– Ладно, – сдался он, кивнув ожидающей матери.

Та просияла, добившись успеха, и, пританцовывая, проследовала прочь к своему номеру.

Оставшись наедине с собой и тихим завыванием ветра за двустворчатым окном, Сын семейства выудил альбом из рюкзака, изучая свои эскизы. Некоторые из них изображали машины и спортсменов, несущихся по стадиону, на одном красовалась девушка из параллельного класса, а все последние изображали языки пламени, пожирающие бумагу, как голодный зверь. Несколько последних листов были криво вырваны, но что на них было, он никак не мог вспомнить.

Очередной стук прервал попытку откопать изображения в памяти.

– Может, комнатами поменяемся? Моя тебе явно нравится больше, – с сарказмом спросил, не глядя в сторону двери.

Тишина пробралась в комнату, посылая россыпь мурашек по спине от основания позвоночника до шеи, где разлилась неприятным покалыванием. Сын семейства обернулся, своими глазами видя совершенно пустой дверной проем.

– Это не смешно! – выкрикнул он, вставая. Противная сестра достала со своими шуточками. Лучше бы ей найти чертову розетку и уткнуться в свой телефон, на следующие два дня исчезнув с радара.

Он поборол в себе желание с силой захлопнуть дверь и направился к окну, осматривая открывающийся вид взглядом творца, в голове подбирая оттенки для будущей картины. Но рисовать было нечего, поскольку из окна виднелась только серая мрачная пустошь и густой дымный туман, стелющийся вокруг всего здания. Ни сада, о котором упоминала мать, ни дороги, по которой они сюда приехали.

– Чертовщина какая-то, – вслух произнес парень. Откуда было взяться туману в такую жару?

Раздался еще один стук, он обернулся, стискивая челюсти и сверкая голубыми глазами. Но дверь все так же одиноко болталась на петлях, открывая взору пустой коридор.

– Отвали! – закричал, шагая в сторону комнаты сестры, по пути проверяя укромные места, где маленькая засранка могла притаиться. – Иди доставай предков!

Он замер перед закрытой дверью, за которой тихо звучала одна и та же назойливая песня. В то же время холод коснулся ног и пополз по телу сотнями невидимых насекомых, вызывая мурашки на ногах и руках.

Повернув голову, парень вперил взгляд в коридор и проследил обратный путь до своей комнаты. Неприятное чувство сковало легкие, не давая вздохнуть. Он привалился к стене, рвано хватая воздух, и в этот момент дверь его номера резко заскрипела, а после захлопнулась с такой силой, что весь коридор задрожал. В тонкой щели под дверью вспыхнуло что-то яркое, переливаясь всеми оттенками оранжевого, желтого и даже белого, оттуда повалил дым.

– Мои картины, – прохрипел парень, падая на колени и дергая ворот футболки, как будто тот был причиной удушья.

Он скребся о грязный ковролин так рьяно, что костяшки на пальцах побелели, а на покрытии остались полосы от ногтей. Дальше кашель вырвался из груди, заставляя схватиться за горло и в панике зажмурить глаза.

– Эй, ты больной? – уловил он краем сознания. – Я сейчас папу позову. Перестань!

Тонкие ручки принялись трясти его, вырывая из кошмара.

Все прекратилось так же внезапно, как началось. Воздух огромными порциями снова прорвался в легкие, а пелена перед глазами рассеялась. Парень поднял голову, глядя в обозленное лицо сестры.

– Что ты сделала? – все еще тяжело дыша проговорил он, поднимая с колен непослушное тело. – Я так долго их рисовал.

Искренняя горечь в голосе брата была встречена замешательством девочки. Маленькая мисс обвела взглядом пустой коридор и прищурилась.

– Ты обкурился, что ли?

– Зачем ты их сожгла? – злобно выкрикнул парень, бросаясь вперед, чтобы вцепиться в алый сестринский свитер, и сразу начав трясти девочку, как тряпичную куклу.

Та продолжала всматриваться в нависающее над ней дикое лицо, полное презрения, не осознавая, о чем вообще разговор.

– Я ничего не делала! – с такой же яростью крикнула ему прямо в багровую от злости морду. Она бы и плюнула в нее для убедительности, чтобы придурок знал, как набрасываться без причины. А лучше бы позвала отца, который непременно задаст взбучку. Но стукачество между этими двумя никогда не было в почете, они предпочитали разбираться тихо, хоть и не всегда мирно.

Брат отпустил сестру, но только для того, чтобы протащить ее по коридору до места преступления, тут же распахивая дверь своего номера.

Шок – это не то слово, которым можно было бы описать его удивление. Ступор, непонимание, оцепенение – все не годилось.

– Что за херня? – вот подходящая реакция.

– Да ты объяснишь, в чем дело?

Комната выглядела нетронутой. Запах свежего постельного белья, перемешавшийся с затхлостью отеля, не выдавал никаких признаков поджога, а альбом так и лежал на кровати, будто сам хозяин только что выпустил его из рук.

– Я… я видел пожар, – тихо выдавил парень, обводя взглядом помещение. Он даже проверил окно и ванную комнату, но никакого объяснения своему видению или подтверждения его реальности так и не обнаружил.

– У тебя галлюцинации. И припадки, – констатировала девочка, расхаживая с видом ученого. – Надо сказать родителям, чтобы заперли тебя тут, вдруг это заразно.

– Это не шутка. Я правда видел.

– А я видела двух пришельцев на чердаке, – съехидничала Маленькая мисс.

– Ладно, убирайся! Твои тупые подколы не помогают. – Парень схватил сестру за локоть и повел к двери, на этот раз намереваясь ее закрыть. Но какое-то движение в глубине коридора привлекло его внимание.

Черная тень мелькнула почти за углом, сразу испаряясь. Девочка, уловив изменение в воздухе и заметив расширенные глаза брата, оглянулась.

– Что там? – инстинктивно прижалась теснее, отступая обратно в комнату.

– Показалось. – Он и сам чуть было не поверил наигранному безразличию в своем голосе.

– Нет, там что-то было, – вдруг сказала она тихим шепотом. – У меня как будто в затылке закололо. Жуть.

– Возвращайся к себе, – безапелляционно приказал брат. – Нечего шастать по коридору.

– Ну, я вообще-то там и сидела, пока ты не свалился у меня на пороге как ненормальный, – проворчала девочка.

На этот раз парень не спешил с выводами.

– Это ведь не ты стучалась в дверь? – коротко спросил он, не сводя глаз с другого конца коридора.

– Я была у себя, говорю же. Что происходит? Клянусь, если это шутка, то она дурацкая, завязывай! Мне не по себе от этого места.

– Сказал ведь, что не шучу. Кто-то стучал в дверь, я подумал, это ты. А потом, когда вышел, она захлопнулась, и внутри как будто все загорелось, мне стало нечем дышать…

– Стой! – остановила сестра. – Ты ведь уже рисовал огонь, – напомнила она, подхватывая заветный альбом и пролистывая его до середины. – Вот, смотри!

Дети уставились на страницы с опаской, как будто пламя могло вырваться наружу и лизнуть дрожащие пальцы.

– Зачем ты просила фонарик? – вдруг спросил брат.

Девочка замешкалась, не доверяя даже себе. Старые стены имели уши и скрывали намного больше, чем было видно глазу. Да и комната родителей была совсем рядом, чтобы те могли услышать весь разговор.

– Я хочу спуститься в подвал, – прошептала она еле слышно, прикрывая рот ладонями.

– С ума сошла?! Не смотрела ужастики? – громким шепотом укорил парень.

– Мы должны проверить. Помнишь, как тот мужчина за стойкой престранно запретил туда идти. Что, если там прячется тот, кто стучался к тебе?

Это было похоже на бред, но границы здравого смысла давно размылись, поэтому брат лишь недоверчиво хмыкнул.

– Ты сказала «мы»?

– Ага, ты идешь со мной. И возьмешь один из этих своих крутых ножиков, которыми точишь карандаши, а я возьму баллончик и фонарик. Пойдем при первой же возможности.

– Это чертовски плохая идея. – Так и было, но хороших на ум просто не приходило, кроме той, чтобы убраться отсюда как можно скорее. Зачем вообще отцу понадобилось притащить их сюда, он ведь практически никогда не брал их с собой, да и отель скоро продадут.

– Здесь все равно больше нечем заняться, так что прекрати ныть и сделай так, чтобы родители не узнали.

Обмануть парочку взрослых, слишком занятых собой и подготовкой к выгодной сделке, было не сложней, чем показать годовалому ребенку трюк с оторванным понарошку большим пальцем. Но было то, чего не знали двое перешептывающихся в коридоре – провести эти стены им не удастся.

Прогулка по саду изматывала с первых минут. Ноги, словно опутанные свинцовыми кандалами, еле поднимались, когда Маленькая мисс волочила их за матерью, громко шаркая по сухой траве грубыми ботинками. Она то и дело оглядывалась на отель, чтобы показать брату средний палец, если он вдруг решит выглянуть в окно – предатель.

После обеда Кенсингтон-младший отправился на экскурсию по отелю с Консьержем, а Сын семейства сослался на недомогание, чтобы порисовать в своей комнате. Поэтому Маленькая мисс была вынуждена составить матери компанию в скучном саду, заросшем сухим бурьяном и наполовину сгнившими акациями.

Возможно, раньше это место и было прекрасным, вот только сейчас больше напрягало, чем вызывало приятные чувства. Но миссис Кенсингтон настолько упивалась любовью ко всему живому, что восторгалась бы даже уродливым камнем, расти на нем мох.

Единственное, что привлекало Маленькую мисс в этой пытке, – тишина. Ни единого чириканья птиц, никакого шума автострады, только глухие завывания ветра и шелест травы. Мать тоже молчала, то и дело блаженно улыбаясь самой себе, словно ей и не нужен был собеседник. Она просто плыла по саду, все больше отдаляясь от дочери.

Блуждая в своих мыслях, Маленькая мисс не заметила, как совсем отстала. Отчаявшись догнать мать, она наклонилась, подбирая с земли крохотный камень. Швыряться в глухого родителя – последнее дело, но иногда приходилось прибегать к не очень изящным методам, чтобы обратить на себя внимание.

Девочка только собиралась сделать замах и как следует прицелиться, когда перед ней в воздухе плавно проплыло что-то белое. Затем еще и еще. Не прошло и минуты, как повсюду закружили белые хлопья.

– Снег… – опешила Маленькая мисс, выискивая взглядом женский силуэт впереди. Но миссис Кенсингтон словно испарилась, растворившись в снежной буре. Девочка отбросила камень и ринулась вперед, рассекая белую пелену, только вместо матери и бесконечных деревьев наткнулась на стену из какого-то грубого камня. Очень знакомую, надо сказать, стену – она снова пришла к отелю.

Матери нигде не было видно, а снег все не прекращался. «Мистика… – подумала девочка. – Откуда взялся снег в июне?»

Он кружил так плавно, нескончаемыми крупными хлопьями, оседая на лицо и руки, но не холодя кожу, нагретую за время прогулки под заходящим солнцем.

Догадка впрыгнула в юную голову беспокойной ланью, растормошив и раскидав и без того разрозненные мысли. Маленькая мисс вытянула руку перед собой и размашистым движением провела по предплечью от локтя до запястья, растирая хлопья того, что еще минуту назад казалось капризом погоды.

Кожа окрасилась в черный, и карие глаза расширились в осознании. А пепел все кружил и кружил, обостряя панику внутри маленькой девочки. Она отошла на несколько шагов от стены и окинула взглядом отель, мерцающий призрачным пламенем заката. Реальным огнем и не пахло.

Тогда Маленькая мисс отступила еще дальше, намереваясь обойти отель по кругу. Темные окна встречали ее лишь неприветливой пустотой. Почти дойдя до брусчатой площадки у торца здания, девочка споткнулась обо что-то мягкое и рухнула на траву, раня ладони. Кожу опалило саднящей болью, и она села, вытянув перед собой ноги, чтобы убрать сухие травинки и гравий из раскрасневшихся рук.

Когда ее взгляд наконец зацепился за предмет, ставший причиной падения, визг выпорхнул изо рта и взлетел до небес, проносясь по окрестностям.

На земле лежало тело девочки. Темные короткие волосы почти целиком закрывали мелового цвета лицо, конечности были изогнуты, как изломанные ветки, а шея неестественно вывернута влево. Но ужас происходящего был вызван не позой трупа, а всей его внешностью, включая тяжелые ботинки и кроваво-красный свитер. Хлопья пепла беспечно кружили и падали, одеялом оседая на хрупком тельце, припорашивая его, словно стараясь скрыть от чужих глаз.

Ушей девочки внезапно коснулась возникшая будто из ниоткуда музыка. Единственная песня, заслушанная до дыр по дороге в этот треклятый отель и теперь тихо звучащая из наушника, торчащего из-под бездыханного тела. Маленькая мисс оцепенела, то ли завороженная упоительной мелодией, то ли скованная стальными путами ледяного страха, сидя на одном месте и лелея надежду на то, что все это – дурной сон.

Двойной тычок в плечо заставил ее вздрогнуть. Она подняла голову, нехотя отводя взгляд от трупа, но за мутной пеленой слез не разбирая, кто перед ней стоит.

– Ты чего тут сидишь? Мама тебя потеряла. – Брат с подозрением уставился на нее, изучая так, будто хотел залезть в самую голову, чтобы выпотрошить, вытряхивая каждую мысль наружу.

Девочка знала, стоит ей повернуться, поляна под окнами ее комнаты окажется пустой. Но все же любопытство снова обогнало страх, и она проскользила глазами по двору.

Все было начисто стерто, как если бы дотошному художнику разонравился эскиз: исчезли пепел и чудовищная картина смерти, даже закат уже померк, сменяясь сумерками. Только ощущение, что это место вовсе не такое, каким кажется, осталось.

После ужина Сын семейства ушел к себе, чтобы принять душ, почистить зубы и смыть с языка кислый привкус странной пищи. Он бы заказал пиццу или сочный гамбургер с холодным напитком, в котором кубики льда бьются о внутренние стенки пластикового стакана, но в этой дыре не было ничего, кроме горького чая и неприятного на вид жаркого. Оставалось только надеяться, что отец закончит дела поскорее или отошлет их с глаз долой, позволяя вернуться в город.

Заперев дверь на всякий случай, парень отправился в ванную, на ходу стягивая футболку, прилипшую к животу и спине, попутно проклиная старый отель за отсутствие кондиционеров.

