Регистратор подрайона Кембридж графства Кембридж, эсквайр Артур Леверингтон надвинул на нос очки, отвинтил колпачок с вечного пера и аккуратным, с красивыми виньетками почерком вывел в книге регистраций: Andrey Kapitsa, 9 July 1931. Роды прошли в Кембридже прямо в особняке на Huntingdon Road, 173, — четвертом английском доме советского гражданина Петра Капицы. Прошли на удивление тихо — даже «Петя не проснулся»[1].

Погода в то лето в Англии стояла особенно дождливая и туманная.

Тем временем на столике внизу, в прихожей кембриджского дома, росла гора визитных карточек, телеграмм и открыток с поздравлениями от родственников, друзей и знакомых. До нашего времени дожила большая раскладная открытка с улыбающимся розовым пупсом в коляске, склонившейся над ним мамашей в шляпке-клош и вложенной в специальный кармашек визиткой с дописанным от руки «Поздравляю!» от леди Резерфорд. А еще телеграмма из Глазго: «Сердечно поздравляю с благополучным прибытием нового профессора. Миллар» — и письмо от того же адресата: «Поцелуйте от меня малыша и от чистой души и сердца примите этот маленький вложенный чек — купите что-нибудь особенно нужное ему сейчас» c игривой подписью «Ваша любящая шотландская тетушка Элен Миллар». Это прислала вдова того самого инженера Томаса Миллара, что в 1897–1898 годах руководил в Ньюкасле на верфи Sir W. G. Armstrong Whitworth & Co Ltd. постройкой первого русского ледокола «Ермак». В 1914 году двадцатилетний Петя Капица провел у Милларов в Глазго лето, улучшая свой английский. А 28 апреля 1927 года уже Элен Миллар побывала на Петиной свадьбе в Париже, где вручила ему в подарок бутылку голландского джина «Old Geneva Superior» — ту самую, которую в день торжественного спуска на воду со стапелей «Ермака» подарил Томасу Миллару сам адмирал Степан Осипович Макаров.

Как вы уже можете догадаться, родители у новорожденного были не как у всех. Отец, Петр Леонидович Капица, на момент рождения Андрюши носил уже несколько научных титулов, о которых ученый может только мечтать: доктора философии Кембриджского университета (1923 год), члена-корреспондента Академии наук СССР (13 марта 1929 года) и действительного члена Лондонского Королевского общества (2 мая 1929 года). В том же 1929 году по представлению директора-организатора Украинского физико-технического института (УФТИ) в Харькове И. В. Обреимова председатель коллегии НТУ ВСНХ СССР Л. Б. Каменев назначил Петра Леонидовича консультантом УФТИ. А недавно Петр Леонидович стал еще и профессором-исследователем Королевского общества и директором Мондовской лаборатории (1930 год), которую общество строило на территории Кембриджского университета специально для него. Такое количество высоких званий для ученого было просто немыслимо! А всё потому, что смелостью и размахом своих физических опытов Петр Капица удивил даже лорда Эрнеста Резерфорда — одного из великих физиков начала ХХ века, открывшего планетарное строение атома. Как писал британский физик Дэвид Шенберг, изучавший сверхпроводимость, «Капица… обожал трудные задачи, и всякий раз, как я обращался к нему за помощью, он моментально выдавал целую кучу остроумных предложений…»[2]

По воспоминаниям американского физика российского происхождения С. П. Тимошенко, «большевистское правительство весьма щедро обеспечивало Капицу деньгами. Он ни в чем не испытывал недостатка. Он даже смог купить себе мотоцикл, с которым стал проделывать всякие опыты. Ему хотелось узнать, с какой скоростью эта штука может ездить… Эти опыты плохо для него закончились. Однажды, делая поворот на большой скорости, он потерял управление и приземлился в кювете… Хотя он и крепко расшибся, но руки и ноги остались целы. Серьезно пострадали лицо и грудь. Кто-то его подобрал и доставил в больницу, где его продержали больше недели. Капица рассказал мне, что ему надоело ждать, пока его раны заживут, и он отправился в лабораторию с забинтованной головой. Его появление произвело сенсацию»[3].

А теперь мы должны немного попрактиковаться в высокой физике, иначе нам никак не понять, зачем понадобился Великобритании, которая в те времена еще была всемирной империей, какой-то там советский гражданин.

Академик Юлий Борисович Харитон, один из «отцов» советской атомной бомбы, проходивший стажировку с 1926 по 1928 год в Кембриджском университете, вспоминал:

«Петр Леонидович начал свою экспериментальную работу в Кавендишской лаборатории в 1921 году (тогда ему было всего 27 лет. — Прим. авт.). По предложению Резерфорда он произвел измерение потерь энергии пучка альфа-частиц при прохождении через вещество. Это было на первый взгляд коварное предложение, так как в нескольких работах, выполненных между 1906 и 1913 годами, не удавалось из-за экспериментальных трудностей измерять энергию пучка менее 0,16 от начальной. Работа имела смысл лишь в том случае, если новый метод будет в несколько раз более чувствительным, чем использованный в предыдущих работах. Но, по-видимому, у Резерфорда уже создалось впечатление, что этот несколько необычный русский в силах выполнить такую трудную работу. И он действительно это сделал (не будем входить в технические детали), и за счет очень напряженной работы по 14 часов в сутки в очень короткий срок. Любой экспериментатор с восхищением прочтет статью с изложением этой работы. Уж очень хорошо все продумано, просчитано и ювелирно изготовлено — в основном собственными руками. А чувствительность получилась не 16 % от начальной энергии, как было в предшествовавших работах, а 0,3 %, т. е. в 50 раз выше…

Петр Леонидович после года с небольшим работы в Кембридже окончательно приобрел репутацию экспериментатора-рекордсмена. В результате уже в 1922 г. Резерфорд высказал Капице пожелание предоставить ему бо́льшую самостоятельность и возможность работать с рядом сотрудников.

Когда я приехал в Кембридж поработать в Кавендишской лаборатории в 1926 году с использованием рекомендации Петра Леонидовича, у него уже была небольшая, отдельно расположенная (но в том же комплексе зданий) лаборатория (так называемая Магнитная лаборатория, торжественно открытая 9 марта 1926 года канцлером Кембриджского университета, бывшим премьер-министром Великобритании лордом А. Д. Бальфуром. — Прим. авт.). В ней находилось уникальное оборудование для получения сильных магнитных полей — всем известный генератор мощностью 2000 кВт и ротор весом 2,5 т, который раскручивался мотором, а затем на одну сотую секунды замыкался на катушку, в которой создавалось магнитное поле…

Вскоре пусковые трудности — а их было немало — были преодолены и началась экспериментальная работа — исследование зависимости сопротивления металлов от магнитного поля. Была открыта знаменитая линейная зависимость сопротивления от поля вместо ранее известной квадратичной зависимости при слабых (в новом масштабе) полях (это „закон Капицы“, открытый им в 1928 году. — Прим. авт.).

Установка стала очень модной. Крупнейшие физики из разных стран приезжали взглянуть на нее. Называли по-всякому, вплоть до восьмого чуда света. До сих пор крупные, дорогие научные установки — телескопы — делались только для астрономов. Для неба делалось исключение. А теперь был сделан скачок в масштабе в экспериментальной физике. Я даже не знаю, что было важнее — полученные новые экспериментальные данные или осознание многими физиками того, что если перед физиками стоит серьезная задача, то возможно и создание большой дорогой установки. Всегда очень важен первый шаг. И он был сделан Петром Леонидовичем Капицей. А Резерфорд, вероятно интуитивно чувствуя это, энергично помогал ему, добывая необходимые средства»[4].

От могучего замыкания магнитная лаборатория всем нутром сотрясалась, а по округе прокатывался гром. Но Петя Капица всё рассчитал: катушку вместе с измерительными приборами он отнес на 20 метров от динамо-машины, чтобы электрический импульс приходил раньше, чем соленоид, и приборы начинало сотрясать искусственное землетрясение. А силища у этого агрегата была неимоверная!

Д. Шенберг писал: «Новая лаборатория стала своего рода Меккой для всех посещающих Кембридж физиков, и Капица любил демонстрировать интересные вещи в своем характерном стиле. Изюминка его метода получения сильных магнитных полей заключалась в том, что поле создавалось на настолько короткий отрезок времени, что катушка не успевала сильно разогреться, и он формулировал это так: „Сотая доля секунды может показаться вам очень коротким отрезком времени, но и этого времени вполне будет достаточно, если вы знаете, как им распорядиться“. Другая его шуточка заключалась в том, что он называл себя самым высокооплачиваемым физиком в мире, поскольку профессорское жалованье ему платили за несколько секунд работы в год»[5].

При этом, как вспоминал один из создателей квантовой механики Поль Дирак, «он запросил сумму, вдвое превышающую ту, которая ему требовалась, — чтобы оставить себе еще один шанс на тот случай, если машина его разлетится вдребезги. И ему дали эти деньги. А машина не разлетелась, и ему не потребовались деньги, полученные про запас. Этот случай говорит о свойственной ему дерзости…»[6]

А затем там же, в Кембридже, Петр Капица изобрел оригинальную машину для ожижения гелия. Вот что пишет про этот период его творчества советский физик, академик и многолетний сотрудник Петра Леонидовича по московскому Институту физических проблем (ИФП) А. С. Боровик-Романов:

«Исследования свойств металлов в сильных магнитных полях логически привели П. Л. Капицу к необходимости перенести эти исследования в область возможно более низких температур… Наиболее низкие температуры в те годы получали с помощью жидкого гелия. Для этого использовались ожижители гелия, работающие на основе эффекта Джоуля — Томсона — охлаждения газа при его дросселировании, то есть пропускании газа через вентиль с поддержанием в нем большого перепада давления. Как известно, эффект Джоуля — Томсона связан с неидеальностью газа и приводит к его охлаждению только ниже определенной температуры, называемой температурой инверсии. Температура инверсии гелия порядка 50К. Поэтому в ожижителях гелия, работающих на основе эффекта Джоуля — Томсона, необходимо иметь предварительную ступень охлаждения гелия жидким водородом.

П. Л. Капица создал установку для ожижения гелия, в которой охлаждение газа происходило благодаря совершению внешней работы при адиабатическом расширении газа в специальном детандере — поршневой машине. Этот метод является термодинамически наиболее выгодным, во много раз эффективнее метода, основанного на эффекте Джоуля — Томсона, и не требует предварительного охлаждения жидким водородом. Однако для его реализации необходимо было решить, казалось бы, неразрешимую задачу — найти материал для смазки, работающий при столь низких температурах. Петр Леонидович предложил очень смелое решение: использовать для „смазки“ сам газообразный гелий, оставив зазор между стенкой поршня и цилиндром в 35 мкм. Для того чтобы поршень при этом не перекашивался и не заклинивался, на нем было сделано несколько кольцевых канавок, по которым выравнивалось давление газа на стенку цилиндра»[7].

Первый ожижитель такого типа Андрюшин папа Петр Леонидович Капица построил 19 апреля 1934 года, сейчас по этому принципу строятся практически все ожижители…

С благодарностью вспоминая своего первого научного руководителя Петра Капицу, английский физик Ч. Дж. Милнер писал: «Он показывал жидкий гелий пяти или шести именитым особам, среди которых, несомненно, были Резерфорд и Фаулер (астрофизик, определивший давление в атмосфере звезд и заложивший основы теории белых карликов. — Прим. авт.). Жидкий гелий находился в колбе, закрепленной с нижней стороны ожижителя, и это вынуждало смотрящих становиться на колени и кланяться до земли. Через окно я заглянул в комнату, где находился ожижитель, и увидел их всех (кроме Капицы), стоящих в молитвенных позах перед машиной!»[8]

Д. Шенберг писал: «Местом, которое Капица любил показывать посетителям (особенно нервным), была комната ожижителя с очень легкой крышей, которая должна была взлетать в случае взрыва водорода — к счастью, такого ни разу не было!»[9]

После этого Петр Капица начал изучать свойства жидкого гелия и металлов при температурах около абсолютного нуля. «За фундаментальные изобретения и открытия в области физики низких температур» Петр Леонидович будет удостоен Нобелевской премии в 1978 году.

Все оказалось просто: Капица стал тем самым ученым, который покончил с физикой шарика, желоба и веревочки и основал физику машинного эксперимента.

А пока, при всех его научных достижениях, по воспоминаниям Д. Шенберга, «в Кембридже у него была репутация любителя автомобилей и отчаянного водителя. Когда перепуганный пассажир обращал его внимание на большие показания спидометра, проградуированного, разумеется, в милях в час, Капица обычно заверял его, что это специальный спидометр, показывающий скорость в километрах в час. Одна из лучших историй такого рода рассказывает о случае, когда он взялся подвезти своего друга Симпсона, священника и историка из Тринити-колледжа. Когда они подъезжали к опасному повороту, Капица обернулся к Симпсону и сказал: „Молитесь Богу, Симпсон! Молитесь Богу!“… Автомобили Капицы были… спортивного типа — „Лагонда“, потом „Триумф“»[10].

Ю. Б. Харитон считал: «Это был самый самоуверенный человек из всех, с кем я встречался. Он всегда был уверен, что, взявшись за какую-либо задачу, решит ее лучше всех»[11].

А еще Петр Капица никогда не забывал родины. В конце марта 1926 года, сразу после открытия Магнитной лаборатории, он впервые с 1921 года приехал в СССР по приглашению председателя коллегии Научно-технического управления ВСНХ СССР — им тогда был Лев Троцкий — и 20 мая вернулся обратно. А после женитьбы каждое лето стал проводить отпуск в СССР, попутно участвуя в разных научных заседаниях и дискуссиях. Так, в августе — сентябре 1930 года Петр Капица побывал в СССР и около двух недель провел в Харькове, где читал лекции и консультировал в УФТИ.

Ч. Дж. Милнер запомнил рассказы Капицы сразу после его поездки в СССР в 1933 году. Руководители страны задавали Петру Леонидовичу вопросы на грани научной фантастики, в духе мечтаний Циолковского: «Правительство интересовалось его мнением по вопросу использования энергии ветра в единой электрической сети — ведь СССР занимает столь большую территорию, что почти всегда где-нибудь да дуют сильные ветры… Обсуждалась возможность освещения городов ночью с помощью пучка радиоволн, направляемых в ионосферу. Таким образом, должно было возбуждаться люминесцентное свечение достаточной яркости, чтобы отпала необходимость в уличном освещении. Капица также рассказывал нам о расчетах, сделанных каким-то советским инженером, свидетельствующих о том, что самолет, летящий на запад, в стратосфере может „лететь вместе с солнцем“ и поэтому полет будет происходить постоянно при свете солнца. И если у самолета будет одно крыло белое, а другое — черное, то машина Карно, использующая эти крылья, сможет обеспечить движение самолета вперед»[12].

В письме академику-востоковеду Федору Ипполитовичу Щербатскому 21 января 1928 года Капица писал: «Сегодня тут в Кембридже я все время содействую нашей русской науке. Не только добываю визы, но в нашей лаборатории тут работает сейчас молодой русский ученый Ю. Б. Харитон. Получил степень доктора. По его отъезде я предложил Абраму Федоровичу прислать еще одного К. Д. Синельникова»[13].

В июле 1931 года, как раз когда родился Андрюша, в кембриджском доме на Huntingdon Road, 173, гостил Николай Иванович Бухарин. К тому времени он был уже снят со всех политических постов из-за расхождений со Сталиным в методах и темпах коллективизации. Оставшись «просто» академиком АН СССР, Бухарин сменил Троцкого в Президиуме ВСНХ СССР и вслед за ним заведовал Научно-техническим управлением.

«Капица был бодр и всегда в добром настроении, — вспоминал военный моряк Павел Семенович Оршанко, друг и неизменный товарищ по охоте писателя М. М. Пришвина и П. Л. Капицы, — он говорил: „Работать и жить надо весело, как это умеют делать англичане. А у нас работают мрачно“»[14].

Известный английский писатель и государственный деятель Ч. П. Сноу, зачинщик международного спора «о физиках и лириках», в те далекие времена занимавшийся в Кавендишской лаборатории спектроскопией, тоже оставил любопытное наблюдение о Петре Капице: «Однажды он спросил у одного из моих друзей, может ли иностранец стать пэром Англии, и это дало нам повод подозревать, что он был бы не прочь быть членом советской Академии наук и одновременно преемником Резерфорда в палате лордов»[15].

Как много папиных черт впоследствии передалось Андрюше!

Его мама — Анна Алексеевна Капица, урожденная Крылова — на девять лет младше отца. В период знакомства с Петром Капицей она была лишь русской студенткой-эмигранткой из Парижа, увлекшейся археологией. И при этом «та еще штучка». Вот как она сама рассказывала о себе: «У меня были роскошные волосы, которые я, надо сказать, терпеть не могла. Особенно когда мама распускала их и, любуясь, расчесывала. Я вообще хотела быть мальчиком. Мама сшила мне штанишки, я закручивала косы вокруг головы и бегала как настоящий мальчишка. И меня очень забавляло, когда меня в самом деле принимали за мальчика»[16].

Родился Андрей Капица ровно в 37-й день рождения своего отца.

В предках у Андрюши были сплошь интеллигентные генералы.

Его папа, Петр Леонидович Капица, родился 9 июля 1894 года на главной российской военно-морской базе в Кронштадте, в семье военного инженера Леонида Петровича Капицы. По происхождению Капицы — польские дворяне, шляхтичи Подляшского воеводства, что находилось в самом сердце Польши к северо-востоку от Варшавы — там еще в 1696 году было известно имение Капица-Липники.

С 1902 года дедушка Андрюши Леонид Петрович Капица занимал должность начальника хозяйственного отдела управления строительства кронштадтских укреплений, на которой дослужился до полковника. А в 1916 году стал генерал-майором и старшим инженерным приемщиком Главного военно-технического управления в Петрограде.

Бабушка Андрюши по папе — Ольга Иеронимовна Капица, урожденная Стебницкая, — тоже из польского дворянского рода Волынской губернии, можно сказать, с Украины. Однако впервые дворянство ее предки получили в Венгрии аж в 1482 году! В свою очередь, ее папа, Андрюшин прадед по материнской линии, — военный геодезист и генерал от инфантерии Иероним Иванович Стебницкий — одновременно был начальником Военно-топографического управления Генерального штаба в Санкт-Петербурге, руководителем Корпуса военных топографов, членом-корреспондентом Российской Императорской академии наук, помощником председателя Императорского Российского географического общества и личным другом знаменитых российских путешественников, исследователей Центральной Азии — Николая Михайловича Пржевальского и Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского. До назначения на свой высокий пост Иероним Иванович почти двадцать лет (1867–1886) прослужил в Тифлисе начальником Военно-топографического управления Закавказского военного округа.

После окончания Кронштадтского реального училища отец Андрюши, Петр Леонидович Капица, поступил в 1912 году на электромеханический факультет Петроградского политехнического института императора Петра Великого и увлекся семинаром профессора Абрама Федоровича Иоффе, где студенты занимались модной тогда наукой — физикой. И вот тут-то как раз и пригодилась прирожденная Петина «рукастость». Он мастерски чертил чертежи и с помощью инструментов, нередко придуманных им самим, создавал уникальные физические приборы. Первое, что он сделал у Иоффе, — это придумал новый способ получения тончайших волластонитовых нитей. Вот что писал про него его однокашник Константин Владимирович Чибисов, будущий ведущий советский специалист по фотохимии и научной фотографии, который в те времена учился в том же Политехническом институте, только на кораблестроительном отделении и был младше Пети на два курса: «Я часто посещал Петра Леонидовича за работой в лаборатории, где он просиживал до полуночи, и внимательно присматривался к его научно-экспериментальной изобретательности. Так, с восхищением наблюдал я, как он „тянул“ для своего самодельного прибора тончайшие кварцевые нити, „стреляя“ из специального устройства („лука“) нагретым до плавления кусочком кварца и собирая образовавшуюся нить на черном бархате»[17].

Вторым полезным делом Пети Капицы у Иоффе была оригинальная модель рентгеновского спектрометра. Было и третье — Петя вместе с другим будущим академиком, химико-физиком Колей Семеновым предложил новый метод определения магнитного момента атома, воздействуя на атомный пучок неоднородным магнитным полем.

Как раз к этому веселому и беззаботно-творческому времени относится всем известный «Портрет профессоров П. Л. Капицы и Н. Н. Семенова» работы знаменитого художника Бориса Кустодиева. Оба они изображены на портрете в белых рубашках и галстуках, Петя с лихо отставленной курительной трубкой, Коля держит в руках не то рентгеновскую трубку, не то — страшно подумать! — самогонный аппарат. Друзья на вечеринке дома у Кустодиева представились хозяину «будущими знаменитостями» и рассчитались за портрет мешком пшена и петухом, заработанными ими за ремонт крестьянской мельницы, что в 1919 году было богато. И ведь не соврали — оба впоследствии стали нобелевскими лауреатами!

А вот что написал про Петра Капицу его коллега по московскому Институту физических проблем, член-корреспондент АН СССР и РАН А. С. Боровик-Романов: «Разработка сложных оригинальных инженерных конструкций в работе Петра Леонидовича сочеталась и с созданием ювелирных лабораторных приборов, самые тонкие узлы которых он часто изготовлял сам. Кстати, заметим, что одно из его увлечений — это ремонт старинных часов. Дома, в рабочем кабинете Петра Леонидовича, стоит маленький токарный станок и имеется набор инструментов для тонких работ…»[18]

Академик Ю. Б. Харитон вспоминал: «Примерно 20 лет спустя, зайдя к Петру Леонидовичу в Институт физических проблем, я увидел его за чертежной доской. Он разрабатывал газовую задвижку для создаваемой им новой системы сжижения воздуха с использованием турбодетандера. Я спросил его, зачем он делает чертеж задвижки, ведь это может сделать любой грамотный инженер. „Сделать-то он сделает, — ответил Петр Леонидович, — но я сделаю лучше“»[19].

Наиболее образное воспоминание о Петре Леонидовиче как мастере-механике оставил член-корреспондент АН СССР и РАН, специалист по тепловым процессам в ледниках Игорь Алексеевич Зотиков, познакомившийся в 4-й Советской антарктической экспедиции уже с сыном Петра Леонидовича — Андреем Петровичем Капицей, которому, собственно, и посвящена эта книга. Правда, его воспоминания относятся уже к последним годам жизни Петра Леонидовича, когда Зотиков часто приезжал к нему в гости на подмосковную дачу на Николину Гору. Вот они: «Большие, в красном пластмассовом футляре, электронные часы никак не хотели работать. Включенные в сеть, они исправно горели желтыми цифрами, но никак не хотели показывать нужное время. Узловатые, старые, очень старые руки взяли осторожно и уверенно пластмассовую коробку и начали быстро и как бы нежно оглаживать ее со всех сторон, быстро-быстро ощупывать ее. Пальцы легко останавливались на выступах и кнопочках, не сильно, без нажима надавливали или поворачивали их. Казалось, хозяин не смотрел на коробочку, умные уверенные руки сами делали всю работу. Теперь они осторожно, по-прежнему уверенно постукивали по корпусу со всех сторон. „А теперь дайте мне отвертку“, — сказал хозяин рук, убедившись, что простым путем ничего не сделаешь, и начал уверенно развинчивать механизм. Было ясно, что руки привыкли к такой работе, знали, что они победят»[20].

Это необыкновенное качество передалось по наследству и Андрею — руки у него тоже были золотые.

