О’Санчес

Жена царя Василия III^[1] Соломония Сабурова² оказалась бесплодной. Негодной. Люди говорили: не было испокон веков такого, чтобы род Сабуровых оскудевал, чтобы жены не родили. Дознание требуется: не глаз ли черный глянул на царицу, не наговор ли вражий над ней власть имеет? Найти злоумышленников, вывести их на чистую воду и наказать. Люди говорили, но знали: царь, сам словно заговоренный, уже второй год смотрит на девку Глинских³, смотрит, глаз отвести не может. Дыру протрет — вот как смотрит…

На скамьях резного дуба Теремного дворца чинно — не так чинно и благородно, как именитые бояре восседают, а все же с достоинством немалым сидели два ученых мужа, оба иноземцы. Лекарь царев Николай Булев⁴, прозванный челядью Немчином, и прибывший по делам богоугодным инок Максим Грек⁵.

Знойно, душно. Немчин поднялся со скамьи, утирая пот со лба шелковым белым платком, вперевалочку подошел к окну, на ходу делая незаметный знак Максиму следовать за ним. Ни ветерка, ни облачка. Окно распахнуто настежь, да толку от него… Постояв немного и поглазев на пустынный полуденный двор, Немчин зевнул в голос и дал наказ томившемуся у дверей стражнику тотчас позвать его, коли нужда возникнет, но попусту не беспокоить, затем толкнул дверку и по ступенькам взошел на стену.

Через некоторое время, столь же неспешно и лениво, тяжело передвигая все еще больными ногами, туда же, на стену, словно бы в поисках освежающего ветерка, поднялся Максим. Николай поджидал его в галерее, хорошо просматриваемой и, стало быть, свободной от ненужных ушей и глаз.

— Думаешь, в палатах уши выросли? — с насмешкою спросил Максим-философ, подходя к Немчину.

— Легче залепить воском уши, чем потом закрывать рты, — ответствовал ему астролог. — Как думаешь, нас и сегодня не примут?

— Кабы с льстивыми речами шли, нам бы хлеб да соль вынесли… — усмехнулся инок. — Государь так привык: коли Максим говорит неугодное, завсегда Николай по звездам более потребный ответ сыщет, а коли звезды царевой воле не подчиняются — к церковному совету прибезть. А тут — сразу оба и об одном: о развенчании, о разводе!

Они невесело рассмеялись.

— Не позавидуешь нашему царю ныне, — согласился Немчин. — Что, думаешь, расстанется он с Сабуровой?

Бояре по большей части за развод, боятся, что наследника не будет… Только сабуровские и против, да кто их послушает? А ты как считаешь?

— Горько и обидно взирать на слезы праведной Соломонии, — посуровел Максим. — Сон мне виделся, будто идет государь в церковь, а за ним идут вдовы и плачут, а их бьют! Никому про то не говорил я, Николай, тебе одному, ибо… — Он не окончил фразы, наблюдая за полетом белого голубя над крышей.

— Звезды говорят… Правда, ты противник астрологии, но считай, что я не тебе говорю, а этому голубю. — Немчин улыбнулся в бороду, с приязнью оглядывая черные одежды Максима. Инок нравился ему широтой взглядов и глубиной мысли, с ним можно было говорить на разные, интересующие обоих темы. Не в богатых до шпионов царских палатах, разумеется, а где-нибудь на стороне, подальше от вездесущих. Лекарь нарочито отвернулся от инока и, отыскав глазами как раз в это время севшего на крышу голубя, обратился к нему: — Звезды подсказали мне, что брак с Еленой Глинской станет роковым, от союза сего родится у Василия III сын, страшней которого не видывала земля Русская и другие земли Божьего мира. Соберет он черное воинство, имя которому опричнина⁶. Подобно воронью слетят они на святую Русь и будут терзать ее и кровь пить.

— Черные рыцари? — одними губами прошептал Максим, расширив глаза.

Точно спугнутый страшным известием, голубь взлетел с крыши и взвился в небо.

— И назовут царя того антихристом, а время, в которое он будет править, — черным временем! — продолжал Немчин. — Звезды вчера сказали мне это! И еще — что будет тому знак.

По его слову неведомо откуда вылетела стрела и, бесшумно скользнув по небу, сразила в грудь белого голубка, разбросав в воздухе перья.

— Знак! — Побледневший Максим покачнулся, хватаясь за грудь. Немчин поспешил поддержать его, но инок отвел его руку, отстранился и пошел к царским палатам.

Немчин посмотрел на свою ладонь, дотронувшуюся до иноческого облачения. Гороскоп Максима был им давным-давно составлен. Редкий гороскоп, редкая судьба — будущий канонизированный святой, чьи изображения будут украшать собою храмы и чей образ явится в сонном видении царю Феодору Иоанновичу, когда тот в не пришедшем еще грядущем решится брать город Юрьев, называемый немцами Дерпт. Святой предупредит царя, что шведы навели пушки на царский шатер.

В миру названный Михаилом, был Максим-философ выходцем из греческого рода Триволисов. Сын воеводы Мануила из греческого города Арте. С ранней юности стремился он к познанию истины. Сперва — через внешние науки в Венеции, во Флоренции, в Падуанском университете, в Германии. История, философия, богословие, итальянский, французский, древнегреческий и латинский языки — все это было постигнуто им за годы учения в Европе. Для поездившего по свету Немчина человек такого масштаба знаний был настоящим подарком. Но куда более привлекала его мысль о трудах Максима, которые пройдут сквозь века и будут известны в далекой дали и чтимы потомками.

Но все это будет еще не скоро, в Бог весть да астролог счесть какой дали. И все это во благо и к радости всеобщей.

Меж тем начавшаяся страннее некуда история с каждым шагом делалась все удивительнее и загадочнее. Встречающие на дороге отряд чернецы грелись у костра, при виде опричников они тут же оставили свое занятие и направились к возглавляющему кортеж Замятне. Коротко переговорив, велели следовать за ними.

Несмотря на то что отряд уже практически добрался до города, дорога не сделалась шире, а, словно наоборот, даже съежилась, превратившись в узкую тропку, так что двигаться пришлось по одному. Волков давненько не бывал в этих краях, поэтому сонно озирался по сторонам, любуясь видом пробуждающегося города.

Несмотря на раннее время, кругом уже ощущалась жизнь. Вот дородная баба в цветастом платке с ведром воды ковыляет вперевалочку, точно утка. Из-под ворот с нарисованными на них красными петухами выглянула черная с белым пятном на лбу песья морда. Глазки веселые, любопытные. Заметив незнакомцев, песик залаял, тщетно пытаясь пролезть под воротами, не вышло. Должно быть, ночью навалило мокрого снега, который затвердел к утру, так что, хочешь в старый лаз пробраться — рой подкоп. Но кто же станет тратить время на такое скучное дело, как рытье нор, когда непрошеные вот-вот проедут мимо, уйдут-уйдут, у-у-уйдут. На другую улочку, где уже извечный конкурент белолобого — серый лохматый, точно слежавшаяся овчина, Шарик как положено встретит гостей. Он-то их точно не пропустит, а потом еще дразниться станет, перед другими собаками своей удалью хвастаться. Белолобому неймется, тявкает, белые острые зубки так и щелкают. Так бы и покусал чужих и пришлых, чтобы знали, как по нашим улицам ходить, бродить. Вот бы хозяин на такой его подвиг посмотрел, вот бы порадовался, какой у него защитник на дворе живет, даром хлеб с кашей не ест, службу исполняет. Не судьба. Видит око, да зуб неймет. Не достать ему государевых опричников.

Волков отлично понимает нехитрые собачьи мыслишки. На самом деле это даже хорошо, что белолобый забияка гавкает из-под своего забора, там его точно никто нагайкой не достанет. Не то получил бы урок глупыш, надолго запомнил.

Меж тем отряд добрался до большого каменного дома боярина Потакина, имя Волков слышал еще раньше, когда чернецы велели Замятне ехать за ними. Вот тут, в просторных хоромах, должно быть под особым секретом, и расположился государь со своей свитой.

Волков несколько раз был свидетелем того, как Иван, одевшись в платье, больше приличествующее купцу, нежели православному государю, совершал тайные вылазки в имения бояр, которых собирался прощупать на предмет измены. Правда, в этих путешествиях ели и пили не по походному уставу, а так, как привыкли у себя в палатах. Так что, если бы кому-нибудь понадобилось выяснить, где разместился царь, ему было бы достаточно проследить, в какой дом несут корзины разнообразной снеди, откуда доносятся музыка, хохот и крики, ржание коней и рев медведей, где дым коромыслом. Нередко после таких инспекций-кутежей из-под клетей и пиршественных столов вытаскивались обезображенные трупы.

Кого-то потехи ради задрал медведь, кто-то получил от царя чару ядовитого пойла…

Живя у себя в Александровской слободе, где весь быт был подчинен строгому монастырскому уставу, Иван вел себя точно отец-настоятель. Но не только царь изображал из себя легендарного, а скорее всего, сказочного пресвитера Иоанна¹⁷, опричники-монахи носили оружие, точно какие-то псы-рыцари.

На выездах государь полностью изменялся, становясь совершенно другим человеком, преображаясь даже внешне, так что наблюдающий царя уже много лет Волков не мог с точностью сказать, где личина, а где настоящее лицо Ивана Васильевича, настолько сильно один Иван не походил на другого.

Все опричники, живущие в слободе, а на тот момент их насчитывалось ровно тысяча, были разделены на государев полк и четыре приказа: Постельный — обслуживающий помещения дворца и ведающий предметами обихода царской семьи; Бронный — отвечающий за вооружение; Конюшенный — в ведении которого находилось огромное конское хозяйство дворца и государева полка; и Сытный — отвечающий за продовольствие. Все разумно, все понятно. И главное, посвящено святой цели — очищению Руси-матушки и святой православной церкви от угнездившейся в ней ереси. Подобно тому как Христос изгонял нечестивых торговцев из храма, царь Иван взялся за искоренение всевозможной измены. Гадание, колдовство, астрология — измена церкви, политическое предательство — измена государю. А кто государь — он помазанник Господа на земле и его наместник, следовательно, изменяющий царю — изменил и Господу.

Живя в Александровской слободе, царь рьяно исполнял обязанности игумена, поставленного над своим «святым воинством». Вторым после игумена шел келарь Афанасий Вяземский¹⁸. В обязанности которого входило обеспечение опричнины одеждой, провиантом и оружием. Пономарём служил Малюта Скуратов¹⁹, последний следил за порядком на вверенной ему территории. По идее, он же должен был защищать храм от святотатства. Поэтому он лично это самое святотатство выявлял при помощи пристрастных допросов подозреваемых с пытками. По идее пономарь должен был помогать паломникам, наблюдать за имуществом храма, а так же возжигать перед иконами светильники, а когда надо и гасить их. На этом основании, он участвовал в рекрутском отборе новых опричников, то есть, возжигал свечи, он же… ну, в общем, уборка в храме так же относилась к обязанностям вездесущего пономаря.

Волков откровенно не переносил Малюту; впрочем, мало кто мог подолгу находиться в его обществе, не чувствуя понятного содрогания. Потому как Скуратов, а это было известно всем и каждому, испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение от мучений других людей.

Время от времени Волков и сам был вынужден находиться в слободе и считал проведенное там время чрезмерно утомительным и имеющим мало практической пользы. Так, в двенадцать ночи все вставали на полунощницу, в четыре утра — к заутрене, в восемь начиналась обедня. Если сложить все службы в одну, то по времени получится около девяти часов в сутки. Явный перебор. А куда деваться, когда после обеда все как один заваливаются спать? И нельзя просто отойти в сторонку и… скажем, почитать книгу. И все это не считая обязательных тренировок, воинской муштры, а ведь каждый боярин с малолетства умеет управляться с любым видом оружия, конем, да и в рукопашной не сплохует. Боярин — человек боя. Тем не менее навыки навыками, а без регулярных упражнений в решающий момент можно сплоховать. Волков не переживал относительно времени, потраченного на учебные бои, это дело всегда пригодится. Но почему в свои почтенные сорок лет, когда у ровесников уже внуки, он не может заниматься всеми этими радостями у себя дома? Почему, точно новобранец, должен мучиться наравне со всеми прочими? Как всякий православный христианин, он любил бывать в церкви. Но одно дело посещать храм по воскресеньям, и совсем другое — молиться подобно монаху. У монаха должность молиться, воин обязан оборонять простой народ, купцы — возить товар и торговать в лавках, царь — править. Но попробуй вдолбить это Ивану, особливо когда тому вдруг пристала пора каяться в грехах или сметать поганой метлой все старое, ненужное и ненадежное.

Самое интересное, что во всех этих делах и заботах Иван Васильевич не пытался увиливать от введенного им же обычая, ссылаясь на занятость, прием послов, необходимость решать те или иные государственные дела, требующие его личного догляда. Какое там! Государь показывал пример благочестия, поднимаясь раньше прочих и отходя ко сну позже. Он сам звонил к заутрене, пел на клиросе, усердно молился, а во время общей трапезы с подвываниями и слезами читал вслух Евангелие. Одеваясь как монах, — эту привычку он приобрел после кончины своей первой и любимой супруги Анастасии, — Иван отнюдь не пытался как-либо унизить своего царского достоинства или, боже упаси, занять положение равного среди равных. Опричнина, начавшаяся как введение особенного порядка на землях, относящихся к личному уделу государя, государство внутри государства, постепенно разрасталась, приобретая размеры стихийного бедствия на манер эпидемии черной оспы.

Само слово «опричнина» от слова «опричь», то есть что-то стоящее отдельно, на особый манер, «опричь» — это «кроме». Территория со своими собственными законами и строгим монастырским уставом.

Опричники — это не просто особое воинство, а воинство, избранное для определенной конкретной миссии. Вроде они и в государстве, но не подчиняются законам государства, они опричь — оттого и опричники, кроме — оттого и кромешники.

И если на царской службе традиционно состояли бояре да дворяне, многие поколения которых верой и правдой служили престолу, в опричники имели возможность попасть люди не знатные, но преданные. И в этом была ее великая привлекательность: пролезть из грязи в князи, подняться на гору, даже если гору эту придется предварительно городить из трупов врагов.

В то время когда думские бояре наряжались в меха и пурпур, украшали себя драгоценными перстнями и хвастались друг перед другом богатствами, опричники довольствовались черными монашескими скуфейками, всем своим видом показывая, что служат не за злато, а за совесть. Они же выявляли врагов государства и лично царя, находили колдунов и астрологов, разрушали языческие капища, принося в казну немалые средства, изъятые у осужденных. К кнутовищу каждого опричника была приделана символическая метелка как знак того, что опричники выметают все лишнее, ненужное, сметают старую, отжившую свое время рухлядь, дабы воздвигнуть на освободившемся месте храм нового времени.

Часто государь читал для своих подданных главу из Евангелия, где рассказывается о том, как Христос изгонял торговцев и менял из храма. Слушая в который уже раз эту историю, Волков невольно наблюдал, как разгораются темные глаза рассказчика. В такие минуты он, должно быть, мнил себя ворвавшимся в храм к нечестивцам Спасителем. Однако сравнение совершенно не шло к злобному, скорому на расправы царю.

Несмотря на требования государя немедленно отправиться в Покровский монастырь и вскрыть запертую келью, Волков предпочитал работать по собственным правилам и, прежде чем куда-то ехать, прочитать подготовленные для него бумаги и составить план действий. Сон, в котором присутствовали Немчин и Максим Грек, да невнятный рассказ Замятии — вот и все чем он, по сути, располагал. Негусто. Если уж ехать с обыском и допросами, хорошо бы для начала собрать в кучу факты. Нет, не в кучу, а как раз наоборот: разложить их по полочкам, каждый факт на полагающееся ему место, каждая мало-мальски существенная улика там, где до нее проще добраться.

Келья не отпиралась более сорока лет, еще один день постоит, не рухнет. Ничего с ней не случится. А вот если он — царев дознаватель — явится на место, толком не поняв, что ищет, чего доброго, дров наломает с самого начала, по глупости запоров себе все следствие и, не дай бог, нажив очередных влиятельных врагов там, где самое время обресть душевных собеседников.

Поэтому он отправился в светелку, специально приготовленную для работы с документами и общения с десятком подручных, приученных за годы работы не хуже охотничьих псов вынюхивать следы воров да разбойников. Зная привычки главного в государстве дознавателя, где бы он ни был, ему везде была приготовлена горница с длинным удобным столом, снабженным письменными принадлежностями, а также все, что могло потребоваться для постоя одиннадцати человек. Так было и на этот раз. Расторопный мальчишка, должно быть, из новеньких, во всяком случае, Волков его прежде не видел, постоянно кланяясь и заглядывая в глаза, провел Юрия Сигизмундовича в приготовленную для него светлицу и поспешил оставить грозного дознавателя на пороге, поклонившись ему чуть ли не до земли. Судя по царившей в этой части здания тишине, в светелке никого не было. То ли ребята еще не подъехали, то ли царь желал, чтобы Кудесник разбирался с оставленными ему документами в одиночестве. Он кивнул стоящему у входа часовому и вошел в просторную горницу с двумя окнами. Как обычно, на столе его уже дожидался ларчик с бумагами.

Возвращаться к дверям и выяснять, послали или не послали за ребятами, Волков не стал. Да и вряд ли простой стражник мог быть посвящен в тайны следствия. Коли послали, стало быть, те скоро явятся, не удавятся. Если же бумаги тайные, его с ними все равно дальше порога не пустят, к нему же будут приходить лишь те, кому это позволено. Поэтому, перекрестив лоб на красный угол, он спокойно проследовал до самого удобного места — застланного шкурой медведя широкого кресла во главе длинного, забранного белой скатертью стола. Стол был установлен таким образом, что Волков мог расположиться аккурат напротив входной двери. Как раз так Юрий Сигизмундович и привык работать. На столе перед ним возвышался темный ларчик, перевязанный простой бечевкой с красной сургучной печатью на конце.

— Итак, что мы имеем? — Волков подвинул к себе ларчик и, сломив печать, извлек из нутра лежащий поверх прочих свернутый в трубочку лист-столбец²³. — Соломония Юрьевна Сабурова, дочь Юрия Константиновича Сабурова. Кроме нее, в семье было четыре сына — Иван, Андрей, Федор, Афанасий — и сестра Мария. Замятня у нас Иванович. Получается, его отец старшой. Запишем для памяти. — Волков заметил на столе приготовленные для него письменные принадлежности, он редко пользовался услугами писаря, так как не любил прежде времени открывать свои мысли посторонним. — Итак, в 1506 году от Рождества Христова великий князь московский Василий III избрал Соломонию из пяти сотен представленных ему девиц. Посмотреть бы на нее хоть одним глазком. Жена великого князя должна быть ослепительно красивой. Анастасия, царствие ей небесное, была ангельски мила, да и Мария редкой красоты женщина. Царица и должна быть красоты необыкновенной. Правда, в ту пору говорили «великая княгиня», но да сути это не меняет.

Кстати, Замятня говорил, что в их роду вообще все красивые и его дочка со временем сделается красавицей, не хуже двоюродной бабушки. А может, и правда, черт с ней, с разницей в возрасте, другие берут за себя девчонок, и ничего. А Сабуровы — фамилия знатная, породниться с ними никому не зазорно, ничего страшного, что теперь в опале. Нет, сие блажь и туман. Не о том нужно думать.

Ладно, дальше. Обвенчались. Жили-поживали, да вот только детей у них не было. А если у великого князя не подрастает наследник, стало быть, подрастает смута. А кто ее хочет, смуту-то? Я не хочу, и царь не хочет, и тогда никто не хотел, ну ее, мирно жить для живота полезнее. — Волков откинулся на спинку стула, заложив руки за голову.

— Что делают супруги, у которых нет детей? Молятся о чадородии. Стало быть, Василий с Соломонией ездили по разным красивым монастырям к святым людям, просили о молитвах, плакали. А потом гуляли рука об руку, птиц слушали, он ей стихи читал, может быть даже Соломонову песню. Конечно, Соломонову, она же Соломония. Я бы тоже читал. Значит, двадцать лет супружеской жизни в спальне их не скучно было. Если бы великий князь не любил жену, если бы жил с другими женщинами, то и требовать от нее дитя не мог. Кто же ждет урожай там, где не сеет? А он ой как ждал. В том то и дело, что сеял, и делал сие исправно.

Получается, жили дружно. Двадцать лет в любви и согласии, и что же приключилось?

У великого князя Василия III было четыре брата, и каждый из них мог претендовать на престол, не окажись у самодержца собственного наследника. При этом, к гадалке не ходи, такие орлы не стали бы мирно тянуть жребий, кому опосля Василия царствовать. После, если по старшинству смотреть, шел Юрий Иванович²⁴ — князь дмитровский, потом Дмитрий Жилка²⁵ — князь углицкий, следом Симеон²⁶ Калужский и наконец Андрей²⁷ Старицкий. Дмитрия с Симеоном, правда, к двадцать пятому году уже на свете не было, а вот Юрий и особенно Андрей могли крови попортить. Определенно, эти господа не стали бы скромно стоять в очереди на царство, а скорее всего, бросились бы на него, как голодные псы на раненого оленя. Посему Василии Иванович был обязан обезопасить свое правление и не допустить смуты. Как он это мог сделать? Как-как? Обзавестись наследником. Мог бы, полагаясь на волю Господа, назначить своей волей приемника, но предпочел избавиться от неплодной жены и взять за себя девицу помоложе. На момент развенчания и пострижения сколько было Соломонии? Тридцать пять.

— А это что это у нас? — Волков вынул из ларчика свернутый в трубочку лист. Ага, рукой писца помечено: «Свидетельство немецкого дипломата барона Сигизмунда Герберштейна²⁸, побывавшего в Москве в 1526 г. от Рождества Христова», это на следующий год после пострижения Соломонии в монахини. Очень кстати. «Записки о московитских делах», замечательно. Герберштейн, насколько помнится, по-русски не писал. Стало быть, это перевод, а для верности картины неплохо было бы позже оригинал проглядеть. И еще о самом авторе малехо информации не помешает: что за человек, какого роду-племени? Имел ли какие-либо сношения с Сабуровыми или Глинскими? Последнее особенно важно.

Волков углубился в чтение. Неслышно дверь в светелку приоткрылась, и одетый во все черное, как это было принято в опричнине, Лешка Хряков, меж своими Хряк, поставил перед Волковым поднос с холодной бужениной, колбасой и квасом, после чего бесшумно вернулся к дверям, ожидая приказа. В опричнине строго запрещалось мешать Волкову в то время, когда тот был занят просмотром относящихся к делу бумаг. Так что у Юрия Сигизмундовича всегда был шанс покемарить в тишине, в надежде увидеть интересующие его события во сне.

Но к закадычному другу Хряку сей запрет, разумеется, не относился. Хряк имел полное право входить к своему непосредственному начальнику и побратиму когда пожелается.

Волков поднял глаза на приятеля и кивнул ему на скамью подле себя, но вместо того, чтобы сесть, тот покосился на дверь.

— Кто там? — одними губами осведомился Волков.

— Да все наши. — Под нашими Хряк имел в виду десяток подручных Волкова, с которыми царев Кудесник обычно вел расследования.

— Скажи, чтобы вошли. — Волков осторожно налил себе кваса, от еды же решил пока воздержаться, отставив дивно пахнущее блюдо на стоящий у стены комод. В горницу, комкая в руках шапки, бочком вошли братья Белые — Семейка и Осип, Васка Безобразов, Брага Васильев и его брат Ждан, Булыга Рогов, Митка Холопов; последним, точно иноземный принц, вынужденный под монашеским облачением скрывать свое инкогнито, шествовал красавец Томило Чулков.

Здороваясь, все спешили занять свои места, не мельтеша и не пытаясь пролезть ближе к любимому командиру. Волков оглядел собрание и горько вздохнул. Ребят было не десять, а девять. Пустое место за столом принадлежало ныне покойному Сидору Михайлову. Немного подумав, дознаватель попросил Хряка пригласить Сабурова. Решение, безусловно, рискованное, потому как Замятня имел нехилые шансы в самое ближайшее время причаститься к следствию в качестве подозреваемого, но Волков просто не знал, как по-другому уберечь хорошего человека от козней врагов и от царского гнева. В конце концов, если Замятня будет с ними, всегда остается хотя бы слабый шанс в случае грозы помочь бедняге бежать от стражи.

Новый человек в десятке избранных и обученных — проблема еще та, но Волков принял решение, обсуждать которое не собирался даже с побратимами. Когда Замятня отворил дверь и замер на пороге с расширенными от ужаса зрачками, Волков просто указал ему на свободное место, и тот на негнущихся ногах проследовал, куда велели, со вздохом перешагнул через узкую скамью, грузно осев между Томило и Хряком.

Объяснив вкратце суть предстоящего дела, Волков достал из ларчика показания барона Герберштейна и начал читать вслух:

— «…Рассерженный бесплодием супруги, он в тот самый год, когда мы прибыли в Москву, т. е. в 1526-й, заточил ее в некий монастырь в Суздальском княжестве. В монастыре, несмотря на ее слезы и рыдания, митрополит сперва обрезал ей волосы, а затем подал монашеский куколь, но она не только не дала возложить его на себя, а схватила его, бросила на землю и растоптала ногами.

Возмущенный этим недостойным поступком, Иван Шигона²⁹, один из первых советников, не только выразил ей резкое порицание, но и ударил ее бичом, прибавив: „Неужели ты дерзаешь противиться воле государя? Неужели медлишь исполнить его веления?“ Тогда Саломея спросила Ивана, по чьему распоряжению он бьет ее. Тот ответил: „По приказу государя“. После этих слов она, упав духом, громко заявляет в присутствии всех, что надевает куколь против воли и по принуждению и призывает Бога в мстители столь великой обиды, причиняемой ей. Итак, Саломея была заточена в монастырь, а государь женился на Елене, дочери князя Василия Глинского Слепого, в то время уже покойного, — он был братом князя Михаила Глинского, который тогда содержался в плену.

Вдруг возникает молва, что Саломея беременна и даже скоро разрешится. Этот слух подтверждали две почтенные женщины, супруги первостепенных советников — казнохранителя Георгия Малого и постельничего Якова Мазура³⁰, и уверяли, что они слышали из уст самой Саломеи признание в том, что она беременна и скоро разрешится. Услышав это, государь сильно разгневался и удалил от себя обеих женщин, а одну, супругу Георгия, велел даже подвергнуть бичеванию за то, что она своевременно не донесла ему об этом. Затем, желая узнать дело с достоверностью, он посылает в монастырь, где содержалась Саломея, советника Федора Рака и некоего секретаря Потату и поручает им тщательно расследовать правдивость этого слуха. Во время нашего тогдашнего пребывания в Московии некоторые утверждали нам за непреложную истину, что Саломея родила сына по имени Георгий, но никому не желала показать ребенка. Мало того, когда к ней присланы были некие лица для расследования истины, то она, говорят, отвечала им, что они недостойны того, чтобы глаза их видели ребенка, а когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери. Некоторые же упорно отрицали, будто она родила. Итак, молва гласит об этом происшествии двояко».

