря каждую вещь, он жадно втягивал носом воздух и фыркал.
Жизненный путь Кочеткова закончился на ковре в гостиной. Судя по всему, тут случилась последняя яростная схватка: на мятом белоснежном памятнике Икее алели пятна двух цветов, здесь же был разбросан вырванный мех нападавшего.
Рейнеке притопал из спальни и теперь, щурясь, принюхивался к одному из клоков.
– Ребята сказали, он так и умер с вырванной шерстью в зажатом кулаке. Патологоанатом пальцы расцепил – а там мех этот свалялся. Сейчас лаборатория изучает.
Лис убрал несколько ворсинок черной шерсти в карман своего бежевого тренча. Лизнул пятно на ковре. Потом устроился в кресло, предварительно поджав хвост, и театрально посмотрел на нас с видом Шерлока Холмса, готового изложить суть дела несообразительному Ватсону.
– Про Кочеткова. Запах его, на Казимира напал он. Но что-то тут странное. Там была примесь другого запаха, словно еще кто-то был.
– Сообщник?
– Возможно. Пока не понимаю. Но Кочеткова запах четкий там, – он неожиданно зачесал левое ухо правой лапой. – Теперь про кровь и шерсть. Шерсть одного из нечеловеков. Кто-то не из Москвы. Пахнет лесом, снегом, здесь у вас так не пахнет. У шерсти тоже запах странный, у крови странный вкус. Как будто неживые. Шерсть я сохранил, – он совсем по-человечески хлопнул лапой по карману. – Так или иначе считаю факт агрессии в отношении человека установленным. Я передам свои соображения в Совет. Вы называете это Черный Кремль, – пояснил он вопросительно посмотревшей Агате. – Со своей стороны будем искать нападавшего и разбираться.
– Что теперь? – спросил я. – Инцидент между МПД и э-э-э… Советом исчерпан? Кровь за кровь?
– А теперь вы делаете свою работу, а я делаю свою работу. Ищите мотивы, улики, виновных. Узнайте, зачем он убил Казимира. Вы одного из нас убили, нарушили Пакт. Конечно, ничего не исчерпано.
С этими словами он извлек жетон Кочеткова, бросил его мне и направился в прихожую.
– С вашим начальством еще свяжутся, – кинул он на выходе, поправляя шляпу перед разбитым зеркалом.
* * *
От квартиры Кочеткова мы отправились прямиком к Филатову. Требовался дебрифинг и понимание, что вообще делать дальше. По дороге Агата молчала, я пару раз посмотрел на нее, она как-то странно отводила взгляд.
Николай Борисович принял нас сразу. В кабинете, помимо него, сидел спиной к двери еще один человек. Когда мы вошли, он слегка обернулся и кивнул. Я удивился, узнав по острому носу и мощным скулам Мечникова.
– Садитесь, – начал Филатов. – О другом нашем деле, – он акцентировал слово «другом», видимо, намекая на Назарова, – поговорим попозже. Сейчас же докладывайте, что нашли по Кочеткову и крокодилу.
Я выложил жетон покойника на стол, и мы доложили.
– Значит, в сухом остатке Кочетков зачем-то убил Казимира, вернулся к себе в квартиру и там был атакован неизвестным существом не из Москвы, – подытожил Мечников. Голос у него был тихий и глубокий. Опасный.
– Получается, так.
Я не верил в эту версию, но, если отбросить все сомнения Рейнеке, дело Назарова и догадки, что нас пытаются стравить, оставалось такое объяснение. Я не собирался обсуждать при Мечникове второе дно этого расследования.
– Лаборатория точно не смогла сказать, кто это, – Филатов потряс перед нами зажатую между большим и указательным пальцем небольшую пробирку с шерстью.
Колин Пауэлл примерно так тряс пробиркой в ООН.
– Что-то из средней полосы. По характеру ранений на кадавре, возможно, оборотень. Вечная с ними проблема.
– Мы не знаем, куда двигаться дальше, – констатировала Агата. – Зацепок нет, а лис сказал, что дело так просто не кончится, Черный Кремль требует сатисфакции.
– Вопрос с Черным Кремлем вас волновать не должен. Это проблема моя и вышестоящих. Ваша задача – попытаться определить мотивы и наличие вины Кочеткова в деле с Казимиром и найти напавшего на него. Для этого я решил создать следственную группу из вас троих, – Николай Борисович обвел нас рукой. – Возглавит ее гордость нашего отделения. На этом пока все, – он кивнул Мечникову. – Можете идти, обсудите детали позже. Мне надо переговорить с ребятами по другому вопросу.
Мечников просто кивнул и вышел.
– Я не очень верю, что Кочетков убил Казимира. Подозрительно все это, Рейнеке тоже чувствует подвох. Говорит еще, что, возможно, там сообщник был. Говорит, что кровь и мех странно пахнут… – начал я, когда дверь затворилась.
Филатов поднял ладони, останавливая меня.
– Я говорил с Мечниковым. Он допускает, что Кочетков мог убить. Оказывается, бармен работал у Кочеткова информатором. Если так, они могли что-то не поделить.
– Так, если крокодил работал информатором…
– Верно, я использую эту информацию для урегулирования ситуации с нашими друзьями из Кремля. Хотя бы частичного.
– Вам не кажется, что как-то это все притянуто за уши?
– Кажется. Но версию надо отработать. Мечников не зря наш лучший следователь, чутье уникальное. По Назарову есть что? – он сменил тему.
Агата извлекла из сумки листок со стишками крокодила и положила перед ним на стол.
– Узнаете почерк? Тот же, что на записке.
– Откуда? – изумился начальник.
– Из квартиры Казимира. Он, видите ли, стихи у нас писал. Получается, он и отправил записку, а вскоре его убрали. То есть убийства, скорее всего, связаны, а наша версия про третью силу и стравливание нас с мертвичами имеет право на жизнь.
Филатов долго смотрел на записку, потом устало откинулся в своем кресле, достал из ящика стола пачку сигарет, прикурил от спички.
– Одни вопросы. Все совсем запуталось. Идите к Мечникову, мне надо подумать.
Мы встали. Агата уже стала открывать дверь, когда Николай Борисович заговорил:
– А, стойте, забыл. Ваше дело по богеме передаем в архив. Не наш профиль.
– Не наш профиль?
– Патологоанатома, конечно, заткнули, а тела побыстрее кремировали, но там были аккуратные следы хирургического вмешательства для откачивания крови. В незаметных местах – под волосами, в половых органах и так далее. Это культы балуются. А знаете, как все вскрылось? Патологоанатом, проводивший вскрытие, через пару дней уволился. Подозрительно. Короче, наши его очень настоятельно допросили, и он раскололся. Беднягу кто-то запугал до полусмерти. Говорит, пришли к нему ночью двое в золотых масках, непонятно как зашли в квартиру, встали над кроватью, спрашивали, не нашел ли он что-то необычное при обследовании тел, и говорили, что будет очень прискорбно, если нашел. Даже не уверен, сон был или явь. Но намек понял.
– И что за культ, непонятно?
– Что за культ, непонятно. Мало их, что ли, в золотых масках.
– Ну, у тебя хоть была хорошая ночная прогулка, – подмигнул я Агате шагая к двери.
– И еще… – опять остановил нас Филатов. – Расследование дела с Кочетковым явно будет долгим, даже с Мечниковым в вашей команде. Посмотрите-ка вот это на досуге, – и он извлек из бюро очередную папку.
* * *
В кабинете Мечникова было стерильно чисто и аккуратно. Часто у следователей на столах бардак: навалены карты, распечатки фотографий, энциклопедии, переполненные пепельницы. У него же все было, как у строгого финансиста: шкаф с подшитыми делами в зеленых папках и почти пустой стол с монитором, проводным телефоном, стопкой белой бумаги и ручкой. Даже толстый подоконник за спиной не был завален личными и рабочими предметами, а демонстрировал ряд горшков с неизвестными мне растениями. Стена, на которую в полицейских сериалах герои с задумчивым видом клеят фотографии и соединяют булавки красной ниткой, тоже пустовала. Единственное, что хоть как-то персонализировало хозяина кабинета, – магнитная доска, красовавшаяся десятками сувенирных магнитиков со всех краев нашей родины, среди прочих я отметил толстого кота из Казани, сочинский Морской вокзал, готический калининградский собор и вантовый мост на остров Русский близ Владивостока.
– Ладно, ребята, раз уж мы в одной лодке, скажу сразу, я люблю работать один, – поприветствовал он нас, растирая руку.
Слышал, у него было ранение.
– И это висяк. Поверьте моему опыту, мы не найдем мотивы Кочеткова и его убийцу. Вы знаете, Кочетков хитрый говнюк был. Не любил я его. Но уважал, – он поднял палец, чтобы донести серьезность уважения. – Уверен, секреты и причины убийства он в могилу унес. Невиданное дело: убить информатора и мирного мертвича… Повод должен быть серьезный. Такой не хранят на бумажках и жестких дисках. А про напавшего на него… в лаборатории даже шерсть не могут определить. Но дело важное, – продолжил он, увидев наши обескураженные лица. – Филатов велел копать, на личный контроль взял. Так что заниматься мы им будем. Какие предложения?
Он уставился на меня.
– Я э-э-э…
– Я думаю, с прошлого надо начать. Копайте прошлое Казимира. Интуиция подсказывает.
Интуиция его действительно была знаменита на все отделение.
– Вы разве с ним лично не были знакомы? – уточнила Агата.
– С ним много кто был знаком. Он поставлял информацию. Но прошлым его я не интересовался. Данные о клиентах его поищи.
– И вы допускаете, что его убил Кочетков?
– Я почти уверен. Лис же вам тоже подтвердил.
– Еще можно посмотреть архивы, не было ли аналогичных нападений, как на Кочеткова, – предложил я.
– Отлично, голова работает. Покопайтесь в архивах в поисках похожих дел. Шерстите, шерстите. И все, что найдете, несите ко мне. А что там в папке у тебя?
– Филатов дал. По другому делу.
– Ясно. Ну, теперь идите.
– А вы?
– А я? Я наведу справки по своим каналам. Наведаюсь кое-куда. Давайте работать параллельно. Ты вот, Игнатова, иди про прошлое копай. В рюмочную сходи, порасспрашивай про него, если пустят. А ты, Барченко, ты же из мониторинга и архивов изначально? Вот и иди в архивы. А я говорю, я одинокий волк. Ну все, идите.
– А вы с нами будете же делиться ходом расследования? Как глава группы.
– Важное что-то будет – вы первыми узнаете, – заверил он. – За работу.
Мы отошли от кабинета на пару десятков метров по коридору и недоуменно переглянулись.
– Это и есть его уникальный метод? Раздать всем задачки и в одного заниматься не пойми чем? Ничего уникального он не предложил, – разочарованно прокомментировала Игнатова.
– Или не хочет делиться методикой и лаврами с новичками. Отправил нас херней заниматься, пока сам будет вести настоящее расследование.
– Ладно, – пожала плечами она, – не жаловаться же на него Филатову? Работаем с тем, что имеем. Руководству видней, хозяин – барин. Пойдем заниматься, чем он сказал. А что в папке-то?
* * *
Тысяча девятьсот девяносто второй год. Последнее дело пару лет как скончавшегося следователя Елистратова. Чем-то похоже на наши истории с Курьяново и «Лосиным Островом».
В стране полный бардак, поэтому происходящее проходит совсем незамеченным мимо широкой публики – кому какое дело до серии пропаж и убийств в лесах под Владимиром, когда, как сообщают просматриваемые мной архивные материалы, за окном шоковая терапия, на границах бывших республик стрельба, разваливается Югославия и по живому режут Черноморский флот?
Пропадает лесничий. Потом пропадает грибник. Еще два грибника, одного потом находят местные мальчишки: мертвого, с отгрызенными ногами. Неустановленный охотник, видимо, с латентным даром подвергается нападению жуткого существа, но отбивается, ранит и даже вырывает клок шерсти у нападавшего. Этот клок он присылает анонимно в местную желтую газетенку, которая печатает его историю и выкладывает фото шерсти необычного окраса.
Елистратов, работающий в новообразованном после распада Союза МПД (в котором тоже, как и везде, творится бардак), героически продолжает стоять на страже Пакта и работать вопреки всему. Семидесятилетний следователь советской школы не играет в гласность, не миндальничает с четвертой властью, а заявляется в редакцию «Неизвестного Владимира» и в жесткой форме изымает шерсть на экспертизу.
Лаборатория тоже не может установить нападавшего по образцу, тогда Елистратов решает ловить гада на живца, в качестве живца выступает он сам: бродит днями и ночами по владимирским лесам с обрезом под плащом, дожидаясь нападения, и, что предсказуемо, дожидается. Монстром оказывается лугару, французская разновидность оборотня, и первый за десятилетие гастролер в Центральной России, которую так легко было держать на замке с закрытым авиасообщением.
Елистратов получает ранение в живот, теряет четыре пальца на правой руке и ступню, но засаживает лугару пулю промеж его волчьих глаз. Выходит на пенсию с медалью.
Или вот история из тысяча восемьсот шестьдесят девятого года.
Князь Ромодановский-Ладыженский полгода страдает от страшного зверя в семейном имении под Брест-Литовском. Не то волк, не то лев терроризирует и нападает на селян и скот. Редкие выжившие рассказывают о странном, неравномерном, будто кусками, шерстяном покрове чудовища. Суеверные крестьяне утверждают, что это оборотень, вилктак, о котором рассказывали их литовским дедам их деды.
Каждую неделю начинают устраиваться молебны с просьбой защиты у небесных сил, прихожане впадают в религиозный психоз, шепчутся о наказании за грехи и скором конце света. Нападения продолжаются, окрестные деревни, как и казна князя, начинают пустеть. История доходит до губернских газет, которые сообщают о появлении в России своего жеводанского зверя.
Прибывший на место аж из самого Петербурга следователь министерства бесовских дел Ганс фон Белов организовывает масштабную охоту с целью изловить дьявольского зверя. На третьи сутки облавы загнанное чудовище падает замертво от меткого выстрела в сердце, сделанного самим князем Ромодановским-Ладыженским. Ничего сверхъестественного в деле не находят: наводивший ужас зверь оказывается уродливой помесью огромного английского мастифа и волка, папочкой которого, вероятно, являлся распутный дог графа С., англофила из имения по соседству.
Таких историй про шерсть десятки, я провожу в архивах большую часть дня, заручившись помощью недавно получившего повышение зумера Леши, глушу чашку за чашкой кофе. Какие-то истории оканчиваются прозаично, как с похотливым английским псом, какие-то – оказываются про наших оборотней или народников, а какие-то – про гастролеров. Некоторых из них ловят, а некоторых нет. Часть дел остаются нераскрытыми, конечно, я откладываю такие отдельно, внимательно изучаю, но я не вижу ничего общего между ними, не вижу системы, не вижу связи с нападением на Кочеткова. То ли у меня плохо с дедукцией, то ли связи нет. Направляю в лабораторию запрос – не осталось ли образцов шерсти по нераскрытым делам, можно ли сравнить их с тем, что нашли в квартире покойного. Те возвращаются с ответом, что сходств нет, похоже на шерсть какого-то парнокопытного.
В районе десяти вечера Леша покидает меня, обещая, что будет мониторить новости из региональных отделов и свяжется, если что попадется по теме. В районе одиннадцати Агата возвращается с пустыми руками: ничего разузнать не удалось и ей. Она тоже просматривает отложенные нераскрытые дела, пока с ругательством не откидывает последнее на пол не в силах выстроить их в один с кочетковским сюжет.
– Филатов предупреждал, что расследование будет долгим.
– Займемся завтра папкой?
– Займемся папкой.
* * *
Папка стала делом, после которого жизнь сделала новый крутой поворот и перестала быть прежней. Иногда на мгновенье я вспоминаю это время с ностальгией и горечью.
Знает ли кто-нибудь, сколько всего павильонов на ВДНХ? Ни в лужковский, ни в собянинский период жизни в Москве, ни сейчас я не мог ответить на этот вопрос. Выставка достижений народного хозяйства, переименованная в девяносто втором году в ВВЦ, аббревиатуру, которую, кажется, никто, кроме чиновников не использовал и не знал, как расшифровывать, всегда представлялась мне отдельным городом. Немудрено: двести сорок гектаров, это без парка «Останкино».
До расчистки авгиевых капиталистических конюшен, когда на ВДНХ-ВВЦ брали плату за вход, от метро до входа надо было протискиваться через громады самостройных ларьков с пиратскими дисками, а внутри павильонов бывшего советского великолепия торговали чем угодно, от бензопил и катеров до маек с рок-символикой и японских порножурналов, географию ВДНХ за пределами главной аллеи я представлял себе смутно. Справа от входа, кажется, аттракционы. Слева какой-то рок-магазин. Дальше по прямой идешь мимо разваливающихся фонтанов, пока не уткнешься в ракету. Все, по боковым аллеям – какие-то заброшенные сараи, павильоны-рынки, шиномонтажи, палатки с шашлыком, ловить ничего. За «Космосом» вроде бы одичалый лес. Иди своей дорогой, сталкер, обратно к выходу.
