Lee Child.

TLS.

#ЭКОПОКЕТ.

Права на издание получены по соглашению с HarperCollins Publishers Limited. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title The Hero.

© Lee Child 2019.

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2021.

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2021.

Пожалуй, я начну с опиума. После отступления последнего ледникового периода это почтенное маковое растение привольно росло в естественных условиях на широкой полосе территорий, простиравшихся от Малой Азии до Средиземноморья и Северной Африки. Свидетельства археологов говорят нам, что маком интересовались еще земледельцы каменного века. На берегу Средиземного моря нашли тайник с тщательно законсервированными маковыми семенами, оставленный примерно семь тысяч лет назад. На семнадцати неолитических стоянках на месте современной Европы были обнаружены следы опиума пяти- или шеститысячелетней давности. Кажется, впервые его стали именно выращивать, а не просто собирать более пяти тысяч лет назад в Месопотамии. Местные шумеры называли эту культуру «хал гил», что переводится как «растение, приносящее радость».

Хотел бы я знать, кто первым его попробовал. Хотел бы я знать, кому первому пришла мысль в принципе попробовать что-либо на вкус. Что это был за человек, который, выкопав какой-то странный клубень, вдруг подумал: «О, а знаете что — давайте-ка я его сварю и съем»? И еще интересно было бы узнать, сколько человек погибло, пробуя что-то новое.

Наши предки, по-видимому, были любознательны и беспокойны до сумасбродства. Недавние исследования показали, что неандертальцы были вовсе не такими, как мы долгое время предполагали: они были умнее и сообразительнее нас, сильнее, здоровее, быстрее, выносливее. Они делали лучшие инструменты, заботились о других, были сострадательны, добры, артистичны и организованны.

Однако вместе с тем их характеру, по всей видимости, была свойственна робость. Они перекочевывали на новые места неохотно и с опаской; зачастую новое поселение основывалось в пределах видимости предыдущего. По воде передвигались только в том случае, если был отчетливо виден берег. Наши же предки, Homo sapiens, напротив, бродили везде и всюду — многие, как следует предположить, с печальным исходом. Никакого намека на здравомыслие и осторожность. Психологическая археология, если ее можно так назвать, считает, что Homo neanderthalensis[1] была свойственна болезненная рациональность, в то время как Homo sapiens были просто чокнутые.

Чокнутые настолько, что, когда один из них заметил симпатичный красный цветок, поскреб его незрелую семенную коробочку и увидел выступивший липкий млечный сок, ему пришла в голову идея: «Отлично, соберу-ка я это дело, высушу, а потом буду сосать, жевать или курить». Мне бы хотелось познакомиться с этим человеком. Несомненно, вдохновлявшие его соображения были не столь примитивными, как если бы он, к примеру, нашел морковку и решил откусить кусок. Вот уж воистину, любознательность и беспокойство! (Впрочем, «курить» — не совсем верное слово: маковое молочко не подвергалось непосредственному воздействию огня. Его сперва аккуратно нагревали, а затем вдыхали выделяющиеся пары. Вейпинг пятитысячелетней давности! Ничего нового под солнцем…) Опиум глубоко расслаблял, погружал в состояние блаженства, неудержимой волной накатывал на человека, оставляя его на многие часы в бездействии и бесконечном созерцании. Именно поэтому научное название опийного мака — Papaver somniferum, то есть «мак, который погружает в сон».

Конечно, трудность была в том, чтобы определить правильную дозировку. Даже если это был не дикий, а выращенный человеком мак, предсказать результат было невозможно. Габриэль Фаллопий[2], врач XVI века, сокрушался, что опиум все время получается либо слишком слабым, и тогда он не помогает, либо чересчур сильным, что делает его чрезвычайно опасным. При передозировке пациент начинал дышать все медленнее, пока дыхание не останавливалось совсем. Разумеется, это никуда не годилось. Так начался поиск способов выделения из опиума действующих ингредиентов, которые можно было бы применять в рассчитанных и надежных дозировках.

Как нередко происходит в практической химии, вопрос оставался нерешенным вплоть до XIX века, а точнее, периода между 1804 и 1817 годами, когда немецкий химик Фридрих Сертюрнер[3]сосредоточил внимание на исследовании определенной группы веществ в составе опиумного молочка. Они составляли около 12 %. Судя по всему, активное вещество находилось именно там, а остальные 88 % были всего лишь упаковкой. Сертюрнер преуспел в выделении нужного ингредиента, но методы его экспериментов не отличались тонкостью: своими необдуманными опытными дозировками он едва не убил себя и трех мальчишек, нанятых им в помощь. Все то же самое — любознательность и беспокойство, граничащие с безумием. Однако в конечном счете Сертюрнер дожил до того дня, когда смог объявить, что успешно выделил субстанцию, которая отныне могла надежно применяться для получения прилива неизъяснимого блаженства. Кроме того, у вещества имелся приятный дополнительный эффект: оно оказалось сильнейшим из известных на то время обезболивающим. Свое новое открытие Сертюрнер решил назвать морфином, в честь греческого бога грёз.

В последующие десятилетия морфин не терял своей популярности, особенно после изобретения шприца для подкожных инъекций в качестве средства доставки вещества в организм. Гражданская война в Америке предоставила обширное поле для изучения обезболивающих возможностей морфина. Они оказались великолепными. Раненые солдаты называли морфин «лекарством Господа Бога». Однако это лекарство вызывало неизбежное привыкание. Об опиуме и раньше было известно, что от него не отказаться: в XVI веке один путешественник, посетивший Венецию, наблюдая пристрастившихся к опиуму турок, замечал, что без своей дозы они «очень быстро умирают». Причем тогда речь шла о составе, включавшем 88 % упаковки! С морфином же и подавно были шутки плохи. В Америке к концу 1860-х годов уже насчитывались миллионы людей, попавших к нему в плен. То же относилось и к другим местам, разве что цифры были менее впечатляющими. Так начался новый поиск: теперь задача состояла в том, чтобы убрать привыкание к веществу, сохранив обезболивающий эффект и способность приносить блаженство.

В истинно британском стиле решение (точнее, тогда его посчитали решением) случайно нашел в 1874 году химик Чарльз Ромли Элдер Райт, который вскорости забросил исследования, очевидно, сочтя их бесперспективными. Спустя 20 лет и тоже случайно такое же открытие независимо от Элдера Райта сделал немецкий химик Феликс Хоффман. Он пытался синтезировать кодеин[4] — это младший брат морфина, химически аналогичное вещество, но менее сильное и не вызывающее такого привыкания. Вместо этого его новое средство оказалось вдвое сильнее морфина, доставляло вдвое больше блаженства — и совершенно не вызывало привыкания. По крайней мере, так заявлял Хоффман в то время.