Из русла ржавого крана выстреливал воздух вперемешку с коричневатой водой, вызывая гудение в трубах. Мальчишеский арсенал помывочных средств был скуден, а если точнее – состоял всего из одного бутылька, пахнущего соленым морем и свежестью ветра, но не такого сухого и пыльного, как в здешних местах, а влажного, сеющего песчинки в волосах. Парень закрыл глаза, тяжело вздыхая и переключая на душ.

Вода обрушилась сверху сплошным потоком, смывая усталость и смятение от пребывания в месте, которое считалось и его наследием. Но Сын семейства не испытывал ровным счетом ничего, проигрывая в голове мысль о продаже отеля. Это отец как одержимый гнался за деньгами, перепрыгивая через все, что могло помешать вцепиться зубами в аппетитную кость. Самому же парню не нужно было ни копейки от чуждого богатства, которое они выручат после того, как избавятся от последнего дедовского следа в их жизни.

Капли, падающие сверху, стали гуще и тяжелее, патокой стекая по телу, медленно и весомо. Едкий запах нефтяного смрада проник в легкие, и парень попытался открыть глаза, но ресницы слиплись; тогда он метнулся к крану, еще не понимая, что происходит, и нога, наступив на скользкую жидкость, поехала вперед, нарушая равновесие всего тела. Завоняло сильней, Сын семейства схватился за кафельную стену, оставляя на ней бурые разводы.

С трудом ему удалось выкарабкаться из ванны, протереть лицо и отключить поток чего-то очень похожего на мазут, что используют для паровых котлов. Прямо в полотенце, роняя на ковер сальный след топлива, парень выскочил в коридор, чтобы найти виновника попадания горючего в водопроводные трубы, одновременно с этим ругаясь себе под нос из-за того, что вымывать эту гадость из волос теперь будет так же сложно, как прилипшую жвачку.

– Фу, господи! Оденься! – полетело в спину у края лестницы. – Меня сейчас вырвет.

Маленькая мисс театрально приложила руки к животу, изображая приступ рвоты. Он замер и развернулся к сестре всем корпусом, игнорируя парад отвращения, устроенный в честь его частичной наготы.

– Найди отца, в моей комнате неисправные трубы. Наверно, кто-то напортачил в котельной. Смотри! – Брат туже затянул полотенце и раскинул в стороны руки, чтобы сестра могла как следует разглядеть его кожу, покрытую мазутом.

– Гадость, – скривилась девочка, еще больше стискивая живот. – Приготовься, сейчас мой ужин вернется. – Она снова стала блевать воздухом, постанывая и умоляя парня одеться, но потом ее взгляд упал на его шею, и представление пришлось прекратить. – Что это?

Тот инстинктивно провел рукой по месту, на которое она уставилась.

– Что там? – В этот момент он понял, что кожа его очистилась от смрадного горючего, благоухая лишь солью моря и ветром. Осадок от очередного видения скрутил внутренности.

– Твоя шея… – выдохнула девочка, подходя ближе и задирая подбородок брата, на котором красовались лиловые отметины, напоминающие пальцы рук. Она осматривала синяки с таким ужасом во взгляде, что по спине парня ручейком заструился холодный пот.

Оттолкнув сестру с дороги, Сын семейства стартовал обратно в свой номер, по пути отмечая отсутствие грязных пятен на ковре и днище пожелтевшей от времени ванны. Он встал перед зеркалом, подставляя шею свету потолочной лампы, но ничего не увидел – чистая кожа с легким намеком на скорую щетину, только и всего.

– Здесь нет ничего, – крикнул он в сторону распахнутой двери, после слыша, как Маленькая мисс удивленно ахнула.

– Но я видела. – Она поспешила в ванную, больше не смущаясь и не кривя рот в отвращении, а ища взглядом место на теле брата, которое совсем недавно выглядело как спелая слива. Он был прав, синяки исчезли.

Сливное отверстие ванны громко заурчало, и дети подпрыгнули, одновременно вскрикивая, после чего схлестнулись полными решимости взглядами. С них было довольно виртуозной игры отеля на тоненьких струнах нервных окончаний. Сегодня же они спустятся в чертов подвал в поисках ответов.

Ветер стих, низкие облака зависли над отелем, как в замедленной съемке, почти не двигаясь. Казалось, что само время замерло, и больше не было ни прошлого, ни будущего, только этот момент.

Двое детей встретились в коридоре, вооружившись фонариком, перцовым баллончиком, точильным ножом и желанием узнать все до единой тайны. «Полдень» не сопротивлялся, он терпеливо ждал, рассыпая видения, как хлебные крошки, в надежде, что дети пойдут по указанному пути.

Родители готовились ко сну, даже не подозревая, что их отпрыски прямо сейчас отправлялись на загадочную миссию по воскрешению секретов, которым следовало бы быть погребенными до скончания времен. Миссис Кенсингтон всегда считала, что лучше не ворошить старое гнездо, чтобы бешеные осы воспоминаний не всполошились, нападая и протыкая плоть острыми копьями жал. Ее рот был навеки запечатан, а уши наглухо заткнуты, чтобы реальность не просочилась куда не следовало бы. Если бы бедная мать услышала, что нашептывают стены, тотчас бы собрала чемоданы и семью, поспешив вернуться домой. Но где находился дом, она не могла вспомнить.

Итак, дети двинулись по коридору, при этом стараясь не издавать ни звука и почти не дыша. Они уже обсудили посещавшие их странные видения и зареклись смотреть во все глаза, чтобы в случае малейшей опасности прийти друг другу на помощь.

– Наверно, они что-то подсыпают в еду. Или почва выделяет газ, вызывающий галлюцинации, – полушепотом рассуждал Сын семейства, ведя сестру за руку вниз по лестнице. Изредка оглядываясь, он видел, как плотно она стискивала зубы, делая над собой усилие, но все же продолжала идти в лапы неизвестности. – Я смотрел передачу.

– Тише, ты много болтаешь! – шикнула девочка, стреляя в него глазами. Она чувствовала нервозность брата, и это доводило ее саму до безумия.

Стойка регистрации пустовала, как и тускло освещенное лобби. Дети замерли у подножия лестницы, опасаясь столкнуться с Консьержем и вереницей непрошеных вопросов.

– Убери свет! – скомандовал брат, загораживая собой девочку. Та послушно отключила фонарик, погружая пространство вокруг в темноту.

На ощупь они прокрались по первому этажу в сторону двери, ведущей в подвал, поочередно проверяя, не заметил ли кто-нибудь их вылазку. Дверь была слишком тяжелой и скрипучей, она не поддавалась, и это было бы достаточным сигналом оставить опрометчивую идею и вернуться в комнаты, но дети были невнимательны к знакам судьбы, даже когда те маячили прямо перед глазами. С третьей попытки им удалось распечатать злополучный проход. Луч фонарика снова вспыхнул, освещая узкую крутую лестницу и кирпичную кладку по обе стороны от нее. Что там внизу, было не разобрать.

– Я пойду первым. – Парень бескомпромиссно отодвинул Маленькую мисс в сторону, отобрав единственный источник освещения, и твердым шагом принялся спускаться, шаря глазами по всему видимому пространству.

Воняло сыростью, жженой резиной и плохими решениями; где-то неподалеку гудела система отопления, почти заглушая шумное дыхание подростка и отбрасывая на пол слабый отблеск пламени, полыхающего в закрытой печи.

– Здесь ничего нет, – окликнул Сын семейства сестру, оглядываясь. Та все еще стояла наверху, не решаясь спуститься и сканируя взглядом кошмарный подвал. – Иди сюда!

Девочка увидела, как что-то пронеслось за спиной парня, отбрасывая искаженную тень на стены и потолок; на долю секунды ей показалось, что пространство подвала сузилось еще сильней, а кислород в нем откачали, душа любые признаки жизни. Маленькая мисс вскрикнула и попыталась позвать брата, но мысли разбежались, как и все возможные слова, которыми она называла этого человека ранее.

Имена стерлись, но всплыли странные картины дороги, что привела героев сюда, в место, послужившее спусковым механизмом всех бед…

– Там кто-то есть, – испуганно прошептала девочка, надеясь, что ее услышит брат, а не тот, кто прячется в темноте. Если это привидение, то простым ножиком тут не обойдешься, придется изловчиться, только вот она понятия не имела, как именно. Раньше ей никогда не доводилось сталкиваться с настоящими призраками, да и сейчас не больно-то хотелось. Что-то в отеле было не так, но Маленькая мисс никак не могла понять что. Ее пугали не стены, не темнота и не жуткие видения. Мальчики в ее классе научили ее стойко смотреть в глаза даже самым мерзким вещам.

Острое неукротимое ощущение присутствия зла и опасности витало в воздухе, но как будто угроза шла не от самого места.

– Мы здесь одни, спускайся! Гляди, что нашел! – Девочка не купилась на восторг в голосе брата, но все же, пообещав себе быть храброй, ступила на лестницу. Жар от печи охватил ноги, в то время как воздух наверху по-прежнему ощущался прохладным.

Бетонные опоры поддерживали здание, создавая лабиринт из бесчисленных черных как смоль коридоров. Только редкое колыхание огня за печной решеткой и маленький фонарик, зажатый в пальцах брата, давали свет.

– Что это? – Юная искательница приключений подошла ближе, выглядывая из-за спины парня.

– Кости, – проговорил он, словно нашел драгоценный клад, а не чужие останки. – Правда круто?

– Вовсе нет. Ты больной? Надо позвать родителей. Неужели тот, кто топит печь, не видел этого раньше.

Сын семейства поморщился от презрения, которым веяло от сестры, но замечание было резонным.

– Я не хочу стать следующей, – еле слышно сказала девочка. – Мы должны уехать.

Огонь в печи вспыхнул ярче и забурлил сильней, то ли предупреждая, то ли отговаривая.

– Вот почему тот мужик говорил не спускаться сюда, – напомнил парень. – Думаю, это он притащил их.

– Он или нет, в любом случае нужно убираться. Я видела достаточно, чтобы пробыть здесь еще хотя бы минуту. Идем! Я разбужу родителей.

– Вы не сможете уйти, – раздалось из темноты. Дети обернулись, встречаясь взглядами с Консьержем.

– Теперь он и нас убьет! – пропищала Маленькая мисс, оглядываясь в поисках любого предмета, которым можно защититься. В глазах ребенка порой простая палка превращается в карающий меч, но под рукой не оказалось даже жалкой тростинки.

– Стой там, или я проломлю тебе череп, – угрожающе прорычал Сын семейства, поднимая с пола обломок кирпича.

– На вашем месте я бы этого не делал, сэр, – тепло улыбнулся служащий отеля. – Вас ждет неприятный сюрприз.

– Куда уж еще неприятней, – фыркнул парень, заводя сестру за спину. – Родители будут нас искать.

– Прекрасно! В кои-то веки они позаботятся о ком-то, кроме себя. Опустите камень, сэр, прошу. – Консьерж начал спускаться, и дети как по команде приняли защитную стойку.

– Зачем вы это делаете? – спросила девочка, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы.

– Все вовсе не то, чем кажется. Научитесь смотреть внимательней. Чем раньше вы это сделаете, тем проще будет принять.

– Он мелет какую-то чушь, не говори с ним…

– Вы убили этих людей? – в ужасе спросила сестра.

– Я и мухи за всю жизнь не обидел, Лили.

Повисла звонкая тишина, в которой в эту минуту сформировалось что-то неудержимое.

– Л-лили, меня зовут Лили… – всхлипнула девочка, пробуя имя на языке. Оно ощущалось пресным, как картон, и абсолютно чужеродным, но буквально оглушало при каждом упоминании, проливая короткие фрагменты на размытый холст. Ужасные фрагменты.

Она отступила от брата и шагнула в сторону скелетов. Все было так, как и предполагалось. Знакомая одежда и украшения, та же обувь, что носили родители в злополучный день.

Лили обернулась, мотая головой в неверии.

– Нет, нет, нет. Это неправда, это неправда, – затараторила, как заезженная пластинка, ища в глазах Роджера опровержения увиденному. – Этого не могло случиться…

– Мне очень жаль, мисс, – с сожалением сказал мужчина.

– Какого черта вы несете? – вспыхнул парень. – Стой там, чтобы я видел твои руки! – снова обратился он к Консьержу.

– Деймон, он ничего не сделал, – тихо проговорила Лили, кладя дрожащую ладонь на плечо брата. – Он хотел нас спасти…

И вновь магическим образом имя, произнесенное вслух, пробудило память. Деймон разжал пальцы, кирпич с грохотом упал на бетонный пол.

– Господи… – прошептал он, падая на колени и закрывая руками лицо. – Этого не может быть…

– Они не должны слышать, – напомнил Роджер простое правило, указывая на потолок. – Поэтому я позвал вас сюда.

– Ты знал, что имена вернут нам память! Но откуда такая уверенность, что мы придем, если сам велел не спускаться в подвал? – обратилась Лили к Роджеру.

– Я надеялся, что ты не послушаешь. Как и всегда, – горько рассмеялся тот.

Два года назад…

Утренний поезд из города прибыл на станцию вовремя, оросив платформу вонючим дымом и сбросив балласт из четырех пассажиров.

Семейство Кенсингтон никогда еще не бывало в этих краях, поэтому энтузиазм, с которым Уильям Кенсингтон-младший описывал их будущие владения, был не к месту. Его супруга Габи всю дорогу щебетала о том, как красиво за городом, и донимала дочь расспросами о мальчиках. Малышка Лили фыркала на мать, незаметно втыкая наушники и прибавляя громкость, лишь бы не слышать ее высокий голос. А юный Деймон прижал разболевшуюся голову к окну купе, стараясь унять боль в висках и запоминая пейзаж, чтобы по приезде нарисовать его в своем альбоме.

Натертая до блеска арендованная черная машина забрала чету Кенсингтон с вокзала и повезла по пыльному асфальту, трясясь на выбоинах и расплавленных солнцем липких ямах. Да, небесное светило палило нещадно, угрожая испепелить все в радиусе мили, но ходили слухи, будто в отцовском отеле есть бассейн, и это заставляло непрошеного наследника широко улыбаться.

Уильям Кенсингтон-младший никогда не виделся с отцом, он узнал о богатом родственнике всего месяц назад и не стал медлить с заявлением о себе, прихватив жену и детей исключительно на случай, если понадобится смягчить сердце старика. В это время года отель «Полдень» почти пустовал, так как, со слов дальних родственников, Кенсингтон-старший любил отдыхать в уединении в первые недели лета. Лучший период, чтобы рухнуть ничего не ожидающему отцу как снег на голову и потребовать свою долю в семейном бизнесе. Конечно, непризнанный сын магната не был тщеславен и жаден до денег, но, если нельзя получить любовь и внимание, почему не попробовать взыскать что-то еще со старика за все годы отсутствия.