С возвращением ВДНХ исторического названия и активной реконструкцией и благоустройством всей территории выяснилось, что павильонов на ВДНХ сильно больше. Оказывается, вот тот завешенный тканью сарай – красивый раннесоветский ампир, посвященный условно свиноводству. А вот тут всегда дорожка была за кустом, если пойти по прямой, то можно обнаружить ресторанчик в здании бывшей столовой. А на самом краю «Останкино» есть похожий на ДК преуютный павильон «Книги» с кафешкой. Даже за «Космосом» есть жизнь – еще павильоны, дорожки, пруды, целый Музей кино. Да и сами павильоны хранили секреты: то заделанная фальшфасадом скульптурная экспозиция вылезет на свет божий при реконструкции, то закрашенную фреску в честь вождя народов реставраторы найдут под потолком, то целый восточный дворец под металлическими плитками стен «Радиоэлектроники», как мираж в пустыне, появится на горизонте.
И все равно и после расчистки сосчитать все павильоны казалось делом невозможным, карта ВДНХ пугала надписями вроде «Павильон № 60. Потребительская кооперация» или «Строение 457». Старые павильоны в далеких уголках выставки продолжали возвращаться из небытия, обрастая арт-лабораториями, коворкингами и прочими сейф-спейсами, а на вчерашних пустырях вырастали новые монолитные конструкции.
Поэтому почти никто и не заметил, как в очередном воскресшем павильоне, бывшем «Верблюдоводстве», пару лет назад отворил двери небольшой музей «Авангард и конструктивизм», посвященный авангарду и конструктивизму, фантазия у нынешнего Департамента культуры работала на троечку. Авангарда и конструктивизма среди павильонов ВДНХ, открывшейся к Великой Отечественной, отродясь не было, но шагающую по стране моду на Шухова с Кандинским игнорировать было невозможно, а значит, «Верблюдоводство» теперь «клином красным било белых». Папка Филатова вела нас сюда.
* * *
В папке лежали: флешка с видеозаписью с камеры внутреннего наблюдения из павильона «Авангард и конструктивизм», обращения в полицию от ряда московских музейных учреждений и материалы следственных органов по результатам возбужденных административных и уголовных дел; несколько распечатанных на принтере репродукций поврежденных и украденных экспонатов, среди них работа художника Ларионова и коллаж Родченко, фото инсталляции (как было подписано, «контррельефа» Татлина), а также текст манифеста «Воззвание председателей земного шара» поэта Велимира Хлебникова и стих поэта Давида Бурлюка.
Часть имен из папки я, как образованный москвич, конечно, слышал, но вот Бурлюк попался мне впервые. Сейчас его творчество читалось как запись в Твиттере очень старающегося быть не таким, как все, подростка, но в начале прошлого века, вероятно, приводило в экзальтацию томных барышень и в гнев их патриархальных отцов.
Разбирая со мной содержимое папки, Агата декларировала эти строки с распечатки с наигранной серьезностью и отчаянием, встав на стул и воздев руки ко мне, пока я любовался ее фигурой и смеялся.
По прочтении этого манифеста Хлебникова мы пришли к мнению, что речь идет, видимо, о ЗОГе.
И в таком духе… Тем не менее тот же Бурлюк благополучно хранился в архивах Новой Третьяковки вместе с другими видными деятелями авангарда. Где рукописный лист с оригиналом стихотворения и был разорван в клочки неизвестным, это обнаружилось во время инвентаризации. Неизвестный вандал не тронул хранящуюся по соседству и немало стоящую картину Гончаровой, проигнорировал и бесценные оригиналы чертежей визионера Эль Лисицкого. Он просто порвал Бурлюка и бесследно скрылся, не оставив отпечатков, как и в других случаях.
Большинство экспонатов в папке объединяла эпоха, когда были созданы произведения, их отношение к предреволюционному авангарду и необычный почерк преступника. Преступления в арт-мире, о которых я слышал ранее, делились на три категории. В первом случае экспонаты просто крали, чтобы продать в частные коллекции. Во втором изготавливали качественные подделки и тоже продавали. Наконец, экспонаты повреждали и уничтожали – душевнобольные или другие художники, политические активисты – с целью провозгласить свой манифест.
В нашем же случае экспонаты не крали, не обращали внимания на дорогостоящие произведения на соседних полках, а вандалили без видимого медийного эффекта – без всяких посланий, без приковывания себя наручниками под прицелами камер. Неизвестный умыкнул лишь коллаж Родченко из коллекции МАММ, и то мы не знали, было ли это звеном в цепи «авангардных» дел или это нерадивый сотрудник музея приторговывал искусством на стороне. Если б не инвентаризации, о некоторых случаях мы бы узнали спустя годы. Музеи даже не понимали, что столкнулись с общей проблемой, не придавали огласке случившееся и тихонько индивидуально обращались в полицию по поводу поврежденных экспонатов. Лишь «Верблюдоводство» свело всю историю воедино и отправило ее в руки МПД.
– Вот-вот, смотри, – показала в угол экрана Агата, когда мы смотрели видео с флешки.
Камера стояла неудачно, ее угол обзора задевал лишь край витрины, видео было длиной всего секунд двадцать, но на нем было видно, что стекло разбивается как бы само собой, копию стиха поэта Крученых поднимает в воздух невидимая сила и, как и Бурлюка, рвет на мелкие кусочки.
Так видеозапись оказалась изъята, дело ушло в «подозрительные», было объединено каким-то толковым комитетчиком с рядом других обращений от музейных инстанций и добралось в итоге в МПД. Заинтересовавшийся Филатов, любивший к тому же Маяковского, покрутил папку и отдал ее нам. И теперь мы шли по зимнему ВДНХ к месту чудовищного арт-преступления.
На главной аллее еще не разобрали гигантский каток, и я с некоторой завистью посматривал на проносящихся мимо румяных людей. Погода была не фонтан: по алее гулял ветрина, обдиравший мои руки, как всегда, без перчаток, с неба валил мелкий колкий снег. Было уже около шести вечера, а значит, темно, только каток с его праздничной иллюминацией и новогодними песнями из советских кинолент как-то спасал настроение.
– Кататься умеешь? – поинтересовался я.
– Только по прямой. Торможу собой об бортик, – отозвалась Агата.
Сегодня опять total black: она щеголяла норковой шубой, кожаными штанами и высокими ботфортами. В руке купленный на входе глинтвейн.
– А ты?
– Я еще поворачивать умею. В детстве на роликах катался, немного помогает. А ты в детстве на чем каталась? Велик? Скейт?
В ответ Игнатова помотала головой и промолчала. Такое случалось в нашем общении регулярно, одна часть меня тянулась к ней, ее юмору, заигрыванию и упертой прямоте, другая бесилась от этих вечных секретиков и недомолвок. Я пошел молча, вспоминая свое детство и покатушки на роликах вдоль Москвы-реки.
– На лошадях, – неожиданно ответила Агата. – Иногда отец отводил нас с братом покататься на лошадях. В Битце конный клуб был.
Я с интересом повернулся к ней, но, по всей видимости, рассказ был окончен.
– Если это обычный человек, как он сделался невидимым для камер? А если это наш клиент, то какой резон ему рвать стихи какого-то поэта, умершего более ста лет назад? – начала вместо реминисценций рассуждать напарница. – Что это за арт-критик у нас нашелся?
– Домовые? – неуверенно пожал я плечами.
– Которые выборочно вандалят произведения русского авангарда в музеях? Это домовые-борцы с дегенеративным искусством, что ли? С дачи Хрущева?
– Ты где научилась искусствоведческие шутки шутить?
– Я вчера ночью освежила в памяти искусство двадцатого века по статьям в Википедии.
– И твои предположения?
– Их нет. Когда там этот павильон уже?
– Может, дефект у камеры какой? Оптическая иллюзия? Спецодежда?
Каток кончился, а вместе с ним и музыка и яркий свет. Стало уныло, и мы брели по указателям темных боковых аллей выставки куда-то в лес. Прохожих постепенно становилось все меньше, последние минут пять мы скрипели подошвами по снегу в одиночестве. В вечерних, плохо освещенных прогулках московской зимой есть что-то очень тоскливое и одновременно романтичное.
Павильон «Верблюдоводство» оказался совсем крохотным, в четыре окна на фасаде. Раньше при нем, видимо, был большой загон и стоянка для верблюдов, но время их не пощадило, осталось лишь здание с двумя декоративными колоннами коринфского ордера. На фронтоне под козырьком располагался отреставрированный барельеф с двумя припаркованными морда к морде верблюдами – просто готовая картинка для коробки индийского чая. Цвет стен при реставрации здания вернули – молочно-белый. Притом, чтобы подчеркнуть, что теперь тут «Авангард и конструктивизм», у дверей установили билборды с репродукциями самых заезженных картин, а на фасаде здания нарисовали огромный желтый круг и поменьше – красный треугольник. Обе фигуры – с цитатами из Маяковского, широкие штанины не забыли. Говорю, фантазия на троечку.
Дверь уже была закрыта, Агата, первой взбежавшая по ступенькам, нетерпеливо постучала по ней раз семь кулаком.
* * *
– Раньше в этом кабинете была выставка шерсти. Лучшие образцы, состриженные с верблюдов из СССР и братских стран, – авторитетно произнесла Викторина Ивановна, покачивая своей слегка фиолетовой шевелюрой.
Дверь в «Верблюдоводство» нам открыл сонный охранник. Возможно, тот же, что уснул в ночь акта вандализма. Помимо него, в музее на несколько комнатушек обнаружилась почтенная хранительница Викторина Ивановна и ряд стереотипных экспонатов вроде копии «III Интернационала» в масштабе один к десяти.
Допрос был стандартный: где вы были, что видели, да и ответы стандартные: были с алиби, ничего не видели, когда на звук прибежали, уже никого и не было, записи с камер отдали компетентным органам.
Пошло повеселее, когда перешли на искусство.
– У нас тут в основном репродукции. Но есть и неплохие. В мультимедиа-зале можно посмотреть на большом экране Эйзенштейна и Дзигу Вертова. А оригиналов почти и нет. Одним из них был уничтоженный стих Крученых. Ума ни приложу, кому он мог понадобиться!
– У вас бывают тут регулярные посетители?
– Практически нет. Есть одна старушка, но ее сложно заподозрить в содеянном. Музей наш пока не очень раскручен, посетителей мало, да и расположение не самое выгодное.
– А что за стих? – зевнула Агата.
– Стихотворение «Смерть художника».
Викторина Ивановна вдруг выпрямилась как школьница перед доской и начала немного фальшиво декламировать:
Она остановилась и выжидающе смотрела на меня, пока я не отреагировал:
– Глубоко…
– Да, – согласилась седовласая, – тысяча девятьсот тринадцатый год. Через год война, потом революция… Многие художники скоро уткнулись в Обводный канал. Но не он! Он восемьдесят два года прожил, только в шестьдесят восьмом умер.
– Он популярным был?
– Вот это я и не понимаю, – всплеснула руками Викторина Ивановна, – почему из всех выбрали его? Он не раскручен, как Маяковский, Брик, Хлебников. Специалисты его, конечно, знают и ценят, но вот широкая публика…
– Хлебников, вы сказали? – отвлеклась Агата от рассматривания репродукции Кандинского, я подумал о том же, о чем и она.
– Да. Весьма известный поэт, настоящий бунтарь, сейчас бы сказали, что он «делал хайп», – из уст Викторины Ивановны это слово звучало как кринж.
– Нет, я знаю… – Агата вытащила сложенный список уничтоженных экспонатов и ткнула пальцем в один из пунктов. – Скажите, а вот они с Крученых как-то пересекались? «Воззвание председателей земного шара» и этот стих, у них есть какая-то связь?
Викторина Ивановна засмеялась:
– Это как спросить, пересекались ли Ленин, Сталин и Троцкий с Зиновьевым. Они все авангардисты, футуристы, символисты, поэты, художники, музыканты, все вращались в одних кругах: творили, спорили, ссорились, конфликтовали, напивались. Некоторые спали друг с другом. Некоторые дрались. А почему интересуетесь?
– Викторина Ивановна, – перебил я, – а вот если мы возьмем, скажем, Крученых, Ларионова, Родченко, Татлина, Хлебникова и Бурлюка, можно их выделить как какую-то творческую группу? Объединение?
– Конечно. Таких групп, куда они входили, было несколько десятков. Некоторые прожили несколько лет, некоторые – несколько дней. Одни насчитывали трех человек, а другие три десятка. Некоторые существовали открыто, а другие тайно. Многие параллельно. Так в чем вопрос ваш?
Выявить преступный сговор группы мертвых авангардистов с наскока не вышло, а больше идей у нас пока не было. Я свернул на другую тему, послушал немного про жизнь забытого читателями и официозом Крученых, взял бесплатную брошюрку об экспозиции и грядущих выставках музея. На прощанье мы посмотрели пару минут фильма «Броненосец „Потемкин“», взяли телефон Ивановны на случай важных искусствоведческих дискуссий и снова нырнули в московские сумерки.
* * *
На следующий день я отправился в книжный при музее «Гараж» и купил там столько книг про авангард, что мне подарили карту постоянного посетителя. Я все же намеревался понять, чем связаны авторы пострадавших экспонатов.
Агата тем временем стала собирать все «авангардные» новости последних лет, пытаясь выявить какие-то события, к которым могли быть привязаны действия преступника. Список был длинен, но самые громкие новости, откопанные ей, звучали так:
– Ранее неизвестные металлические своды авторства Шухова обнаружены в складском помещении в Екатеринбурге, специалисты думают над вариантом реставрации;
– Новый небоскреб в Москва-Сити назвали в честь Татлина;
– В Пушкинском музее с километровыми очередями прошла выставка Кандинского;
– Филармонии по всей стране широко отметили юбилей Стравинского, обсуждалось празднование ста пятидесяти лет со дня его рождения на федеральном уровне;
– В Москву из Аргентины привезли и перезахоронили прах поэта Дениса Южного;
– Мариинка заявила о подготовке к постановке нескольких балетов Дягилева;
– В Иваново варварски сломали несколько конструктивистских зданий, находящихся под охраной государства.
Как и в случае с нашим шерстяным другом, напавшим на Кочеткова, какой-то схемы среди этих разношерстных событий не проглядывалось.
Я купил домой большую магнитную доску и разлиновал ее на секции с пострадавшими: Ларионовым, Родченко, Бурлюком и далее по списку. И стал изучать, обложившись купленными книгами, их биографии, временами консультируясь с Викториной Ивановной, похоже, скучающей на работе и радостной, что у нее появился такой ученик. Довольно скоро вся доска покрылась бесконечными разноцветными пересекающимися линиями, отмечающими, в каком творческом союзе кто состоял. Агата, как-то зашедшая ко мне домой, расхохоталась и сказала, что я похож на «этого, из „Игр разума“», и долго расспрашивала, а что я, собственно, хочу найти и кому вменить уничтожение экспонатов.
* * *
Это было время, когда все потекло как-то само по себе. Да, у нас было два дела, одно очень важное, другое курьезное, но как подступиться к ним, мы не знали и часто прокрастинировали, дуракаваляли, иногда пересекались вечером на кофе и обсуждали наши догадки. Я корпел над книжками, узнавал бесполезные факты из биографий мертвых людей и чертил линии на доске, а Агата копалась в интернете и обходила пострадавшие музеи, беседовала с хранителями, но везде картина напоминала инцидент в «Верблюдоводстве», только никто не попался на камеру.
Астрономически зима уже перевалила через экватор, но, как часто водится в столице, самые лютые морозы только заряжали. В феврале днем опускалось до минус тридцати, и мы передвигались по городу короткими перебежками: от с трудом заведшейся машины к дверям офиса, от вестибюля метро до ближайшего кафе или забегаловки. Я купил домой ставший дефицитным обогреватель по двойной рыночной цене, а Агата призналась, что спала в пижаме под одеялом и двумя пледами.
И даже в такую погоду мы продолжали встречаться вечерами за кофе и обсуждать работу, а часто и не только: иногда она рассказывала о себе больше, поэтому я радовался, когда Агата появлялась с покрасневшим от холода носом и долго выпутывалась из шарфов, свитеров и платков, снимая их с себя, как листья капусты. Этой зимой мы почему-то часто бывали в индийских местах, и я выучил слова «тандури», «самоса» и «масала». Масала-чай с молоком и специями, впрочем, казался мне дрянью, а вот остренькое в такие морозы было как нельзя кстати.
Как-то раз за поеданием чикен карри и тхали у нас случился экзистенциальный разговор.
– Барченко, скажи, ради чего ты все это делаешь?
– Что «все»?
– Министерство. Из архивов перевелся на более опасную работу. Так упорно роешь дела.
– А ты не упорно роешь?
– Я тебя спросила.
– Мне кажется, мы об этом уже начинали говорить. Ты опять травмы друг друга хочешь обсудить?
– То есть ты просто зарываешься в работе от проблем?
Я начал немного выходить из себя. Что хочет-то?
– Можно и так сказать. А еще я действительно люблю этот город и даже некоторых жителей. Этих обычных москвичей, что не подозревают, что у них под носом. Тех, кто вечно бежит по делам, стоит в пробках, женится, заводит собак, врет и ворует (их меньше), обсуждает новые рестораны и сериалы, ссорится и мирится… А вот чего ты хочешь?
– Альтруист, значит?
Я защитно сложил руки на груди.
– Капельку. Почему ты спрашиваешь? Почему ты здесь?
– А я выбирала? Меня за руку привели. Я все чаще задумываюсь о том, что судьбу мы не выбираем. И что все циклично. Вот ты же можешь теоретически из министерства уволиться?