Его продукт разошелся по всему миру, даруя то же самое желанное чувство — глубокое тепло, полное удовлетворение, неудержимый эффект. Он выполнял свою функцию вдвое лучше морфина и был гораздо сильнее опиума. Его добавляли в детский сироп от кашля, в успокаивающую настойку для женщин. Впрочем, быстро выяснилось, что утверждение об отсутствии привыкания было враньем. Изобретение Хоффмана вызывало ужасающую зависимость. Многие жизни были разрушены, люди умирали, свирепствовала преступность. (Однако корпорации уже сделали на этом деньги.)

И как же назвал Хоффман свое изобретение, из-за которого люди в лучшем случае часами лежали без движения, апатичные, погруженные в бесконечное созерцание, а в худшем — оно разрушало их жизни и понемногу убивало? Он дал ему имя «героин» — от немецкого слова, означающего «героический»[5].

Почему именно это слово?

Лучший лингвист, которого я знаю, — это моя дочь Рут. Больше всего она увлечена внутренней структурой языка, но также ей интересна английская этимология, она очарована происхождением слов, их меняющимися значениями и тем, как они незаметно влияют на характер и настроение текста. Как-то мы ехали из Нью-Йорка в Филадельфию — я на литературный вечер в Свободной библиотеке, а она присоединилась ко мне, чтобы встретиться со старыми друзьями по колледжу, — и мы целых два часа проболтали об употреблении герундия[6]на рекламном плакате, который увидели у дороги. В чем его функция? Располагает ли он к большей открытости, создает ли более теплую атмосферу, вызывает ли чувство вовлеченности и участия? В основном говорила она, а я слушал. Я вообще очень редко могу сказать что-либо новое для нее.

Единственное, чем я смог блеснуть за последние годы в этой области, — это происхождение английского слова rival[7], но здесь у меня незаслуженное преимущество. Я юрист по образованию и изучал историю английского права, поэтому мне известно, что в древности основным предметом всевозможных исков о гражданских правонарушениях и долговых обязательствах были водоемы — истощение запасов воды в верховьях или, наоборот, затопление низовий и тому подобное. Соответственно, английское слово rival происходит от латинского rivalis — тот, кто имеет тяжбу по поводу реки.

Несмотря на исключительную строгость к самой себе и грамматически-взыска-тельное отношение к языковым структурам, в спорах сторонников прескриптивной и дескриптивной лингвистики[8] Рут занимает очень терпимую позицию. Она не против, чтобы слова меняли значения. То же относится и к общепринятым грамматическим правилам. Она считает, что язык формируется его носителями согласно их потребностям. Рут никогда не станет отталкивать людей только за то, что они говорят недостаточно красиво или бегло, — в отличие от древних греков, которые презирали всех, кто не говорил на их языке. «Варвар» — это греческое слово, означающее «дикарь», причем имелись в виду не обязательно жестокие и грубые люди, склонные к физическому насилию, но и все те, чья дикость заключалась единственно в том, что они не умели говорить по-гречески. Грекам казалось, что эти люди способны издавать лишь бессмысленные звуки наподобие блеянья — «вар-вар-вар», поэтому они назвали их «варварами». Рут не такая, как эти греки.

Сам я нахожусь где-то посередине между двумя полюсами. Я считаю, что у слов должны быть общепринятые значения, иначе мы и не сможем сказать ничего, кроме «вар-вар-вар». Если мне назначат встречу на бейсбольной площадке, я не приду на хоккейный стадион. Если у меня попросят сигарету, я дам сигарету, а не ключи, авторучку или носовой платок. Словам надлежит прояснять смысл, а не затуманивать его, но это вовсе не означает, что они никогда не должны меняться. Меня вполне устраивает миграция значений в таких словах, как rival. Не сомневаюсь, что в современном смысле оно впервые появилось как метафора или, более вероятно, как сравнение. Кто-нибудь сказал: «Вы двое так спорите, словно… словно у вас тяжба из-за реки!» Сравнение оказалось удачным, и в результате произошла миграция смысла, сохранившая основное эмоциональное содержание оригинала, но перенесшая его на другой контекст.

Также я ничего не имею против заимствований. Например, возьмем английское слово addict — человек, питающий болезненное пристрастие к чему-либо (поскольку уж мы упомянули здесь миллионы таких людей). Это слово произошло от латинского addictus, которое обозначало должника, отданного за долги в рабство своему кредитору.

Хотя ничего подобного уже давно не происходит, когда понадобилось новое слово (вскоре после открытия Сертюрнера, что неудивительно), слово addict оказалось наиболее удачным выбором: позор человека, не платящего долг, сменился позором того, кто покорился своей зависимости, причем оба значения сохранили связь с выразительной, практически буквальной, метафорой рабства. Меня вполне устраивает, что слово nice[9] за многие века сменило значение неодобрительной оценки на похвалу, а слово bully [10] мигрировало в противоположном направлении[11]. Я запросто могу использовать выражения, изобретенные пять минут назад. Когда я был мальчишкой, слово sick[12] означало то, чем ты притворялся, чтобы не идти на работу. Теперь оно значит нечто замечательное, превосходное[13]. Вскоре и это значение изменится. Его позабудут, как забыли множество модных словечек, которые мы употребляли в давние годы. Ну и бог с ними!

Однако необходимо заметить, что время от времени здравый смысл все же уступает дорогу педантизму. Лично меня больше всего раздражает слово dilapidated — «ветхий, полуразвалив-шийся». Вот же, прямо посередине слова, стоит латинское lapis — «камень»! То есть когда о здании говорят dilapidated, это значит, что в нем не хватает камней: может быть, они вывалились или их специально вынули, украли, чтобы использовать в других постройках. Следовательно, ни дощатая хибара, ни кирпичный дом не могут быть dilapidated — в них ведь никогда и не было камней! Такие вещи могут вызывать раздражение.

Вот они, опасности классического образования. Сейчас ничему подобному уже не учат, но учили на протяжении доброй пары веков до моего рождения. Любой образованный человек в Европе получал солидные знания в области классических языков. Конечно же, был с ними знаком и тот, кто изобрел слово addict. Думаю, не будет преувеличением сказать, что латынь и греческий были известны в любом доме, где имелись хоть какие-то книги помимо Библии. А если владелец такого дома еще и проучился какое-то время в университете, то к накопленным знаниям о классических языках добавлялась и культура народов, которые на них говорили, их истории, мифы и легенды. Несомненно, и Габриэль Фаллопий был со всем этим знаком. И Фридрих Сертюрнер, конечно же, знал о греческом боге грез (и, скорее всего, не отказался бы потратить 45 минут на дискуссию о том, почему это бог именно грез, а не сна). В Германии XVIII–XIX веков любой человек, имевший квалификацию фармацевта, конечно же, знал такие вещи.

Это относится и к Феликсу Хоффману. Итак, почему же он назвал открытое им вещество героином?