— По первому документу есть у кого что сказать, а, православные? — Он сделал большой глоток славно пахнущего хлебом и медом кваса, освежая горло. Побратимам угощения не предлагал: не дело, чтобы народ раньше времени расслаблялся.

— Великую княгиню — бичом?! — Хряк поежился. — Это же кем нужно быть, чтобы поднять руку на… да еще и в церкви.

— Иван Юрьевич Шигона, он, что же, обычай имел в святую церковь с бичом ходить? Али специально для такого случая прихватил? — Покраснев, Томило оглядел собрание. — А что? Я что-то не так сказал? Вы, к примеру, в церковь кнут берете? Я — нет, и ты, Хряк, не берешь, и Юрий Сигизмундович, упаси боже. Отчего же этот вперся в храм с кнутом?

— Боялся, что сопрут, — усмехнулся Брага, шепнув что-то на ухо брату, после чего оба захрюкали, стараясь не смеяться слишком громко.

— У такого вельможи и слуг несчетно, — скривился Хряк. — А что, я не прав? И нечего тут ха-ха разводить: Малюта услышит — всех… — Он провел ребром ладони по горлу. Братья замолчали.

— Он мог с плетью прийти, с нагайкой своей любимой, а немец этот, как его, окаянного, написал «бич», — предположил Булыга. — Помню я Ивана Юрьевича, занятный был человек. Чего же не помнить?

— Возможно. — Волков сделал себе пометку. — Родственники остались?

— Дочь Анна, супружница, ой, вдова уже Петра Головина³¹. В феврале, когда еще всех Головиных, что сознались в заговоре против государя, казнили, она того, и овдовела. Если Анна в ту пору не разделила участи мужа, скорее всего, теперь в монастыре. Можно разузнать.

— Отставить, — помотал головой Волков. — С этим понятно. Кто еще что подметил?

— Соломония, а не Саломея, — не поднимая глаз, точно боясь, что делает что-то не так, промямлил Замятня.

Все обернулись на него.

— Саломея испросила у царя Ирода голову Иоанна Крестителя. Из-за нее, из-за проклятой, Предтеча и принял мученскую кончину. Это все знают, — словно оправдываясь, зашелестел Сабуров.

— Верно говоришь, Замятня. Соответственно, если барон называет Соломонию Юрьевну Саломеей, он хочет, чтобы те, кто будет читать его рукопись, сразу представили себе танцующую Саломею и преисполнились праведного гнева. — Волков сделал паузу и внимательно поглядел на свое притихшее воинство. — Так, может быть, барон Герберштейн сам по какой-то причине ненавидел жену великого князя московского? Или был солидарен с ее гонителями?

— Не получается. — Томило помотал русыми вьющимися кудрями. — Он приехал на следующий год после того, как ее постригли. А потом она уже жила в Суздале, из монастыря не выходила. А что ему, бусурманину, делать в православном женском монастыре? Не был он там и быть не мог. Просто передал слух. Собака лает — ветер носит.

— Есть еще документ. — Волков со значением помахал бумагой. — Замятня, мои люди знают, что все услышанное на наших встречах, все, что мы обсуждаем, никогда и ни под каким предлогом не должно передаваться куда и кому-либо.

Сабуров кивнул.

— Ты находишься здесь, потому что можешь послужить нам как ценный свидетель, но, если ты знаешь за собой, что не справишься и разболтаешь секрет…

— Я могила. — Замятня перекрестился. — Лучше с вами на смерть, чем ждать, когда придут от Малюты и начнут жилы рвать.

Волков кивнул и продолжил, держа в руках второй лист:

— Сей список сделан с письма предателя, имя которого запрещено произносить, но в интересах дела я считаю необходимым ознакомить вас и с этим свидетельством. Намекну только, что… Что этот… м-м-м… преступник старше нашего царя на два года и моложе меня на три, посему быть свидетелем развенчания и предшествующих тому событий не мог и пишет, скорее всего, со слов своего двоюродного деда Семена Курбского³², который, как известно, поддерживал Глинских.

Он сделал паузу, позволяя самым недогадливым докумекать, о ком пойдет речь, после чего зачитал документ:

— «Прожив с первой своей женой Соломонией двадцать шесть лет, он постриг ее в монашество, хотя она не помышляла об этом и не хотела этого, и заточил ее в самый дальний монастырь, находящийся за двести с лишним миль от Москвы, в Каргопольской земле. Итак, он распорядился ребро свое, то есть Богом данную святую и невинную жену, заключить в темницу, крайне тесную и наполненную мраком. А сам женился на Елене, дочери Глинского, хотя и препятствовали ему в этом беззаконии многие святые и добродетельные не только монахи, но и сенаторы его».

— Не двадцать шесть, а двадцать, — первым нашел неточность Замятня. — И еще: тетку постригли в Московском Богородице-Рождественском монастыре под именем София и только потом отвезли, и не в Каргополье, а в Суздаль.

По лицам сидящих за столом пробежала тревожная тень, участие в разбирательстве близкого родственника было необычным. Во всяком случае, прежде Волков еще ни разу не сажал с ними за стол человека, лично заинтересованного в определенном решении вопроса.

— Я не понял про тесную и мрачную темницу, — растягивая слова, как это обычно делал Томило, произнес до этого молчавший Семейка Белый. — Богатейший ведь монастырь, и инокини там все как на подбор, не меньше княгини, у которых свои уделы-наделы имеются. Каждая собственными доходами распоряжается и челядь при себе держит. К чему же такие строгости? Да и вины на ней нет. Дети — это Божья воля. Я вообще слышал, будто старица София добровольно постриглась. Что долго и слезно молила царя, чтобы отпустил ее за него Богу молиться, а он не соглашался. А когда все же решился, золота пропасть в этот монастырь вбухал, чтобы жена его любимая ни в чем нужды не ощущала.

— Вот-вот, дома говорили, государь Соломонии после развода подарил богатое село Вышеславское, чтобы та кормилась с него и нужды не знала, — кивнул Томило.

— Да уж, Андрей Михайлович³³ здесь чего-то того, перемудрил. Сказал, как в лужу пернул. Не зря его наш государь не любит. — Ждан сделал губами неприличный звук, опричники расхохотались.

— Мне нянька рассказывала, будто бы, когда Соломонию из кельи той первой выгнали, одна из бывших с нею баб на царевых слуг кидаться стала и будто бы кто-то толкнул ее несильно, а та упала и о печку голову себе расшибла, — произнес таинственным шепотом Брага.

— Ага, точно. И мне нянька говорила, нам обоим говорила, будто бы ее там, в келье той страшной, так и заперли, полуживую, — поддержал брата нетерпеливый Ждан. — И уж потом она там очнулась и кричала, и плакала. Да только никто дверь уже не распечатал. Потому как приказ такой был, чтобы не открывать. Так до сих пор лежит она без отпевания, без погребения и в полночь…

— Полно глупости молоть, — оборвал их Волков. — Как же, мертвое тело в закрытой келье. Оно же небось воняло бы на весь монастырь.

— Нянька сказывала. — Брага почесал в затылке. — Но бывает ведь такое, что в стенах замуровывают, в подвалах, а потом, через много лет, находят…

— В подвалах обычно люди не живут. А тут не подвал, тут жилая часть монастыря, думать надо!

— А что как правда? — не унимался Брага. — А что коли войдем, а на полу кости, попомните тогда, что мы с братом вам рассказывали, как предупреждали.

— Что же, келью старицы Софии мы скоро сами увидим. — Какое-то время Волков перечитывал документ. Опричники молчали. — Вывод. Ни одному из данных свидетельств нельзя полностью верить. А кому тогда можно? Задачка. Ладно. В монастыре попробуем отыскать, кто еще помнит Соломонию, так что разделимся. Часть со мной пойдет, а часть… — Он снова задумался. — В деле имеются две свидетельницы, утверждающие, будто бы великая княгиня сообщила им о своей беременности, это, — он заглянул в бумагу, — жены казнохранителя Георгия Малого и постельничего Якова Мазура.

— Настасья Мазура — бабка моя родная, жива старушка, с отцом моим и матерью в имении проживает. Чудит только в последние годы, — просиял Булыга Рогов. — Временами видит себя красной девицей.

Опричники прыснули.

— Ага. Тогда прихорашивается, просит яркую ленту в косу ей заплести и сарафан пошить, чтобы на синем фоне алые цветики, как у какой-то ее подружки, у этой, как ее, — Таньки Кречетовой. Я и не слышал про такую. Смех один. Я того, могу съездить и расспросить.

— Сам съезжу, а ты проводишь. Про супружницу Малого хорошо бы выяснить, если, конечно, кто-то еще помнит такую. Жива ли? А коли померла, придется родных расспросить, может, говорила чего о том времени, когда самой царице прислуживала. Такое ведь не забывается. После монастыря поеду с тобой, Булыга, с бабушкой твоей переговорю. А пока в Покровском будем, постарайся там выяснить, кто Соломонии служил, и список составь. А ты, Митка, в Москву поедешь, про этого, как его, Сигизмунда фон Герберштейна порасспросишь. И еще были такие Николай Немчин и Максим Грек. Про них тоже не забудь справиться. В помощь кого дать?

Митка пожал плечами и покосился на сидящего рядом Васку.

— Добре. Вместе поедете. Так и порешим.

После того все поели и немного отдохнули. Волков и сам был бы не против поваляться часок-другой после обеда, но государь торопил, а зимний день, как известно, недолог, чуть недоглядишь — и ехать придется в кромешной тьме. Рассчитывая, что дотемна ребята доберутся до деревни Михайловки — вотчины Холоповых — и там заночуют, дабы продолжить путь с рассветом, Волков торопил их как мог. Шутка ли сказать: одни, без охраны, — в лесу же и волки могут напасть, и шатун из берлоги на беду вылезти, да и разбойнички нет-нет да и пошаливали, нападая на одиноких путников. Одно счастье, Митка вырос в этих краях, каждую тропинку знает, не пропадет.

Проводив побратимов до ворот, Волков еще раз предложил послать с ними охрану, но оба опричника только весело отмахнулись от его заботы. Понятное дело, дома у Митки сестра-красавица, а Васка хоть и не вышел лицом али ростом, зато сердце золотое имеет, с таким мужем девка как у бога за пазухой заживет. Да и денег на царской службе худо-бедно женишок подкопил, в своей деревеньке в прошлом годе дом обустроил с погребом, коров рыжих, с Литовского княжества пригнанных, на ярмарке приобрел да всякой мелкой живности — курочек, уточек; говорят, даже кроликов выращивать стал по совету ученого немца из Риги. В общем, не просто так Митка везет друга к себе домой. И посторонние им там только помехой будут. Не ровен час, капризная Василиса начнет сравнивать неказистого Васку с кем-нибудь из сопровождающих их хлопцев, и сравнение окажется не в пользу жениха. Тогда всем Миткиным планам каюк, а Васка от горя, поди, запьет.

27 лет продлился брак Ивана и Анастасии, двух первых девочек — Аню и Машу — погодок молодые супруги схоронили через год после их рождения, сын Дима прожил всего год. Наследник престола — одиннадцатилетний Ваня — внешне был похож на отца, но и сохранил в себе какие-то черты матери, младший Федор, восьми лет, на горе родителей, оказался скорбен разумом.

Заранее условившись с опричниками, что те подождут его в трапезной, Волков попрощался с Евпраксией и, оставив ей вещественные доказательства, попросив спрятать их понадежнее где-нибудь в усыпальнице, после чего догнал своих.

Волков очнулся на полу в незнакомой, жарко натопленной избе. В трех шагах от него у стола сидел незнакомый молодец в синем, расстегнутом на груди кафтане, из-под которого выглядывал ворот белой горничной рубахи. В печи потрескивали поленья, было тепло, но тревожно. Обычно гостей на полу не укладывают. Волков попробовал подняться и только тут осознал, что связан по рукам и ногам, затылок болел. Он покосился на спокойно пьющего что-то из большой глиняной кружки боярина, между ними обнаружилась ладно сработанная решетка.

— Очухался душегубец? — услышал он неприятный скрипучий голос, но молодец за столом молчал, спокойно и без злобы разглядывая своего пленника. Его губы не разжимались, да и голос, разве мог быть у такого красивого, рослого человека столь неприятный тонкий голосок? Раздался скрип, и суетливый плюгавенький человечек в богато расшитой свитке подскочил к решетке и, попробовав ее на прочность, просунул головенку на тонкой цыплячьей шее сквозь прутья решетки. — Очнулся, очнулся, Федор! Кому говорю?! Вот мы его теперь же в прорубь и бросим. Жив курилка! Может, рыба лучше клевать станет. Как считаешь, Феденька? Понравится моим окушкам сей живопыра? Это же надо совести не иметь — монахов резать!

— Прежде всего, Емельян Кондратьевич, я разбойника обязан допросить и узнать, куда он награбленное дел, — спокойно и рассудительно ответствовал тот, которого назвали Федором. Волкову сразу понравилось его лицо, спокойное, рассудительное, и взяли они его на дороге, если разобраться, здорово. Сразу видно, хорошо здесь с этим делом поставлено, ладно ребятки сработали, да и клетка для преступников, слава Всевышнему, не в холодном подполе, где человек первым делом себе все отморозит, а уж потом будет доказывать, что невиновен, а в натопленной избе.

— Ну, добре, добре. Допрашивай. Только чтобы потом непременно в воду, — снова заскрипело, но как-то по-другому. Со своего места Волков увидел, как любитель рыбной ловли вытаскивает тяжелое кресло и ставит его аккурат напротив решетки. Место в первом ряду, в замок Поенари несколько раз заезжали бродячие комедианты. Им выделялась целая зала, загоралось множество свечей, и слуги важно выставляли стулья, на которых зрители следили за историями олимпийских богов и богинь, сопровождаемых танцами и песнями.

— Назовись, разбойник, — спокойно начал Федор.

Не без удивления Волков заметил, что тот придвинул себе чернильный прибор. Очень интересно: значит, воевода или кто он тут, грамотен, без писца справляется.

— Я не разбойник, а честный человек. Пиши: Волков Юрий Сигизмундович.

— Колдун! Я же сразу все понял! Оборотень проклятый переродился! — подскочил на месте Емельян Кондратьевич, ткнув в сторону пленника суковатым пальцем, унизанным большим перстнем. — Вот ты скажи, негодяй, почто монаха загрыз? А еще раньше ребенка украл, слышь, Федя, твоего же сродника, между прочим. Что молчишь?

— Какого еще монаха? Какого ребенка? — опешил не ожидающий подобного напора пленник.

— Будто сам не знаешь?! — вскочил плюгавый. — Чернеца растерзал, дите малое загрыз. Сам убил, сам загрыз. Люди все видели. Пока ты тут отдыхал, приходили, на тебя, ирода, смотрели и сразу же опознали. Видели, как ты с покойником гутарил, а потом тайно поехал за ним и убил. Ладно, ты, Федор, поди, снова станешь тягомотную писанину разводить, только чернила переводишь. Пойду я. Как начнется потеха, зови.

Федор вздохнул, проводив торопыгу уставшими глазами.

— Кого убили? Кого загрызли? — Волков постарался повернуться на бок, чтобы видеть своего дознавателя. — Только давай по порядку. А то от вашей ласки у меня до сих пор затылок болит. Так кого зарезали-то?

— Сам будто бы не знаешь кого? — усмехнулся Федор. — Слышал ведь, люди видели, как ты с покойником на потакинском дворе беседовал. К чему теперь отпираться, когда живые свидетели?

— Очень интересно! — Волков напрягся и сел, веревки натянулись, больно давя на запястья, но это можно было пережить, теперь ему было просто необходимо смотреть в глаза вопрошающему.

— Али запамятовал? — Федор сделал удивленные глаза.

— Кабы я с одним с кем сегодня общался. — Он огляделся в поисках окна.

— Ночь уже, — понял его мысли Федор. — Вчера общался, вчера и убил.

— Кого? — снова спросил Волков.

— Я его не знаю. — Федор казался усталым.

— А когда убил?

— Ты убил, сам и вспомни.

— Не-а, я не убивал, но мог бы помочь. У вас тут, как я понял, произошло два убийства. Кого-то растерзали и кого-то загрызли. Какое первое?

— Первое — ребенка загрызли, но Емельян Кондратьевич напрасно на тебя это вешает. Ты в ту пору, скорее всего, еще не родился, а если и родился, то мамкину титьку сосал. Так что мы с тобой поговорим о зарезанном и растерзанном монахе.

— Все легче, — вздохнул Волков, пытаясь восстановить кровообращение в суставах. — В какое время?

— Ага, сейчас в холодную сбегаю, у покойника поинтересуюсь. — Федор поднялся и поправил полешко в печи.

— Да нет же, в какое время люди видели, как я разговаривал с покойным?

— Часа два было. — Федор подошел к столу и записал что-то.

— А в котором часу ваши меня взяли?

Федор молчал, и Волков сам сообразил:

— Смеркаться начинало, стало быть, около семи.

Федор кивнул.

Получается, что убийство произошло приблизительно с двух до семи вечера.

— Где его убили?

— Недалече от того места, где тебя споймали, в леске возле Покровского монастыря. — Теперь в голосе сельского дознавателя звучала заинтересованность.

— От двора боярина Потакина, где кто-то мог видеть, как я прощаюсь с двумя хлопцами, до того места, где вы меня нашли, час езды или около того. Я ребятам велел в Москву скакать, по дороге они должны были заночевать в Михайловке. У тебя карта есть?

— Я сам карта, — усмехнулся Федор.

— Места там людные или не очень, я хотел спросить, возле монастыря женского обычно днем много народу?

— Да какое там много! Считай, никого. Там, где твоего дружка зарезали, летом девки грибы да ягоды собирают. Зимой же рыбаки на каменке ловят, дрова могут привезти или еще за какой-то надобностью. Но обычно ни души.

— В два я их проводил, час до монастыря, вряд ли он бы там на снегу сидел, своей судьбы дожидался. Получается, что парня моего около трех зарезали. Мимо проезжал, лихие люди его заметили и напали. Если все было именно так — убийство произошло в три часа, — рассуждал Волков. — Я же, проводив ребят и взяв с собой восемь человек, отправился в Покровский монастырь. В три, когда убийство произошло, мы еще только прощались с Потакиным. Спроси, там подтвердят. Стало быть, никак убийцей быть не могу. В четыре или около того мы неспешно добрались до Покровского. Там я общался с игуменьей Евпраксией, сей факт она отрицать не станет, другие матушки меня тоже видели, правда, я с ними не разговаривал и, как их звать-величать, не знаю. С племянницей Евпраксии Ириной немного поговорил, но да вы, поди, свидетельство малолетки не примете. Парни мои в монастырской гостинице остались. Может, до сих пор там, может, сорвались меня разыскивать. Хватит вам свидетелей или еще кого вспомнить?

— С лихвой. — Федор почесал затылок и, подойдя к решетке узилища, отодвинул щеколду. Приблизившись к пленнику, развязал узлы на запястьях. — Однако покуда я тебя отпустить не могу, потому как, — он покосился на дверь, — Емельян Кондратьевич решил, что именно ты убивец, и коли я заместо тебя не хочу на корм рыбкам пойти, то придется тебе тут еще малехо поскучать, пока я слова твои проверяю. Это ведь ты, Юрий Сигизмундович, так гладко стелешь, мол, если парни от тебя выехали в два часа, а до монастыря час, стало быть, в три один из них здесь смерть принял, а в жизни-то оно не всегда так складно получается. Почему, скажем, ему было бы по дороге в трактир не заехать или, может, у него здесь сердешная привязанность? Или с другом поругался и вообще решил никуда не ехать…

— Государево дело! — Волков поднял указательный палец. — Должны были все, как велено, исполнить.

— Тогда так. — Федор морщил лоб, ища несостыковки в логике Волкова. — Если матушки подтвердят, что в четыре ты был в монастыре и потом сидел там до половины седьмого, то получается, что ты тут ни при чем. А коли не подтвердят, можно предположить, что ты убил и поехал своей дорогой, пока никто не заметил, вот тогда-то тебя наша стража и споймала.

— Хочешь сказать, что я в три выехал, час пути, убил в четыре, а потом еще три часа сидел в трех шагах от трупа, жопу морозил, дожидаясь, когда же вы наконец меня заберете в теплую камеру? Даже костер не жег, чтобы согреться. — Волков тщательно растер запястья, восстанавливая кровообращение, и только после этого развязал ноги. — Не глупи, воевода, матушки подтвердят, что я по государеву приказу монастырь посещал. Пошли кого-нибудь, как рассветет. Теперь о жертве. Если меня видели с двумя парнями, как я на потакинском дворе с ними прощался, и убитый один из них, стало быть, это либо, — он тяжело вздохнул, — Митка Холопов, либо Васка Безобразов. Хотя нет, Митка местный, даже если ты его не знаешь, кто-нибудь из твоих непременно бы вспомнил. Стало быть, Васка лютую смерть принял.

— Не знаю я и такого монаха, — удивился Федор. — Что он у нас делал?

— Не монах он. — Волков вздохнул. — Опричник.

На последних словах из горла Федора-дознавателя вырвался возглас отчаяния. Убийство человека, находящегося на царевой службе, тем более убийство опричника, арест высокопоставленного чиновника, а он уже сообразил, что Волков не простой холоп. Непроизвольно он схватился за голову.

— Самое плохое для вас, что, — Волков понизил голос до шепота, так что Федор был вынужден потянуться к нему, — самое плохое для вас, что государь здесь. — Последние слова были произнесены одними губами, но Федор расслышал.

Федор ушел, оставив Волкова одного в горнице. Но государев дознаватель и не подумал сбежать: во-первых, он понятия не имел, куда его привез-ли; во-вторых, опасался, как бы ночью на него действительно не напали; и наконец, в-третьих, с большой долей вероятности, Федор караулил за углом, не попытается ли арестованный сделать ноги.

Поэтому Юрий Сигизмундович спокойно подкинул в печку дровишек, после чего развалился в покойном скрипучем кресле, радуясь, что неприятного Емельяна Кондратьевича здесь нет. Вскоре вернулся Федор. С собой он тащил бочонок с вином, кругляш сыра, хлеб и солидный ломоть буженины.

— По какому делу ты в монастырь ездил и почему оттуда ушел один, без охраны? — спросил он, деловито нарезая хлеб и разливая вино по кружкам.

Волков размышлял. По-человечески Федор ему нравился, но можно ли вот так взять и открыть незнакомому человеку цель своего посещения монастыря? С одной стороны, государь не требовал секретности, с другой — он ведь и сам собирался пораспрашивать местных о событиях сорокалетней давности.

— Я ушел из Покровского и думал посетить Спасо-Преображенский, дабы встретиться там с одним человеком.

— С каким? Я тут всех знаю, — оживился Федор.

— Инок Василий, что родом из Покровки.

— Что ты говоришь? Это же мой родной дядька! — изумился Федор. — Только опоздал ты, схоронили мы его по осени. Так что зря бы ты съездил в Спасо-Преображенский.

— Вот те раз, — расстроился Волков.

— А что тебе до него? — не унимался Федор.

— Дела сорокалетней давности, — откусив кусок буженины и запив глотком вина, с трудом выговорил Волков. — 1525 год от Рождества Христова. Ты о том времени вряд ли что можешь помнишь, потому как, — он хитро улыбнулся, подмигнув деревенскому дознавателю, — потому как тебя еще на свете не было, а если и был, то мамкину титьку сосал.

— Как раз помню! — улыбнулся Федор. — В тот год в нашем селе дивные события случились, кого не спроси, любой расскажет. Даже ближники государевы к нам тогда заглядывали, на чудеса дивились.

— А что за чудеса? — Волков боялся спугнуть удачу. — Неужели из самой Москвы царевы ближники специально явились ваши чудеса узреть? Стало быть, действительно было что-то значительное, чтобы эти лентяи соблаговолили поднять жирные задницы да сюда пожаловать.

— Не-е, в Суздале они по делам государевым оказались. Слух прошел, будто бы опальная великая княгиня, уже будучи инокиней, родила государю сына.

Должно быть, Волков так вытаращился на рассказчика, что тот был вынужден остановиться и пояснить:

— Это не о блуде. Блуда не было. Просто Соломония до самого развода оставалась женой своего мужа и, зачав, не сразу сообразила, что в тягости. Так беременной и была пострижена, а когда пузо узрела… Но на самой деле, родила или нет, этого никто точно сказать не может. Может, родила, а может, просто толстая ходила, вот люди и подумали, что беременна. Великий же князь, как узнал о сыне, сразу отправил сюда своих вельмож, чтобы они забрали наследника престола. В общем, пока они с великой княгиней пытались по-доброму договориться, в нашей деревне, — она называется Сельцо, если не знаешь, — стало происходить такое, что, когда эти прослышали, явились, дабы своими очами узреть и после государю об увиденном и услышанном доложить.

— Не томи уж, что за чудеса?

— Началось все с того, что у моего дядьки, к которому ты давеча ехать собирался, волк украл годовалого сына. Дядька мой был вдовцом, жена помре, рожая первенца, а младенец выжил. Через год Василий женился на одной юнице, сироте. Трактир открыл, прибыльное дело. Все хорошо было. Но однажды ехал он с молодой женой и ребенком с ярмарки, лошаденка тащила сани по снегу, и тут из леса выскочил огромный волчище, хвать зубами сына — и в лес.

— Пока самое чудесное, что, окромя невинной крохи, больше никто не пострадал, — поднял брови Волков.

— Слушай дальше. Приехал Василий в деревню, в слезах, в соплях, стал народ собирать на волка с кольями идти, и тут в деревню въезжают вооруженные люди на хороших лошадях. Всадники все удалые да статные, усатые, но половина безбородых. Все в богатых ферязях, шубах да кафтанах, все при оружии, и главный среди них — боярин Юрий Волков! И в руках у него младенец мужеского пола. А в наших краях все знают — Волковы ведут свой род от Всеслава Брячиславича — князя-оборотня. — Он радостно хлопнул себя по коленке. — Смекаешь? У Василия волк дите украл, и тут Волков с младенцем на руках.

— Смекаю, так вот почему этот ваш меня колдуном назвал.

— Вот именно, сорок лет ни одного Волкова в Суздале и окрест не было, и тут сначала волк человека задрал, а затем сам оборотень во плоти! Чуешь, к чему веду?

— Не отвлекайся.

— Дядька ринулся было мальца выручать, но Юрий, запамятовал отчество…

— Васильевич, — помог ему Волков.

— Вот-вот, так его, бедного, кнутом угостил, дядька мой надолго запомнил господскую ласку.

— Этот Волков — мой крестный отец. Это и есть чудеса?