Однако вернемся в 1916 год и снова предоставим слово Косте Чибисову: «Позднее Петя неоднократно выражал сожаление, что моя научная работа прервалась… по поводу войны писал, что это „болезнь государства“ и надо терпеливо ждать „выздоровления“; в письме от 16 сентября 1916 года он сообщает: „В моей жизни произошел крупный переворот… по возвращении из моего путешествия по Китаю и Японии — женился“ (на Надежде Кирилловне Черносвитовой. — Прим. авт.). С горечью он пишет далее, что „институт приходит к упадку“; в письме от 23 октября 1916 года он отмечает, что Абрам Федорович очень занят: кроме работы „по своим кристаллам“, он читает курс еще и в университете, но только до конца первого семестра, так как его не избрали, и добавляет: „Это, конечно, большое свинство“. Далее сообщает, что Абрам Федорович организовал семинар, в котором участвуют 12 человек, и дискуссии посвящены, главным образом, строению атома „по электронной теории“; в последнем письме от 23 марта 1919 года Петр Леонидович пишет об окончании им Политехнического института и о своей работе в Рентгенологическом институте, президентом которого был А. Ф. Иоффе (точнее, Рентгенологическом и радиологическом институте, который только что создал А. Ф. Иоффе, и пригласил Капицу работать в его Физико-технический отдел. — Прим. авт.). С последним письмом 1919 года переписка с Петром Леонидовичем у меня прекратилась…»[21]

В это время по всей Европе и в Петрограде тоже разразилась эпидемия жесточайшего гриппа испанки. Меньше чем за месяц Петр Капица неожиданно потерял всю свою семью: 13 декабря умер названный в честь дедушки двухлетний сын Нимка (Иероним), а 8 января 1920-го — жена Надежда Кирилловна Черносвитова и новорожденная дочка Надя. На первом форзаце хранящегося в личном архиве Петра Леонидовича Капицы английского Евангелия, подаренного Надежде Кирилловне подругой-англичанкой, все это, наряду с другими основными моментами едва начавшейся 26-летней Петиной жизни, записано его собственной рукой и в конце добавлено: «Всё кончено. Да будет воля Твоя!»[22]

Чтобы развеять его черные мысли, всегда внимательный к талантливому ученику Иоффе в марте 1921 года включил Петра в состав комиссии Академии наук, направлявшейся в Германию и Англию для многих важных для молодого Советского государства дел: восстановления научных связей, прерванных войной и революцией, и приобретения приборов и литературы для организующихся в Петрограде новых научных институтов. Но Капица решил попробовать себя в чем-то большем.

Еще только дожидаясь британской визы в Ревеле, которую для него получал советский торгпред в Лондоне Л. Б. Красин (летом 1917 года он был директором завода «Симменс и Гальске» в Петрограде, где Капица проходил практику), Петр отбивает телеграмму матери по поводу ее приятельницы, до войны работавшей у Резерфорда в Манчестере: «Попросите Ядвигу Ричардовну (Шмит-Чернышеву. — Прим. авт.) выполнить ту просьбу, с которой я к ней обратился (дать мне рекомендательное письмо к профессору Резерфорду)»[23]. Видимо, просьбу Пети Шмит-Чернышева выполнила, потому что 12 июля 1921 года Эрнест Резерфорд очень тепло принял Иоффе и Капицу в Кавендишской лаборатории (так именуется физический факультет Кембриджского университета). Но оставить у себя Петю на стажировку отказался.

Д. Шенберг оставил воспоминания о том, что произошло дальше: «Сам П. Л. однажды сказал мне, что хотя в этой истории, возможно, и не все точно, она тем не менее близка к правде… когда П. Л. собрался с духом и спросил Резерфорда, не смог бы тот взять его аспирантом, Резерфорд не проявил энтузиазма и ответил, что его лаборатория уже переполнена. Тогда П. Л. озадачил Резерфорда, спросив его, к какой точности стремится он в своих экспериментах. Услышав ответ Резерфорда, что точности около 3 % обычно хватает, Капица заметил, что при примерно 30 сотрудниках добавление еще одного, скорее всего, пройдет незамеченным, поскольку будет лежать в пределах экспериментальной погрешности! Находчивость (а возможно, и смелость) Капицы произвели на Резерфорда впечатление, и он, в конце концов, согласился взять его аспирантом. В последующие годы между ними возникла большая взаимная привязанность, и Капица в стиле работы всегда старался следовать примеру Резерфорда»[24].

Абрам Федорович Иоффе отбил 7 июля 1921 года из Лондона телеграмму супруге: «Капицу хочу оставить здесь на зиму у Rutherford’a, если он его примет. Красин дал уже согласие…»[25]

Пусть это не покажется странным, но мама Андрюши тоже была из генеральской семьи. Только ее отец — генерал по флоту Алексей Николаевич Крылов (это звание было присвоено ему 6 декабря 1916 года) — был масштаба Архимеда: математик, физик, механик, инженер, метеоролог, астроном, изобретатель, экспериментатор, организатор науки, педагог, переводчик и дипломат. Написанный им в конце XIX века труд «Теория качки корабля» стал первой всеобъемлющей теоретической работой на эту тему. Даже англичане удивились: избрали Алексея Николаевича Крылова членом Британского общества корабельных инженеров и наградили золотой медалью. С 1900 года он совместно с адмиралом С. О. Макаровым изучает вопрос плавучести корабля и заведует в петроградской Новой Голландии Опытовым бассейном. Итогами этой работы до сих пор пользуются все корабелы и флоты мира.

Мать Андрюши — Анна Алексеевна Крылова — родилась в 1903 году. Вот что она рассказывает про свою семью в книге «Двадцатый век Анны Капицы»: «Родня у нас была колоссальная — Филатовы, Ляпуновы, Жидковы, Сеченовы. Молодежь — бесконечное количество двоюродных братьев и сестер приблизительно одного возраста, очень либеральные и просвещенные люди. Достаточно сказать, что племянницей моей бабушки была знаменитая революционерка Вера Фигнер. И мама… все время вертелась в этом либеральном обществе. Неудивительно поэтому, что, окончив институт в Казани, она сразу же решила ехать в Петербург и поступать там на Высшие женские (Бестужевские) курсы. Тогда в либеральных кругах считали, что в России должна быть культура и женщине непременно нужно продолжать образование, работать, быть самостоятельной, а не только женой и матерью… В Петербурге и произошло знакомство юной Елизаветы Дмитриевны Драницыной с блестящим морским офицером Алексеем Николаевичем Крыловым. Надо сказать, что они были достаточно близкими родственниками — троюродными братом и сестрой. Мама вышла замуж, еще не окончив курсы, — выпускалась она уже не Драницыной, а Крыловой»[26].

Карьера Алексея Николаевича Крылова была блестящей и стремительной. Ко времени рождения Анны Алексеевны он уже крупный ученый, математик, кораблестроитель, произведен в подполковники. «В моих детских воспоминаниях отец — высокого роста, плечистый, с густыми черными волосами и окладистой черной бородой. Творчество всегда его поглощало, оно было частью его жизни. Алексей Николаевич никогда не бывал праздным, чтобы отвлечься от одной работы, он находил другую. Но это не был кабинетный ученый, он всегда был среди людей. Блестящий рассказчик, очень остроумный, он любил веселый соленый анекдот и шутку. В молодости папа играл в теннис, ездил на велосипеде и очень увлекался стрельбой в цель…

Мои два брата, Коля и Алеша, были абсолютно разные. Коля — высокий, черный, человек в себе, очень сдержанный, а Алеша, наоборот, был маленького роста, необыкновенно живой, контактный, веселый, блондинистый. Все его обожали и звали Лялька, ни больше ни меньше. И вот этот Лялька был необыкновенно мне нужен, потому что он всегда делал мои уроки. Я кричала: „Лялька, я не знаю, что тут в арифметике делать, пожалуйста, помоги мне“. Лялька приходил и с удовольствием мне помогал. Мои братья учились блестяще, они оба были очень способные, особенно к математике, да и ко всем остальным предметам тоже. А я прилежанием не отличалась, зачем мне было надрываться. Ведь я была неслыханно избалованна. Да и как могло быть иначе — единственная девочка, которую так хотели, во что бы то ни стало. Ясно, что я была избалованна до предела. Это очень мешало мне в жизни, и еще долго с этой чертой характера мне приходилось бороться»[27].

А вот что вспоминала про Аню ее однокашница Наташа Бурцева: «Когда мне было 10 лет, родители записали меня в частную школу В. П. Кузьминой. И почти сразу я обратила внимание на симпатичную девочку с толстой черной косой. Очень скоро мы с ней подружились. Девочку звали Аня Крылова. Мы были очень разные по характеру. Я — скорее чуть робкая, недаром у меня потом образовалось прозвище Бэби, немножко наивная, немножко застенчивая, в то время как Анечка отличалась довольно решительным характером. Несмотря на то, что она была на год меня моложе, наши отношения, которые очень быстро перешли в настоящую крепкую дружбу, всегда основывались на том, что Анечка меня опекала, мне диктовала, могла критиковать меня за какой-то поступок или ориентировать на какое-то действие. И я ей подчинялась. Но надо сказать, что это меня совсем не тяготило. Школу мы так и прошли вместе»[28].

В 1914 году Аня впервые поехала путешествовать: «Наши мальчики кончили школу весной 1914 года и получили аттестаты зрелости — это был первый выпуск. В ознаменование этого родители и школьное начальство решили поехать на экскурсию за границу, чтобы показать детям Европу. Был закуплен большой тур, и было нас человек 15–20: дети, родители, педагоги. Меня тоже взяли с собой. Сначала мы были в Париже, потом — в Швейцарии, всё осматривали, всюду бегали… И в Швейцарии нас застала война. Мы оказались в полном бедствии, ведь у нас все было предусмотрено условиями тура, заранее оплачены обратные билеты, но были они через Германию. Сразу стало понятно, что с нашими молодыми людьми мы через Германию ехать не можем. Значит, надо было ехать кружным путем, а кружной путь требует денег. Все было сделано довольно быстро: кто-то деньги занял, что-то нам перевели, но с этого времени мы путешествовали уже самым дешевым образом, только бы доехать. <…>

Из путешествия мы вернулись уже в военный Петроград. Шла эта страшная война. Война начала менять жизнь и нашей семьи. Мама кончила курсы медсестер и все время работала в разных госпиталях, в лазаретах. Да и в доме у нас постоянно бывали, а иногда и жили раненые солдаты. Мама вела довольно большую работу, но все это было совершенно незаметно, как само собой разумеющееся. Детей военные события пока не коснулись — братья поступили в Политехнический институт на кораблестроительный факультет, а я продолжала учиться в школе.

Примерно в это же время у папы возник очень серьезный роман с Анной Богдановной Ферингер. Для мамы это был тяжелейший удар — узнать о папиной измене. Она была в этом отношении безо всяких компромиссов и не могла даже подумать, что если Алексей Николаевич ей изменяет, то может быть хоть какое-нибудь прощение. Мама поручила нас своей сестре — Ольге Дмитриевне, а сама уехала на фронт сестрой милосердия…

На фронте мама пробыла около полугода, и, когда вернулась домой, внешне у нас в семье все сохранялось как прежде. Но война продолжалась, и жить становилось все сложнее и сложнее. К тому же весной 16-го года начался призыв студентов младших курсов в действующую армию. Братьям пришлось уйти из института, и они поступили в юнкерские училища: Алеша — в Михайловское артиллерийское, а Коля — в Инженерное. Это давало возможность идти в армию не солдатами, а самым младшим офицерским чином, прапорщиками, наверное. <…> Летом 17-го года стало трудно с продовольствием, и было решено, что старшие классы нашей школы вместе с некоторыми родителями переедут на юг в Анапу. На юге можно было выжить лучше. С этого времени семья наша распалась окончательно — мы с мамой уехали в Анапу, папа остался в Петрограде, братья ушли на фронт»[29].

После прихода к власти большевиков оба брата Анны Алексеевны присоединились к белым и погибли в Гражданской войне — Николай в ноябре 1918 года, Алексей в июле 1919-го.

«Эти страшные смерти, гибель обоих сыновей, потрясли маму. Она была в ужасном состоянии. У нее произошел какой-то душевный переворот — она стала очень религиозным человеком и в этом находила успокоение. Мама решила, что меня нельзя оставлять в России — того и гляди я тоже уйду на фронт, тогда такое было настроение. А любила меня мама страстно. Но это я оценила много позже и, вероятно, часто доставляла ей если не горе, то боль. Но я была совершенно самостоятельна в своих вкусах, своих связях, дружбе и вообще в жизни. Я тоже очень любила маму, но близости, которой ей бы хотелось, у нас не было.

Мама решила эмигрировать, и мы уехали за границу вместе с нашими друзьями Скрипицыными. В Новороссийске сели на какой-то французский полугрузовой пароход, где спали и жили в трюме. Пароход, видимо, довез нас до Константинополя. Помню, что там я заболела, и мы сняли комнату в Галате — это был самый бедный морской квартал. Но, несмотря ни на что, успели посмотреть Святую Софию.

В конце концов, мы добрались до Женевы и на какое-то время осели там. У Скрипицыных в Женеве был свой дом, а мы с мамой рядом снимали комнату, очень симпатичную. С этого времени, хочешь не хочешь, мне пришлось стать серьезной, взяться за ум. Начала изучать английский язык, ведь французский я знала достаточно хорошо. Меня заинтересовало искусство, и я поступила в École des Arts et Métiers (Школа искусств и ремесел). Это была школа, где изучалась и живопись, и разные прикладные вещи.

Через некоторое время мы решили перебраться в Париж. Жизнь в Швейцарии была очень дорогая. Когда мы переехали во Францию, там уже был в командировке папа. Мы встретились, а до этого, когда жили в Швейцарии, мы с ним только переписывались. Во Франции после пережитой трагедии — гибели сыновей — родители помирились вполне. Мама поняла, что семейной жизни у них не может быть, но дружба и любовь осталась. Существовала я — и для того, и для другого. Они оба сосредоточили свою любовь на мне и как бы в этом снова слились духовно. Их соединило общее горе и любовь ко мне, единственному оставшемуся ребенку из пяти! Папа всегда смотрел, чтоб мы с мамой ни в чем не нуждались, чтоб у нас было достаточно средств»[30].

Составитель и редактор книги «Двадцатый век Анны Капицы» — внучатая племянница Петра Леонидовича Елена Леонидовна Капица — вспоминала: «Анна Алексеевна, рассказывая о своей жизни в Париже в 20-е годы, была очень немногословна. Только значительно позже, разбирая альбомы, я как-то смогла представить себе некоторые ее фрагменты. По-видимому, у них был довольно большой круг знакомых в эмигрантской среде, в основном это были школьные друзья, учителя. Большой молодежной компанией они катались на лодках, разъезжали на велосипедах по окрестностям Парижа. Устраивали пикники с костром, на котором кипятили чайник. Под одной из фотографий Анна Алексеевна сделала такую надпись: „Все лежат в изнеможении после велосипедной прогулки“. Путешествовали они и по югу Франции, а также довольно часто навещали своих друзей Боткиных, которые обосновались в Италии, в Сан-Ремо. Как рассказывала Анна Алексеевна, Мария Павловна Боткина очень увлекалась фотографией, занималась этим практически профессионально. Она-то и приобщила Анну Алексеевну к фотографированию. Они посылали друг другу снимки. На одном из них запечатлен сильный снегопад в Италии, берег моря и сделана приписка: „Совсем как у нас в Финляндии“. Увлекалась Анна Алексеевна и альпинизмом. Со специальным снаряжением, в теплых костюмах, связанные одной веревкой, поднимались они в Альпы. Есть фотоснимок: „Я на вершине Монблана“»[31].

Париж особенно привлек Анну Алексеевну своей художественной стороной, вот что она вспоминала: «В Париже я бегала заниматься живописью на Монпарнас, это было рядом с нашим домом, просто десять минут ходьбы. Там были такие свободные ателье, где стояла натура, ты платил 1–2 франка и мог заниматься. Кроме того, я стала серьезно изучать археологию в Эколь де Лувр. Особенно меня увлекали археологические раскопки в Сирии и Палестине, и я уже собиралась писать дипломную работу по керамике. Лувр и его коллекцию я знала очень хорошо, но мне хотелось поработать еще и в Британском музее в Лондоне. Но сколько бы я ни обращалась в английское консульство в Париже, мне вежливо, но твердо отказывали в визе со словами: „Мадемуазель, зачем вам ехать в Лондон, ведь Лувр такой хороший музей“. Я была эмигранткой — гражданкой с нансеновским паспортом»[32].

Как раз в это время, в конце лета 1926 года, в Париж приехала Анина подруга Наташа Бурцева, которая уже успела выйти замуж за того самого Колю Семенова с портрета двух закадычных друзей, который нарисовал Борис Кустодиев.

Вот что рассказывала сама Наталья Николаевна:

«В 1924 году я вышла замуж за Н. Н. Семенова. Два года спустя мы с ним поехали за границу. Николай Николаевич был командирован для ознакомления с работами разных лабораторий, а меня ему удалось взять с собой благодаря Абраму Федоровичу Иоффе, который за меня очень хлопотал. Тогда поехать за границу, да еще с женой, было не так легко. Это был уже 1926 год.

Мы были за границей целых три месяца: сначала месяц в Германии, потом месяц в Англии. В Англию командировку Николаю Николаевичу устроил Петр Леонидович. Только потом, после Англии, были месяц во Франции.

Когда я вышла замуж за Николая Николаевича, я довольно быстро узнала, что у него есть большой друг, русский физик, который живет за границей, в Кембридже, — Петр Леонидович Капица. И я заранее была предубеждена против него. Причиной этого была простая и очень смешная вещь. Петр Леонидович в своем письме, в котором он поздравлял Николая Николаевича с женитьбой, написал: „Только подождите размножаться“. Такая постановка вопроса меня безумно оскорбила, и я заранее настроилась против этого человека.

Однако, когда мы приехали в Кембридж, я помню, Петр Леонидович сразу меня к себе расположил своей простотой, чувством юмора, жизнерадостностью и открытостью. Мое предубеждение настолько быстро рассеялось, что я произнесла фразу, оказавшуюся пророческой: „Женитесь на моей Анечке“.

Петр Леонидович опекал нас, заботился и все нам устроил хорошо. К нашему приезду он снял для нас прелестный отдельный домик, где сам когда-то жил (до того, как переехал в колледж). Я помню этот двухэтажный хорошенький домик с садом, где жила лишь одна пожилая женщина, его хозяйка, и она взялась нас обслуживать. Николай Николаевич и Петр Леонидович (им тогда было всего по 30 лет. — Прим. авт.) много общались, разговаривали на научные темы. Капица показывал лаборатории, знакомил с учеными. А потом Петр Леонидович возил нас на своей машине по всей Англии. И в Оксфорд мы ездили, и в Стратфорд, на родину Шекспира, и в разные другие места. Петр Леонидович был за рулем, конечно. Прожив месяц в Англии, мы уехали во Францию»[33].

Такая же трогательная забота о друзьях и гостях станет характернейшей чертой Андрея.

А Наташа Бурцева тем временем продолжает:

«Мы провели во Франции тоже месяц — были в Ницце с Френкелями, а перед отъездом в Россию жили две недели в Париже. И я, конечно, сразу же нашла Анну Алексеевну, Анечку мою. Все время, что мы провели в Париже, мы с ней общались каждый день. А тут и Петр Леонидович приехал из Англии для того, чтобы с нами повидаться. И произошло знакомство Петра Леонидовича с Анной Алексеевной, при моей помощи, чем я очень горжусь.

Их общение сразу стало очень непринужденным, озорным, с шутками и розыгрышами. Я почувствовала, что они очень подходят друг другу. Через несколько дней был день рождения Елизаветы Дмитриевны, Анечкиной мамы, и мы все были приглашены к ним в гости. Тут выяснилась одна интересная деталь — и мать Петра Леонидовича — Ольга Иеронимовна, и Елизавета Дмитриевна были студентками одного выпуска Высших женских (Бестужевских) курсов»[34].

«Я с удовольствием показывала им Париж, который к тому времени успела хорошо изучить, — продолжает рассказ Натальи Николаевны уже сама Анна Алексеевна. — О Капице я ничего не слышала раньше, хотя он был давно знаком с моим отцом, и Алексей Николаевич к нему очень хорошо относился»[35].

К слову, далеко ходить за невестой Петру Капице было в общем-то и не надо — Алексей Николаевич Крылов был в составе той же делегации Академии наук, которая 21 мая 1921 года доставила Петю в Англию.

Елена Леонидовна Капица уточняет: «Отец Анны Алексеевны Алексей Николаевич Крылов после Октябрьской революции довольно долго жил за границей. Он отправился в Западную Европу в 1921 году как член делегации советских ученых для налаживания научных связей. Кстати, Петр Леонидович также был в составе этой делегации и был знаком с Алексеем Николаевичем задолго до того, как познакомился с его дочерью. После того как делегация ученых свою миссию выполнила, Крылов не вернулся в Россию, а остался жить в Париже в качестве представителя Советского Союза с самыми разнообразными заданиями. Анна Алексеевна в те годы также жила в Париже, они довольно часто встречались, но переписка между ними началась лишь после замужества Анны Алексеевны и ее переезда в Кембридж»[36].

Анна Алексеевна впоследствии вспоминала: «Мы с Семеновыми были очень счастливы все вместе и много веселились. Ходили в маленькие ресторанчики и кабачки, в кино и музеи»[37].

И снова рассказ Н. Н. Семеновой: «Я очень волновалась, как будут развиваться их отношения. Но знала, что с Анечкой нужно держать ухо востро: если я хоть раз намекну о каких-то своих матримониальных замыслах, то все будет кончено. Одно обстоятельство меня успокаивало — Анечка очень хочет попасть в Англию, поработать в Британском музее, а Капица с готовностью предложил ей свою помощь в этом предприятии…»[38]

Петя в шутку прозвал Анечку «архивная крыса» или просто Крыс, а она его — «Птица-Капица».

Вскоре после отъезда Наталья Николаевна стала получать письма от Анечки из Франции.

3 октября 1926 г., Париж:

«…Написала Птице-Капице. Он физик, человек потрясающий. Я получила от него письмо из Кембриджа. Нашел мне археолога на случай моего приезда в Англию. Теперь уверовала, что визу получу, когда нужно будет, наверняка. Но не поеду раньше марта — апреля, нельзя по причине диссертации…»

6 октября Аня написала самому Капице:

«Милый Петр Леонидович, спасибо большое за археолога, это очень хорошо, я ему обязательно напишу, когда соберусь в Лондон. Сейчас это не удастся, я думаю, что приеду только в марте или еще позднее. Сейчас никак нельзя. Я теперь совсем спокойна, что виза у меня будет. Когда поеду в Лондон, то, конечно, больше всего буду сидеть в Британском музее, два отдела меня больше всего интересуют — восточный и греческой керамики».

В послание было вложено письмо Семеновых:

«Едем и скучаем без наших двух друзей <…> Нам очень грустно без круглоглазой и круглощекой морды, очень симпатичной, когда она улыбается, и менее симпатичной, когда читает проповеди, как следует жить и поступать. Также и без второй морды с папуасскими волосами и черными угольками вместо глаз, которая силится показать, что она видела все виды и что ее ничем не проймешь, не разыграешь, а потом вдруг, сверкнув угольками, устремляется совсем искренне в бой <…>

Петьке: не забудь привезти в Россию чемодан трубок.

Н. Семенов»[39].

На рождественские каникулы 1927 года Петр Леонидович приехал во Францию. Он и раньше часто ездил отдыхать в Париж, но теперь его особенно туда тянуло. Они проводили с Анной Алексеевной много времени вместе.

17 января 1927 г., Париж:

«…Около десяти дней гостил в Париже Петр Леонидович. Мы с ним хорошо время проводили, ходили вместе в театр. Он решил меня образовать, я ведь никогда здесь в театр не хожу. Были в музеях, обедали вместе <…> Сражались словесно, издевались всячески друг над другом <…> Правда, больше говорили о вещах серьезных <…> Зовет в Англию, говорит, опекать меня там будет. Что ж, я не прочь. Он вас хорошо опекал. Я довольна, что вы мне его завещали. Глаза круглые, рот на сторону, трубка торчит все время. Славный малый. Мне положительно с ним легко быть и очень свободно. Когда поеду в Лондон, еще не знаю. Хотела в марте, да жаль занятия прерывать…»

21 января 1927 г., Париж:

«Я уже писала о Петре Леонидовиче. Что еще сообщить о нем? Однажды мы долго сидели и разговаривали, и я заметила, что у него иногда глаза его круглые становятся очень печальными и смотрят куда-то вбок»[40].