Каменный век, или палеолит, длился очень долго. Как можно догадаться по его названию, он начался с изобретения каменных орудий, что произошло около 200 тысяч поколений назад, примерно в то же время, когда «Люси» упала с дерева. Разумеется, пока наши предки развивались и эволюционировали, прогресс сначала был очень медленным и оставался таким долгое время, потом он начал набирать обороты, пока около 10 тысяч женщин тому назад не произошел рывок в развитии (именно тогда, что неудивительно, у нас появилась речь). Был открыт новый способ изготовления орудий — техника подготовленного ядра, которая чем-то отдаленно напоминала современные методы серийного производства. До этого обработчики кремня делали, скажем, ручной топор из любого подвернувшегося под руку камня. Теперь все камни подвергались предварительной сортировке согласно форме, размеру и текстуре, так что для изготовления конечного продукта требовалась лишь минимальная доработка. Производительность резко подскочила. Были также изобретены крошечные каменные орудия — микролиты, которые использовались для изготовления первого составного оружия, такого как наконечники копий и стрел.

Вероятно, лишь очень немногие из этих прогрессивных технологий были почерпнуты из контактов с соседними племенами и народами. В то время популяция людей была все еще крошечной и находилась под постоянной угрозой со стороны климата. Примерно две тысячи поколений назад наступили суровые холода (я представляю себе свою 1998-ю прабабку, терпеливо стоящую в ряду в тяжелой меховой шубе), а спустя еще 800 поколений моя прабабка была одной из каких-нибудь двух тысяч женщин, оставшихся в живых на территории, которую мы сейчас называем Европой. Только самые сильные смогли пройти через этот жестокий критический период — те, кто лучше всего мог рассуждать, строить стратегии, координировать свои действия, спорить, предугадывать события и заранее планировать варианты на случай непредвиденной ситуации. (Учитывая обстоятельства, вариантов должно было быть как можно больше.) Правдивость речи заправляла всем.

Однако постепенно с речью начинало происходить нечто странное и новое. В какой-то момент женщины стали рассказывать придуманные истории о несуществующих людях. Причем это была не ложь, которая угрожала бы эволюционной ценности речи, — это был радикальный скачок мышления в совершенно новом, доселе неслыханном направлении. Возник параллельный, выдуманный мир, где происходили события, основанные на опыте, но не ограничиваемые фактами. Другими словами, была изобретена фантазия. Сложно сказать, когда именно это случилось; слово не артефакт, который можно раскопать и поместить в музей. Когда умолкают последние отзвуки слова, оно исчезает навсегда. Но, возможно, нам удастся вычислить этот момент, сопоставив его с другими видами зарождающихся искусств. Мы знаем, что женщина, стоявшая на 2998-м месте перед моей прабабкой, уже играла на музыкальных инструментах: были найдены относящиеся к этому времени костяные флейты с просверленными отверстиями для пальцев. Мы также знаем, что женщина, стоявшая за 500 позиций до этой флейтистки, уже рисовала: мы видели ее жутковатые работы в самых различных местах. И для музыки, и для рисования нужны специальные инструменты: флейты и барабаны, краски и кисти. А чтобы рассказывать истории — только голос. Голоса у наших предков уже имелись, и они были способны выражать самые различные и сложные понятия. Поэтому можно предположить, что сочинять истории стали до изобретения музыки и рисования — возможно, гораздо раньше. Может быть, женщина, стоявшая на 4998-м месте перед моей прабабкой, уже рассказывала придуманные истории о несуществующих людях. Но зачем?

Она все еще жила в доисторическую эпоху, дарвиновские законы никто не отменял. Никакие модели поведения не могли остаться актуальными, если они хотя бы чуть-чуть не повышали вероятность, что их носитель будет жив на следующее утро. Для легкомыслия не было места. Лучшие времена прошли, золотой век закончился. Климат понемногу менялся, представители мегафауны вымирали, другие хищники действовали все отчаяннее. Чем тут могла помочь фантазия? А она наверняка играла какую-то роль, в противном случае ей пришлось бы выродиться в незначительную, не слишком-то и важную, почти незаметную побочную тропинку эволюции. Как мы знаем, этого не произошло. Как ни удивительно, фантазия стала едва ли не стержнем нашей натуры. Официально мы называем себя Homo sapiens, но кое-кто говорит, что лучше бы подошло имя pan narrans — «обезьяна, рассказывающая истории». Должно быть, эти истории нам чем-то очень помогали, иначе почему они возникли именно тогда, когда снова подступили голод и опасность? Сперва у нас увеличился в размерах мозг, потом возник сложный язык, затем были тысячелетия тренировок по построению стратегий в реальных условиях, и вот теперь появилась фантазия — как раз тогда, когда ледяные поля двинулись на юг и перед нами замаячило время сурового отбора. Именно творческое применение всех этих четырех факторов вместе обеспечило нашим немногочисленным предкам выживание.

И истории играли в этом не последнюю роль. Дающие вдохновение, вселяющие уверенность и силу истории каким-то образом повышали вероятность, что тот, кто их слушает, на следующее утро будет все еще жив. Возможно, в первой из таких историй рассказывалось о девочке, которая вышла из пещеры и встретила саблезубого тигра. Однако она не растерялась, повернулась и убежала обратно в пещеру! Другими словами, это было некое иносказание, дающее поддержку, обучающее, как можно справиться с опасностью и выжить. Даже если ты и окажешься на краю скалы, тебе не обязательно падать. Вдохновение, уверенность и сила. Прошла еще сотня поколений, и история получила развитие. Девочка выходит из пещеры, встречает саблезубого тигра, но у нее с собой топор, и она убивает тигра с одного удара! Она возвращается домой с победой! Так родился триллер — прямо там, 4900 женщин назад.

Тут стоит спросить: а что все это время делали неандертальцы? Имелся ли и у них развитый язык? Почти наверняка. Их мозг был больше, чем у нас. Очевидные инженерные преимущества их поселений трудно объяснить, не предположив наличия у них развернутого общения. Итак, они тоже, как и мы, подходили к критическому периоду, обладая мозгом, речью и способностью строить стратегии в реальных условиях. Но сочиняли ли они еще и истории? Или же они оказались чересчур рациональны, чтобы одобрять придуманные истории о несуществующих людях? Может быть, они просто не были способны на такой радикальный скачок в мышлении? Возможно, у них не хватило нейронных связей? Разумеется, мы никогда не узнаем наверняка, но стоит отметить, что через некоторое время после того, как льды и холода усилили хватку, неандертальцы перестали существовать. Наша собственная популяция тоже стремительно сокращалась, но их численность падала быстрее, и в конце концов они просто вымерли. Теперь конец их линии лишь смутно виднеется где-то вдалеке, примерно наравне с женщиной, стоящей на 1800-м месте перед моей прабабкой.

Возможно, трех факторов оказалось недостаточно. Возможно, именно фантазия оказалась необходимым четвертым пунктом. Все, что мы знаем наверняка, — это что во всей Европе лишь около двух тысяч мужчин и двух тысяч женщин сумели выбраться с той стороны критического периода. Все они были абсолютно безумны. И как нам известно, поскольку мы переняли от них эти качества, все они были вооружены свирепой волей к жизни и огромной любовью к историям.