— Да нет же, слушай дальше. — Федор плеснул еще вина, отрезал сыра. — Волков со своими людьми расположились на постой в двух богатых домах, и вот, проходит день али два, и у одного местного жителя, лесника по фамилии Марков, умирает годовалый ребенок. Ну, дело обычное, болел да и помер. Сколотили гробик, обмыли мальчишечку, в новую рубашечку обрядили, поп над ним отходную прочитал, и тут ребенок вдруг завозился во гробе, глазки открыл, задышал. В общем, воскрес.

Жена моего дядьки, что там же была, — в обморок, отец воскресшего со страху между лавок сел, кто-то голосит, кто-то смеется. Мать младенца того умом тронулась, сначала к дитятке своему бросилась, ну его обнимать, целовать. А потом как заорет, мол, хоронила девочку, а Господь ей сына долгожданного подарил. Ну и тоже того, сомлела.

— Как — девочку? — поперхнулся Волков. — Ты же говорил, малец помер.

— Сам я там не был, я еще в брюхе материнском находился, но родители рассказывали, что мамка воскресшего-то помешалась тогда с горя али с радости. В общем, я так понял, что у нее девочек шесть душ родилось, и она все время сына хотела. А Господь ее, точно Иова Многострадального, проверял: сначала ребенка отнял, а потом вернул, да не просто вернул, а мечту заветную исполнил. Вот на это чудо Господне Федор Михайлович Раков да дворянин Потата и приезжали смотреть. Но игумен из Спасо-Преображенского тут же был и сказал, мол, никакой седьмой девочки у Марковых не было. Родился мальчик, умер мальчик, и воскрес тоже мальчик. Марковы в лесу жили, на отшибе, с ними, можно сказать, никто и не знался, потому как пришлые. Игумен сказал, что лично крестил малыша, так что тут ошибки быть не могло.

В общем, все так радовались, что Раков даже Маркова в честь такого чуда деревенькой наградил. Туда они вскоре и отправились с шестью девочками и воскресшим мальцом.

— Воскресшего, небось, Лазарем звали? — Волков сыто рыгнул и вытер руки о хлебный мякиш.

— Кудеяром, — помотал головой Федор.

— Кудеяр Марков?! — опешил Волков. — Не ошибаешься?

— Ну да, Кудеяр. Не сомневайся. Дядька мой в его честь даже свой трактир назвал «Кудеяр».

— А деревенька была где-то под Курском?

— А ты откуда знаешь? — Рука Федора нашарила крест под рубашкой.

— Совпадение. — Волков задумался. Странным образом в этой истории уже дважды всплывали Юрий Волков и Кудеяр Марков. — А не знаешь, как звали ребенка, которого привез с собой мой крестный?

— Так тоже Кудеяром, — поперхнулся Федор. — Но тут говорят двояко. Кто-то рассказывал, что этот Кудеярка был сыном самого Волкова, а кто-то называл его отцом одного боярского сына, что при Волкове состоял, по имени Дружина. Что там дальше с младенцем этим сталось, не ведаю, только слышал, что направлялись они то ли в Венгрию, то ли в Румынскую землю. Вот тебе наши чудеса сорокалетней давности и история с загрызенным младенцем. Ну что? Отважишься данное дело распутать да истолковать? Али кишка тонка?

— Могу и распутать, и растолковать. — Волков нахмурился. — Только, чур, не обижаться. — Какое-то время он молчал, собираясь с мыслями. — Во-первых, не в обиду тебе будет сказано, но никакой волк не крал младенца у твоего дядьки. Это удобно на зверя свалить. Никаких тебе следов. А жена молодая, которой чужой ребенок даром не нужен, все что велишь подтвердит. Нету тела, как докажешь, что убит? Но я так полагаю, что он его не убивал, а с выгодой для себя продал. И скорее всего, он сначала продал сына, а потом на полученные деньги трактир приобрел.

Федор попытался было что-то сказать, но Волков его остановил:

— У моего крестного Юрия Васильевича Волкова детей было восемь душ, но никто не выжил, а вот у Дружины Даниловича один сын Кудеяр — мой ровесник. В детстве мы с ним дружили. И могу сказать, что Дружина с ребенка пылинки сдувал, потому как других детей у них с женой не было.

— Может, ты и прав, отец как-то смутно говорил об этом трактире, я еще тогда думал: отчего бы ему трактир в честь воскрешенного мальчика называть, если этот мальчик ему не родня. А теперь понимаю: он, паршивец такой, Кудеяра продал и трактир в его честь назвал. Только разве ж ребенок столько стоит?

— Стоит, если в семье детей много лет нет, а тут, что называется, Бог послал. Родному отцу этот ребенок не нужен был, мачехе тем паче. Заплатил Дружина ему как следует, чтобы не болтал. Когда же он, богатую казну к рукам прибрав, рот свой поганый посмел раззявить, получил кнутом. Оно справедливо.

— Ты прав. — Федор налил еще вина и залпом выпил. — Ты прав, и Бог его за продажу чада наказал. Детей у них с новой женой больше не было, а трактир, — он вздохнул, — сгорел трактир, а дядька на старости лет в монастырь подался. Так там и жил, грех свой замаливал.

— Далее — воскрешение. Ты тут как хочешь, но в этом деле я скорее матери поверю, дочку она потеряла и кричала об этом. Марковы жили наособицу, от людей в сторонке, никто толком не знал, сколько у них там детей. Когда девочка померла, отец согласился на подмену, и боярин Раков, которому ребенка нужно было куда-то пристроить, его в этом деле наставлял. Он же пообещал, коли все ладно выйдет, подарить деревню в своих владениях под Курском. И не обманул.

— А что же мать?

— Мать о подмене не знала. Когда младенец во гробе зашевелился, бросилась обнимать того и целовать. А потом, когда начала голосить, мол, у нее девочка была, все сразу же решили, будто она тронулась рассудком. Все более чем правдоподобно, учитывая обстоятельства.

— А почему тогда позже приняла? — засомневался Федор.

— Так живой младенец в сто раз лучше мертвого. Коли от женщины дитятко отняли, а потом другого дали к груди прижать, разве ж она его от себя отпустит? А потом они от глаз, от молвы в деревню подаренную уехали. Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец.

— Складно, складно у тебя выходит, — восхитился Федор. — Но если сын моего дяди уехал с Дружиной Даниловичем, то кого же подложили вместо мертвой девочки Марковым? Неужто?.. — Он прикрыл рот ладонью.

— Об этом мы знать не можем, и, коли жизнь дорога, советую, не болтать, — наставительно изрек Волков. — Думаю, все было не совсем так, как ты запомнил или как рассказывали тебе родственники. — Он замолчал, обдумывая, стоит ли делиться своими мыслями с малознакомым человеком, и решил, что стоит. — Думаю, когда разнесся слух, будто Соломония родила в монастыре сына, прошло сколько-то времени и к ней прислали проверяльщиков. Но никакого сына она им не показала. Тогда прошло еще сколько-то времени, может несколько месяцев, царь выжидал, когда бывшая супруга перестанет хорониться и ее можно будет застать врасплох. И вот неожиданно в монастырь является новое посольство. И на этот раз они должны были отыскать младенца во что бы то ни стало. Но Соломония сообщает, что сын умер и похоронен.

Ты говоришь, светлые бояре да дворяне явились от доброго царя, дабы найти царевича, объявить наследником престола и подарить царство? История поклонения волхвов. Но на самом деле все было не так келейно. — Волков поднялся и, огладив ладонями густые волосы, прошелся по горнице. — Соломонию постригли в монахини, даже не проверив, беременна она или нет. Ее обвинили в неспособности зачать, в то время как она была беременна, беременна наследником престола.

Царь — нет, в ту пору государя называли великий князь — не хотел этого ребенка или его ближники оказались подлыми предателями, так или иначе, но они решили сгубить младенца и, подобно слугам Ирода, рыскали по деревням в поисках детей до года, которых жестоко убивали. Возможно, они добрались и до стоящего наособицу дома Марковых и, не разобравшись, умертвили девочку. Малышей несложно спутать. Но, на счастье, в вашей деревне в то время было не много детей до года, и если случились еще смерти, на них не обратили внимания. Дети часто умирают.

— Почему же Раков позволил Марковым увезти подменного ребенка?

— Может, именно потому, что он был подменным, — кивнул Волков.

— И Дружина увез своего Кудеяра: трудно ли, когда рядом воевода Волков и его вооруженная до зубов свита. Попробуй сунься.

Какое-то время они молчали, слушая, как потрескивают в печи сухие полеплен.

— А ведь ты прав, — Волков просиял, — представь себе. Одновременно из этой деревни уезжают две семьи с младенцами, и в то же время пропадает царевич и наследник престола. Кто скажет, какой из Кудеяров настоящий царевич и есть ли среди них царевич вообще? Кудеяр что — любимое тут имя?

— Да как сказать. В лесах озорует атаман Кудеяр. Я тоже встречал одного Кудеяра-разбойника — мальчишку, наверное, одних со мной лет, давно уже. Вот думаю, не тот ли это Кудеяр. Разбойник ведь мог со временем стать атаманом? Или атаманом может быть только сын атамана?

— Мальчишка Кудеяр? — И тут Волков вспомнил то, что давным-давно велел себе забыть, точно дурной сон. Поссорившись с отцом и уйдя к разбойникам, он взял себе разбойничье имя Кудеяр, обязавшись быть верным лесному братству и никогда не венчаться в церкви. Он и подумать не мог опозорить имя, данное ему родителями, а Кудеяром назвался в честь друга детства Кудеяра Тищенкова. Тогда же он поссорился с атаманом и, сидя в холодном порубе в лесу, познакомился с молодым царем Иваном Васильевичем. Он выручил его из беды и после пошел служить, назвавшись данным ему при крещении именем Габор.

Кудеяр-разбойник — да, когда-то мир знал его под этим именем.

Волк украл младенца, после ребенка видели на руках у Волкова. По словам Федора, Волков и Дружина Тищенков отправились с младенцем в Румынию или Венгрию. Волков задумался. В Трансильванию они отправились к его отцу, князю Жигмонду. Но сам он в это время находился в замке своего отца. Не сходится. Хотя хорошо бы смотрелось, если бы одновременно от Покровского монастыря тронулись в путь не две, а три семьи с подложными младенцами, еще лучше — четыре, и на все четыре стороны. Стоп. А откуда он знает, где был в возрасте до года?

Отец говорил, они находятся в родстве с Волковыми, стало быть, Юрий Васильевич мог приехать к нему и даже… Нет, залетела ворона в царские хоромы. Нет, он определенно не может быть тем потерянным наследником. Даже думать о таком опасно.

Хорошо бы посмотреть на этих Тищенкова и Маркова. Сын обычно похож на кого-то из родителей, Кудеяр Тищенков был темен волосом, в то время как оба его родителя светловолосы. Но, с другой стороны, государь Иван Васильевич тоже имеет рыжий, нет, скорее медовый цвет волос. Надо будет выяснить цвет волос его батюшки и Соломонии. Хорошо бы посмотреть на Маркова и сравнить черты лица с государем или хотя бы со здешним Федором.

Нет, если хочешь правильно оценивать ситуацию, придется рассматривать ее со всех возможных сторон.

Волков вспомнил отца — жирный, рыжеватый, с отекшим от постоянного пьянства лицом. Нет, он всегда знал, что ни капли не похож на него. Всегда думал, что пошел в мамину родню. Но своей матери-то он и не знал.

Он еще раз взвесил все за и против. Соломонию постригают насильно и отправляют в монастырь, постригают, даже не проверив, не тяжела ли великая княгиня, потому что делается это в спешке. Уже находясь в Покровском, она понимает, что беременна, и пишет супругу. Письма тут же относятся игуменье, которая, будучи родной тетей новой жены государя, уничтожает послания. Меж тем время идет, Соломония разрешается от бремени и снова пишет мужу. Письма идут долго, она занята своим долгожданным материнством. Но ответа нет.

Как государь узнал о рождении наследника? Через двух баб; получается, что Соломония догадалась, что великий князь не получает ее писем, и написала им. Прошло еще сколько-то времени, пока письма с оказией шли к верным людям, пока те искали путей к государю. С нашими порядками ребенок мог уже и на ножки встать, и игрушечную сабельку в ручки взять, пока вся эта интрига не зашевелилась, словно встревоженное змеиное логово.

И вот наконец великий князь получает сообщение, что в Покровском у него растет здоровый наследник. Он посылает посольство разведать, так ли это, но Соломония отказывается выдать младенца. Почему? Судя по всему, Ракова она не боялась, но, должно быть, рядом с ним неотлучно находились люди Глинских. Поэтому она отказывается предъявить младенца и прогоняет послов. Проходит еще сколько-то времени, и второе посольство является, уже не с хлебом и солью, а, неожиданно нагрянув, начинает обыскивать монастырь. Тогда же Соломония сообщает, что ребенок умер.

Вопрос: куда делся царевич? Да легче легкого: Соломония отправила его в ближайшую деревню, где младенца спрятали. Обыск монастыря ничего не дал, и послы из добрых волхвов обращаются слугами Ирода-антихриста, которые ходят по дворам и аккуратно травят малышей до года. Всех без исключения. Почему «аккуратно»? А чтобы лишнего шуму не производить. Долго ли отравить лежащего в колыбели младенца, мазни ядом по сахарным устам — и будет с него. Какая семья не потеряла ни одного младенца, редкий случай, родители погорюют день, другой, да и новых примутся заделывать.

Один Федор Раков знает, где находится царевич, и делает так, чтобы его увезли. Для этого дела у него есть посвященный в заговор Волков с его другом Дружиной Тищенковым, есть Марков. В назначенный день двое или трое из избранных увозят в разные стороны по младенцу мужеского пола, предположительно всех зовут Кудеяры.

Почему же посольство позволило уехать этим троим? Трудно сказать. Может, просто опомнились, шутка ли сказать, покушение на наследника… а что если в Москве с них за это спросят? Полетят головушки. Нет уж, лучше по-другому, по-умному. Наследник останется жить, только будет расти далеко от столицы, бед не зная, чтобы, если понадобится, если нужда припрет, знали бы, откель достать. Наследника нужно положить не в гроб, откуда дороги нету, а в надежный схорон. Елена Глинская родила Ивана-царевича лишь через пять лет после свадьбы. А что если бы не родила совсем? Опять ссориться с церковью из-за развода и нового брака? А тут живет себе не тужит готовый наследник. Законный, правильный.

Марков и Дружина были воинами, оба воспитали своих Кудеяров, как это водится на Руси — воинами и защитниками, оба в православной вере. А вот он сам — Волков от них отличается. С одной стороны, образование получил не хуже, чем любой другой княжеский сын, но вера у него изначально была католическая. Зачем наследник-католик на русском престоле? А с другой стороны, если он, присягнув в верности царю, перешел в православие для того, чтобы царствовать, уж всяко перекрестился бы.

Да, если вдруг окажется, что он сам и есть искомый царевич, получается, что тогда в темнице разбойничьей он спас не только царя, но и сводного братца. Старший брат спасает младшего.

Нет, старший брат — он и есть законный наследник. Если Иван прознает, что Волков — старший сын его отца… нет уж. Конечно, мечтать о царстве, представлять себя на престоле — дело приятное. Но вдруг оказаться угрозой правления царя Ивана — благодарю покорно. Это полоцкий князь Всеслав Чародей, от которого все Волковы произошли, был воспитан, чтобы править, но он другое дело. Ему бы деревеньку-другую для кормления и чтобы кругом глухие леса. И чтобы ни от русского царя, ни от польского пана, ни от татарского хана никаких притеснений не было. Забрать бы с собой друзей, кто решится все бросить на вечные времена, Алену бы забрать и Замятию с семьей. Погубят они его тут, не дадут спокойно жить.

Нет, не хочет он быть тем самым пропавшим царевичем. Если уже на то пошло, то куда приятнее получить в сродники здешнего Федора. Впрочем, не об этом сейчас надо думать. Убит побратим Васка Безобразов, и Митка Холопов, ушедший с ним, возможно, валяется где-нибудь под елкой в лесу, потому как с чего бы им вдруг расстаться и ехать разными дорогами? Случайно ли ребята нарвались на разбойничью засаду или их специально ждали? Если ждали, стало быть, нужно выяснить, кто знал о том, что Волков отправляет ребят в Москву. Весь десяток знает, Замятию он теперь тоже считал одним из десяти. Если оба погибли, под подозрением оставшиеся восемь. Если второго тела не найдут — девять. Конечно, во дворе боярина Потакина люди видели, как он провожал ребят, но только Волков помнил, что ничего такого им тогда не говорил. Стало быть, их либо подслушали, когда они сидели в отведенной им горнице, либо…

О том, что кто-то из побратимов мог оказаться предателем, не хотелось даже думать, но Волков уже не мог остановиться, потому мысль его юркой ящеркой скользнула на слова Малюты, когда тот хвастался перед царем о том, что знает о каждом шаге Волкова. И эта мысль была не менее болезненной, нежели искать предателя среди десятка. «Изюм черный вкусный ел». Кстати, черного редкого изюма было не так уж и много. Волков вспомнил, как купил холщовый мешочек с лакомством в Туле и затем привез его Алене. Изюм был дорогим, но чего не сделаешь ради любимой женщины. Они и съели его сразу весь, валяясь в постели и угощая друг дружку. Прислуга ничего не знала о гостинце, а жаль, ну что ему стоило бросить мешочек сенной девке и попросить насыпать изюма на серебряное блюдо? Тогда бы он мог сейчас подозревать ничего не значащую для него дуреху. Теперь же подозрение падало на Алену.

Поразмыслив, Волков оценил другие замечания Малюты и понял, что если в доме и был соглядатай, то это именно она. Странно появившаяся в его доме девушка без рода без племени, которую он спас от насильников и которая первые несколько дней не отходила от него ни на шаг, так, собственно, и в опочивальню попала. Вспоминая первые дни жизни Алены в своем доме, Волков диву давался, как же он проглядел Малютину засланку. Расчувствовался, что краса-девица нежная да ласковая, что спас ее, рискуя жизнью. Какому мужику не приятно спасти красавицу, тем более если она еще и как раз такая, как нравится, маленькая и озорная, словно игривый котенок, с длинными темно-рыжими волосами и голубыми глазами. Надо было меньше в чудеса верить, а больше думалкой думать. И понять, что не бывает такого, чтобы красивая девица без отца, матери, без брата или дядьки на свете белом жила. Поначалу он еще пытался вытянуть из Алены хоть какие-то сведения относительно ее прежней жизни, но впустую. Так и осталась у него дома девица Алена, отца, матери не помнящая. А куда ее было девать?

О том, что Волков заглядывается на рыжих девиц, при дворе Ивана давно уже хихикали. Собственно, он из этого и не делал секрета, мало ли что человеку нравится.

Вот этой его страстишкой и воспользовался упырь Ма-люта. Подложная девка Алена, а впрочем, откуда ему знать, как подлюку крестили на самом деле, поселившись в его доме и войдя в полное доверие, регулярно сообщала своему настоящему хозяину о каждом шаге доверчивого Волкова.

— Ты бы сильно помог, если бы сказал своим о моей непричастности к убийству и дал человека сопроводить до монастыря, — раздевшись в сенях, размышлял вслух царский дознаватель. — Сам же скачи на двор боярина Потакина, я напишу письмо государю, а ты передашь. Если кто-то покусился на жизнь опричника, как бы здесь не было засады. Государя необходимо предупредить. Сделаешь?

— Я не поеду. — Федор как раз снял шапку, а теперь застыл с ней в руках, опустив голову. — Не по чину мне к государю-то ехать.

— Так я же тебе грамоту дам, чудак ты, право, — не поверил услышанному Волков.

— Нельзя мне, — продолжал упрямиться Федор. — Пусть Лыжин Емельян Кондратьевич отправляется, он человек уважаемый, голова здешний, а я что?

— Я тебе доверяю, а рыболову этому нет. Что за капризы, Федор, ну право, словно красная девица устыдился. Ладно, хватит ломаться, если что, я как царев ближник могу и приказать. Поедешь как миленький.

— Хоть убей. — Федор вдруг рухнул на колени. — На медведя с голыми руками пойду. Но не заставляй, Христом Богом прошу!

— Да что он тебе сделал? — опешил от такой реакции Волков. — Вставай, стыдно-то как. Я, чай, не святая икона, чтобы передо мной на коленки брякаться. Вставай. — Он сам подошел к Федору и, подняв его, усадил в кресло. — Вот вина, что ли, выпей, успокойся и объясни по-человечески, почему ты не можешь к царю ехать, дурында? Ты не в розыске, часом? Или что-то против него сделал и он тебя может помнить?

Федор сопел, уставившись в кружку, плечи напряглись, бугрились, лицо сделалось красным. Не ровен час сердце выскочит из груди.

— Меня, если по существу, и на этой должности не должно было оказаться, — медленно, словно слова давались ему с трудом, каким-то замогильным тоном начал Федор. Волков сел напротив, удивляясь перемене, произошедшей в новом знакомом.

— Почему не должно быть? — Он налил и себе, ни на секунду не упуская из внимания Федора, уж слишком странным тот был сейчас, того и гляди, кинется да и придушит. Мало ли что человеку блажится, если он ни с того ни с сего отказывается гонцом к царю скакать.

— Ой, Юрий Сигизмундович, чтобы все рассказать, нам ведь ни остатка ночи, ни вина на этом столе не хватит. — Он невесело ухмыльнулся. — Вот тебе не понравился Емельян Кондратьевич; матушка рассказывала, отец его тоже после одного случая на дух не переносил, а вот он меня от смерти лютой спас и, можно сказать, в люди вывел. Чудо что за человек, церквям жертвует, нищих на паперти милостыней не обходит, в собственном доме трех сирот пригрел. Кольке, старшему из приемышей, скоро тридцать лет, Тольке пятнадцать, и Тоньке всего шесть. Старший уже женился, детей имеет. Емельян Кондратьевич всех троих, точно родных, воспитывал. Вот Колька, к примеру, у него в доме ключником служит. Всем заведует, всю работу справляет, где в чем недочет, все умеет. И Толька ему помогает. Хозяйство большое, Емельян Кондратьевич сам везде поспеть не может. Да и сдал сильно после Степкиной смерти. Степка — сын его родный, друган мой с детства еще.

— Ну надо же, а мне этот рыбачек, знаешь ли, совсем не понравился, — пожал плечами Волков. — Не терплю, знаешь ли, когда меня рыбкам пытаются скормить. Ладно, ты по делу говори, не отвлекайся.

— Все началось из-за моего батюшки. Собственно, он как раз ничего особенно плохого не сделал, просто простудился как-то по-глупому в середине лета, воды, видать, студеной из колодца испил, да и помер, оставив матушку с нами двоими. С сестрой, значит, моей старшой Русланой да со мной, неразумным. Ну, жили, значит, бедовали. Дядька — тот, что трактирщик, я рассказывал, нам по-родственному помогал.

Но однажды, мне тогда десять годков стукнуло, и был в ту пору у меня друг закадычный, ну, куда я, туда и он, куда он, туда и я. Сын Емельяна Кондратьевича, Степка. Сам Емельян Кондратьевич сукном, лыком да разной другой разностью торговал. И вот однажды играли мы со Степкой у Лыжина на складе. Я увеличительное стекло, которое после отца осталось, на беду себе припер, сами не заметили, как начался пожар.

— Должно быть, вы оставили стекло без присмотра, а день был солнечный, вот и загорелось, — догадался Волков.

— Именно так, — кивнул Федор. — Поигрались, а потом кто-то позвал с улицы, мы и убежали, а стекло осталось. Ну и… в общем, сгорел огромный склад, сгорел дядькин трактир, пламя на него перекинулось. Хорошо, хоть никто в огне том не погиб. Меня за такую провинность в подпол посадили, под арест, значит. Что закон в таком случае говорит, сам знаешь, «поджог или зажигательство карается лишением живота». Емельян Кондратьевич потребовал выплатить ему за утраченный товар и за сарай его. В этом случае он дело до суда доводить не станет и меня отпустят с миром. Но матушка даже если бы продала все, что у нее и на ней было, а все равно не смогла бы оплатить ущерб.

Тогда, делать нечего, пошли они с Русланой к Емельяну Кондратьевичу на поклон. После того как мой отец выгнал Емельяна из нашего дома, мать с ним никогда не разговаривала и даже старалась нас с сестрой от детей Лыжиных отвадить, но я ее не слушал.

Пошли матушка с сестрицей сначала в церковь, где помолились пред образами, чтобы Матушка Богородица защитила и укрепила их, а затем прямым ходом на двор нашего врага. И что бы ты думал, сделал Емельян Кондратьевич за то, что отец его, как проворовавшегося конюха, из дома выгнал, за то, что всем домочадцам запретил с его семьей общаться? Он меня, неразумного, убытки ему принесшего, чуть его родного сына не загубившего, по-христиански простил. За склад и утраченный товар ничего не взял, еще и дядьке моему дал денег в долг, чтобы тот новый трактир отстроил и впредь мог нам помогать.

Матушка потом рассказывала, как в ногах у него валялась, как умоляла, сетовала на меня, неразумного, Емельян Кондратьевич ведь тогда понятия не имел, каков я вырос. Так как семьи были в ссоре, мы со Степкой тайно от всех общались. Матушка меня перед Лыжиным чуть ли не дурачком тогда выставила, врала, будто вообще собиралась меня в монастырь пристроить, чтобы я там за всех Богу молился. — Федор ухмыльнулся. — Хитра моя родительница, что тут еще скажешь, все сделала, чтобы Емельян Кондратьевич не подумал, что я вырасту и отомщу ему.

— Понятно. — Видя улыбку на лице Федора, Волков и сам расслабился. — Дурачка обижать никак нельзя, потому как Божьим промыслом он таким народился. С другой стороны, что с дурня взять? Стало быть, рыболов твой вопреки обиде проявил неслыханную щедрость и тебя за просто так простил? Надо же, а я-то, грешным делом, уже давно думаю, что чудес на своем веку уже не увижу, даже воскресший ваш на самом деле подложным оказался, а тут вдруг чудо щедрости. С чего бы это?

— Не веришь, а напрасно, — неодобрительно помотал головой Федор. — Он и меня позже к делу приставил, сначала велел дьячку знакомому грамоте меня как-нибудь обучить, сказал, пусть хоть подпись свою научится выводить скудоумный, а большего и не нужно. Но тот меня учил со всем старанием, я же завсегда все на лету схватывал. Затем Лыжин меня на службу взял. Вот на это самое место и посадил. А ты говоришь… обидно даже слышать.

— Что ты сарай пожег и что Емельян Кондратьевич тебя за это дело простил, я уже понял. А вот почему ты к царю ехать не желаешь, в толк взять не могу. Так что ты мне зубы-то не заговаривай! Я калач тертый, не такие еще откровения слышал.

— Так я это… — Федор виновато посмотрел на Волкова. — Сестра-то моя старшая, Руслана, через нее все напасти, через нее отец и с Емельяном Кондратьевичем поссорился.