Анна Алексеевна рассказывала: «Мама хотела, чтобы мы непременно венчались в церкви. Так и было — мы венчались в церкви. Кроме того, надо было зарегистрировать наш брак в советском консульстве, а для этого мне необходимо было получить советский паспорт взамен моего эмигрантского, так называемого нансеновского. Мой отец, Алексей Николаевич Крылов, в то время работал во Франции и хорошо знал нашего посла Христиана Раковского. Он пришел к нему и сказал: „Моя дочь снюхалась с Капицей. Ей нужен советский паспорт“. — „Это очень непросто, нужно писать в Москву, что займет много времени, — ответил Раковский и, подумав, добавил: — Но мы поступим проще: попросим персидское посольство дать ей персидский паспорт, и тогда нам будет легко поменять его на советский“. Отчего-то Алексею Николаевичу показалась необычайно оскорбительной перспектива превращения меня в персиянку. Он страшно рассердился и поднял такую бучу в посольстве, что очень скоро все формальности были улажены»[49].

Сохранилось письмо Алексея Николаевича Крылова:

«23 июля 1927 г., Париж

Милая Аня! Вчера меня призывал наш генеральный консул Отто Христианович Ауссем и сказал, что тебе паспорт из Москвы разрешено выдать. Для этого необходимо:

Чтобы ты заявила, какую хочешь носить фамилию, т. е. Капица или Крылова — двух нельзя.

Прислала 4 фотографических карточки.

Прислала 12 долларов, если хочешь паспорт на годичный срок.

Перечислила свои приметы:

а) Рост (в см) б) Цвет волос в) Цвет глаз г) Нос д) Особые приметы.

Можешь писать и так:

Рост — дылдоватый

Волоса — карие

Глаза — когти

Нос — луковицей

Особые приметы: на лбу рожки еще не пробились, но места для них обозначились…»[50]

Анна Алексеевна вспоминала: «А затем произошла чудная история уже при регистрации нашего брака в советском консульстве. Нас приняла там строгая дама, которая, как сразу было видно, абсолютно не понимала шуток. Петр Леонидович всегда шутил, а если видел, что у человека отсутствует чувство юмора, тут-то его особенно разбирало»[51].

И это тоже стало характерной чертой Андрея Петровича Капицы, которую далеко не все понимали.

Однако предоставим Анне Алексеевне завершить рассказ: «Строгая дама нас записала, а Петр Леонидович ей и говорит таким веселым тоном: „Ну, теперь вы нас три раза вокруг стола обведете?“ (Он имел в виду — по аналогии с церковным венчанием). Она безумно обиделась, рассердилась и сказала строгим тоном: „Ничего подобного. Но я должна сказать несколько слов вашей жене“. И, обращаясь ко мне, добавила: „Если ваш муж будет принуждать вас к проституции, придите к нам пожаловаться“. Даже Петр Леонидович был озадачен»[52].

«Решив, что надо устроить что-то вроде медового месяца, мы поехали в Довиль — очень модный и симпатичный курорт на Ла-Манше. Петр Леонидович любил модные места, роскошные гостиницы и всякую такую чепуху. Он никогда не мог привыкнуть к тому, что мне это абсолютно безразлично, и говорил: „Это ужасно, ты никогда не понимаешь, что ешь, тебя очень трудно угощать“. Ему нравилось расспрашивать повара о тонкостях приготовления того или иного блюда. Петр Леонидович любил поговорить с настоящими профессионалами об их деле, будь то повар, парикмахер или ученый.

Не прошло и нескольких дней нашего медового месяца, как Петр Леонидович сказал мне: „Знаешь, мне очень хочется ехать в Кембридж работать. Поедем“. И мы поехали.

Довольно скоро я поняла, что первое и основное у Петра Леонидовича — его работа. Так что мне нужно было с самого начала решить, что работа — это самое главное. А все остальное к ней прилагается. И не надо мне по этому поводу делать ему никаких скандалов, хотя можно иногда сердиться — в конце концов, нельзя было все спускать, надо было его иногда и останавливать.

Сначала Петр Леонидович хотел, чтобы я ему помогала в лаборатории, занималась фотографированием и еще чем-то в этом роде. Но из этого ничего не получилось, потому что я абсолютно ни с какой стороны не научный работник. Было совершенно очевидно, что Лаурман все делает гораздо лучше, а на меня Петр Леонидович только раздражался…»[53]

«Пока Капица не был женат, — вспоминала Анна Алексеевна, — он жил в Тринити-колледже, у него были две хорошие комнаты на втором этаже Nevill’s court. Но семейным людям не полагалось жить в колледже. Сначала мы сняли совсем маленький симпатичный домик в самом центре Кембриджа в Little St. Mary’s Lane, но вскоре переехали в дом на Storey’s way, где родился наш старший сын Сережа. Понемножку завели мебель. В то время Петр Леонидович еще играл на фортепьяно, и ему очень хотелось его иметь. Так что мы купили пианино, и впоследствии этот инструмент переехал с нами в Москву. Петр Леонидович любил, чтобы в доме были картины, и всегда говорил, что картины должны висеть в частных домах, а музей — это кладбище картин»[54].

Анна Алексеевна писала матери мужа:

«20 июня 1927 г., Кембридж

Дорогая Ольга Иеронимовна! <…> Числа 3-го июля мы переезжаем в новый дом. Он на Storey’s way, которая выходит на Huntingdon Road. Там очень хорошо, сады кругом, поле. Совсем на даче. Купили кой-какую мебель — письменный стол, буфет, надо еще кухонный стол, посуду и вообще всякую дребедень домашнюю. <…> Знакомые сейчас уже не так одолевают, а первое время их было столько, что я никого не запомнила и всех перепутала. Теперь начинаю соображать понемногу, как в Кембридже живут люди, только вот с разговором плохо, я, когда вижу много незнакомого народу, то пугаюсь и молчу как рыба. То же было и в Париже, где я научилась не пугаться французов только на пятый год! Я думаю, что здесь дело пойдет лучше и я совсем хорошо буду себя чувствовать с англичанами так через год или два. Петя сейчас много работает, я хожу к нему в лабораторию, снимаю их, как они там работают, снимки получаются очень забавные. Археология моя пока отдыхает, хотя у меня есть возможность работать в большой университетской библиотеке, но, пока все не наладится и мы не устроимся окончательно, не хочу начинать работать. Это ничего, археология может подождать…»[55]

Вскоре (10 июля) Анна Алексеевна вновь пишет Ольге Иеронимовне и подробно рассказывает об их жизни в новом доме:

«Дорогая Ольга Иеронимовна, наконец перебрались в наш новый дом. И оба очень счастливы, здесь чудно, спокойно, хорошо, много воздуха, солнца, окна громадные. Так что дом очень светлый.

Обзавелись мебелью, как раз в меру, не набито в комнатах и все есть, что надо. Купили пианино, и Петя играет каждую свободную минутку. Я сама в музыке абсолютно ничего не понимаю, но слушать очень люблю. Сад наш в диком состоянии, только перед домом получше. Зато растет малина и две яблони, правда, такие махонькие, что от земли не видно, но с яблоками все же.

Внизу — столовая и гостиная соединены большой дверью, так что получается одна большая комната, кухня и прихожая. Всё порядочных размеров, что очень приятно. Наверху кабинет, спальня и две маленьких комнаты, ванна и пр. Одна комната предназначена для Вас. Мы очень хотим, чтобы Вы приехали пожить с нами, но не на месяц, а подольше — на полгода или больше. Вряд ли мы поедем в этом году в Ленинград. Очень это все сложно. Лучше приезжайте Вы к нам, посмотрите, как мы живем. <…> Петя ухитрился познакомить меня со 100 человеками, из которых я половину не могу узнать на улице и часто в недоумении, кто со мной разговаривает. Но понемногу я их всех выучу, и дело пойдет лучше…»[56]

Анна Алексеевна рассказывала: «В доме на Storey’s way мы жили долго. Туда к нам приезжала Ольга Иеронимовна, мать Петра Леонидовича. Они приехала познакомиться со мной и понянчить маленького, недавно родившегося внука (Сергей родился 14 февраля 1928 года. — Прим. авт.). Есть прелестная фотография Ольги Иеронимовны с маленьким Сережей на руках. У нее такое веселое, счастливое лицо — наконец, она как-то успокоилась за Петра Леонидовича: он снова не один, у него семья, и, что немаловажно, его жена не англичанка»[57].

Приходил в тот дом и будущий академик Ю. Б. Харитон: «Летом 1928 года в одно из воскресений я был у Капиц на обеде. После обеда вышли посидеть в саду. В самом дальнем углу сада у ограды стояла детская коляска, в которой находился будущий автор широко известных телепередач „Очевидное-невероятное“. Я спросил у Анны Алексеевны, почему коляска стоит так далеко, и услышал ответ: „А чтобы крика не было слышно“»[58].

Получается, жили они на Storey’s way всего пару лет. Дела у Петра Леонидовича в Кавендишской лаборатории шли настолько успешно, что понадобился более представительный дом, побольше. Вдобавок гораздо лучше жить не в том доме, что ты купил, а который спланировал сам. Немаловажное значение в принятии решения о постройке нового дома сыграло знакомство и дружба с Хьюзами.

Анна Алексеевна вспоминала: «Кроме физиков, у нас было много друзей, самых разнообразных — историки, литературоведы, археологи, священники, экономисты и т. д. Среди наших друзей были Мери и Хью Хьюзы. Он был выдающимся архитектором, довольно много строившим в Кембридже. По проекту Хьюза была сооружена Мондовская лаборатория, которую Лондонское королевское общество построило специально для работ Петра Леонидовича. Он же проектировал и наш последний дом на Huntingdon Road. <…> В этом доме родился наш младший сын Андрюша»[59].

В новом доме было «восемь комнат в двух этажах и еще две комнаты в мансардном помещении, и гараж. При доме хороший сад и теннис»[60].

Уже летом Петр Леонидович пишет матери Ольге Иеронимовне:

«Кембридж, 12 июня 1930 г.

Дорогая моя Мама,

Сейчас очень занят, но все идет помаленьку. Дом подвигается, и недели через две-три собираемся переезжать. Наш новый адрес будет 173 Huntingdon Rd. У меня большая новость… <…> Дело в том, что мне предлагают кафедру, специально для меня созданную, подробности я напишу потом. Окончательно все выяснится только к середине ноября, но почти нет никаких оснований, чтобы я ее не получил. <…> Это очень большая честь для меня…»[61]

В начале зимы, на обратном пути из СССР побывав в Брюсселе на Сольвеевском конгрессе, Анна Алексеевна сообщала свекрови:

«12 ноября 1930 г., Кембридж

Дорогая Ольга Иеронимовна…

В Брюсселе было очень хорошо, заставили физиков работать с 9 утра до 11 вечера. Все почти жили в одном отеле, встречались утром за кофе и тут же начинали физические разговоры. Шли толпой в „свободный университет“ и там читали доклады, спорили и говорили до 6 вечера, шли домой и обедали опять вместе, и опять с физическими разговорами. И так всю неделю… Эйнштейн — существо очень симпатичное, у него страшно веселые глаза, зато Madame Curie (мадам Кюри. — Прим. авт.) ужасно свирепая, страшно сухой принципиальный вид. Я думаю, она не самая симпатичная старуха на всем свете. Остальные физики все очень милые, некоторые невыносимо смешные. Все были очень довольны, но рады, когда кончилась неделя, слишком много наговорили…

Мы, кажется, решили заводить еще одну зверушку, которая родится в конце июня. Не могу ручаться за девочку, но постараюсь! Проводили сегодня маму в Париж. <…> Мы заняты сейчас посадкой и планировкой сада, вырастет он, конечно, через 25–50 лет, но все-таки надо посадить…»

Конечно, Елизавета Дмитриевна радуется за детей:

«9 июля 1931 г., Париж

Дорогие мои Петя и Анечка, поздравляю вас с новым малюткой сыном, товарищем Сереженьке…»[62]

Сохранились письма Елизаветы Дмитриевны Крыловой к Анне Алексеевне того периода. Елизавета Дмитриевна оставалась жить в Париже и занималась там общественными и церковными делами.

12 июля 1931 г., Париж:

«Дорогая, милая моя Анюточка, как я обрадовалась твоему письму и как счастлива, что малютку вы назвали Андреем, это такое хорошее имя. Теперь я усиленно молюсь, чтобы твое сердце смягчилось и чтобы маленького Андрея окрестили. Не сердись на меня за эти строчки, но ведь крещение для меня Таинство, и я так люблю вас и малютку, что для меня отдаление от вас так тяжело…»

18 июля 1931 г., Париж:

«…Конечно, я очень хочу видеть маленького Андрея и приеду, как ты говоришь, в первых числах августа. Как хорошо, что Сереженька любит братца своего, он и потом будет верно ему покровительствовать. <…> Ты устроила роды потихоньку, и Петя не проснулся, но меня бы ты так не провела…»

20 ноября 1931 г., Париж:

«…Я всегда представляю себе Сереженьку и маленького Андрюшу с его толстыми щечками и очень их люблю и понимаю теперь, отчего бабушки так любят внуков…»

Тон писем участливый, спокойный. Детьми любуются, их опекают, ими занимаются, но без надрыва, наставлений и обсуждений детских пеленок, игрушек и вопросов воспитания. Ну, растут дети и растут… Скорее взрослых больше волнуют социальные и политические проблемы.

4 марта 1932 г., Париж:

«…Очень рада, что ты занимаешься с Сережей русской грамотой, ему полезно сидеть смирно и немного сосредоточиться, хоть 10 минут. <…> Как хорошо, что Петя вовремя купил рядом землю и вам не помешает новый дом…»

9 мая 1932 г., Париж:

«…Получила твое письмо и наброски с Андрюши, очень мы обе были рады. Наброски очень понравились, особенно где он стоит в профиль, такой милашка. Но сейчас мы находимся в таком волнении от этого ужасного события: убийства русским французского президента (казак и писатель Павел Горгулов застрелил президента Франции Поля Думера, потерявшего на войне четырех сыновей. — Прим. авт.). Это дикое убийство мог совершить только сумасшедший. Но сумасшедший он или нет, он все же русский эмигрант, и это падает на всех нас, живущих во Франции и пользующихся такой широкой свободой здесь. За добро отплатил так ужасно. Всякий террористический акт вызывает во мне протест и угнетает, с какой бы стороны он ни шел, а такой лег на нас тяжелым гнетом. Как подумаю о русских, которые работают на заводах, об учащихся во французских школах, как им тяжело. Не думаю, что это только я чувствую так, нет, все одинаково так чувствуют. Конечно, это впечатление со временем сгладится, но пока очень тяжело. Ты, конечно, читаешь все подробности об этом событии и всякие предположения, но будем ждать судебного следствия, что оно откроет.

Что такое ты пишешь, что хотела бы поехать в Союз, т. е. в Россию? Почему ты пишешь, что ты хотела бы поехать. Как? Одна? Что это значит?

<…> Что же это Сереженька не делает успехов в русской грамоте, все же не оставляй с ним заниматься хоть 10 минут. <…>

Я очень рада, что Петина лаборатория вышла красивой, напиши, когда она откроется. <…> Мы раньше, чем ты написала, прочли про открытие Кокрофта. Мария Ивановна воскликнула: „Почему это не Петя открыл, ведь он работал над атомом“. Я же хочу знать вот что. Кокрофт работал у Пети в лаборатории и пользовался его машиной, если это так, то тут и Петина часть есть. Так ли это?..»[63]

3 февраля 1933 года в Кембридже торжественно открывали Мондовскую лабораторию — Mond Laboratory. По выражению Петра Леонидовича Капицы, то, «что он построил модернистское здание среди старинной готики и ее подражаний, им очень понравилось»[71].

Лабораторию передавало университету Лондонское королевское общество во главе со своим президентом Гоулендом Хопкинсом. Потому что построили ее «на проценты с 50 000 фунтов стерлингов, которые двадцать лет тому назад оставил Лондонскому королевскому обществу Dr. Ludwig Mond» — известный химик и предприниматель. Проценты составили 15 000 фунтов стерлингов. На церемонии присутствовали престарелый сын Монда — sir Robert Mond, который, опять же по выражению Петра Леонидовича, «дал монету», и внук — Lord Melchet[72]. И это все для того, чтобы Капица мог спокойно работать.

Гвоздем программы стал визит на церемонию Стэнли Болдуина — лидера Консервативной партии, уже дважды побывавшего премьер-министром Великобритании и готовящегося стать им в ближайшем будущем, и, между прочим, двоюродного брата Редьярда Киплинга. И. М. Халатников удивлялся: «Для меня до сих пор остается загадкой, почему Болдуин, который был враждебно настроен к Советскому Союзу, принял участие в церемонии открытия Мондовской лаборатории, директором которой был советский ученый. Хотя, конечно, в те годы этот политический деятель был вместе с тем и канцлером Кембриджского университета»[73].

В письме от 5 марта 1933 года Петр Леонидович описал все это своей матери Ольге Иеронимовне так:

«Потом был осмотр лаборатории. Мне в обязанность вышло показывать и объяснять, и водить Болдвина (именно так в транскрипции П. Л. Капицы. — Прим. авт.). Он не много интереса проявил, на мое счастье. Но… показывая ему замерзание водорода, я объяснил, каким таким взрывчатым веществом является смесь жидкого водорода с твердым воздухом. Что три физика уже было убито и пр. На лице его я прочел жуть…»

Петр Леонидович привел Болдуина отдохнуть от толпы в свой кабинет: «Кабинет у меня шикарный. Самый что ни на есть модернистый. Мебель из стальных труб, обтянутая ярко-красной кожей, и всё в этом стиле… Резерфорд и говорит: „Фотографы просят, чтобы мы вместе попозировали“. Но Болдвин запротестовал: „К чертовой матери их“, — говорит. Тогда Крокодил говорит: „Пойдемте чай пить“. — „Чаю я не хочу, — говорит Болдвин, — а вот если вы бы виски мне дали…“ А кроме денатурированного спирта у нас в лаборатории ничего не было»[74].

В общем, все было празднично, мило, местами нелепо, но главное — обещало широкие перспективы. Как раз в Мондовской лаборатории 19 апреля 1934 года Петр Леонидович Капица получил жидкий гелий на созданной им установке!

Елена Леонидовна Капица писала: «Полтора года спустя после этой торжественной церемонии Капица, как он это делал в каникулярное время все последние годы, отправился в отпуск на родину вместе с женой (дети остались в Англии. — Прим авт.). Петр Леонидович выехал из Кембриджа на своей машине. Он пригласил в поездку и директора УФТИ Александра Ильича Лейпунского, который при содействии Капицы был принят тогда на стажировку в Кавендишскую лабораторию»[75].

Вот как об этой поездке вспоминала Анна Алексеевна: «В конце августа 1934 года мы, как всегда, решили навестить Ольгу Иеронимовну и Леонида (старшего брата Петра Леонидовича. — Прим. авт.). На этот раз мы поехали в Россию на машине, которую незадолго до этого купили. Это была машина марки „Воксхолл“. Сначала мы погрузили ее на пароход и отправились в Берген (пароход прибыл в Берген 25 августа. — Прим. авт.) Из Бергена уже на машине мы поехали на север Норвегии и через Швецию и Финляндию добрались до Ленинграда. Это было очень красивое путешествие — мы проезжали фиорды, поднялись в горы, добрались до самых северных районов. По дороге останавливались, собирали грибы, тут же их жарили, купались в озерах. Одним словом, это была прелестная поездка. На границе Финляндии нам отчего-то пришлось вместе с машиной погрузиться в поезд, и таким образом мы переехали границу СССР и прибыли в Ленинград. В общей сложности наше путешествие продолжалось около двух недель»[76].

Сын этнографа и режиссера Леонида Леонидовича Капицы, старшего брата Петра Леонидовича — тоже Леонид Леонидович, бывший в те времена подростком, — прекрасно помнил эти наезды дядюшки: «В 30-е годы дядя и Анна Алексеевна, его жена, несколько раз навещали нас. Приезжая, они всегда привозили необыкновенные подарки. Однажды, например, мне был подарен превосходный набор настоящих инструментов. В нем был невиданный у нас металлический рубанок, тисочки и еще один рубаночек с ручками по бокам для обстругивания вогнутых поверхностей. Дядя сам прошел в детстве хорошую школу ремесла и рукоделия, всю жизнь эта школа помогала ему, вот он и обо мне подумал. В другой раз дядя подарил мне бывший тогда в диковинку металлический конструктор „Меккано“. Купил он его, правда, в Харькове и назывался он не „Меккано“, а всего лишь „Металлообдiлувальная скрiнка Пiонер“. А в конце лета 1934 года привез совсем необыкновенный дорогой подарок — марочный каталог фирмы „Ивер“ 1933 года. Я относился к собиранию марок очень серьезно, и поэтому самый знаменитый каталог, да еще 1933 года издания, то есть самый последний, привел меня в восторг. Для меня марки были экзотикой дальних стран; будоражило фантазию, что вот этот кусочек бумаги побывал в Африке, в какой-нибудь Либерии или на Берегу Слоновой Кости».

Да нет, Петр Леонидович и Анна Алексеевна Капицы определенно были очень хорошими, заботливыми родителями!

Между тем племянник Леня продолжает: «В тот год Петр Леонидович и Анна Алексеевна… приехали на собственном автомобиле. Погрузив его в Англии на пароход, они приплыли в Скандинавию, а затем через Норвегию, Швецию и Финляндию прикатили в Ленинград… Во время поездки и пребывания в Ленинграде дядя снимал кинофильм. В этом фильме есть уникальные кадры довоенного, неразрушенного Петергофа с былым, непохищенным „Самсоном“».

Но тут начало происходить странное. Леня вспоминал: «Маленький „квадратный“ автомобильчик дяди по тем временам казался чудом совершенства. Он ночевал у нас во дворе и однажды вдруг пропал. Началась паника и поиски, но вскоре автомобиль обнаружили невредимым неподалеку от дома. Кто-то просто захотел покататься немного на заморской штучке»[77].

Думается, что не просто — и это было совсем некстати, поскольку программа Петра Леонидовича в СССР, несмотря на отпуск, была весьма насыщенной. Они с Анной Алексеевной приехали в Ленинград как раз к началу Международного конгресса, посвященного 100-летию со дня рождения Д. И. Менделеева (так называемого Менделеевского конгресса). Затем на несколько дней поехали поездом в Харьков, где Петр Леонидович проводил свою ежегодную консультацию в УФТИ, и снова вернулись в Ленинград.

Елена Леонидовна Капица писала: «24 сентября Капице позвонили в Ленинград, где он жил у своей матери, и предложили 25 сентября приехать в Москву, в Кремль, для беседы с заместителем Председателя СНК СССР В. И. Межлауком. Капица ответил, что приехать не сможет, так как очень занят, потому что на днях возвращается в Англию». В ноябре 1934 года в письме французскому физику Полю Ланжевену Анна Алексеевна рассказывает об этом эпизоде так: «В ответ на отказ приехать человек, который говорил с ним по телефону, ему сказал: „Профессор, вы не отдаете себе отчета в своих словах. Это приказ правительства, вы не можете отвечать отказом, вы должны приехать…“ В Москве Межлаук от имени правительства страны сообщил Капице, что отныне он должен будет работать в СССР, а выездная виза его аннулируется»[78].

Анна Алексеевна вспоминала: «Он пробыл там долго, а когда вернулся, сказал: „Знаешь, они не пускают меня назад в Кембридж“. Для Петра Леонидовича это было полнейшей неожиданностью и очень тяжелым ударом. В тот же вечер мы поехали обратно в Ленинград, и я хорошо помню эту ночь в поезде. Он был страшно потрясен, невероятно, все рухнуло. Он потерял лабораторию, только что построенную специально для него, с самыми новыми приборами… Надо было решать, что делать в этой ситуации. Необходимо было посоветоваться с Резерфордом и узнать его настроение, к тому же в Кембридже оставались дети. Я должна была как можно скорее вернуться в Англию, моему отъезду не чинилось никаких препятствий… Но перед моим отъездом мы договорились с Петром Леонидовичем о самых разнообразных вещах — как мы будем переписываться и какие у нас будут в письмах шифры, чтобы было понятно только нам… Мы совершенно не знали, чем окончится наша жизнь здесь: посадят — не посадят, вышлют — не вышлют, и не хотели, чтобы дети от этого страдали. Мы думали, что, может быть, я вернусь к Петру Леонидовичу, а детей оставим за границей, в каком-нибудь закрытом учебном заведении.