Человеческое население Европы восстанавливало свои силы на протяжении многих поколений, пока женщина, стоявшая, скажем, на 500-м месте перед моей прабабкой, не обнаружила себя в относительно стабильной обстановке. Некоторые обстоятельства ее жизни претерпели незначительные изменения в сравнении с жизнью ее предшественниц. Люди реже охотились на больших животных и чаще на маленьких, росло мастерство изготовления инструментов и оружия из очень мелких камней — микролитов. Собирательство было более широко распространено и более разнообразно. Вероятно, она жила на берегу океана или реки, где имелось множество самой разной еды. Хотя она этого и не знала (а если бы и знала, ей наверняка было бы все равно), но к этому времени она уже жила в периоде, который археологи будущего назовут мезолитом, то есть средним каменным веком (от греч. mesos — «середина» и lithos — «камень»). Это был короткий интервал длиной в 10 тысяч лет до того, как все поменялось снова. Жизнь в ту пору была проста, незатейлива и вполне комфортна.

Место, где она жила, имело лишь один серьезный недостаток. Далеко к северу от нее, вне поля ее зрения (и уж конечно, за пределами ее мезолитического понимания), продолжали таять пласты льда в милю толщиной, отчего уровень моря понемногу поднимался. Возможно, она жила в плодородной долине рядом с быстрой речкой, в которой было полно рыбы, в рощах водилась дичь, по диким пастбищам бродили стада травоядных животных, было сколько угодно ягод и корешков. Все это было отлично, за исключением одного момента: сейчас эта долина находится на дне Северного моря. Может быть, лишь 50-я по счету из ее потомков заметила, что что-то не так. Ей пришлось перебраться немного выше по своей долине. Потом еще выше.

Совершенно случайно выбранное ею направление оказалось западным. На запад продолжала перемещаться и ее дочь, а за ней внучка и правнучка и так далее, пока, наконец, женщина, стоящая на 400-м месте перед моей прабабкой, не добралась до земли, в очертаниях которой мы могли бы смутно опознать современную Британию.

Она взяла с собой все, что унаследовала от тех двух тысяч пар, которые пережили ледниковый период, плюс все то, чему научились последующие четыре сотни поколений, передав эти знания ей. У нее имелся развитый мозг, сложная речь, умение строить стратегии в реальных условиях, свирепая воля к жизни — и огромная любовь к историям.

Историям нужны действующие лица. Как мне представляется, вначале это были абстрактные, символические фигуры. Девочка, которая ушла из деревни; мальчик, убежавший от медведя; старик, который обязательно должен прийти, буквально со дня на день, чтобы рассказать, где искать диких быков. Видимо, одни истории оказывались популярнее других, поскольку были более вдохновляющими и поучительными. Я думаю, наибольшим спросом пользовались рассказы о тех, кто смог избежать неминуемой смерти. Или о тех, кого удалось спасти в последнюю минуту, когда казалось, что все потеряно. Через какое-то время главные персонажи этих историй стали нарицательными: та самая девочка, тот самый мальчик, тот самый мужчина, та самая женщина. Не второстепенные персонажи — если они вообще были. Не тот мальчик, который поступил неправильно, и не та девочка, которую съел медведь. Как мне думается, именно с этих давних времен и вплоть до настоящего времени в историях появились главные персонажи. Вначале, вероятно, это были просто типажи. Сами истории стали называть по тому типажу, который играл в них главную роль: история о храброй девочке, об искусном охотнике, о мудрой старухе.

Разумеется, следует помнить, что никто из них не существовал на самом деле. Они все были выдуманными. В любой истории есть только два настоящих человека — рассказчик и слушатель. У рассказчика имеются свои цели, а у слушателя — потребности, и на этом строится история. Если слушатель хочет просто развлечься, а рассказчик — понравиться, история получится легкой и незамысловатой. Но если слушателю требуется ободрение или утешение, а рассказчик, допустим, стремится подготовить свою семью к грядущим тяжелым испытаниям, то история, скорее всего, окажется драматической, напряженной, полной опасностей и преград, которые главный герой станет преодолевать, чтобы в конце концов одержать решительную победу. В конце таких историй на губах слушателя играет напряженная и решительная улыбка, а влажные от слез глаза устремлены на далекий горизонт.

Чтобы сделать главных героев яркими и запоминающимися, рассказчики придавали им все больше возможностей, а их характерам — все больше сложности. В какой-то момент у них появились имена, своя предыстория и родословная, вероятно, даже родственные связи с героями ранее рассказанных историй. Также они понемногу начинали обладать все большей силой и могуществом, потрясающей выносливостью и благородством целей. Они превратились в невероятных, легендарных личностей, заметных издалека, способных вести за собой. Если они получались слишком уж невероятными, их способностям давались сверхъестественные объяснения.

Короче говоря, они стали идеализированными фигурами, образцами желаемого поведения. Однако кто создавал эти идеалы? Чьи это были желания? Вспомним, что все герои в истории выдумываются рассказчиком, причем с определенной целью, которая может быть неосознанной, идущей из глубин подсознания, а может быть изначально четко поставленной.

Кто были эти рассказчики? Мы очень мало знаем об устройстве палеолитического и мезолитического общества. Возможно, там и знать-то было особо нечего. Стиль жизни охотников и собирателей предполагает сотрудничество и равноправие. Возможно, от членов группы или племени и требовалась лояльность к своему сообществу, но внутри таких сообществ, скорее всего, царили неформальные отношения. В таком случае успех флейтистов, художников и рассказчиков зависел только от их собственного мастерства. Для сказителей успех должен был складываться из двух частей. Прежде всего, нужно было придумать захватывающую историю, иногда экспромтом. (Впрочем, в наше время лучшие «импровизированные» истории бывают отрепетированы до мельчайших деталей, и не думаю, что в каменном веке было как-то по-другому.) Второй фактор, влияющий на успех, — это талант рассказчика. Вполне возможно, что речь шла не просто о рассказе, но о драматическом, экспрессивном, ритмически выдержанном исполнении истории. Это сейчас речь считают всего лишь каким-то стилистическим приложением к письменности. А тогда речь была в буквальном смысле человеческим голосом, теплым, живым, завораживающим, увлекающим за собой. Аналог бестселлера «Нью-Йорк таймс» в то время представлял собой рассказчицу, у ног которой сидят двадцать жадных слушателей. Не то что парень в соседней хижине — у него всего пять человек, да и те беспокойно ерзают. Понятное дело, что парню ничего не светит; он уже наполовину погрузился в забвение. Пятеро его последователей вскоре присоединятся к аудитории нашей сказительницы, и она станет местной звездой наряду с мальчиком, умеющим находить трюфели, и хозяйкой собаки, которая охотится на оленей.

А затем произошло нечто совсем странное, еще более непонятное, чем возникновение речи и фантазии. Фактически это событие почти невозможно объяснить, поскольку оно было абсолютно иррациональным. Неандертальцам такое бы и в голову не пришло. Женщина, стоявшая на 248-м месте перед моей прабабкой, внезапно решила заняться земледелием! Что положило начало куче самых разных проблем. Пришлось изобрести понятие права владения землей. Кочевой образ жизни оказался заброшен. Мы начали питаться тем, что выращивали, и порой еды оказывалось в избытке, а порой вовсе не хватало.