Так вот, Руслана в числе прочих красавиц со всей святой Руси была представлена царю Василию Ивановичу после развода с великой княгиней Соломонией. Окольничий ее вместе с другими отобранными по деревням да городам девицами с большим почетом в Москву на смотрины доставил. Да только Василий Иванович выбрал не ее, а Елену Глинскую. Поговаривали, будто государь на самом деле давно уже невесту себе присмотрел и остальные девицы все равно ничего бы не получили, но многие так в столице и остались, потому как все были красивые и ладные, вот их и просватали. Руслана же вернулась домой с богатыми подарками.

— Сколько ей было? — перебил Волков.

— Тринадцать. У нее уже и жених имелся — ладный парень, местный кузнец, но, когда окольничий со своими людьми по домам ездили, девок для смотрин отбирали, тут уже не до кузнецов было, сам понимаешь. Потом, когда Руслана вернулась, снова о свадьбе заговорили, но отец, должно быть, ждал, вдруг она кому-то из вельмож приглянулась и он сватов пришлет. Возможно, знал что-то такое, но нам ни полсловечка. Вот и Емельян Кондратьевич сватался, он ведь вместе с окольничим царским сватом в дом входил, Руслану смотрел, потому и знал, как она хороша. Но отец ни в какую. Выгнал, точно пса шелудивого, даже думать о дочке запретил. С тех пор они и не общались.

— Что же, Руслана вышла замуж за кузнеца?

— Не вышла, — понурился Федор. — Сначала отец ждал, когда женихи из Москвы пожалуют, потом кузнец уехал во Владимир у заморского мастера-оружейника учиться. Договорились, что он вернется и обвенчается с Русланой. Но… — Федор опустил глаза. — Но, когда он наконец сватов заслал, сестра сама отказалась замуж за него выйти. Собралась и в монастырь Покровский ушла. Ни с того ни с сего. Как и приняли молодую и нерожавшую, до сих пор в толк не возьму.

— Вот так прямо, ждала-ждала, а потом как в омут? — удивился Волков.

— Угу. Там она заболела и меньше чем через год померла, а женщины, что в Покровском за ней умирающей ухаживали, сказывали, мол, не вышла она замуж за любимого, потому как невинность утратила. И идти под венец нецелой не посмела. А вот кто погубителем был, как теперь узнаешь? — Федор взлохматил свои темные кудри и посмотрел на Волкова глазами побитой собаки. — Мы думали, может, тогда еще, когда на смотрины возили, может, — он перешел на шепот, — царь али там кто… отказать не посмела, а может, силой принудили. Она же ничего не сказала, не открыла… так и унесла в могилу свою тайну.

Вот только в прошлом году был я в Суздале по службе, зашел в кабак, поел, попил, а рядом со мной чернец один старенький, глаза залил, пьяней не бывает. Увидел меня — признал: оказалось, сам он из Свято-Никольского монастыря. Я думал, он пьяный побоится один домой ехать, предложил проводить, как раз нужно было в Санино по делам заехать. Я, конечно, понимаю, что священник, который тайну исповеди нарушит, навек проклят, но по пьяному делу чего не бывает. Так вот, как он узнал, что я Федор Черный, Ивана Черного сын, так и рассказал, что сестра-то моя исповедовалась и что, по его такому разумению, невинна она яко голубица, потому как родителей своих завсегда почитала и все, что сотворила, было не от блуда, а по слову их. Сказал, что была Руслана добродетельна и послушна и через это муки приняла и жизнь свою загубила и во гроб сошла. А потом поднял так перст к потолку и как воскликнет: «Агнец божий! Младенец невинный у Отца своего!» И хлоп бородой в тарелку. Это он про Господа нашего говорил.

Погрузил я его тогда в сани, укутал, как младенца, а когда он проснулся, никакой Русланы Черной не помнил, только лупил на меня свои голубые глазенки и бороденкой жиденькой тряс. Чего, мол, спьяну не сбрехнешь.

Вот и думай, что все это значит: пьяный бред или действительно правда о моей Руслане? — Федор вздохнул и, плеснув себе в кружку, выпил, утерев губы рукавом.

— Что все это значит? — Волков тоже отхлебнул из своей чашки. — А ты точно хочешь это знать?

— Хочу. — Федор уставился на дознавателя сверкающими глазами. — Ведь я что думаю: если погубитель не в Москве, если он здесь ходит, сучий потрох, на меня зырит, посмеивается. А я с ним здоровкаюсь, может, пью с ним, с поганью, вместо того чтобы кишки выпустить.

Как подумаю, такая злость берет! Поубивал бы всех, а потом и сам в петлю.

— Получается, что ты боишься встречаться с царем, потому как считаешь, что Иван может знать о проказах своего отца?

— Ну вроде того. — Федор развел руками. — Но ты сам подумай, когда смотрины проводили, повитухи приглашались, и Руслана была целая.

— Но ведь по возвращении никто не проверял? С чего же ты решил, что это там произошло?

— Так ведь сестра моя свое место знала: кроме тех смотрин, со двора ни шагу. — Федор пригладил волосы и зажег новую свечу от уже догоравшей. — Кто с ней где сойтись мог? Так, чтобы без родителей, без подруг, чтобы одна была, беззащитная?

— А кузнец?

— Что кузнец? Кузнеца батюшка сам в дом привел, чтобы жених и невеста познакомились, поговорили. Им ведь вместе жить, отец хотел, чтобы они понравились друг другу. Но во время этих встреч рядом с ними завсегда мать или еще кто-то из своих находился. Нет… невозможно…

— Получается, великий князь Василий Иванович развелся с Соломонией Сабуровой в 1525 году от Рождества Христова. И на следующий год женился на Елене Глинской. Стало быть, в 1525 году произошли смотрины.

— Вроде так.

— Сестре твоей в ту пору было тринадцать годков. Так-так. — Волков почесал бороду. — Ты родился?

— Как раз в 1526-м, когда сестра со смотрин воз-вернулась. Я этого помнить, понятное дело, не могу, но дома рассказывали.

— Стало быть, когда тебе было 10 лет и ты учудил пожар на складе, ей уже 23 исполнилось.

— Получается, что так. А почему ты спрашиваешь?

— Погоди, Федор. — Волков размышлял. — А когда Емельян Кондратьевич сватался к Руслане?

— Сразу же, как она вернулась, тогда же отец его выгнал из дома.

— А почему он не одобрил этого брака? Лыжин, по твоим словам, человек богатый и уважаемый, вот и в сватах царских был, кого попало не пошлют невинных дев для государя выбирать.

— Вот чего не знаю, того не знаю. — Федор сокрушенно вздохнул. — Полагаю, тогда у него жена только-только померла, вот он и хотел с отцом договориться, чтобы, как пройдет срок траура, сразу же и жениться на Руслане. Может, такая поспешность отцу не понравилась, у супруги еще ноги не остыли, а он уже сватается к другой. К тому же Руслана и его дочка София были подругами. Наверное, подумал, как теперь София будет Руслану, которая на два года ее младше, матушкой называть. Стыд и срам. Да и Степка маленький. Зачем выдавать девицу за вдовца с двумя детьми, хомут на шею вешать.

— А когда кузнец из Владимира явился за Русланой?

Федор задумался.

— После пожара или перед? — помог ему Волков.

— Вестимо, после. Нешто он бы не помог, узнай, какая беда приключилась? — Данила-кузнец ведь тоже не бедный, полагаю, казна у него дома припрятана в надежном схороне. Он ведь надеялся с Русланой своим домом жить, детишками обзаводиться. Но, когда такое дело, когда семью невесты могут за долги из родного дома погнать, тут уж он бы не поскупился. Он явился уже после того, как Емельян Кондратьевич согласился долг простить и меня из подпола выпустили.

— Если ты родился в 1526-м, то 10 лет тебе было в 1536, тогда же ты совершил неумышленный поджог, мама и сестра отправились на поклон к Емельяну Кондратьевичу. Он простил тебя и отпустил с миром, и вскоре после этого явился кузнец, но Руслана отказалась выходить за него замуж и ушла в монастырь, где и померла. Я правильно все понял?

— Правильно. Только не разберу, к чему клонишь?

— Последний вопрос: а кузнец на ком в конце концов женился?

— Так на Софии Лыжиной, дочери Емельяна Кондратьевича.

— Понятно. — Теперь замолчал Волков. И молчал он так долго, что Федор не выдержал и заговорил первым:

— Вот ты, царев ближник, главный дознаватель, о тебе легенды ходят. Нешто сможешь и эту загадку разгадать? Нешто тебе по силам разобраться с тем, что было тридцать лет назад и следов не осталось?

— Я-то могу, да, боюсь, разгадка тебе не понравится. — Волков придвинулся ближе к Федору.

— Уважь, сколько лет уже мучаюсь, — взмолился Федор.

— Что же, сразу тебе скажу, что никто ни в царских палатах, ни по дороге в Москву, ни на обратном пути сестрицу твою не бесчестил. Пока ехали на смотрины, не могли, потому как брали девицу целую, и если бы посмели доставить к царю… — Он кашлянул. — Ты законы знаешь, такое преступление было бы расценено как измена государю и влекло за собой лишение живота для насильника и в самом лучшем случае монастырь для девицы. В общем, за насилие над девицей, предназначенной в жены великому князю, все, кто в этом повинен либо кто знал, но не донес, смерть приняли бы лютую. Царь ее тоже не принуждал, он Елену себе еще до развода выбрал, остальные девушки были нужны для отвода глаз, чтобы не говорили потом, де, он с женой развенчался, чтобы на Глинской жениться. Никого из девиц он не трогал, потому как был увлечен только своей избранницей, ради нее и на грех пошел. На обратном пути тоже никакого бесчестья приключиться не могло, как ты сам сказал, на девицу мог кто-нибудь из вельмож глаз положить, а такие люди не прощают обиды. Так что, можешь мне поверить, Руслана вернулась целая. Потому как, если бы что произошло, она бы сразу в монастырь ушла, а не ждала своего кузнеца.

Федор кивнул.

— Ушла же она в 1536 году, вскоре после того, как тебя из подпола выпустили и Емельян Кондратьевич долг простил. Говоришь, сестра твоя из дому никогда одна не отлучалась? В это я верю. Но в дом к Лыжину она отправилась вместе с родной матерью, твоя мать помнила, что Емельян Кондратьевич сватался к Руслане, так как влюбился в нее еще во время смотрин.

— Он мог ее видеть вместе с дочерью, они же с Софией были подругами. — Федор казался растерянным.

— Когда подружки в куклы друг у друга ходят играть, отцы семейств, как правило, на них мало внимания обращают, на то матери имеются. На смотринах же Руслану родители приодели — красивый сарафан, дорогой кокошник, ну и всякое такое, что из простой девицы может королевишну сделать. Он смотрел на нее, осознавая, какая выросла красавица, и предвкушая, что с годами Руслана станет еще краше.

Очень вовремя у Лыжина жена померла. Если бы мне теперь свежее дело принесли, в котором были бы описаны подобные чудеса, я точно проверил бы, что стало причиной ее безвременной кончины. После смерти отца и единственного кормильца ваша семья едва сводила концы с концами, сам говоришь, если бы не дядя. Конечно, ждали кузнеца, но он все не ехал. Когда отец помер, тебе сколько было?

— Восемь.

— Понятно, значит, после смерти отца прошло два года, когда ты нечаянно пожег соседа и был посажен в подпол. Дошло бы дело до суда — смертная казнь. А мать и сестра должны были пойти по миру. Вот твоя мать и рассудила: ты — единственный мужчина в семье, не будет тебя — ничего уже не будет. Им весь век придется жить у чужих людей. Жених же Русланы давно уже не объявлялся, может, нашел себе другую, может… Одним словом, надежды нет. А Емельян Кондратьевич рядом. Вот она и… — Он запнулся, виновато глядя в глаза Федору. — Чернец же ясно сказал, девичья добродетель — послушание, не посмела пойти против воли родителей, в данном случае родительницы.

Девицу никуда не отпускали из дому одну, но мать сама привела ее и увела от Емельяна Кондратьевича. Он же расплатился с ней по-честному, не стал подавать на тебя в суд, списал долг, помог разоренному дяде восстановить трактир, тебя вот в люди вывел.

Скажешь, не похоже это на правду?

Федор молчал, размышляя, Волков подошел к крохотному окошечку, начинало светать.

— А почему тогда не подумал, что вырасту, докопаюсь до правды, да и отомщу за сестру?

— Так мать твоя явно дала ему понять, что ты что-то вроде блаженного. Много ты видел блаженных, которые мстят за своих сестер?

— А почему тогда он меня, дурака, учил, почему на службу взял?

— А вот это особая тема. — Волков усмехнулся. — Он перестал с вашей семьей общаться, когда тебе и года не было. Поэтому не знал, умный ты или дурак. Со Степаном вы встречались тайно, сын ему ничего о тебе не рассказывал. Твои мать и сестра в один голос заявили, что ты глуп от рождения. Тем не менее он решил взять тебя в обучение и даже дал должность. Учитель твой чему должен был тебя обучить? Расписываться на документах. Это ему и было нужно. Дурак, который по его слову будет подписывать, что ни дадут.

Так как учил тебя дьячок, а не он сам, Емельян Кондратьевич еще несколько лет пребывал в незнании, каков ты на самом деле. Когда же он понял, что ты отнюдь не дурак, он все же посадил тебя на это место в надежде, что ты преисполнишься благодарности и будешь способствовать его темным делишкам. К тому времени твоя сестра уже давно померла и не успела ничего тебе рассказать. Ты же человек благодарный и верный и всю жизнь считал Емельяна Кондратьевича вторым отцом и благодетелем.

Вывод: нужно было отца родного слушать, не случайно же он человека из дома погнал, не просто так порвал все отношения и домочадцам запретил всяческие общения с той семьей.

Теперь о лыжинских приемышах. Он их что — лично в церкви крестил? Ты не задумывался, отчего у взятых из разных семей детей такие схожие имена — Коля, Толя, Тоня?

Федор только головой замотал, но все и так было понятно.

— Отношение к ним как к родным тоже вполне объяснимо. Это его дети от разных женщин. Старшему скоро тридцать, не удивлюсь, если это твой племянник. Руслана умерла, родив сына, ребеночка до времени отправили в какое-нибудь село, а потом Емельян Кондратьевич забрал его оттуда и привез, назвав дальним родственником и сиротой, ну или еще чего наплел. Пьяный дьячок же тебе про агнца — невинного младенца, который теперь у отца, пытался рассказать. Вот как я все это вижу.

Снег скрипел под копытами коней. Искрился рыжими брызгами, передразнивая красноватое, стремительно поднимающееся на небо солнце. До монастыря Волков ехал в компании Федора Черного и двух парней, ловящих каждое слово своего начальника. Никогда прежде Волков не видел такого безусловного восторга и доверия, во всяком случае, лично он обычно не вызывал в своих подчиненных ничего подобного, да и, положа руку на сердце, не хотел.

Несмотря на все объяснения, данные дознавателем, Федор все еще не мог побороть страха перед царем, поэтому к Ивану с челобитной отправился один из его помощников. Впрочем, это и к лучшему, Волков уже начал привыкать к спокойному, обстоятельному Федору. Кроме того, Черный был местным, а это давало дознавателю преимущество, так как, во-первых, Федор знал здесь всех и мог рассказать много интересного, и во-вторых, Федора здесь тоже все знали, и Волкову не нужно было всякий раз заявлять о своих полномочиях и статусе. Оно и хорошо, пусть местный люд думает, что расследование ведет Черный, а Волков всего лишь его знакомец. Так и спокойнее, и для дела полезнее.

Несмотря на ранний час, монастырские ворота были уже отперты. Должно быть, заметив их из окна, навстречу вышел, кутаясь в черный тулупчик, Замятня.

— Доброе утречко, почему один? Али мои орлы перепились вчера и теперь дрыхнут? Так ты их разбуди. — Волков спешился, Сабуров ловко перехватил уздечку и, погладив шею жеребца, с подозрением посмотрел на Федора.

— Так уехали все. — Маленькие глазки Замятии виновато моргнули.

— Как уехали? — опешил Волков.

— Ну, прочитали твое письмо, собрались и уехали. — Он зябко поежился. — Да что мы на морозе-то разговариваем, щас я лошадок в стойло пристрою, тогда и… Проходите в горницу, а хотите, сбегаю в трапезную, соберу чего на стол?

— Отставить трапезную. Не голодные мы. — Волков недоверчиво покосился на Федора, тот тоже спешился и теперь разговаривал с какой-то женщиной в темносинем теплом платке.

Замятня и сопровождающие Волкова и Федора хлопцы увели коней, в то время как Волков и Черный осматривались в выделенном им для ночлега гостевом домике.

— Ты писал к ним? — тихо спросил Федор и сам же ответил: — Когда? Если мой дозор тебя сразу же сцапал и ко мне в деревню привез?

— Вот именно. — Волков мрачно обследовал горницу. Судя по всему, ребята действительно провели здесь ночь, но собирались в спешке. Во всяком случае, кто-то забыл на лавке кушак, на столе стояли деревянные миски с недоеденной едой.

Прежде чем войти, Замятня долго отряхивал у порога сапоги.

— Ты письмо сам видел? — Волков сел к столу, Федор устроился на длинной лавке под окном.

— Видел, но не читал. Приблизительно через час после того, как ты исчез неведомо куда, прискакал Митка Холопов. — Замятня поежился, но верхней одежды не снял, только торопливо распахнул тулупчик, по его щекам тек пот. От Волкова не укрылось, что левая рука Сабурова лежала на кушаке, правую же почему-то Замятня завел за спину.

— Ну, прискакал, и что? Ты бы сел, Замятня Иванович, в ногах, как говорится, правды нет.

— В церкви сколько стою, и здесь, чай, ноги не отвалятся. — Замятня злобно сверкнул глазами.

— Сядь, говорю. — Волков повысил голос, и Сабуров подчинился, поспешно усевшись супротив своего нового начальника.

— Ну, прискакал, значится, Митка, и что сказал? — подгонял его Федор.

— Прискакал и сказал, что Васка погиб. — Замятня опустил глаза и тут же с опаской глянул на Волкова.

— Как погиб?

Сабуров пожевал толстыми губами, нетерпеливо покачиваясь на месте.

— Что случилось с Ваской? — медленно, словно подкрадываясь к зверю, переспросил Волков.

— Волк задрал. — Замятня кинул на них полный отчаянья взгляд. — Сказал, до смерти задрал, совсем, стало быть, насмерть.

— Волк, говоришь? — Федор поправил висевший на поясе в ножнах меч.

— Где задрал? По дороге? В лесу? — допытывался Волков.

— Здесь недалече, на берегу. Ребята сказывали, знал серый, что они по этой дороге поедут, ждал, а как подъехали, так и…

— Так разве монастырь по дороге от дома боярина Потакина к деревне Михайловке? — удивился Федор. — Я всю жизнь здесь живу, а чтобы кто-то столь мудреный путь выбирал, не припомню.

— Действительно, я же сам их провожал и велел до Михайловки добраться, там переночевать и дальше уже по прямой. Как монастырь-то у них на дороге оказался?

— У Потакиных я сам видел, как ты их у ворот провожал, а уж что говорил, куда ехать указывал, слышать не мог, потому как далеко стоял. Может быть, ты их как раз в монастырь и послал, чтобы потом… — Замятня вдруг вскочил и, быстро отерев лицо левой рукой, попятился.

— Послал, чтобы потом?.. — возвысил голос Волков. — Что же ты, Замятня, договаривай.

— Ах, чтоб меня! Пропадай, головушка! Митка сказал, что ты ждал их там, в условленном месте, что они заметили тебя с дороги, Васка первым к тебе приблизился, а ты возьми да и волком обернись. Огромным! Да как кинешься на него. Митка хотел было побратиму помочь, но его кобыла зверя испугалась и понесла. Потом он вернулся на то место, где Васку оставил, а того и след простыл. Говорил, должно быть, волк его в нору утащил, трапезничать желая. Еще сказал, что после такого ужина ты разве что к утру объявишься и будешь сыт. Так и вышло.

— Значит, все же оборотень? — Федор тоже поднялся со своего места, отступая к стене.

— Стойте, братцы, дорогие. — Волков поднял ладони, чтобы и Замятня, и Федор видели, что он безоружен. — Когда я ребят отправил, я что, за ними поехал или вместе с вами в монастырь отправился? Говори, Замятня, видишь, как ты встревожил Федора. Не ровен час, бросится на нас с тобой.

— С нами в монастырь. — Замятня мгновенно расслабился, но сесть за один стол с предполагаемым оборотнем не спешил. — А куда же ты тогда на ночь глядя делся?

— По крайней мере, не труп Васки дожевывал. — Ухмыльнувшись, Волков покосился на Федора. — Что скажешь, Черный? Подтвердишь мою невиновность али тебе еще какие-нибудь доказательства нужны?

— Чего тут думать. Выйдя из монастыря, ты прямиком к моим хлопцам в лапы угодил. А они уже тебя ко мне привезли. Когда там трупы грызть? Не сходится. — Вздохнув, он присел к столу. — У вас всегда так весело?

— Угу. Что за письмо? — Волков не отрываясь смотрел на Замятию, пытаясь догадаться, что у того за спиной: нож, сабелька? В такой ситуации правильнее было бы стоять, больше маневренности, но Волков просто не имел права показать, что боится.

— Ну, того, выслушали Митку. Хряк сказал, что не в силах в такое поверить. Тогда как Булыга вспомнил, что и раньше слышал, что все Волковы, мол, от полоцкого князя-оборотня. И что за тобой он давно уже всякие странности примечает. Больше часа из пустого в порожнее переливали. Монашки давно уже ворота заперли. Решили с рассветом уйти. И тут гонец из деревни прискакал с письмом.

— Когда прискакал, когда ворота закрыли? — уточнил Волков.

— Нет, дай подумать. — Замятня покраснел. — Ну да, ты ушел, ждали тебя, потом Митка пожаловал, после него уже ворота заперли. Совет держали, потом покемарили как-то. Спать побоялись, когда такие дела творятся. А утром, с первыми лучами солнца, в ворота как забарабанят. От тебя гонец прискакал, велел собираться и спешно ехать.

— Куда ехать? — Волков поглядел на Федора.

— Мне не докладывали, — обиженно зыркнул Замятня. — Томило сказал, де, я человек новый и не побратим ему. Что я в этом деле как свидетель прохожу, а свидетеля в сыскные дела не посвящают. Вот я и остался.

— К волку, что ли, поехали? — помотал головой Федор. — Митка же раньше предупредил, что Юрий Сигизмундович волком обратился. Если вы ему поверили, то зачем же было ехать?

— Ну да, — пожал плечами Замятня. — Сначала волком, а потом, видать, снова принял человеческий образ, потому как волк писать письма не могет.

— И они поехали, зная, что я только что убил Васку? — не поверил Волков.

— Ну, может быть, Васка сам виноват был. Может, он того — повинен в измене или еще в чем. В любом случае они решили, что коли ты уже снова человек, то подчиниться тебе они обязаны, а коли волк и позвал живота их лишать, то супротив зверя у человека оружие имеется. Опять же, коли они волка завалят, им за это ничего не будет. Потому как обычное дело.

— А ты что же остался?

— Так матушек кто-то защитить должен? — Замятня всхлипнул и шумно втянул сопли. — Что, коли волк в монастыре объявится. Ребят нет, ведь зарежет всех до одной. Если оборотень специально выманил наших для того, чтобы безбоязненно в святое место проникнуть.

— Когда, ты говоришь, ребята-то выехали?

— На рассвете. В Суздаль, я точно слышал.

— В Суздаль. — Федор обнажил клинок и направил его на Волкова, Юрий продолжал сидеть, тяжело дыша. Острие целило ему между глаз.

Федор отступил на шаг, не спуская взгляда с Волкова, приблизился к Замятне. И тут же развернулся к нему, ткнув острием в жирную шею.

— Вот оборотень!

В правой руке Сабурова блеснула сталь, но он тут же был вынужден бросить оружие на пол. Раздался звон, Федор отпихнул меч ногой, и тот подкатился к уже поднявшемуся со своего места Волкову.

— Волк-оборотень?

— Волк или не волк, не знаю, но оборотень самый настоящий, — усмехнулся Федор. — На рассвете, говоришь, вышли? Должны были с нами встретиться на дороге, или мы бы их следы заметили. Ночь, сам помнишь, светлая была, снег не шел, безветрие. Если бы они перед нами здесь прошли, мы бы свежие следы видели. А никакой другой дорогой от монастыря в Суздаль они поехать не могли. Через лес в эту пору у нас разве что на лыжах пройти можно, но уж никак не на конях, да и то места нужно знать, чтобы по глупости в какой-нибудь зажоре не сгинуть.

— Где мои побратимы? Что ты с ними сделал? — Волков слегонца ткнул ножом в брюхо Замятне. Не сильно, но тот скривился от боли.

— Здесь они, в царицыной горнице, где обыск проводили, я их там оставил. Живы, не бойся. Я им в кружки малость сонного зелья подлил, до обеда продрыхнут.

— Кто велел за мной следить? В доверие войти? Побратимов моих усыпить? Что бы дальше делал? — Волков аккуратно обыскал Замятию, вытащив из-за голенища припрятанные там узкие метательные ножики.

— Малюта, — понурился Замятня. — Сказал, мол, докажи свою верность. А я… у меня семья, дети. — Неожиданно он затрясся и рухнул на колени.

— Свяжи его.

Волков накинул на плечи полушубок и направился к знакомому домику. Как и следовало ожидать, Замятня заколотил дверь в келью, дабы матушки не заглянули туда раньше времени. Сняв при помощи своего меча доски, Волков застал любезную глазу картинку, его ребята мирно дрыхли, лежа прямо на полу.

Раньше времени поднимать человека, опоенного зельем, себе дороже, но, с другой стороны, всегда оставался шанс, что враг не усыпил, а действительно отравил свои жертвы. Отравленный хочет одного — чтобы ему не мешали спать, — не ведая, что в этом самом сне его гибель. Поэтому первым делом нужно поднять человека и заставить его ходить, двигаться, чтобы кровь быстрее побежала по жилам, прогоняя сонную одурь. Поэтому, растолковав Хряка, Юрий вкратце объяснил ему происходящее и велел поднимать ребят.

Ситуация складывалась нешуточная. С одной стороны, он не верил Замятне в том, что заговор против него устроил именно Малюта. Уж слишком мудрено для упыря сначала организовывать фальшивое покушение на честь Алены, чтобы Волков непременно ее спас и потом был вынужден забрать к себе. А верно, не на дороге же бросать только что спасенную девицу. Волков снова и снова возвращался мыслью к тем событиям и понимал, что просто развернуться и уехать, оставив напуганную до смерти девчонку рядом с трупами ее обидчиков он бы не смог. Да и потом, когда вдруг выяснилось, что у спасенной память отшибло, куда бы он ее отправил, коли горемычная не помнит ни родных, ни знакомых? Да, хороший капкан сварганил на матерого волка тайный враг. Мог торопливый, недалекий умом Малюта измыслить подобную комбинацию? Ну, старики говорят, раз в сто лет и рак на горе свищет, хотя что ему делать на горе-то? Разве что очередное столетие справлять.