Петр Леонидович просил меня по приезде в Англию как можно скорее поговорить с Резерфордом, все ему рассказать, узнать его отношение. Когда Мондовская лаборатория планировалась, Петр Леонидович оговорил с Резерфордом возможность того, что когда-нибудь он уедет и в таком случае сможет забрать оборудование с собой, возместив Кембриджскому университету все затраты… но никогда не думал, что все случится так неожиданно. Вот я и отправилась в Англию со всеми полномочиями от Петра Леонидовича»[79].

2 октября Анна Алексеевна отправилась в Англию на пароходе «Сибирь», а Петр Леонидович остался в Ленинграде у матери и брата.

Сразу по приезде она написала мужу из английского дома:

«8 октября 1934 г., Кембридж

Дорогой Петя,

я благополучно добралась до дома, нашла всех в полном порядке. Сережка и Андрейка очень веселы, и Сережа, конечно, первым делом спросил о ноже, и он ему страшно понравился, и с ним он не расстается — и спит, и ест. Все игрушки им подарены в общее пользование, и это вышло очень удачно. Только, чтобы Андрейке компенсировать ножик, я подарила ему отдельно человека, которому собака рвет штаны. Погода здесь стоит чудесная, тепло и солнечно.

Ехали мы очень мирно, меня встретили Катя Сперанская и John Кокрофт, с которым мы приехали в Кембридж. Ну и проклятие править по Лондону, особенно в понедельник утром, это совершенно предприятие не для меня, но вышла я из него с честью. <…>

Карик (автомобиль. — Прим. авт.) в порядке, но довольно грязный, хотя и был покрыт брезентом, но все-таки немножко покрылся каким-то налетом.

В лаборатории все благополучно. <…> (Дальше идет закодированный текст: П. Л. и А. А. договорились, что после слов „дорогой мой“, „дорогая моя“ имена их детей становятся псевдонимами: Сергей — Резерфорда, Андрей — Ланжевена. — Прим. авт.). Еще хочется написать тебе, дорогой мой, о Сережке, очень он хороший мальчик, замечательно смышленый и, для его лет, поразительно вдумчивый. Когда с ним говоришь, то не нарадуешься, как он хорошо все понимает и живо схватывает. Правда, все дети в его возрасте хороши, но все-таки хочется похвастаться, что у нас такой сынишка. А главное, хорошо, что он всегда бодрый и веселый и очень бодряще на всех действует и не унывает, даже когда видит, что перед ним трудная задача и, может, он положит много времени, прежде чем ее решить. Очень он меня порадовал…»[80]

Петр Леонидович с Анной Алексеевной тогда провели в разлуке около года — и все это время Елизавета Дмитриевна Крылова пробыла в Кембридже с детьми и Анной Алексеевной. А Петр Леонидович поселился в Ленинграде у матери Ольги Иеронимовны с семьей старшего брата в старой, еще отцовской квартире. Хотя квартира 45 в доме 73/75 по улице Красных Зорь (потом Кировский, а теперь снова Каменноостровский проспект. — Прим. авт.) была настоящим Ноевым ковчегом. После смерти мужа в 1919 году Ольга Иеронимовна мудро рассудила, что при новых властях такую большую квартиру ей не сохранить, и сама «уплотнила» ее собственной родней и друзьями. Делать Петру Леонидовичу тогда было особо нечего, и он обрушил весь свой нерастраченный отцовский пыл на племянника Леньку, который только вступал в возраст «пятнадцатилетнего капитана».

Петр Леонидович и Ленька совершали по Ленинграду долгие прогулки, то на лодке, которую брали в прокат, а то пешком. Как-то раз зашли далеко, «до самой „стрелки“ Крестовского острова, до самого его конца. В заливе в дымке узкой полосой виднелся Кронштадт… Ветер гнал… низкие ленинградские облака. „Вот, — сказал дядя, — видишь едва заметный купол? Это огромный кронштадтский морской собор. Он построен на пожертвования моряков“. Мы пошли обратно, теперь ветер нажимал в спину. Чтобы дойти быстрее, мы начали пересекать остров по диагонали. И так случилось, что мы оказались посреди большого песчаного поля, окруженного дамбами… Место было неуютное, почва зыбковатая. Вдруг дядя остановился, схватил меня за рукав, а потом, не оборачиваясь, не оглядываясь, быстро зашагал вперед. До этого он выбирал дорогу, а тут зашагал напрямик… Мы пересекли намывной участок, вышли на дорогу и вскоре были на трамвайной остановке за мостом. И только здесь дядя сдержанно сказал мне:

— А знаешь, Леонид, в нас стреляли. Я слышал свист пуль. Мы не должны были показывать, что заметили что-то. Поэтому я ничего и не сказал тебе. А ты, по глухоте, ничего и не слышал.

…Вскоре после этого случая у нас на парадной лестнице обосновались два человека. Целые дни напролет сидели они в тамбуре между наружными дверьми на ящиках. А стоило дяде куда-нибудь пойти, эти два человека неотступно шли за ним. Дядю раздражало это назойливо-откровенное, нагловатое следование по пятам и довольно близко. То ли охрана, то ли надзор… Скорее всего, это была просто игра на нервах, своеобразное психологическое давление»[81].

Леонид в своем очерке с удовольствием вспоминал дядю. То они с ним от «вертухаев» на лодке удрали, а то заставили их телегу, засевшую в грязь, помогать толкать. А потом дядя вдруг взял и… «сочинил сценарий детективного фильма… Объединение „Межрабпомфильм“ объявило конкурс… Дядя придумал сценарий, бабушка его немного отредактировала, и, что самое удивительное, сценарий „Гибель короля бриллиантов“ был премирован… Молодой ученый изобретает способ искусственного получения алмазов с помощью сверхвысоких давлений и сверхвысоких температур. В работах его принимает участие маститый ученый — учитель и друг героя. Получение искусственных алмазов ставит под угрозу благополучие фирмы, торгующей природными алмазами. Фирма расправляется с молодым изобретателем, но старый ученый и сестра погибшего доводят его дело до конца. В финале герои, изготовив сотни килограммов искусственных алмазов, разбрасывают их над городами…

Летом 1935 года я приехал к нему на школьные каникулы. Анна Алексеевна была еще с детьми в Англии, и Петр Леонидович жил один в номере гостиницы „Метрополь“… В то лето как раз происходил в Москве Всемирный конгресс физиологов, понаехало много иностранцев, и дядя встречался с ними. Случилось так, что он решил угостить несколько человек „русским обедом“, взял в ресторан и меня. Я, помню, очень смущался своим не иностранным видом, своей серой курточкой с кушаком… расселись за столиком, но тут оказалось, что иностранцам „русские блюда“ не положены, а задуманная Петром Леонидовичем окрошка — в особенности. Но он тут же нашел выход: продемонстрировав, что он и я, оба говорим на чистейшем русском языке, дядя потребовал под это дело окрошку, а иностранцы получили свой изысканный бульончик с пирожком. Потом Петр Леонидович спокойно поменял тарелки…»[82]

Как же во всем этом чувствуется, узнается Андрей!

Тем временем ситуация вокруг Петра Леонидовича в СССР становилась хуже и хуже. А началось все с того, что крупный советский математик, академик АН СССР Яков Викторович Успенский не вернулся в 1929 году из своей очередной заграничной командировки. И еще написал Петру Леонидовичу Капице в Кембридж предупредительное письмо:

«Берлин, апрель 1929 г.

Многоуважаемый Петр Леонидович!

Пишу Вам по поручению Алексея Николаевича Крылова, который просил меня сообщить Вам о нижеследующем. А. Н., узнав, что Вы собираетесь приехать в СССР для временной работы, убедительно просит Вас не делать этого. Положение сейчас таково, что никаким гарантиям того, что Вас по истечении некоторого срока выпустят обратно, доверять нельзя. Приехав однажды в СССР, Вы рискуете остаться там навсегда. Но, допустив даже, что этого не случится, все-таки можно очень сомневаться, что Вам удастся вести работу при таких условиях, какие Вы имеете в Кембридже. Поэтому А. Н. просит Вас отменить Ваш приезд в СССР и известить об этом А. Ф. Иоффе под каким-либо благовидным предлогом или еще тянуть дело так, чтобы не сказать ни да, ни нет. Обо всем этом нужно писать осторожно и дипломатически, что Вы, вероятно, и сами понимаете. <…> С искренним уважением, Я. Успенский»[83].

После этого в СССР был принят «Закон о перебежчиках». Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило его, что называется, «по горячим следам» уже 21 ноября 1929 года. Вот его текст с небольшими сокращениями:

«1. Отказ гражданина СССР — должностного лица государственного учреждения или предприятия СССР, действующего за границей, на предложение органов государственной власти вернуться в пределы СССР рассматривать как перебежку в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и квалифицировать как измену.

2. Лица, отказавшиеся вернуться в СССР, объявляются вне закона.

3. Объявление вне закона влечет за собой:

а) конфискацию всего имущества осужденного;

б) расстрел осужденного через 24 часа после удостоверения его личности. <…>

6. Настоящий закон имеет обратную силу»[84].

А в 1933 году на Запад сбежал еще и математик, член-корреспондент АН СССР Георгий Антонович Гамов — один из самых выдающихся ученых XX века. Будучи в 1928 году всего лишь 24-летним аспирантом, он успел открыть квантовую природу альфа-распада. За сообщением об этом мировом научном достижении в газете «Правда» почему-то шли странные стихи Демьяна Бедного:

Помимо этого Гамов построит теорию «горячей Вселенной» и на ее основе предскажет существование реликтового космического излучения. А еще разгадает структуру генетического кода. Но это все будет потом. А пока, с приходом к власти Сталина, Гамов настолько остро почувствовал изменение отношения к отечественным ученым, что летом 1932 года с женой Любовью Вохминцевой даже попытался на надувной лодке переплыть Черное море из Симеиза до Турции, но им помешал шторм. Другой раз они с Ро, как он называл жену, затеяли лыжный поход с Кольского полуострова в Норвегию. И просто удивительно, что оба раза они остались не замеченными советскими пограничниками!

Третий случай ему представился осенью 1933 года, но в результате вышло не очень красиво. А. Ф. Иоффе порекомендовал Гамова представителем СССР на Седьмой Сольвеевский конгресс в Брюсселе. Заручившись поддержкой организатора конгресса, французского физика и члена ЦК Компарии Франции Поля Ланжевена, а также используя личную дружбу с Н. И. Бухариным, Гамов у самого В. М. Молотова выпросил визу еще и для своей жены. А, едва попав в Брюссель, сразу затеял переговоры с советским правительством о своей постоянной работе за рубежом. Он даже написал об этом в Кембридж Петру Леонидовичу:

«Сейчас я хочу идти по вашим стопам и, если возможно, перейти в так называемое Kapitza-Zustand („статус Капицы“. — Прим. авт.), то есть жить за границей с советским паспортом. Написал в Москву, прося в firm expressions (в резких выражениях. — Прим. авт.) продления командировки на год…»[85]

Это было уже слишком. 21 сентября 1934 года Cталин отбивает со своей сочинской дачи в Мацесте шифрограмму Кагановичу и Куйбышеву:

«Сталин — Кагановичу, Куйбышеву

…Капицу можно не арестовывать формально, но нужно обязательно задержать его в СССР и не выпускать в Англию на основании известного закона о невозвращенцах. Это будет нечто вроде домашнего ареста. Потом увидим. Сталин.

21/IX. 34 г.»[86].

Анна Алексеевна вспоминала: «По приезде в Англию я увиделась с Резерфордом и рассказала ему, что Петр Леонидович задержан в России, — он должен был знать всё. Резерфорд был озадачен, очень огорчен и в высшей степени недоволен всем этим…

По Кембриджу стали распространяться самые разнообразные слухи о том, что случилось с Капицей, о его положении в России. Резерфорд считал, что по возможности надо избегать проникновения этих слухов в печать. С другой стороны, он старался привлечь международное научное мнение. Он связывался с крупнейшими мировыми учеными — Бором, Ланжевеном, Дираком, Дебаем… После того, как Петра Леонидовича задержали в России, ко мне несколько раз обращались разные люди с предложением организовать его побег. Помню, однажды пришел ко мне Сцилард (Лео Силард, американский физик венгерского происхождения, один из создателей атомной бомбы. — Прим. авт.) и говорит: „Давайте устроим побег Капицы. Мы увезем его на подводной лодке“»[87].

На запрос Резерфорда в советское посольство полпред СССР в Лондоне И. М. Майский ответил не сразу:

«Первый удар», разумееется, принял на себя ленинградский дом Ольги Иеронимовны и старшего брата Петра Леонидовича на Каменноостровском проспекте. Племянник Леонид Леонидович вспоминал: «Когда приехала из Англии Анна Алексеевна с детьми, мои маленькие братья некоторое время жили у нас в ленинградской квартире. Братья были малы, совершенно неуправляемы, и к тому же периодически друг друга уничтожали… Но вскоре они уехали в Москву: дяде к тому времени дали квартиру на Пятницкой улице, и он переехал из „Метрополя“…»[105]

На разрозненных печатных страничках Андрей Петрович напишет про свой переезд в СССР: «Мы практически не говорили по-русски… сидели на комоде в коридоре и швыряли в проходящих дровами». Двоюродного брата он тогда не запомнил: «С Леонидом мы не общались из-за десятилетней разницы в возрасте. Вы представляете, что такое 5 и 15 лет?» А по поводу московского жилья уточнил: «После переезда в Москву мы поселились на Пятницкой улице в коммунальной квартире»[106].

Поль Дирак тоже приметил самую характерную особенность капицынских мальчишек: «Должен заметить, что жизнь у этих ребят в Кембридже была весьма и весьма свободной, и они получили известность как дикие русские мальчишки. Когда же они приехали в Москву, их стали звать дикими английскими мальчишками»[107].

Андрей Петрович писал: «Постепенно овладеваем русским. Родители беспокоятся, что мы забудем английский, и к нам приглашается англичанка, бог весть какими судьбами занесенная в эти годы в СССР — Сильвия Уэлс. Она с нами разговаривает по-английски. В это же время мы переезжаем в почти законченный институт. Он был спроектирован не как обычные советские институты. В нем были двухэтажные квартиры для сотрудников, теннисные корты, фруктовый сад. А отцу в нем построили большой двухэтажный особняк. На первом — большая столовая, гостиная, кухня и две комнаты для домработниц. На втором — кабинет отца и еще четыре комнаты. В доме были три туалета и куча вспомогательных помещений: прихожие, гардеробные, подвал. Проектировал этот дом архитектор Жолтовский (академик Иван Васильевич Жолтовский обожал Италию и создал пышный сталинский стиль в архитектуре. — Прим. авт.). Вот практически с этого дома и начинаются мои московские воспоминания.

По-видимому, мать не знала иных путей нашего воспитания кроме тех, что сама испытала в детстве: гувернантки, няньки, кухарки. Наша Сильвия была настроена просоветски, и через некоторое время, уже работая у нас в доме, вышла замуж за монтера из ИФП Василия Ивановича Перевозчикова. Так образовалась англо-русская семья, счастливо просуществовавшая долгую жизнь и давшая миру талантливых Илью и Сашу.

Сильвия была из аристократического рода, чуть ли не родственница королевской семьи, и мы смеялись над Ильей, что быть ему английским королем. Тогда в Англии был определенный кризис с наследником, но обошлось.

Сильвия была удивительной доброты человеком и не только развила наш английский язык, но и привила нам с братом многие человеческие качества, за что я теперь ей очень благодарен. Она практически занималась нашим воспитанием, поскольку мама больше помогала отцу.

Ну и, конечно, вторым нашим воспитателем стал институтский двор со своими хулиганами, драчунами и заводилами. Сначала они нас не очень жаловали — „англичане, директорские сынки“. Но потихоньку все стало на свои места. Я с детства отличался физической силой, а Сергей брал интеллектуальным преимуществом.

Особенно нам, мальчишкам, было интересно бывать в лабораториях и мастерских, где изготавливались приборы. А еще наблюдать, как отец демонстрировал образование сверхмощных магнитных полей на специальном электрогенераторе, привезенном из Мондовской лаборатории в Англии. Демонстрация опыта неизменно заканчивалась страшным грохотом, от которого падали в обморок особо чувствительные дамы.

Дома мы видели родителей только за завтраком и обедом, потому что вечера они проводили в гостях или где-нибудь в театре.

Но часто гости бывали и у нас. Большая гостиная, соединенная со столовой, в которой стоял большой круглый стол, а в стене проделано окно, через которое из кухни подавались блюда — все это было не похоже на то, как жили советские люди. Желающих посмотреть было много. Некоторых наиболее ярких гостей я запомнил. Это Ираклий Андроников с его блестящими рассказами, героями которых часто становились люди, бывавшие в нашем доме. Детский поэт и великолепный чтец-декламатор Самуил Яковлевич Маршак. Алексей Толстой с красавицей женой Людмилой Ильиничной, до самой своей смерти остававшейся приятельницей моей матери. Критик Корнелий Зелинский, которого почему-то все звали „Вазелинский“, видимо, не случайно. Но особенно мне запомнился Борис Михайлович Иофан, автор нашумевшего тогда проекта самого высокого в мире небоскреба — Дворца Советов. Даже мы, мальчишки, весело подсмеивались над едким замечанием моего отца:

— Борис Михайлович, вот у вас общая высота здания, кажется, 500 метров, из которых половину составляет фигура Ленина. Так вот, в пасмурную погоду, когда высота облачности около 300 метров, над Москвой будут стоять величественные штаны!

Конечно же, бывало у нас в доме много ученых. Например, Николай Николаевич Семенов — ближайший друг отца еще по институту времен Иоффе. Заходил к нам и сам Абрам Федорович.

Но нас, детей, обычно допускали только до ужина — первой части вечера. А потом прогоняли спать наверх, куда время от времени доносились взрывы хохота. Это была реакция на анекдоты, которые обильно рассказывались за столом. Отец анекдоты очень любил! Но мне этот хохот был не понятен, однако я посчитал его признаком хорошего тона и в обычном разговоре, на ровном месте, мог вдруг разразиться громовым хохотом, что изумляло дворовых мальчишек. Мне даже пытались подражать, пока об этом не узнала мать и не провела разъяснительную работу.

Надо сказать, что на жалобы Сильвии, нашей домашней учительницы Нины Ивановны Нефедовой и нашей домработницы Варвары мать обязательно принимала дисциплинарные меры. Нет, нас не били, не оставляли без обеда. Мать обладала удивительным даром отчитывать за проступки так, что тебе становилось стыдно и неудобно перед окружающими. Самым страшным было, когда она переходила на английский язык, который она применяла разве что для общения с Сильвией, чей русский до самого конца жизни оставлял желать лучшего. Английский означал крайнюю степень недовольства матери, и мы тогда с братом сразу понимали, как сильно мы провинились…»[108]

Ленинградский племянник Леня продолжает тему: «Летом 1936 года я жил у дяди на даче, которую снимали в деревне Жуковка под Москвой. С дачи в Москву Петр Леонидович ездил ежедневно по очень красивому Рублевскому „правительственному“ шоссе, которое усиленно охранялось. В прилегающих лесах с отсутствующим видом бродили, лежали, читали газеты спортивного вида мужчины. Мы их окрестили единым понятием „любители природы“.

В то лето из Англии приехала Сильвия Уэлс. Дядя с тетей пригласили ее, чтобы поддержать у детей знание английского языка. В Англии они говорили с ними только по-русски, а все окружающие, естественно, только по-английски. В России же все было совсем наоборот — дома с ними говорили только по-английски, а окружающие, естественно, по-русски. Такое „двуязычное“ воспитание принесло прекрасные плоды: и Сергей, и Андрей сохранили превосходный английский язык, а все опасения, что их русский будет нечистым, не оправдались. Итак, у нас появилась юная, стройная мисс Уэлс, очень живая, очень веселая и безумно эксцентричная. Русского языка она не знала, но принялась говорить по-русски с необычайной отвагой. Падежи для нее не существовали, с определением рода она тоже была не в ладу. Папа с дядей подтрунивали над ней и нет-нет да и учили ее какой-нибудь глупости. Возвращаясь как-то вечером на дачу, Сильвия сбилась с пути в лесу и, придя, наконец, затемно домой, сокрушенно объявила: „Я блудил, блудил в лесу, никак не мог прийти домой“. Очень скоро мисс Уэлс накоротко познакомилась с молодыми сотрудниками дядиного института и тут же стала учить всех западноевропейским танцам. „Ноги мои щупай, ноги щупай (вместо чувствуй)“, — уговаривала она партнера, обучая его танго. Вскоре Сильвия вышла замуж за электрика Васю Перевозчикова и из мисс Уэлс превратилась в миссис Перевозчикову. Сильвия живет в Москве более 50 лет. За это время она стала близким нам человеком, в сущности, членом нашей семьи. Ну а в том далеком 1937 году она яростно изучала русский язык, сметая все лингвистические преграды, и разговаривала с Сергеем и Андреем на безукоризненном английском языке.

На даче в Жуковке появлялся и Поль Дирак. Он именно „появлялся“, потому что, приехав на дачу, Дирак тотчас же исчезал, как киплинговская кошка, которая ходила сама по себе. Он бродил по окрестностям и однажды во время прогулки умудрился залезть за „неположенную изгородь“, был схвачен и подвергнут установлению личности. Пришлось ему доказывать, что он всего лишь ученый, а не шпион империализма. Дирака необычайно веселила эта история, от души хохоча, он рассказывал, как лез через забор, а его хватали за штаны»[109].

Анна Алексеевна рассказывала эту историю немного по-другому: «Дирак был, как всякий ученый, очень любознателен. Когда он жил с нами на даче в Жуковке, то мне стоило большого труда упросить его не лазать через заборы правительственных дач! Однажды, гуляя в лесу, как всегда небрежно одетый, он лег отдохнуть под деревом. Очевидно, все же недалеко от „зеленого забора“. К нему подошли охранники и когда поняли, что он иностранец, то увели его с собой в милицию, до опознавания личности. В милиции он очень интересовался всем вокруг, ходил всюду, заглядывая, на удивление милиции, в разные их помещения. Говорили они на ломаном немецком языке, и поэтому, когда Поль спросил: Ist das GPU? (Это ГПУ?), они решили, что он спрашивает: Welch Uhr? (Который час?)

Всё же они договорились, что он живет с нами на даче в Жуковке. Привезли и долго извинялись, но Дирак был очень доволен приключением.

Когда он впервые приехал к нам, мы жили еще на Пятницкой улице. Его поезд пришел так поздно, что Дирак решил узнать, можно ли в Москве переночевать на улице, и спокойно провел ночь на какой-то скамейке».

Осенью следующего, 1937 года, когда началось строительство дачи на Николиной Горе, Петр Леонидович написал в Кембридж своему любимому учителю:

«Э. Резерфорду

Москва, 13 сентября 1937 г.

Дорогой мой Профессор!

Я давно Вам не писал. Возможно, потому, что очень устал, и было слишком много работы. 1 августа мы кончили работу в лаборатории и отправились жить в маленьком домике милях в 35 от Москвы. Это жилье временное, очень примитивное, рядом строится небольшой дом, но дело идет очень медленно, боюсь, будет тянуться еще год или два. Место очень красивое, мы живем у реки, в сосновом лесу. <…> Семья моя в порядке. Лето было очень хорошее, было много солнца, и оба мальчика сильно загорели и были здоровы»[110].