Это не принесло нам ничего хорошего. Археологические исследования показывают, что, занявшись земледелием, люди стали меньше, слабее, болезненнее. Еще одна из книг, валявшихся у нас в спальне, когда нашему браку было уже за сорок, называлась «Путем зерна». Ее автор Джеймс К. Скотт[23] оспаривает необоснованное, поверхностное суждение — и я задним числом признаю себя виновным в том, что разделял его, — что земледелие было чем-то прогрессивным, естественным и неизбежным. Скотт утверждает, что это не так. Он недоумевает, зачем нам понадобилось бросать относительно приятный образ жизни — поиск трюфелей, охоту на оленей, неторопливое рассказывание историй — ради изматывающей работы, болезней и скудного питания. Впрочем, в конечном счете он оправдывает ту женщину, что стояла на 248-м месте перед моей прабабкой. Как выясняется, на самом деле вовсе не она начала возделывать землю. По крайней мере, не добровольно. Ее ошибкой было то, что она не взбунтовалась, когда ее заставили этим заниматься.

Анализируя источники, Скотт говорит, что на протяжении 500 поколений после ледникового периода охотники и собиратели эпохи мезолита жили простой, стабильной, незамысловатой, достаточно комфортной жизнью, в которой не последнюю роль играло сотрудничество, взаимопомощь и неформальное общение на равных. Однако в то же самое время в мозгу людей понемногу формировались понятия об иерархии и элитаризме. Находились те, кто стремился к власти и контролю. Эти идеи зрели на протяжении долгого времени, пока, наконец, в результате маловероятного сочетания различных причин не наступил подходящий момент. Людям внушили идею заняться натуральным земледелием, поставив себя в зависимость от погоды и непредсказуемых зерновых культур. По сути, а порой и в буквальном смысле, они стали рабами. Тех, кто колебался, не желая принять новый порядок, вынудили силой. В качестве основной культуры представители новоявленной элиты избрали пшеницу, поскольку она имела большую питательную ценность и к тому же ее было просто собирать, а следовательно и учитывать, чтобы облагать налогом. Один мешок тебе — один мне, или какая там норма у них была принята в то время. (Возможно, как раз после этого боссы отходили в сторонку, чтобы расслабиться и покурить опиум? Археологи говорят, что его начали употреблять именно в то время и в тех местах.) Начались рейды по выбиванию налогов из простого населения, наказания за недовес и просрочку уплаты.

Судя по всему, новый порядок навязывался людям очень агрессивно. Недавние исследования на Средиземноморском побережье показывают, что возможным фактором был рост численности населения. Встречи с другими кочующими племенами становились все более частыми и, вероятно, все менее приятными, возможно, даже враждебными. Людям внушили, что им следует, даже вопреки своим личным интересам, держаться ближе друг к другу, желательно в каком-нибудь защищенном месте, чтобы можно было организовать отпор внешнему врагу. Если это действительно так, то именно этот момент — пять тысяч лет назад — и знаменует рождение фашизма. (От лат. fascis — «пучок отдельных прутьев, туго связанных вместе».)

И наверняка какую-то роль в этой агрессивной сделке должны были играть истории. Любая история придумывается затем, чтобы манипулировать слушателем. До этого времени личность манипулятора не имела большого значения. Это был самый обыкновенный человек, обладавший достаточным талантом и энергией, и у него не было никакой специальной цели помимо того, чтобы подбодрить людей и вселить в них уверенность, что в любом случае делалось ради помощи всему сообществу в целом. Но теперь времена изменились, появились зачатки государства и правительства. Появилась элита и иерархическая структура, охватившая все нижестоящие слои общества. Появились власть и контроль. Наступил неолит — новый каменный век, и с ним пришло новое общественное устройство. Возможно, это происходило слишком давно и было слишком незначительно и примитивно, чтобы называть эти вещи именами, взятыми из более поздних периодов, но любое авторитарное или тоталитарное правительство всегда стремится контролировать истории. Начиная с этого момента стало иметь большое значение, кто именно осуществляет манипуляцию. Начиная с этого момента появился истеблишмент, обладающий властью одобрять и запрещать, вначале совсем незаметно, затем посредством убеждения, а потом и прибегая к грубой силе. Начиная с этого момента (позволю себе на минутку забежать вперед) появились герои официальные и герои народные.

Первые истории, которые известны нам более или менее детально, были рассказаны приблизительно в то время, когда жила женщина, стоявшая на 138-м месте перед моей прабабкой. Это были знаменитые древнегреческие мифы, в первую очередь Гомеровы «Илиада» и «Одиссея» — соответственно, самый древний и следующий по старшинству из сохранившихся до наших дней памятников западной литературы. Гомер (кем бы он ни был или сколько бы людей ни скрывалось под этим именем) под словом «герой» подразумевал воина, который жил и умирал, преследуя благородную цель, — в первую очередь того, кто сражался в Троянской войне. Впрочем, Рут, моя дочь-лингвист, считает, что последнее условие накладывает на этот термин необоснованные ограничения. По ее утверждению, слово «герой» несомненно происходит от греческого heros, означавшего «защитник» или «покровитель» и восходившего к тому же протоиндоевропейскому корню, что и латинский глагол servare — «служить», «охранять».

Что же именно защищали и охраняли гомеровские герои? Очевидно, не наши современные представления о вежливости и доброжелательности. Ахилл, главный из персонажей «Илиады», был откровенным психопатом, подверженным приступам человекоубийственной ярости. Едва ли его можно назвать образцом греческого гражданина. Троянский сын царя Гектор, самый могучий из бойцов троянского войска — иными словами, главный враг — играет в «Илиаде» роль звезды второй величины. Гомер описывает его как человека храброго, отважного, благородного, благовоспитанного, миролюбивого, рассудительного; он хороший сын, муж и отец, практически без единого темного пятна в своем характере. Абсолютно никаких сомнительных наклонностей. То есть, говоря без прикрас, возвращаясь к вопросу о манипуляции, нам предлагается взглянуть на кровавую распрю между двумя национальными государствами как на необходимое и благородное деяние. «Dulce et decorum est pro patria mori», — если допустить здесь двойную цитату из будущего[24].