Возьмем другую ситуацию. На теле Васки порезы, напоминающие следы когтей. Если верить Замятне, Митка Холопов сказал, будто бы на Васку напал огромный волк, точнее волк-оборотень. Связано это как-нибудь с тем, что он, Волков, навестил Суздаль, или совпадение? Конечно, связано. Враг знал про род Волковых, оттого и расправился с Ваской так, как бы это сделал волк. Думал, что, едва народ заговорит об оборотне, камни и пики полетят в сторону царева дознавателя Волкова, который как раз только что прибыл в эти места.

Что на самом деле видел Митка? Видел ли он всамделишного оборотня или просто волка? Или Васка по какой-то причине ушел вперед, а Митка догонял его и, когда нашел, тот был уже мертв? По ранам, оставленным убивцем на теле, он решил, что Васку задрал волк. Нужно было срочно разбудить Митку и выяснить, как все было на самом деле.

Волков вышел на крыльцо, глотнул морозного воздуха. Замятня сказал, что Митка и Васка должны были встретиться с оборотнем у монастыря. Но Волков проводил ребят, не назначая никакой дополнительной встречи, да и зачем? Из страха, что кто-нибудь подслушает их разговор? Но так отъехали бы шагов на двадцать или пятьдесят от дома, там бы их точно никто не подслушал. Получается, что, вопреки четкому приказу ехать в Михайловку, они отправились на встречу с, назовем его, «оборотнем», где Васка погиб. Возможно, Митка действительно, рассказывая ребятам о произошедшем, употребил слово «оборотень», но побратимы не доверяли Сабурову, поэтому и не откровенничали при нем. Если так, то Замятне оставалось только подслушать, и подслушал он урывками, додумывая то, что не удалось понять из сказанного. Так «оборотень» превратился сначала в волка-оборотня, а затем в Волкова. В Волкова из рода полоцкого князя-оборотня.

Теперь история сорокалетней давности: в этих местах волк крадет младенца, но едва несчастный отец добирается до деревни, дабы поднять соседей и отправиться на зверя, в Сельцо является хорошо вооруженный отряд с боярином Юрием Волковым во главе. Волков из рода Всеслава Брячиславича — оборотня из оборотней. Он легко нарисовал в уме две картинки: волк, в зубах которого исходит криком младенец, и довольный, радостный Волков с ребенком на руках. Такое раз увидишь, ни за что не забудешь. Неудивительно, что, когда Лыжин услышал, что их пленник не кто иной, как Юрий Волков, моментально вспомнил и похищенного волком ребенка, и боярина Волкова — оборотня.

Жизнь в деревне вообще скучная и однообразная, полностью связанная с сезонными работами, портки на жопе лопнут, так лет десять будут вспоминать, хихикая в кулак, а тут такое…

Тот, кто додумался уговорить государя вызвать Волкова в Суздаль и отправить его к Покровскому монастырю, без сомнения, знал о событиях сорокалетней давности и предвидел, какая будет реакция на появление в этих местах знакомого оборотня. Забавно получилось, однако, что он вместе с фамилией взял еще и имя крестного отца, сколько в ту пору было Юрию Васильевичу Волкову? Тридцать, тридцать пять… А теперь, спустя сорок лет, вдруг является Юрий Волков, которому от роду ровно сорок. Неизвестно, запомнили ли местные, как выглядел тот самый Волков сорок лет назад, но уж имя они не могли не запомнить, не каждый же день волки воруют детей и затем… да, здесь все складно.

Меж тем в царицыной келье происходили движения, проснувшийся Хряк пьяными ногами добрался до колодца и, умывшись прямо на улице, зачерпнул ведро воды и понес его в дом, должно быть, отливать побратимов. Зря он это — замерзнут же потом. Но, с другой стороны, уж лучше замерзнуть, чем теплыми даться в руки неизвестно кому.

Волков отвернулся, давая Лешке полную свободу действовать, понимая, что, как бы худо ни было Хрякову, он справится с тем, что ему приказано, его же — Волкова — дело думать.

Итак, чего ожидал враг, посылая Волкова к монастырю? Того, что мужики, признав в нем оборотня, возьмут в руки вилы. Более чем вероятно. Хотя вряд ли он мог надеяться, что Волков позволит себя загубить каким-то сиволапым.

Да, расчет был верен, возможно, и Замятня получил зелье в надежде, что ему удастся опоить Волкова, чтобы потом бесчувственного сдать беснующейся толпе.

Получалось, что все, что казалось логичным и правильным, теперь несло опасность. Ведь то, что было просто и понятно, могло быть заранее просчитано тайным недоброжелателем. Получалось, что полагаться Волков теперь мог лишь на то, что предсказать было невозможно, к примеру, на внезапный арест его делавшим обход караулом. Потому как, даже если бы неизвестный злодей нанял мужиков поджидать Волкова у стен монастыря, откуда они могли знать, что он до утра вообще оттуда выйдет? Логичнее было дождаться рассвета, сходить в церковь, позавтракать, наконец, а уж потом ехать.

Волков еще раз вспомнил, о чем говорили и что делали побратимы в те последние часы, когда он видел их всех вместе. Никому из них и в голову бы не пришло, что ему вдруг взбредет в голову прогуливаться в полном одиночестве. Стало быть, появление караула случайность и последующая встреча с ценным свидетелем Федором — случайность. Тот, кто отправил Волкова с ребятами в монастырь, рассудил, что дознаватель пожалеет молившего его о защите Замятию. Так и произошло, Волков взял бедолагу под свое крыло. Но он не мог предсказать, что Волков выйдет в неурочный час из монастыря, будет арестован и встретится с Федором Черным.

Собственно, кто вообще мог настолько хорошо разбираться в ситуации, чтобы вычислить этого самого Федора — человека, которого сорок лет назад еще и на свете-то не было. Выходило, что Волкову теперь следовало полагаться именно на этого явившегося неведомо откуда человека, равно как и на все возникающие в его жизни случайности.

Ребята постепенно приходили в себя, жаловались на головную боль, тихо материли опоившего их Замятию на чем свет стоит, кляня собственную доверчивость.

— Связал твоего иуду, что дальше делать? — Перед Волковым стоял Федор.

— Он не сказал, чем именно усыпил ребят?

— Как же, сказал, настойка мака, его обычно раненым дают, чтобы спали как следует, сон лечит. Верное средство.

Волков направился к гостевому домику, Федор следовал за ним.

— Если ты напоил ребят и остался здесь, а не сбежал, стало быть, кого-то ждал, — начал с порога Волков. — Говори кого.

— Ну… — Замятня опустил голову на грудь.

— Еще точнее. — Волков распахнул тулуп, сев напротив пленника.

— Если что, я ведению допроса обучен. — Федор прислонился к дверному косяку.

— Чем ты будешь пытать? У тебя ни дыбы, ни… — Замятня внезапно замолчал.

— Я, мил человек, сейчас в женском монастыре, — мягко промолвил Федор, — и у сестер во Христе завсегда спицы для вязания имеются, а у тебя, любезный, такие выразительные глаза… И если Юрий Сигизмундович прикажет, я…

— Неплохая идея, — кивнул Волков.

— Ты не посмеешь государева опричника без суда, без следствия.

В голосе Замятии слышалась неуверенность, он переводил взгляд с Волкова на Черного, потом снова на Волкова.

— Суд? Следствие? Это я суд, и я веду следствие! Ты только что признался в том, что опоил семерых опричников, верных слуг государя и моих друзей. Людей, которые как раз в это время расследовали дело твоей родной тетки. Дело, по которому до сих пор ты шел как свидетель. Кроме того, признался, что сделать это тебя надоумил царев ближник Скуратов-Бельский. И если выяснится, что ты оговорил его… — Волков помотал головой. — Поэтому, а впрочем, время дорого. Если бы ты опоил их, чтобы сбежать, я бы понял. Но ты сделал это, чтобы предать их в руки врагов. И я хочу знать, кто эти враги. Кто придет в монастырь? Когда их ждать? — Он внимательно посмотрел на притихшего Замятию и кивнул Черному. — Федор, приступай.

До последнего Волков не сомневался, что Черный просто пугает Замятию, но тот спокойно снял с себя шубу, оправил пояс и, оглядевшись в пустой комнате и не найдя ничего подходящего, вынул из голенища нож и шагнул к пленнику.

— Не на… Кудесник, Юрий Сигизмундович, я же не…

— Кто приедет в монастырь? — Волков не шелохнулся, когда Федор, взяв Замятию за ухо, поднес к лицу острие клинка. — Или у тебя уши лишние, так мы сейчас это дело подправим.

— Малюта пришлет людей. Хотел, чтобы и тебя, тепленького, но только я не успел, я приготовил, а ты ушел, точно знал. — Замятня облизал пухлые губы, с опаской поглядывая на Федора.

— А на что мы все Малюте сдались, да еще и сонные?

— Он говорил, народ поднимут оборотня бить, и этих заодно, чтобы после государю доложить, мол, деревенские всех порешили. Кто же потом станет разбираться, спали во время убийства покойники или нет.

— Разумно, — кивнул Волков. — Хотя я бы, пожалуй, определил, сопротивлялись они или нет. И когда же ожидать гостей?

— Так. — Замятня попытался посмотреть в окно, но Федор загораживал свет. — К полудню, но могут и раньше.

— Времени не так много. — Федор опустил нож.

— Ребята в таком состоянии не смогут бой принять. — Волков поднялся.

— Я есть, мои ребята… — Федор убрал оружие в ножны. — Стены крепкие, выстоим, сколько Бог даст.

— Если они скажут, что они слуги государевы и действуют по его приказу, нам лучше не сопротивляться. — Волков искал решение, но его не было. — Нам с ними лучше вообще не встречаться. Сделаем вид, будто бы ничего такого не знаем, выполняем приказ. И ходу отсюда, ходу.

— Может, в деревню вернемся, я их спрячу и тебя тоже.

— А этого?

— Да хоть здесь же, в царицыной келье, повесим. Предателям одна дорога.

— Утро уже, люди увидят, что ты гостей привез. Пойдут опричники спрашивать, укажут, куда повел, еще и до крыльца проводят.

— Есть место одно. — Замятня попытался встать, но веревки мешали ему это сделать. — Деревенька Семеновка называется. Не моя, одного хорошего человека, бывший наш холоп, отец его дворянином сделал, за верную службу подарил деревню на кормление. Она недалеко отсюда находится. Малюта про нее не знает.

— Есть такая, — оживился Федор. — Только если конными, все равно придется через Сельцо проехать. — А там, не ровен час, встретимся. И потом, откуда нам знать, что ты снова не предашь?

— Так если Малюта явится и вас не застанет, меня все одно уморит. — Замятня ерзал, но никак не мог ни встать, ни развязать хитрых узлов. — Пока едем в Семеновку, ребята в себя придут. А там бабы их бульонами да отварами в два счета вылечат. Ну, пожалуйста. Я их отравил, я теперь и спасу. Отработаю. Ну, Юрий Сигиз-мундович, позволь службу тебе сослужить.

— Уже сослужил. — Волков горько усмехнулся. — Федор, можешь провести до Семеновки, минуя Сельцо?

— По лесу? На конях? — Он отрицательно помотал головой.

— Можно на лыжах. — В дверях стояла игуменья Евпраксия. — В сарае дровяном лыжи имеются, монастырь иногда зимой так заносит, до ближайшего села не добраться, а вдруг что… Здравствуй, Федор. Коней к себе в деревню забери. Спросят откуда, скажи, мол, дознаватель из столицы велел дом ему приготовить, стойло для лошадей и баньку затопить. Куда сам делся, не ведаешь.

Твое дело маленькое, за порядком доглядывать, а не за гостями. Пойду покажу вашим, где что взять. — Игуменья развернулась и вышла из гостевого дома.

— Можно, я с тобой пойду? — Федор виновато потупился, отчего черная с проседью прядь волос упала на лицо. — Лошадей мой человек в деревню отведет, а тебе помощь нужна. Если что, встанем вдвоем, обороним ребят. Не представляю, как они, сонные, теперь будут на лыжах идти, но все же можно попытаться.

— Чем больше пройдут, тем вернее сонная одурь с них слезет. Пойдут как миленькие, — улыбнулся Волков, предвкушая, как Хряк будет материть побратимов, шествуя в хвосте процессии. — Доведи нас до Семеновки и домой. Еще не хватало, чтобы тебе за наши грехи досталось. Спросят, куда ездил, скажешь, убийцу искал.

— Да, не могу я туда, — Федор покраснел. — Как представлю, что столько лет верой и правдой служил этому сукину сыну. Как вспомню, внутри все переворачивается. Я ведь убью его и сам потом смерть приму. А нельзя.

— Что нельзя? — удивился Волков, который полагал, что умный Федор попросту подстроит гибель обидчика: мало ли случайных смертей на рыбалке или в лесу? Кто его там найдет? Дикие звери, так с них и спрос.

— Нельзя, потому как после смерти Степки Емельян Кондратьевич этих «приемышей», — он недовольно поморщился, — обещал наследниками сделать. Получается, что мой племянник теперь у него за старшего сына. Дом получит, земли, казну, настоящим боярином сделается. А если так, то какой смысл мне Лыжина прежде времени живота лишать? Сестре уже не поможешь, а племяннику жизнь ломать… Пусть он приемышем числится, но, коли имущество ему отойдет, буду считать, что Лыжин половину долга отдал. Противно, конечно, но придется подождать. Потому и прошу, ты царев человек, кому хочешь, можешь приказать содействие оказывать. Я сейчас своих парней в деревню с вашими лошадьми отправлю, одного старшим вместо себя назначу. Он же всем сообщит, что ты велел мне при твоей особе находиться неотлучно. Мои люди знают, что такое приказ. Они поймут. А домой я потом весточку дам, если, конечно, живы будем.

— Так мы, может, на плаху прямиком? Может, в засаду? Ты ведь слышал, какие дела деются, — не поверил услышанному Волков.

— А все одно не жизнь мне здесь. Пригожусь, и ладно.

Сарай с лыжами был отперт, дверь открыта нараспашку. Шатаясь словно пьяные, опричники старались проснуться. Более бодрый, чем остальные, Хряк заставлял самых сонных растирать лицо и шею снегом.

Федор отошел к своим ребятам, что-то объясняя им и показывая на Волкова. Когда же Юрий приблизился к ним, оба сопровождающих разом скинули шапки и низко поклонились. Наверняка Черный напустил страху, так что теперь ребята запаниковали, как бы он еще и их не привлек на государеву службу.

Сначала Федор отправил своих людей, пусть думают, что дознаватели остались в монастыре. Когда же те скрылись из виду, пришло время уходить и волковским ребятам.

Вопреки опасению Юрия, что парни двух шагов не пройдут на лыжах, здесь все оказалось достаточно простым. Лыжи, которые матушка выдала опричникам, были сделаны вроде широких валенок с подошвой в виде полозьев. Ставишь обутую ногу в такой великанский сапог и скользишь себе, куда нужно. Конечно, ребята еще плохо стояли на ногах и временами падали, но Волков был прав, равномерные движения привели к тому, что снотворное постепенно начало утрачивать силу.

Во главе процессии шел Федор, он в этих местах отлично знал все стежки-дорожки. Вторым Замятня, чтобы в случае, если тот решит дурить, его можно было по-быстрому кончить. Эту миссию взял на себя сам Волков, который шел третьим. Далее кое-как пристроились ребята, и завершал шествие верный Хряк, к кушаку которого были приделаны две здоровенные еловые ветки, которые хотя бы немного затирали следы полозьев.

О том, что головорезы Малюты смогут отследить их в лесу, Волков даже не думал, опричники с собой лыж не носят, а в монастыре они забрали последние. Придется возвращаться в деревню, а это лишнее время. Кроме того, если верить Замятне, враги ничего не знали про Семеновку. Если верить…

Под неумолкающий матерок Хряка опричники двигались по заснеженному лесу. Наблюдая за Федором, Волков то и дело замечал, как тот оглядывается на ребят, хмыкая в бороду при всяком особенно забористом ругательстве. Еще бы, в его родной деревне народ, поди, и ругался-то однообразно, а тут просто столичная музыка, скоморохи приехали, грех не послушать. Легко прокатившись под горочку, Федор остановился, сняв рукавицу, отер лицо, наблюдая за тем, как вслед за ним с горки скатывается Замятня. Где-то в хвосте матюгнулись погромче: должно быть, кто-то опять клюнул носом в снег. За задними досматривал Хряк, так что Волков мог сосредоточиться на Замятне. Впрочем, тот не делал пока попыток сбежать.

Деревня Семеновка располагалась как бы на отшибе, скорее всего, в этом месте изначально стоял домик лесника или любящей уединение лесной ведьмы. А потом здесь появились еще люди. Дети рождались и вырастали, потом пожаловали родственники из других мест или вдруг потребовались наемные работники. Кто знает. Все эти люди строили себе клетушки-пристройки. Завели скот — потребовалось его где-то держать, курятники, коровники, овчарни… Построили баню, как без баньки, сараи для дров, и сеновал конечно же. Да мало ли какие еще постройки-пристройки оказались потребны на крестьянском дворе. Так в конце концов Семеновка сделалась самой настоящей деревней с собственной крохотной церквушкой, с кузницей и даже небольшой лавочкой, в которой торговали всяким необходимым крестьянам товаром. Именно эту деревню и получил в собственность бывший холоп господ Сабуровых, а ныне дворянин и сам себе господин Петр Смуров. Бывшие господа сделались друзьями. Во всяком случае, Замятня, у которого старый Смуров какое-то время состоял в дядьках, почитал его чуть ли не за родственника.

Теперь же Петр Ильин встречал незваных и нежданных гостей, заранее приметив их из окна своего дома. Признали бывшего барчука Замятию, да и Федор в Семеновке, считай, свой. В общем, всю компанию приняли ласково, прежде всего предложив с дороги попариться в баньке и выделив им для отдыха самую широкую и теплую горницу.

— Пока нам топят баньку и накрывают на стол, предлагаю обсудить, что будем делать дальше, — закрыв дверь, чтобы дворовые Смурова не подслушивали, начал Волков.

— А этот отравитель тоже будет принимать участие в разговоре? — Осип злобно ткнул пальцем в сторону Сабурова.

Замятня сидел в стороне от всех, недовольно сопя. Оставить его одного Волков не решался, так как тот мог пуститься в бега или подговорить людей Смурова связать беглых опричников. Зато его тщательно обыскали еще в монастыре, а теперь, в доме Смурова, для верности отобрали сапоги и верхнюю одежду, оставив в исподнем.

— Придется. — Волкову и самому не нравилось, что предатель услышит каждое сказанное ими слово. Но тут уже выбирать не приходилось.

— А может, ему уши того, воском залепить или напоить тем же маковым настоем, чтобы спал без задних ног и в наши дела не совался? — предложил Семейка.

— Маковый настой у меня закончился, — хмуро сообщил из своего угла Замятня. — А воск ненадежен, потому как… — Он не договорил, с обиженным видом отвернувшись к стене.

— Оставь его, — махнул рукой Волков. — Куда он денется без порток.

— Итак, Замятня признался, что его приставил к нам Малюта. — Волков покосился на пленника, и тот недовольно повел широкими плечами. — Известно государю, что его верный слуга Скуратов-Бельский устроил всю эту возню, или неизвестно, мы не знаем. Не знаем? Замятня?

— Считайте, что у меня уши воском залиты. — Замятня недовольно хрюкнул, но потом, видимо, передумал и с вызовом повернулся к опричникам. — Государь мне не докладывается, не по чину мне знать такое.

— Вывод: если это личная месть Малюты, не знаю за что, но с него станется, есть шанс, что государь нас пока не ищет. Следовательно, если мы сделаем вид, что ничего не произошло, и продолжим свое дело, потом можно будет оправдаться за внезапный отъезд. Для всех мы просто выполняли свою работу. Я и раньше исчезал на несколько дней, так что никто не удивится. Если же государь натравил на нас своего верного пса, то…

Волков замолчал, но все поняли, что он хотел сказать.

— Итак, мы продолжаем расследовать порученное нам дело и смотрим, как поведет себя Малюта. Но перед тем, как приниматься за свое сыскное ремесло мне и ведущему дело об убийстве Васки Безобразова, присутствующему здесь Федору Черному нужно выяснить, как погиб наш друг и побратим. От чьей руки принял лютую смерть, и главное, как Митка и Васка оказались возле монастыря, когда были посланы совершенно в другую сторону?

Все взоры тотчас устремились в сторону Митки Холопова.

— Значит, так. — Опричник поднялся со своего места, его светлые глаза наполнились слезами. — Мы должны были ехать в сторону Михайловки, где у меня семья проживает и где сестрица, стало быть. Сестру я давно обещал в жены Васке Безобразову. Потому как мы с ним уже много лет не разлей вода. Вот и решили, так сказать, породниться. — Он всхлипнул.

— Про это все знают. Ты на мой вопрос ответь, как получилось, что вы от пути своего отклонились и совсем в другую сторону поехали. — Волков старался говорить спокойно, но в его голосе звучала предательская дрожь. Ибо нестерпимо трудно расследовать убийство друга, который еще буквально вчера был жив и здоров, пил с друзьями вино и собирался жениться.

— Едва мы от дома Потакина отъехали, Васка дерг меня за рукав. — «Дело, — говорит, — у меня здесь неподалеку, давай я по-быстрому в одно место заскочу, а потом сразу к твоим». Времени еще полно, дотемна точно управимся. А я что, солнышко-то высоко, решил не прекословить. Потому как к чему мне ссориться с Ваской. Вдруг у него действительно что-то важное.

— А он не говорил, какое именно важное дело у него было и к кому? — Томило чуть растягивал слова, вроде того, как это делают литовцы. Волков знал, что Томило провел детство в Литовском княжестве и еще мальцом приехал ко двору государя вместе с отцом, который присягнул великому князю Василию Ивановичу.

— Рассказал, — смутился Митка, — сестра моя такая затейница, сказала Васке, что выйдет за него, коли тот ей достанет колты⁴⁹ с сиринами⁵⁰, гайтан⁵¹ с образом и гривну⁵² на шею. Все из золота с бирюзовыми вставками. Дура, конечно, но он слово дал все, что ни заказано, добыть. У него тут неподалеку, в Сельце, какой-то знакомец проживает, который на ярмарке все эти вещички купил, и теперь Васка должен был у него их забрать, да все никак не удавалось из Москвы выехать. Так что, когда велели всем в Суздаль собираться, он радости скрыть не мог, говорил, нешто Юрий Сигизмундович не отпустил бы гостинец свадебный забрать. А тут вроде как и просить ни у кого не нужно. Само все сложилось. Вот я его и отпустил, вот и упустил… — Он порывисто спрятал лицо в ладонях, и какое-то время друзья слышали только его прерывистые рыдания. — Нет больше у моей Василисы жениха, нет у меня друга верного.

— Где вы расстались, куда он поехал, где должны были встретиться? — Волков тяжело вздохнул: неправильно было мучить человека вопросами, когда у того горе, но от этих ответов сейчас зависело, удастся ли перехитрить судьбу или нет.

— В трактире мы с ним расстались, велел ждать его, а сам в сторону монастыря Покровского рукой махнул, мол, где-то там приятель его проживает. Ну не в монастыре, я так разумею, в Сельце, что неподалеку будет. Сельцо — так деревня тут называется. Меня с собой не взял, но я не удивился, подумал, не хочет он, чтобы я знал, сколько за все это баловство заплачено. Коли дорого вышло — чтобы после сестру не пилил, а коли Васке удалось задешево взять — чтобы потом не злился, что везу Василисе скупого мужа.

Я ждал. Сидел, думу думал о том, как обвенчаем наконец их, как заживем одной семьей. Так размечтался в тепле, заснул даже. Проснулся, глядь, солнце садится, слишком долго Васки нет. Теперь понимаю, зря я его отпустил. Ну, поехал навстречу, клял себя на чем свет стоит, но только где искать? Он ведь не сказал, куда едет, Сельцо, чай, не три двора.

— Даже не тридцать три, — улыбнулся в бороду, внимательно слушавший свидетеля Федор.

— Я и ехал к монастырю по той же дороге, как Васка уезжал. Думал, выйду на деревню, в первый дом постучусь. А там уже… Потом гляжу, конь стоит без всадника, подъехал ближе и увидал. Васку, значит. Только он уже умирал. Кровь изо рта пузырями выходила. Ясное дело — не жилец. Только и успел сказать одно слово. — Он замолчал, кривя губы, чтобы снова не расплакаться. — Оборотень.

В горнице стояла гробовая тишина, было слышно, как поленья трещат в печке да где-то за стенками женщины накрывают на стол.

— Оборотень, — кивнул Волков. Словно это было самое обыкновенное дело, очередной оборотень человека задрал.

— Сказал «оборотень» и умер. Я, когда глянул на Васку, обомлел: вся грудь растерзана когтями, одежонка в клочья.

— Конь тоже был ранен? — перебил говорящего Волков.

— Конь? Нет, конь в порядке. Но…

— Что же ты друга в снегу оставил лежать? Почему с собой не забрал? Мог бы на второго коня взвалить, к нам привезти. Мы же от тебя своих намерений в монастырь ехать не скрывали.

— Так это, — он опустил голову, — ты же сам учил, до того как посмотрит главный дознаватель, ничего не трогать, следов не топтать. Не знаю, что со мной случилось, но вместо того, чтобы в монастырь скакать, где вы могли заночевать, я к Потакину вернулся. Коня Васкиного туда отвел и конюху с рук на руки передал, но только вас там никого уже не было. Мужики, которые на мой стук поднялись, сказывали, что вы из монастыря не возвращались. Да и зачем возвращаться, когда там удобная гостиница имеется. Ну я не отдыхая и помчался в монастырь, а когда мимо того места, где Васку оставил, проезжал, нарочно остановился посмотреть, глядь, а того и след простыл. Не иначе оборотень вернулся и в нору его свою утащил. Дальше вы знаете. — Он вздохнул и сел.

— Понятно, после того как ты обнаружил умирающего Васку и скрылся с места преступления, на труп наткнулись люди Федора и арестовали меня за убийство, — закончил за него Волков. — Что же, понимаю твое горе, Митка, и скорблю вместе с тобой, но только ответственности за случившееся это с тебя не снимает. Если бы вы с Ваской сделали все, как было велено, и он был бы жив, и теперь вы оба уже держали бы путь в столицу.

Митка скорбно кивнул.

— Ладно, с этим понятно, теперь к расследованию, мне нужно поговорить с Настасьей Мазурой, и чем быстрее, тем лучше. Булыга?

— Провожу вас, отчего же не проводить, заодно и своих проведаю, — выпятил грудь Рогов. — Только я ведь говорил, дурная она стала, совсем из ума выжила.