– Могу.
– Но не станешь. Твой дед ловил гастролеров, отец ловил гастролеров, теперь ты ловишь гастролеров и будешь ловить. Я… неважно. Короче, так всегда, иллюзия выбора есть, а на деле события или твои страхи несут тебя по одной проторенной дорожке. И события как будто повторяются. Ты же меня не бросишь? Мы и дальше будем напарниками? – она вдруг схватила меня за прижатую к груди ладонь.
Я опешил. Аккуратно отогнул от моей руки ее крепко сжатые пальцы и пожал ее ладонь, сводя все в шутку.
– Вот это тебя, мать, на философию потянуло. Что случилось?
– Майка в жопу засучилась! Отвечай!
– Да нет, что ты. Тут из-за тебя стало веселее работать.
– И мне с тобой веселее работать. Запомни, я тоже твою жопу когда-то прикрою. Не люблю быть должником. И хватит болтать, давай рассказывай, что нарыл про авангардистов.
Мы улыбнулись друг другу, и она чуть отвела взгляд.
Меж тем мы ни на шаг не приблизились к разгадке дела Кочеткова, а ненадолго было замерший конфликт с Черным Кремлем вокруг убийства Казимира и сопутствующая ему таинственная история с устранением кандидата в мэры получили развитие. Началось все с того, что растерзали одного из наших новичков, молодого бухгалтера, и все улики указывали на мертвичей. Был созван экстренный совет, говорят, представитель главка МПД на нем сорвался на крик: «Неужели Черному Кремлю хочется войны?»
Потом кто-то устранил видного вампира, как оказалось, он принадлежал к верхушке западников. Вампира упокоили от души, с соблюдением десятка древних ритуалов, так что та сторона подумала, что такое знание может существовать только в анналах спецназа МПД. После этого западники выступили единой фракцией и тоже созвали экстренный совет. На нем они потребовали пересмотреть Пакт и, цитата: «Разрешить мирным существам, не желающим жить в атмосфере ненависти, покинуть страну», то есть отменить правило о жизни в национальных границах. МПД ответило решительным отказом: где свободный выезд, там вскоре и свободный въезд, а значит, гастролеров станет столько, что их невозможно будет отлавливать. Остальные фракции разделились, кто-то аккуратно высказывался в поддержку позиции западников, кто-то призывал к сохранению статус-кво и деэскалации. Это было первое подобное официально выдвинутое требование за двести с лишним лет. Резьбу сорвало.
Многие потусторонние жители города теперь смотрели на нас с откровенной ненавистью, казалось, лишь необходимость прятаться и вероятность встретить отпор останавливала их от нападений на сотрудников среди белого дня. Участились сообщения о пропажах горожан, министерство вело расследования сразу нескольких кровавых убийств с подозрением на РПО. В воздухе носилась беда. Даже первородные, казалось, чувствовали надвигающуюся беду: собаки на «Площади Революции» поджимали хвосты и уши, а говорящий на неизвестном славянском наречии дуб в Коломенском перестал отвечать министерским исследователям и ушел в спячку.
На этом фоне проведение пышного юбилея на следующей неделе казалось дурацкой формальностью, если не пиром во время чумы.
Обстановка вокруг накалялась, а Мечников, глава нашей как бы следственной группы, пропадал неизвестно где, не делился информацией по своему расследованию и отправлял нас раз за разом заниматься какой-то непродуктивной и мало относящейся к делу фигней. Теперь он, кажется, занимался и новыми убийствами, нас к ним уже не стали привлекать. Мы пытались рационализировать его редкие поручения, но выходило так себе, если б не статус легенды сыска, я бы подумал, что он спускает дело на тормозах, не желая им заниматься.
Филатова тоже теперь невозможно было достать, он появлялся в офисе на час-два и уезжал на совещания, поговаривали, что и в других регионах дела идут неладно. На Кочеткова Филатову и Мечникову уже, возможно, было все равно, у всех намечались проблемы посерьезней. Однако дело о его убийстве с нас никто не снимал.
Знаете это ощущение, когда вокруг разворачивается пиздец, а ты не знаешь, что с этим делать, и просто плывешь по течению? Как в фильмах Балабанова. Кажется, все вокруг занимались чем-то серьезным и готовились к буре, а мы с Агатой все понимали, но продолжали ходить по кафе и есть чикен карри у индусов.
* * *
Озарение часто приходит ночью. Так случилось и в этот раз, должно быть, мозг долго в фоновом режиме размышлял над проблемой и обрабатывал, казалось, незаметные детали.
Я лежал, вооружившись обогревателем, и смотрел в потолок, пытаясь понять свое мироощущение, кажется, меня стало немного отпускать после Лерки. С одной стороны, я вроде бы понимал, что пора взять себя в руки и выбираться из бесконечных воспоминаний и депрессии, с другой – винил сам себя, что теперь регулярно чувствую себя нормально, а иногда даже хорошо, и эта нормализация казалась чем-то противоестественным.
Мысль, как пишут в некоторых книгах, «пронзила меня электричеством»: я вскочил и побежал к своей библиотеке, нахватал там книжек по истории авангарда и метнулся за стол, начав судорожно перелистывать страницы в поисках нужных мест.
Тысяча девятьсот десятый год, на собрании общества «Крестовый валет» Михаил Ларионов в своем духе повздорил, а потом и подрался с молодым поэтом Денисом Южным из-за разногласий во взглядах на кубофутуризм. Тысяча девятьсот двадцатый год – Велимир Хлебников раскритиковал стих Дениса Южного за мещанство, а в ответ получил пощечину во время собрания в редакции газеты «Известия». Вышел большой скандал, а звезда Южного начала заходить, через год он эмигрирует. В тысяча девятьсот пятнадцатом Бурлюк вообще не стеснялся: назвал Южного «червем в спелом яблоке поэзии русского будущего», в тот раз никто не подрался, но началась многомесячная стихотворная дуэль, обсуждавшаяся в каждом салоне. И так далее, Южный фигурировал в самых разнообразных скандальных историях, связанных с авторами пострадавших экспонатов.
Тут можно было бы возразить, что они все друг с другом скандалили, и это правда, но вот маленькая деталь не давала мне покоя: останки Южного перезахоронили в Москве пару лет назад, как разыскала Агата. Дальние потомки мотивировали это тем, что негоже праху поэта покоиться на чужбине, он бы никогда не оставил Россию, не подвергнись гонениям из-за творчества. А примерно через месяц в полицию поступило первое обращение по поводу вандализма.
И что мне это давало?
Южный умер в Аргентине в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. Призраков, как известно, не бывает. Совпадение? Я, с некоторыми опасениями быть осмеянным, поделился своей находкой с Агатой.
Наутро следующего дня она уже стояла у моей двери с тонким томиком Южного.
– Ты, конечно, шизик, но и я шизик, – услышал я вместо приветствия. – Тут все его стихи. Я уже прочитала.
Она зашла на кухню и начала курить без спроса.
– Значит, для распутывания этого дела нам понадобится, загибай пальцы: распечатка карты Москвы одна штука, список дат обращений об уничтоженных экспонатах одна штука, список относящихся к теме музеев Москвы и томик Южного одна штука.
– Ты, может, без шарад мне расскажешь, что накопала?
– Нет, так неинтересно, дай насладиться триумфом моей дедукции.
Я притащил печатную карту города и принялся гуглить музеи, посвященные авангарду. Почти все они значились в списке поврежденных и пропавших экспонатов.
– Значит, смотри, откидываем из списка поврежденную картину Серова и графику Боровского, они никак не относятся к авангарду. Спишем на инцидент при переноске или проделки хранителя. Остается пять, так? Первое обращение было откуда?
– Музей авангарда на Шаболовке, в начале января.
– Дальше?
– Дальше был Центр авангарда при Еврейском музее.
– Когда?
– Начало мая.
– То есть могло случиться в конце апреля. Дальше?
– Музей Маяковского, август.
– Тенденцию видишь?
Я посчитал на пальцах.
– Раз в четыре месяца, что ли?
– Бинго.
Я задумался. Даже сам взял у нее сигарету и закурил.
– Да, но как в твою теорию ложится Бурлюк в Новой Третьяковке через семь месяцев? И исчезнувший Родченко из МАММ? Это не музеи авангарда.
– И там, и там есть постоянная экспозиция авангарда. В Третьяковке они могли поздно спохватиться, запасники же огромные, а Родченко могли уничтожить как-нибудь изощренней, для большего удовольствия, у себя дома.
Она схватила карту и принялась отмечать все значимые музеи и подписывать даты обращений. Получалось, если принять ее допущения, по экспонату раз в четыре месяца.
– Так, ну, допустим, периодичность мы выявили. Дальше что?
– А дальше читай.
Она раскрыла томик Южного на заложенной странице. Стихотворение было без названия:
Я посмотрел на нее, впечатленный, не знаю, чем больше: дедукцией или размахом фантазии.
– То есть ты хочешь сказать, что шесть раз по четыре – это про наши акты художественного вандализма? И что пять уже было, а шестой…
– Шестой случится со дня на день.
– И он зашифровал это в столетнем стихотворении, а теперь его призрак…
– Не призрак, но кто-то мстит людям, с которыми у него были конфликты. Он этого не мог знать, следование первой строке стихотворения – изощренная дань его творчеству.
– Ты точно шизанутая.
– Смотри, он раньше не повторялся, каждый раз новый авангардист в новом музее. Остается три. Этот на реконструкции, этот закрыт на реэкспозицию. Скажи мне, куда он дальше отправится?
– В «Зотов»?
– И что у нас там?
Я зашел на сайт выставочного пространства. В «Зотове» прямо сейчас шла выставка художника и автора кинетических медиаинсталляций Густава Клуциса. Еще через пару минут в интернете я узнал, что и он в свое время успел поцапаться с плодотворным на срачи Южным.
– Это последняя точка в программе и единственный шанс отловить преступника. Ты знаешь, где проведешь следующие пару ночей, – безапелляционно сообщила Агата.
* * *
«Зотов» был одним из новейших московских музеев об авангарде и одним из самых запоминающихся. Располагался он в бывшем здании еще одного хлебозавода, номер пять, восстав из руин заброшенного пятнадцать лет здания. Когда-то первый автоматический хлебозавод в СССР, выпекавший ежедневно безумное количество тонн хлеба, сегодня он трудился на поприще смыслов и увековечивал в своих краснокирпичных стенах и выскобленном от машинерии брюхе авангард и конструктивизм.
Внутри «Зотова», названного в честь министра пищевой промышленности, теперь модно старилась кортеновская сталь, объемы выделял перфорированный алюминий, больнично-белым светили энергосберегающие лампы, алел оригинальной кладкой законсервированный кирпич.
В этих стенах проходила выставка о Густаве Клуцисе, человеке, о котором я слышал в первый раз. Выставка расположилась на третьем этаже цилиндрического здания, на четвертом, в кинотеатре, показывали редкие кадры уцелевшей кинохроники о его творчестве. Как гласила аннотация на входе, художник прославился созданием «радио-ораторов», пропагандистских медиаинсталляций раннего СССР, а еще был одним из родоначальников фотомонтажа, учеником Малевича, латышским стрелком и одно время – охранником Ленина в Смольном. Что, впрочем, не помогло, расстрелян в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, вероятно, на Бутовском полигоне.
Мы сидели в засаде на третьем этаже, будучи уверенными, что на четвертом никто не появится, там просто не было оригинальных экспонатов. От его творчества вообще мало что сохранилось: что-то было в собрании Третьяковки, отдельные чертежи и рисунки еще можно было увидеть в Латвии, несколько работ в Нью-Йорке.
«Радио-оратор», «экран-трибуна» и «вращающаяся информационная установка», впечатляющие девайсы для начала тридцатых, дошли до нас лишь на чертежах и визуализациях. Несколько картин и фотоколлажей были представлены в виде репродукций. Парочка оригиналов из Третьяковки каким-то чудом попала в «Зотов». Среди них в центре зала – наиболее известная его работа «Красный человек». Холст, масло, нагромождение геометрических фигур красно-бурых оттенков. Я был уверен, что таинственный вандал придет за ним.
Для засады я выделил себе местечко у перфорированной металлической стенки, отгораживавшей техническую зону: сквозь мелкие дырочки можно было легко видеть, что происходит в зале. Агата же располагалась у входа, приютившись под тумбой билетера. Зашедшего в зал преступника мы бы отрезали от выхода и с тыла, и с флангов. Оставалось ждать. Так мы провели две ночи.
На утро второго дня, измученный отсутствием сна и потреблением литров кофе, я предложил Агате рассмотреть вариант, что наша шиза – это просто шиза и мы настроили сложных логических конструкций вокруг притянутых за уши фактов. Она предложила подождать еще одну, последнюю, ночь, перед тем как сдаться.
На третью ночь, как в «Вие», панночка пришла. Дело шло к утру, у меня уже слипались глаза, когда я услышал на лестнице тихие шажки. Сон как рукой сняло, и я стал напряженно вглядываться сквозь дырки в сторону входа. Оттуда в комнату грациозно вплывала высокая женская фигура. Мне было плохо видно, кто это, но блеск металлического предмета в руке я разгадал безошибочно. Фигура ускорилась и направилась к «Красному человеку». Тут-то я и выскочил из-за своей ширмы с пистолетом:
– Руки вверх, нож на пол!
Женщина развернулась и побежала, и тут я на пару секунд ослеп.
– Не так быстро, милочка, – донесся голос Агаты.
Умничка, включила свет, перегородила выход, как договаривались.
Когда ко мне вернулось зрение, она держала на прицеле ночную гостью, уже выкинувшую нож на пол. Я приблизился и обошел ее по часовой стрелке, встав рядом с Агатой. Ага, длинные пальцы, острые уши, маленькие рожки, под одеждой, возможно, крылышки, блядские глаза. Суккуба. Первый испуг у нее уже прошел, сменившись кривой ухмылкой.
– Судя по тому, что вы меня видите, имею честь повидаться с МПД? – она издевательски поклонилась. – Лилит.
Я кивнул:
– Попалась. А я Иван Иванов.
– Что «попалась»? – «Лилит» захихикала. – Какое правило Пакта я нарушила, красавчик? Пересекла границы? Может, вмешалась в политические процессы?
– Строго говоря, ты вмешалась в социальные процессы, – ответила Агата.
– Я? А ты попробуй докажи. Кому повредило, что я порвала какие-то бумажки? До-о-олго будешь доказывать. А навредишь мне – вам же хуже. Особенно со всем, что сейчас происходит. Вас скоро на улицах начнут живьем рвать.
Мы в замешательстве замолчали. Такое развитие событий как-то не входило в планы, формально она действительно не нарушала Пакт.
– Так, девушка, – либо ты нам объясняешь мотивы, либо мы тебя арестовываем, – рявкнула Агата. – Проведешь несколько суток в нашем незабываемом обществе.
– Мне сто пятьдесят. Но за «девушку» спасибо. А мотивы у меня личные. Я на ваши запугивания не куплюсь.
Я заебанно посмотрел на нее:
– Я из-за тебя пару десятков книжек про авангард прочитал. Скоро лекции о нем смогу вести. Зачем это все вредительство? Как ты связана с Южным?
При упоминании фамилии поэта суккуба побагровела в лице, зашипела, выпустила когти и побежала в сторону «Красного человека».
В ушах вдруг прогремело, это Агата спустила курок. Пуля вошла в ляжку «Лилит», которая теперь корчилась на полу, зажав ногу, в паре метров от картины. Агата рывком подскочила к ней и схватила за волосы, приставив пистолет к горлу.
– А вот это уже могло было быть расценено как нарушение Пакта. Коготки достала, значит, готовила нападение на сотрудника. Я пристрелила тебя ради самозащиты.
– Сучка!
– Агата, отпусти ее, – я взял раскладной стул билетерши и потащил его к валяющейся суккубе.
Все это высокое искусство мне безумно надоело.
Игнатова отпустила шипящую от боли и гнева дамочку и отошла на пару метров, продолжая держать ее на прицеле.
Я принес стул, поставил его напротив «Лилит» и направил пистолет ей в лицо.
– Знаешь, ты права. Тронем тебя, проблем не оберемся. Формально не за что. А тут еще моя напарница психанула и выстрелила в тебя. Действительно, замучаемся доказывать, кто был виноват. Обстановка, опять же, политическая. Так что нам легче будет тебя просто пристрелить и избавиться от тела. Как думаешь, Агата?
На лицах обеих промелькнуло изумление. У «Лилит» с нотками страха.
– Может, все-таки задержим ее?
– А зачем? Тут стройка рядом, в котлован ее закинем, завтра бетоном зальют.
– Ну хорошо-хорошо! – завизжала суккуба. – Расскажу вам все! Только отпустите!
Я сделал рукой ленивый жест продолжать.
– Денис, – она погрустнела. Если б они могли плакать, я бы решил, что глаза ее увлажнились. – Я была очень молода. Денис стал моей единственной любовью.
– Что ты гонишь.
– Нет, правда. У нас раз в жизни может случиться любовь. Мало у кого, но случается. Я попала в их число. Я была молода, он молод. Мы любили, я вдохновляла его, он посвящал мне стихи, называл своей розой. А они его травили, не принимали! – ее голос наполнился злыми интонациями. – Все эти Ларионовы, Родченко! Ничтожества! Не стоили и грамма его таланта! А потом он поссорился с этим Клуцисом. Вот это самый гнида. В личной охране Ленина состоял. Он задействовал свои политические связи. Дениса затравили, и ему пришлось эмигрировать.