Шикарное по своим масштабам строение заставляло бабочек в животе маленькой Лили трепетать, щекоча внутренности. Встреча с дедушкой непременно должна была быть фантастической, и это еще больше подпитывало восторг. Ее брат не разделял всеобщей радости, опасаясь, что вся семья получит пинка еще на пороге. Он также скучал по футбольным тренировкам и друзьям, особенно по девчонке из класса напротив, которую теперь не увидит до конца летних каникул.

Отдушиной был альбом, в котором Деймон рисовал лучшие моменты жизни как одержимый, чтобы смотреть на них, когда накатит хандра по дому. Что примечательно, ни на одном рисунке не было родителей, особенно вечно орущего отца. Зачем ему быть запечатленным на бумаге, если и так вечно маячит перед глазами, выискивая возможность задать им с сестрой трепку?

– Мы не принимаем постояльцев, – с сожалением возвестил мужчина за стойкой регистрации. Он уже полчаса твердил эту фразу, стреляя глазами в сторону коридора, мысленно умоляя владельца отеля спуститься и уладить неловкость.

Уильям-младший не планировал с ходу заявлять, кем он является, и хотел для начала прощупать почву, но та ускользала у него из-под ног с каждым новым словом консьержа.

– Я имею право находиться здесь, – в конце концов изрек он, потеряв терпение. – Моя фамилия Кенсингтон, и я сын Уильяма Кенсингтона.

Притаившийся за углом, у подножия лестницы, пожилой мужчина с глазами-бусинками и тонким ртом, искривленным в негодовании, не удивился. Он знал, что за годы разгульной жизни наплодил немало наследников, и если бы его состояние прямо сейчас распределяли между ними, то уже остался бы с голым задом. Но, признаться, он не ожидал, что один из алчных детей заявится прямиком сюда, требуя очной ставки. В глубине души старик мечтал, чтобы все до единого бастарды никогда не пронюхали о его существовании и вообще исчезли с лица земли.

Это мерзкое желание клокотало в груди старшего Кенсингтона, бушуя как пламя, стремящееся вырваться наружу и спалить это место дотла, лишь бы защитить от пронырливых лап иждивенцев. Чудовищный план нарисовался в голове и укоренился там, пока отец взглядом препарировал сына, скрываясь в тени коридора и слушая заверения отпрыска о его безусловной причастности к этому месту. Раз он так жаждет его заполучить, придется назначить свою цену. И цена эта будет непомерно высокой.

– Мне очень жаль, сэр, но я не могу… – начал консьерж, когда Уильям Кенсингтон-старший вырулил из-за угла, жестом останавливая фразу и вальяжно шествуя в лобби.

– Не стоит, Роджер. Я разберусь. – Он улыбнулся так приторно, что челюсть задрожала под натиском фальши. – Чем могу помочь?

Одинаковые глаза встретились, изучая друг друга.

– Отец? – неуверенно спросил мужчина, пытаясь скрыть дрожь в подбородке. Как бы он ни раскидывался бравыми фразами, увидеть родителя в первый раз в жизни, когда сам уже стал отцом дважды, – странный опыт, и Уильям-младший понял это, как только встреча состоялась. Он позабыл о желании оторвать здоровенный кусок от торта, которым питался его богатый отец, и захотел стать всего лишь ребенком, отчаянно нуждающимся во внимании родителя.

У старшего же, напротив, не екнуло; он натянул маску радушия, кипя изнутри. Поначалу даже собирался прикинуться полным дурачком, не ведающим о родственниках, но после стер эту мысль из головы, решив играть по другим, более изощренным правилам.

– Я знал, что этот день настанет, – просто сказал он, оглядывая семейство. – Это мои внуки?

Ненавидеть своих детей – это одно, а когда те еще плодились как кролики, увеличивая процент потенциальных наследников… Возмущение в груди скупердяя разрасталось до немыслимых размеров. Но чтобы захлопнуть ловушку, нужно вложить приманку и затаиться, поэтому старик включил радушие на полную мощность, заставляя себя улыбаться.

– Это Лили и Деймон, – с трепетом проговорила Габи, подталкивая детей вперед. – Обнимите же дедушку!

Кенсингтон-младший подавился слюной ревности, когда дети нехотя подошли на раздачу объятий. Он бы хотел сам встать в очередь, а еще лучше – оттолкнуть двух сопляков, чтобы лично поприветствовать отца.

Фарс вышел из-под контроля, аж стены затрещали. Концентрация кисло-притворной радости росла в геометрической прогрессии, но жизнелюбивая Габи Кенсингтон уверяла себя, что им всем просто нужно время, чтобы стать семьей. Откуда же ей было знать, что время, с тех пор как они переступили порог, начало обратный отсчет.

Казалось, новоиспеченный дедушка души не чаял во внуках. Он с интересом изучал рисунки Деймона и даже послушал пару песен из плей-листа Лили. Одному лишь ему было известно, сколько усилий было приложено, чтобы запудрить детям мозги. Все это время Кенсингтон-младший изнывал от тоски, внутренне подпрыгивая, как ребенок в парке аттракционов, каждый раз, когда отец уделял внимание только ему.

Пролетели две недели с приезда Кенсингтонов в этот отель, и лед вроде растаял, но ощущение, что семье здесь не рады, не покидало детей.

За обедом, когда экономка подала суп, странный сгусток пены на поверхности блюда показался подозрительно похожим на слюну, и девочка, сморщившись, отодвинула тарелку. Она планировала поскорее закончить с едой и прогуляться вокруг в поисках чего-нибудь интересного, пока родители будут тешить самолюбие деда разными глупыми историями.

– Я наелась! – известила она, выскакивая из-за стола. – Можно мне на улицу?

– Не уходи далеко! – предупредила ее мать. – В этих краях на удивление рано темнеет, не хотелось бы искать тебя с фонариком. – Габи подмигнула дочери и вернулась к разговору.

– Я тоже закончил, – сказал Деймон, вставая. – Буду у себя.

Он не дождался ответа, прежде чем покинуть столовую.

– Прекрасные дети, – пробубнил Уильям Кенсингтон-старший. – Я буду скучать по ним.

– Мы могли бы приезжать чаще, – вцепился в идею его сын.

– Конечно, – задумчиво отозвался старший, вытирая рот салфеткой. – Конечно… Вы могли бы остаться навсегда.

Супруги просияли, не веря в щедрость предложения. Если бы отель обладал голосом, он бы нещадно вопил, чтобы они уезжали. Чего они, конечно, не сделали, и никогда уже не смогут. Ядовитая идея, поданная за ужином, уже просочилась через поры в головы родителей, отравляя сознание.

Поначалу Уильям Кенсингтон-младший решил, что его отец – рехнувшееся чудовище, но каникулы длиной в месяц в стенах отеля «Полдень» стерли представления о здравом смысле и границы собственной адекватности. Теперь он смотрел в рот родителя, как птенец, жадно поглощая каждый кусок отравленной умственной пищи, которую Кенсингтон-старший норовил поглубже затолкать в глотку сына. «Они – обуза» из его уст звучало как мантра, ежедневно прокладывая путь к темной стороне сущности Кенсингтона-младшего. Дорога оказалась даже короче, чем предполагал кровавый магнат, и вот, по истечении срока, его оружие в человеческом обличье было готово.

В двенадцать часов пополудни шел дождь, как если бы небеса заранее оплакивали потерю. Деймон рисовал в своей комнате, а Лили, включив в наушниках любимую песню, болтала ногами, свешенными с подоконника ее номера.

Роджер, раздав указания горничным, отправился в свою комнату, чтобы немного отдохнуть, но так и не дошел до двери, услышав приглушенное бормотание на лестнице.

– Просто запри ее в комнате, чтобы не путалась под ногами! Я сам с ней разберусь, – шипел Кенсингтон-старший.

– Габи согласилась на это. Мы подписали твои чертовы бумаги, отец. Мы выполним свою часть уговора, а ты выполнишь свою.

Что за уговор, Роджер так и не расслышал; голоса удалились, погружая коридор в тишину, вместе с которой осталось и чувство, что что-то тут нечисто. Он отправился к себе, а спустя полчаса жалких попыток вызвать сон, который никак не приходил, сел на кровати, переваривая услышанное ранее. Беспокойство съедало изнутри, грызло нутро так рьяно, что не было сил унять этот зуд. Поддавшись неведомому порыву и отбросив собственное правило – не влезать в дела постояльцев, – Роджер поспешил наверх.

Габи Кенсингтон сидела на полу коридора, зажмурившись и закрыв уши руками, чтобы не слышать звуков борьбы, доносившихся из номера, принадлежащего Деймону. Она плотно сжимала губы, не выпуская наружу ни слова протеста, пока ужасный кошмар воплощался в реальность. Мать, чье чрево выносило двоих детей, наглухо заткнула рот и уши кровавыми деньгами.

Роджер поспешил к двери, распахивая ее в момент, когда покрасневшее лицо ребенка, перекошенное предсмертной агонией, посерело, а глаза стали пустыми.

– Что ты творишь? – взревел Роджер, кидаясь на горе-отца и разжимая его твердую хватку, хомутом обвившую шею мальчика, после трогая тонкую кожу своими дрожащими пальцами. Некогда пульсирующая жизнью вена спала вечным сном. Он опоздал всего на пару секунд, лицезрев смерть в момент ее появления. Мужчина отшатнулся, не веря в происходящее. – Ты чертов ублюдок! – крикнул он, хватая Кенсингтона-младшего за грудки и швыряя об стену с невероятной для пожилого человека силой.

– Они – обуза. – Убийца, как попугай, повторил слова отца. – Он завещал отель мне! Только мне!

Маниакальный гулкий смех заставил внутренности консьержа задрожать. Неужели, чтобы стать чудовищем, нужно так мало? Или для этого непременно нужно быть порождением другого чудовища? Но ведь эти дети такими не были. Они были чисты и невинны.

На задворках сознания мелькнула мысль о Лили. Роджер на нетвердых ногах побежал к двери, ведущей в комнату девочки. Та была не заперта, и он уже знал почему. Лили в комнате не оказалось, она распласталась под окнами, безжизненная и холодная.

Сейчас

– Они сделали это… – с горечью констатировал Деймон.

– Мне жаль, – только и смог ответить Роджер. Ему всегда было сложно подбирать слова утешения.

– Поверить не могу. А я ведь столько раз пытался оставить себе послание в альбоме, но страницы исчезают…

– Когда они тоже вспомнят, будет хуже – все повторится. Поэтому они не должны слышать ни эту историю, ни имена. – Предостережение Роджера, как обычно, обволакивало холодные кости парня теплом. Тот заботился о Деймоне и его сестре. Пытался их спасти, но не смог.

– Я не допущу, чтобы они повторили этот кошмар снова. Какой это уже по счету цикл?

– Третий.

– Два года прошло… Черт. – Деймон поднялся, отряхивая джинсы; окинув два набора человеческих костей, он набрал побольше слюны и смачно выстрелил сгустком ненависти в сухие тела. – Ненавижу. Мы застряли в гребаном чистилище по их вине.

И Деймон был прав в своем осуждении. Жажда наживы стрелой пробила внутренности его родителей, уничтожив сердца, оставив на месте любви холодную пустоту, которая, подобно вакууму, затягивала в себя все, включая детей. Невинные души отныне были заточены где-то между жизнью и смертью, так же как и орудия расправы в лице мистера и миссис Кенсингтон, став отголоском времени и последствием плохого выбора заплутавшей пары. Никто не знал, что именно послужило причиной судьбоносной сети, опутавшей стены этого здания и запечатавшей внутри несколько человек. Никто не знал, как разорвать этот порочный круг.

Смерть в тот день пришла за всеми, кто находился в отеле, включая алчного Кенсингтона-младшего и его пустоголовую жену: пока расправа вершилась наверху, внизу уже было разлито достаточно вязкого топлива, чтобы стереть все здание с лица земли в считаные минуты. Старик Кенсингтон не планировал делиться с самого начала, он возжелал уничтожить свое наследие со всеми прошеными и непрошеными обитателями, взыскать компенсацию с властей и бесследно испариться, как последняя капля влаги в полуденный зной.

Дождь омывал старый отель вплоть до приезда полиции. Пустынная местность обросла слухами со скоростью пули, и даже самые стойкие из местных жителей вздрагивали, передавая из уст в уста историю жестокости обезумевшего от алчности Уильяма Кенсингтона-младшего, убившего свою жену и детей, спалившего отель дотла. Эти же пройдохи жалели грустного старика, чей сын принес горе в эти места; они проклинали установленного полицией злодея, не зная, что источник истинного безумия разгуливает на свободе совсем рядом. Единственное место, куда он никогда не ступит, но которое сохранит как бесценный клад, – старый отель.

Время мчалось, стирая память о событиях двухлетней давности, покрывая каменный порог серого здания пылью забвения. Никто и понятия не имел, что год за годом, в один и тот же день, ровно в двенадцать, двойная распашная дверь отеля «Полдень» со щелчком открывалась, впуская на порог семью из четырех человек. Они не помнили своих имен, не помнили, как очутились в этом месте, не помнили зла. Но они вспомнят, и все повторится…

Сон явно пошел Вике на пользу: она выглядела отдохнувшей, да и настроение у нее улучшилось. Девушка даже перестала каждые пять минут угрожать Денису, что отправит его к праотцам. Сейчас они быстро перемещались по городу от одной важной точки к другой. Сначала сдали телефон в ремонт, потом зашли в хозяйственный магазин и скупили всю лаванду в саше. Вика, конечно, возмущалась, что лучше лаванда в пучках, но выбирать не приходилось. Купили несколько пакетов с солью, набрали пару бутылок святой воды в церквушке в центре города. Потом совершили остановку в одном из запущенных, заросших густой травой дворов, где девушка, к изумлению Дениса, нарвала целый пакет крапивы. Причем сделала это умело, не обжигая пальцев.

С каждой минутой Вика все больше походила на городскую сумасшедшую: то обрывала листья с березы, то докупала еще соли, то прыгала по кустам, выискивая какие-то травки. Ближе к обеду она закинула свою добычу в гостиницу, и они пошли за телефоном. Девушка очень надеялась, что его уже починили, – ей нужно поговорить с Сережей и выяснить, с чем конкретно она имеет дело. И как от этого избавиться.