— Где проживает?

— В имении проживает, где еще. В Санино.

— Полдня пути, верхом, разумеется, — кивнул Федор. — Я могу дорогу показать.

— А лошади?

— Лошадей можно у Петра Ильина занять, я попрошу. — Замятня кивнул. — Он же не знает, что я вроде как… — Он понурился. — Или отбери, с твоими полномочиями никто сопротивляться не станет, еще и в ноги поклонятся.

— Если у него есть лошади, мы можем поменяться. Тех, что отправили в деревню, на его лошадей, или я куплю. Казна при мне.

— Я договорюсь. — Федор кивнул и, оправив пояс, вышел из горницы.

— Как и планировали вначале, Митка поедет в Москву, разузнает о Максиме Греке и Николае Немчине. Хряк ему в помощь вместо покойного Васки. Булыга и остальные со мной в Санино. Затем в Москву, посмотрим на горницу Соломонии. Вопросы есть?

После того как Федор уладил вопрос с лошадьми, они попарились в баньке, поели и завалились спать, чтобы на рассвете отправиться в путь.

— Бабушка моя Настасья Никитична на старости в детство впала, — рассказывал Булыга, когда они подъезжали к имению. — Оттого детишки вокруг нее день-деньской вьются, ждут, когда старая чудить начнет. Да и остальные домочадцы, хоть кол им на голове теши, не пропустят потех. Отец гонял сначала, мол, нечего над старухой потешаться, а потом ничего, и сам приохотился бабкины побасенки слушать. Да там есть из-за чего уши развесить, бабка моя знатная сказительница. А я так рассуждаю, наши-то не в обиду ей над сказками смеются. А коли всем в радость и ей не в тягость, так пусть себе лясы точит. Опять же, без присмотру не остается, во всякое время при ней кто-нибудь да находится.

Гостей заметили издали, и, когда подъезжали, Волков с удовольствием оглаживал усы, наблюдая за тем, как снуют по высокому крыльцу девки с горшками да мисками. Должно быть, отец Булыги признал сына и велел накрывать на стол. Как говорится: «Все, что есть в печи, на стол мечи». Но тут явно доставали не только из печи, а и из всех погребов и кладовок. Дабы не ударить в грязь лицом, принять дорогих гостей со всем полагающимся им почетом и уважением.

Ворота распахнулись, когда небольшой отряд уже проезжал через богатую деревню, провожаемый собачьим лаем и любопытными взглядами шустрой детворы.

Едва оказавшись в Москве и наспех переведя дух и помывшись с дороги, Волков заторопился в царские палаты. Алены в доме не оказалось; по словам прислуги, хозяйская полюбовница исчезла вскоре после того, как Юрия Сигизмундовича вызвали в Суздаль. Скорее всего, Малюта сообразил, что Волков догадается, кто шпионил за ним в доме, и поспешил забрать подлюку, дабы та не попала под горячую руку. Меж тем злость на скуратовскую шпионку уже прошла, а без мерзавки в доме было пусто. Теперь ничто уже не держало его в этих стенах, и, горько вздохнув, он направился к Кремлю.

До прихода побратимов в царские палаты оставалось часа два. И это в лучшем случае. Непростое дело — собирать информацию сорокалетней давности. Здесь главный дознаватель уже не торопился, не желая подвергать друзей опасности, подстерегающей их на каждом шагу в Теремном дворце.

После того как Вяземский объяснил, где располагалась тайная горница, Юрий и сам припомнил тяжелый буфет, мимо которого ходил десятки, а может быть, и сотни раз. Великий князь Василий Иванович, приказав забить дверь и заставить ее этой страхолюдиной, поступил абсолютно правильно. Потому что тайно сдвинуть с места сработанный из тяжелого дуба буфет, к тому же доверху забитый серебряной и медной посудой, и потом еще отпереть забитую гвоздями дверь не получится ни у кого. Поэтому Волков и ожидал теперь увидеть буфет на прежнем месте. Тем не менее к его появлению уродливая громадина была решительно отодвинута к противоположной стене, вся посуда при этом без разбору валялась на полу, дверь тайной горницы оказалась распахнутой настежь.

На кровати под пыльным балдахином понуро сидел государь, на коленях которого лежала какая-то книга.

— Ничего тут нет, не стоило и огород городить, — не дожидаясь, когда дознаватель поздоровается с ним, изрек Иван. — Я специально вперед тебя выехал, чтобы первым все осмотреть. Думал, найду какой тайный схо-рон, будет потом чем тебе, окаянному, нос утереть.

— Что ты искал, государь? — Волков подошел ближе и без приглашения, точно равный с равным, сел рядом с царем. — Думал отыскать здесь портрет царевича Георгия в детстве? Или подробные указания, куда мальца отправили и где его теперь искать? Так, если бы этот царевич был на самом деле, в чем лично я сомневаюсь, здесь ты бы не обнаружил его следов, потому как ты же сам мне говорил, что Соломония могла родить только в монастыре. Отсюда же она уезжала, скорее всего, еще даже не догадываясь о своей беременности. Сам ведь знаешь, сам отец, баба иногда по четыре месяца носит, не зная наверняка, что брюхата. Потому как, если бы покойный государь догадывался о ее беременности, разве он бы развелся?

Царь помотал головой.

— В толк не возьму, к чему эта заколоченная комната? Вот рубашку женскую нашел, там, — он покосился на сундук, — еще одежа и шуба, моль почти не тронула. Вот гривна, что на шею вешала. Отчего он, будучи уже женатым на моей матери, все равно приходил сюда? Двадцать лет… я понимаю, думаешь, я бесчувственный. Понимаю, любил, привык. Но все же… я думал, тут ответы, а тут ни-че-го. — Царь встал и, шаркая ногами, точно старик, направился к двери. — Когда закончишь, скажи, чтобы все, что в горнице найдете, предали огню. А здесь… — Он обвел взглядом стены. — Слуга может доверенный жить, телохранитель. Не пропадать же горнице? А с тобой после потолкуем. Устал я, Юрий Си-гизмундович. Ох как устал. — С этими словами царь положил на ложе книгу. Волков машинально прочитал: «Соколиная охота». Не оборачиваясь, государь покинул тайную горницу.

Когда его шаги стихли, Волков увидел, как к разбросанной посуде подошли три служанки, в обязанности которых, по всей видимости, входило привести здесь все в порядок.

В очередной раз дознаватель порадовался, что не привел с собой побратимов. Не хватало еще подвергать их такому риску.

Когда шаги царя сделались неслышны, Волков приступил к обыску, но что он мог найти? Он был уверен в том, что, живя в браке, Соломония была верна своему супругу, а значит, никаких писем от полюбовников здесь не могло оказаться.

Если Настасья Никитична права, после развода Соломония была настолько сбита с толку, что могла вообразить, будто супруг изгнал ее лишь за то, что они отказалась выполнить его приказ впустить к себе в опочивальню другого мужчину. Приказ, который сделал бы ее в одночасье изменщицей и великой грешницей. И задним числом она действительно призвала к себе своего единственного верного человека, дабы зачать от него ребенка. В этом случае опекун Волкова вполне мог быть настоящим отцом царевича Георгия и…

— Я не помешаю? — Тише змеи в траве, в горницу вошел Афанасий Иванович Вяземский.

Волков вздрогнул, потому что тучный Вяземский проделал это так тихо, как, наверное, может приблизиться только бесплотный дух. Правда, от этого духа сильно духманило чесноком, жареным мясом и кислым вином.

— Не помешаешь, чему тут мешать? — Волков сделал широкий жест рукой, мол, вот она, тайная комната, ничего не скрываю, смотри, пока можно.

— Да, много хлопот доставила Соломония Юрьевна, царствие ей небесное. — Вяземский пригладил пятерней волосы. — Но много от нее и радостей, много надежд.

— Какие еще надежды? — Волков отложил в сторону женскую рубаху, которую перед этим рассматривал. — Свидетелей нет, зацепок тоже. Ни тебе писем, ни чего другого. Пришлый немец переписывал местные сплетни для своего государя, а мы теперь расследуем. Смешно.

— Да нет, Юрий Сигизмундович, смешного тут мало. — Вяземский подошел к крошечному окошечку, выглянул во двор, прошелся по горнице. Выглянул из нее, нетерпеливо махнув служанкам, чтобы убирались вон. — Николай Булев, прозванный при дворе Немчином, оставил запись, в которой ясно говорится, что государь Василий III не мог иметь детей. — Он испытующе поглядел в глаза Волкова. — Следовательно, государь Иван Васильевич… — он сделал паузу, ожидая, не продолжит ли Волков, но тот молчал. — Исходя из вышеизложенного, младший из царевичей не может претендовать на престол, пока жив старший, пусть тоже бастард, но человек разумный, умеренный и… всеми уважаемый. — Вяземский погладил окладистую бороду. — Царь Иван еще ребенком отличался крайне неровным характером, склонным к припадкам безудержной ярости. Потом, женившись, он как будто немного обрел почву под ногами, но после смерти своей любимой супруги вот уже сколько лет Иван, — Вяземский понизил голос до шепота, — явно не в себе. Его склонность к жестокости вызывает отвращение и ужас. Ибо сказал патриарх Иерусалимский Марк великому князю Василию Ивановичу: «Если женишься вторично, то будешь иметь злое чадо: царство твое наполнится ужасом и печалью, кровь польется рекою, падут главы вельмож, грады запылают».

— Не пойму, к чему ты клонишь? — Волков поднялся, намереваясь закончить опасный разговор, но Вяземский не дал ему уйти, загородив выход.

— Не знаю, был ли отцом царевича Георгия покойный государь или честный боярин, имя которого ты ныне носишь, но только известно мне, что этот Георгий рожден от великой княгини, которая до поры спрятала сына от людского глаза, чтобы, когда придет его час, мог он воссиять в величии своем. Слушай меня, Юрий Сигизмундович. В дни великого испытания мой род стоял за Соломонию, потому как правда на ее стороне, а не на стороне великого князя, который изгнал добрую жену ради блажи и похотения, ради жены молодой, блудницы вавилонской. Мой отец, а за ним и я обязались защищать царевича Георгия, и когда придет время рассказать ему, кто он есть на самом деле и каково его предназначение.

Соломония велела Юрию Волкову отвезти младенца в Венгерское княжество, где он воспитывался, как это и подобает отпрыску благородного рода, получив необходимое образование. Но там же тот, кому было поручено воспитать младенца, окрестил его в католической вере, что было противно для нашего православного государства. Имя же он ему дал то, что дала ему при рождении сама Соломония, Георгий. Ибо родился он на святого Георгия. Раз в три года боярин Волков привозил казну золота — деньги, на которые князь Янош должен был воспитать царевича. Когда наследник престола вырос и уже мог за себя постоять, ему должны были открыть, кто он такой, и призвать на царство, но как раз в это время царевич Георгий поссорился со своим приемным отцом и исчез на несколько лет. Мы думали, что никогда уже не выясним, что с ним стало.

Каково же было мне узнать, что Георгий не только явился на Русь, но и спас царя Ивана, в то время как имел все шансы убить конкурента, придавив, точно клопа, или просто оставить у разбойников. Ты явился, и мы сразу узнали тебя. Немудрено. — Он тихо рассмеялся. — Твоя внешность — ты очень похож на мать и еще на Волковых. Покойный государь тоже понимал, что, если Соломония родит младенца от единственного, кому она доверяла, — боярина Волкова, это будет удивительный ребенок, ведь Волковы в родстве с князем Всеславом-оборотнем. Оборотнем, который своей колдовской силой в былинные времена защищал святую Русь. Вот какого государя он желал посадить на престол после себя, раз уж не мог произвести его на свет сам. Вот такого государя мы бы хотели над собой видеть.

Когда же ты оказался в Москве, то сразу же начал действовать, будто бы уже знал хотя бы половину правды. Ты явился к Волкову, и он крестил тебя в православие, дав свое имя и фамилию. И в этом тоже было некое чудо. Ведь Юрий и Георгий — одно имя. Ты показывал чудеса проницательности, расследуя самые сложные дела, при этом ты был милосерден и добр к людям. Когда государь догадался, кто ты есть на самом деле, Малюта тайно установил за тобой слежку. И что же, из этой слежки мы узнали, что ты еще сильнее, чем мы о тебе думали. Ты быстро поднимался по служебной лестнице, так как тебя воспитывали править…

— Кто придумал послать меня в монастырь, где люди еще помнили оборотня Волкова? — не дожидаясь окончания истории, невежливо перебил говорившего дознаватель.

— Я хотел, чтобы ты сам догадался о том, кто ты. — Вяземский привычно погладил бороду. — Ты ведь до сих пор все порученные тебе дела распутывал. Вот я и подумал, если приеду к Юрию Сигизмундовичу и напрямик скажу, мол, ты законный царевич, смести Ивана и правь нами, ты, пожалуй, сочтешь меня чокнутым. Другое дело, если сам раскопаешь. Взвесишь, обмеришь, попробуешь на зуб. У Ивана, конечно, есть семья и наследник, но его права ничто в сравнении с твоими. Ты же со временем женишься, и у тебя появятся совершенно законные наследники. А что? Соберем красавиц со всего царства-государства, выберешь ту, что по сердцу придется. Замятня Иванович — верный человек, все эти годы растил для тебя новую Соломонию Сабурову, чтобы исправилась ошибка, чтобы второй шанс появился.

— Значит, Замятня участвовал в заговоре? — Волков невесело усмехнулся, припоминая, каким увальнем всегда считал Сабурова.

— Все Сабуровы знали о рождении наследника престола. — Вяземский вздохнул. — Волковы в родстве с Сабуровыми, полагаю, что, когда ты прибыл в Москву в свите Ивана, твой отец первым делом сообщил им о том, что ты жив и здоров и скоро свергнешь ублюдка Глинской и займешь подобающее тебе место. Поэтому, когда у Замятии родилась дивной красоты девочка, он вопреки всем страхам назвал ее Соломонией. Но это не означает, что ты обязательно должен жениться на этой девочке. — Вяземский рассмеялся. — Ты теперь царь, тебе и решать. Мы же — твои смиренные рабы, обязаны подчиниться любому твоему решению.

— Если Замятня все это время был на моей стороне, отчего же тогда он согласился опоить меня и моих людей маковым взваром? Чтобы после отдать нас, бесчувственных, толпе?

— Он не мог! — Вяземский вскочил с места, порывисто осеняя себя крестным знамением. — Никто из наших не мог сделать такого!

— Однако сделал, и полагаю, ты это знаешь.

— Знаю лишь то, что он опоил твоих людей, но тебя он не стал бы травить. Пойми же ты — я просто хотел, чтобы ты расспросил людей из окрестных деревень, чтобы все понял сам, чтобы сопоставил. Думаю, это он — Иван. — Вяземский замолчал, переводя дух, на его лбу появились капельки пота. — Скорее всего, царь как-то узнал наш замысел и заставил Замятию взять с собой в монастырь маковый взвар. Если бы он отказался наотрез, теперь мы бы даже не знали, где его похоронили. Наверное, он сделал вид, что согласен выполнить приказ, а на самом деле и не собирался никого травить.

— Если я правильно понял, он не опоил меня просто потому, что я внезапно уехал из монастыря, мои же люди приняли на себя все зелье.

— Если бы случилось так, как хотел Иван, и народ ринулся к монастырю, с тем чтобы поднять на колья оборотня, чем бы это, по-твоему, закончилось? Никто из твоих людей все равно не являлся Волковым. Никто из них даже не похож на тебя. Впрочем, даже если бы кого-то из них по оплошности и убили бы, приняв за тебя, он погиб бы, защищая твою драгоценную жизнь. А это для воина всегда было самым важным.

Сорок лет назад Соломония не просто передала своего сына Волкову: одновременно с ним от Покровского увозили еще двоих мальчиков. Их приемные родители получили по бочонку золота каждый. На это золото они должны были отстроиться в новом месте. Дабы в достатке и радости, подальше от дворцовой суеты, воспитать приемышей. При этом Соломония все так устроила, что даже приемные родители не знали, кто из детей настоящий наследник престола, а кто нет. Раков просто выдал каждому по ребенку и велел беречь пуще, чем зеницу ока.

— Почему же тогда ты так уверен, что я и есть тот самый потерянный царевич? Почему им не может быть мой друг детства — Кудеяр Тищенков из Белева или Кудеяр Марков из Курска?

Какое-то время Вяземский подавленно молчал, Волков понял, что задал правильный вопрос.

— Если скажу, что ты похож на Соломонию, ты не поверишь, поскольку, насколько я знаю, с нее не писалось портретов. Сабуровы в родстве с Волковыми, а ты похож на Волковых и чем-то на Сабуровых. Замятня это сразу приметил. Я рассуждал, что Волков потому и забрал тебя и увез в Трансильванское княжество, что твердо знал, какой из детей его сын, и хотел лично доставить чадо до места. И еще потому, что именно тебя сделали бастардом князя и ты получил образование, достойное правителя. Мы, конечно, наблюдали за Тищенковым и Марковым, но… полагаю, ты и сам догадался, они были нужны на тот случай, если правда выплывет наружу и нужно будет пролить чью-то кровь.

— А если все-таки царевич один из них?

— Я думал над этим. — Вяземский опустил голову. — Все это время каждый из них вел себя так, словно хотел доказать всему миру, что именно он-то и есть потерянный царевич Георгий, истинный царевич. Но разве так поступает настоящий наследник престола, вынужденный соблюдать инкогнито? Разве знающему свои права человеку нужно орать о своем происхождении? Дожидаясь, когда об этом донесут, и за дело возьмется Малюта? Нет и еще раз нет. Так ведут себя те, кому на роду написано работать прикрытием. Своим неосторожным поведением они все это время защищали тебя, того, кто должен был затаиться до определенного времени. И вот теперь твой час пробил, и я предлагаю тебе царство!

— Русь под оборотнем? — Волков криво ухмыльнулся.

— Лучше под добрым оборотнем, чем под бесноватым кровопивцем, — не моргнув глазом ответствовал Вяземский. — Только быстро думать надо. Иван все знает. Сейчас он слаб. Один точный удар — и ты на престоле. Стрельцы тебя любят и поддержат. Волковы хороший род, надежный. Кто поднимется с протестом, обломаем, если понадобится, с корнем вырвем, сам знаешь, что в таких случаях делается. А Иван, что Иван, коли казнить побрезгуешь, пусть в монастырь уходит, он давно об этом мечтает. Всем будет лучше. И главное, помни: промедлишь, покажешь слабину, все потеряешь, Иван всех твоих ближников с семьями, — он провел ребром ладони по горлу. — Он это любит, даже детей малых не пощадит. Уж я нагляделся на его зверства.

— Я должен подумать. — Волков сел на лавку, демонстративно отвернувшись от собеседника.

Могла ли Соломония быть его матерью? Что он вообще знает про свою мать? Странно, что до сих пор что-то мешало ему выспрашивать или даже думать о женщине, подарившей ему жизнь. Сначала он считал, что она была одной из многочисленных полюбовниц его отца. Собственно, он всегда знал о своем незаконном происхождении и не роптал. У каждого своя судьба. Одному родиться в хоромах, другому — в бедняцкой хижине. Вот же его друзья — дети стражников и кухарок — живут себе, не тужат, а ему еще и повезло — не каждому достался отец-князь. Да еще такой добрый и заботливый.

Отец сказал — знай свое место, и он старался быть достойным того места, которое ему было от роду дано. Впервые он услышал, что его мама была русской, когда на уроке языка русичей отказался учить произношение, уверяя учителя, что достаточно и того, что он понимает, что говорят ему, и русские без особого труда разбирают его речь. К чему нужно говорить так чисто, словно он настоящий русский? «Потому что твоя мама была русская», — просто ответил отец. А потом вспомнил, что время от времени наезжающий к ним в гости русский боярин Волков принимался в замке на правах родственника. Юрий, или тогда Габор, знал боярина Волкова, наверное, со своего рождения и оттого никогда даже не задумывался, кем ему приходится этот красивый, статный человек. За детскими играми и потехами мальчику не приходило в голову, что Юрия Волкова нет на их семейном древе, следовательно, его имя должно быть на древе матери. Иначе какой же он родственник? И тут еще одна загвоздочка, Габор был бастардом, то есть его родителей не благословляли в церкви, а какой русский боярин станет мириться с тем, что женщина его рода проживает или проживала в незаконной связи, пусть и с князем? Грех есть грех. Даже если такое и случалось и правда выплывала наружу, непутевую тотчас изгоняли от семьи, забывая о ее существовании, ибо сказано: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну»⁵⁴. Женщину, которая сошлась с мужчиной до брака, закопали бы по груди в землю и после всем миром затоптали бы ногами, пока из нее дух не вышел. А если добрые родители и не согласились бы предавать свою дочь столь лютой смерти, ее бы либо выдали замуж за человека, который был бы ей неровней, либо изгнали из дома и забыли о ней так, словно она никогда и не рождалась на свет белый. Волков же каждые три года приезжал проведать юного бастарда. Почему в то время это не казалось ему странным? Может, потому, что в детстве ребенок приучается воспринимать окружающее как должное.

Не удивило его и то, что, когда в замке появился Дружина Тищенков с десятилетним Кудеяром, мальчика первым делом определили в свиту к юному Габору. На уроке русского, который Кудеяру был без надобности, Габора заставляли не просто произносить русские слова, но делать это так же чисто, как это делал Кудеяр. Ну, русский язык — ладно, отец тоже знал этот язык, хотя и не добивался правильности звучания. А вот зачем от него требовали знаний законов? Зачем учили править? Для чего он должен был вникать в сложные правовые вопросы владения землями и иным имуществом и уметь искать решение самых сложных вопросов? Неужели только для того, чтобы разбираться с отцовскими арендаторами? Одно время он полагал, что его готовят стать управляющим имения, но потом понял, что мачеха никогда не попустит подобного.

Кстати, мачеха, именно из-за нее, из-за ее вечных придирок и непрестанных жалоб, он в конце концов был вынужден сбежать из дома и стать разбойником. Теперь, вспоминая детские годы в горном замке Поенари, Волков вдруг понял очевидное: вся та роскошь, в которой он жил, все эти выписанные к нему из лучших университетов Европы учителя, прекрасное оружие, породистые лошади, все это богатство никак не вязалось со скудным хозяйством отца. А ведь он точно знал, сколько тот собирает налогов, сколько и на что уходит, и ни разу не сопоставил с тем, что расходы в замке были несопоставимо выше доходов.

Припомнилось и другое: раз в три года, во время посещения Волковым Поенари, в замке устраивали праздник в честь дорогого гостя. Неделю столы ломились от яств, а Габор получал какой-нибудь удивительный подарок. Прежде считал, что отец устраивает пир в честь Волкова, но теперь догадался, что никакого пира бы не было, если бы раз в три года Волков не привозил бочонок русского золота. Габору прощались все его самые дикие выходки не потому, что тот был княжьим сыном, для обитателей Поенари он был и оставался агнцем с золотым руном. Вывод: он вполне мог быть сыном Волкова, который излишне щедро обеспечивал жизнь своего незаконнорожденного отпрыска, но вот был ли он сыном Соломонии?

Предположим, что все три младенца получали раз в три года по бочонку золота. Расточительно, но разумно. Попробуй теперь отгадай, кто наследник, идя по золотому следу? Три младенца — и следа тоже три. А ему нужен один. И Вяземский ждет ответа. Задачка.

Он еще раз припомнил документы по делу, и сердце болезненно сжалось: в то время, когда он убежал от приемного отца, Соломония была еще жива. Если бы он знал правду еще тогда, он бы приехал в монастырь и получил ее благословение. Или, как раз наоборот, понял бы что все его «величие», все права на трон не более чем фантазия. Юрий искоса глянул на сидящего в стороне и словно поджидающего богатую добычу Вяземского, прикидывая, удастся ли по-быстрому собрать побратимов со всеми их семьями, чтобы увезти. Куда? В Трансильванию? В замок Поенари? В Европу? В непроходимые леса Сибири, где можно затеряться так, что жестокий царь не найдет даже следа?

Нет, без средств такое не сделаешь, тем более по-быстрому, когда на хвосте висят ищейки Малюты. Да и о Тищенкове и Маркове следовало подумать: исчезни он, Иван примется за них.

— Шел бы ты, Афанасий Иванович, в свои покои. — Волков принюхался. — Царь сюда идет.

О том, что Вяземский тут же вскочит с места, Юрий нисколько не сомневался, уж слишком смачно тот рассказывал про оборотней. Наверняка ждал чего-то подобного, ну не обращения в волка прямо в царских палатах, так хотя бы выдающегося волчьего нюха. Поэтому, вскочив с места, он отвесил кривой поклон и заторопился покинуть опасное место.

Теперь нужно было действовать умно и без спешки. Давно решивший для себя, что Волков — царевич Георгий, а значит, реальная угроза его правлению, Иван, скорее всего, приказал не выпускать дознавателя из дворца. Таким образом, у Волкова оставался всего один путь К отступлению — подземелье, оттуда, если постараться, Юрий уже мог бы найти выход. Но не получилось бы так, что, пока он спасает свою головушку, его друзья явятся в Теремной дворец и будут там схвачены стражей.

С другой стороны, даже если он каким-то образом проскользнет мимо охраны и окажется за пределами Кремля, откуда ему знать, с какой стороны подойдут его люди? Он ведь не приказал им выбрать какой-то определенный маршрут и следовать только ему. Получалось, что единственное место, где он может собрать их всех вместе, это как раз Теремной дворец, куда он велел им явиться.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Волков вышел из комнаты Соломонии и прогулочным шагом направился в сторону выхода. Кивнув стоящим на посту стражникам, он миновал длинный коридор, украдкой заглянув в большую залу, где ожидал приема государя какой-то иноземный посол со свитой.

Нет, незаметно уйти не получится, но если не уйти, то, может быть, хотя бы попытаться подать знак, чтобы побратимы не попались в расставленную им ловушку. Легко сказать, да трудно сделать, вот когда бы пригодилась способность оборачиваться зверем или птицей. Превратился бы теперь Юрий Сигизмундович малой пичугой, да и проскользнул мимо охраны. Волков вышел на крыльцо, возле которого, как обычно, толпился народ, и с тоской взглянул на небо. В чистом, по-весеннему голубом небе парил белый голубь.

— Стать бы мне этим голубем да улететь куда подальше, — мечтательно произнес дознаватель, и тут же стрела пробила крохотное тельце птицы, и оно рухнуло в снег. — Чур меня, чур. — Волков отступил, слыша смех стражников, должно быть, какому-то нехристю доставляли удовольствия мучения божьей птицы.

Оставалось последнее — идти к царю и как-то внушить тому, что никакого царевича Георгия никогда не существовало на этом свете. И если тот поверит, есть шанс, что удастся хотя бы спасти ребят. Волков развернулся на месте и тут же натолкнулся на стоявшего за его спиной толстого боярина. Мгновение, он отстранился, произнося извинения, и тут же его глаза встретились с заискивающими глазками Замятии.