«Мы услышали молотовскую речь, — вспоминала Анна Алексеевна, — объявление войны, когда ехали из города на дачу, по приемнику в машине. Надо было начинать какую-то новую жизнь. Примерно через месяц бо́льшая часть Института была эвакуирована в Казань. Отправили туда мы и наших сыновей, а сами еще какое-то время жили в Москве… А потом пришлось уезжать в Казань, и было это, наверное, в октябре. Я помню, что ехали мы туда вместе с Фрумкиными — Амалией Давыдовной и Александром Наумовичем (академик АН СССР, физикохимик, создатель электрохимической научной школы. — Прим. авт.). В Казани мы поселились в помещении бывшей дворницкой университета. Мы жили внизу, а на втором этаже — Чудаковы (семья академика Е. А. Чудакова, специалиста по автомобильному транспорту. — Прим. авт.). Посреди нашей квартиры была большая круглая печь, которая отапливала три или четыре маленькие комнаты, в которых мы и расположились.

В Казани я начала работать в госпитале сестрой-санитаркой в хирургическом отделении. Я была „подъемной силой“ и могла сгодиться абсолютно на любую работу. Петр Леонидович устроил себе лабораторию в главном здании университета. В те годы он в основном занимался кислородом и довольно часто в связи с этим ездил в Москву»[117].

А вот что написал о военных годах сам Андрей Капица в предисловии к мемуарам своего деда А. Н. Крылова: «Алексей Николаевич Крылов жил всегда в Ленинграде, наша семья — в Москве, а война свела нас в первые месяцы войны, в августе 1941 года, в Казани, куда была эвакуирована часть научных учреждений Академии наук СССР из Москвы и Ленинграда.

Хорошо помню, как в первые дни августа 1941 года вместе с сотрудниками Института физических проблем, директором которого был тогда мой отец Петр Леонидович Капица, я приехал в Казань. Отец с матерью и старшим братом еще оставались в Москве.

Город поразил меня своей тишиной и какой-то мирностью. Конечно, и здесь ощущалась война, но не было ежедневных воздушных тревог, грохота зениток, заклеенных крест-накрест бумажными полосками окон, неизменных противогазов на боку, ночных дежурных на крыше. Вскоре после моего приезда было введено затемнение»[118].

Из воспоминаний В. В. Кованова, врача казанского военного госпиталя № 3647:

«Над нашим госпиталем шефствовала Академия наук СССР и помогала во многих делах.

Младшего персонала в госпитале не хватало: большинство молодых женщин и девушек работали на военных заводах, а к нам направляли пожилых людей, физические возможности которых были ограниченны.

Чтобы помочь нам, жены научных сотрудников академических институтов, находившихся в эвакуации в Казани, взяли на себя заботы о тяжелораненых. Вместе со своими детьми они дни и ночи дежурили в палатах. На дежурства приходили как на работу — по графику. Анна Алексеевна Капица брала с собой своих ребят-подростков. Они помогали катать бинты, заготовлять материал для операционной и перевязочной, подавали тяжелораненым воду, чай, кормили обедом. Нашим добровольным помощникам приходилось нелегко. Они недосыпали, недоедали, многое из того, что приходилось делать, было им совершенно незнакомо, и нужно было учиться „на ходу“»[119].

Андрей Петрович Капица в своем предисловии продолжает: «Немного позже в Казань из Ленинграда приехал Алексей Николаевич, и тогда я переехал из общежития института, где жил со всеми сотрудниками института, к нему в маленький домик на улице Волкова, на окраине города, недалеко от озера Кабан. Мне было десять лет, поэтому я предпочитал носиться со своими сверстниками по городу, играть в войну или пробираться на железнодорожную станцию, чтобы посмотреть на боевую технику, груженную на платформы, на красноармейцев в теплушках, а не сидеть дома со старым дедом. Но к концу дня я неизбежно оказывался дома.

В большой комнате, где стоял обеденный стол, у керосиновой лампы с большим бумажным конусом абажура я устраивался читать какую-нибудь книгу о путешествиях. Напротив сидел дед и старательно писал что-то карандашом в большой общей тетради. Рядом за столом сидели: его последняя жена Надежда Константиновна Вовк-Россохо (которую все звали просто Вовочка) и ее близкая подруга Евгения Николаевна Моисеенко, обе читали.

Однажды вечером дед отложил карандаш и сказал:

— Вот послушайте, что я написал.

И он начал читать свои воспоминания. Надо сказать, что читал дед превосходно. Перед нами оживали страницы его детства, рассказы об отце, соседях… Мы молчали, будто завороженные, и не заметили, как пролетело два часа.

— Ну как, интересно? — спросил дед, закрыв тетрадь.

После этого Алексей Николаевич по вечерам читал нам написанное за день… Я хорошо помню, как спешил из школы (она размещалась около казанского Кремля) домой, чтобы поспеть к вечернему чтению о событиях, как мне тогда казалось, очень древних времен… особенно меня огорчало, что дед, хотя и был генералом, никогда не участвовал в сражениях, не командовал боевыми кораблями. Помню, я задал однажды вопрос деду:

— Почему тебя как генерала в революцию не расстреляли?

И его ответ:

— Генерал генералу — рознь.

…Сейчас, когда я пишу эти строки, предо мной лежат пять общих тетрадей в серых бумажных переплетах с надписью „А. Н. Крылов. Памятка моей жизни“. В них 551 страница, исписанная убористым, почти каллиграфическим почерком. Написаны они были за 27 дней — с 20 августа по 15 сентября 1941 года. Причем все цифры, даты, фамилии дед, которому было тогда 78 лет, записал по памяти — дневников он не вел.

Закончив работу, Алексей Николаевич в течение нескольких дней перечитывал ее и вносил чернилами исправления (такой правки в тетрадях немного), потом он взял большой толстый переплетенный в коленкор ежедневник и вставочкой с пером „рондо“ переписал свои воспоминания набело. На полях стоят даты начала и конца переписывания: 23 сентября — 10 октября 1941 года.

Во второй половине октября приехали из Москвы мои родители с моим братом Сергеем, и мы поселились все вместе в Казанском университете в маленькой квартире — бывшей дворницкой. Здесь мы и прожили два года большой дружной единой семьей»[120].

Это жилье хорошо запомнилось будущему физику Владимиру Яковлевичу Френкелю, сыну члена-корреспондента АН СССР, автора первого советского учебника теоретической физики из ленинградского физтеха Якова Ильича Френкеля: «Моему отцу нужно было зайти к Капицам, и он взял меня с собой. Повернули налево из парадных дверей университета и, пройдя метров 70–100 по улице Чернышевского, мы дошли до железных ворот, ведущих в университетский дворик. Наверное, для историков, которые когда-нибудь займутся подробным описанием жизни ученых в условиях казанской эвакуации, будет небезынтересно знать, что в невысоких двухэтажных строениях внутри этого дворика жили Капицы и Иоффе, Шмидты и Таммы, Арцимовичи и Орбели. Квартира Капиц поразила мое детское воображение в наибольшей степени детской, в которой жили, или, точнее, спали, дети… — Сережа и Андрей. Комнатка была так мала, что, по-моему, столик там не помещался. Была кровать, а над ней сколоченная из грубых досок „верхняя полка“. Мне было 11 лет, я еще не знал о существовании лагерей и более чем прозаичных нар, и подобное сооружение видел тогда впервые. Из того, что приходилось слышать о Петре Леонидовиче в нашей семье, я знал, что он не только замечательный физик, но еще и инженер… эти нары… напоминали верхнюю полку в вагоне, и спать на такой полке всегда было моей мечтой. Как повезло Сереже Капице, что он каждую ночь проводил на такой замечательной полке!»[121]

Продолжая свое предисловие к книге деда, Андрей Петрович Капица писал: «Позже я узнал, что тогда возникли трудности с перепечаткой текста на машинке. Но наборщики, посмотрев каллиграфически написанную рукопись, согласились набирать прямо с нее. 12 мая 1942 года книга была подписана в печать, а 15 октября я получил в подарок экземпляр книги, которая и сейчас лежит передо мной с назидательной надписью: „Моему внуку Андрею Капице 11-ти л. с советом, чтобы он всегда и везде помнил, что он в мире не один. От деда А. Крылова. Казань. 15-го окт. 1942 г.“»[122].

Сохранилась переписка военного времени Петра Леонидовича и Анны Алексеевны:

«19 октября 1942 г., Дом отдыха „Сосны“

Дорогой Крыс,

Жду машины, чтобы ехать в Москву, и пишу тебе. Здесь было очень хорошо, мало народу, так как сюда ходит только автобус. Плохо топят, но спокойно пожить было хорошо. Продумал все московские дела с установкой и наметил план действия.

Был на даче, там плохо. (Дом отдыха „Сосны“ находится рядом с дачей Капиц на Николиной Горе. — Прим. авт.) Ее постепенно разбирают соседние части, содрали линолеум, бьют окна, содрали электропроводку, разбирают забор, снимают трубы, колонку, сдирают обшивку и пр. Через годик, кроме сруба, мало что останется…

Целую тебя и поросят.

Как Сережа, занимается ли, и как ведет себя Андрей?»

«20 октября 1942 г., Казань

Дорогой Петя,

Получила твое письмо, ты пишешь аккуратно, за что тебя и хвалю.

Посылаю тебе письмо от Зубова Евгения Николаевича, это муж Анечки Аракчеевой (Анны Львовны. — Прим. авт.). Надо как-нибудь их оттуда вызволить. Может быть, ты его по его адресу вызовешь к себе и переговоришь. Меня все время беспокоит судьба Анечки с детьми, а как их извлечь из Махачкалы, прямо не знаю… Мы тут получили паек из Академии, за который заплатили 700 р. (!). Это икра и шоколад. Надеюсь, что больше такого не будет, а то никаких денег не хватит. Почему надо выдавать сразу 2 кг икры и 20 плиток шоколада? Не у многих академиков найдется так много свободных денег.

В госпитале, как я уже писала, все тихо, работы мало. Завтра операционный день, так что будет больше работы.

Сережа хорошо работает, много занимается, и у него все хорошо.

Андрей занимается с отвращением, и на это противно смотреть…»[123]

Вы скажете — ничего себе эвакуация! Но то был особый «академический паек». Еще в 1939 году Петр Леонидович стал «полным академиком» Академии наук СССР и как раз в это время работал над созданием агрегата для получения жидкого кислорода в промышленных масштабах — турбодетандера. Жидкий кислород был необходим для сварки танковой брони, для начинки особых, оксиликвитовых авиационных бомб, для дыхания летчикам на больших высотах. И еще он мог понадобиться в ближайшем будущем как окислитель жидкого ракетного топлива. В Германии Вернер фон Браун уже вовсю работал над своей V-2. Получать в больших объемах жидкий кислород — это был важнейший оборонный заказ!

Вот что писал про времена казанской эвакуации специалист по физике низких температур, член-корреспондент АН СССР Николай Евгеньевич Алексеевский: «С едой тогда было очень плохо, каша из отрубей, например, казалась превосходной пищей. Петр Леонидович прилагал немало усилий, чтобы поддержать скудный рацион сотрудников института. У него в то время был элегантный серый спортивный автомобиль фирмы „Бьюик“. На этой машине сотрудники института ездили иногда за город за провизией. На заднее сиденье элегантной машины грузили, например, бочку квашеной капусты или бочку патоки»[124].

Был и еще один источник пищи. Андрей Петрович впоследствии вспоминал: «Пожалуй, первое мое участие в отдыхе отца — сопровождение его на охоту. Это было в годы войны, под Казанью, где мы жили в жилом доме при обсерватории, примерно в 30 км от города. Здесь летом жили семьи академиков Н. Н. Семенова — друга отца с юношеских лет и А. Н. Крылова — моего деда. Отец и Николай Николаевич Семенов, которого отец звал „Колька“, увлекались охотой. Кругом были густые леса, где было много дичи. Меня брали на роль собаки — подбирать дичь. Обычно мы ходили по опушкам вырубок, там в мелких ельниках можно было поднять на крыло вальдшнепа. Семенов шагал, как правило, ближе к опушке, а отец метрах в 50 от него. Вальдшнепы взлетали из-под ног у Николая Николаевича и пролетали в хорошем выстреле от отца. Стрелял он средне, обычно из двух-трех вальдшнепов сбивал одного, сказывалось отсутствие практики, да и снаряжения (пороха, дроби) было маловато — старые довоенные запасы. Семенов на охоте находился в худшем положении: внезапный взлет птицы из-под ног, ее мелькание среди верхушек елочек мешало прицельно стрелять, поэтому он попадал гораздо реже, что позволяло отцу дразнить его: „А ты, Колька, мазло“. Николай Николаевич под разными предлогами пытался поменяться с отцом местами, но тот ловко от этого уклонялся.

Мне поручалось нести добытую дичь, для чего у меня на поясе было несколько охотничьих удавок, на которые я за шею подвешивал пестрых длинноклювых и удивительно красивых вальдшнепов. Однажды, продираясь через чащу, я потерял одного вальдшнепа, за что мне от деда, когда мы вернулись домой, кратко влетело — „гавнюк“. В то время пять-шесть вальдшнепов, которые отец приносил с охоты, были приятным дополнением к скудному военному пайку. Надо сказать, что когда охота была неудачна, они перед возвращением домой подстреливали нескольких грачей, которых мы с не меньшим аппетитом съедали, к ужасу местного населения, считавшего грача „поганой“ птицей»[125].

Андрей Петрович в предисловии к книге деда вспоминал: «В 1942 году отцу удалось вывезти из блокадного Ленинграда Наталию Константиновну, вдову его брата Леонида, и их сына, тоже Леонида. Они тоже поселились в этой квартире (в бывшей дворницкой при Казанском университете, где в два яруса спали Сережа и Андрей Капицы. — Прим. авт.)»[126].

Как писал племянник Леня, «когда началась Великая Отечественная война, мы с мамой были в Ленинграде и оказались блокадниками… В начале блокады нас жило в квартире 20 человек, а после первой блокадной зимы в живых остались только 10. В блокадную зиму дядя ничего не знал о нашей судьбе и ничем не мог нам помочь. Но при первой, самой первой возможности, когда протянулась тонкая ниточка связи, дядя начал хлопоты. Через Р. С. Землячку он добился того, что нас разыскали в Ленинграде люди из Смольного, а потом организовали нашу эвакуацию в Казань. С той поры мы с мамой стали жить в дядиной семье и навсегда расстались с ленинградской квартирой»[127].

Сохранилось Андрюшино письмо маме из Казани, написанное ученическими фиолетовыми чернилами:

Школьная учеба Андрюши даже под присмотром Надежды Константиновны не слишком ладилась. Поэтому, чтобы он не остался без диплома, Анна Алексеевна на последние полгода определила его в школу рабочей молодежи № 93 Куйбышевского района Ленинграда. Там жила Евгения Николаевна Моисеенко, последняя спутница жизни Алексея Николаевича Крылова («Вовочка» умерла в 1944 году и оставила его на попечение своей подруги. — Прим. авт.). А еще были родственники, знавшие в Ленинграде хороших педагогов. За этот период жизни сохранилась Андрюшина переписка с мамой:

Эта глава названа цитатой из стихотворения В. Максаковского, посвященного Географическому факультету МГУ — он надолго стал вторым домом не только для автора стихов, но и для Андрея Капицы:

«Страна еще не преодолела полностью последствия войны, — писал В. А. Скорняков. — До начала 1948 года существовали продовольственные карточки. Одежду продавали по ордерам, выдаваемым на предприятиях и в учебных заведениях. В течение 1-го и частично 2-го курсов я ходил в так называемом школьном костюме, который получил по ордеру еще в 8-м классе школы. А на факультетские вечера просил „напрокат“ у отца его пиджак, который он по ордеру получил на своей работе. При отмене карточек резко возросли цены на товары. Так что у большей части населения уровень жизни оставался весьма низким. Пирожок в буфете стоил 3 рубля. При размере стипендии на 1-м и 2-м курсах 290 руб. далеко не всегда имелись деньги, чтобы его купить…

Геофак занимал тогда весьма скромное помещение: верхний этаж небольшого 4-этажного здания в глубине университетского двора на Моховой улице. Три нижних этажа принадлежали геолого-почвенному факультету (так он назывался до переезда в новое высотное здание в 1953 году, когда почвенное отделение присоединили к биологическому факультету). В подвале располагался общий для обоих факультетов туалет, так что нам на переменках приходилось пробегать вниз и вверх 4 этажа (что, наверное, было полезно для здоровья). В этом же подвале находилась комната, так называемая фотолаборатория, где бывший фронтовик, студент 4-го курса Борис Беклешов помогал желающим первокурсникам реализовать существовавший в то время (и многие годы спустя) лозунг: „тот не географ, кто не фотограф“…

Сейчас, придя на 4-й этаж нашего бывшего корпуса, я с трудом мог себе представить, как мы могли там поместиться (в настоящее время весь этот корпус вместе с помещениями в других местах занят факультетом психологии). Несмотря на скудость помещений геофака, преподавательские силы здесь были собраны весьма значительные. В том числе здесь работали авторы школьных учебников того времени: Н. Н. Баранский („Экономичская география СССР“) и И. А. Витвер („Экономическая география капиталистических стран“). В школе они представлялись нам какими-то мифическими существами, а оказались вполне реальными людьми. Кроме того, на факультете трудились и другие крупные ученые, в частности, геоморфолог И. С. Щукин, палеогеограф К. К. Марков, климатолог Б. П. Алисов, картограф Л. А. Салищев, геоботаник В. Н. Сукачев и так далее…

Самым любимым лектором на 1-м курсе был профессор Борис Павлович Орлов (позже мы узнали, что он является вице-президентом созданной в те годы Академии педагогических наук). Б. П. читал нам „Введение в физическую географию с основами астрономии“. Главную часть этого предмета составляла история географических открытий, то есть сама по себе тема увлекательная и ее изложение было блестящим. Уже своим внешним видом Б. П. воплощал наше представление о профессоре — довольно тучная фигура, окладистая борода, лысина. Очки, глаз с шутливым прищуром. Во время лекций для передышки студентов он любил включать различные юмористические истории. Слушать его было одно удовольствие. При переходе из других зданий, где у нас проводились занятия (физика, химия), некоторые студенты (в том числе и автор этих строк) бежали бегом, чтобы занять места поближе к лектору…»[153]

На Бориса Борисовича Родомана, известного теоретика географии, автора концепции «поляризованной биосферы» и публициста, поступившего на факультет в 1950 году, Б. П. Орлов на первом курсе тоже произвел cамое большое впечатление: «Для всех первокурсников существовал один яркий лектор — Борис Павлович Орлов. Он был человек с таким как бы морским уклоном, гидрометеорологическим… Его держали, потому что он очень ярко говорил, его слушали все как зачарованные. Его лекции были как сказки. Слушали его с огромным удовольствием. Говорил он смачно, красиво. У него был недостаток с точки зрения деканата: он никак не мог написать ни одной научной работы, которая нужна была хотя бы для того, чтобы поддерживать свою докторскую степень или чтобы получить ее, и я не помню, когда он стал доктором. (Стал доктором в 1936 году, а академиком Академии педагогических наук в 1947-м. — Прим. авт.) В общем, с ним общаться было приятно. Я помню, когда сдавал ему экзамен, может быть, по гидрологии, он спросил меня: „Что такое ‘озеро’?“ Я сказал, что это углубление в земной коре, заполненное водой. Он спросил: „До краев ли заполненное?“ Я сказал: „Нет, конечно, не обязательно до краев“. В это время он сосал какую-то конфетку. Он кивнул, поставил мне пятерку. Много говорил терминов из морской жизни: „приглубый“, „мористее“ — и что „ветер всегда дует в компа`с“… направление ветра — откуда он дует. А течение — куда. Поэтому есть такая тонкость…. Моряк не случайно говорит „компа`с“, потому что по-латыни „компа`сум“ произносится…»[154]

В. А. Скорняков продолжает: «На 2-м курсе Б. П. читал лекции по общей гидрологии (для всех студентов кроме гидрологов), но такой популярностью, как на 1 курсе, уже не пользовался… Тогда же я узнал, что в самый критический для Москвы военный период в 1941–42 годах Б. П. исполнял обязанности ректора не эвакуированной части университета. Нередко ночевал в здании МГУ и во время налетов был среди дружинников, призванных бороться с пожарами от зажигательных бомб.

Во втором семестре „звездой первой величины“ был Николай Николаевич Баранский, известный как участник Таммерфорсской конференции РСДРП в 1905 году. Нам он читал лекции по курсу „Введение в экономическую географию“. Внешне Н. Н. олицетворял сибирского богатыря с пышной седой шевелюрой и усами. Читал своеобразно, стоя с закрытыми глазами. Отдельные его высказывания отличались выразительностью и нередко резкостью. Научный сотрудник Института географии МГУ Ю. К. Ефремов (в новом здании зав. отделом Музея землеведения), известный своими стихотворными характеристиками сотрудников факультета и остроумными эпиграммами, в поздравлении Баранского с юбилеем написал, в частности, такие слова:

Мои однокурсники-экономикогеографы говорили, что при выборе ими специальности Н. Н. высказался так: „Если вы выберите экономическую географию зарубежных стран, то вы сможете много читать и потом писать об этих странах, но никогда не сможете их увидеть. Если вы выберете экономгеографию СССР (географию `народного хозяйства`. — Прим. авт.), вы сможете много увидеть и узнать о своей стране, но никогда не сможете написать об этом“. (Довольно смелое высказывание для тех лет, но Баранский мог себе это позволить.) <…>

Не могу не рассказать еще об одном профессоре, который читал нам лекции на 3-м курсе по предмету „океанология“. Это контр-адмирал Николай Николаевич Зубов, который однажды рассказал, что он, будучи мичманом, участвовал в Цусимском сражении 1905 года, где получил ранение, и осколок снаряда так и остался на всю жизнь в его теле. „Таким образом, — заключил он, — меня можно считать живым музейным экспонатом“. Внешний вид Н. Н. и манеры отличались аристократичностью. Курил он папиросы, которые сам набивал табаком „Золотое руно“ в смеси с каким-то другим ароматным сортом. Это был единственный случай, когда папиросный дым был для меня приятен. Выходя из аудитории на перерыв, Н. Н. клал на стол пачку „Казбека“, который в то время был доступен далеко не всем, и произносил: „Закуривайте, студенты“. Хотя регулярно курящим у нас был только один студент, в возникшей ситуации закуривали все ребята (девушки в нашей группе не курили ни в каких ситуациях, да и на всем курсе было только 4 курящих студентки)…

Деканом географического факультета был Константин Константинович Марков, будущий академик (во многом благодаря Андрею Петровичу Капице, но это отдельная история, которая будет рассказана дальше. — Прим. авт.). Одновременно он заведовал кафедрой общей физической географии; несколько позже к этому названию было добавлено „и палеогеографии“»[155].

Палеогеография — это сложная синтетическая наука, так как в ней работают геологи, физики, почвоведы, ландшафтоведы, климатологи, ботаники, зоологи, и все с приставкой впереди «палео−». Она изучает физико-географическое прошлое Земли.

Все перечисленные яркие и самобытные преподаватели учили и юного Андрея Капицу. Конечно, его пытливого внимания не могли не привлечь учившиеся вместе с ним на факультете, только недавно вернувшиеся с войны ветераны. Особенно он подружился с Юрой Симоновым, который поступил на факультет еще в 1940 году и теперь был на третьем курсе.

Рассказывает Юрий Гаврилович Симонов, доктор географических наук, профессор кафедры геоморфологии МГУ, академик РАЕН, заслуженный профессор МГУ, лауреат премии Правительства РФ в области науки и техники (1996), лауреат Константиновской медали ИРГО (2015), лауреат Ломоносовской премии 2-й степени (2003), начальник легендарной Комплексной восточной экспедиции (КВЭ) МГУ: «И вот, Андрей из такой академической семьи встретился с таким разухабистым фронтовиком, как я! Выпить — сколько угодно, плясать — сколько угодно, девки — все наши, да я еще играю в баскетбол, и еще пишу стихи, и еще чего-то там пишу. Ну вот, я как раз — „два притопа, три прихлопа!“ И я — комсомольский вожак нашего факультета! Но, правда, второй — Борис Беклешов — был первым. Если не удавалось ему каких-нибудь девок, мальчишек уговорить чего-нибудь делать — так я! И мы тогда пляшем на вечере пляски — и всё! И тогда первое место в университетской художественной самодеятельности — у географического факультета! Что, я был выдающийся, что ли? Да все, кто кончил войну и вернулся домой, были выдающимися! А если еще и учились! Но вот Борис Беклешов учился плохо. Зато Борька у нас был самый большой выдумщик!..