Телефон был готов, поэтому Вика сразу же позвонила куратору, с удивлением думая, что впервые искренне рада слышать его голос. Быстро пересказав все, что с ней приключилось, опустив только историю про Дениса и их временный союз, девушка понадеялась, что Сережа назовет ее параноиком и скажет, что нет никаких проблем.

Но проблемы были. И большие. Вика долго и обстоятельно слушала инструкции от куратора. В душе что-то холодело и замирало – давно ей не было так жутко. Словно она опять вернулась на пять лет назад, когда пережила клиническую смерть, а потом очнулась в больнице и увидела своего первого призрака. Ужас, растерянность, неизвестность – ее голова взрывалась от осознания, что мир куда больше, чем ей всегда казалось.

– Слушай, просто сорви ритуал и продержись до рассвета. Я приеду с подкреплением как смогу, – как можно спокойнее сказал куратор.

– Звучит легче легкого, – нервно хихикнула Вика, всерьез боясь следующей ночи.

– Ты справишься. Сделай, как я сказал, – ободряюще произнес Сережа и отключился.

– Все в порядке? – тут же спросил Денис, который делал вид, что ничего не слышал.

– Не прикидывайся, – ответила девушка. – Ты же подслушивал.

– Ладно, но я правда не все понял, – возбужденно ответил призрак, кружа вокруг нее. – Услышал, что сегодня летнее солнцестояние: самый длинный день и самая короткая ночь. Но именно этой ночью такие… как я, становятся в разы сильнее. Ну, и насколько я понял, этот чувак из храма какой-то заблудший дух, который и без солнцестояния мегасильный.

– Да уж, а я думала заблудшие – страшилка для экзорцистов. – Вика, на манер Дениса, сделала круг по двору. – Никогда их не встречала. Кинжалом экзорциста тут не обойтись, да и ритуалы почти бессильны. А еще, это чертово солнцестояние!

– Так, может, убьем его на день позже? – предложил призрак, все еще надеясь, что неправильно расслышал конец разговора.

– Завтра будет поздно, – тихо сказала девушка, а затем с подозрением уставилась на Дениса. – Ты же все слышал! Не делай вид, что дурачок. Небось ты бы и сам провел этот проклятый ритуал, будь у тебя возможность. Так вот, я тебе ее никогда не предоставлю. Да и силенок у тебя не хватит.

– Что ты несешь?! – впервые по-настоящему разозлился на нее Денис. – Ты не просто грубиянка, ты еще и злая, как тот мертвяк из храма! Я при жизни бабушек через дорогу переводил, а ты мне такие желания приписываешь, будто я демон какой. Ты про меня ничего не знаешь и делаешь такие выводы, просто потому что я призрак? Ну, извини, что пьяница за рулем сделал меня менее материальным!

Ее слова так его задели, что он почти уже решил навсегда от нее уйти, но Вика окликнула его.

– Стой!

Денис обернулся, обиженно глядя на нее.

– Извини, – с несвойственной ей мягкостью в голосе попросила девушка. – Ты прав, я действительно ничего про тебя не знаю. Не знаю, зачем ты помогаешь мне, не понимаю, почему никак не хочешь уходить. Но вижу, что ты хочешь задержаться в этом мире. Вот и предположила, что ты бы поступил как заблудший, будь у тебя возможность.

Призрак приблизился к ней и заглянул прямо в глаза, зеленые, как крапива, которую она собирала совсем недавно.

– Я уже говорил, у меня есть причина остаться, но я бы никогда не поступил как заблудший и никому не причинил бы вреда. И если тебе все еще это нужно, я буду тебе помогать.

Вика коротко кивнула, а потом зачем-то еще раз извинилась.

– Ты расскажешь, какой у нас план? – Денис от волнения летал кругами вокруг Вики с такой скоростью, что у нее рябило в глазах.

– Хорошо.

Девушка поставила на землю канистру с розжигом для костра, скинула забитый до отказа рюкзак и потянула спину. Ночь обещала быть жаркой, и короткую передышку нужно было провести с пользой. Она посмотрела в сторону заброшенного кладбища с храмом, до которого оставалось меньше километра, но дорога была такой разбитой, что таксист отказался ее везти. Да и вообще, Вика с канистрой и раздутым рюкзаком явно вызвала у него какие-то подозрения.

Что ж, ей не привыкать. Она вообще людям не нравилась.

– Итак, план… – Девушка перевела взгляд на Дениса, который наконец-то остановился и просто завис в воздухе прямо перед ней. – Вариант первый, позитивный: мы приходим, сжигаем подвал, затем находим самую старую могилу на кладбище и посыпаем ее солью в сумерках, но до наступления полной темноты. Вариант второй, менее позитивный: по каким-то причинам нам не удается поджечь подвал – тогда ищем самую старую могилу, засыпаем солью и окружаем кольцом пламени, по-простому, поджигаем. Вариант третий, ужасный: помимо заблудшего, мы встречаем других «гостей», вечер перестает быть томным, а мы пытаемся дотянуть до рассвета, сражаясь с тем, что встанет у нас на пути.

– Мне не нравится.

Денису еще очень хотелось добавить, что все варианты выглядят самоубийственными, но он не стал. Вика смотрела на него с пугающей решимостью, и казалось, что она, в отличие от него, совсем не боится.

– Вариант четвертый, катастрофический, – ее голос едва заметно дрогнул, – мы не сможем остановить ритуал… и тогда нам придется убить всех, кто там будет, и живых, и мертвых. Но в этом случае меня, скорее всего, убьют до того, как явится мой куратор.

– Мне совсем это не нравится! Если все так плохо… Вика, мы туда не пойдем!

Призрак упрямо сжал кулаки, но девушка закинула на спину рюкзак, подхватила канистру и пошла в сторону кладбища.

– Ты можешь не идти. – Ее голос предательски дрожал. – А я не могу. Это моя работа.

– Да к черту такую работу! – Он опять встал перед ней, но Вика снова обошла его.

– Денис, пострадают люди.

– Ты не похожа на альтруиста, преисполненного любовью к человечеству!

– Много ты понимаешь, – раздраженно дернула плечом девушка. – Повторю твои же слова: ты меня совсем не знаешь. У тебя есть причина оставаться на земле, а у меня есть причина быть экзорцистом.

Она твердо и уверенно шла вперед, шаг за шагом приближаясь к самому опасному в своей жизни заданию.

– Расскажи.

Вика сердито посмотрела на него, а потом неожиданно для самой себя заговорила:

– Пять лет назад на меня напал одержимый. Мы с подружкой тогда отдыхали на даче у ее бабушки: купались на речке, катались на велосипедах – все как положено. Мы не делали ничего криминального: не лазили по заброшкам и не шатались по ночам. Просто засиделись в гостях в соседнем поселке и решили пойти домой самой короткой дорогой вдоль леса. А там, оказывается, было заброшенное кладбище. Эта тварь выскочила так неожиданно… – Девушка поморщилась, вспоминая ужас, сковавший ее, ледяные руки, впивавшиеся в ее горло, и пронзительный визг подруги. – Повезло, что вмешался экзорцист: Леська отделалась легким испугом, а у меня наступила клиническая смерть. Когда очнулась, начала видеть таких, как ты, и мне повезло, что гильдия вышла на меня раньше, чем родители отправили в дурку, лечить голову.

Денис застыл на месте, глядя ей в глаза. Там все еще стояла тень того ужаса, что она пережила, и ему вдруг показалось, что может почувствовать ее боль. Забыв, что он призрак, Денис резко сократил дистанцию между ними и обнял ее рукой за плечи. Ему было жаль, ужасно жаль, что все это случилось и с ним, и с Викой, и что ничего уже не изменить.

Просто им не повезло.

– Какого черта?! – Девушка выронила канистру и отпрыгнула от него.

– Прости, я забыл, – виновато сказал Денис, вспомнив, как Вика говорила, что ей будет плохо, если он до нее дотронется. – Просто… забыл, кто я.

– Нет, не в этом дело. – Вика вдруг сама схватила его за руку, и ее пальцы не прошли сквозь его ладонь, а крепко ее сжали. – Ты становишься плотнее!

Денис не удержался и сжал ее пальцы в ответ. Прикосновение ощущалось слабо, но у него получилось. Ощущения были странными: он будто был и призраком, и человеком одновременно. Его рука все еще была полупрозрачной, но могла сжать руку Вики.

Та ошарашенно смотрела, как Денис отлетает от нее, проходит сквозь дерево, как самый обычный призрак, а потом снова берет за руку, как человек. При этом вид у него был такой же испуганный, как у нее самой.

– Что происходит?

– Сережа сказал, что заблудший с помощью ритуала сможет занять тело человека, причем не в качестве одержимого, а на постоянной основе. Для этого ему надо будет предварительно освободить себе тело и привязать душу владельца к самой старой могиле. И как только ритуал начнется, силы всех призраков в округе начнут расти!

Денис на ее глазах попытался поднять канистру, и ему удалось удержать ее в своих полупрозрачных пальцах.

– Плохо, это очень плохо! – Вика с ужасом смотрела то на кладбище, до которого оставалось еще триста метров, то на солнце, которое полностью не село, то на Дениса с канистрой в руках. – Мы опоздали! А еще, кажется, он нашел себе помощников.

– Не понимаю, это ужасный вариант или катастрофический? – спросил Денис.

– Это комбо! Новый план: ищем могилу, пытаясь при этом не умереть.

Девушка увидела вдалеке несколько темных фигур и побежала вперед, на ходу вытаскивая из рюкзака бутыль со святой водой, в которую предусмотрительно добавила полынь и листья березы.

– Пока ты делала в гостинице настойки на святой воде, я успел сюда вернуться и найти самую старую. могилу, – вдруг сказал Денис. – Первая линия со стороны задних ворот храма, третья могила слева, с треснувшей плитой.

Вика не стала говорить «спасибо» – призраки приближались, время было на исходе. Хотелось задать самый главный вопрос.

– Денис, какая у тебя причина оставаться здесь?

– Девушка… я так и не успел сказать, что влюблен в нее.

Эти слова неприятно резанули – у него была возлюбленная, ради которой он так упорно возвращался снова и снова, несмотря на боль, которую причиняло ему само пребывание в этом мире.

– Если выживу, я передам ей, как сильно ты был в нее влюблен.

– Я сам скажу, – едва слышно прошелестел Денис и тут же подавился своими словами, потому что их окружило трое таких же, как он, полуматериальных мертвяков и заблудший в новом теле. На этот раз это был не рабочий, а крепкий невысокий мужчина лет тридцати.

– Опоздала, – хриплым голосом гаркнул заблудший.

Он и трое его мертвяков смотрели на Дениса, не понимая, что он делает рядом с экзорцистом.

Денис швырнул канистру, как снаряд, в страшного мертвяка рядом с Викой, но она прошла сквозь него и ударила одержимого в лицо, сбивая с ног. Мертвяки силой воли подняли кресты с ближайших могил и запустили в Дениса и Вику. Девушка успела увернуться, а призрак просто пропустил сквозь себя.

– Вика, бери на себя мертвяков, а я разберусь с одержимым!

Не дожидаясь согласия, Денис бросился на заблудшего, игнорируя удары призраков. Это было странно: он и хватал предметы, и проходил сквозь них. А еще он чувствовал, чем темнее ночь, тем он сильнее. Еще немного – и тоже сможет двигать предметы силой мысли, как другие мертвяки.

Краем глаза он увидел, как Вика плеснула травяной настойкой на одного из мертвяков. Тот заорал, корчась от боли, а девушка бросилась бежать, уводя за собой еще двоих. Денис остался драться с заблудшим у ограды кладбища. Было очень тяжело – он мог наносить одержимому удары, но заблудший внутри был так силен от ритуала, что мог воздействовать на Дениса не только физически. Он пытался подавить его волю, заставить подчиниться, и призраку казалось, что его жгут изнутри.

Хорошо, что успел привыкнуть к боли. Терпел ее столько дней, тенью скитаясь по миру, возвращаясь раз за разом, не ради того, чтобы сейчас сдаться. У него есть причина остаться.

Денис взревел от ярости, вытесняя из головы раскатистый голос, требующий сдаться. Он не такой, как эти призраки. Он здесь, чтобы помочь Вике. И никто не сломает его волю.

Край горизонта погас – наступила ночь. Денис ощутил прилив сил и тут же ударил одержимого в грудь. Его кулак прошел сквозь плоть и кости, а потом выбил заблудшего из тела смертного. Мужчина рухнул на землю, дрожа всем телом, а заблудший предстал перед Денисом таким же призраком, как он сам.

– Ты пожалеешь, – прошипел он, становясь еще более материальным, чем Денис.

– Катись в ад. – Смотреть в его красные глаза было больно, но Денис сжал кулаки, надеясь, что они с Викой продержатся до рассвета.

Девушка петляла среди надгробий, уворачиваясь от камней и прочего мусора, которым швыряли в нее мертвяки, надеясь, что третий еще не восстановился после настойки.

Споткнувшись в темноте, она кубарем упала с пригорка и врезалась спиной в старую ограду. Над головой просвистел крест. Вика выхватила бутылку святой воды и свой кинжал. Мертвяки держались на расстоянии, свечение было слабым – они с каждой секундой становились все материальнее, и все же она их видела.

Кинжал метать нельзя. Даже если ранит одного, то останется без оружия, придется идти на второго с голыми руками и одной только святой водой. Надо бежать.

Она рванула к храму, пытаясь оторваться от мертвяков, которые не успевали бежать так же быстро, отвлекаясь на то, чтобы запустить в нее чем-то тяжелым. Чудом избежав ударов, Вика добралась до самой старой могилы кладбища и сдавленно ахнула: в могилу затягивало душу смертного, чье тело занял заблудший.

– Помогите, меня засасывает в землю! Помогите!

Девушка заметила, что он уже по колено увяз в земле. Нужно было срочно вернуть его в тело.

– Все будет хорошо, – дрожащим голосом сказала Вика, не веря собственным словам.

Она стала посыпать могилу солью, шепча заклинание на латыни. Душа смертного перестала вязнуть одновременно с тем, как ей в спину прилетел камень. Вика от боли выронила мешок с солью, крепко выругалась и обернулась, резко плеснув святой водой прямо перед собой.