— Прости и ты, Кудесник, но я… вот он я… в смысле, поговорить надо.

— Да ты же под арестом! — вытаращился на Сабурова Волков.

— Уже нет. — Замятня облизал толстые губы.

— Ты убил моих людей? — Волков схватил Замятию за грудки и встряхнул.

— Что ты, что ты, Юрий Сигизмундович. Живы твои, скоро явятся, — зачастил он, косясь на смотрящего на них с подозрением стражника, — просто мне с тобой до их прихода потолковать нужно.

Волков отпустил Замятию, кивнув ему следовать за ним. И вот они уже в тайной горнице великой княгини Соломонии.

— Вот оно как, стало быть… — Открыв рот, Замятня разглядывал стены, сплошь покрытые гобеленами. — Тайная комната, из которой Соломония слушала, что говорят ее мужу, и после советовала, как следует поступить. — Он с интересом водил взглядом по иконам в углу, по мягкому ковру на полу, по полке с книгами и изящному столику с письменными принадлежностями.

— Ты сказал, что у тебя есть разговор ко мне, — напомнил Волков, которого все еще трясло от самой мысли, что этот рохля снова каким-то непостижимым образом обвел вокруг пальца его побратимов.

— Я, собственно, вот о чем. — Сабуров вытер нос рукавом. — Конечно, я предатель, подосланный к тебе Скуратовым, и гореть мне за это в геенне огненной, как горит там до сих пор Иуда. — Он опустил голову, но тут же словно опомнился и, взглянув на Волкова из-под ровно подстриженной челки, продолжил: — Я, собственно, о дочке своей пекусь, дочка моя родная. Пропадет маленькая. Спаси ее, Кудесник, а уж я отслужу тебе верой и правдой.

— Ты говорил, если тебя осудят по делу Соломонии, всю семью изведут и вместе с ними дочку, которую тогда же ты мне предлагал в жены, — напомнил ему Волков. — Но тогда ты не упомянул, что Малюта подучил тебя следить за мной и моими людьми и вручил тебе зелье, при помощи которого ты отдал бы нас, сонных, толпе. А посему за что тебя казнить? Ты все сделал верно и не виноват, что я своим волчьим чутьем учуял неладное и убрался из монастыря. Вот и теперь ты сбежал из-под стражи. Причем не просто стражи, ты умудрился обвести вокруг пальца мой десяток. И если сделал это без крови, то прими мое тебе в том почтение. Получается, что ты молодец и достоин награды.

— Награды… — Замятию аж передернуло. — Знаешь, какую награду мне приготовили за мое предательство? Мою единственную дочку, радость всей моей жизни, мою красавицу, Иван нынче же приказал привести в его опочивальню. В тот день, когда мы с тобой оказались в доме Потакина, мою кроткую голубицу забрали из родительского дома и доставили в Москву. Сегодня ее попарили в баньке, обрядили в драгоценные одежды, и к ночи царь призовет моего ребенка. — Он не выдержал и всхлипнул. — Христом Богом прошу, помоги, Кудесник.

Волков словно лишился дара речи. Какое-то время он смотрел на несчастного отца, не зная, что и сказать.

— Дочку мою Вяземский с Малютой несколько лет тому видели и говорили, что вырастет — первой красавицей станет. Я еще, дурак, радовался, думал, не случайно Соломонией чадо окрестил. Думал, что, коли помрет государыня и царь призовет к себе девиц на смотрины, тогда эти в два голоса назовут имя моей доченьки. Но царица жива, а моей Соломонии всего восемь лет!

— Ты тоже предлагал ее мне в жены, — напомнил Волков, — или знал, что я не вернусь из Суздаля.

— О том, что не вернешься, не знал. — Сабуров помотал головой. — Вот те крест святой, что не знал, не ведал. Малюта сначала велел просто втереться в доверие, прикинуться, будто напуган до смерти. Но ты ведь и правда ехал расследовать дело моей тетки, так что мне и врать не пришлось, дрожал как осиновый лист и за дочку, конечно, тоже переживал. А опоить тебя приказали, это когда уже мы в монастырь собирались, Малюта-кровопивец мне пузырек всучил. Но я ведь и тогда знал, что таких, как ты, как Волковы, в общем, никакие зелья не берут. Так что ты ничем не рисковал.

— Оборотня не берут зелья? — Волков какое-то время раздумывал над столь неожиданной сентенцией. — А что скажешь об опоенных тобою моих побратимах? Думаешь, я бы простил тебе их смерти?

— Ты исчез, так что, даже если бы в монастырь и явились с вилами да кольями, никаких волков они бы все одно там не нашли, а покушаться на жизнь царевых опричников, не-е, деревенские на это неспособны. Да и я бы рядом был, неужели с мечом не выстоял бы против сиволапых?

В то, что Замятня стал бы защищать опоенных им же ребят, Волков, разумеется, не поверил, сбежал бы, скорее всего, только пятки бы сверкали. Поэтому дознаватель поборол естественное омерзение и переключил мысли с Замятии на невинного ребенка. Меж тем Сабуров еще бормотал что-то, должно быть, пытаясь оправдаться перед Волковым, но тот больше не слушал.

— Где держат Соломонию, знаешь?

— Знаю. — Он кивнул в сторону царской опочивальни; как обычно, у дверей дежурили стражники, пройти мимо которых было невозможно. Зато теперь Волков знал, что туда же можно проскользнуть из тайной комнаты великой княгини Соломонии через секретную дверь.

Точно в тумане, Волков прошел через комнату Соломонии к тайной двери, ведущей в царскую опочивальню, потянул за ручку сначала тихонько, потом сильнее. Потряс несильно, раскачивая замок. Вдруг дверь дрогнула, но пошла не на Волкова и не от него, а непонятным образом спряталась в стене. Юрий отодвинул преградивший ему путь ковер и оказался в спальне Ивана.

Несмотря на то что спаленка — место сугубо интимное и посторонних туда обычно не приглашают, опочивальня царя была огромной залой с широкой кроватью под узорчатым балдахином в углу. Здесь же Иван принимал людей, с которыми нужно было потолковать с глазу на глаз, так как считалось, что в царской опочивальне невозможно подслушать. Должно быть этот обычай завел еще прежний государь Василий Ш, когда жил в ладу с мудрейшей Соломонией.

Теперь царь Иван снова призвал в свои покои Соломонию Сабурову, восьмилетнюю девочку, которая должна была ответить перед ним за грехи ее двоюродной бабушки, равно как и за весь свой невольно согрешивший против трона род.

Хорошенькая востроглазая девчоночка в расшитом крупным жемчугом сарафане и огромном кокошнике, надетом поверх распущенных рыже-каштановых волос, сидела, съежившись на полу в углу опочивальни. Девочка с тряпичной куколкой, чем-то похожей на нее саму, дрожала всем телом и ожидала смерти. Увидев отца, она испустила тоненький вздох, но от страха так и не смогла подняться с места. Не смея зайти в опочивальню, Замятня так и остался на пороге, Волков же пересек комнату и, обняв девочку, вынес ее в тайные покои великой княгини Соломонии.

— Кощунство! — только и мог произнести он, гладя девочку по голове, с которой заботливый отец уже стащил тяжелый кокошник.

— Выведи ее отсюда, Кудесник, беги с ней, с кровиночкой моей. А я уж буду стоять до последнего, — шептал Замятня. — Подрастет, будет тебе жена, краше которой на всем свете не сыщешь. Я ведь тебя давно знаю, ты ее не обидишь, тебе я доверяю. А коль примешь шапку Мономаха, если вступишь на престол законным наследником, будет вторая Соломония подле тебя и восстановится справедливость, — шептал Замятня, все еще не выпуская дочку из своих объятий.

— Заберем ребят и все вместе двинем отсюда, — потряс его за плечо Волков. — Что же тебе здесь на смерть оставаться?

— Волком обернусь, — невесело хмыкнул Замятня. — Сабуровы с Волковыми в родстве, отец, правда, всегда говорил, что я в материнскую породу пошел, рохля, толстый, таких волков не бывает, но я знаю, в самый страшный момент даже такой некудыка, как я, если, конечно, в нем это заложено, может превратиться в волка. А в нас с тобой одна кровь — волчья, пусть моя и пожиже, пусть и…

— Жирнющий волк из тебя получится. — Только теперь Волков заметил стоящего в дверях Томило Чулкова.

— Где наши? — спросил дознаватель, краем глаза заметив, как съежился Замятня.

— Прости, что опоздали, упустили нашего пленника, ушами прохлопали, а он и сбежал. Ума не приложу как. Не иначе сквозь землю провалился проклятый. Пока искали, пока людей расспрашивали, время и ушло. Но теперь все в сборе, и он, гнида, вижу, тоже здесь.

— Всем нашим нынче же бежать придется. — Волков говорил тихо, невольно прислушиваясь к звукам дворца. — Через подземелье пойдете, там можно выбраться. Я постараюсь пока Ивана отвлечь, а ты бери девочку, собирай всех наших и уходите вместе с семьями, с домочадцами. Никого не оставляйте супостатам на растерзание. Дом мой в лесу знаете, вот туда и держите путь. Если через три дня я туда не подъеду, сами решайте, куда и кому. Здесь оставаться доле невозможно.

— А этот? — Томило одними глазами показал на Замятию, но у «жирного волка» тоже был слух что надо.

— Этот, — Волков поглядел на Сабурова, — этот вас прикрывать станет. М-да, с мечом в руках. На худой конец, забьете его тушей лаз, через который уходить станете. Хоть какая-то польза.

— Я с ребенком и до подземелья не доберусь, слишком приметно. — Томило оглядел покои и, метнувшись к сундуку, склонился над ним. Минута, и, сняв полушубок, Чулков вдруг напялил на себя сарафан Соломонии. — Что уставилась, быстро застегни крючки, — бросил он готовой расхохотаться девочке. — Да не так, а чтобы как юбка свисал, великая княгиня, поди, ниже меня ростом, коли стражники увидят, что у меня сапожищи из-под подола торчат, точно полюбопытствуют, кто такая. А ты, Юрий Сигизмундович, на голову мне что-нибудь поищи. И для тепла еще шубейку, что ли, какую… чай, не лето красное. Скажут, баба с ума рехнулась. Ну да ладно, в своем пойду. И девочке тоже, ах вот же телогреечка, сойдет, платок еще вот тот давай. Та-а-ак… Женщина с девочкой — это нормально, никто и внимания не обратит, решат, что просительница с дочерью. — Поискав в комнатке, Волков действительно обнаружил еще платок и накидку с меховой опушкой.

— Бороду бы сбрить, но да ладно, платком прикрою, никто и не заметит. Ой, грехи наши тяжкие.

Соломония наконец застегнула все крючочки, и Томило накинул себе на голову платок, после чего, присев на корточки рядом с девочкой, застегнул на ней телогрейку.

— Пойдешь с Томило, он хороший человек, — вложив ручонку малышки в изящную руку Томило, объяснил Соломонии Волков.

— А тятенька? — Зеленые глаза девочки с удивлением уставились на Волкова. Почему-то ее совершенно не смущал тот факт, что этот незнакомец вдруг взял на себя право распоряжаться ее жизнью.

— Тятенька с вами подойдет, не бойся.

Когда Томило с Соломонией и Замятней скрылись в одном из многочисленных коридоров дворца, Волков демонстративно подошел к стражникам, дежурившим у опочивальни государя, и поинтересовался, не там ли он. Оказалось, что Иван заперся в библиотеке. Кивнув служивым, Юрий сократил путь, переходя по черным лестницам для слуг. Несколько раз ему навстречу попадались бабы с корзинами стираного белья, и истопники, в чьи обязанности входила своевременная доставка дров по всем палатам да чистка каминов. Те удивлялись, торопливо отступая, и кланялись непонятно как оказавшемуся здесь барину, но никто не спешил заступить ему путь или попросить убираться подобру-поздорову.

У двери в библиотеку также обнаружились два стражника. Но Волков показал выданный ему царем особый пропуск, сообщив, что государь-де давно уже ждет его, после чего один из стражей вежливо постучался в резную дверь.

Выйдя из тайной комнаты великой княгини Соломонии, Томило взял на руки Соломонию и пройдя через большой зал, в иное время служивший приемной, свернул на лестницу и, спустившись на один пролет, встретил как раз входящих в терем побратимов. После короткого перемигивания и условных знаков Томило устремился в сторону подвала, и вскоре за ним неспешно и порознь, чтобы не вызывать подозрений, последовали и остальные. Умненькая Соломония делала вид, будто бы заснула, и, нежно прижимая ее к груди, Томило прятал свою бороду в густых волосах сомлевшей девочки. Видя их, стражники приосанивались, невольно заглядываясь на высокую статную барыню с дочкой на руках. Первая заминка возникла, когда Томило с Соломонией на руках и следовавший за ними по пятам Замятня добрались наконец до двери, ведущей в подземелье.

Ночью здесь можно было заметить стражников, днем же двери были отперты, так как туда то и дело входили самые разные люди и не было никакой возможности проверить у всех разрешение. Кого-то посылали в винный погреб, кто-то выкатывал бочонок меда или брал иные припасы для стола. Но когда трое беглецов попытались незаметно проникнуть в подвал, навстречу им оттуда как раз выходил рослый детина, судя по одежде, служащий в Постельном приказе, который удивленно воззрился на несущего девочку Томило.

— Ты, боярыня, кажись, попутала чего, — вытаращил он красные от выпитого вина зенки на Чулкова. — Коли тебе выйти из дворца нужно, на то крыльцо имеется. А ходить сюда, да еще и с ребенком… — Он попытался заглянуть в светлые глаза Томило, рука его при этом дотронулась до его зада. Мгновение они играли в гляделки, когда Замятня вдруг бесшумно зашел за спину к незнакомцу и вырубил того, ударив рукоятью меча по затылку. Детина обмяк, и Замятня обхватил его поперек талии и поволок в подвал. Спустив Соломонию с рук, Томило пригнулся и прошел вслед за ними. Если бы в этот момент в подземелье оказались другие люди, беглецам пришлось бы тяжко. Теперь они бы, даже если хотели, не могли повернуть назад.

Подвал был освещен слабым светом закрепленных на стенах масляных светильников; пока Замятня прятал в кладовке потерявшего сознание опричника, Томило метнулся к дверям и, выглянув, поманил рукой как раз в это время появившегося на этаже Хряка. После того как Лешка прошел в подвал, Томило велел ему ждать остальных и сам, взяв за руку Соломонию, направился в первый открывшийся им коридор. В кремлевском подземелье Томило оказался в первый раз и понятия не имел, какой проход может привести их к свободе, но на всякий случай повел Соломонию в сторону самого темного коридора, желая как можно скорее скрыться от глаз стражников и приходящих в подпол по каким-то своим надобностям слуг. Ему не нравилось, что по пятам шел уже два раза обманувший их Замятня и у этого самого Замятии был меч. Но да выбирать не приходилось, и Томило решил, что в самом пиковом случае ему предстоит угробить отца на глазах дочери. Последнее ни в коем случае не вязалось с его планами, но да своя жизнь дороже. Бабьи юбки непривычно путались в ногах, собираясь в тяжелые складки, мешали идти, так что Томило начало казаться, что в решающий момент проклятый сарафан спеленает его, как младенца, но избавляться от маскарада было не время. Томило не знал, что ждало его наверху, женщина же всегда выглядит безопаснее, нежели мужчина, к тому же если у нее ребенок на руках. Случись им, выбравшись из туннеля, натолкнуться на стражу, враги скорее бросятся на вооруженного Замятию, решив, что с беззащитной боярыней можно будет разобраться позже. И тогда уж он…

Судя по приглушенным голосам и шорохам, в подземелье уже спустились все или большая часть побратимов. Замятня снял со стены фонарь, но Томило знаком остановил его, показав, что свет им не понадобится. На самом деле фонари висели только в самом первом подвальном зале, где располагались кладовки со съестными припасами и другие хозяйственные помещения, но и неосвещенные коридоры нельзя было назвать полностью темными, откуда-то сверху или сбоку проглядывали лучики света. Зажги здесь Замятня фонарь, Томило бы ни за что не разглядел этого пробивающегося света.

— Идем все вместе, — почти мурлыкнул себе под нос Чулков, но его все равно услышали. — Свет не зажигать. — Он подождал, пока его слова пролетели по цепочке к тому, кто замыкал процессию, после чего, держа девочку за спиной, крадучись, точно кот, он направился в темноту.

Куда же это они попали? Томило не часто бывал в Теремном дворце и плохо представлял теперь, что находится над ними. В какой-то момент лучик сверху упал на плечо Томило, и он вдруг явственно услышал женский голос.

— Слышала скрип?

— Какой еще скрип?

— Ну, словно ходит кто за стеной?

— Да полно тебе, матушка царица, кому там ходить? Наверняка стражники у дверей шепчутся, скучно им все время навытяжку-то стоять, вот и точат лясы.

— Да не там, дурья башка. Вот же, прямо под нами. — Над головой у Томило послышался скрип: наверное, служанка встала на колени, силясь услышать хоть что-нибудь. Чулков застыл, боясь шелохнуться. В этот момент где-то наверху послышались шаги, глухо ухнула дверь, женщина в комнате, наверное, вскочила на ноги, он услышал ее торопливые шаги.

— Ничего не слышу, государыня. Может, мыши.

И тут Хряк чихнул.

Наверху раздалось сразу два взвизга, и тут же раздались тяжелые торопливые шаги, словно кто-то вбежал в светелку. Не зная, что делать дальше, Томило поспешил воспользоваться шумом и пошел дальше, таща за собой перепуганную Соломонию.

— Нет никого, государыня! — несся вослед им приглушенный басок.

— А что внизу?

— Знамо что, подвал внизу.

— Так это Малюта-мерзавец послал своих топтунов подслушивать нас! Озолочу того, кто мне из подпола скуратовскую крысу добудет!

Томило припустил вперед, почти не разбирая дороги и не думая о том, как будет воспринято их бегство наверху. Узкий коридор превратился в относительно светлую площадку с тремя идущими в разные стороны черными, похожими на норы коридорами.

— Я не пойду туда, дядя Томило. Страшно! — схватила Чулкова за рукав Соломония.

— Не бойся, маленькая. В темноте не страшно, нас там не найдут, а здесь мы как на ладони. — Обняв девочку за плечи, он устремился в крайний слева проход. Сзади раздавались шаркающие шаги идущих за ними ребят.

— Стражники сейчас явятся, — зашептал, догнав их через несколько шагов, Замятня.

— Не явятся, стражники не имеют права покидать свои посты, сначала они призовут других стражников, те доложат начальству. Если поднажмем, вполне успеем оторваться.

Хряк прошел вперед и, встав перед Томило, возглавил процессию.

— Если они явятся сюда, прихватят с собой свет, — напомнил Томило.

— Пусть сначала догадаются, в какой проход мы нырнули.

— Эй, кто там внизу? — послышался недовольный мужской голос над головой. — А вот я сейчас пальну по полу, пусть потом стража разбирается. — Томило схватил в охапку Соломонию, закрыв ее своим телом, но выстрела не последовало, Хряк тянул его куда-то в темноту, и он был вынужден подчиниться.

Вскоре голоса и вообще какие-либо звуки над головой прекратились, побратимы поняли, что миновали жилые помещения дворца. Тем не менее кошмар не закончился, а, казалось, сделался ощутимее. Под ногами хлюпало, было слышно, как где-то в темноте капает вода. При этом пахло так, словно рядом кто-то складывал здесь дохлятину. Соломония старалась закрыть рукавом нос, и Томило радовался тому, что не видит того, почему ему приходилось здесь идти. Наверняка под ногами полно дохлых крыс, а может быть, и чего похуже. То и дело он наступал на что-то мягкое, всякий раз при этом шепча молитву и стараясь не напугать еще больше послушно идущую рядом с ним девочку. Зато коридор здесь расширился и его своды сделались такими высокими, что Томило наконец позволил себе выпрямиться в полный рост. И тут же ощутил чье-то холодное дыхание рядом. Словно кто-то невидимый и, скорее всего, мертвый стоял за его спиной, пытаясь прошептать что-то в ухо. Ощущение было таким сильным, что в первую секунду Томило дернулся и обернулся. Но никого не увидел. Мурашки поползли по спине, руки сделались липкими от пота. Томило снова зашептал молитву, испуганно оглядываясь по сторонам. Но ничего более страшного не происходило. Он снова выпрямил спину, и снова его лица коснулся знакомый холодок. Теперь Томило жалел, что не догадался прихватить с собой из покоев великой княгини свечей с огнивом, наверняка они там были, как не быть. Теперь бы по тому, в какую сторону отклоняется пламя, он сумел определить, откуда сквозняк. Немного подумав, Томило послюнявил палец и поднял его над головой, сквознячок тут же выдал себя.

— Дует справа, — шепнул он идущему впереди Хряку. — Как только обнаружится проход, иди туда.

— Добре. А Юрий Сигизмундович как сказал, догонит ли нас?

— В лесном доме через три дня встретимся, — прошипел Томило и потом, повернувшись к идущему за Соломонией Замятне, повторил ему то же, попросив передать дальше. Сообщение полетело по цепочке назад.

— Что же он, один наш отход теперь прикрывает? — До Хряка наконец дошло. Он остановился, шумно выдыхая. — Я так не могу.

— Приказ, — прошипел Томило. — Думаешь, мне так приятно в бабьем платье драпать?

— Что же делать? Что ж я сразу не спросил, теперь бы уже был с ним, стояли бы спина к спине, — завыл Хряк, Томило различил в темноте, как тот, обхватив руками голову, раскачивается теперь в беззвучном рыдании.

— Приказ, — холодно повторил Томило. — Выполняй что велено. Не то сейчас Мария Темрюковна пришлет стражей, все здесь поляжем.

Хряк утер слезы, громко сморкнулся и, тихо причитая, побрел дальше, коридор как раз повернул направо, здесь ветерок сделался ощутимее, наверняка впереди была дверь или окно, через которое можно было выбраться.

Волков уже бывал в библиотеке Теремного дворца, и ему здесь нравилось. Иван ждал его в дворцовой библиотеке, в крошечной нише, где любил читать или писал свои наблюдения.

— Я провел расследование и спешу сообщить, что…

— Что никакого Георгия не было и он не ты, а ты не он? — опередил его царь. — Чего еще соврешь? Может быть, скажешь, что и заговора не было, и трех младенцев не вывозили сорок лет назад от монастыря? И вообще я беленой объелся и оттого мне кажется? — Иван захлопнул книгу, которую только перед этим читал, но, так как Волков стоял, опустив голову, и не спешил оправдываться или молить о пощаде, продолжал: — До записей Немчина тоже небось добрался, сучье семя. Вижу, что добрался. Значит, понимаешь, что государь Василий Иванович не мог иметь детей, стало быть, и ты, и я — два бастарда. Ты бастард великой княгини Соломонии Сабуровой, а я — великой княгини Елены Глинской. Так?

Волков не издал ни звука.

— А раз так, то, считай, в одном положении, и положение это шаткое. Правильно я истолковываю?

Волков молчал.

— Ан вот неправильно, потому как ты от первой, законной жены, а святая церковь до сих пор не может в точности сказать, возможен ли развод супругов вообще. А коли развод невозможен, коли не в силах человек развенчать союз, закрепленный высшей властью на небесах, коли повторный обряд венчания не подействовал, и живя в монастыре Соломония продолжала оставаться мужней женой. Стало быть, моя мать обыкновенная наложница. Короче говоря, родился и раньше, и в браке, а я сын блуда! А посему ты пришел меня свергать. Так ли это? Что же ты медлишь? Вот я перед тобой один и без оружия. Воспользуйся случаем, может, Бог так рассудил, что на крови всеми ненавистного выблюдка Ивана построит свое царство законный царь Георгий, царь-оборотень.

— Не построит. — Волков тяжело вздохнул. — Выслушай меня, государь, вели слово молвить, потому как я, раб твой, выполнил данный мне приказ, расследовал дело сорокалетней давности и теперь готов доложить без утайки обо всем, что удалось раскрыть.

— Вот как? — В безумных глазах Ивана вспыхнуло удивление, медленно он сел на свое кресло, указав тонкой, унизанной драгоценными перстнями рукой на стоящий в углу стул заморской работы. — Присаживайся и ты, царевич Георгий, или, возможно, венчаться на царствие будешь как Юрий. Царь Юрий I. Ладно. Послушаю, что скажешь. — Он скрестил руки на груди, откинувшись на спинку кресла.

— Заговор был. — Волков сглотнул. — И возглавил его мой крестный… нет, чего уж там, мой родной отец Юрий Васильевич Волков.

От такого признания у государя на лбу проступила испарина, было заметно, что ему вдруг сделалось тяжело дышать.

— Так и было, государь. Соломония Сабурова двадцать лет прожила в браке с государем Василием III и не понесла от него, странно было бы ждать, что она вдруг зачнет после развода. Как известно, Юрий Волков был родственником великой княгини и считался ее доверенным слугой. Соломония была необыкновенно красива, и неудивительно, что Волков любил ее. Возможно, он признался ей в любви и она отвергла его ухаживания. Но, как это бывает, отказала госпожа, но приняла служанка. Девушка с такими же каштановыми волосами, как у великой княгини, может быть, в ее платье и надушенная ее духами, так часто делается. Соломония могла сама послать подарок своему верному другу; собственно, это большее, что она имела право сделать, дабы обуздать его страсть.

— Да, так делают. — Царь кивнул. Это был хороший знак.

— Когда же произошел развод, Соломония отправилась в монастырь в окружении свиты, среди которой была любовница Юрия Васильевича, она-то и родила младенца в Покровском, она и была моей настоящей матерью. — Волков печально вздохнул. Украдкой наблюдая за тем, как слушает его царь.

Отец узнал о том, что я родился, и вскоре забрал меня из монастыря. Не знаю, что в то время сталось с моей матушкой, но скорее всего… — Он печально вздохнул. — В общем, Соломония отлично знала, что младенец от Волкова, и отдала ребенка его настоящему отцу, а что ей было с ним делать в монастыре? Обычно байстрюков отправляют в какую-нибудь деревню, где они воспитываются в приемных семьях, но в моем случае все произошло по-другому. Волков сообразил, что на этом можно сыграть. Он ведь не забыл, что великая княгиня отказала ему. Теперь же у него на руках был младенец, который родился в том самом монастыре, куда незадолго до этого была помещена великая княгиня. И вот тут развернулся самый настоящий заговор: люди Волкова сначала пустили слух, будто бы Соломония разрешилась от бремени. Ребенка в монастыре не утаишь, а чей он, никто толком не знает. Так или иначе, весть добралась до столицы, и государь отправил комиссию, которая должна была расследовать данное дело. Возглавлял ее участвовавший в заговоре боярин Раков, который и передал государю дерзкие слова, якобы произнесенные его бывшей супругой. Далее — вторая комиссия с тем же вельможей во главе, и тогда же от монастыря увозят трех младенцев. Один из них я — настоящий сын Волкова, второй — Кудеяр Марков и третий — Кудеяр Тищенков. Раков позаботился о том, чтобы все видели этих детей и могли подтвердить связанные с этим делом странности и несообразности. Так у семьи Черной волк украл ребенка, и сразу же после этого боярин Волков появился в деревне с младенцем на руках — как такое забудешь?