Она замолчала. Мы с интересом ждали продолжения.
– А знаете, что самое ужасное? Он же человек, не знал, кто я такая. Звал с собой уехать. А я не могла! Разбила ему сердце, он прислал потом письмо, что я его предала. Все из-за вашего гребаного Пакта!
– Не мы его придумали. Почему сейчас?
– Что?
– Почему спустя сто лет ты начала мстить его обидчикам?
Она зло засмеялась.
– А почему думаешь, что я только сейчас начала мстить? Клуциса, думаешь, по чьему доносу расстреляли?
– А вот это нарушение Пакта, – заметила Агата.
– Продолжай, – помотал я головой, останавливая напарницу.
– Время шло. Я успокоилась, думала, что все это спрятала глубоко в себе. И тут эти родственники решили провести перезахоронение… Я стояла у его новой могилы и вспомнила это все, вспомнила весь гнев, всю боль… Решила устроить еще один акт мести травителям. Их всех давно сожрали черви, так что я решила отыграться на их работах, использовав мое любимое стихотворение Дениса. Ему бы понравился этот символизм.
– О чем, кстати, оно?
– Про молодость, стихии революции, отрицание старых поэтов и латышских стрелков. «Шесть на четыре» – это расстрельные команды. Шесть человек становились вдоль стенки и делали по четыре выстрела. Уничтожали врагов пролетариата. Собственно, он посвятил этот стих в том числе и Клуцису, который его потом сгнобил. Ну а я стала «стрелять» по травителям. Последний выстрел достался бы ему. Символично.
Повисла тишина. Я всматривался в лицо корчащейся от боли суккубы и думал, что не так уж мы и отличаемся от мертвичей.
Молча поднялся и побрел к выходу. Там подобрал нож и вернулся с ним к «Лилит», сел перед ней на корточки. Агата удивленно наблюдала за происходящим.
– Мы не можем дать тебе уничтожить картину. Но можем дать закрыть гештальт. Если ты обещаешь, что больше это не повторится.
– Это как?
– Назови имя.
– Зачем?
– Назови настоящее имя. Чтоб я знал, что ты не обманешь и мог тебя найти, если что.
Она помедлила. Я выжидающе смотрел ей в глаза.
– Ишет, – прошептала она в конце концов.
Я кинул ей нож:
– Иди и всади его в Клуциса. Один раз. Только один удар, не уничтожай полотно. А потом уходи и не приближайся больше к музеям.
* * *
Я сказал охране «Зотова», что наша засада почти удалась: картину в общем и целом удалось спасти. К несчастью, вандалу удалось скрыться, но он был ранен при бегстве, что гарантирует, что в ближайшее время атаки не повторятся. Объявим его в розыск.
На улице было совсем раннее февральское утро, когда толком непонятно, отчего редеют сумерки: луны, светового загрязнения или первых лучей солнца. Мы хрустели по сугробам и катились по льду в сторону «1905 года», наверняка там была круглосуточная кофейня.
Агата, казалось, смотрела на меня с увеличенным интересом и уважением.
– Ты тоже не всегда играешь по правилам, я смотрю… Почему ты ей помог?
– А тебя ее история не тронула?
– Она могла наврать.
– …
– А может, и правду сказала, неважно. Ну ты даешь! Ты в каком фильме такое подсмотрел? Эта сцена со стулом достойна Оскара.
Я отмахнулся:
– Это не из фильма. Я действительно смертельно устал. Знаешь, что в феврале больше всего самоубийств в столице? Эта погода и темень натурально убивают людей…
Меня прервала мелодия телефона. Я неохотно вытащил его из кармана после пятого звонка и посмотрел на часы: семи утра нет. Что нужно Леше в такую рань?
– Шеф, не разбудил? В общем, я же обещал тут вам мониторить новости про шерсть? Возможно, вам придется съездить в Тверь.
Глава IX. Царствует, но не правит
– We're on each other's team. We're on each other's team[2].
На пути в Тверь Агата ставила разную музыку с телефона, среди треков оказалась и новозеландка Лорд, которой напарница теперь подпевала. Мы действительно живем в городах, которые не увидишь на экране.
Я никогда не видел Тверь. Да я бы и не поехал, наверное, никогда в Тверь, точнее, в заброшенную деревню Ходулино, если б не звонок Леши. Малой, как обещал, мониторил новостные сводки и донесения от региональных отделений МПД, пока не наткнулся ранним утром на показания одного из наших агентов. Местные бесы, тверские козлы, разбушевались, требуя найти виновного в гибели их сородича.
Шерсти этих бесов нет в образцах лаборатории потому, что никогда и не надо было, они не нападают на людей. Зато теперь нам, возможно, дадут образец. Козлиная шерсть рекомендована для здоровья, а еще вполне может оказаться шерстью из квартиры Кочеткова. Тогда дело запутается еще больше.
Саму Тверь мы проскочили быстро. Обычный русский провинциальный город средней полосы, усадьбы – церкви – хрущевки – капром. Иногда промелькнет сталинка или конструктивизм. Если ты видел один областной центр, ты видел их все. А вот дальше, по мере продвижения к Ходулино, скорость движения снижалась прямо пропорционально качеству асфальта и исчезновению благ цивилизации.
– «Необычные фрески появились в храме Николаевского Малицкого мужского монастыря в Тверской области. На западной стене, где разместились изображения смертных грехов, добавились бесы с ноутбуками и смартфонами в руках. Рядом с ними в огне горят грешники, их руки скованы цепями», – вот так-то. Интернет-зависимость – грех, как прокомментировал батюшка…
– Это очень интересно, но ты лучше про козлов давай.
Когда мы позвонили Мечникову и сказали про Ходулино, что, возможно, появилась зацепка, он помялся, пожаловался на занятость, но потом все же обещал подъехать на встречу с разъяренной козлиной общественностью. Возможно, он был уже ближе к деревне, чем мы, или, наоборот, сильно опаздывал. Смотря как ехал. В Твери прямо перед нами на светофоре случилась авария, и мы простояли полчаса в пробке, растянувшейся на полгорода.
– «Козел испокон веков в Твери пользуется большим уважением, – зачитывала Агата найденную статью. – По легенде, козел спас Тверь от набегов Батыя. Жевал траву, случайно схватил за веревку, висевшую со звонницы, проснулся колокол, горожане отвлеклись от дел и увидели приближающихся монголов. Говорят, на щитах тверских дружинников был нарисован козел, правда, эти щиты никто не видел. Также Тверь долго являлась единственным поставщиком изделий из козлиных шкур. Есть якобы поговорка: „Тверичане – такой упрямый народ, что и козла на колокольню затащат“, она появилась, когда Тверь боролась с Москвой за владычество над Русскими землями. Еще как-то Екатерина II приехала в Тверь, а ее никто не встретил, так как горожан не известили о ее прибытии, тогда она в гневе воскликнула: „Вот же козлы тверские!“» Естественно, в городе есть Музей козла и памятник козлу.
– И магниты с козлами. И козлы за рулем, – прокомментировал я обогнавшего нас лихача.
Эти истории помогали мне не заснуть от усталости. Зимние путешествия по глубинке – процесс изнуряющий. На небе хмарь, за окном бесконечные елки или голые лиственные, стекло заляпано, ямы такие, что колесо можно оставить, расстояния такие, что можно километров тридцать проехать без единого села у обочины. Держишься только на музыке, разговорах и кофе на заправках. Впрочем, в медвежьем углу, куда мы заехали, уже и заправок не было. Сначала станции с кафе и неоновыми вывесками сменили просто заправки без кафе, потом заправки, где есть только АИ-80 и пропан, потом заброшенные заправки, видавшие Олимпиаду-80, потом уже без заправок, только заброшенные автобусные остановки, а потом остались только дорога и лес. Очень херовая дорога, по которой последние полчаса ехали мы одни. Где-то впереди было заброшенное Ходулино, где и убили козла.
Тверских бесов-козлов даже и бесами назвать-то было как-то неправильно. Да, прямоходящие и разговаривающие козлы. Но никаких тебе ужасов: милые, травоядные, иногда помогающие по мелочам местным жителям (формально это тоже было нарушением Пакта, но никто на это не обращал внимания). Стародавние РПО региона, не ушедшие с народниками, а принявшие новый порядок. И внезапно козлы теперь обещают «забодать» местное МПД, если убийца их сородича не будет найден. А у крохотного местного отделения и так дел по горло, просят Москву о помощи. И вот мы с Агатой едем в Ходулино. Сюжет для хоррора – заброшенная деревня вдали от цивилизации с разумными прямоходящими козлами. Мы едем. We're on each other's team.
* * *
Когда Ходулино появилось на горизонте, я заглушил машину и мы принялись ждать Мечникова.
Здесь уже не работал мобильный интернет, а сотовая связь отображалась одной полоской. Примерно в километре перед нами среди заснеженного поля лежали зарастающие лесом и сорняком покосившиеся черные избы. Часть из них уже обрушилась внутрь себя, некоторые зияли дырами мертвых окон. Деревню забросили лет пятьдесят назад, и теперь тут, в соседнем лесу, жили только тверские козлы. И тут они назначили нам встречу, на месте убийства одного из их сородичей.
– Отличное место для засады, – протянула Агата, разглядывая пейзаж. – Мы даже связаться толком ни с кем не сможем.
– Погоди еще. С нами Мечников будет. Хоть посмотрим на его легендарные переговорные способности.
Но Мечников не появился. Я подождал еще минут десять, набрал ему. Абонент не абонент. Агата вышла на улицу, покурила дрожащими от холода руками, запрыгнула обратно в машину, наполнив салон запахом табака. Я поморщился. Подождали еще двадцать минут. Когда я начал набирать Мечникова еще раз, она дернула меня за рукав:
– Смотри!
Через деревню по полю к нам приближались несколько смешно подпрыгивающих фигур. Походка их была похожа на подпрыгивание козла, пытающегося боднуть нарушителя загона, если б его поставили на непрекращающийся репит. Уже скоро стали видны рожи впереди идущих козлов: я различил высокие рога, вытянутые морды, белесые бороды. Впереди идущий козел был черным, остальные серые и рыжие. Когда до машины им оставалось метров двадцать, мы вышли и двинулись навстречу. На всякий случай держа в карманах пистолеты.
– Мы-ы-ы д-о-о-олго в-а-а-ас ждали, – проблеял черный козел.
По его шерсти и брутальной, испещренной шрамами морде я понял, что он очень старый. – Решили сами к вам прийти, раз вы не идете к нам. Как вы там говорите про Магомета?
– Прошу прощения. Мы ждали коллегу, но он не доехал, – принес я извинения.
– А где эти, местные?
Козел смотрел на нас зло. Черный козел на задних ногах, таких показывают в фильмах про Сатану. Не хватало пентаграммы кровью.
– Прошу прощения, не смогли приехать. Расследования, у них людей не хватает. Мы из Москвы.
– Московские… – козел недобро усмехнулся. – Знаете, сколько мы живем на Тверской земле? Сколько мы вам, людям, помогаем? Я вот этими рогами, – он постучал копытом левой передней ноги по массивной, обломанной на кончике кости, – трех немцев и пяти монголов… мэ-э-э… забыл слово.
– Я думала, вы не трогаете людей, – удивилась Агата.
– Русских людей. Особенно тверичей. Монгол отдавал… кумысом.
Козлы сзади заблеяли, должно быть, это был смех.
– Но вот теперь, – козел заревел, спугнув в деревьях птиц, а я сжал в кармане пистолет, – готовы забодать и вас! Так вы нам отвечаете на нашу помощь? Убиваете моего правнука! И кто! Один из вас?
– Почему один из нас? Может, это был кто другой с даром. Сатанист какой-нибудь или маг. Мы же не всех контролируем!
– Вас, людей. Мы когда двести лет назад подписывали… – он опять задумался.
– Пакт?
– Пакт когда подписывали, нам обещали гарантию ненападения. Кому нужно было убивать тверского козленка?
– Скажите, а ваш правнук был тоже… м-м-м… черного цвета?
– Да.
– Так, может, действительно сатанисты?
– Девочка, мне все равно. Министерство, сатанисты, фашисты. Человек убил одного из нас. Мы не чувствуем себя в безопасности теперь, а многие больше не хотят помогать вашему роду. Это мы, тверские козлы! Мы тут столетиями на охране Русской земли! – он ударил копытом себя в грудь.
Я поднял примирительно руки:
– Послушайте. Мы так же, как и вы, хотим его найти и наказать. Мы здесь за этим. Чтобы между нами и вами был мир. Покажите нам место, где это случилось.
– Вон там, у последнего дома, – махнул копытом козел. – Тебе туда идти незачем, там ничего нет. Кровь ушла в снег. Тело приняла земля.
– Тогда зачем вы нас сюда позвали? В такую даль?
– Во-первых, многие теперь боятся. А во-вторых, передать сообщение: если вы не найдете виновных, вы сильно пожалеете. Некоторые из нас хотят мстить. Я пока охлаждаю горячие… мэ-э-э…
– Головы? Бошки? – подсказал я.
– Бошки. Но гарантировать ничего не могу. Вы меня услышали, человеки?
Мы напряженно кивнули.
– Мой второй правнук видел. Приехал на высокой черной машине.
– Джипе?
– Вроде да. Подошел к краю леса и позвал их. Они играли. Высокий, в плаще. Нос, говорит, острый, рожа острая…
– Скулы? – уточнила Агата.
– Да-да. Старый я. Слова забываю. Скулы острые. Подозвал их, сказал, поговорить хочет. Они с детства приучены помогать людям. И напал. Второй малец убежал, говорит, из-за деревьев смотрел, как его брата разделывают и шерсть вырывают. Он с тех пор из леса боится выходить… Найдите его! Я все сказал.
Козлы начали разворачиваться и прыгать обратно в сторону леса. Мы тоже вернулись в машину.
– Где гребаный Мечников? – спросила Агата.
Я еще раз набрал номер, телефон был выключен. Я начал заводить автомобиль, когда увидел, что один из козлов помоложе прыгает обратно, в нашу сторону. Скоро серый постучался копытом в стекло.
– Чего?
– Верховный забыл сказать. Память у него никакая стала. Снежок еще кое-что запомнил. У нападавшего одна рука не очень хорошо двигалась.
Я кивнул и тронулся. На обратном пути перебирал в голове приметы. Черный джип. Острые нос и скулы. Плащ, больная рука. Что-то крутилось на языке, но я никак не мог собрать картинку воедино. Уже смеркалось, а я устал вести и в какой-то момент попросил Агату пересесть за руль.
Когда заправки, где есть только АИ-80, сменила заправка с неоновой вывеской и кафе, мы наконец свернули с дороги на Ходулино на основное шоссе.
– Ты думаешь, он это серьезно про горячие бошки? – прервала молчание Агата.
– Думаю, он нас хотел припугнуть. Чтобы расследовали активнее. Козлы с тверичами так-то столетиями в мире живут.
Я откинулся и стал листать ленту новостей – интернет заработал. Опять что-то про зерно, пролистнул, не глядя, про лисицу, бегавшую по центру столицы, про погоду на неделю. Про лисицу я уже не первый раз читал, она то фланировала по Тишинке, то забегала в монастырь на Петровке, изумляя звонаря, то вызывала затор на Николоямской. Подозрительная история, не помешает изучить, если время будет.
Позади осталась уже пара километров, когда я резко крикнул:
– Разворачивайся!
– Куда?
– Сейчас увидим. Назад, к повороту.
Она дала по тормозам, развернулась через две сплошные и втопила обратно.
– Вот тут, у заправки, тормози.
Я выскочил из машины и побежал за угол здания. Есть! Потом вернулся к Агате:
– Камера! У них на крыше камера! Только бы работала! Вылезай, будем комитет изображать.
Через три часа изучения видеозаписей я уже звонил в Москву и требовал срочно связать меня с Филатовым. Нам повезло со временем, записи, сделанные днем раньше, уже не сохранились, места на сервере было мало. Приедь мы сюда на день позже, и следов бы не осталось. Нам повезло и с поисками: их облегчило то, что единицы поворачивали в направлении на Ходулино, по дороге к которому умирали еще несколько деревень, остальные же машины ехали прямо.
Теперь все сложилось. Все это спускание дела на тормозах, вечные отсутствия и недоступность, выключенный сегодня телефон. Джип, острый нос и скулы, больная рука. Картинка была размытой, но я был уверен: из машины, засветившейся на видеозаписи в течение трех секунд, в камеру смотрел Константин Мечников.
* * *
– Please keep your seat belts fastened until take-off is completed[3], – пропела бортпроводница в колонках.
Константин знал: он улетает надолго, а не удайся план заговорщиков, – навсегда. Улетает, оставляя холодную и неуютную столицу, работа в которой и привела его на борт самолета British Airways, нечастого рейса, выполнявшегося по линии Москва – Лондон. Хорошо, что был загранпаспорт и неистекшая английская виза, выданная в прошлом году, когда в Лондоне потребовалось помочь утихомирить гастролера из Москвы. Повезло и с расписанием, и с наличием билетов. Эта череда везений дала ему надежду, что все будет хорошо.