Ей повезло. Вода попала на обоих мертвяков. На одного всего пара капель, зато второго скрючило от боли, и девушка тут же кинула в него крапивой, пригвоздив к земле. Выхватив из ножен кинжал, она кинулась на второго мертвяка, сражаясь так яростно как никогда.

«Нужно продержаться еще чуть-чуть», – убеждала себя Вика, с отчаянием понимая, что мертвяк сильнее и быстрее ее. А еще он стал таким же плотным, как и она сама, поэтому его удары ощущались так, будто дралась с человеком, а не с призраком.

Схватка была изматывающей, девушка была вся в ссадинах и ушибах, но зато смогла достать мертвяка кинжалом, засадив тот ему в живот по самую рукоятку. Пронзительный вой прозвучал песней для ее ушей, а потом Вика с ужасом поняла, что не может вытащить кинжал, словно он застрял в камне.

Увидев ее испуг, мертвяк перестал выть и расхохотался так, что у девушки кровь застыла в жилах.

– Ложись, – Денис сбил ее с ног, накрывая собой. Над ними пролетел лист железа, едва не разрубив надвое. – Вика, хорошая новость – я выбил заблудшего из тела, – крикнул призрак, снова прижимая ее к земле и спасая от плиты, что врезалась в землю рядом с ними. – Плохая новость, он нас сейчас прикончит. Прости.

– Бежим в храм!

Забыв, что Денис тоже призрак, Вика схватила его за руку и бросилась к дверям. Пробежав через темный зал, они спрятались за алтарем, прижимаясь друг к другу. Девушка отчаянно шарила в полупустом рюкзаке, понимая, что раз кинжал не остановил мертвяка, усиленного ритуалом, то ей уже ничто не поможет. И все же она не собиралась сдаваться без боя.

– Нужен план, – выдохнула Вика, а потом ее горло сдавили ледяные руки.

Она попыталась закричать, но изо рта вырвался сдавленный хрип. Воздуха не хватало, паника стучала в висках, а у нее перед глазами двое мертвяков скрутили Дениса. Теперь они все были на равных – материальные и плотные, способные наносить удары и хватать. Денис рвался к ней, выкрикивая ее имя, а ее руки и ноги опутывала веревка.

– Думала, сможешь сорвать мой ритуал? – усмехнулся заблудший, поливая девушку розжигом из ее же канистры.

– Не трогай ее! – Денис вырвался из хватки двух мертвяков и кинулся к ней, но его сбили с ног.

Вика чувствовала, что сознание уплывает. Ледяные пальцы впивались в горло, а одежду пропитывало средство для розжига. Она смотрела, как мертвяки пинают ногами Дениса, не позволяя ему подняться, и понимала, что это конец.

– Полегче, она должна умереть мучительной смертью, – буднично сказал заблудший, роясь в ее рюкзаке в поисках зажигалки.

Ледяные пальцы разжались, и девушка рухнула на колени, прямо в лужу розжига. Заблудший вертел в руках ее бензиновую зажигалку, которая столько раз ее выручала. А сейчас она заберет ее жизнь.

– Ты все равно не сможешь стать человеком. Тебя выбили из тела, – просипела Вика еле слышно.

– Поэтому-то мне и нужна жертва, – подмигнул красным глазом заблудший. – А вот ты станешь призраком после смерти. Я не дам тебе упокоиться, – засмеялся он.

Денис закричал, но девушка слышала его, как сквозь вату. Она, как зачарованная, смотрела на пламя, плясавшее на кончике фитиля.

– Вика!

Голос Дениса прорвался к ней, возвращая реальность, и она дернула головой, встречаясь с ним глазами.

– Денис…

Резкий удар в спину, повалил ее на пол. Она едва успела извернуться так, чтобы не удариться головой, и увидела, как заблудший со своими мертвяками несется к экзорцистам, вбегающим в храм. Сережа все-таки подоспел вовремя.

Денис будто в замедленной съемке смотрел, как все еще горящая зажигалка падает, словно в кино. Взмахнув рукой, он в последний миг успел отшвырнуть ее, пока пламя не коснулось мокрых от розжига ног девушки.

– Успел, – выдохнул Денис, притягивая ее к себе, чтобы освободить от веревок.

– Тебе надо уходить, – зашептала Вика ему в плечо. – Мои друзья из гильдии тебя убьют.

– Не страшно. Я вернусь снова, – пообещал тот, развязывая ее руки.

– Не вернешься! У Сережи особое оружие, он убьет им даже заблудшего. Быстрее уходи, – взмолилась девушка.

Она больше не хотела, чтобы Денис исчез. Не после всего, что они пережили вместе. Не после того, как он столько раз спасал ее. Не после того, как обнял ее.

Слезы сами собой покатились по щекам. Почему он призрак? Почему все так несправедливо?

– Уходи же, – сдавленно прошептала Вика, глотая слезы.

Денис коснулся кончиками пальцев ее щеки, чувствуя тепло кожи.

Он должен сказать, пока может, пока его прикосновения настоящие, пока ночь не закончилась. Должен успеть сказать, что в тот день шел от института по переходу к воротам серого здания, где раз в неделю по пятницам видел девушку, с которой все не решался заговорить три месяца кряду, каждый день прокручивая в голове всевозможные сценарии знакомства. И раз за разом трусил и проходил мимо.

Он должен сказать. Сейчас.

– Вика, ты знаешь, насчет девушки… – Лицо Дениса исказилось, а потом он исчез.

Вика увидела запыхавшегося Сережу с мечом в руках.

– Жива? – обеспокоенно спросил куратор. – Мы со всеми разобрались – этот был последний. Призраки на том свете, бедолагу с могилы уже возвращают в тело, ты молодец. Выпишу тебе премию. Вика, ну ты чего? Не плачь, все ж закончилось.

Сережа оттащил ее в сторону, решив, что она то ли надышалась едким розжигом, то ли слишком испугалась. Он гладил ее по спине, пытаясь успокоить, но девушка не реагировала на его слова, продолжая рыдать.

В груди зияла дыра, будто Денис забрал ее душу вместе с собой, оставив только пустую оболочку.

Вика стояла на крыше заброшенной больницы, с трудом переводя дыхание. Мертвяк попался не из простых – пришлось побегать, чтобы его догнать. А этот паршивец напоследок запустил в нее этажеркой, сбив с ног.

– Чертовы призраки, – проворчала она, потирая плечо.

Усевшись на край крыши и свесив ноги, вытащила из рюкзака термос и бутерброд. Над спящим городом занимался рассвет: розовое марево заливало небо, раскрашивая серые стены многоэтажек. Вика зачарованно наблюдала, как солнце поднимается все выше, а цвета становятся все насыщеннее. Яркие краски стирали усталость, наполняя сердце теплом.

Экзорцистам некогда любоваться рассветами, но три недели назад, после ритуала, Вика пообещала себе, что насладится каждым, что отвела ей судьба. В память о Денисе.

Этот был особенно красивым – солнечный свет разливался по небу огненной рекой, и от этого зрелища захватывало дух.

Девушка ощутила присутствие за секунду до того, как услышала родной уже голос:

– Соскучилась?

Сердце рванулось куда-то вверх, и все слова застряли в горле. Вика повернулась и увидела Дениса, сидевшего справа на карнизе крыши. Лучи утреннего солнца проходили сквозь него, как положено, но при этом он сидел, а не проходил сквозь бетон. Это было неправильно и совершенно ненормально, как и то, что он вообще вернулся, но ей было плевать.

– Как… как? – шепотом спросила, не в силах оторвать взгляд от его улыбки.

Почему она только сейчас заметила, какие милые ямочки у него на щеках?

– Ты знаешь, что я отвечу, – пошутил Денис, осторожно касаясь ее запястья.

Вика не дернулась и не убрала руку. Она смотрела на него так, будто никогда не видела ничего прекраснее. Денис гладил ее ладонь подушечками пальцев, и по ее коже бежали мурашки.

Он знал, что пришло время признаться, и ужасно этого боялся. Чувствовал, что, когда скажет, исчезнет насовсем, ведь у него больше не будет причины возвращаться. А так хотелось еще хотя бы секунду посидеть так: гладить ее руку, любуясь тем, как лучи утреннего солнца танцуют в волосах, и смотреть в глаза цвета крапивы.

– Я влюбился в тебя с первого взгляда, еще до смерти…

– Нет! Не говори, – всхлипнула Вика. – Пожалуйста, не надо.

Она видела, что Денис начинает бледнеть. Нежно-голубое сияние вокруг его кожи становилось все ярче, а его прикосновения еле ощущались. Он исчезал, уходил, теперь навсегда, потому что наконец завершил то, что хотел.

– Но я должен тебе сказать, – Денис грустно улыбался. – Я столько раз смотрел на тебя и не решался подойти и позвать на свидание… Прости. Прости, что не могу предложить ничего, кроме своего признания.

Он изо всех сил сжал ее руки своими растворяющимися в воздухе пальцами и прижался своим лбом к ее.

– Я бы согласилась, – прошептала Вика. – Я бы пошла с тобой на свидание. Даже сейчас. Даже так.

Неважно, что она может видеть сквозь его полупрозрачное тело крыши соседних многоэтажек. Неважно, что его прикосновения ощущаются такими легкими, будто ветерок касается кожи. Все неважно, когда он рядом.

Денис подался вперед, прижимаясь своими губами к ее.

Поцелуй был холодным от его губ и солеными от слез Вики. Воздушным, как малиновые облака над их головой, робким, как первый луч солнца, и бесконечно медленным.

Девушка цеплялась пальцами за ускользающие плечи Дениса, мечтая задержать его хоть на мгновение. На всю жизнь. Сердце разрывалось от мысли, что она больше его не увидит. Что снова потеряет, в этот раз окончательно.

– Не уходи, – отчаянно шептала Вика в поцелуй, проводя руками по его волосам. – Не уходи, – как заклинание повторяла она, обвивая руками его шею. – Не уходи.

Денис прижимал ее к себе, чувствуя, что становится все более плотным. Знакомое жжение под кожей усиливалось, и он вдруг ощутил, как между ним и девушкой натягивается незримая нить, которая снова и снова возвращала его с того света. Но раньше его удерживало желание завершить то, что не успел, а сейчас Вика.

Он чуть отстранился, заглядывая в заплаканные глаза девушки, и хитро усмехнулся.

– А кто говорил, что я бесплотная тень и обзывал мертвяком? – припомнил он.

– Не такая уж и бесплотная, – слабо улыбнулась она, до боли сжимая его руки. – И прости за мертвяка. Ты не злой.

– Но я все равно призрак. – Его усмешка стала еще шире.

– А я экзорцист. Сойдет, – выдохнула Вика в его губы. – Ты только не уходи.

– Не уйду, – пообещал Денис. – Ты – моя причина остаться.

Спустя четыре дня их пребывания в Мизери Холл, во время совместного ужина в малой столовой, Оливия рискнула поинтересоваться, как проходила его работа. Эдвард окинул ее столь несвойственным ему недовольным взглядом, что овощной салат едва не встал у нее поперек горла. Еще никогда он не смотрел на нее так, словно бы она была его головной болью. Ее заботливый, ласковый, нежный Тедди вдруг стал чужим и отстраненым. И пусть это наваждение длилось всего несколько мгновений, оно остро врезалось Оливии в память.

– Тебя не должно это волновать, – ответил он ей тогда, – все хорошо.

Но это волновало. И стало волновать только сильнее после взгляда, которым он окинул ее. Мудрая жена оставила бы произошедшее, не заостряла бы на этом свое внимание, но, кажется, Оливия оказалась не такой уж мудрой, как могла о себе думать. Лежа в постели, ворочаясь с боку на бок, она все никак не могла уснуть, предаваясь размышлениям о картине, над которой работал Эдвард, и о Летиции Росси, оставшейся в Лондоне.

Красивой, веселой, интересной Летиции Росси, пахнущей апельсинами и собиравшей вокруг себя толпы поклонников, среди которых неожиданно оказался и ее Эд.

Эта ночь стала первой в череде ночей, когда Оливия звонила в свой серебряный колокольчик едва ли не каждую четверть часа. Поводы были самые разнообразные – то подать ей стакан воды, то открыть окно, то закрыть его, то взбить подушки… Ей хотелось помешать ему, не позволить остаться наедине с картиной. И с каждым разом, когда он был вынужден подниматься в хозяйскую спальню, Эдвард становился все мрачнее и мрачнее. Оливии было стыдно, но она не могла остановиться. Стоило только представить, в каких позах и красках возлюбленный супруг мог рисовать эту испанскую змею…

Когда терпение его лопнуло, он выхватил колокольчик из ее рук и отнес на каминную полку. Затихшая Оливия испуганно вжалась в подушки, натягивая одеяло выше и смотря на мужа, взбешенным зверем мечущегося перед зажженным камином. Он бормотал что-то себе под нос, но ей никак не удавалось расслышать хотя бы слово. Резко остановившись, Эдвард бросил на нее горящий дикой яростью взгляд, после чего метнулся к двери.

– Возьмешь его завтра! – рявкнул, распахивая дверь и крепко сжимая в ладони круглую дверную ручку. – И засни же ты, наконец!

В то же самое мгновение, когда он захлопнул за собой дверь, Оливия разрыдалась в голос. Она плакала до тех пор, пока не начался кровавый кашель, но Эдвард так и не пришел.

Утром, во время завтрака, он извинялся перед ней и даже вставал на колени, сжимая ее скованные перчатками пальцы и пытаясь заглянуть в глаза. Оливия, так и не притронувшаяся к еде, отводила взгляд и кусала дрожащие губы, убеждая себя ни за что не прощать его. Но, как было и раньше, она простила сразу же, как только Эдвард улыбнулся самой очаровательной своей улыбкой и назвал ее своей душой.

Она никогда не умела злиться на него. В то мгновение ей казалось, что все снова стало хорошо.

На прогулки в большинстве своем Оливия выходила одна. Спускаясь со второго этажа, она старалась не смотреть на огромный портрет Катрины Торндайк, пристально наблюдавшей за ней с полотна своим ядовитым взглядом. Оливия убеждала себя в том, что все, что рассказал ей Эдвард в первый день их пребывания в Мизери Холл, было лишь старой байкой. Но поздней ночью, лежа в огромной постели, она крепко жмурилась и цеплялась за подушку, стараясь не придавать значения ни завываниям, которые, казалось, раздавались из самых недр дома, ни шелесту и треску, столь схожему со звуком когтей, скользящих по каменной кладке.