Скажем, в 11 часов вечера он говорил нам: „Ну, кто со мной сегодня поедет на ночь жечь костры?“ А это мальчики и девочки 1-го, 2-го и 3-го курсов. Они вместо завтраков откладывали деньги на эти поездки. Борис человек 10–15 брал с собой и вывозил из Москвы километров на 15–20. И только он знал, в какие места. Ехали на электричке, пели туристические песни. Находили там лес или поляну и раскладывали костер. С Бориса Беклешова началась Школа юных географов нашего факультета, знаменитая „Школа юнг“, благодаря которой школьники выбирают себе профессию географа. Быть географом при Борьке было самое почетное, самое важное дело. Географ — это значит уже всё!

…Я попал под влияние Борьки так. Когда вернулся после войны, то поступил на второй курс, а он учился на третьем. Жил Борька в районе Арбата, и у него была арбатская манера всех собирать. В 1946 году он нас, фронтовиков, человек десять или пятнадцать собрал у себя на кухне, мама-кукольница к нам заглядывала, ставила чайник, очень радушная хозяйка была, и спросил: „Ну, ребят, ну скажите: вам не скучно живется на нашем факультете?“ Он был старше нас. Он 1920 года рождения. На войне был ранен и вернулся инвалидом…

Декан факультета К. К. Марков нас, фронтовиков, боготворил. И обычно спрашивал: „Чего это я уже два дня ничего не слышу о вас в ректорате?“ — „А чего надо слышать?“ — „Ну, вы всё чего-то придумываете этакое, чего на факультете нет“. Ну, Борис и придумывал! А мы ему помогали.

Андрей Петрович тоже был в этом деле. Он тогда получил такую закалку. Сейчас это себе даже представить трудно: когда бывали вечера на факультете, то весь верхний этаж гудел в пятом корпусе, где раньше был географический факультет. Вот в такую географическо-хаотическую обстановку пришел Андрюша из академической семьи! Такой манерный, в Англии собственный дом, говорил по-английски лучше, чем по-русски — ну, а когда познакомился со мной, я ведь его матом научил говорить! Хотя не один только я старался в его обучении.

Первый год был общий для всех. Но так как факультет географический, зимние каникулы и начало лета означали еще не конец учебе. Зимняя экспедиция — по желанию, но обязательная летняя практика, „поле“, практика на природе»[156].

Снова предоставим слово В. А. Скорнякову: «Первые зимние каникулы запомнились замечательной поездкой на Кольский полуостров, которую организовали легендарные в те годы фронтовики-старшекурсники Борис Беклешов и Костя Тихоцкий… В ней участвовали студенты от 1-го до 5-го курсов. Деньги на поездку пришлось просить у родителей. Но это была небольшая сумма, так как основная часть расходов прошла за счет факультета (уж не знаю, по какой статье они были проведены)… На геофаке Ленинградского университета состоялась встреча с тогдашним президентом Всесоюзного географического общества Львом Семеновичем Бергом (академик АН СССР, географ-энциклопедист: физикогеограф, геоморфолог, литолог, почвовед, климатолог, автор эволюционной теории номогенеза. — Прим. авт.). Для начинающих географов само общество и тем более его президент были понятием почти мифологическим. Днем посетили Эрмитаж, вечером смотрели в Мариинке балет „Жизель“, а ночь провели на столах в аудитории геофака, подстелив под себя собственную одежду… На станции Полярный круг участников, впервые пересекающих эту параллель (а такими были почти все), старшие товарищи хватали за руки и за ноги и бросали в снежный сугроб (такова якобы традиция). В Мурманске наибольшее впечатление произвело посещение траулера, где моряки накормили нас жареной треской. Это было так вкусно, что я до сих пор ее вспоминаю. Ночевали в гостинице в двух больших номерах, причем для экономии спали по двое на кровати (как о таком могли договориться наши организаторы, не представляю).

Из Мурманска мы переехали на существующую и поныне учебно-научную базу геофака МГУ вблизи г. Кировска. Отсюда мы совершили экскурсии на мрачный и сырой медно-никелевый рудник, в светлые и сухие штольни в апатито-нефелиновой горе, пешком поднялись к метеостанции на вершине горы Юкспор… При возвращении в Москву мы должны были пересесть на станции Апатиты из местного поезда Кировск — Апатиты на скорый Мурманск — Москва. Но едва не опоздали из-за задержки местного поезда. Однако приехавший заранее на лыжах Тихоцкий сумел задержать на несколько минут скорый поезд (!)».

А вот летняя практика была уже обязательной. «Завершался 1-й курс полевыми практиками. Сначала шла 5-дневная геологическая практика с маршрутами по Нескучному саду, Ленинским (ныне Воробьевым) горам и другим недалеким местам. До сих пор запомнился „пьяный лес“ на склонах долины Москвы-реки и обнажения темных юрских глин, из-за которых впоследствии пришлось принимать меры для устранения опасности сползания нового здания МГУ в сторону реки. Практику проводили молодые сотрудники геологического факультета.

За геологической последовала месячная геодезическая практика в поселке Красновидово в верховьях Москвы-реки. От Можайска до Красновидово наши вещи довезли на машине, а мы сами прошли пешком (16 км). Расположились в двухэтажном так называемом „белом корпусе“. Кормили нас до этого времени вполне прилично в отличие от студентов предшествующих лет, когда еще существовали продовольственные карточки. Преобладающее блюдо в тогдашнем их меню даже нашло отражение в песне студента Володи Максаковского „Прощальная красновидовская“ (1947 г.). В ней есть такие слова:

По вечерам ходили гулять в прославленную Березовую рощу, а на ступенях часовни, стоявшей на обрыве над Москвой-рекой, пели песни, в самой часовне иногда показывали так называемые „трофейные фильмы“, вывезенные из побежденной Германии (на больших московских экранах их не показывали). После создания в 1959 году Можайского водохранилища большая часть рощи и место, где стояла часовня, оказались под водой.

После красновидовской практики мы две недели отработали на стройке в районе ж.-д. станции Рабочий Поселок, где выполняли мелкие подсобные работы на территории, предназначенной, как нам сказали, для возведения поселка строителей нового здания МГУ. Это был самый начальный этап грандиозного строительства. Использовали нас крайне неэффективно, что нашло отражение в оплате нашего труда — по три с лишним рубля. Этого как раз хватило для компенсации наших затрат на проезд к месту работы на электричке.

И вот, наконец, наступило время самой увлекательной практики. Называлась она общегеографической и продолжалась без малого месяц. А в отношении ее места у нас был выбор: Кавказ или Хибины…»[157]

Не стоит сомневаться, что Андрей Капица был тоже продут географическим факультетом через все эти «огонь, воду и медные трубы».

Однако учеба учебой, а ведь у Андрея еще были важные дела у папы на даче! Где-то с осени 1948 года Петр Леонидович начал переоборудовать сторожку на Николиной Горе в лабораторию. «Два года, до сентября 1948-го, я с Петром Леонидовичем не встречался, — вспоминал его ассистент и электромонтажник С. И. Филимонов. — А в сентябре Капица пригласил меня приехать на Николину Гору. Показал „хату-лабораторию“, как он ее называл. Это было деревянное строение, включающее гараж, и при нем две комнаты приблизительно по 13 кв. м, кухня и коридорчик. Электропроводка была только для освещения и штепселя для настольных ламп. Отопление дровяное — две печки… Меня поразило, что хотя эта „хата-лаборатория“ ни в какое сравнение не шла с ИФП, Петр Леонидович говорил о ней, а как я потом убедился, и работал там с большим удовольствием и энтузиазмом… Я спросил Петра Леонидовича, кто ему помогает в лаборатории. Он ответил: Анна Алексеевна, сыновья — Сергей, Андрей…»[158]

Перед вторым годом на географическом факультете пошло традиционное разделение студентов по специализации. Андрей Капица записался на кафедру геоморфологии, самую многочисленную по количеству преподавателей и студентов на факультете. Сейчас она называется кафедрой геоморфологии и палеогеографии. Наука геоморфология изучает формы земной поверхности, их строение и структуру. Палеогеография пришла на эту кафедру только в 1987 году благодаря Капице, но об этом дальше.

Кстати, чуть раньше в повествовании вроде бы промелькнуло что-то про автомобиль «москвич». Откуда он взялся у профессора? Рассказывает Павел Семенович Оршанко, познакомившийся с Капицами в 1949 году с подачи М. М. Пришвина: «Охотились мы вблизи Николиной Горы. К полям и болотам ходили пешком. Проезд на машине к местам охоты затрудняло одно гиблое место у крайней дачи поселка, которое, как утверждал Капица, проехать нельзя. Я осмотрел это место и решил — проеду. И проехал. Когда я остановил машину… Петр Леонидович вышел из „Москвича“, обошел машину кругом, осмотрел, как бы увидев ее впервые, похвалил ее проходимость и сказал:

— Надо такую купить.

Вскоре вся семья Капиц обучалась ездить на приобретенном „Москвиче“»[159].

3 января 1950 года Петр Леонидович написал Сталину письмо, в котором сообщил, что находится на пороге создания нового, еще невиданного оружия: «Очевидно, что когда самолет или ракета летят со скоростью, близкой по величине к скорости снаряда, то поразить их становится все труднее. Принципиально новым средством защиты явилась бы защита мощными энергетическими пучками электромагнитной или корпускулярной природы, распространяющимися со скоростью в десятки тысяч раз большей, чем наибольшая скорость, осуществляемая снарядом»[160].

Образно и эмоционально выразил тогдашний полет мысли Петра Леонидовича советский физик-теоретик, доктор физико-математических наук, лауреат Ленинской премии (1988) Гурген Ашотович Аскарьян: «Его исследования по СВЧ-разряду… не только… дали возможность предложить новую модель шаровой молнии, но и родили целый сноп изобретений нового вида лучевого СВЧ-оружия с плазмоидом на конце луча, прожигающего самолеты и ракеты, привели к новому подходу к управляемому термоядерному синтезу»[161]. П. С. Оршанко вспоминал: «С каждым приездом в Москву после 1951 г. чувствовалось, что дела у Петра Леонидовича идут постепенно в гору»[162].

«Постепенно фронт работ в лаборатории увеличивался, — писал С. И. Филимонов, — и в 1950 году была сделана пристройка площадью около 24 кв. м, а позже, в 1954 году, еще одна пристройка 12 кв. м, наполовину углубленная в землю. Мы ее прозвали „трюмом“, она предназначалась для изучения СВЧ-генератора „Ниготрон“… После окончания строительства пристройки в ней начались работы по изучению планотрона…»[163]

Помощь Андрея папе не пропала даром: «В июне 1952 года на планотроне был получен пучок СВЧ… мощностью 250 Вт, а в июле 1954 года — 4 кВт. Этот пучок мы выпускали через окно в лес, и его можно было обнаружить контуром с включенной в него лампочкой от карманного фонаря на расстоянии 100–120 м.

Мы решили попробовать, как наше излучение влияет на разные вещи. Вначале в пучок поместили яйцо, которое очень быстро сварилось вкрутую. При нашем опыте присутствовал и В. А. Фок (Владимир Александрович Фок, академик АН СССР, Герой Социалистического Труда, номинант на Нобелевскую премию по физике, автор главных трудов по квантовой теории поля. — Прим. авт.). Он это яйцо съел.

Второй эксперимент был произведен с кварцевым шаром, наполненным гелием при давлении 10 см. При помещении его в пучок внутри шара произошла очень яркая вспышка, длившаяся всего несколько секунд. В результате шар проплавился»[164].

Настоящий секретный профессор и его фантастические опыты! Какой же мальчишка не захотел бы помогать такому папе!

28 августа 1953 года «Избе физических проблем» на даче у Петра Леонидовича был присвоен официальный статус Физической лаборатории Академии наук СССР.

Опыт, приобретенный Андреем в «хате-лаборатории», пригодился и в учебе. Сохранилось напечатанное на глянцевой бумаге приглашение:

«Когда я узнал, что Советский Союз снаряжает экспедицию в Антарктиду, я бросился в Главсевморпути, где эта экспедиция комплектовалась, — вспоминал Андрей Капица. — Здесь я познакомился с Михаилом Михайловичем Сомовым (доктор географических наук, полярник, океанолог, будущий заместитель директора Арктического и Антарктического института (ААНИИ) в Ленинграде, Герой Советского Союза, возглавлял дрейфующую полярную станцию „Северный полюс — 2“, а также Первую Комплексную, 8-ю и 9-ю Советские антарктические экспедиции. — Прим. авт.).

Под руководством М. М. Сомова мы начали сборы. Нас было очень мало, всего пять человек, когда было принято решение создать Первую советскую антарктическую экспедицию. И через пять месяцев корабль уже должен был уйти в Антарктиду. Пять месяцев — это очень мало, чтобы создать экспедицию.

Никто ничего не знал про Антарктиду, оказалось, что я знаю о ней чуть ли не больше всех. Мы бросились собирать информацию. Были собраны все книги об Антарктиде, в Госфильмофонде в Белых Столбах отыскались старые киносъемки экспедиций Скотта, Берда; мы допрашивали участников наших антарктических китобойных флотилий, хотя, правда, они никогда не ступали на берег ледяного континента…

Потихоньку комплектовался состав: транспортный отряд, авиационный отряд, строительный, научный… Но все это было медленно. А надо было начинать с быстрых заявок. В то время все можно было сделать только по заявкам. Заявки подавались в министерства — они их обрабатывали, передавали в главки, главки — на заводы. Эта сложная бюрократическая процедура обычно занимала несколько лет. А нам нужно было сделать за три месяца! И вот, нам дали необычные полномочия, чтобы мы подавали заявки сразу, минуя все эти препоны.

В Антарктиде я собирался изучать толщину льда сейсмическим методом. Значит, мне нужно было научиться взрывать. А я не умел взрывать. Так что пришлось пройти школу взрывников — я ее окончил ускоренным методом за месяц, овладевая взрывным делом по вечерам. Но самым сложным оказалось получить разрешение на покупку взрывчатки. По закону надо было указать склад, где будет находиться взрывчатка. Тогда в Главное управление милиции города Москвы пошло такое письмо: „Советская Антарктическая экспедиция просит дать разрешение на хранение взрывчатки в Антарктиде. Место хранения указать не можем, так как этот район еще не нанесен на карту мира“. И внизу резолюция начальника московской милиции — „разрешить“. До сих пор храню копию этого потрясающего документа!

…Один раз по молодости я тогда совершил страшную ошибку. Хотя другие, может быть, так бы не посчитали. Сомов мне особенно доверял — молодому, непьющему, крепкому, спортивному. Я тогда был кандидат в мастера спорта по десятиборью, поэтому Михал Михалыч доверил мне самое сокровенное. Сомов сказал мне: „Заявку на спирт составишь лучше ты. Опроси все отряды — авиационный, строительный, научный — сколько кому надо“. Ну, я опросил — получилось порядка 800 литров. Михал Михалыч посмотрел: „Сократи вдвое, все хитрецы — завышают“. Ну, 400 литров. Я заполнил форму, а я понимал, что заявка у нас министерская, — и отправил. Когда мы прибыли в Калининград и началась погрузка, а я как раз грузил взрывчатку, привез ее на самолетах, в крюйткамеру — это специальное помещение на корабле, где хранится взрывчатка, раздался звонок с местного спиртзавода: „Прибыл ваш спирт“. — „Ну, мы сейчас пришлем машину“. Чего там — четыре бочки! Приезжаем с нашим начальником хозяйственной службы Якубовым — оказалось, для нас лежит сорок тонн! Что такое, почему?! Выяснилось, что министр выписывает спирт не в литрах, а в гектолитрах, и нашу заявку выполнили в столитровой размерности! Надо сказать, наш хозяйственник не растерялся. Сбегал на корабль, заказал сразу десять грузовиков, выкинул всю мою взрывчатку из крюйткамеры и запер туда спирт. Ключ забрал, естественно, себе. А взрывчатку мою погрузили в спасательные шлюпки. Якубов сказал: „Все равно тонуть будем в Антарктиде, спасательные шлюпки не потребуются“»[174].

О том, как другие попадали в ту экспедицию, рассказал большой друг Андрея, известный мерзлотовед и гляциолог, доктор географических наук, почетный член Русского географического общества Борис Иванович Втюрин: «Я был на курс старше Андрея, как раз оканчивал аспирантуру, и он пригласил меня в Антарктиду. Они с Юрой Моделем тогда вынудили меня досрочно защитить кандидатскую диссертацию: „Давай, мы тебя сейчас освобождаем от всего, защищай досрочно!“ Я должен был это сделать осенью, а защищался в мае. И вот помогал Андрею. Помню, как он энергично взялся за подготовку. Достать приборы не так-то просто было. Но тут уж он старался. Конечно, сыграла роль фамилия — отказов ему не было. Как только обращался — обычно сразу: „Пожалуйста!“ Поэтому подготовились мы неплохо.

Вообще-то меня не пускала туда медицина — у меня была основательно повреждена рука (Б. И. Втюрин воевал командиром взвода и роты на Воронежском, Степном, 1-м Украинском и 1-м Белорусском фронтах, был трижды тяжело ранен, награжден орденами Отечественной войны I степени и Красной Звезды. — Прим. авт.). Но, оказалось, начальник экспедиции имел право брать под личную ответственность. А с Сомовым я познакомился раньше: в 1954 году мы с Шумским (Петр Александрович Шумский, доктор географических наук, один из основателей советской школы гляциологии, исследователь Арктики и Антарктики. — Прим. авт.) были на станции „Северный полюс — 3“. Нас туда пригласили изучить льдину, на которой дрейфовала эта станция. И летели мы туда все вместе. Поэтому Сомов меня уже знал. И Шумский тоже его уговорил меня взять. Так я попал туда».

Когда на Первой конференции по Антарктике, проходившей в Париже 6–10 июля 1955 года, распределяли места между странами для постройки антарктических станций, Советский Союз на правах первооткрывателя Антарктиды, как наследник Российской империи, претендовал, разумеется, на Южный полюс. Но советская делегация к началу конференции опоздала. Она приехала, когда все места были уже разобраны, и Южный полюс «отошел» к США. Советским людям не положено было искать легких путей, поэтому на Второй Антарктической конференции в Брюсселе в том же году руководитель советской делегации Михаил Михайлович Сомов указал на две самые труднодоступные точки внутри континента — Южный магнитный полюс и точку, равноудаленную от всех морских берегов Антарктиды — так называемый Полюс относительной недоступности, или ПОН (Полюса недоступности как географический термин ввел канадский полярный исследователь Вильялмур Стефанссон в 1920 году). Ближайшая к этим точкам береговая база, от которой было бы удобно осуществлять снабжение, должна была быть построена в Восточной Антарктиде напротив Австралии, прямо посреди ее антарктического сектора, учрежденного еще в 1933 году. А дипломатических отношений между СССР и Австралией тогда не было. Вернее, они были с 1942 года, но 23 апреля 1954-го все испортил третий секретарь посольства СССР в Канберре Владимир Михайлович Петров, сообщивший австралийским властям о наличии в стране советской агентурной сети. Но Австралия тогда не стала препятствовать строительству «у себя» береговой научной станции Советского Союза, сделав жест доброй воли.

Первую советскую экспедицию в Антарктиду решили сделать комплексной, сформировав для нее семь научных отрядов: аэрометеорологический, гидрологический, гидрохимический, геологический, геофизический, гидрографический и биологический. А сама экспедиция получила название Комплексной антарктической экспедиции (КАЭ).

«И вот настал день, — написал в своем дневнике Андрей Капица, — когда два корабля экспедиции „Обь“ и „Лена“ отошли от причала Калининградского порта. Мне не верилось, что я плыву в Антарктиду, страну моих детских мечтаний. А по пути еще заходы в Голландию, Южную Африку… В экспедиции я всегда веду дневники»[175].

30 ноября 1955 года три судна — дизель-электроходы ледового класса «Обь» и «Лена» и рефрижератор № 7 — вышли в дальнее плавание из Калининграда. Сохранились фотографии в порту. Улыбающиеся молодые мужчины в черных тяжелых драповых пальто с грубыми лицами недавних фронтовиков. Провожающие их жены в беретках, кургузых шляпках и кубанках c «мехами» на плечах. Море черных ушанок, морских фуражек и телогреек. Андрей Петрович Капица — на голову выше всех!

16 декабря пересекли экватор, устроив традиционный праздник Нептуна. Сделали остановку в просто немыслимом для советского человека Кейптауне — столице апартеида. «Интересно там было, — впоследствии вспоминал Андрей, — но больше всего нам хотелось попробовать бананов. Тогда в Советском Союзе бананов было даже не увидеть — шел 1954 год! А в Кейп-Тауне на набережной связка бананов килограммов, наверное, в двадцать стоила центов пять — одну двадцатую доллара. Ну, накупили, сели, куда кожуру? — в океан! Сидим, едим бананы, кожуру кидаем за спину. А мимо нас ходят белые и как будто над нами смеются. Наелись мы бананов от души, пошли гулять, быстро познакомились с местным населением, и мы их спросили: „А чего над нами все смеялись?“ — „Так у нас бананы едят только негры и мартышки“. Таким было наше первое знакомство с расовой дискриминацией в Южной Африке»[176].

В ночь на 5 января 1956 года «Обь» бросила якорь в бухте Фарр с координатами 66° южной широты, 77° восточной долготы. Участник КАЭ, тракторист монтажно-строительного отряда Василий Денисович Щур вспоминает: «Антарктида встретила нас айсбергами, отвесными ледяными стенами, пингвинами и необычайно ярким солнцем… Без темных очков было невозможно ходить, и мы пользовались… засвеченной фотопленкой. Так получилось, что контейнер с очками находился на теплоходе „Лена“, который пришел позднее „Оби“»[177].

Советские люди впервые в истории ступили на Южный материк. Возглавляли первую группу высадившихся на берег метеоролог Алексей Михайлович Гусев и гляциолог Петр Александрович Шумский. Однако справа в бухту Фарр выходил выводной ледник Хелен со сплошными ледоломами, и подходящего места для строительства большой базы там не нашлось. Поэтому к 15 января «Обь» перешла ближе к островам Хасуэлл, открытым австралийской антарктической экспедицией Д. Моусона в 1912 году и известных своей колонией императорских пингвинов.

Во время разгрузки «Оби» 21 января один из тракторов, «Сталинец-80», с прицепленными волокушами левой гусеницей прорезал лед и с заглохшим дизелем повис над промоиной. Двери кабины по технике безопасности движения по льду полагалось держать открытыми, и тракторист успел выскочить из кабины. На его место первым прыгнул прямо со льдины двадцатилетний Иван Хмара, запустил мотор, врубил передачу и сдвинул трактор назад. Но лед сломался и трактор в мгновение ока исчез в полынье вместе с санями. Все были потрясены. Может быть, Иван пытался выплыть, но его убило упавшими сверху волокушами. Антарктида забрала свою первую жертву, а на берегу появилась первая географическая точка с советским названием — мыс Хмары: вертикальная гранитная глыба на скале, увенчанная пятиконечной металлической звездой (теперь это мыс Мабус, а камень Ивана Хмары из-за необходимости проведения строительных работ на мысу в 1974 году переместили на 2,7 км к северу, на остров Буромского, где находится кладбище полярников).

Участникам КАЭ предстояло основать в Антарктиде несколько научных станций, чтобы установить безусловный советский приоритет в исследовании ледового континента. Поэтому на судах туда были привезены 18 деревянных разборных домиков.

«Станцию строили все: и плотники, и научные сотрудники, и летчики, и моряки, — вспоминал впоследствии Андрей Петрович Капица. — За короткий срок, за два месяца, мы построили целый городок длиной в километр. Из теплых, комфортабельных домиков, на леднике — мы думали, что их не может замести снегом. Построили гаражи, большие склады и, конечно, специальный склад для спирта, который, как корабельная крюйткамера, был сделан целиком из железа и запирался на ключ. Потом подошел еще „Рефрижератор № 7“ с продовольствием. Продовольствие мы отвезли на купол. И остались ночевать. В буквальном смысле. Шесть месяцев нас ожидала впереди полярная ночь»[178].