Через четыре часа самолет будет заходить на посадку над Ла-Маншем, а он станет то ли международным преступником, то ли политэмигрантом. В любом случае от Короны надо будет держаться подальше. Чертов Барченко. Хорош, сука, раскопал-таки про Тверь. Но Константин уже заранее присмотрел место, где, если что, заляжет на дно. Сейчас время шло на часы: главное, успеть приземлиться и выбраться из аэропорта, пока его не хватились. Будут ли в аэропорте ждать? Как повезет. Если не возьмут в аэропорту, на вокзале уже точно будут ждать, соваться туда опасно, да и как садиться на поезд без шенгена, разве что нелегалом. Лучше расположиться, где присмотрел, на побережье. Дилер из даркнета обещал даже туда доставить оружие взамен тому, что пришлось бросить в квартире. А если почувствует слежку или опасность – уйдет с моряками или рыболовецким судном дальше в Европу.
Он встал и вышел из салона бизнес-класса, побрел в конец самолета, делая вид, что в туалет, а сам внимательно осматривал пассажиров – есть ли знакомые министерские лица? Их он не заметил, а вот на двадцатом ряду оказался известный московский вампир. Нарушаем Пакт, значит? Интересно, как проскочил… Впрочем, плевать, уже не его забота.
В туалете он побрызгал на лицо скупой струйкой воды из-под неудобно расположенного крана. Глубоко вздохнул. Оставалось отдать себя в руки провидению на ближайшие несколько часов, дергаться нет смысла, может, его и не хватятся даже в ближайшие пару дней. А там все начнется и не до него будет. Константин неторопливо вернулся в бизнес-класс и откинул кресло.
– Костя! Костя! Ну что ты за растыка такой?
Бабушкин голос во сне убаюкивал. Уже начав
– Костя! Костя! Иди пряник дам!
Он побежал по изумрудной деревенской травке на теплый бабушкин голос, но внезапно оказался в темноте. Ее зов резко сменился на рык монстра и крики раздираемого на части. Красные лапы с длинными когтями рвали мясо, кровь била фонтаном. Мечников дернулся и резко вынырнул из сна. Серый салон, синяя обивка кресла… Он в самолете British Airways, выполняющего рейс Москва – Лондон, расчетное время прибытия – через сорок минут.
Константин снова вспомнил, почему ненавидел эту систему и хотел ее разрушить. Вспомнил, как побывал на кормлении, потом еще на одном, про преференции и как Филатов рассказывал ему, что «всей этой Москвы с ее лоском… всей страны… ничего не будет. Сожрут». Он не был наивным мальчиком и понимал, что всегда есть жертвы, но должен быть другой путь.
Система, породившая кормление, система, дискриминирующая своих же древних, должна прекратить существование.
* * *
– Он ушел. Взял билеты Москва – Лондон и вылетел, примерно когда вы выехали из Москвы в Тверь. Муж в Тверь, а жена – в дверь. Приземлился и растворился в неизвестном направлении, прежде чем мы успели провести первые контакты по дипломатическим каналам.
Филатов был задумчив. Взгляд его скользил по карте Европы.
– Конечно, теперь ему будет трудно сесть, скажем, на поезд Лондон – Париж, там будут ждать на вокзале, но теоретически он может хоть на частной лодке уйти во Францию или небольшом корабле в Бельгию или Голландию. Или сесть на какой-нибудь траулер и попасть в Скандинавию. Скрыться в Ирландии. Много вариантов. И так мы его никогда не поймаем. Лететь надо срочно.
– Кто полетит? – задумалась Агата. – Федералы?
Он усмехнулся:
– Кто-кто? Вы!
Я изумился:
– Но он же теперь террорист номер один! Почему вы отправляете нас? Отправьте спецназ. Дайте нам кого-то в усиление.
– А еще мы на корпоратив не попадаем, – протянула Агата. – Первый корпоратив – и сразу мимо.
Точно, у нас же юбилей министерства на носу.
– Дима, у нас нет людей. Федералы тоже стоят в шпагате и у них рвутся яйца, понимаешь? По всей стране брожения. Спецназ нужен в столице. Кроме того, кому, кроме вас, я могу доверять? Я думал, я знал Мечникова, до вчерашнего дня. Кочетков мертв. Сотрудников вашего уровня у меня еще дай бог по пальцам руки… И вы там будете не одни, вас там встретят, – он откинулся в кресле. – Вы вообще что-то понимаете в происходящем? Какие версии?
– Так, ну что мы знаем, – я принялся загибать пальцы. – Он заколол тверского козленка, а его шерсть и кровь использовали для инсценировки при убийстве Кочеткова. Скорее всего, после этого Мечников или другой нападавший переоделся в одежду жертвы, чтобы спутать ренаров, взял кочетковский значок и застрелил Казимира, который был его информатором…
– При этом Казимир откуда-то знал, что среди нас есть крот, а еще, что Назаров работал на западников, – добавила Агата.
– Вот этот момент, как ни кручу, не могу уложить во всю историю, – признался Филатов. – И почему он тебя выбрал, чтобы отправить письмо.
– Так вот, – продолжил я. – Давайте позже об этом поразмышляем. После этого он подбросил значок Кочеткова Казимиру. Сделано это было, чтобы стравить МПД и мертвичей.
– А я назначил его в следственную группу расследовать его собственное преступление как самого опытного. Неудивительно, что он тормозил его как мог…
– При этом, пока он якобы вел дело сам, случилось еще несколько резонансных смертей с обеих сторон для дестабилизации обстановки. Нельзя исключать, что это тоже организовал Мечников. И прокололся он на одном: на камере заправки.
– И теперь мы на грани войны и у нас практически нет доказательств всей этой истории. Мечников в Англии, а может, уже и не в Англии, – резюмировал Филатов. – Но главное, какой мотив? Зачем он это делает, стравливает нас? При чем здесь западники и мертвый крокодил? Или это отдельная история?
– Даже если отдельная, история с западниками прекрасно ложится во всю картину дестабилизации обстановки в стране. Они даже пошли с политическими лозунгами о пересмотре Пакта.
– Но даже в Черном Кремле их многие не поддержали.
– Ну вот вам и версия, – вклинилась Агата, – они стравливают обе стороны, начинается война, после чего заключают при перемирии новый Пакт, где пункта о национальных границах уже нет.
– И кто тогда и зачем убил их человеческого кандидата? Зачем им вообще мэр-человек? – подкинул вопрос Филатов.
– Может, это южные, из новых мертвичей? Албасты все эти… – предположил я. – Как понимаю, они не оформлены как политическая сила у них?
– Непонятно, зачем Мечникову работать на понаехов, – парировала Агата. – У версии про западников хоть есть какая-то основа: он убежал на Запад.
– Короче, ваши дипломатические паспорта и визы будут готовы завтра. Займитесь сегодня чем-нибудь своим, отдохните. Билеты вам уже тоже выписывают. Послезавтра вы вылетаете в Лондон. Да, и наведайтесь домой к Мечникову, возьмите какую-нибудь шмотку. Там пригодится. На вас вся надежда, не подведите.
* * *
Из глубин ночи занесенную снегом столицу разглядывали несколько пар глаз. Сгустившаяся тьма вокруг одних еле слышно шипела и клубилась красными всполохами от ярости. Другие глаза, бледно-серые, очень старые и уставшие, казалось, смотрели почти равнодушно. Третьи, похожие на крысячьи, все время бегали.
Еще двоих пар не было.
– А где голубоглазая?
– После их демарша с требованием пересмотра Пакта ей стало небезопасно с нами встречаться. Будем считать, что она временно вне игры. Но что они там задумали? Зачем им был нужен мэр, зачем эти требования? Они так сломают нам всю игру. Я не люблю неожиданности.
– Их меньшинство, даже в Совете их не поддержали. Но списывать со счетов нельзя. Тем не менее я рассчитываю, что часть из них выступит на нашей стороне.
– А Мечников? Что с ним делать будем?
– Случись что с нашим другом Константином, у нас появятся ненужные осложнения отношений с Короной, они ревностно относятся к своей территории.
– Не стоит ли ему переместиться в другую страну? Министерство наверняка будет его искать. А я полагаю, что Корона может быть в контакте с министерством.
– Пусть сам решает. Пока он там, он тоже вне игры. А еще у нас есть в Лондоне некоторые активы.
– Вы гарантируете, что у вас все идет по плану? Вы говорили, что я делаю ставку на победителей. Даже первородные что-то почувствовали…
– Вы в нас сомневаетесь? Мы справимся и вдвоем, а вот вы пожалеете!
– Хватит! Да, у нас по-прежнему все идет по плану. Что по подготовке? Что в Твери?
– Часть из них уже не готовы защищать своих драгоценных людей. Смерть сородича многих потрясла, все чаще говорят о мести. Наблюдается раскол, половина точно будет за нас.
– И сколько их?
– Сотни. Может, тысячи. Внушительная сила. И это только Тверь.
– Прекрасно, прекрасно. План Мечникова, конечно, был гениален. Одним махом всех перессорил. Жаль, так глупо попался.
– Что там по другим регионам?
– Активизация под Коломной. Хозяин леса решился, ведет других. Раиса в Карелии завела интересные знакомства. Есть новости по Туле, но об этом в следующий раз, когда будет точная договоренность.
– И когда же вы хотите начинать?
– Терпение. Уже скоро, силы почти собраны. Второй акт начнется весной. Пока готовьте гексоген.
* * *
У меня был один день на прощание со столицей. Нас посылали на опасное дело, и я не знал, вернусь ли назад. Мой противник – из наших, один из лучших, настоящая легенда. На моей стороне фатализм, Агата и «вас там встретят». Шансы неясны, так что надо побродить по городу на прощание.
По традиции на «Площадь Революции»: собаки на станции уже не первую неделю испуганно прижимали уши, жались к стенкам и, словно провинившись, били хвостами, чуяли перемены. Уж если первородные боялись, мы в жопе. Я погладил бронзовые носы на удачу всем четверым, она понадобится и столице, и мне.
Оттуда изгибающимся на половине пути Старопанским до Большого Черкасского, по дороге здесь живописно вылезает из-за трансформаторной будки зажатая семиэтажным соседом крохотная краснокирпичная Космодамианская церковь. Пятьсот лет назад это место называлось «Старые паны», тут жили поляки, было торговое и дипломатическое посольство Польши, при церкви кладбище. В две тысячи девятнадцатом году при укладке плитки тут нашли могильную плиту. Скорее всего, под тихим переулком покоятся москвичи далекого прошлого.
На углу Большого Черкасского все так же работала «Шоколадница». В городе, где средняя точка общепита живет два-три года, это похвальная стабильность и постоянность. За ней следом, по Ильинке, – сквер, разбитый на месте храма Николы «Большой Крест». Мало кто из горожан и гостей столицы обращает внимание, но мощение и бордюры повторяют контур стен снесенной большевиками церкви.
Дальше громада Политехнического музея, в прошлом году он наконец-то открылся после реконструкции, а следом – зеленый конструктивистский Дом трестов, кажется, я читал о нем в каком-то триллере про зомби и журналистов на севере. Он подавил еще одну краснокирпичную церковь, в этом районе церквей вообще много, православных и не только. Есть синагога, есть католический храм, есть величественный собор Петра и Павла, удивляющий оказавшихся здесь в первый раз прохожих своим высоким шпилем. В нем проводят красивые органные концерты, я был на одном, с Леркой.
Я шел по оживленной Маросейке с ее фуд-кортами, клубами и ресторанами, то ныряя в переулки и арки, исследуя новые гастрономические открытия, то возвращаясь на главную улицу, по которой неторопливо ползли машины. Сегодня был редкий солнечный день, и казалось, что даже водители в пробке не такие злые, как обычно.
Ноги несли меня куда-то за Чистые пруды, мимо белорусского посольства и магазина винила, мимо страшного Музея кукол, говорят, по ночам тут творится чертовщина. Мимо «дома со зверями», на фасаде которого можно отыскать усатого льва с человеческим лицом, мимо модной библиотеки и неоднократно переименованной пивнухи, где мы смотрели матч Россия – Хорватия. Переулки-переулки-переулки, дореволюционные особняки и новоделы, хрущевки и палаты Юсуповых, театры и книжные, кофейни и рюмочные, сталинки и бизнес-центры, секонд-хенды и бутики, бомжи и миллионеры, молодые и старые, «Жигули» и «Бентли», кошки и собаки, вороны и орлики, москвичи и мертвичи. Я терялся в них и растворялся в Москве, пока выбранная наугад дорога не вынесла меня к метро «Красные ворота». Пора домой, собираться в полет.
Я люблю тебя, Москва.
* * *
В Лондоне обещали плюс восемь, а в Москве градусник показывал минус пятнадцать. Приятно поменять зиму на раннюю весну, мне даже пришлось слазить в чулан и достать легкую обувь и куртку.
Лондон. Один раз меня свозили сюда родители, в школе. У меня еще тогда не проснулся дар, и мы просто гуляли – вдоль Темзы, я смотрел на Биг-Бен и колесо обозрения London Eye, куда с визгом затащил родителей, заставив отстоять часовую очередь. А вот Тауэр меня даже тогда не впечатлил, на фоне Кремля маленькая серая крепость смотрелась бледно. Зато Собор Святого Павла ничем не уступал нашему Христа Спасителя по мощи и убранству. Вот, в принципе, и все, что я помнил, еще мы купили что-то из сувениров на Оксфорд-стрит и поели в китайском ресторанчике в Чайна-тауне. А, ну и часами таскались по Национальной галерее, я тогда сильно утомился от картин. Еще произношение у всех англичан было такое, что я не понимал их с первого раза, в школе нас учили американскому английскому, а тут все растягивали привычные слова или, наоборот, глотали половину согласных. Когда я в первый раз услышал, как англичанин говорит «бутылка воды», я совсем не понял, что это за булькающие звуки.
На уроках английского в школах вообще часто рассказывают про Англию всякие небылицы. Например, что в Британии монарх царствует, но не правит.
Дерьмо собачье.
Нет, мирские дела Виндзоры давно отдали на откуп голосящему парламенту и индийским и пакистанским премьер-министрам, но вот руководство Орденом они не выпустят даже из отрубленных рук. В Британии не было демократии, как у нас, никакого вам «Черного Вестминстера». Тут все были подданные Короны: и обычные британцы, и британцы с даром, и разнообразная нелюдь. Короли железной хваткой держали Британию, владычицу людей и нелюдей. МПД оставалось только завидовать.
Рейс у нас был дневной, так что я спокойно доехал в Шереметьево на аэроэкспрессе. Ехал налегке, с ручной кладью, нужное планировал докупить на месте, если что. В чемодане у меня лежала в отдельном пакете нестираная майка Мечникова, с утра я заскочил к нему домой и порылся в вещах. Филатов сказал, это поможет взять след, правда, не уточнил как.
Минут сорок на прохождение досмотров, и я сидел в «британском» пабе с кружкой пива, дожидаясь Агату. Я взял почитать в дорогу «Женщину в белом» Уилки Коллинза. Во-первых, руки все никак не доходили, во-вторых, автор – англичанин, так что мистическое чтиво было под стать поездке. Я только дошел до места, как появилась сама женщина в белом, как на соседнее кресло скинула сумку Агата.
– Хау ду ю ду?
– Будешь? – я подвинул ей тарелку с картошкой фри.
Она помотала головой.
– Есть не хочется. Нервничаю немного. Первый раз за границей буду. Тем более в статусе сам знаешь кого. По-английски говорю плохо. Еще мать вчера навестила… неважно.
– Все будет хорошо, – пообещал я, – мы его поймаем.
– Ладно. Покажешь девушке Лондон? – усмехнулась она.
– Обязательно покажу. Все четыре места, что помню.
Нервы Агаты не помешали ей модно нарядиться. Выезд в свет, что тут скажешь. Посадка началась через полчаса, и среди пассажиров ее наряд ничем не уступал нарядам любовниц олигархов, тюнингованных эскортниц, дочек богатых родителей и просто обеспеченных женщин. Не посрамила министерство.
Вылет случился на сорок минут позже графика, нам долго обрабатывали крылья реагентами. Я думал почитать еще про тайны Камберленда, но моментально отключился, как только самолет набрал высоту.
* * *
Первое, что почувствовала Агафья, оказавшись в Лондоне, еще даже не выйдя из аэропорта, был странно знакомый запах. Казалось, так иногда пахнет в московской подземке и переходах МЦД – воздух с легким привкусом пластика и тормозов. Этот запах она слышала здесь еще не раз, в абсолютно непохожих местах города. Это вызывало странное чувство дежавю. Возможно, дело было в виде пластика, который использовали в строительстве британцы, возможно, в системах кондиционирования, или в каком-то моющем средстве, но Лондон, помимо тысяч других ароматов, временами пах Москвой.
Британцы, конечно, знали, что они приедут, как бы им еще дали так быстро визы? Встречал их немного дурашливый англичанин, чем-то похожий на Бориса Джонсона, с метелкой светлых волос и носом картошкой. Странно было видеть такого увальня на работе в британском аналоге министерства.
Говорил Барченко, разговорный английский у Игнатовой был так себе. Дима сказал встречающему, что они готовы отправляться на встречу по поводу причины их прибытия прямиком из аэропорта, но тот отвечал, что: «Корона примет вас завтра». Дима изумился и настаивал, что они торопятся, подозреваемый может в любой момент покинуть страну, на что был дан ответ что «в Англии этикет превыше всего, вечерняя встреча не может состояться никоим образом». Посадил их в служебный автомобиль с водителем и был таков.