Это все ее богатое воображение, убеждала себя Оливия, реакция на новые лекарства, что прописал ей доктор против чахотки незадолго до того, как они покинули Лондон. И рассказ Эдварда о леди Торндайк, запертой в стенах собственного дома за ее кошмарные деяния, никак не был связан с этим. Ни один человек не смог бы прожить в подобных условиях целых двадцать лет! А призраки, как известно, не ходят по этой земле. В них верят лишь слабоумные люди, чьи вера и разум недостаточно сильны.

Может, чахотка и отнимала ее здоровье, но вот рассудок отнять она не могла.

Но лишь все более очевидным становилось то, как Эдвард отдалялся от нее. Он не приходил на завтрак, не сопровождал на прогулках и даже ночами, когда ее колотило от лихорадки, не являлся на звон серебряного колокольчика. Все чаще и чаще супруг не покидал свою мастерскую, и Оливия представить не могла, чем он там занимался. В те редкие разы, когда она могла увидеть его, вышедшего за белилами или новой бутылкой виски – и как только смог убедить мистера Гибсона привозить вместе с продуктами алкоголь? – Эдвард все сильнее становился похож на живого мертвеца.

Бледный, осунувшийся и сгорбленный, потерявший свое мужское очарование, он блуждал по дому, шаркая ногами и тяжело дыша. Взгляд его серых глаз, смотрящих перед собой сквозь падающие на лицо сальные черные волосы, становился все более пустым из раза в раз. Он не отвечал и даже не оборачивался, стоило Оливии окликнуть его по имени. Эдвард скрывался за дверью собственной мастерской раньше, чем супруга успевала спуститься по лестнице в попытке нагнать его.

В такие мгновения леди Торндайк словно бы смотрела на нее с издевкой. Оливия видела, как ее губы, нарисованные алой масляной краской, растягиваются в хищной улыбке, обнажая острые, словно лезвия пилы, зубы.

Эдвард, ее милый Эдвард, ее Тедди! Что же сделало с ним это гиблое место? Неужели грехи, сотворенные Катриной Торндайк при жизни, настолько осквернили эту землю, что Господь отвернулся от них? Чем могли они столь провиниться?

Предоставленная самой себе, Оливия чувствовала, как с каждым днем силы покидают ее все быстрее и быстрее. Жизнь утекала из нее, словно вода сквозь пальцы, и вскоре не осталось сил даже на то, чтобы приготовить себе еду. Продукты гнили в буфете – неужели Эдвард совсем ничего не ел? – а она могла лишь заварить для себя особый чай, купленный супругом в аптеке. Он сказал ей, словно бы отвар из этих трав мог облегчить ее кашель, и она беспрекословно верила ему. И это несмотря на отвратительный горький привкус, которым обладало содержимое изящной жестяной банки. От нее пахло металлом и травой, но Эдвард утверждал, что это из-за полыни, добавленной в состав чая.

Кашель становился все сильнее с каждым днем. На момент описываемых событий мистер и миссис Шекли были в Мизери Холл уже без малого две недели. На следующее утро мистер Гибсон должен был привезти новую партию продуктов, и тогда Оливия была намерена сказать ему обо всем, что происходит с ее мужем. В один из первых дней Эдвард обмолвился, что гниющий старик служил в особняке еще в те времена, когда им управляла сама леди Торндайк. Кто, как не он, должен был знать обо всем, что здесь творилось? И, коль ему было об этом известно, почему же он не предупредил их еще до того, как супруги покинули повозку?

Безусловно, Оливия понимала, что не может винить в своих бедах пожилого сторожа. Но это значило, что иначе ей нужно винить Эдварда, а на это ее сердце не было способно.

Она не видела супруга уже три дня и даже не слышала, чтобы он покидал мастерскую. Ей было настолько плохо, что она перебралась из хозяйской спальни в небольшую комнатку прислуги, неподалеку от кухни. Так было проще передвигаться вдоль стен для того, чтобы добраться до чайника за новой порцией горького напитка. К тому же она надеялась, что из этой комнаты сможет услышать шаги Эдварда и перехватить его до того, как он вновь ускользнет от нее. Потому Оливия всегда держала дверь спальни распахнутой – даже если это значило, что на протяжении всей ночи ей приходилось слушать стоны и скрежет, одолевающие Мизери Холл.

Она не мылась уже четыре дня – не хватило сил на то, чтобы набрать ванну, – спала в том же платье, в котором ходила по дому, и не расчесывала свои длинные каштановые волосы, некогда столь любимые ее мужем. Оливия превратилась в жалкое, истощенное кашлем создание, с трясущимися руками и постоянно слезящимися глазами. Приступы становились только сильнее, ее лихорадило и метало по постели, а некогда редкий кашель превратился едва ли не в кровавую рвоту. Врачи, оставшиеся в Лондоне, утверждали, что ее случай заболевания чахоткой не столь серьезен и до опасных симптомов еще есть время; был даже шанс, что болезнь может и не развиться. Так почему же она угасла столь быстро?

Это Катрина Торндайк тянула из нее силы? Или, быть может, ею питалась Летиция Росси, желающая заполучить себе ее Тедди?

Оливии больше не удавалось отличить, где сон, а где явь. Лежа на крошечной постели в коморке, предназначенной для прислуги, она, не моргая, смотрела в темный дверной проем, свернувшись клубком и затаив дыхание. Наволочка уже вся была покрыта темными пятнами ее крови, засохшей отвратительной коркой в уголках рта.

Две недели. Столько потребовалось этому проклятому месту для того, чтобы обратить саму Оливию Шекли в жалкую тень человека. Она больше не напоминала женщину, это место пило ее капля за каплей, словно дорогое вино. Иногда даже казалось, словно длинные пальцы леди Торндайк, украшенные перстнями с драгоценными камнями, скользят в ее волосы, запутывая их только сильнее.

Она покончит со мной, думала Оливия, а затем возьмется за Эдварда. Заберет его, как забирала всех красивых мужчин в округе. Будет питаться им до тех самых пор, пока не выпьет.

Капля за каплей, словно дорогое вино.

Иногда Оливии удавалось заснуть – или же ей казалось, что она спит? Когда миссис Шекли открывала глаза, то все вокруг было точно такое же, как и прежде. Словно бы время не имело власти над Мизери Холл. Эти стены сами определяли то, как оно должно течь в их владениях. Быть может, именно потому никто из рода Торндайк не остался жить в семейном гнезде? Хозяйка поместья не позволяла жить в своем доме даже собственной семье? Чувствовал ли лорд Торндайк ее гнилое присутствие, когда увозил родных прочь, так, как чувствует его сейчас миссис Шекли?

Дождаться утра. Встретить мистера Гибсона и рассказать ему обо всем, что здесь происходит. Попросить его увезти ее в ХХХ, а позже послать помощь в Мизери Холл – за Эдвардом. Он не в себе, верила Оливия, он в ее власти, и потому ему нужна помощь ничуть не меньше, чем мне.

Закрывая глаза, она предавалась сладким воспоминаниям об их жизни в Лондоне. О том времени, когда Эдвард любил и желал ее. О времени до болезни и их визите на эту грязную, отравленную кровью и смертью землю. В этих мечтах слышался вовсе не скрип старого дуба над Вдовьим пиком, а вальс, который так нравился им с мужем. Не было ни одного приема, когда Эдвард не кружил бы ее под эти дивные звуки, и многие присутствующие леди завидовали, желая оказаться на месте Оливии.

Хотели бы они этого, если бы видели Эдварда сейчас? Если бы знали, чем он стал?

Открыв глаза в очередной раз, к своему удивлению, Оливия обнаружила свет, льющийся по коридору. Приподнявшись на постели, сдавленно застонав и заходясь новым кашлем, уже даже не пытаясь прикрыть рот и выплевывая кровь на простыни, она позвала хриплым голосом:

– Эдвард?

Но в ответ тишина. Лишь стоны и скрежет, казалось, стали только громче. Они давили на нее, пугали и путали мысли. Покачав головой, силясь вернуть себе хоть немного ясности, миссис Шекли заставила себя встать на ноги. Тяжело опираясь на стену плечом, Оливия, с трудом переставляя ноги, подошла к дверному проему и выглянула в коридор.

Дверь, ведущая в мастерскую, была открыта.

– Эдвард? – позвала она громче.

Ответа так и не последовало. Продолжая опираться на стену, с невиданным ранее упорством Оливия шла по коридору, цепляясь за льющийся из мастерской свет как за соломинку, попавшую в руки утопающего. Она не видела Эдварда несколько дней. Кто знает, быть может, если он увидит, что с ней стало, то опомнится? Темные сети, жертвой которых он стал, ослабнут, и тогда сознание вернется к нему? О, Оливия ничего не желала так сильно, как того, чтобы муж, подхватив ее на руки, стремительно покинул стены дьявольского особняка – и никогда больше сюда не возвращался.

Дверь в мастерскую становилась все ближе, и леди Торндайк со своего полотна хищно наблюдала за каждым слабым шагом. Оливия заставила себя не смотреть. Все, что ей было нужно, ждало впереди, и ни призраки, ни сам Дьявол не заставят ее отступить.

– Эдвард!

Схватившись за дверь, едва не повиснув на ней, Оливия впервые оказалась на пороге мастерской. Спальня, пол которой был завален пустыми баночками из-под краски и не менее пустыми бутылками из-под крепкого алкоголя, была освещена сотней свечей; словно бы супруг принес сюда все, которые только смог найти в доме. Но ничто из этого не волновало ее – за исключением мольберта, стоявшего напротив окна. Он был повернут к двери основанием, и потому она не могла увидеть, что же изображено на холсте.

Эдварда в комнате не было.

Что-то подсказывало ей, кричало, что нужно уйти. Оливия сглотнула мерзкий ком, вставший посреди глотки, и на негнущихся ногах подошла к мольберту, отталкивая со своего пути весело звенящие бутылки. Она знала, кого увидит на холсте – Летицию Росси, заказавшую эту картину, но боялась узнать, в каком же образе та пред нею предстанет. Дьяволица, одурманившая ее мужа.

Но, встав прямо перед картиной, побледневшая от ужаса Оливия не смогла сдержать пронзительного вскрика.

Потому что с холста на нее смотрели ядовитые зеленые глаза Катрины Торндайк.

Повернутая к зрителю плечом, леди Торндайк, по чьему обнаженному торсу струились длинные рыжие волосы, в одной руке держала увенчанные острейшими шипами стебли роз со срезанными соцветиями, а в другой – длинные окровавленные ножницы, лезвия которых были разведены в стороны. Она все смотрела, смотрела и смотрела, и ей казалось, словно бы скрежет и завывания становятся только громче и громче, наполняя собой всю комнату.

Дело было вовсе не в Летиции Росси.

А затем все смолкло так же внезапно, как и началось. Оливия, вся покрывшаяся испариной от ужаса, медленно подняла голову. В дверном проеме стоял Эдвард. Босой, в испачканных краской штанах и распахнутой рубашке с закатанными рукавами, он находился прямо напротив нее. Все, что отделяло их друг от друга, – лишь мольберт с ужасающей картиной на нем.

В руках Эдвард держал топор.

В одно мгновение Оливия забыла, как нужно разговаривать. Ее язык намертво прирос к небу, а с губ срывались лишь всхлипы. Она ведь даже не заметила, как начала плакать. Эдвард смотрел на нее диким взглядом. Его серые глаза были неестественно широко распахнуты, зубы крепко стиснуты, а по подбородку, пенясь, бежала слюна. Он смотрел на нее, и Оливия не видела в нем своего супруга. Словно бы Эдвард оставил это тело, отдал его кому-то другому во временное пользование.

– Эдвард, – проскулила она.

Он сделал шаг. Затем другой. Оливия увидела, как его пальцы стискивают ручку топора до побелевших костяшек. Секунда – и вот он совсем близко, замахивается и ударом сбивает на пол мольберт. С губ ее сорвался крик ужаса, тело задвигалось само по себе, забыв о слабости и бессилии. Метнувшись в сторону, спасаясь от нового удара, она, наступив прямо на картину, смазав босой ногой краску, побежала к двери. Хватаясь руками за стены, царапая их ногтями и срывая те с мясом, Оливия бежала на непослушных ногах так быстро, как только могла – и Эдвард, не отставая, шел следом за ней. Несколько раз она слышала, как супруг, рыча, размахивал топором, сбивая на пол драгоценные фарфоровые вазы или другие предметы интерьера, и это подгоняло ее.

У нее не было ни сил, ни времени на то, чтобы взбежать по лестнице. Да и куда тогда она могла бы бежать дальше? Потому, недолго думая, миссис Шекли выбежала на улицу, не удержавшись на ногах и кубарем скатившись по ступенькам. Сотрясаемая новым приступом кровавого кашля, Оливия ползла, сколько могла, а после огромным усилием заставила себя вскочить на ноги и побежать – как раз в то самое мгновение, когда занесенный топор проскользнул по каменной плитке на том самом месте, где она только что была.

– ОЛИВИЯ!

Голос Эдварда, больше похожий на нечеловеческий, демонический вопль, заставил ее бежать быстрее. Не разбирая дороги из-за слез, спотыкаясь и задыхаясь от кашля, Оливия все бежала и бежала до тех пор, пока бежать больше было некуда. Дезориентированная и испуганная, она сама не заметила, как прибежала к самому Вдовьему пику. Жадно хватая воздух ртом и склоняясь в приступе кровавой рвоты, едва не выплевывая свои внутренности, Оливия с трудом прислонилась спиной к стволу дуба.

Сквозь слезы она видела, как стремительным шагом Эдвард приближается прямо к ней. На мгновение перед глазами предстало его лицо в тот самый миг, когда они впервые встретили друг друга. Это был прием, который давали ее родители в родовом поместье Бетелл; в тот вечер Эдвард забрал себе каждый ее танец и впервые признался, что невероятно очарован ею.

«Душа моя»

Горячие слезы скользнули по ее щекам. Оливия вытянула перед собой руки, словно бы это могло заставить его остановиться, и попятилась от дерева. Не замедляя шаг, Эдвард все шел на нее. Оливия увидела, как он вновь замахнулся топором, и продолжила пятиться.

– Эдвард!

Но он не откликнулся. Даже не запнулся. Он все шел на нее, а она мелкими шагами пятилась назад, позабыв обо всем. Оливия ясно видела, как лезвие топора вонзается в ее шею. Вот Эдвард сжимает и разжимает пальцы, хватая топор крепче, вот заводит его назад сильнее для более широко замаха.

«Я люблю тебя, Лив».

– Тед!..