«Одиссея» является продолжением «Илиады», где — даю краткий пересказ — рассказывается о греческом воине по имени Одиссей, который десять лет сражался, а потом еще десять лет добирался обратно домой. По пути ему пришлось перенести множество испытаний и невзгод. Ставки были высоки: дома его дожидалась жена Пенелопа вместе с их сыном Телемахом, причем ее осаждала толпа буйных и распущенных женихов. Более чем кто-либо другой, Одиссей воплощал в себе сложившийся за многие годы общепринятый образ «героя» — того, кто страдает, кто переносит тяготы, кто выживает в длительном и сложном путешествии, полном трудностей и опасностей, которые он преодолевает, не запятнав чести и доброго имени. Несомненно, именно так инстинктивно понимали это слово знатоки классических наук XIX века. Любой образованный человек согласился бы с таким толкованием, возможно, лишь слегка споткнувшись на сопутствующих понятиях «защитника», «покровителя» и «охранника», которые, впрочем, вполне согласовывались с нормами конца XIX века касательно noblesse oblige[25] и представлениями об общем благе. Хотя в действительности Одиссеем двигали исключительно гордыня, высокомерие и самонадеянность, в XIX веке предпочитали видеть в его страданиях элементы альтруизма. Таким образом, скажем, к концу 1880-х годов (когда было впервые отмечено употребление слова «одиссея» как нарицательного в значении «длительные блуждания или путешествие, отмеченное множеством испытаний») слово «герой» фактически означало того, кто страдает, переносит тяготы и выживает в длительном и сложном путешествии, полном трудностей и опасностей, ради некой благой цели, которая, впрочем, остается расплывчатой и неопределенной.

В конце 1880-х в Мюнхенском университете обучался Феликс Хоффман — тот самый немецкий химик, который пытался синтезировать кодеин, а в результате изобрел нечто совершенно иное. Он окончил его с отличием, а затем, два года спустя, защитил докторскую степень, также с отличием. Без сомнений, это был человек образованный. Так что же «героического» было в его изобретении? Мне кажется, в контексте XIX столетия можно рассматривать два вероятных объяснения. Либо он пытался представить свой продукт как проделавший долгое и сложное путешествие, полное трудностей и опасностей, которые он преодолел, чтобы творить благо — в виде облегчения страданий и принесения радости людям. Или, возможно, он имел в виду свою собственную работу над проектом, которую представлял в виде такого долгого путешествия сквозь трудности и опасности. Любое из этих двух объяснений кажется абсурдным, учитывая случайный характер его открытия, но такова уж природа тщеславия, не знающего границ.

Моя бабушка родилась два года спустя после того, как изобретение Хоффмана появилось на британском рынке. (Возможно, ее тоже успокаивали перед сном при помощи его сиропа от кашля.) Перед ней стояло 399 998 женщин, после нее оставалась только одна. Слово «герой» вместе со множеством других слов собиралось пуститься в собственное долгое и трудное путешествие сквозь испытания и невзгоды. Это был век высокоскоростных печатных машин, многотиражных газет и ежемесячных журналов, желтой прессы и бульварных романов. К этому моменту целое поколение уже прошло через систему обязательного образования и за партами сидело второе. Никогда доселе в истории столько людей не поглощало столько слов с такой быстротой и жадностью.

Само слово «герой» разделилось на три отдельных понятия. Одно осталось там же, где и было всегда, — в обшитых дубовыми панелями кабинетах Оксфорда и Кембриджа вместе со своим классическим определением, подвергающимся бесконечным уточнениям и оспариваниям. Еще одно прибрали к рукам правящие круги и те, кто говорил от их имени, для политического использования. И наконец, последняя треть стала означать всего-навсего основное действующее лицо в популярной книжке. Каждое из определений находилось в постоянном противоречии с остальными двумя; особенно напряженными были отношения между правительственным и народным значениями. К этому моменту, спустя пять тысяч лет после зарождения первых правительств, раскол между официальными и народными героями дошел до решительной стадии.

Этот раскол намечался на протяжении многих столетий. Народ Британии (как и всей Европы) жил под властью правителей уже долгое-долгое время. Порой правители оказывались слабыми и незначительными, но чаще это были требовательные, властные тираны, невыносимые настолько, что это трудно вообразить нам, привычным к нынешней демократии и приоритету закона. Еще одной из книг в нашей студенческой спальне была книга Яна Котта[26] «Шекспир — наш современник». Котт был польский ученый, проживший всю жизнь при коммунистическом режиме. Он считал, что такой опыт необходим для понимания параноидального политического подтекста, присутствующего во множестве шекспировских творений. По его представлениям, елизаветинская Англия была мрачным, непредсказуемым полицейским государством, вполне сравнимым со сталинской Россией. Вероятно, он был прав. Правление Генриха VIII было немногим лучше. А задолго до него были времена регентства принца Джона[27], пока его брат Ричард был занят крестовыми походами. И на протяжении этого времени Джон правил страной не лучше, чем глава какой-нибудь мафиозной семьи. Именно тогда был придуман образ Робина Гуда.

Точнее, не совсем так. Этот образ был сперва позаимствован, затем адаптирован, затем он прижился на местной почве, после чего его переосмысливали снова и снова в течение сотен лет. Люди постоянно оглядывались на него из своего более позднего времени и думали:

«Наверняка ведь такой человек должен был сделать еще и то, и это тоже», — и к легенде добавлялись все новые детали. В целом это отличный, практически идеальный пример всего, что мы знаем о том, как строятся истории, начиная еще с каменного века.

Зачем вообще нужен вымысел? Думаю, ответ можно суммировать в одной простой фразе: чтобы дать людям то, чего у них нет в реальной жизни. Изначально это была храбрость и чувство безопасности; теперь таких вещей накопилась целая куча. Одно время я жил в многоквартирном доме, где также располагалось модельное агентство. Каждый раз, садясь в метро, я оказывался напротив какой-нибудь сногсшибательной девятнадцатилетней девушки. Понятное дело, что в реальном мире я так и не заговорил ни с одной из них. Я не пригласил ни одну из них пообедать со мной, мы не слетали на море, чтобы провести там несколько дней, полных неги и страсти. В книге все это было бы возможно. Любая романтическая история кишит подобными сюжетами. Поэтому, занимаясь моим собственным делом (я пишу триллеры), я отдаю себе отчет, что читателям требуется какое-то средство против их скучной повседневной реальности. Если у них угонят машину, ее никогда не вернут обратно. Если их дом ограбят, они никогда больше не увидят украденных вещей и полиция никогда не поймает преступников. Однако в книге это практически неизбежно. Вместо нудного зудящего фона ежедневной неудовлетворенности в книге будет иметься начало, середина и конец, где порядок будет вновь восстановлен. Это параллельная или теоретическая вселенная, где происходят события, основанные на опыте, но не ограничиваемые фактами, и откуда чувство искреннего удовольствия в связи со счастливым завершением рассказа станет затем просачиваться обратно в реальный мир, превращаясь в чувство удовлетворения, полноты и утешения.