Так что у них образовался свободный вечер. Пока ехали до гостиницы, возмущенный Барченко смотрел в окошко и комментировал пейзаж за окном. Уже по пригородам было видно, что Лондон менялся на глазах и превращался в Нью-Йорк. Тут и там целыми кварталами сносили старые двухэтажные кирпичные домишки вроде того, в котором жил Шерлок Холмс, а на их месте вырастали громады кранов и стеклянные небоскребы. Каждый второй на улице был либо из Индии, либо другого доминиона Британской империи. Чернокожие в белоснежных кроссовках что-то покупали в халяльных лавках, а из проезжающих такси доносилась музыка из болливудских блокбастеров. И это не говоря про местных «мертвичей», она забыла спросить, как англичане их называют. Некоторые были похожи на московских собратьев, другие мало отличались от людей, но при этом в толпе можно было увидеть и огра, и фею, и английского домового боггарта или адскую гончую, а в небе – парящего гиппогрифа.
Спустя еще часа два они заселились в гостиницу, из плюсов которой было центральное расположение и историческое здание, а из минусов – такой маленький номер без окон, что почти все его пространство занимала кровать, она же не давала до конца открываться двери в ванную. Агафья еле нашла, куда пристроить чемодан, быстро переоделась и спустилась в лобби.
Было семь вечера. У них оставалось часов семь на прогулку по Лондону, назавтра за ними заедут в девять. Можно не выспаться, но немного посмотреть другую страну, решила она. Через пару минут спустился Дима, кажется, он смирился с потерянным временем для поисков Мечникова и теперь даже радовался предстоящему променаду. Услужливая ресепшионистка подсказала близлежащие достопримечательности. Оказалось, что минутах в десяти от отеля начинается район, про который она никогда не слышала, Little Venice, Маленькая Венеция.
После московской зимы здесь было прекрасно. Можно было идти в легкой куртке, чистых кедах и вдыхать легкий и свежий морской ветерок, доносившийся с Темзы. Первые пару минут она просто наслаждалась воздухом и отсутствием снега.
Что касается «Венеции», то такого она точно не ожидала от Лондона. Вокруг пары каналов здесь было создано какое-то особенное, правда, не венецианское, а амстердамское, судя по фото, что она видела, настроение. По каналу лениво ходили гондолы, лодки покрупнее жались к стенкам и использовались как жилые дома, тут и там попадались уютные бары и модные рестораны, арт-объекты, под деревьями сидели накурившиеся подростки, а за листвой вырастали новые стеклянные гиганты. Дима и Агафья какое-то время постояли у парапета, любуясь на отражающийся в воде закат, и побрели дальше, к метро, как тут говорили, London Tube.
«Mind the gap, – повторяли по громкоговорителю, – mind the gap, смотри не свались в зазор между платформой и поездом, они тут бывают большими, и это приводит к несчастным случаям». Конечно, ей надо было посмотреть Биг-Бен, они поехали на станцию «Вестминстер». В вагоне тинейджеры громко слушали с колонки грайм, валялись газеты (она подметила, что пассажиры здесь спокойно подбирают чужие оставленные газеты, изучают их и дальше оставляют лежать на сиденьях для следующих заинтересовавшихся), каталась пустая пивная бутылка, а в дальнем углу сидел и пялился на них гоблин. Игнатова, не зная местных порядков, старалась не показывать, что заметила его.
Через несколько станций пересели на другую линию. Она поразилась, какие узкие, клаустрофобные здесь тоннели переходов, случись что в час пик, и сотен жертв не избежать. Дима же, однако, вел ее уверенно, словно был в своей воде, она даже немного позавидовала его расслабленному и быстрому ориентированию в чужом мегаполисе, но, с другой стороны, в кои-то веки позволила себе стать ведомой. Когда наконец пришло время выходить на следующей, Агафья ожидала увидеть старинную станцию под стать возрасту аббатства, но оказалась в циклопическом металлическом колодце, уходящем под землю на несколько спусков эскалаторов.
Вынырнув из-под земли, они погрузились в многонациональную, мультикультурную, голосящую на десятках языков толпу, находящуюся в броуновском движении: одни пытались зайти в подземку, другие выйти из нее и перейти мост через Темзу, третьи перебегали дорогу к Биг-Бену. Туристы-азиаты просто всем мешали, стоя в неподходящих местах с селфи-палками, а редкие англичане врезались в них и говорили: «Sorry», и, если этого было мало, вокруг еще носились велосипедисты, стояли в пробке такси, в нос бил запах травы и какого-то смердящего стритфуда. Тротуары были довольно грязными.
Смеркалось. Дима сказал, что с того берега вид лучше, и они медленно пошли вместе с толпой через мост искать выгодный ракурс Биг-Бена. Пофоткали башню, себя на фоне часов, послушали звон. Потом спустились к колесу обозрения и побрели вдоль реки, брели в основном молча, захваченные ритмом нового города и крутя головами во все стороны. Заходили в интересные сувенирные магазины, книжные лавки с изданиями, чьи обложки были совсем не как в России, и разглядывали тоже, как и в Москве, куда-то бегущих лондонцев и отдыхающих лондонцев за витринами ресторанов и кафешек. Уличные музыканты играли как набившие оскомину рок-баллады, так и что-то совсем незнакомое. В небольшом сквере проводился уличный кинопоказ чего-то интеллектуального, под еще одним мостом в модном уличном баре жарили бургеры и наливали пиво.
Взяли по бургеру с крафтовым пивом в пластиковых стаканчиках. Она в уме умножила чек на сто и ужаснулась получившейся в рублях сумме. Но бургер был вкусный, то ли реально хорошо пожаренный, то ли от всех новых впечатлений, пива и чувства голода. Посидели еще немного на улице, поразглядывали лондонцев и двинулись дальше от Биг-Бена, в сторону Тауэра и Лондонского моста. Скоро набережная стала сужаться, толпа редеть, вокруг принялись вырастать новые башни из стекла и бетона. На том берегу в подсветке величественно сиял на фоне темного неба Собор Святого Павла. Сильно похолодало, от реки шел морозный пар.
– Замерзла, – пожаловалась Агафья.
Тогда Барченко ее обнял и начал растирать ей плечи. Она не сопротивлялась. В какой-то момент он остановился и пристально посмотрел на нее. Ей показалось, что сейчас он притянет ее и поцелует, и кажется, он даже начал это делать, когда вдруг крикнул:
– Гоблин!
– Что?
– Да сзади!
Она резко обернулась. Маленькое мерзкое зеленое существо уже подкрадывалось к сумке Игнатовой, видимо, желая вытащить телефон или кошелек. Гоблин очень удивился, когда ему дали с размаху по тянущимся рукам. С шипением и какой-то скороговоркой на английском воришка ретировался в ближайшую подворотню.
Агафья засмеялась.
– Что он там сказал?
– No offence, mate. Без обид, приятель. Очень по-английски.
Они поняли, что уже совсем поздно и на улице они одни. Холод от реки становился нестерпимым, но рядом горела вывеска подземки, метро еще работало. Решили вернуться в отель.
На входе в гостиницу Агафья заметила, что неподалеку на улице терся еще один гоблин, да сколько же их тут! Она крепче прижала сумку.
В лобби они с Димой несколько неловко пожелали друг другу спокойной ночи, и Игнатова рухнула спать.
* * *
Но сон не шел. Агафья ворочалась с одного бока на другой, со спины на живот, вставала раз за разом умыться и прополоскать рот. Спать под одеялом было жарко, а без одеяла холодно. Комната без окон давила, казалось, было душно, несмотря на работающий кондиционер. Будто бы в помещении летали мухи или комары, она чувствовала, что на нее кто-то садится, бегает по ней, покусывает, она била руками по голым частям тела, пытаясь поймать невидимую мошкару.
Это все, конечно, были нервы. Она не могла заснуть от эмоций, вызванных неоднозначным эпизодом у реки, не могла отделаться от напряжения из-за предстоящей им охоты на Мечникова, не могла избавиться от мыслей и воспоминаний обо всех, кого она потеряла.
Который год проблемы со сном. То кошмары, то бессонница. Кошмары иногда казались даже предпочтительней, ведь когда была бессонница, она рано или поздно возвращалась мыслями к эпизоду, изменившему ее жизнь.
«Ты все, ты, знаю. Знаю, ты Сережу в могилу свела, дочку мою украла. Зло в тебе какое-то есть, чувствую».
Детство кончилось как-то в один момент. Все было хорошо, и выходные с лошадками и папой в Битце, а потом перестало быть хорошо. Ей тогда надоела опека родителей, она начала испытывать комплексы по поводу внешности – то ноги казались недостаточно длинными, то нос недостаточно тонким, то волосы натурального цвета дурацкими. Она подстригла и покрасила их, тогда мать дала ей подзатыльник, а она обругала ее в ответ. У отца начались какие-то проблемы на работе, он вечно ходил нервный, взвинченный, невыспавшийся, с синяками под глазами.
Она стала убегать из дома без спроса, проводить время в компании парней постарше. Родители запрещали это делать, но она все равно убегала, пела наивные песни под гитару, давилась дымом и пила дешевый алкоголь. Отец просил по-хорошему приходить пораньше, беречь себя, но она не слушала.
Как-то раз она опять поздно пришла и обнаружила у подъезда отца, окруженного несколькими страшного вида людьми в кожанках. Говорил кто-то высокий и лысый. Еще издалека она услышала, что разговор идет про деньги. С отца требовали крупную сумму, говорили на повышенных тонах.
Она не знала, как ей быть. Звать полицию? Не навредит ли отцу? Исчезнуть и никак не помочь отцу? Но она же не может его бросить. Окликнуть и спугнуть их, не станут же они при дочери ничего делать? В конце концов, должна у них быть какая-то бандитская этика? Неизвестно. Проскользнуть мимо них в подъезд? Заметят.
– Папа, все в порядке? – решилась она.
Отец в ужасе посмотрел в сторону Агафьи.
– О! А вот и гарантийное обеспечение! Кажется, мы знаем, как решить проблему твоего долга, Сережа. Взять! – скомандовал лысый.
– Беги, дочка, беги, – крикнул отец, но ему моментально дали под дых, и он сложился пополам на асфальт.
Агафья побежала, но пара здоровых быков моментально сбили ее с ног и потащили в припаркованный неподалеку джип. Она визжала, волоча ногами по асфальту и колотя похитителей своими слабыми кулачками. Кричала от ужаса, звала папу. Внезапно раздался оглушительный гром, она увидела, что лысый, стоявший около отца, как-то странно заваливается, а другой бандит бежит к отцу с чем-то блестящим в руке… Тащившие ее на секунду остановились, потеряли хватку, и она вырвалась, побежала куда глаза глядят от дома.
Мать же не сразу такой стала. Той ночью она нашла отца с двумя ножевыми у подъезда, сказали, конфликт хозяйствующих субъектов. Следующие дни была какая-то очень спокойная, временами только нервно улыбалась. На похоронах отца Агафья у гроба целовала его в лоб, а мать улыбалась. Брат бросил учебу и ходил за закладками, а мать улыбалась.
Она миллионы раз задавалась вопросом, могло ли все сложиться иначе, не окликни она тогда папу. Может, не было бы двух смертей, Академии комитета и всей этой потусторонней жути? Она не знала.
Но она не виновата, она не специально, так сложилось. В ней не было зла. Она не виновата!
Глава X. Дым отечества
Спасло пиво и то, что мне дали номер с окном. Агата возмущалась, что ее поселили в комнату без окна, а мне дали с окном, но поменяться отказалась, наверное, из гордости. Не то чтобы это было окно, которым можно гордиться, – узенькое, по ненавистной мне отельной моде с неоткрывающейся фрамугой, крохотным подоконником.
Ночью крафтовое пиво из-под моста дало о себе знать, и я поплелся в туалет. Щурясь от ночной лампы и пытаясь попасть в цель, я вспомнил сцену у реки и снова испытал стыд. От своей нерешительности, вроде взрослый же мужик, оттого, что это казалось мне какой-то изменой Лере, от неловкого молчания в вагоне и не менее неловкого «спокойной ночи» в лобби. Мысли меня немного расшевелили, и на обратном пути в кровать я решил посмотреть в мое скромное окно, чем живет ночной Лондон.
Это и спасло нас.
Там, на улице, я увидел, как у ближайшей стены стоят четверо. Первый высокий, в кожаном плаще и с острыми ушами. Второй с телом медведя, голый по пояс, стоявший на задних лапах. Здоровые мускулистые лапы, в одной из них кувалда. Третий был человеком. Четвертый – коротышка-гоблин, указывавший на наш отель.
Человек кинул гоблину какой-то мешочек и удалился, следом за ним скрылся и гоблин. А «медведь» и товарищ в кожаном плаще пошли бодрым шагом к отелю. Вот тогда я все понял. Я лихорадочно засунул ноги в штаны, схватил, как самое ценное, пакет с майкой Мечникова и побежал к номеру Агаты. Пока бежал на третий этаж, где ее поселили, услышал звук отворившейся внизу двери отеля и приглушенную речь в лобби.
Я стремглав пробежал пролет лестницы и коридор, подлетел к ее двери и забарабанил в нее. Дверь открылась на удивление быстро, Агата не спала и была полуодета.
– Барченко, ты соскучился, что ли? Уже и разделся?
Я заткнул ей рот рукой и затолкал в комнату.
– За нами пришли, – прошептал я. – Надо уходить, но тут одна-единственная лестница. Мы заперты.
В подтверждение моих слов этажом ниже раздался грохот, думаю, это была ломаемая дверь моей комнаты.
– Если бы министерство купило мне номер с окном, сейчас бы этой проблемы не было.
Снизу раздавались звуки переворачиваемой мебели и злое рычание. Я начал судорожно озираться: что делать? Побежим вниз по лестнице, могут поймать. Баррикадироваться в комнате нечем. Оружия у нас нет, даже паршивого ножика из минибара не наблюдалось.
– Всегда знала, что курение мне пригодится, – услышал я.
Я обернулся. Агата стояла на кровати и подносила подожженную мусорную корзину к датчику пожарной безопасности. Завоняло дымом. Спустя мгновение в отеле раздалась сирена.
Игнатова открыла дверь и подождала, пока заспанные постояльцы из соседних комнат не начнут бежать по коридору в сторону лестницы.
– Я говорила, жопу твою спасу.
Мы слились с эвакуирующимися и покинули отель. Кажется, нападавшие сделали это раньше нас. Я стоял на улице на холодном асфальте босоногий, в одних штанах и с пакетом в руке, Агата – чуть более одета. Мы ловили немного косые взгляды других гостей.
Как только тревогу отменили, мы без лишних расшаркиваний с консьержем забрали все из номеров. Мой был перевернут вверх дном, дверь выбита, а немногие взятые в дорогу вещи раскиданы по комнате. Остаток ночи провели в круглосуточном кафе, из которого можно было сбежать минимум тремя способами в случае опасности.
Но никто не объявился.
* * *
В Петербурге есть Пять углов, в Москве, на Лубянке, если посчитать, этих углов не меньше шести, а в Лондоне есть seven dials, или «семь углов». Здесь, в центре небольшой площади, сходится аж семь улиц и, двигаясь по одной из них направо, через пару поворотов можно обнаружить, что масоны в Лондоне особо и не прячутся. Величественное здание Масонского центра в стиле ар-деко с музеем для всех желающих несколько подавляет окрестности, включая улицу Лонг-Акр, на которой впервые понимаешь, что что-то не так. Здесь бросается в глаза вывеска с циркулем и большой буквой F, вывеска масонского паба, о чем следом сообщают позолоченные буквы на фасаде.
А в паре домов от паба есть неприметное краснокирпичное здание с неприметной дверью без таблички. Приемная Короны, куда нас привезли с самого утра: немного молчаливую после вчерашнего вечера Агату, меня и пакет с майкой Мечникова, который заставлял меня чувствовать себя глупо. Мы сидели в прихожей уже минут пятнадцать и ждали аудиенции.
– Ты уже бывал на юбилейных корпоративах? – прервала молчание с трудом боровшаяся со сном Агата.
– Не могу сказать, что я фанат.
– Как там?
– Как на обычных корпоративах: официальные речи, потом все набухиваются, танцуют, кто-то к кому-то пристает. Вот, например, на прошлом Павлов из сокрытия совершил нечто такое, чего сокрыть потом не смог, – я захихикал от воспоминаний. – В общем, началось все…
Но тут двери растворились, и я не успел закончить историю. Вышел дворецкий, или как он тут назывался.
– Министр вас примет.
Мы проследовали в неброско, но со вкусом обставленную приемную. Главным элементом здесь был массивный герб Виндзоров на стене, призванный, должно быть, напоминать, кто всем правит в Британии. За круглым дубовым столом (я отметил, что их чиновники тоже любят дубовые столы) сидел еще один стереотипный сын британского народа: с одутловатым красноватым лицом, седыми висками, лысый и в черном костюме с черным тонким галстуком. Такой постаревший и запивший Джеймс Бонд.
Мы поздоровались. Министр оказался еще и сэром.
– Мне доложили о вашем вопросе. Так понимаю, дело для вас чрезвычайно важное.