Но удара так и не последовало. Тревожно завывающий ветер, склоняющий старый дуб практически к самой земле, подхватил пронзительный вскрик, растянув его эхом даже после того, как он оборвался. Все, что хотел сделать Эдвард Шекли со своей женой, вместо него сделали острые скалы Вдовьего пика, падение с которого оборвало ее несчастную жизнь. Все смолкло, лишь только ветер пел свои грустные песни по разбившейся Оливии Шекли. Грозные волны Северного моря, окрашенные в розовый цвет ее кровью, утянули на самое дно любые следы случившегося.

Тишина не продлилась долго.

С силой вонзив в землю топор, Эдвард, упираясь руками в колени, звонко расхохотался. Смех этот был полон самого искреннего счастья, которое он только испытывал в своей жизни.

– Наконец-то! – воскликнул он. – Наконец-то!

О, Эдвард до последнего не верил, что все получится. Не мог предположить, что все и правда свершится в этом месте. Мизери Холл как нельзя лучше подошел для его освобождения. Долгие, очень долгие и несчастные полгода прекратились так резко, что он даже не сумел осознать, что уже стал свободным.

Оливия, умирая, тянула из него жизненные силы. Она стала мнительной, стала ревнивой, перестала быть той женщиной, которую он полюбил. Словно бы ее место заняла чахотка – или, быть может, она лишь показала, какой Оливия была все это время на самом деле? Он больше не хотел думать об этом. Его это больше не касалось. Распрямившись, Эдвард провел руками по своему лицу, не прекращая счастливо улыбаться, после чего, оставив топор на месте, быстрым шагом направился обратно к особняку.

Он словно бы вновь почувствовал вкус жизни. Его не волновали ни отпечатки краски на полу, оставленные босой ногой, ни осколки ваз, которые он разбил. К утру Эдварда уже не будет в Мизери Холл. Его собранные вещи ждут под кроватью, а лошадь он оседлал заранее. Все, что ему осталось, так это позволить себе прийти в себя.

Вернувшись в спальню, в которой томился все эти дни в ожидании подходящего момента, мистер Шекли тут же направился к столу. Опустившись на стул перед ним, Эдвард, отодвинув выдвижной ящик, вынул из коробочки драгоценную сигару, припасенную на этот случай. Обрезав ее с помощью специальной маленькой гильотины – ах, как часто он представлял себе, как будет отрезать ею Оливии пальцы! – и прикурив, блаженно откинулся на спинку стула, делая затяжку и выдыхая дым в потолок.

Как же хорошо! Понежившись пару мгновений, он, вынув из того же ящику бумагу и перо с чернилами, разложил письменные принадлежности перед собой. Зажав сигару зубами, выпуская дым через приоткрытый рот, Эдвард принялся за письмо.

О, Летиция Росси, воистину коварнейшая из женщин! Сколь же повезло ему, что жизнь свела его с этим драгоценным цветком? Если бы только Эдвард знал, какая встреча ему уготована, то ни за что не связал бы свою жизнь с Оливией. Боже, как же он был слеп, считая, словно бы она могла сделать его счастливым! Нет, эта ревнивая дрянь никогда не понимала его и превратила в своего безвольного раба сразу же, как только узнала о чахотке. Словно бы только и ждала шанса приковать его к себе, лишить его возможности творить!

Нет. Только такая женщина, как Летиция, могла понять его. Только Летиция могла помочь ему воспарить, доказать всему миру, чего он стоит!

Бережно сложив письмо несколько раз, Эдвард убрал его в конверт. Отправит сразу же, как только откроется почта в ХХХ, а после бросится в Лондон. Летиция ждет его в Милане, и ему потребуется некоторое время для того, чтобы добраться до нее. Докурив и бросив окурок на уродливую картину, на которой он по задумке Летти изобразил Катрину Торндайк, Эдвард поднялся из-за стола. Перехватил пиджак, все это время висевший на спинке стула, и подошел к постели, вынимая из-под нее свои сумки. Взгляд зацепился за кольцо, все еще сжимающее смертельной хваткой его безымянный палец. Недолго думая, Эдвард сорвал его с руки и с силой швырнул в сторону.

Нужно было сбросить его с утеса вместе с Оливией.

Он уже направлялся к выходу из поместья, оставив за спиной прежнюю жизнь и предвкушая новую, яркую и счастливую, когда в тишине Мизери Холл раздался звон серебряного колокольчика…

– Мистер Шекли! Я привез продукты!

Сплюнув на землю вязкую слюну, мистер Гибсон, прокашлявшись, перехватил из повозки тяжелые пакеты. И зачем двум людям на неделю столько еды? Ему самому такого хватило бы на месяц, не меньше! Ворча и проклиная зажиточных горожан, мистер Гибсон лишь тогда заметил, что двери особняка распахнуты. На пороге его встретили брошенные сумки, а чуть дальше удалось заметить разбитую вазу.

– Мистер Шекли, сэр? Миссис Шекли?

Но ему никто не ответил. Мизери Холл был пуст.

Майе нравилось провожать закат с балкона своей башни, стоя у ржавых кованых перил; острые листья дикого винограда, взобравшегося по каменной стене на огромную высоту, проникали сквозь призрачные руки и колени. Тело, почти невидимое в последних лучах солнца, не чувствовало холода или шершавой поверхности металла, но Майя все же была способна оценить красоту пестрого неба, которое стремительно накрывали темные облака. Этот мир знал много талантливых художников и узнает еще больше, но она была уверена, что никто из них не смог бы изобразить небо лучше, чем сама природа. Задрав голову, Майя разглядывала хаотичные фиолетовые, синие, оранжевые и розовые пятна, окружившие первую белую звезду.

Именно здесь ее нашел Бен.

– Эй, я тут понял…

Он замер, увидев ее необычно задумчивой.

– Что такое?

Майя покачала головой, послав ему ободряющую улыбку, и отвернулась. Ее взгляд переместился на дальний край леса, за которым были видны огни города.

Бен легко облетел вокруг нее и остановился за пределами балкона, как раз посреди виноградной массы.

– Скоро опутает весь дом. – Он скорчил гримасу, чтобы подбодрить ее, но она ответила лишь тихим фырканьем. Он решил попробовать еще раз.

– Майя, ты помнишь, что сказала мне, когда пришла сюда?

Его взгляд был серьезным, но в уголках губ угадывалась улыбка. В первые дни русоволосый красавец с тонкими чертами лица казался неприступным, но в его голубых глазах Майя не видела злобы и вместо отторжения чувствовала лишь любопытство. Не будь на нем современной одежды, она решила бы, что познакомилась с аристократом из исторических романов, – хоть негодяев среди них встречалось много, у некоторых было доброе сердце. А потом он предложил стать ее учителем, и они вместе гуляли по острову, который очаровал их обоих, и Майя не заметила, как Бен из обычного соседа превратился в ее друга. Возможно, даже больше, чем друга.

– Что у меня призрачное предчувствие, что нам будет весело? – поинтересовалась она.

– Ответ подходящий, но неверный. «Захочешь поболтать – я рядом» – вот что.

Тут Майя рассмеялась. Ее взгляд пробежал по его лицу, к которому иногда очень хотелось прикоснуться, и вернулся к глазам. Они была приятно удивлена, что он вспомнил эти слова.

– И позволь напомнить, – мягко продолжил Бен, – что я тоже рядом.

Она нечасто слышала эти слова при жизни и продолжала ценить их и после смерти. Его взгляд был открытым и искренним. Это придало ей смелости.

– Хорошо. Хочешь верь, хочешь нет, но с тех пор, как началась моя новая жизнь, я всегда чувствую себя странно в этот день – в Хеллоуин. Дело не только в том, что теперь это, можно сказать, мой главный праздник. Когда я еще жила в Лондоне, то всегда старалась сделать тридцать первое октября особенным. Иногда этого не хватает.

– А почему именно этот день?

– Я выросла с бабушкой, которая увлекалась травничеством и гаданиями. На тридцать первое октября она всегда устраивала праздник даже более грандиозный, чем в Рождество. На столе всегда было много еды, мы наряжались, зажигали свечи и слушали старые пластинки, а потом она гадала мне на картах – и всегда видела только хорошее, – рассказала Майя. Она смотрела на Бена, но перед ее глазами стояла маленькая кухня в бабушкиной квартире, с деревянными шкафами и сказочными гравюрами, где всегда пахло лавандой и немного – кофе. – Когда ее не стало, я поняла, что не смогу делать то же самое в одиночестве. И придумала свои ритуалы.

– В нашем колледже повсюду расставляли тыквы и развешивали бумажных летучих мышей, – пожав плечами, сказал Бен. – Студенты спорили, у кого лучше получится костюм Дракулы, и устраивали просмотры «Кошмара на улице Вязов». Ничего необычного. Расскажи мне, что ты делала.

Когда Майя помедлила, он предложил ей руку.

– Давай прогуляемся?

Она сделала вид, что оперлась на него, хотя в этом не было необходимости, ведь опустись ее локоть чуть ниже – прошел бы через него насквозь. Вместе они вернулись внутрь и медленно пролетели сквозь лестницу к коридору и пустым спальням, словно действительно гуляли.

– Пожалуйста, продолжай, – попросил Бен.

Его голос казался слишком громким в окружающей тишине. Они проходили сквозь потрескавшиеся стены, не замечая этого, и история Майи возвращала Бена в прошлое, такое далекое от их лесных владений. Образы прошлой, обычной жизни вспыхивали перед глазами, а ее голос был нежным – с ноткой сожаления.

– Итак, ритуалы. В этот день я всегда надевала черное платье, серьги и кулон в виде золотистых тыковок – их мне подарила бабушка. Мне очень нравилось черное кружево, и украшения были такими красивыми.

Она высвободила руку, свела ладони вместе, сосредоточенно наморщив лоб, и через несколько секунд Бен увидел украшения, о которых она говорила. Они заняли свои места на шее и в ушах Майи. Следом поверх ее белого платья ненадолго появилось другое, с высоким воротом. Кружевные узоры на нем были не совсем четкими, но это ничуть не портило впечатление. Майя выглядела чудесно.

– Теперь я жалею, что не носила его чаще. – Она вздохнула и грустно улыбнулась воспоминаниям, заставив платье растаять в воздухе, но оставив себе украшения. – Что ж, неважно. На завтрак я брала себе пряный кекс и ванильный кофе в пекарне недалеко от дома.

Тут Майя закрыла глаза и потянула носом воздух, пытаясь вернуться к тем чувствам, которые когда-то были для нее естественны. Со временем без регулярных тренировок это могло стать практически невозможным.

– Ароматы корицы, ванили и коричневого сахара, – продолжала она, – были такими теплыми и мягкими… словно одеяло.

Майя хихикнула, услышав фырканье Бена.

– Мне приходилось заставлять себя останавливаться, чтобы не съесть целый кекс зараз, а оставить на следующее утро. Затем, во время обеденного перерыва, я покупала себе горячий шоколад с тыквой, корицей и взбитыми сливками в музейном кафе. Чем больше корицы, тем лучше, да будет тебе известно, Бен!

– Какая же ты сладкоежка.

Открыв глаза, Майя увидела, как он улыбался ей. Ей нравилось, как эта улыбка – такая редкая и потому настоящая – отражалась в его глазах.

Не спеша проплыв к лестнице на первый этаж, они начали спускаться, мысленно оставаясь в истории Майи.

– Во время смены в сувенирном магазине я угощала посетителей конфетами и следила, чтобы дети не трогали тыквы и ведьм на витрине – а такое случалось, пока мы не предложили давать им в подарок печенье в виде скелетов и летучих мышей. После окончания смены я обязательно заходила в свой любимый книжный магазин. В честь праздника они расставляли повсюду светодиодные свечи в виде тыкв и черепов и складывали в ведьминские котлы книги, завернутые в плотную бумагу с кратким описанием сюжета. Ее можно было снять только после покупки, а внутри оказывались мистические романы, детективы, триллеры… Я очень любила выбирать книги таким образом. Знаешь, Бен, книги были моей семьей – настоящими друзьями, которые никогда бы меня не бросили. Я взрослый человек, и это звучит жалко, но… – Она пожала плечами, опустив глаза.

– Я понимаю, – ответил Бен, которому всегда было непросто общаться с людьми. «Кому нужны люди, когда есть учебники?» – однажды сказали за его спиной студенты. – Что дальше?

Майя продолжала:

– Перед тем как пойти домой, я заказывала ужин в семейном ресторане рядом с магазином. Они лучше всех в городе готовили курицу с тыквой. В последний раз хозяин подарил мне шоколадку в форме привидения – смешно, да?

Бен усмехнулся: в их ситуации уж точно.

– А как же…

– Терпение! Если ко мне домой заходили дети, я угощала их фруктовыми леденцами. А после ужина заваривала чай с корицей…

– Я уже начал волноваться.

– …и яблоками и устраивалась в кресле с новой книгой. Моей последней была «Женщина в белом».

– Уилки Коллинза? Кажется, я слышал о ней.

– Скажи, она просто прекрасна! Невозможно оторваться, пока не узнаешь правду об этой самой женщине! – воскликнула Майя, отметив про себя, что позже обязательно обсудит книгу с Беном поподробнее.

Проскользнув сквозь толстую каменную стену, они оказались возле цветочных кустов, окутанных фиолетовыми тенями. Над каминной трубой виднелся краешек луны.

– Это все? – спросил Бен, продолжая держать ее под руку.

– Нет. Я забрала пластинки из бабушкиной квартиры после ее смерти и слушала музыку, пока читала. Потом ложилась спать и просила… ее и всех святых, полагаю, чтобы остаток года прошел так же хорошо, каким я сделала для себя этот день. Возможно, поэтому после смерти я задалась целью найти место, где мне будет спокойно, вместо того чтобы вечно блуждать по миру.

Она вздохнула – скорее по привычке – и кивнула на особняк.

– Это так странно… Всегда думаешь, что смерть не может дать тебе больше, чем уже дала жизнь. И тем не менее мне показалось, будто после того, как все закончилось, внутри проснулось что-то новое. Словно я почувствовала цель, которая раньше была от меня скрыта. Бабушка предлагала и дальше оставаться с ней и ее подругами-ведьмами в Камбрии[9], но я понимала, что должна отправиться в путь.

– Подругами-ведьмами, – повторил Бен, которому эти слова до сих пор не давали покоя. Из рассказов Майи он уже знал, что Озерный край, с его живописными лугами и горами, чьи вершины скрывались в облаках, пользовался большой популярностью у всех, кто при жизни увлекался магией. Энергия природы, по их глубокому убеждению, чувствовалась здесь особенно ярко.