Точно так же крестьяне, страдавшие от жестоких поборов и бесчеловечных наказаний принца Джона, без сомнения, в глубине души мечтали, что объявится какой-нибудь смелый и сильный молодец и все исправит. И разумеется, сочинители историй и баллад поспешили прийти им на помощь. Как поступают все настоящие профи, они вытащили с полки то, что у них было припрятано на черный день, и адаптировали для нужд момента. Имя и основные свойства характера они позаимствовали из уже существовавших chansons[28], после чего принялись переделывать их так, чтобы дать своим слушателям желаемое. Без сомнения, они начали с принципов, открытых еще в каменном веке: драматическая напряженная история, полная опасностей и преград, которые главный герой преодолевает, чтобы в конце концов одержать решительную победу; такая история, в конце которой на губах слушателя играет мужественная улыбка, а влажные от слез глаза устремлены на далекий горизонт… И конечно, по ходу рассказа они импровизировали в режиме реального времени, подстраиваясь под настроение слушателей, по мере необходимости что-то добавляя или выбрасывая. Робина наделили суперспособностью — он стал искусным лучником — и сузили круг антагонистов, сведя его к одному-единственному местному лизоблюду (шерифу Ноттингемскому). Это было сделано ради фокусировки композиции, а также чтобы добиться большего отклика среди местного населения. И еще, возможно, ради безопасности, поскольку, если ты поносишь кого-то, всегда лучше, чтобы это был кто-нибудь, стоящий на иерархической лестнице хотя бы на пару ступенек ниже короля.

Вначале Робин Гуд был самым обычным парнем. В ранних балладах его называют йоменом. У этого слова несколько расплывчатое значение, колеблющееся от искусного сельскохозяйственного работника (типа мельника) до мелкого свободного землевладельца, однако при любом определении йомен — это человек простой, не имеющий никакого официального ранга. То, что Робин питает симпатию к угнетенным, было ясно с самого начала, так же как и его нетерпимое отношение к священникам и клирикам, его уважение к женщинам и его оппозиция по отношению к шерифу Ноттингемскому. Некоторые из его лесных братьев тоже уже имелись в виде прототипов: Маленький Джон (с самого начала игравший роль его помощника), Мач, сын мельника, и Уилл Скарлетт (хотя вначале его имя не имело столь определенного звучания, его называли также Скарлоком или Скейтлоком). Сначала у Робина не было никаких собственных взглядов касательно некомпетентности принца Джона как правителя или благородства Ричарда Львиное Сердце. В самых ранних балладах вообще не идет речи о монархии (для целей повествования было вполне достаточно локальной конфронтации с шерифом Ноттингемским), а в одной из версий, где упоминается правящий король, его зовут Эдвардом, а вовсе не Ричардом.

Затем прошли сотни лет исправлений и редактур, которые в совокупности являют собой превосходный пример того, как видоизменяется история под влиянием всевозможных заинтересованных лиц. Это похоже на движение лодки, в которой много людей гребут в разные стороны. Повествование имело настолько неоспоримый отклик у людей, что правящие круги не могли себе позволить просто запретить его. Вместо этого, как поступают все настоящие профи, они его адаптировали. Действие было закреплено во времени регентства принца Джона, то есть на безопасной исторической дистанции. Если подумать, эти истории ничем не вредили самой идее монархии. Фактически они даже укрепляли ее, учитывая подразумевающееся представление о том, что все проблемы были вызваны отсутствием истинного правителя.

Далее от аудитории пришел запрос на большее количество персонажей. Сейчас в таких случаях нам звонят по телефону издатели и продюсеры: «Нельзя ли вставить туда любовную линию?» А тогда рассказчики, очевидно, сами ощущали, что их слушателям чего-то не хватает. Так на сцене появилась дева Мэриан. Затем авторы, как всегда бывает с рассказчиками историй, поняли, что им необходим комический персонаж, и был придуман брат Тук.

Больше всего правящие круги поработали над фигурой самого Робина. Для начала они сделали его ярым сторонником короля Ричарда (как было сказано выше: сбросить Джона с корабля ради сохранения монархии). Затем его начали дюйм за дюймом поднимать по социальной лестнице.

По-видимому, любое английское повествование, будь оно правдивым или выдуманным, подвергается непрерывному и непреодолимому давлению в этом направлении. Видимо, это что-то классовое. Так было с Шекспиром: конечно, такой гений не может быть каким-то олухом из центральных графств; понятное дело, что в действительности это граф Оксфордский! С Робином случилось точно так же: настолько бравый и всеми любимый английский молодец просто не мог быть обычным йоменом, так что к концу XVI века он уже превратился в графа Хантингтонского. Публике эта выдумка пришлась по вкусу, и основные черты фольклорного героя оказались окончательно закреплены: теперь это был человек высокого положения, по какой-то причине ставший изгоем и нарушающий закон ради справедливости.

Эта же схема уже была опробована прежде и будет еще не раз повторяться вновь. Например, я помню, как в школе на уроке латыни мы читали легенду о Тесее[29], пересказанную Овидием. Потом в автобусе по дороге домой я взялся за «Доктора Но» Яна Флеминга[30] и вдруг заметил, что читаю ту же самую историю, только рассказанную две тысячи лет спустя. Человек со статусом (в одном случае царь, в другом — коммандер британского флота), не то чтобы изгой, но его не одобряют и едва терпят в обществе, вступает в схватку с чудовищным противником в его тайном подземном логове; ему помогает женщина, находящаяся в союзе с его врагом (Ариадна; Хани Райдер), он прибегает к технологическим инновациям (клубок ниток, арсенал «Q») и по возвращении встречает не очень теплый прием. Форма оказалась весьма устойчивой.

Я и сам бессознательно прибегал к ней, когда только начинал писать. Мне был необходим главный персонаж, но я чувствовал, что, если буду слишком дотошно продумывать все детали его характера, это сделает его безжизненным, поэтому я писал, основываясь на интуиции — другими словами, на всем том, что я когда-либо читал и что отложилось в моем подсознании. И разумеется, мой Джек Ричер оказался человеком со статусом (майор, выпускник Вест-Пойнта), ныне живущим вдали от общества (хотя и по собственной воле) и вершащим суровое правосудие за границами общепринятых законов. (Правосудие у него поистине суровое: мне доводилось видеть в интернете синопсис к серии моих романов о Джеке Ричере, где говорилось: «Это детективный сериал, где детектив совершает больше преступлений, чем раскрывает».) Таким образом, Ричер очень четко вписался в традицию фольклорных героев, а конкретно — в подгруппу странствующих рыцарей, находящую своих приверженцев по всему миру. Например, в Японии существуют популярные истории о ронинах — самураях, которые были отвергнуты своим сюзереном и приговорены бродить по стране, делая добрые дела. Для меня этот образ оказался настолько притягательным, что он перевесил здравый смысл и банальную реалистичность повествования: практический опыт, упоминаемый в предыстории Ричера, годится для сержанта или младшего офицера, но никак не для офицера на комиссии, и уж тем более для выпускника Вест-Пойнтской академии. Однако мое подсознание упрямо вело меня в сторону мифа о странствующем рыцаре, а такой рыцарь для начала должен в принципе быть рыцарем — соответственно, его пришлось сделать майором. Мои читатели из числа военных прекрасно осознают это несоответствие, что не мешает им получать удовольствие от повествования. Я считаю доказательством власти, которую имеет над умами людей эта древняя, неоднократно эволюционировавшая структура рассказа.