– Господин министр, – принялся расшаркиваться я. – Сэр. Вопрос действительно чрезвычайно важный и срочный. И мы бы глубоко оценили, если бы поиски Мечникова начались незамедлительно. Вчера мы не смогли к ним приступить.
– Корона понимает вашу глубокую озабоченность и поэтому содействовала в скорейшей выдаче виз. Корона также ценит помощь, которую министерство оказало нам в прошлом году при поимке вашего субъекта. Тут есть, однако, некоторая юридическая коллизия. А Британия – страна, построенная на праве, как вы знаете.
На этом месте я еле сдержал ухмылку.
– Мечников – человек, и формально наша юрисдикция на него не распространяется, законов королевства он не нарушил и въехал легально. Его экстрадиции можно было бы запросить по официальным государственным каналам. Но… вы сами знаете, какие сейчас отношения между странами. Поэтому использовать своих людей для его поимки я не могу. Вы же, однако, свободны действовать, как пожелаете, мы не будем чинить вам препятствий.
Я опешил от этого спича. Агата уловила часть и смотрела на меня недоуменно. Это для этого мы сюда летели и я тащился с пакетом с нестираной майкой?
– Боюсь, я не понимаю… Вы не будете нам помогать? Как вы предлагаете ловить его в чужой стране, мы здесь ничего не знаем? Все, что у меня есть, – это тупая майка… Даже оружия нет!
– Господин Барченко. Отлично, что вы упомянули майку, – губы министра тронула усмешка. – И я не говорил, что вам никто не поможет.
Он взял паузу, ожидая расспросов, но я промолчал и выдержал взгляд. Наконец он продолжил:
– Я сказал, что не смогу использовать своих людей, – он подчеркнул это слово. – Люди состоят официально на службе нашего министерства. Однако речи не шло про нелюдей. Я очень уважаю господина Филатова. И отказать ему в помощи не смогу. Поэтому один из подданных Короны, не наш сотрудник, на общественных началах решился вам помочь. Вы найдете его на улице в красном «миникупере» прямо у дверей приемной. Его зовут Радольф. Думаю, вам с ним будет весело. На этом у меня все. Удачи вам в ваших поисках.
– Господин министр. Этой ночью на нас была совершена попытка нападения. Не людьми. Полагаю, это связано с Мечниковым. Это недостаточная причина для вашего вмешательства?
– Вы знаете, кто это был?
– Откуда же нам знать? Как минимум один – гастролер из России. А навел их гоблин из местных. И с ними был человек.
Министр кивнул.
– Но доказательств связи нет. Тогда, полагаю, вам лучше сменить гостиницу. Я оповещу своих людей о нападении. И расскажите о произошедшем Радольфу.
И он позвонил в колокольчик, сигнализируя дворецкому о конце аудиенции.
* * *
* * *
Это письмо я перечитал, пока мы неслись в сторону Корнуолла, Лера отправила мне его через полгода после знакомства, а еще через месяц переехала ко мне в Москву и смогла-таки, с моей помощью, ее полюбить. Еще через два с половиной года ее не стало. Останься она в любимом Петербурге, скорее всего, была бы сейчас жива. Я читал этот е-мейл со смесью ностальгии, горечи и легким смешком над отчасти справедливыми претензиями. Но главное, ради повторяющегося «я тебя люблю». Я благодарил Леру и тоже на всякий случай прощался с ней.
В машине на полную катушку играла песня Werewolves of London, а наш водитель Радольф получал от нее истинное наслаждение и подвывал на припеве, то так своеобразно подпевая, то смеясь получившейся мизансцене: оборотень из Лондона подпевает песне про лондонских оборотней.
Радольф, как я нагуглил, значило на староанглийском «красный волк». Шерсть у нашего компаньона была обычная серая, а вот машина под стать имени – красная. Дитя британского автопрома лихо лавировало между транспортных потоков на трассах M4 – M5 и динамично набирало скорость за доли секунд. Я не ожидал такого от «машины-игрушки» для хипстеров.
Радольф был… своеобразным. Нам действительно было весело, как и обещал министр. Когда я вышел из приемной и подошел к красному «миникуперу», то обнаружил, что машина пуста. В этот момент кто-то громко сказал над моим ухом: «Vodka Gorbachev» и немного подвыл. Так мы познакомились с Радольфом, его чувством юмора и способом смеяться. В отличие от многих оборотней российской средней полосы, этот находился в пограничном состоянии постоянно – с человеческим телом и волчьей головой, вылезавшей из костюма в клетку от Burberry. Кажется, в таких ходили бандиты в фильмах Гая Ричи. Уже по одежде и машине было понятно, что оборотень на службе Короны, немного жулик и трикстер, как и положено на службе у Короны, впрочем, наш вопрос он решал профессионально.
Он забрал у меня пакет с майкой и сказал, что теперь на нас работает «лучший нос Лондона», а понюхав ее, моментально отвез нас в аэропорт Хитроу, где проследовал путь от прилета Мечникова до его посадки на метро. Далее след терялся, но оборотень обещал «заставить своих пташек работать». В тот день он оставил нас на полчаса и куда-то отлучился, а потом вернулся удовлетворенный и без майки – «пташки уже работали». На наш вопрос, как дальше мы будем искать Мечникова и не стоит ли поднять, например, записи с наружных камер наблюдения из аэропорта и метрополитена, коих камер в Британском королевстве было по пять штук на каждом столбе, Радольф сказал, что пташки этим занимаются и нужно ждать. После этого отвел нас вечером в паб и напоил до беспамятства, беспрестанно подшучивая над всем вокруг смешно и не очень.
А на следующий день Радольф заявился с утра в мой номер (гостиницу мы благоразумно поменяли) и сообщил мне, мучающемуся от головной боли, что Мечников решил покинуть Британию и уезжает сегодня ближе к вечеру, он уже договорился обо всем с капитаном траулера. Пташки отработали хорошо, а нам надо было выезжать незамедлительно, чтобы не потерять след предателя навсегда.
И вот мы неслись на красном «миникупере» в сторону Корнуолла, а в бардачке лежали два Велрода для меня и Агаты. Когда он достал этот антиквариат, я засмеялся, но Радольф пояснил, что еще в девяностые такими бесшумными пистолетами пользовался британский спецназ и оружие весьма эффективное, особенно для такой операции. Ничего, кроме как согласиться, нам не оставалось, все равно мы прилетели без своего табельного.
Корнуолл, Мечников выбрал хорошее место, чтобы спрятаться. Тут родина кельтов, короля Артура, кажется, Холмс и Ватсон расследовали тут одно из своих дел. Я почему-то думал, что Константин рванет в безлюдные уголки Шотландии или Северной Ирландии, а он скрылся в самом юго-западном регионе Британии со скалистым берегом, изрезанным множеством бухт и заливов, где легко спрятаться. Регионе, где есть местный сепаратизм, мало жителей и не любят вынюхивающих что-то посторонних. Тем не менее пташки Радольфа нашли его тут, в маленьком провинциальном городке Портлвен, за один день. Теперь главное бы успеть.
«Миникупер» часами то стоял в пробках, то летел мимо полей и лесов, лесов и полей, вся эта страна была распахана. Вдоль дорог были высажены крупные деревья, и они нередко закрывали обзор, но смотреть было мало на что: мы обходили по касательной большие города и маленькие деревни, так что я почти ничего и не видел, кроме ферм, промышленных окраин и моллов с заправками. В какой-то момент навигатор показал, что мы около Бристоля, и у меня мелькнула мысль, что я хоть из окна машины увижу «музыкальную столицу Британии» и знаменитый висячий мост, но и Бристоль мы объехали по самой окраине.
Радольф кидал шутки-самосмейки и подвывал классике британского рока, Агата то спала, то сосредоточенно молчала и глядела в окно. Я же понимал, что еду навстречу самой тяжелой в моей карьере схватке и переживаю не сколько за себя, хоть я и обрел в последние месяцы какой-то вкус к жизни, сколько за женщину на заднем сиденье, которую я так и не поцеловал.
* * *
– Приехали. Если он еще в стране, он в этом доме.
Корнуолл был окраиной Британии, а мы были на окраине Корнуолла. Радольф остановил «миникупер» метрах в трехстах от видневшегося впереди каменного двухэтажного домика, к которому через бирюзовую траву вела гравийная дорога. Дом был сложен из больших потемневших тесаных блоков, вероятно, ему насчитывалась не одна сотня лет. Дверь и два оконца по бокам да этаж сверху еще с тремя. Перед домом небольшая оградка из скрепленных раствором больших и плоских камней, я видел много таких по дороге, видно, что-то традиционное. Справа от двери раскидистое дерево, мелкий кустарник на участке. В паре десятков метров позади дома – скалистый обрыв, а далеко внизу – холодное Кельтское море. Край земли и финальная точка нашего путешествия.
Мы с Агатой взяли из бардачка по пистолету, Радольф дал каждому еще по две обоймы на восемь патронов. Итого, двадцать четыре выстрела у каждого.
– А ты? – поинтересовалась у него Игнатова.
– А я полагаюсь на свой нюх и когти. Кстати, какой-то тухлятиной здесь пахнет. А вот вашего клиента я не чую. Хотя машина припаркована, – он указал на арендованный «Форд-Фиеста» перед оградкой.
– Пошли, – я выбрался из машины и аккуратно зашагал в сторону дома, держа его на прицеле. Укрываться тут было негде, мы были как на ладони, и это нервировало.
Метрах в тридцати от калитки оборотень остановился и повел носом:
– Не нравится мне это. Запах тухлятины усиливается.
Я подумал, что Мечников уже скрывал свой запах в Москве и водил за нос ренаров. И только хотел об этом сказать, как заметил небольшое движение в окне и едва успел крикнуть: «Ложись!» Стекло беззвучно разлетелось на осколки, а наш спутник дернулся и начал оседать на дорожку. На костюме Burberry в районе груди расплывалось красное пятно. Оборотень хрипел, ворочаясь на земле. Скорее всего, не выживет.
Подготовился Мечников. Пули непростые. Где добыл?
Мы с Агатой бросились к «форду» как единственному укрытию, пригибаясь, а под ногами начали беззвучно взлетать фонтанчики гравия. У Мечникова тоже был глушитель. Два фонтанчика, один фонтанчик. Как учат – два быстрых выстрела и добивающий. Мечников не жалел патронов. Я насчитал шесть фонтанчиков. И один на Радольфа. Скорее всего, восьмизарядный. Еще один патрон, и он будет перезаряжаться.
Я подвинулся к капоту, чтобы аккуратно выглянуть и посмотреть на дом, но тут же услышал, как у «форда» разбивается фара, и осколок больно резанул мне щеку. Вот сейчас. Я кивнул Агате, а сам стал стрелять наугад по окнам дома, пока она бежала до угла, перемахивая через кусты и ограду.
Грохнул выстрел. Возможно, Мечников снял глушитель или использовал другой пистолет. Агата не успела добежать до дома и укрылась за деревом. От него моментально полетели щепки, похоже, Константин стрелял наугад откуда-то с первого этажа.
– Мечников, выходи! – крикнул я. – Ты окружен, подкрепление на подходе.
Никакого подкрепления, естественно, не было.
– Что-то я не видел больше никаких машин на горизонте. А видимость отсюда хорошая, – прокричал предатель.
Я высунул руку и сделал три выстрела на звук голоса. Два подряд и один чуть погодя. В ответ пули застучали по «форду», одна из них угодила в колесо, и машина осела, сделав мое укрытие еще более ненадежным. Агата тем временем обходила дом по периметру. Я стал показывать ей, чтобы она остановилась, но она игнорировала мои знаки. Дура!
Я сделал еще пару выстрелов наугад и кубарем докатился до оградки, фонтанчики снова взлетали вокруг меня.
Внезапно перестрелка началась внутри дома. Звучал один пистолет – Мечникова. Агата вошла через заднюю дверь или влезла в окно и теперь вела с ним беззвучную перестрелку. Почему не дождалась меня? Сколько у нее патронов? Я проверил свой Велрод – пуст, скинул обойму, вставил новую, проверил патрон, все одной рукой, как учил Питон. Шестнадцать выстрелов, а что дальше?
Пальба в доме не прекращалась. Два выстрела, один. Два выстрела, один. Два. Пошел! Я рванулся и добежал до двери, укрывшись за порогом. Осторожно выглянул, наискосок через дверь виднелась кухня, вся мебель в которой была разворочена выстрелами. Похоже, Мечников вел огонь отсюда, а потом сменил позицию. В нос мне ударил отвратительный запах, и я увидел, что на кухне гниет туша какого-то животного. Очередная уловка Константина, чтобы сбить ищеек.
В доме повисла тишина. Мечников больше не стрелял. И я не слышал Агату. Черт! Я забежал в прихожую и укрылся за комодом, выглянул в коридор и моментально спрятался. Коридор проходил дом насквозь и заканчивался изрешеченной задней дверью, через которую, видимо, и вошла Игнатова. На первом этаже было четыре комнаты: пустая кухня и еще три приоткрытые двери. Из середины коридора на второй этаж вела крутая лестница, ступени которой были покрыты каплями крови. Мечников или Агата?
Я толкнул дулом пистолета ближайшую ко мне дверь и сразу спрятался за угол, ожидая выстрела. Тихо. Пустой рабочий кабинет. Пошел на цыпочках по коридору мимо кухни – дверь слева была приоткрыта и вела в подсобку с садовой утварью и инструментами. Перед дверью справа на полу тоже были капли крови, следом я заметил их и на дверном косяке. Я снова толкнул приоткрытую дверь. Гостиная.
На полу боком к двери, зажимая рану в бедре, сидела Агата, облокотившись на кресло-качалку. Она корчилась от боли и прижимала палец к губам, делая мне знак молчать. Агата ткнула пальцем в потолок, показывая, что Мечников ушел на второй этаж. Я кивнул и на цыпочках подошел и опустился перед ней. Она сложила руки крестом, показывая, что патронов у нее не осталось. Как только напарница отняла руку от бедра, одежда снова начала пропитываться красным, и я поспешил дать ей какую-то валяющуюся на диване рубашку, чтобы себя перевязать.
Наверху послышался шум, а потом словно что-то тяжелое упало на улице. Решил выпрыгнуть и попытаться уйти? Я жестами спросил у Агаты, куда она его ранила, она с трудом пожала плечами. Я прикоснулся к ее бедру и показал знак «ОК». Все будет хорошо.
Я встал и начал на цыпочках двигаться к двери, когда увидел в проеме Мечникова и пистолет, направленный на Агату.
Без раздумий я прыгнул, закрывая ее собой, а потом стало очень больно в груди и наступила темнота.
* * *
Агафья увидела, как Дима прыгнул, закрывая ее собой от выстрела.
Два выстрела. Один Димин и один Мечникова.
Один прошел сквозь Димино тело и попал в кресло-качалку рядом с ней.
Второй прилетел Мечникову куда-то повыше солнечного сплетения. Константин выронил пистолет и теперь лежал в дверном проеме, тяжело дыша и захлебываясь кровью. Под шеей надувался и лопался красный пузырь. Агафья дернула ногой и сразу же скривилась от боли, но зато отбросила его пистолет вне досягаемости. Все, отбегался.
Дима же лежал на боку и не шевелился. Агафья дотянулась до его запястья и зажала в своих пальцах. Потом она подползла к умирающему Мечникову, баюкая кровящее бедро ладонью, а второй рукой наставила на него пистолет:
– Ты все равно умрешь, либо быстро, либо больно. Отвечай на мои вопросы!
Он ухмыльнулся и мотнул головой, от движения из уголка рта потекла струйка крови.
Агафья ткнула глушителем Велрода прямо в рану:
– Отвечай!
Мечников забулькал и застонал в мольбе.
– Спрашивай…
– Западники. Зачем им свой мэр? Почему Казимир написал именно мне, что ты двойной агент?
В глазах Мечникова мелькнуло удивление.
– Я не знаю, зачем им мэр… Но их заговор ломал нашу игру, – он помедлил, собираясь с силами, и застонал. – Поэтому я его убил, а Казимиру велел передать эту информацию в министерство. Чтобы пустить вас по ложному следу и отвлечь внимание от нас. У него должок был передо мной… И выбрал я тебя как самую новенькую, чтобы вопросов еще больше было, я знал, что ты пойдешь к Барченко и Филатову. Дал Казимиру твой адрес. А что он про двойного агента что-то там написал, так это его самодеятельность. Думаю, по моему странному запросу он стал догадываться… Да и в баре своем он мог многое видеть и слышать…
– Чью игру? На кого ты работаешь? Зачем ты пытался всех стравить? Сколько вас?
– Ты думала, тебе, как в кино… главный злодей все расскажет? Народники… идут, – с улыбкой протянул он. – Вы думали, вы вечно будете их угнетать? Бабка моя будет рада… Слава… глаза…
Он не договорил. Глаза Мечникова закатились. Мертв.
Агафья со злости пнула его тело.
– Куда идут? Зачем? Не смей подыхать на полуслове, мразь.
Она убрала ладонь от бедра и посмотрела на него. Все красное. Хреново дело. Сил куда-то идти уже не было, оставалось лежать между двумя мужскими телами, ожидая, когда испустишь дух. «Что такое МПД? Узнала, Игнатова? Попрыгала?»