Царь довольно хмыкнул в бороду, и Волков продолжал:

— Умерла девочка, а воскрес мальчик — тоже сказочка на века. И не захочешь, а невольно наткнешься на эти, более чем странные, события. Неудивительно, что за обоими Кудеярами много лет велась слежка.

А для того, чтобы окончательно всех запутать, Волков лично раз год навещает одного из младенцев и их приемных родителей. Во всяком случае, в Поенари он заезжал раз в три года, привозя деньги. Деньгами это предприятие снабжали двое, то есть я установил двоих — Волкова и Ракова. При этом мне всегда говорили, будто Волков наш родственник, поэтому когда я прибыл в Москву, то первым делом явился к Юрию Васильевичу, и тот крестил меня в православие и сделал своим наследником, несмотря на то, что я всего лишь бастард. Правда, к тому времени умерли все его дети, и я все равно остался последним.

— Для чего же он прятал своего собственного бастарда, да еще и с таким размахом? — недоверчиво сощурился царь.

— Да потому, что хотел отомстить отвергшей его Соломонии, желал бросить на нее такую тень, от которой она потом по гроб жизни не отделается. Я не знаю, что он наплел Ракову, возможно, тот как раз искренне полагал, что я царевич Георгий. Кстати, крестя меня, он неслучайно решил дать мне свое имя, Юрий и Георгий — одно и то же. В общем, вот тебе вся история.

— А как же тогда бумаги Булева (Немчина)? — Иван подозрительно поднял правую бровь.

— Так ошибся он, с кем не бывает. Бесплодной была Соломония, и, кстати, ее племянница ведь тоже из-за бесплодия была отвергнута мужем. Так что это у них… в общем, бывает…

— Складно излагаешь, складно. — Царь задумался.

Волков наконец опустился на предложенный ему стул.

— В общем, не царевич я, но все одно, остаться в Московии более не могу. — Он замялся. — Отпусти меня, государь.

— Куда это я должен отпустить своего лучшего дознавателя?!

— Отпусти в Трансильванское княжество. — Волков постарался сохранить серьезное лицо. — Не царевич я, но род мой берет свое начало от князя Всеслава-оборотня, и ты это знаешь.

Лицо Ивана сделалось белым точно полотно.

— Уходить мне надо, пресветлый царь. Много лет служил я тебе верой и правдой, а ныне вышел мой срок, — он задумался, что бы еще наплести, — шкуру менять. Коли задержишь или не в правильном месте я помру, после меня мор придет и всеобщее опустение настанет. А так как я много лет служил тебе и полюбил тебя, то не хочу приводить беды в царство твое, и потому добром прошу, отпусти ты меня и моих людей на все четыре стороны.

— Стало быть, ты действительно оборотень! Малюта был прав! — кивнул Иван. — Горбатого могила исправит.

— Не в моем случае. — Волков сокрушенно помотал головой. — Такого, как я, даже костер не исправит, государь. Пепел с моего костра разлетится и вызовет эпидемию с язвами и безумием. Глаза будут вылезать из орбит, внутренности вываливаться, язык сделается черным и…

— Хватит! — Царь вскочил на ноги. — Убирайся, чтоб глаза мои тебя больше не видели.

— Волковы в родстве с Сабуровыми, — напомнил Юрий царю.

— Ах, точно. У меня же в опочивальне… ведьма… — Оттолкнув Волкова, Иван бросился к двери и, нетерпеливо постучав, дождался, когда стражник отворит ему.

Волков следовал за царем, молясь только об одном, чтобы тот в последний момент не передумал. Конечно, можно было воспользоваться разрешением и удрать прямо после пожелания больше не увидеться, но он не знал, успели ли ребята выбраться из подземелья.

— Девка в покоях? — прокричал царь, подбегая к стражникам.

— В покоях, куда ей деться, — вытянулся рыжий парень с конопушками на курносом носу.

Иван первым влетел в опочивальню, и замешкавшийся на пороге Волков услышал его крик. Вместо девочки на полу лежала кукла.

— В монастыре ты тоже нашел куклу?! — Иван схватился за сердце, и Волков был вынужден его поддержать.

— Точно, но та кукла была мальчиком, а эта девочкой, — подыграл ему дознаватель. — Думаешь, это как-то связано?

— А то? Сам не видишь? Когда тебя забрали из монастыря, там появилась кукла, изображающая тебя, а когда пропала дочка Замятии — кукла в ее образе.

— Здесь была дочка Замятии? — Волков мастерски сыграл удивление. — Сабуровы…

— Знаю, в родстве с Волковыми, а Волковы — оборотни. Стало быть, и Сабуровы чертово семя. Всех на костер.

— Государь!

— Ах да, помню. Костер вас не берет, а в воду.

— Отравите реки… — Волков почесал в затылке. — Государь, повели ты мне и всем, на кого я укажу, со мной собираться. Пойми, из любви к тебе я это говорю, и еще из-за стыда за своего отца, потому как не знал я, не ведал, что он учинил и в чем я, будучи невинным младенцем, невольно поучаствовал. Теперь же, когда заговор раскрыт, позволь мне последние корешки зла вырвать из благословенной русской почвы и…

— Убирайтесь. — Иван махнул рукой. — Эй, кто-нибудь, пригласи попа, я в этой горнице не лягу, пока все здесь не окропят святой водой.

Томило не знал, сколько времени они провели в проклятом подземелье. Иногда казалось, будто бы они кружат на одном месте, иногда — что заплутали, попав в какие-то невиданные дали, и если и выберутся на свет божий, то будет это где-нибудь в Турции. Жутко хотелось пить, губы пересохли, глаза слезились от пыли, из-под ног то и дело выскакивали жирные крысы. Над головами шелестели крыльями летучие мыши. Проведя детство в Риге, Томило много раз охотился на летучих мышей, но ни разу до этого не слышал о том, что эти крошечные зверьки — нечто среднее между бабочкой и зверушкой — ютились бы в подвалах. Дома он с ребятами ловили летучек на чердаках. Впрочем, если летучие твари находили себе приют в этих бесконечных подземельях, стало быть, знали, как выбраться из них, минуя царские палаты.

Уже с час, если, конечно, он правильно понимал время, Томило нёс девочку, прижав ее к своей груди. Спасал чужого ребенка, в то время как у него самого дома оставалось трое мал мала меньше. А ведь Юрий Сигизмундович сказал увезти всех домочадцев, а это значило, что, если Малюта уже объявил их в розыск, возможно, как раз в это время опричники убивают его сыновей.

Томило тяжело вздохнул и переложил девочку на плечо. Света теперь было больше, кое-где они видели небольшие дыры в стенах и, как казалось, даже слышали приглушенные голоса, но были ли это простые люди, скажем, на базарной площади, или они оказались под казармами стрельцов, было непонятно. Кроме того, он знал, что под землей звуки разносятся не так, как наверху. Бывает, что, оказавшись в подземных пещерах, путникам кажется, будто бы буквально за стенкой от них кто-то есть, в то время как на самом деле это всего лишь проделки горных духов и на самом деле другие люди находятся на расстоянии не меньше мили, или, наоборот, кажется, что погоня еще далеко, расслышать невозможно, ан она в трех шагах от тебя. Здесь, под городом, эхо играло с беглецами в свои игры, заставляя их вжиматься в стены или вдруг пригибаться к самому полу, ища спасения от невидимой угрозы. Но зато здесь было намного суше и местами светлее.

Они уже совсем выбились из сил, когда Хряк вдруг натолкнулся на самую настоящую дверь, с ручкой и щеколдой, и, прислушавшись, толкнул ее. Ничего не получилось, и на помощь к нему пришли побратимы. Отойдя чуть в сторону, Томило сел прямо на пол, держа девочку на руках. Мимо него прошли Семейка и Осип — эти всегда держались вместе, потом в дело вступили Ждан и Булыга, Федор Черный. У Ждана была мохнатая шапка, а Булыга после поездки на лыжах чуть хромал. Подземелье огласилось стуком и скрипом старого дерева. Должно быть, ребята пытались разбить проклятую дверь. Брага, Митка — этих он опознал по голосам. Ну, разумеется, Замятая. Последний сначала погладил по голове сомлевшую Соломонию и только затем направился к двери.

И тут Томило показалось, что он спит и видит сон. Все побратимы уже находились возле двери, а мимо него все еще двигались черные тени.

— Стража! — воскликнул Томило, пытаясь высвободить спрятанный под сарафаном нож. И запоздало понимая, что сейчас его убьют.

Черная тень метнулась к нему, в слабом луче Томило увидел занесенный над собой меч, и тут же Замятня бросился на стражника, с разбега кольнув того в поясницу. По полу звякнуло упавшее оружие, которое тут же подхватил Чулков, встав так, чтобы заслонять собой девочку. Соломония проснулась и теперь держалась за юбку своего защитника. Подвал огласился криками и стонами. Со своего места Томило видел, как кто-то бросился защитить упавшего воина, и тут же выставил перед собой меч, который встретился с преградой. Но не ранил, а, скорее всего, просто разрезал кому-то одежду. В этот момент раздался скрип и треск, в темной стене вдруг образовался светлый прямоугольник, на фоне которого бились люди. Теперь Томило успел увидеть очередного нападавшего и нанес удар первым. Где-то из подвалов раздавались голоса и топот ног.

— Бегите! Я их задержу! — услышал Томило голос Замятии и в следующее мгновение подхватил девочку и первым ринулся в открытую дверь.

Прохожие отскакивали в стороны, пропуская высокую женщину с окровавленным мечом в правой руке и маленькой девочкой на плече. Пробежав через незнакомый двор, Томило свернул на узкую улочку и, спрятавшись за плетнем, пристроил меч в щели между домами, после чего оправил платок так, чтобы прикрыть бороду, и, усмиряя готовое взорваться сердце, взял Соломонию. Теперь они шли себе вдоль по улице — мама с дочкой торопятся домой. Обычное дело.

Он менял направление еще несколько раз, двигаясь то вправо, то резко поворачивая влево. Придя окончательно в норму, Томило позволил себе смешаться с толпой выходящих из церкви прихожан. Начинало темнеть. Возле церкви оказалось много женщин с детьми, и, если бы стражники следовали за ними, в такой толпе отыскать Томило с Соломонией им было бы уже затруднительно. Наконец, поняв, что они уже достаточно оторвались от погони, и сориентировавшись на местности, Томило позволил себе и девочке напиться из ближайшего городского колодца, после чего, не расставаясь с маскировкой, они направились в сторону его собственного жилища.

Томило рассчитывал заметить издали, если в доме обыск, но там все было спокойно, поэтому он прошел через калитку, где приласкал собак, и, еще раз оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, наконец вошел в дом.

Через три дня забрав старых слуг, скарб которых теперь лежал на телегах, рядом с добром самого Юрия Сигизмундовича, Волков добрался наконец до своего лесного домика, где поджидали его побратимы с семьями, домочадцами, домашними животными и всем, что удалось по-быстрому собрать и покидать на телеги.

Томило с семьей держал путь в Ригу, вопреки уговорам, Хряк забрал своих к родственникам за Волгу. Соломония строго держалась подле своего будущего мужа, никто не знал, куда подевался прикрывающий отход побратимов из подвалов Теремного дворца Замятня. Только братья Белые Семейка да Осип да еще новый друг Федор Черный собрались со своими семьями следовать за Волковым, куда бы он их ни повел. Собрав всех на последний совет, Юрий Сигизмундович выгрузил перед собранием привезенные им на телеге 10 бочонков с золотом, два взял себе, остальные же разделил поровну между оставшимися побратимами и семейством Федора.

— Откуда у тебя такое богатство?! — перекатывая в толстых пальцах монеты, спросил бывшего царского дознавателя Хряк.

— Так государь в самом начале расследования сам дал мне право заходить в казну и брать, сколько и чего пожелаю. Вот я и взял на всех.

¹ Василий III Иванович, по прямому имени Гавриил, в постриге Варлаам (25 марта 1479 — 4 декабря 1533) — великий князь владимирский и московский в 1505–1533, государь всея Руси. Сын Ивана III Великого и Софии Палеолог, отец Ивана IV Грозного.

² Соломония Юрьевна Сабурова, в постриге София (ок. 1490 — 18 декабря 1542) — первая жена Василия III, великого князя московского. Сослана им в монастырь за бездетность. Канонизирована Русской церковью в лике преподобных как София Суздальская. День памяти — 16 декабря по ст. ст. (29 декабря) и 1 августа (14 августа).

³ Великая княгиня Елена Васильевна Глинская (ок. 1508, Великое княжество Литовское — 4 апреля 1538, Великое княжество Московское) — вторая жена московского великого князя Василия Ивановича, мать Ивана Грозного, регент на время его малолетства.

⁴ Николай Булев (Николаус Бюлов, Немчин, Любчанин, ок. 1465 — ок. 1548) — придворный врач московского великого князя Василия Ивановича, астролог, переводчик и публицист, писатель.

⁵ Максим Грек (в миру — Михаил Триволис, 1470, Арта, Греция — 21 января 1556, Троицкий монастырь, Сергиев Посад) — религиозный публицист, писатель и переводчик. Этнический грек. Канонизирован Русской церковью в лике преподобных, память совершается 21 января по ст. ст. (3 февраля) и 21 июня (4 июля) (обретение мощей в 1996 г.).

⁶ Опричнина — в Русском государстве в 1565–1572 гг. личный удел царя Ивана Грозного, особая государственная территория с войском и государственным аппаратом, доходы с которой поступали в государственную казну.

⁷ Иван IV Васильевич, прозванный Грозным (впервые — в «Истории Российской» Татищева), также имел имена Тит и Смарагд, в постриге — Иона (25 августа 1530, село Коломенское под Москвой — 18 марта по ст. ст. (28) марта 1584, Москва) — государь, великий князь московский и всея Руси с 1533 года, первый царь всея Руси.

⁸ Замятня Иванович Сабуров (имя при крещении Яков) (умер после 1572) — воевода при Иване Грозном.

⁹ Имеется в виду Януш Запольский.

¹⁰ Замок Поенарь (Cetatea Poenari) — возвышается над каньоном реки Арджеш (Румыния), что позволяло визуально контролировать дорогу вдоль русла, соединяющую Трансильванию и Валахию. Крепость сооружена в XIII веке, а в XV веке существенно перестроена и укреплена Владом III Цепешем.

¹¹ Митрополит Симон (? — 28 января 1512, Москва) — митрополит Московский и всея Руси (1495 — 30 апреля 1511). Венчал Соломонию и Василия III.

¹² Юрий Константинович Сверчков-Сабуров (? — 1512) — московский дворянин, окольничий и воевода на службе у московских князей Ивана III и Василия III. Дворянин из рода Сверчковых-Сабуровых — потомок в VII колене татарского мурзы Чета.

¹³ Даниил Васильевич Щеня Патрикеев (? — 1519) — князь, знаменитый русский полководец времен Ивана III и Василия III, родоначальник князей Щенятевых.

¹⁴ Василий Семенович (ум. около 1517/1518) — последний князь стародубский (северский) (1508–1517) из рода Рюриковичей, можайская ветвь.

¹⁵ Митрополит Варлаам (XV век — 24 марта 1533, Спасо-Каменный монастырь) — митрополит Московский и всея Руси (1511–1521); преемник митрополита Симона.

¹⁶ Инок Вассиан (в миру — князь Василий Иванович Патрикеев; ок. 1470 — после 1531) — русский духовный и политический деятель, публицист XVI века, ученик преподобного Нила Сорского, сотрудник и соавтор преподобного Максима Грека.

¹⁷ Пресвитер Иоанн, в русской литературе также царь-поп Иван — легендарный правитель могущественного христианского государства в Центральной Азии. Личность, эпоха и местонахождение пресвитера Иоанна и его царства в многочисленных рассказах и свидетельствах на разных языках интерпретируются по-разному, иногда указывая на реальные, а иногда на вымышленные персонажи, причем нередко с фантастическими подробностями.

¹⁸ Князь Афанасий Иванович Вяземский — опричник и любимец Ивана Грозного из рода Вяземских. После падения Адашева и Сильвестра пользовался неограниченным доверием своего государя, который из его только рук принимал лекарства, приготовленные царским доктором Ленсеем, и с ним только совещался о своих тайных планах.

¹⁹ Малюта Скуратов (настоящее имя Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский; ум. 1 января 1573) — русский государственный, военный и политический деятель, один из руководителей опричнины, думный боярин (с 1570), любимый опричник и помощник Ивана Грозного.

²⁰ Всеслав Брячиславич (Всеслав Вещий, Всеслав Чародей; умер 14 апреля по ст. ст. (21) апреля 1101) — князь полоцкий с 1044, единственный представитель полоцкой ветви Рюриковичей на киевском великокняжеском престоле (1068–1069). Примечателен также как герой «Слова о полку Игореве» и восточнославянского фольклора, где он предстает как богатырь и чародей, способный оборачиваться зверем; а также необычайно длительным княжением в Полоцке (57 лет).

²¹ Царица Анастасия Романовна, урожденная Захарьина-Юрьева (1530 или 1532 — 28 июля по ст. ст. (7 августа) 1560) — первая жена царя Ивана Васильевича Грозного, мать царя Федора Иоанновича. Смерть царицы, которую считали отравленной, тяжело отразилась на душевном состоянии Иоанна и была одним из обстоятельств, обостривших его борьбу с боярством.

²² Царица Мария Темрюковна (1545/1546—1569) — до крещения княжна Кученей (кабард. — черк. Темрыкъуэ Идар ипхъу Гуэщэней, крещена 20 июля 1561) — вторая жена Ивана Грозного, дочь кабардинского князя Темрюка. Оригинальное имя Кученей (кабард. — черк. Гуэщэнэ, Гуэщэней) переводится с кабардинского как «глаза княжны». В былинах — Мария Демрюковна (Добрюковна), Крыльская царица, Крымская поляница.

²³ Столбцы, или столпы, — особая форма документов в России XIV–XVII веков, текст которых был написан на склеенных в виде ленты бумажных полосах. Хранились в свернутом виде. Лист бумаги разрезался на 2–3 части. Текст документов писали по узкой стороне, затем получившиеся листы склеивались в виде ленты и сворачивались в свиток (столбец).

²⁴ Юрий Иванович (23 марта 1480—8 марта 1536) — удельный князь дмитровский (1505–1534), второй сын великого князя московского Ивана III Васильевича от брака с Софьей (Зоей) Фоминичной Палеолог, племянницей последнего императора Византии Константина XI.

²⁵ Дмитрий Иванович Жилка (6 октября 1481 —14 февраля 1521) — удельный князь углицкий (1505–1521), третий сын великого князя московского Ивана III Васильевича от брака с Софьей Фоминичной Палеолог.

²⁶ Симеон (Семен) Иванович (21 марта 1487 — 26 июня 1518) — удельный князь калужский с 1504 по 1518 гг., четвертый сын великого князя московского и всея Руси Ивана III Васильевича и Софьи Фоминичны Палеолог.

²⁷ Андрей Иванович Старицкий (5 августа 1490 — 11 декабря 1537) — удельный князь старицкий (1519–1537), шестой и младший сын великого князя московского Ивана III Васильевича и Софьи Фоминичны Палеолог.

²⁸ Барон Сигизмунд фон Герберштейн (23 августа 1486 — 28 марта 1566) — дипломат Священной Римской империи, уроженец Виллаха (Австрия, сейчас в Словении), владел местными славянскими диалектами, что помогло ему в России; писатель и историк.

²⁹ Иван Юрьевич Шигона-Поджогин (ум. 1542) — русский государственный деятель и дипломат, думный дворянин, дворецкий тверской и вологодский. Любимец великого князя московского Василия III Ивановича (1505–1533).

³⁰ Имена казнохранителя Георгия Малого и постельничего Якова Мазура известны по книге Сигизмунда Герберштейна «Записки о Московии» 1549 г.

³¹ Петр Петрович Головин (ум. 1565) — русский военный и государственный деятель, окольничий и воевода в царствование Ивана Грозного, сын казначея Петра Ивановича Головина от брака с княжной Марией Васильевной Одоевской.

³² Семен Федорович Курбский (ум. 1527/1528) — князь и воевода на службе у московских князей Ивана III и Василия III. Сын князя Федора Семеновича, внук первого князя Курбского, детей не имел.

³³ Имеется в виду Андрей Курбский. Князь Андрей Михайлович Курбский (1528, Русское государство — май 1583, Миляновичи, Волынское воеводство, Речь Посполитая) — русский полководец, политик, писатель, переводчик и меценат, приближенный Ивана Грозного. Происходил из смоленско-ярославской ветви Рюрикова дома, той его части, что владела селом Курба на Ярославщине. В 1564 г., в разгар Ливонской войны, получил известие о предстоящей опале, бежал и поселился в Великом княжестве Литовском. Из Литвы вел с русским царем многолетнюю переписку.

³⁴ Янош I Запольяи (Иван Запольский); 2 февраля 1487 — 22 июня 1540) — венгерский государственный деятель хорватского происхождения, князь Трансильвании и король Венгрии, сын палатина Иштвана Запольяи (Степана Запольского) и Ядвиги Тешинской.

³⁵ Алексей Федорович Адашев (1510–1561) — окольничий, воевода, приближенный царя Ивана Грозного. Также являлся начальником Челобитного приказа, постельничим и хранителем личного архива царя вместе с печатью «для скорых и тайных дел».

³⁶ Митрополит Макарий (в миру — Михаил; ок. 1482, Москва — 31 декабря 1563, Москва) — митрополит Московский и всея Руси (с 1542), в 1526–1542 — архиепископ Новгородский. Канонизирован Русской церковью в лике святителей, память совершается 30 декабря по ст. ст. (12 января).

³⁷ Евдокия Нагая. Брак представительницы рода Нагих с двоюродным братом царя В.А. Старицким 31 мая 1551 г. способствовал их возвышению. Однако в 1555 г. Евдокия приняла постриг в Суздальском Покровском монастыре под именем Евпраксия, где умерла около 1597 г. В 1580 г. ее племянница Мария Нагая стала седьмой женой Ивана Грозного.

³⁸ Владимир Андреевич Старицкий, позже Дмитровский (1533–1569) — предпоследний удельный князь на Руси. Внук великого князя московского Ивана III Васильевича, двоюродный брат первого царя Ивана IV Грозного. Единственный сын удельного князя Андрея Ивановича Старицкого (1490–1537) и святой княгини Ефросиньи Старицкой (Ефросиньи Андреевны Хованской) (ум. 1569).

³⁹ Избавившись от первой супруги, Старицкий женился на Евдокии Романовне Одоевской, сестре князя Андрея Курбского, который позднее писал Ивану IV: «сестру мою силой от меня взял и отдал за того брата своего». В.А. Старицкий и его вторая жена Е.Р. Одоевская в 1569 г. были отравлены.

⁴⁰ Дети В.А. Старицкого и Евдокии — Василий Владимирович Старицкий (1552–1573) и Еуфимия (Евфимия) Владимировна Старицкая (1553–1571) — первая невеста герцога Магнуса.

⁴¹ Второй женой В.А. Старицкого была Евдокия Михайловна Одоевская.

⁴² В монастыре вместе с Евдокией (Евпраксией) находилась ее племянница Ирина Михайловна Нагая, дочь князя Михаила Александровича Нагого. Могилы их находятся в усыпальнице под соборным зданием.

⁴³ Инокиня Александра (ум. 1525) — московская княжна, дочь Ивана III от 1-го брака. Возможно, была сослана после поражения своего единоутробного брата Ивана Молодого в интригах со второй женой отца Софьей Палеолог. Погребена в усыпальнице под собором.

⁴⁴ Инокиня Александра (княгиня Мария Волоцкая) — вдова последнего волоколамского князя Федора Борисовича, сына князя Бориса Васильевича (брата Ивана III). Московский князь конфисковал унаследованный ею от мужа удел и заточил наследницу. Погребена в усыпальнице под собором.

⁴⁵ Федор Борисович Волоцкий (1476–1513) — последний удельный князь Волоцкого княжества (1494–1513). Внук великого князя московского Василия Темного, старший сын удельного князя Бориса Васильевича и Иулиании (Ульяны) Михайловны (дочь Михаила Дмитриевича Холмского), племянник великого князя московского Ивана III и двоюродный брат Василия III.

⁴⁶ Борис Васильевич (26 июля 1449 — 25 мая 1494) — удельный князь волоцкий с 1462 по 1494 г., шестой сын великого князя московского Василия II Васильевича Темного (1415–1462) и Марии Ярославны (ок. 1418–1484).

⁴⁷ Княгиня Евфимия Щемятичева и ее дочери Евфросинья и Марфа — жена и дети князя новгород-северского Василия Ивановича Шемякина (внука Дмитрия Шемяки), скончавшегося в заточении в Москве. Потребены в усыпальнице под собором.

⁴⁸ Герцогство Святого Саввы — средневековое сербское герцогство, основанное Стефаном Вукшичем Косача в 1435 г. 20 января 1448 г. сербский феодал Стефан Вукшич Косача направил императору Священной Римской империи Фридриху III сообщение, под которым подписался «Герцог Святого Саввы, правитель Захумья и Приморья», а также потребовал, чтобы король Боснии признал за ним этот титул.

После герцогство попало в феодальную зависимость от Арагона. В настоящее время известно как Герцеговина.

⁴⁹ Колт — древнерусское женское украшение XI–XIII веков, полая металлическая подвеска, прикреплявшаяся к головному убору и часто украшенная зернью, сканью, эмалью, чернью.

⁵⁰ Сирин (др. — русск. сиринъ, от греч. «сирены») — в древнерусском искусстве и легендах райская птица с женской головой. Часто изображается вместе с другой райской птицей, алконостом, но голова сирина иногда оказывается непокрытой, а вокруг нее располагается нимб.

⁵¹ Гайтан — шнурок, плетеная лента, тесьма, на которой обычно носят нательный крест. В южнорусских губерниях так называлось женское нагрудное или наспинное украшение — полосу ткани шириной до 10 см, украшенную бисером, вышивкой, тканым узором, или длинную, низанную из бисера полосу. В нагрудном гайтане два конца ленты соединялись медальоном, украшенным бисерными подвесками, иконкой, крестом, надевался на шею.

⁵² Гривна — серебряное или золотое изделие в виде обруча, носившееся на шее, в том числе в Киевской Руси.

⁵³ Аспид — ядовитейшая из змей. Кроме того, аспидом можно назвать злого, хитрого и язвительного человека.

⁵⁴ Мф. 5:30.

Примечания см. в конце романа.