«Только что закончена выгрузка всех трех кораблей экспедиции. „Обь“ готовится в обратный рейс, — записал в своем дневнике Андрей. — Уже ушел „Рефрижератор № 7“, увозя домой первые письма… Февраль и март — это осень. Уже проревела над Мирным первая пурга… Рядом поднимается купол ледника Антарктиды. Десятки лет ученые спорят об его толщине, происхождении, а рядом в ящиках аппаратура, которая уже на корабле во время плавания вся отрегулирована и приготовлена… Но надо строить и строить…»[179]

«Строить обсерваторию нам помогал строительный отряд, который осенью (в марте) ушел обратно на родину с кораблями экспедиции. На зимовку осталось 92 человека, в том числе геолого-географический отряд — 7 человек, в составе которого были и мы», — через много лет вспоминали Андрей Петрович Капица и Борис Иванович Втюрин[180].

Базовая советская береговая станция получила название по кораблю-шлюпу одного из первооткрывателей Антарктиды Михаила Петровича Лазарева — «Мирный». Официальное ее открытие с поднятием в полдень по московскому времени на мачте красного государственного флага Советского Союза состоялось 13 февраля 1956 года. Главную улицу первого антарктического советского научного городка, конечно же, как во всех городах СССР, назвали улицей Ленина.

«Это была нелегкая зимовка. Все ново, незнакомо, все сначала. Ведь до нас здесь еще никто не зимовал, и мы не знали, с чем столкнемся в суровую антарктическую зиму. А столкнулись прежде всего с бесконечными пургами, ломавшими все наши планы и благие намерения. Достаточно сказать, что в мае, июне, июле было по 25–27 дней с метелями, иногда с ветрами ураганной силы.

Уже через несколько месяцев поселок оказался „заживо погребенным“. Мы знали, что здесь часты сильные ветры, и наши сборные дома ставили на продуваемые металлические клети, под которыми, по предварительным расчетам, снег должен был проноситься, не задерживаясь. Однако так называемые „стоковые ветры“ (от стекания тяжелого холодного воздуха с ледникового щита к побережью) оказались настолько сильными и несли в приземном слое так много снега, что расчеты инженеров не оправдались. Авралы по отыскиванию и раскопке складированного на поверхности ледника снаряжения и материалов в начале зимы были довольно частыми, а лопата стала самым ненавистным орудием труда. Но, как говорится, нет худа без добра: этот снег в дальнейшем спасал нас от наиболее сильных ураганных ветров. Если б дома наши были не под снегом, неизвестно, выдержали бы они такой напор или нет»[181].

Оставшийся на зимовку Андрей Капица был настроен на географические открытия. Так как одновременно с сейсмозондированием барометрами должна была определяться относительная высота поверхности ледника, в итоге должен был получиться профиль скального ложа Антарктиды. Подо льдом наверняка скрыты горы и долины, а их-то уж точно еще никто не видел!

С тогдашним взрывным хозяйством Андрея связана одна известная антарктическая байка, которая передается из поколения в поколение полярников и рассказывается на российских антарктических станциях, наверное, до сих пор. Нам же предоставляется возможность узнать ее из первых уст Бориса Ивановича Втюрина: «Это на моих глазах произошло. Он отличался некоторой небрежностью, Андрей Петрович. А у нас в Мирном была комната на троих — в ней жили Андрей Петрович, Юра Модель и я. И вот, как-то утром Юра Модель проснулся и обнаружил, что он лежит на этих самых взрывателях. Оказалось, вечером Андрей Петрович таскал их в карманах, и все они высыпались, конечно. Юра долго не мог прийти в себя: „Ты что, с ума сошел? А если бы я взорвался?“ Но все обошлось».

Леонид Дмитриевич Долгушин (гляциолог, доктор географических наук, исследователь оледенения Урала, разгадал тайну «пульсирующих» памирских ледников, основал Институт гляциологии КНР. — Прим. авт.) еще любил добавлять, что Андрея Петровича тогда сразу переселили в специально построенную для него в отдалении от жилых строений станции будку, перетащив к нему туда все его взрывное хозяйство. Но так это было или нет, к сожалению, уже некого спросить.

«В первые дни марта доктор физико-математических наук метеоролог Александр Михайлович Гусев вылетел вглубь Антарктиды, — продолжил свой дневник Андрей Капица. — Пролетев 420 км, самолет, пилотируемый Алексеем Кашем, совершил посадку. Разбили палатку и в течение шести дней вели метеонаблюдения. 12 марта самолет прилетел обратно… Полученные данные были ошеломляющими! На куполе ледника в 420 км от берега на высоте 3000 м над уровнем моря температура воздуха падала до −50 °C. Поверхность покрывали плотные заструги. Картина была совершенно не похожая на ту, которая сложилась при чтении дневников Скотта, Шеклтона и Амундсена — первых людей, побывавших в глубине Антарктиды… То, что сообщил Гусев, меняет наше представление о центральных районах»[182].

Борис Иванович Втюрин впоследствии вспоминал: «Станции Пионерской вообще-то у нас в плане не было. И это была Андреева затея под хорошим предлогом, что мы должны именно в первой экспедиции, основной экспедиции Международного геофизического года (МГГ), дать хотя бы какое-то представление об условиях в Центральной Антарктиде. Мы настояли, и Сомов согласился».

«Надо в этом же году, не теряя времени, на подручных средствах пройти вглубь материка и вернуться, — записал в своем дневнике Андрей, — но времени мало: до сих пор вглубь Антарктиды уходили только в октябре — ноябре и возвращались не позже февраля, а сейчас уже март…»

А подручные средства — это все та же главная «тяговая лошадка» КАЭ, 92-сильный дизельный трактор «Сталинец-80», челябинская копия американского ленд-лизовского Caterpillar D7, и укрепленный на железных санях-волокушах сборный деревянный вагончик, называемый сочным сибирским словцом «балок». Удивительные дневники Андрея Петровича Капицы позволяют, как сквозь окошко, хотя бы глазком глянуть на исторический первый год пребывания советских людей в Антарктиде.

«Для разведки дороги на купол Долгушин вылетаем на вертолете Ми-4 и долго кружим, выбирая путь, наиболее свободный от трещин. Покрытые снежными мостами, невидимые с земли, они достигают десятков метров ширины и сотни метров глубины. Часто заметить их можно только с самолета. Помогают аэрофотоснимки, снятые несколько дней назад. После долгих споров намечен узкий проход… Днем 14 марта мы выходим в первый наземный маршрут. Два легких гусеничных вездехода, выкрашенных в красный цвет (гусеничный вездеход ГТ-С, или ГАЗ-47, выпускался на Горьковском автозаводе с 1954 по 1964 год. — Прим. авт.), медленно пробираются вверх по склону… нет никаких ориентиров. Отыскать местоположение на снимке почти невозможно. Каждый километр останавливаемся, ставим бамбуковую рейку и снова идем дальше. Компас работает плохо. Мешает стальной кузов вездехода. Приходится уходить с компасом вперед, брать направление на какое-нибудь облако и снова двигаться дальше. Начинает темнеть, а мы прошли всего 25 километров. Решаем двигаться и ночью, так как в свете фар трещины можно будет увидеть легче, чем при сером свете пасмурного дня. Пуржит. Видимость становится хуже. Но вот, наконец, спидометр показывает, что от Мирного к югу пройдено 50 км…

Результаты похода очень интересны… Вначале крутой подъем. Уже в десяти километрах от края высота его достигает 400 метров над уровнем моря. Потом подъем выравнивается и становится более пологим. На 50-м километре высота равна 700 м. Снег плотный. Вездеход почти не проваливается. Выход на плато найден…»

Трещины возле Мирного идут параллельно береговой линии и простираются вглубь Антарктиды не меньше чем на десять километров. Самая большая из замеченных оказалась шириной в сто метров! Коварную красоту ледниковых трещин описал М. М. Сомов: «Ледяная пропасть выглядит потрясающе страшно и в то же время сказочно красиво. Ее верхняя часть сверкает нежно-голубым цветом, который мерцает на всех зазубринах ледяных стен обрыва. Ниже нежно-голубой цвет переходит в синие тона и совсем глубоко внизу, в бездонной пропасти, он кажется черным»[183].

А Андрей тем временем продолжает: «Михаил Семенович Комаров возится с тракторами. За свои золотые руки еще на дрейфующей станции „Северный полюс — 2“ он получил звание „полярный Кулибин“. Комаров остроумно приспособил вентилятор охлаждения радиатора трактора для нагнетания воздуха в двигатель. В разреженном воздухе это позволит двигателю работать без потери мощности. Утепляются войлоком кабины тракторов. Радисты устанавливают в каждой кабине портативные радиопередатчики для связи между обоими поездами, так как решено организовать два поезда. В каждом по трое саней…

Жилой балок имеет очень небольшую площадь — всего 10 м2, а на этой площади надо смонтировать передающую и приемную радиоаппаратуру, поместить зарядный движок и аккумулятор, сейсморазведочную и штурманскую аппаратуру. Укрепить печку, умывальник и разместить одиннадцать спальных плацкартных мест.

Цветные провода сейсмостанции, кабели освещения и телефона, электропитания и радиостанции придали помещению вполне современный вид. А в легком тамбуре разместили движок с генератором, аккумуляторы, умфометры (преобразователи постоянного тока в переменный. — Прим. авт.). В потолке прорезали люк и установили над ним прозрачный астрокупол для штурманских наблюдений. Снаружи балка на стенах навесили катушки с кабелем, баки с соляром для печки и бензином для движка. В общем, каждый квадратный сантиметр стен, пола и потолка был использован.

Строительство кухни также заканчивалось. Здесь в маленьком помещении, занимавшем половину саней, размещалась газовая плита, баллоны с жидким бутан-пропановым газом. Обеденный стол на пять человек (притом что поехали одиннадцать. — Прим. авт.), термосы для воды, полки с гнездами для посуды… Список полученного продовольствия включал 93 наименования! Около 40 типов консервов, свежее мясо трех сортов. Рыба, картофель, соки, яйца, различные печенья, конфеты, деликатесы вроде маринованных миног, паюсной икры, лососины, апельсинов и яблок…

Константин Михайлович Якубов (замначальника КАЭ по хозчасти. — Прим. авт.) подготовил для каждого зимовщика комплект климатической одежды: меховые, пуховые и снегозащитные штормовые костюмы, унты, ботинки, валенки и громоздкие войлочные сапоги, известные у альпинистов под названием „шеклтонов“, даже набор национальной чукотской меховой одежды. Всего этого хватило бы не на одиннадцать человек, а минимум на сорок, но суть в том, что мы должны были опробовать различные типы одежды и дать им оценку…

Сильная тряска при движении по твердым застругам может вывести из строя тонкие, чувствительные приборы. Придумывались различные типы амортизаторов, которые бы смягчили возможные удары, и крепились в самых разных местах. По мере того, как накапливались горы грузов, становилось ясно, что без грузового балка — домика-склада — не обойтись. Это был третий вагон, который был сделан холодным и завален доверху самым различным снаряжением. Здесь хранилось все, не боящееся холода. И среди прочего — дрова и уголь на всякий случай, если соляровая печь будет плохо работать. После того, как его доверху загрузили, оказался еще целый ряд грузов, которые пришлось привязать на крыши и к стенкам балков.

Трое других саней везли тракторное горючее, авиационный бензин, масла, взрывчатку, запасные части для тракторов, тросы, детали сборных пирамид, которые должны были отмечать через каждые 50 км путь нашего поезда…

Утром 2 апреля весь Мирный собрался нас провожать»[184].

Начался первый в истории механизированный поход внутрь ледового континента, во время которого отважные советские ученые получили от Антарктиды сполна:

«Становится темно, с трудом двигается поезд, — записывает Андрей. — Решено остановиться на 4 км и с наступлением утра двигаться дальше. Трактора решено не глушить, пусть работают на малых оборотах всю ночь.

На нарах навалены груды вещей. Стоять одновременно могут только три-четыре человека, остальные должны лежать на нарах. Михаил Михайлович Сомов принимает срочные меры. Действительно, нас душат вещи. Начинается беспощадное изгнание всего лишнего. Тщетно пытаюсь доказать, что чемодан с запчастями для сейсмостанции мне необходим. Виталий выставляет его мгновенно в тамбур. Опасаясь за хрупкие радиолампы, я несу его в грузовой балок и устраиваю поуютнее между кипами меховой одежды. Все ложатся спать, а мы с Втюриным решаем произвести измерение мощности ледника.

Выходим наружу. По поверхности струится снег, влекомый ветром. Тишину нарушает равномерный шум моторов обоих тракторов. Разматываем кабели сейсмостанции, устанавливаем чувствительные сейсмоприемники. От небольшого заряда взрывчатки, опущенного в скважину, тянется провод в балок. Все готово. Включены осциллограф, усилители. На экране осциллографа появились световые зайчики, отбрасываемые зеркалами гальванометра. Но что это? Они дрожат, расплываясь в широкие полоски. Некоторое время пытаюсь устранить помеху, потом соображаю: ведь это двигатели сотрясают лед… Трактор глушить нельзя, а посоветоваться не с кем — все спят. Тогда выхожу, сажусь в трактор и отвожу сначала один, а потом второй метров на 500–600 сторону.

Теперь зайчики стоят как вкопанные. Нажимаю кнопку — глухо доносится взрыв. Взрывная волна бежит по толще льда, достигает скального ложа и, отразившись от него, возвращается на поверхность. Осциллограф записывает на фотобумагу все колебания льда, вызванные взрывом. Выключаю аппаратуру, достаю кассету с фотобумагой. Проявитель и закрепитель приготовлены еще в Мирном. Тушу свет и начинаю проявлять. Двигаясь на ощупь по балку, задеваю стол, что-то падает с грохотом. С нар раздается ворчание. Но вот проявление закончено. На длинной ленте фотобумаги черные кривые зафиксировали время пробега волны. Еще на мокрой ленте произвожу предварительную обработку. Мощность льда здесь 400 метров. Произвожу контрольный взрыв. Да, мощность льда всего в 4 км от берега уже достигает 400 метров. Ложе ледника находится на 200 метров ниже уровня моря (это первое открытие Андрея Петровича в Антарктиде. — Прим. авт.). Как жаль, что все спят и не с кем поделиться этой новостью. Пытаюсь растолкать Бориса [Втюрина]. Да нет, куда там, спит как сурок. Огорченный, сматываю провода. Достаю свой спальный мешок и пытаюсь залезть на вторую полку на свое место. Напрасная затея. Ребята лежат так плотно, что между ними мне не поместиться. Пришлось пойти на склад за раскладной кроватью и поставить ее в проходе».

А утром Борис Иванович Втюрин стал свидетелем забавной сцены: «Наш главный механик Михаил Семенович Комаров первым пошел к тракторам, как вдруг влетает, будит всех, кричит Сомову: „Сомов! Михал Михалыч! Трактора украли!“ — „Трактора украли? Ты что, Миша? Пингвины, что ли, украли? Так они сюда не доходят!“ А потом говорит: „Ну, буди Капицу — это его проделки!“»

Андрей записывает дальше в дневнике: «Снова начинается мучительный подъем. Трактора двойной тягой тянут каждый поезд, преодолевая крутой склон и глубокий снег. С трудом на первой скорости, поминутно застревая, вытягивают сначала первый поезд, а потом и второй к вехе десятого километра…

К 10 часам вечера 3 апреля дошли только до двадцатого километра. За день прошли 16 км. Двигаться трудно, мешает рыхлый снег. Особенно трудно тянуть второй поезд с горючим. После детального осмотра Комаров находит дефект в санях. Изгиб полоза сделан слишком крутым, и сани загребают снег, оказывая огромное сопротивление движению. Поэтому принято решение перегрузить часть горючего на двое других саней, а эти бросить…

Идем значительно быстрее, так как второй поезд больше не отстает. К вечеру достигаем 50 км. Здесь стоит последняя веха, поставленная во время похода на вездеходах. Дальше нога человека еще не ступала…»[185]

«Вечером пытаюсь произвести зондирование ледника, но неудачно. Сильный ветер сотрясает балки, толчки передаются в ледник, и приборы регистрируют такое количество сейсмических волн различного происхождения, что разобраться в них совершенно немыслимо. Делаю несколько взрывов и с трудом определяю: мощность льда равна 1000 метров…

А дали здесь необычные. Ровная безбрежная равнина напоминает открытый океан. Сходство еще более подчеркивается рябью, образованной застругами… Всем нам страшно хочется увидеть хоть какой-нибудь темный предмет — скалу, землю. Но ледниковая равнина безбрежна и пустынна. Час за часом проходят в движении, и ничего не меняется вокруг. И если бы не тряска и скрип саней, могло бы создаться впечатление, что мы стоим на месте…

Темнеет. Поверхность ледника растворилась в белесой мгле. Трактор вздрагивает и переваливается на высоких застругах. Каждый толчок, каждый наклон может быть у края трещины. Но нет. Снова трактор лезет на заструг, переваливается через него и снова клюет носом вниз… а на крутых перегибах возможны трещины (впоследствии в Антарктиде были обнаружены и измерены трещины километровой глубины).

За четыре дня пройдено 74 км — это значительно медленнее, чем мы предполагали. Успеем ли мы пройти 400 км и вернуться? Расход горючего за счет ночной работы тракторов значительно больше… трактора увязают опять. А если сцепить поезда в один и впрячь в него оба трактора? Завтра попробуем…

7 апреля у Михаила Михайловича Сомова день рождения. Именинник — дежурный по камбузу. Ревет пурга. Вытягиваем из сугроба один поезд, чтобы отвести его на более твердое место. Снег тает, покрывая лицо сплошной ледяной броней. Борода и усы защищают мое лицо, но на скулах появились первые пятнышки обморожения. Сегодня заметны такие пятна на скулах, веках, носах и лбах у многих.

Высота ледника перевалила за 1000 метров над уровнем моря… двигатели уже требуют нагнетания воздуха…

А ветер все дует и дует. К вечеру наблюдения закончены, и мы вваливаемся в камбуз в надежде поужинать. Виталий Бабарыкин (аэролог. — Прим. авт.) торжественно объявляет, что ужин состоится в салон-вагоне. Только сейчас мы вспомнили о дне рождения Михаила Михайловича Сомова. Отправляемся в салон-вагон, который приобрел праздничный вид, то есть убраны свисающие с потолка унты и одежда. На столах вместо скатертей белая бумага. В томительном ожидании проходят несколько минут, и в дверях торжественно появляется Виталий, несущий огромный… торт.

В большом алюминиевом тазу всякого рода яства. Несколько бутылок первоклассного марочного вина. А поверх всего салфетка, на которой закреплены зажженные шаропилотные свечи…

Пели разные песни — географические, полярные, альпинистские. И надо отдать должное „старому“ альпинисту Александру Михайловичу Гусеву — он был у нас достойным запевалой. В самый разгар веселья зазвонил телефон. Мгновенно воцарилась тишина. В салоне сидели все одиннадцать участников похода, и тем не менее телефон, соединяющий салон с кухней, звенел требовательно и непрерывно. Кто мог звонить среди ледяной пустыни Антарктиды нам по телефону? Я взял трубку и тут же с проклятьем отдернул ее, получив сильный электрический удар по пальцам, которые коснулись зажимов проводов… Сейчас пурга достигла апогея, и заряды были настолько сильными, что звонок сам пришел в действие. Дружным хохотом взорвалась тишина»[186].

Втюрин вспоминал: «Очень веселый был Андрюша! Любил пошутить частенько. Когда мы только еще готовились к походу, смотрю, он что-то с Михаилом Михайловичем Сомовым на общем собрании рядышком садится. И когда Сомов, начальник нашей экспедиции, сделал свое краткое сообщение и сел, вдруг раздался громкий неприличный звук! От посадки. Все замерли, но Сомов не растерялся, встал и говорит: „Ну, Капица, погоди!“ — и присоединился к общему смеху. Это Андрюша ему резиновую такую штучку подложил. У нас ее нельзя было достать, но мы же по пути заходили в Голландию и Кейптаун, и Андрюша где-то там ее приобрел».

И еще: «На каком-то вечере Андрей уговорил меня выступить с фокусом. Я должен был изображать знаменитого фокусника с оригинальным номером. И Андрей сделал действительно удивительный номер! У него была богатая борода. Он так осторожно побрил эту бороду, что она не рассыпалась, и наклеил ее на марлю. И так хорошо сделал, что никто не заметил, что борода отрезана. После моего „фокуса“ он оборачивается ко всем — и без бороды! Смеху было!»

Ну а пока продолжается борьба с неизвестностью. Андрей записывает в дневнике:

«Утром 11 апреля погода выдалась тихая, но облачная. Я сидел в салоне, когда по телефону Комаров сообщил, что видит впереди на горизонте горы. Поезд сразу остановился, и мы бросились наружу. Взобравшись на крышу домика и вырывая друг у друга единственный бинокль, мы пытались их разглядеть. Действительно, над горизонтом виднелась темная полоска, напоминающая горную цепь.

Десять лет назад летчики американской экспедиции Хай-джамп, пролетавшие в этих районах, отметили на карте цепь гор, названных „Горы, наблюдавшиеся в 1947 году“. После этого наши летчики, летавшие далеко к югу, не могли обнаружить никаких признаков этих гор… Трогаемся дальше, и уже через полчаса все выясняется. Комаров сообщает по телефону: „Горы-то вроде взлетели!“ Действительно, между линией горизонта и „горами“ образовалась тонкая светлая полоса. Теперь хорошо видно, что это гряда облаков, которую с трудом можно отличить от настоящих гор…

Я снова пробую определить толщину ледника. Но, по-видимому, мощность льда настолько велика, что с моей портативной сейсмостанцией нельзя зарегистрировать отражения от ледникового ложа».

Теперь Андрей берется за рычаги трактора. Как вспоминал О. А. Борсук, «Андрей всегда очень гордился своими водительскими корочками». В Антарктическом походе водили трактор все, кто умел, по очереди:

«Кабина трактора до половины заметена снегом. Расчищаю рычаги управления и надеваю наушники. Раздается голос Виталия Бабарыкина: „На второй скорости: раз, два, пошли!“ — и одновременно с ним даю ручку сцепления от себя. Рывок, и поезд тронулся. В наушниках слышен чуть хриплый голос Павла Кононовича Сенько:

— Пять градусов влево!

— Есть влево! — отвечает Виталий.

— Есть влево! — повторяю я.

Через минуту Павел Кононович кричит:

— Ребята, куда вы? Давай вправо 30 градусов!

Спешно выправляем положение. Пока мы еще не приспособились, поезд начинает выписывать сложную кривую, шарахаясь то влево, то вправо. Метет пурга, впереди — мутная стена. Переднего трактора почти не видно…

Трактора переваливаются в белесой мгле. Начинает темнеть. Задние фары переднего трактора видны еще хуже, по-видимому, пурга усиливается.

В моем тракторе что-то начинает глохнуть мотор, он не принимает обороты. Давление топлива совсем упало. Докладываю по телефону Комарову. Он пробирается сквозь ревущий снег и осматривает мотор. Причина простая — кончается горючее. Надо отцепить трактор, подъехать к грузовым саням, установить насос и перекачать в бак целую бочку горючего. Всюду набивается снег, работать трудно. Все измотались за сегодняшний день. Михаил Михайлович Сомов принимает решение остановиться — ночевать. 152-й километр».

А вот Андрей помогает по кухне: «Утром 12 апреля пурга бушевала еще сильнее. В 2–3 метрах ничего не видно. Между балками натянули веревки — леера. Ходить надо только по ним, иначе можно легко потеряться… Сугробы к концу второго дня сравнялись с верхом грузовых саней… Ветер изменил направление — сразу изменились и сугробы. Если утром, выходя из салона, приходилось на четвереньках перелезать через огромный надув перед дверью, то к вечеру этот сугроб исчез. Зато появился новый, на полпути между кухней и салоном.

Третий день ревет пурга. Это, пожалуй, самая сильная пурга, которую мы видели до сих пор в Антарктиде. Ветер до 24 метров в секунду с морозом 40°.