Уже теряя сознание, она обратила внимание на работающий беззвучно в комнате телевизор. BBC почему-то показывало Москву. Подпись гласила: «Чудовищная террористическая атака в российской столице». Показывали кадры с уличной видеокамеры: был темный зимний вечер, и до боли знакомое сталинское здание сотрясал яростный взрыв, после которого дом складывался внутрь себя. Агафья напрягла вяло плавающие в голове мысли, она же знала это здание. Точно, главное здание московского МПД. Показывали заседание спецслужб, обращение мэра, работу спасателей, расчистку завалов, тела жертв в праздничных нарядах, извлекаемые из-под обломков, полицию и людей в штатском, отгоняющих прессу. Лицо одного из трупов почему-то не было зацензурено, и она опознала сплетницу Женю в платье с блестками.
Вот ведь дерьмо.
Теперь уже не важно.
Последнее, что Агафья сделала, еле заставляя двигаться все дрожащее от перенапряжения тело: склонилась над Димой и поцеловала его в холодные губы.
Затем сознание угасло.
* * *
Радольф выжил и как-то сумел запросить подмогу.
Игнатова тоже выжила и теперь возвращалась в холодную и изменившуюся Москву.
Неделю она провалялась в английской больнице с дыркой в бедре, прежде чем смогла вылететь назад в Россию попутным частным бортом. Бизнесмен, продолжавший и в сложные времена решать щекотливые вопросы двух столиц, понял, что о том, кто она такая, лучше не спрашивать, лишь учтиво предложил обращаться к нему с любыми запросами. Агафья спросила, можно ли курить, и получила коробку дорогих сигар по одному щелчку пальца хозяина.
Во Внуково ее встречал один из федералов. Московского отделения, по сути, больше не существовало, во взрыве во время празднования юбилея погибло большинство сотрудников. По рассказам встречающего, несколько человек чудом достали живыми из-под обломков, еще выжила какая-то часть бэк-офиса, несколько заболевших и опоздавших, пара человек, бывших на срочных заданиях. Но весь костяк погиб, включая Филатова, были утеряны уникальные документы, артефакты, серверы и картотеки. Виновных в теракте теперь искали, подозревали Черный Кремль, а особенно западников, а кроме них, отдельных радикалов и неизвестных заговорщиков, в число которых входил Мечников.
Исчезновение МПД с улиц столицы моментально сказалось на ее жизни. Давно тлеющая война выплеснулась на улицы, мертвичи распоясались, почувствовав ослабевшую хватку. Стали происходить каждодневные нападения на людей на глазах у свидетелей, отдел сокрытия уже не справлялся, и цензурировать тему становилось все сложнее. Если на ТВ еще получалось, то сетевые издания уже писали статьи-расследования и задавались вопросами, что происходит в столице. Федеральный спецназ пытался наводить порядок, но людей у них было мало, во время операций они несли потери, и приходилось выбирать, кого спасать, а кем пожертвовать. В общем, город потихоньку загорался, словно сложенный пирамидкой костер поджигали с разных сторон, чтобы сгорел уж наверняка.
Федерал сказал, что Московское отделение будут пытаться формировать заново, что из регионов набирают талантливых ребят, но и там нехватка персонала и сложная обстановка, и процесс затягивается. Спросил ее, готова ли она возглавить один из новых московских отделов как один из самых опытных выживших сотрудников. Агафья ответила, что предлагает вернуться к этому после окончания ее реабилитации, ходить с дыркой в бедре она кое-как уже могла, а вот набирать команду, руководить и снова бегать по расследованиям – пока не очень. Федерал кивнул, довез ее до дома, а когда она выходила из машины, напомнил, что ее будут ждать на обязательный дебрифинг по поводу случившегося в Корнуолле.
Игнатова сомневалась, нужны ли ей теперь какое-то министерство и карьера. Что будет дальше, она не знала. Много разговоров, много слухов. В следующие дни во время реабилитации она пообщалась с несколькими выжившими из Московского отделения, среди них Леша из мониторинга, еще с парочкой федералов, заглянула в бар на «Флаконе» и встретилась с Рейнеке. Каждый рассказывал что-то свое.
Кто-то оптимистично надеялся, что Агафья с Димой, поймав Мечникова, получили доказательство существующего заговора с целью стравить министерство и Черный Кремль и таким образом спасли столицу и остановили войну. Статус-кво сохранен, и столица может спать спокойно в святом неведении, а отделение пересоберут. МПД будет и дальше ловить преступников, а они будут дальше жрать обычных москвичей. Вот только доказательств, кроме ее устных показаний, никаких и не было. О чем там договорились с Черным Кремлем федералы, ей было неизвестно, насколько глубок заговор, непонятно, а происходящее в столице вообще не было похоже на хеппи-энд.
Другие тоже говорили, что войну они действительно остановили, но только отсрочили неизбежное. Большой войне быть.
Рейнеке поведал, что в Черном Кремле центристы полностью взяли верх, испугавшись войны, и зачистили внутреннюю оппозицию, среди них и видных западников, часть из которых сбежала за границу. Пакт и дальше будет незыблем.
В баре же шептались, что идеи западников набирают среди мертвичей популярность и недалек тот момент, когда Пакт будет решительно пересмотрен.
Леша поделился, что после ее показаний, судя по региональным сводкам, по всей стране возобновились чистки недобитых народников, спецназ внимательно отслеживал любые упоминания о них и выезжал в самые отдаленные деревни.
Агафья чувствовала: если кто-то подбросит еще дровишек, они увидят войну на уничтожение уровня тысяча восемьсот двенадцатого года и новый большой пожар. А подбросить было кому. Она не узнала ответы на главные вопросы: почему Мечников говорил о народниках перед смертью и кто, кроме него, был замешан в заговоре? Зачем западникам был свой мэр?
Останься она в министерстве – может тянуть за любую из этих ниточек, продолжать быть рядовым следователем и отправиться за народниками, западниками или заговорщиками, а может собрать команду из регионалов и стоять на страже подобия порядка в столице, стать новым Филатовым?
Но все это казалось теперь неважно.
Она не понимала больше, зачем защищать всех этих людей. Они вечно бегут по делам, стоят в пробках, женятся, заводят собак, врут и воруют, обсуждают новые рестораны и сериалы, ссорятся и мирятся, а главное, становятся тебе близкими, а потом умирают, снова и снова, плавая в формалине. Они либо гибли из-за нее, либо умирали сами, но в любом случае оставляли ее одну.
Она еще не решила окончательно, но ей хотелось уволиться из МПД и начать жизнь с нуля: никаких больше новостей, политики, заговоров, убийств и расследований. Бывших, конечно, не бывает, за ней будут присматривать, чтобы держала язык за зубами, возможно, обратятся когда-то за советом, через какое-то время наверняка позовут обратно. Она будет по-прежнему
Обо всем этом еще было время подумать.
Надо бы проведать мать.
* * *
Ранней весной Агафья приехала ночью на смотровую на Воробьевых горах.
Начинался дождь, было холодно и ветрено, но она все равно вылезла из такси и направилась к перилам. На плече у нее была черная холщовая сумка.
Игнатова долго стояла у парапета, словно пытаясь что-то сказать неспящей столице. Погода была паршивая, но зима уже точно была повержена. У деревьев на склонах появились первые почки, вылезла из-под снега пожухлая трава, пахло обновлением природы и обещанием новой жизни. Нигде не было ни одного орлика, лишь обычные московские голуби, вороны и воробьи. Весна пришла.
Агафья расплакалась. Она перегнулась через перила и закричала в пустоту:
– Во мне нет зла! Нет зла, мама! Нет зла!
Почти никто не услышал ее крик. Москва была безучастна, а на смотровой было пусто, лишь продавец в палатке с хот-догами поежился от доносящихся воплей.
Продолжая рыдать, она залезла в сумку и достала дрожащими руками урну. Она была легкой, но сейчас весила, словно тонну. Агафья аккуратно сняла крышку и стала вытряхивать ее содержимое над перилами.
Ветер подхватывал пепел и нес его над столицей – мимо фуникулера и горнолыжного спуска к Москве-реке, к «Лужникам» с величественной подсвеченной ареной, к Хамовникам с элитной недвижимостью, к светящимся небоскребам Сити, огням Третьего кольца и спящим павильонам «Мосфильма». На лице было мокро, падало с неба, текло из глаз, а ветер дул все сильнее, уже сбивал ее с ног и уносил частички Димы все дальше и дальше, в бесконечные районы этого муравейника, населенного людьми и нелюдью.
Скоро урна опустела. Дима растворялся в Москве и сам становился городом, который так любил.
* * *
Из глубин ночи дорогу на столицу разглядывали многие тысячи пар глаз.
В лесах, реках и болотах под Подольском и Кубинкой, Красногорском и Королевым, Балашихой и Долгопрудным собирались они, намерившиеся взять реванш и вернуть себе власть над столицей, а с ней и страной. Иные из них ждали этого часа двести лет. Часа отомстить за годы изгнания, существования под угрозой уничтожения, годы голода, пряток от преследователей и подавленной воли.
Собранные под неизвестными знаменами, никогда раньше не стояли в одном строю калужские водяные и ярославские лешие, курские мавки и воронежские полудницы, волгоградские лихие сестры и саратовские волколаки, среди них и Алексей Хунд, владимирские банники и суздальские кикиморы, тамбовские ночницы и кировские жердяи, примкнувшие к ним московские черные ведьмы, в их рядах Раиса, и тверские козлы.
Среди них было и еще две пары глаз. Сгустившаяся тьма вокруг одних еле слышно шипела и клубилась красными всполохами от ярости. Другие глаза, бледно-серые, очень старые и уставшие, казалось, смотрели почти равнодушно. Третьих, похожих на крысячьи, не было, они ждали в столице.
Все эти глаза смотрели туда, в сторону огромного города, в который их первые группы уже входили и встречали слабое сопротивление от сражающегося на несколько фронтов министерства. Была пасмурная весна, прохожих и автомобилей на улицах почти не наблюдалось, то тут, то там разгоралось пламя пожаров, высоко взлетали клубы черного дыма, и в воздухе чувствовалась гарь. Орлики хищно кружили над городом в поисках добычи, а в подвалах толпы мертвичей раздирали вопивших горожан на куски.
Тот, что с уставшими глазами, наконец махнул рукой, и все огромное собравшееся войско двинулось в сторону Москвы.
Второй акт начался.
Эпилог
Я – это город.
Город – это я.
Мой вечный город беспокойно спит. Кажется, где-то разгораются пожары, но мой сон глубок. Мне снятся монголы и немцы, стрелецкие бунты и кремлевские юнкера, демонстрации и комендантские часы, траур и ликование толп, слезы радости и слезы горя, смерть и новая жизнь, периоды упадка и ударного строительства. Что бы ни происходило, моей крови, москвичей, становится только больше и несется она все быстрее с каждым годом.
Иногда я созерцаю себя. Поутру лечу воробьем вдоль полузаброшенных берегов Яузы, от самых шлюзов, у которых под взглядами статуй сталинского ампира уже заседают рыбаки, а рядом плещутся кораблики очистного флота. Я несусь курьером-велосипедистом к Таганке, где Коммунистический тупик упирается в улицу Солженицына, здесь так тихо по вечерам, но недоброе таится в рассыпающихся усадьбах. Бомжом роюсь в баках захламленного и засыпанного прошлогодней листвой проезда у Большого Устьинского моста, модным редактором лениво пишу о городских новостях в глянцевый журнал, водителем трамвая с пыхтением перевожу ломиком стрелки рельс. Ураганом обрушиваюсь на Красную Пресню и шатаю шпили католического собора, ему не впервой, а потом легким дождичком глажу заброшенный институт на Китай-городе, уже десятилетия он стоит под зеленой сеткой.
Я взмываю и парю над столицей: вот опять перекрыта вечно заплеванная жвачкой площадь Революции, а вот школьники смеются над клоуном у цирка на Цветном бульваре, называя его «памятником Пеннивайзу», не зная, что он действительно опасен. В Нагатинском Затоне еще стонут затонувшие и ненайденные корабли, а жители домов, построенных на месте Ховринской больницы, удивляются недоброй ауре этого места. На Поварской взирает на москвичей Фемида без повязки на глазах, горожане смеются, но те, что с даром, понимают. У «ГЭС-2» так и стоит «Большая глина», и ее никто не называет иначе, как «какашка». Несутся электросамокаты, на Патриарших устраивают дрифт «Феррари», десятки кораблей идут по Москве-реке с тысячами туристов на борту, не подозревая, кто водится на глубине. Парадным строем едут рыжие поливалки, обдавая струями тротуары, свежепомытые машины, велосипедистов и прохожих.
Крысой я забегаю на Даниловский гастрорынок, голубем сижу на голове поэта на Пушкинской площади, бродячей собакой удивленно изучаю памятник Сталину, спрятавшийся за зданием старой Третьяковки.
Иногда поднятым в воздух перышком меня влечет в сторону Дворца пионеров и Воробьевых гор.
И тогда на мгновение я вспоминаю, кто я на самом деле.
А потом наступает ночь.
И снова ведут свой неравный бой агенты МПД.
И снова собирается Черный Кремль, и одна башня воюет с другой.
И мертвые завидуют живым.
Это моя вторая книга, и она строилась не сразу, почти как Москва. За несколько лет она пережила со мной массу хорошего и плохого, и я никогда не забуду, в какой ситуации писал ту или иную главу. Много раз я был готов бросить это дело. Спасибо себе, что усилием воли сажал себя каждый вечер и писал, писал, писал или смотрел в пустой монитор.
Спасибо моей жене Полине. Ты одно большое вдохновение.
Спасибо маме за поддержку.
Спасибо музе, что приходила.
Спасибо Москве. Столица, я люблю тебя, хоть ты и можешь довести до белого каления. Когда тепло, люблю тебя больше.
Именно жизнь в Москве вдохновила меня на написание этой книги. Все ее загадки и тайны, древние укромные уголки и уютные дворики, широкие проспекты и кривые улочки, гигантские площади и тенистые скверики. Я живу здесь всю жизнь, но все равно нахожу что-то новое, когда гуляю куда глаза глядят по центру, стоит лишь зайти в незнакомую арку или повернуть в переулок, где еще не был.
Второй мой любимый город – Лондон. Спасибо ему. Когда-нибудь еще свидимся.
Моему хоуми Гиляровскому спасибо за идею для главы и названия.
Привет Пелевину (обоим), Веркину, Гейману, Пирсу, Пауэрсу и Джемисин.
Спасибо самым разнообразным источникам, к которым я обращался при написании этой книги. Особенно «Русской демонологии» Виктора Калашникова, «Русскому народному чернокнижию» Ивана Сахарова, «Непарадной Москве» Елены Крижевской, «Мифологическому бестиарию народов России», журналам «Правила жизни» и «Мир криминала» (RIP), москвоведам, чьи экскурсии я посещал, а блоги – читал, а также глубинам интернета и любителям болотных механизмов.
Спасибо первым читателям: Полина Полякова, Елена Полякова, Юрий Ушаков, Денис Лукьянов, Николай Тихонов, Анжелика Халикова, Александр Пахотенко.
Подписывайтесь на мой аккаунт в Литрес и Телеграм «Пиарщик пишет», если вам понравилось: @prwrites
Министерство не прощается с вами. Примечания автора
«Растыка» – локальное словечко, присущее жителям Волгоградской и некоторых других областей. Синоним слов «растяпа», «неуклюжий». Используется до сих пор.
Почти все упомянутые в книжке существа взяты мной из фольклора и мифологии России и других стран. В России их столько, помимо леших, русалок и упырей, что хватит еще на десять книжек. Я не искал женских персонажей с голой грудью специально, наши предки их так изображали.
Текст заклинаний в некоторых главах реален. Не спрашивайте, где я это взял.
Незадолго до выхода книги в ходе реставрации в «Сандунах» были обнаружены рисунки с мифологическими существами.
Надо перечислить и поблагодарить исполнителей, которых я цитировал в книге: «Комсомольск», «Король и шут», Fleur, Lorde, «Кровосток», Saluki, Fem.love, Гречка, Уоррен Зивон. Простите, если кого-то забыл. Большинство стихов в главе «Шуб-тур» действительно авторства поэтов-авангардистов.
«Двенадцать лихих сестер» – настоящее понятие из русского фольклора. Считалось, что существует двенадцать видов лихорадки, двенадцать злых и болезнетворных женских духов. Называть их по именам было плохой приметой, именно поэтому Варя старается их не поминать. Одним из таких духов (названия их варьировались в зависимости от региона) была Веретенница.
Избавляться от лихоманок можно было на Сильвестров день (пятнадцатое января) с помощью разнообразных обрядов с водой, солью, чертополохом и проч.
Вера в «лихих сестер», по-видимому, окончательно ушла из русских деревень только с началом коллективизации.
Первое место среди самых смешных реальных имен «сестер» делят Оспа Ивановна и Пухлея (водянка). Имена, используемые в реминисценции, тоже реальны и самоочевидны, кроме, пожалуй, Секеи (ревматизма) и Синеи (сифилиса). Да, это тоже почему-то относилось к лихорадкам. Сам выбор имен является сборной солянкой из названий, присущих разным областям Российской империи.
Примечания
1
Мы живем в городах, которые не увидишь на экранах. Не самых красивых местах, но мы знаем, как в них все устроено. Мы живем в руинах дворца в моих снах. И ты знаешь, мы – команда.
Вернуться
2
Мы – команда.
Вернуться
3
Пожалуйста, оставайтесь пристегнутыми во время взлета.
Вернуться