Употребление слова «герой» в политическом значении началось с зарей эпохи СМИ и продолжается по сей день. Для начала этот термин отделили от классического представления о длительных путешествиях и испытаниях и стали наделять этим званием любого, кто совершил какое-либо храброе и благое деяние. Причем правом даровать такую честь всегда обладали лишь представители правящих кругов.

Нисходящее в социально-классовом смысле направление этого действия лучше всего наблюдать, просматривая старые кинохроники или, скажем, репортажи с финала Кубка Футбольной ассоциации[31]. Сперва сочный голос на потрескивающем фоне покровительственно упоминает зрителей (как правило, это северяне — «гости Лондона», приехавшие «на Кубок»). Затем начинается игра, сопровождающаяся комментарием, и вот мы слышим полную иронии фразу, что-то вроде: «Наш сегодняшний герой — Стэнли Мэтьюз[32]!» Полную иронии — чтобы подчеркнуть, что слово используется исключительно в метафорическом смысле. Комментатор как бы говорит: «Конечно, обычный футболист не может быть героем, но мы все равно его так назовем, чтобы показать, что мы разделяем страсть рабочего класса к футболу». (Хотя впоследствии Мэтьюз был награжден рыцарским званием, тем самым, вероятно, получив право на звание героя безо всякой иронии.)

Больше опасений внушает миграция термина от обычного описания (будь оно ироническим, притворным или вполне искренним) в сторону предвзятости и давления на собеседника. Закон о жилье 1919 года[33], предполагавший значительные траты со стороны населения, продвигался под лозунгом «Героям — достойные дома!» Сейчас такие вещи трудно говорить вслух (поскольку прошло уже целое столетие, полное предвзятости и давления), но, разумеется, большинство солдат, воевавших в Первой мировой, вовсе не были героями ни в каком смысле; многие из них воевали против воли и всячески стремились уклониться от этой повинности. В армейском сленге полно терминов для обозначения симулянтов. Без сомнения, этим людям довелось пережить страшный, чудовищный опыт, но все же автоматическое сопоставление слова «солдат» со словом «герой» носило (как носит и до сих пор) откровенно политический характер и служило (как служит и до сих пор) для прекращения любых возможных дискуссий. Так, правительственная пресса в ответ на, скажем, дебаты касательно действий некоторых солдат во время ирландских волнений может начать кампанию «Руки прочь от наших героев!» Слово «герои», рассчитанное вызывать определенные ассоциации, сопровождается здесь словом «наши» — самодовольным, лестным для слушателя намеком на существование некоего соглашения. Это слово приглашает и едва ли не силой затаскивает слушателя на свою сторону, одновременно предполагая существование неких «других», которые не разделяют «наших» ценностей. Таким образом, очень быстро создается губительная, удушающая атмосфера, как в прямом смысле (в 1918 году в Финиксе, штат Аризона, толпа забила до смерти человека, который отказался покупать выпускаемые правительством военные облигации, поскольку у него не было на них денег), так и в смысле психологическом, когда любая критика военных действий и начинаний оказывается, по сути, под запретом (как происходит сейчас в Америке). Вместо этого нам предлагается «салютовать нашим героям» и пропускать их первыми в самолет, даже если объект нашей вынужденной любезности фактически является каким-нибудь складским чиновником, направленным по службе в Нью-Джерси.

Раздача рукоплесканий с вышестоящих позиций неизбежно ведет к уничижительному эффекту. Какого-нибудь регулировщика на переходе перед школой могут назвать «героем» за то, что он проработал 40 лет. Сборная Англии по футболу проходит групповой этап международного чемпионата, и игроков называют «героями». Совмещая тривиальный и принудительный оттенки этого термина: мне только что пришла по почте листовка из департамента автотранспорта штата Вайоминг, где я иногда живу, озаглавленная «Героем может быть каждый». В ней говорится, что если у вас на водительском удостоверении есть отметка донора (у меня она есть), то это значит, что вы «приняли героическое решение спасать жизни и исцелять людей, жертвуя им свои органы, глаза и мягкие ткани в момент вашей смерти». То есть теперь, если твой труп разрежут на куски после того, как ты уже умер, этого будет достаточно, чтобы гарантировать тебе статус героя.

По этим и многим другим причинам я стараюсь избегать этого слова и не доверяю самой этой концепции. В моих книгах нет героев, и я не признаю их у других писателей. «Основной персонаж популярной книги» — этого для меня вполне достаточно, особенно если этому персонажу удается пустить ток по проводам, заложенным в меня эволюцией. Мне, как и любому другому, требуется, чтобы меня вдохновляли, поддерживали, вселяли в меня смелость и утешали. К счастью, имеется куча писателей, которым это известно. Они не дураки. У меня есть потребности — у них есть цели. Вместе мы составляем систему, разработанную на протяжении веков, и мы урчим рядом друг с другом, как довольные коты. Система работает.

Вот только это не совсем так. Есть одна проблема, связанная с моей 1198-й прабабкой. Существует априорное предположение, что эволюция всегда прогрессивна, естественна и неизбежна — как в случае с земледелием. Ученые никогда не подвергали это предположение сомнению, для них это просто невозможно. «Факты и ничего кроме фактов, мэм» — только то, что можно доказать. Они могут в мельчайших деталях объяснить научную сторону вопроса, показать вам потрясающие результаты исследований ДНК, авторитетно утверждать, что, вероятно, после последнего оледенения на всей территории, которую мы сейчас зовем Европой, осталось в живых всего лишь две тысячи человеческих пар. Однако их привычная научная скороговорка звучит слишком успокаивающе, они слишком быстро переходят к следующему кадру. Они говорят: «Выжило четыре тысячи счастливчиков». На этом месте сочинитель романов должен остановиться и задуматься: «О’кей, но кто были эти люди?»

Принято считать, что наше долгое, полное событий эволюционное путешествие длиной в семь миллионов лет было неизбежным восхождением к некоему идеалу, с каждым шагом становящемуся все более совершенным. Возможно, это действительно так. Но может быть, и нет. Чтобы это понять, необходимо увидеть, с чего мы начали. От кого мы произошли? Кто была моя 1198-я прабабка? Что за люди могли выжить после ледникового периода, длившегося 800 поколений? Такие вещи не происходят чисто случайно. Те, кто хотел выжить, не сидели сложа руки, надеясь, что все обернется к лучшему: все эти 800 поколений — они дрались и кусались, убивали и грабили. Возможно, сначала неандертальцев, затем — друг друга. Условия становились все хуже. Милые и приятные ребята умирали первыми. Под конец население человечества сократилось до горстки самых злобных отморозков. Моя 1198-я прабабка была одной из них — членом дикой, безжалостной, расчетливой банды.

Эти люди могли убить вас на месте, отобрать у вас еду, выгнать из дома. Вот уж действительно, свирепая воля к жизни — с акцентом на первое слово.

Таковы были мои предки. Будем надеяться, что последующие случайные мутации несколько разбавили этот состав, но, по крайней мере до какой-то степени, они всегда являются частью меня самого, а также персонажей, о которых я люблю читать, — и персонажей, о которых я люблю писать.