– Они все ужасно милые, но я осознала, что больше не могу слушать рассказы о голосах ветра и шепоте земли. Я доверяла лишь своей интуиции и в итоге нашла тебя и это место. Как такое вообще возможно, Бен?

Он перевел взгляд с ее лица на звезды.

– Не знаю. Раньше я не верил, что загробная жизнь существует – уж точно не в том виде, в каком мы ведем ее сейчас. Наука такого не предполагала. Поэтому для меня наиболее вероятным развитием событий было превращение в энергию, возможно темную[10]. Ты теряешь все, что делало тебя человеком в традиционном смысле, и становишься частью единой энергетической плотности, которая заполняет Вселенную. Но теперь я привидение, живу в заброшенном особняке, не нуждаясь в воде и пище, прохожу сквозь стены и невидим для живых существ. Отвечая на твой вопрос, Майя… – Он пожал плечами и отвел взгляд. – Если сейчас кто-то скажет мне, что некоторым людям суждено встретиться несмотря ни на что, я ничуть не удивлюсь.

В груди Майи словно вспыхнуло тепло. Это было самое романтичное, что она когда-либо слышала. А то, каким застенчивым выглядел Бен, подтвердило, что ее чувства к нему не были безответными. Она осторожно придвинулась ближе и едва сдержала грустный вздох, когда он отстранился и повернулся к ней лицом.

– Что ж, давай создадим новые ритуалы для этого дня.

Майя удивленно приоткрыла рот.

– О чем ты?

Он нахмурил брови, будто пытался что-то вспомнить.

– Я буду встречаться с тобой здесь, возле твоих любимых колокольчиков, прямо перед закатом. И, чтобы нам было удобнее, принесу шерстяной плед. – Он широко развел руки в стороны, и между ними появился клетчатый прямоугольник. – Мягкий и теплый.

– Удобнее? – переспросила Майя.

– Позже ты все поймешь. Затем мы приготовим горячий шоколад с тыквой, корицей и ванильными взбитыми сливками.

Он повесил плед на локоть, выразительно посмотрел на ее руки, и Майя, вызвав в памяти знакомые образы, сотворила из воздуха полные кружки.

– Выглядит вкусно. Отличная работа, – сказал Бен, забирая свою.

Майя в изумлении покачала головой. Эта сторона мужчины – игривая, забавная, так непохожая на его обычную серьезность – была для нее непривычной.

– Думаю, это еще не все?

Он подмигнул в ответ, и ее сердце забилось бы очень часто, если бы было на это способно. Бен умер на несколько десятилетий раньше, что исключало возможность их встречи при жизни, и она благодарила небеса, что узнала его хотя бы сейчас.

– Ты права.

Они взлетели в воздух, возвращаясь в дом. Наконец, два привидения оказались рядом на крыше, под безоблачным звездным небом. Бен постелил плед на черепицу и набросил его края им на плечи. Майя грела руки о призрачную кружку с горячим шоколадом.

– Это была отличная идея – захватить плед. Становится холодно, – сказала она спустя время, продолжая их игру. Звезды перед ее глазами собирались в созвездия. Некоторые она знала – Кассиопею, Дракона, Большую и Малую Медведиц.

– Как же иначе? Мы будем здесь до рассвета. Пить шоколад, смотреть на звезды и полную луну, наслаждаться жизнью… – Бен запнулся, внезапно смутившись. Он думал, что это будет просто игра, чтобы подбодрить Майю, но было так легко ненадолго поверить, что все, что они до сих пор представляли, могло быть реальным.

Майя подняла руку, чтобы коснуться его густых волос, больше, чем когда-либо, желая, чтобы они оба могли почувствовать это прикосновение, почувствовать друг друга, как это было бы при жизни. Он оглянулся на нее, удивленный подобным жестом, но его взгляд был мягким.

– Мне есть что добавить к этим ритуалам. Я говорю тебе спасибо за то, что ты всегда рядом, – произнесла она, подражая его деловому тону, хотя на губах была улыбка. – И за то, что остался здесь, хотя в мире так много заброшенных особняков. Ты можешь быть ужасным занудой, Бен, но я бы все равно скучала по тебе.

В его глазах вспыхнули искры веселья.

– Ну, просто потому, что я не ношусь по дому, как ты, распевая песни и размахивая руками, будто…

– Наконец, – перебила его Майя, – я прошу тебя сделать перерыв в наблюдениях за звездами и потанцевать со мной.

Он не стал медлить, вызвав в памяти изображение на витраже.

Почти соприкасаясь руками, они оторвались от черепичной крыши, медленно кружась вокруг друг друга, покачиваясь, приближаясь и отдаляясь, сияя серебром и бирюзой в звездном свете. Майя напевала себе под нос мелодию вальса с бабушкиной пластинки, задавая ритм их движениям. Никто не произносил ни слова, но глаза, голубые и карие, не отрывались друг от друга, а запах корицы и шоколада вокруг был удивительно настоящим. Кто бы мог подумать, что они получили так много, потеряв все?

– Два вопроса. Никаких ритуалов, – наконец прошептала Майя, наклонив голову к плечу Бена. Он сомкнул руки в кольцо вокруг ее талии, словно действительно обнимал.

– М-м-м?

– Я где-то слышала такую фразу: все мы созданы из звездной пыли. Это правда? Я читала, что некоторые ученые считают, что Земля образовалась из останков древних звезд.

– Да, это может быть правдой. И звучит очень красиво. Но на самом деле звезды – это огромные шары плазмы, излучающие свет. А их пыль – тугоплавкие пылевые частицы, которые формировались из газов.

– Бен!

– Прости, – добавил он, услышав ее шутливый недовольный стон.

– Я знала, что ты не сможешь удержаться.

Он улыбнулся в ее волосы.

– Я ходил на лекции по космологии. А второй вопрос?

– Что ты хотел мне сказать тогда, на балконе?

– О, это. Есть еще одна причина, почему я позвал тебя сюда. Видишь вон те звезды? – Он по очереди показал ей на несколько сияющих точек, разбросанных по небу над их головами, практически окружив луну. – Это парад планет. На одной из лекций, на которой я был, выдвинули теорию, что именно в этом году и в этом месяце можно будет увидеть все планеты сразу. В следующий раз такое случится лишь через несколько столетий, представляешь? – Его голос был полон восхищения, а обращенные на Майю глаза сияли. – Многие люди верят, что они способны как-то влиять на наш мир. Только подумай, все планеты перед нашими…

Майя заставила его замолчать, поддавшись порыву и приблизив губы к его губам. Между ними было меньше дюйма. Представляя, каково было бы целовать его – тепло, мягко, очень хорошо, – она зажмурилась и ощутила легкое покалывание на коже: если они находились близко друг к другу достаточно долго, то могли ощущать фантомные прикосновения.

Будь они живы, Бен уже отвечал бы на поцелуй, который жил в его воображении уже несколько месяцев. Он потянулся навстречу, и его тело охватило тепло – словно осеннюю ночь внезапно озарило летнее солнце. А затем наступило чувство, сравнимое с пробуждением. Губы Майи были настойчивыми и нежными, ее ладони переместились с его плеч на шею, а под его собственными руками оказалась тонкая льняная ткань белого платья.

Майя тихо ахнула и отстранилась, хотя ей не нужен был воздух, заставляя его открыть глаза. На ее лице было написано изумление, и она обхватила его лицо руками. По-настоящему.

– Я чувствую вкус настоящего шоколада. – Ее голос дрожал от волнения. – И как ты меня обнимаешь. И как целуешь. Бен, все это, я…

– Я чувствую то же самое, – быстро перебил он, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями, но не отпуская ее от себя ни на дюйм. Это было куда больше, чем воображение, – словно их прошлые и настоящие жизни слились в одну. Вокруг было тихо, и в поисках ответов его взгляд метнулся к городу вдалеке, освещенному десятками огней, а затем поднялся к небу.

Какие только слухи не ходили про парад планет. Предвестники несчастий, катастроф, великих событий, исполнители желаний – и все потому, что они случайным образом оказались в одном квадранте[11]. Стремясь понять, как устроен мир, люди прошлого подарили им власть над человечеством, не ослабевавшую до сих пор.

И чего только, по мнению людей, не случалось в Хеллоуин – особенно если было полнолуние. Чудеса, кошмары, поразительные настолько, насколько хватало фантазии…

– Бен, что это значит?

Майя, его собственное чудо из звездной пыли, потянулась поцеловать его в щеку, привлекая внимание. Это было так непривычно и приятно, что он едва удержался от того, чтобы попросить ее еще об одном поцелуе.

– У меня нет ответа, – признался Бен, покачав головой. – А ты как думаешь? Что теперь с нами будет?

– Я не знаю. Но, – сказала Майя, нежно и решительно глядя в глаза, – сегодня ночью больше всего я хотела, чтобы это было реально. – Она сжала его плечи, вновь пуская по телу волну тепла. – И это тоже, – коснулась его губ своими, и Бен не дал ей отстраниться, крепче прижимая к себе.

Поиски ответа на вопрос, что будет дальше, отошли на второй план. Если на рассвете им останутся только воспоминания, он не собирался терять ни мгновения.

Когда на посветлевшем небе над лесом показался краешек солнца, Майя спрятала лицо на шее Бена, сжавшись в клубок в его руках. Они оставались рядом всю ночь, и она собиралась наслаждаться его прикосновениями так долго, как им позволят. Бен провел рукой по ее спине и отвернулся, разглядывая уголок неба, где ночью проходил парад планет.

Солнечные лучи подобрались совсем близко к их пледу, когда Майя приподняла голову и посмотрела на Бена. Ее глаза блестели, но слезы никогда бы не выступили.

– К черту украшения и платья. Вот какую способность я хочу иметь, – едва ли не с вызовом сказала она, гладя его по щеке.

Как будто Бен мог не согласиться с ней. Он слабо улыбнулся, гладя ее по щеке и касаясь шеи. Кожа Майи была мягкой и прохладной.

– Я тоже. Больше всего на свете.

Она зажмурилась и прижалась лбом к его лбу.

Хеллоуин прошел. Парад планет можно было увидеть на небе еще пять дней – именно столько времени им осталось, если допустить, что он действительно мог иметь влияние на привидения. Бен и Майя проводили вместе каждое мгновение, утешая друг друга, наслаждаясь обретенным даром и страшась наступления жестокого рассвета. Как оказалось, их одежда все же могла поддаваться прикосновениям – если подобное желание было достаточно сильно. В этом ни Бену, ни Майе отказать было нельзя.

Когда последняя планета, Меркурий, погасла, они находились в башне в восточном крыле, держа друг друга в объятиях. Если этому чуду придет конец, думала Майя, спрятав руки под кожаной курткой, вот каким должно быть ее последнее воспоминание о нем. Бен думал о том же самом, отказываясь даже смотреть на восток и покрывая поцелуями ее лицо.

Солнце выглянуло из-за утренних облаков. Его лучи заскользили по городу в сторону леса, задевая верхушки старых деревьев, позолотили воды озера и добрались до каменных стен заброшенного особняка, на самой верхней точке которого замерли две маленькие серебристые фигуры.

Прошла секунда. Две. Три. Минута. А затем остров огласил неслышимый для живых существ счастливый крик молодого человека, для которого прикосновения любимой оставались такими же реальными, как если бы они еще были живы. И останутся такими навсегда – но об этом им еще предстоит узнать.

Действительно ли полный парад планет в одном квадранте способен повлиять на жизнь после смерти? А может, в Хеллоуин – да еще при полной луне – все же случаются настоящие чудеса?

Кто знает.

– Я не буду играть в твою игру. – Огибая столы, я старалась держаться на безопасном расстоянии, хотя и понимала, что если он может вот так запросто, минуя стены и лестницы, перемещаться с одного этажа на другой, то добраться до меня ему ничего не стоит.

– Знаешь, – произнес задумчиво, – нам часто приходится выполнять то, чего мы не хотим.

– Почему ты это сделал?

– Что сделал? – Он пошел вровень со мной по параллельному проходу между столами.

– Сам знаешь.

– Я много чего делаю. Разве все вспомнишь?

– Зачем ты себя убил?

– А, ты про это. Ну убил и убил, какая теперь разница?

– Нет, скажи!

– Я не помню.

– Совсем-совсем?

– Разве ты не должна меня бояться и убегать?

– Пока ты не стал со мной разговаривать, боялась.

– А теперь?

– Теперь больше боюсь того, что у нас будут неприятности.

– Об этом раньше нужно было переживать. Когда вы только придумали сюда влезть.

В кармане провибрировал телефон.

«Нас отпустили! Ура!»

Следом Ксюша прислала второе сообщение: «Выходи через столовую. Будем ждать тебя у ворот».

Я с облегчением выдохнула.

– Что там? – заинтересовался Леня.

– Семенов сжалился и всех освободил.

Ускорившись, почти побежала через кухню к подсобке. Призрак поспешил следом.

На кухне капала вода и гудели холодильники. Пахло подгоревшим молоком и хлоркой.

– Значит, уходишь? – Он чуть не схватил меня за локоть, но я успела отдернуться. – А хочешь, я тебя провожу?

Взявшись за ручку стальной двери, обернулась и недоуменно уставилась на него.

– Разве ты можешь выходить с территории школы?

– Могу.

– А в кино призраки не могут покидать место, где умерли.

– Мы не в кино.

– Тогда почему ты торчишь здесь?

– А где мне еще торчать?

Я еще раз оглядела его. Длинный нос, прическа дурацкая, пиджак на размер больше, белая футболка с летающей тарелкой.

То, что я с ним вот так запросто, обыденно разговаривала, не чувствуя ни страха, ни мистического трепета, должно было насторожить, но вполне вероятно, для такой, как я, с моим постоянным пребыванием между происходящим и возможным, эта граница стиралась, и, как сама говорила Роме, мир просто подбирал для тебя понятные способы общения.

– Ладно. Пока. – Я открыла дверь, и холодный осенний воздух ворвался в подсобку, от сквозняка в глубине кухни что-то звякнуло.

– Погоди, – окликнул он, когда я, накинув капюшон худи, побежала в сторону ворот.

– Ну?

– Вот тебе задание: приходи завтра сюда в это же время. Не выполнишь, сама знаешь, что будет.

– Я не буду в это играть! – закричала я, но стальная дверь уже захлопнулась. Щелкнула задвижка.