Ушедший еще утром дежурить на кухню Борис Втюрин звонил по телефону и просил его откопать. Взял лопату и вышел на улицу. Бешеный порыв ветра свалил меня с ног. Падаю и скольжу куда-то ногами вперед… Во время падения я потерял ориентировку и только примерно представляю, что поезд должен быть где-то слева… если начать сейчас искать поезд, то можно еще дальше уйти от него, а тогда дело плохо. Проходит 10–20 минут, и… ветер немного спадает. До боли в глазах вглядываюсь туда, где должен быть поезд, но там все бело. Случайно поворачиваю голову направо и вижу салон-вагон в каких-то 6–8 метрах от себя. Снова ветер усиливается…

Начинаю откапывать дверь, но работа довольно неблагодарная. За то время, что выкинешь три лопаты снега, наносит две обратно. Переговариваемся с Борисом через трубу печурки, но вот, наконец, первая дверь откопана наполовину. Как все двери в наших домах, она открывается внутрь. Вваливаюсь в тамбур. Здесь тоже по колено снег. Выкидываю его на улицу и влезаю в кухню. Здесь тепло и уютно, на сковородке шипят котлеты. Пахнет кофе и еще каким-то кулинарным ароматом. Вознаграждаю себя парой котлет и чашкой кофе.

Полдела сделано, теперь надо взять все кастрюли, миски, ложки и тащить в салон-вагон… Борис уходит вперед, неся кастрюлю супа. Чтобы дважды не ходить туда и обратно, я решаю забрать всё сразу. Одиннадцать кружек я нанизываю на ремень и, как ожерелье, надеваю на шею. Вилки, ложки и ножи — в нагрудный карман. Десять мисок — за пазуху. Чайник с кофе — в левую руку. Кастрюли с котлетами — в правую. Ну, кажется, всё. Открываю дверь, становлюсь на стул и ставлю чайник и кастрюлю на крышу балка. Подтягиваюсь, вылезаю на край лаза, ведущего к двери кухни, и закрываю за собой дверь. Делаю шаг и лечу куда-то вниз. Между балками сравнительно тихо, ветер ревет наверху. С трудом выбираюсь. Вид у меня забавный — ожерелье из кружек вокруг шеи, гремящие миски и чайник, из которого валит пар. Единственной потерей оказалась крышка чайника. Наверное, ее подхватил ветер и унес к Мирному со скоростью 70–80 км в час.

Так как ужин был полностью доставлен, то потеря крышки была мне великодушно прощена»[187].

Продвигаться вперед становится все труднее: «Температура воздуха упала до 48° мороза. Многие мелкие обморожения, или, как их называют, „поцелуи мороза“, носят все без исключения участники похода. Больше всего страдают веки, переносица и скулы. Вчера Борис Втюрин осторожно снял с переносицы „седьмую шкуру“… Пожалуй, шутить стали чуть меньше.

Сегодня прошли всего 10 километров, поминутно застревая в глубоких надувах. Ночью температура упала до 52° при ветре 13–14 м/сек. Снова началась пурга.

Только 30 апреля мы смогли двинуться вперед, раскопав поезд… Поверхность ледника покрыта рыхлыми надувами. С ходу въезжаем в один из них. Долго мучаемся, расцепляя поезд и выдергивая каждый балок отдельно…

Решили выслать вперед проводника… Первым вышел Борис Втюрин, через 45 минут его сменяет Щекин (аэролог. — Прим. авт.), а его — я. Иду перед трактором, специальной палкой ощупываю поверхность. Шаг за шагом продвигаюсь вперед. Палка ударяется о твердую поверхность плотного снега. Но вот палка уходит в мягкий и рыхлый надув. Скрещиваю руки — это знак трактору остановиться. Нащупываю сугроб. Ухожу вправо, иду вдоль его края. Надув становится шире, возвращаюсь влево и, наконец, нахожу узкий проход между двумя надувами. Поезд медленно поворачивает и идет в проход. Надув уже позади, и снова метров 200–300 твердая поверхность.

Самое важное — выработать плавные, не очень быстрые движения. Идти приходится боком, повернув голову так, чтобы край капюшона закрывал лицо от ветра. За время похода мы научились ходить боком, как крабы, чтобы не подставлять лицо ветру, хотя лишь узкое окошко открывает два глаза и часть переносицы. Но и этого достаточно, чтобы испытать на себе все прелести обжигающего ветра».

Наступает Первое мая. Торжественной линейкой с поднятием государственного красного флага, как и положено дома, в Советском Союзе, участники первого советского антарктического похода отмечают Международный праздник трудящихся.

Андрей записывает в дневник: «Бабарыкин достает спрятанную пачку „Беломорканала“. Вот уже три дня, как курить нечего. На душе тепло и радостно».

Но на следующий день обстановка меняется: «2 мая очень тяжелый день, стало пуржить, видимость сократилась в несколько раз; делали большие крюки, огибая надувы. За весь день с трудом прошли пять километров, хотя двигались около шести часов подряд. Вечером получили приказ Сомова искать посадочную площадку для самолета и около нее останавливать поезд на зимовку.

3 мая с утра двинулись вперед… У всех одна и та же мысль: хоть бы подольше не встретить площадки — дойти бы как запланировали до 400-го километра. Весь день — движение, и вот, наконец, Втюрин находит полосу, свободную от застругов. Все сходятся на том, что она „мало подходит“. К 5 часам вечера останавливаемся на 339-м километре. Ждем самолета…

Вечером с Павлом Кононовичем провели астрономические наблюдения. Долго вечером Сенько сидел и считал координаты, и уже поздно вечером он сделал всем нам подарок… эта точка находится на расстоянии 374 км от Мирного. Подарок Сенько заключал в себе 35 км пути, а значит, до цели всего 26 километров.

Рано утром 4 мая снова получили извещение, что вылетел самолет Ан-2. Продвинули поезд на один километр к югу — там посадочная полоса лучше… Через два часа над головой раздалось гудение мотора, а еще через несколько минут самолет стоял около поезда и разгружал стройматериалы, продовольствие, ящик папирос… К нам прилетел плотник Фирсов, а с самолетом должны были улететь Сенько и Щекин. Но при взлете, ударившись о заструг, сломалась стойка правой лыжи. Самолет сильно развернуло, и он стоит, покосившийся на одно крыло. В результате у нас не только не уменьшилось количество людей в балке, а даже увеличилось на пять человек. Послана радиограмма в Мирный с сообщением о поломке самолета. Приказ Сомова: „Строить станцию, посадочную площадку и ждать тяжелый транспортный самолет Ли-2, который привезет запасную стойку и еще стройматериалы для строительства станции“.

Итак, 4 мая 1956 года в 9 часов 18 минут санно-тракторный поезд сделал свою последнюю остановку, пройдя за 32 дня расстояние в 375 км, и в точке с координатами 69°45′ южной широты и 93°30′ восточной долготы на высоте 2700 метров над уровнем моря перестал существовать.

Балки были сдвинуты вместе, компактной группой, и сделан общий тамбур. В дальнейшем эта станция получила название Пионерской. Мне пришлось быть строителем этой станции, еще месяц я прожил здесь, проводя исследования. Только 7 июня 1956 года прилетевший из Мирного самолет увез Бабарыкина, Маликова, Фирсова и меня»[188].

Впоследствии эти дневники двацатичетырехлетнего Андрея частично публиковались в журнале «Юность» за 1958 год под заголовком «Вглубь ледяной пустыни».

Но как-то уж слишком гладко у Андрея все описано! Одиннадцать мужиков месяц по страшному морозу трясутся в тесном и душном, насквозь пропитанном сизым моторным выхлопом балке. Многие в недавнем прошлом фронтовики, личности, герои. Неужели между ними не было конфликтов? Были, да еще какие! Вот только Андрей Капица ни об одном не написал.

А вот Борис Иванович Втюрин рассказал об одном случае на Пионерской уже после отлета Андрея, во время зимовки. Приведем этот рассказ, чтобы представить, какой накал страстей бывал на южной макушке Земли:

«Долгушин вспыльчивый — знал себе цену (он еще до войны сделал несколько крупных географических открытий на Приполярном и Среднем Урале и написал книгу „Север Европейской части СССР“. — Прим. авт.). И Гусев — тоже доктор наук, имеющий заслуги, в войну он возглавлял отряд, который возвращал Эльбрус Советам. Поэтому у него тоже было основание себя подать! Долгушин сделал там шурф, глубокий, шестиметровый. А Гусев подумал, что раз выкопал, так и вылезет, ничего! Пошутил и ушел. А Долгушин еле выбрался оттуда. „Хоть замерзай!“ — говорил. Это он, конечно, преувеличил, потому что хватились бы все равно. Но его невнимание Гусева обидело — такой скандал произошел! До такой степени Долгушин обиделся, что, ничего не взяв с собой, пешочком отправился со станции Пионерской в Мирный. А до него четыреста километров! Зимой. Вот они все и бросились за ним уговаривать: „С ума сошел? Ты ж замерзнешь!“ Еле уговорили. Он с грехом пополам наладился в коллектив, но всю первую зимовку, даже когда они уже вернулись в Мирный, Долгушин с Гусевым не разговаривал».

А в это время на родине Андрея Капицу встречали, как героя.

«Я тогда пробыл в Антарктиде около 16 месяцев, и в мае мы вернулись домой, — вспоминал впоследствии Андрей. — Кстати, хорошо заработали по тем временам. Получили какие-то сумасшедшие деньги. Я смог купить себе машину, построить дачу — тогда платили здорово»[189]. Его старшая дочь Анна Андреевна рассказывает: «После первой поездки в Антарктиду отец машину купил, „Победу“ (ее выпускали до 31 мая 1958 года. — Прим. авт.). Я ее очень хорошо помню: серая, ЭК 03–47 номер на ней. Мне мама разрешала переключать рычажок поворотников, который у нее посередине, под ветровым стеклом был. Мама сама водила машину. Даже ту, первую, „Победу“. Ездили регулярно на дачу с ней».

Поскольку Андрей Капица ездил в Антарктиду как сотрудник Географического факультета МГУ, первые результаты своей поездки он опубликовал в № 1 журнала «Вестник Московского университета» за 1958 год, в статье «Динамика краевой части ледникового покрова Антарктиды в районе работ Советской Антарктической экспедиции 1955–1957 гг.»: «В апреле — мае 1956 года… в конце декабря 1956 года и начале января 1957 года… на профиле Мирный — станция Пионерская… сейсмическое зондирование было проведено в 51 точке и получена 181 сейсмограмма. Отражения получены в 42 точках.

В Восточной Антарктиде, по-видимому, мы наблюдаем аналог Гренландского щита, ложе которого представляет огромную чашу. В таком случае среднюю высоту Антарктиды надо считать 2700–3000 м и, соответственно, мощность льда такого же порядка. Значит, куполообразную форму ледниковый щит Антарктиды получает не за счет повышения подледного рельефа к центру, а за счет явления растекания. В миниатюре подобные явления мы наблюдали на островах-куполах Дригальском, Милл и Боумен… это реликты старых шельфовых ледников… По форме поверхности и характеру движения льдов эти острова являются как бы уменьшенными моделями Антарктиды».

Но особое внимание Андрей уделяет тому, что находится в основании ледника. Классическое научное представление тех времен было, что там может быть только морена. Ею покрыта вся наша Русская равнина — плотной, рыжей или желтой, суглинистой породой с обилием камней, сорванной с подложки и перетертой надвигавшимися с севера во времена Ледникового периода ледниками. Андрей Петрович пишет в этой своей работе: «В местах развития ледоломов, образующих берег открытого моря, идет „отел“ (откалывание. — Прим. авт.) мелких айсбергов неправильной формы. В стенках таких айсбергов часто видны следы морены.

Профиль Мирный — 100 км [в направлении] к Пионерской… по мере приближения к берегу признаков таяния не наблюдается: Наоборот, во многих местах идет очень интенсивное накопление льда. Только у самого края ледника появляются признаки таяния в виде морены вытаивания на поверхности ледника».

А поскольку от основания ледника ему не раз приходило не одно, а сразу несколько отражений взрывной волны, Андрей попытался это объяснить: «Мощность льда на сотом километре достигает 1650 м, но уже на глубине 1400–1450 м снова появляются отражающие границы. При попытке проследить эти границы по горизонтали было обнаружено, что они прерывисты и между собой не согласны… на глубине же 1650 м граница четкая, единственная и последняя. Поэтому было решено интерпретировать эти слои как внутреннюю придонную морену, расслаивающуюся в теле ледника. Последняя граница интерпретировалась как граница лед — коренное ложе. Если мы попробуем проследить эту донную морену в разрезе на 75-м км, то обнаружим, что мощность ее резко сократилась, и уже четкой границы отражения она не дает. По мере приближения к берегу признаки внутренней морены появляются в нескольких разрезах, но нигде она не достигает такой мощности и плотности, как на сотом километре. Это служит еще одним доказательством увеличения скорости движения ледника к краю, при котором внутренняя морена, растягиваясь, уменьшается в мощности, теряет прежнюю насыщенность в толще льда и уже не может служить четкой границей отражения для сейсмических волн».

Внизу слева под статьей подпись: «Поступила в редакцию 15.11.1957 года». Справа: «Кафедра геоморфологии».

А в следующей своей работе, в № 1 «Информационного бюллетеня Советской Антарктической экспедиции» за 1958 год, Андрей Капица уже указывает примерный центр растекания антарктического льда и рассказывает, какой была Антарктида безо льда:

«Центр купола растекания находится в точке 85° южной широты и 90° восточной долготы, откуда лед антарктического льда растекается в радиальном направлении, образуя круглый в плане (точнее, формы сектора круга) ледник, в котором лед движется от центра по радиусу длиной 2000 км… Профиль купола Восточной Антарктиды проходит близко от профиля, очерченного кривой по формуле вязко-пластичного течения льда.

Поддерживая выдвигаемую геологами теорию изостатического прогибания земной коры под нагрузкой ледникового покрова, можно утверждать, что Восточная Антарктида до возникновения покровного оледенения представляла собой плато высотой не более 800–1000 м, поверхность которого в дальнейшем под тяжестью льда опустилась. По краям ледникового покрова произошли компенсационные поднятия, сопровождавшиеся глыбовыми горообразовательными процессами и вызвавшие образование горных цепей, опоясывающих в настоящее время Восточную Антарктиду по периферии ледникового покрова».

Меньше чем через год после отбытия Андрея с ледового континента уже Вторая Комплексная антарктическая экспедиция Академии наук СССР продвинулась в самые глубинные районы Восточной Антарктиды.

12 апреля 1957 года в 620 километрах к югу от Мирного была основана промежуточная станция Восток-1, 6 ноября, уже в 760 километрах от Мирного — Комсомольская. А 16 декабря станцию Восток-1 передвинули в точку Южного геомагнитного полюса, и она стала называться просто Восток по имени шлюпа одного из первооткрывателей Антарктиды Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена.

Станция Восток с координатами 78°28′ южной широты, 106°48′ восточной долготы — это просто космос. 1410 километров ледяной пустыни отделяют ее от Мирного, высота — 3420 метров над уровнем моря. А содержание кислорода в воздухе соответствует его содержанию в средних широтах на высоте 5000 метров, то есть дышать там так же сложно, как на Эльбрусе! Ведь атмосфера на полюсах Земли тоньше, чем на экваторе и даже в средних широтах.

В ходе санно-гусеничного похода следующей, Третьей Комплексной антарктической экспедиции к прежним станциям добавилась внутриконтинентальная Советская, удаленная к юго-западу от Мирного на 1420 километров. А 23 декабря 1957 года самолет Ил-12 прилетел из Мирного в район Полюса относительной недоступности (ПОН), где была основана станция Полюс недоступности — уже в 2100 километрах от Мирного к юго-западу!

Работы по определению толщины ледникового покрова продолжились и во время Второй КАЭ, а в трех санно-гусеничных походах Третьей КАЭ впервые были сделаны профили ледника от Мирного до Полюса недоступности и от Комсомольской до станции Восток. Геофизик Олег Георгиевич Сорохтин (доктор физико-математических наук, академик РАЕН, заведующий лабораторией теоретической геодинамики Института океанологии) усовершенствовал методику сейсмического зондирования, и его методом стали пользоваться не только советские экспедиции, но и ученые США, Англии, Франции, Японии.

В ходе сейсмозондирования в Третьей КАЭ группа О. Г. Сорохтина сделала большие географические открытия: обнаружила в Восточной Антарктиде целых две горных системы. Первую, между станциями Мирный и Пионерская, с платообразными вершинами и высотами около 1000 метров над уровнем моря, назвали горами Голицына в честь физика и изобретателя электромагнитного сейсмографа — князя Бориса Борисовича Голицына. А вторую… Вторая система между станциями Комсомольская и Полюс недоступности оказалась с Альпы величиной! Длиной 1300 километров, шириной — 500, высотой—3390 метров, и при этом полностью, даже в самой своей высокой точке перекрытая льдом 800 метров толщиной. Эти новые высокие горы назвали в честь советского геофизика Григория Александровича Гамбурцева, доктора физико-математических наук, директора Геофизического института АН СССР (ГЕОФИАН), родоначальника сейсмического профилирования методом отраженных волн, скоропостижно скончавшегося на заседании Президиума АН СССР во время обсуждения своего доклада 28 июня 1955 года.

А ведь раньше считалось, что подледный рельеф Восточной Антарктиды — равнина. Кстати, равнину группа Сорохтина тоже открыла между станциями Пионерская и Комсомольская — впоследствии ее назвали равниной Шмидта. Вдобавок к югу от станции Пионерская, на полпути к станции Восток-1, на коренном ложе ими была обнаружена впадина глубиной 1130 метров ниже уровня моря и над ней зарегистрирована толщина льда 4060 метров! Гравиметрические измерения показали, что под давлением льда земная кора Антарктиды прогнулась там на 800 метров.

Ко всему прочему, группа Сорохтина доказала, что Антарктида — не группа островов, как предполагали, а материк: «Из всей длины профиля, равной 2100 км от Мирного до Полюса недоступности, 1800 км приходится на участки с залеганием коренных пород выше уровня моря и 300 км — на участки, опущенные ниже уровня моря, что составляет примерно 14,3 % общей длины профиля <…> Исключение составляют лишь прибрежные участки до 200 км и некоторые районы между станциями Пионерская и Комсомольская»[190]. Примерно на трети пути от станции Советская к станции Полюс недоступности группа О. Г. Сорохтина вышла на высшую точку антарктического ледникового купола: на 1700-м километре от Мирного, как раз над высшей точкой гор Гамбурцева, ее альтиметр показал отметку 4000 метров над уровнем моря. И определила «свою» среднюю толщину современного оледенения Антарктиды — 2200 метров.

Количество «белых пятен» ледового континента стремительно сокращалось, надо было спешить! Поэтому уже в 1958 году Андрей Капица защищает на географическом факультете МГУ кандидатскую диссертацию «Динамика краевой части ледникового покрова Восточной Антарктиды в районе работ Первой Комплексной Антарктической экспедиции Академии наук СССР в 1956–1957 гг.». Его научным руководителем выступил все тот же профессор Н. И. Маккавеев. Уже в своей кандидатской Андрей Капица выдвинул смелую идею, что подо льдом на самом деле находится вода. Потому что еще перед поездкой на покрытый льдом континент ознакомился с двумя полезными книгами. Первая — это монография «Исследования о ледниковом периоде» родоначальника науки гляциологии, князя и анархиста Петра Алексеевича Кропоткина. В своем обширном труде он уподобил ледник горной породе, подогреваемой снизу естественным теплом земли. Он писал: «Пройдя в… толщах слой около 10–15 м, в котором еще чувствуется влияние времен года, мы встретим уже лед, которого температура остается неизменною круглый год и равна средней годовой воздуха в данной местности… Затем… температура льда… оказывалась бы все выше, по мере дальнейшего углубления в ледник, вследствие общего возрастания температуры почв, по мере опускания вглубь земной коры, — явления, замеченного как в каменных горных породах, так и в вечно-мерзлых пропитанных льдом, рыхлых наносах. Полагая это возрастание в 1° с увеличением глубины на 15–35 м (50–115 футов), мы должны были бы следовательно заключить, что в ледяном покрове Гренландии нулевой слой встретится только на весьма значительной глубине»[191].

Второй источник — в начале 1955 года в № 3 журнала «Вестник Московского университета» инженер-контр-адмирал Николай Николаевич Зубов, основатель кафедры океанологии на Географическом факультете МГУ, опубликовал статью «Некоторые особенности природных льдов большой толщины». В ней он ввел понятие предельной толщины ледника: «Если толщина льда меньше предельной, то на нижней поверхности ледника, т[о] е[сть] на границе между льдом и грунтом, температура при установившемся процессе будет несколько ниже температуры замерзания. Изотерма последней температуры спустится на некоторую глубину вниз от поверхности раздела. Если же толщина льда больше предельной, то изотерма температуры замерзания теоретически должна оказаться уже где-то над поверхностью грунта. Во втором случае… между изотермой температуры замерзания и грунтом должен находиться слой льда, насквозь пропитанного водой, в котором должны наблюдаться сложные явления сосуществования воды и льда»[192].

Иначе говоря, Зубов посчитал, что существует толщина ледника, толще которой он просто не в состоянии стать, так как температура у его подошвы уже достигла нуля.

Специально перед МГГ в 1956 году издательство Московского университета переиздало эту статью Зубова отдельной брошюрой «О льдах Арктики и Антарктики» (Дополнения к книге «Льды Арктики»), где она для быстроты издания была размножена на пишущей машинке!

Получалось, что морену скорее можно было бы ожидать у края ледника, в то время как в центральных частях Зубовым предполагалось донное таяние. Это мнение было в те времена настолько революционным, что Николай Николаевич даже написал не о чистой талой воде под ледником, а о некоей смеси воды со льдом.

На это и опирался Андрей Капица в своей кандидатской диссертации. В ней он в первую очередь рассчитал повышенный тепловой поток, идущий из недр Антарктиды около Мирного даже по сравнению с соседней Южной Африкой: «Это может быть объяснено тем, что в краевых частях ледника благодаря большой скорости движения идет выделение тепла, образующегося при внутреннем трении в теле ледника». И сообщил свое открытие: «Критическая мощность почти во всех точках [профиля от Мирного до Пионерской] меньше действительной мощности ледника вдвое. Исходя из вышесказанного, мы должны предположить, что под мощным слоем льда у нас должен существовать почти такой же слой воды…

Если бы таковой слой существовал, то давление воды в центральных районах материка, где высоты и мощности льда превышают 3000 м, создали бы давление в этом слое 300 атм. Это давление передалось бы через слой воды в краевые части ледника, где давление воды и льда меньше [в] 1,5–2 раза. Передача давления вызвала бы поднятие краевых частей на такую же высоту, как и центральных. Но мы знаем, что превышение ст. Пионерской над 100-м км порядка 1300 м, значит под[о] льдом на этом участке подобной линзы не существует, исходя из чисто механических соображений. [Но] известно, что центральные районы материка имеют огромные площади совершенно ровных участков, так, например, высота ст. Комсомольской 3540 м над уровнем моря, а ст. Восток 3500 м, т. е. на расстоянии более 600 км разница высот очень невелика. Отсюда следует, что существование подобной линзы слоя воды вполне возможно в центральных частях ледника»[193].

С этой точки зрения были интересны наблюдения гляциолога и геоморфолога, тогда еще младшего научного сотрудника Института географии АН СССР Свенельда Александровича Евтеева во время Второй КАЭ. В основании наползающего на советской станции Оазис (в 350 км к востоку от Мирного вдоль берега) на холмы Бангера ледника он увидел 40-метровый слой не просто морены, а мореносодержащего льда. А в месте слияния ледников Денмана и Скотта такой слой достигал уже толщины 100 м. Что мешало этому льду притечь из центральных районов Антарктиды и под некритической толщиной ледника у края снова замерзнуть? Евтеев опубликовал свою статью о том, что увидел в 1959 году, но на нее не обратили внимания[194].

Андрей Петрович в своей кандидатской тоже описал похожий случай: «Б. И. Втюрин обнаружил в нижних слоях перевернутого айсберга моренный материал, заключенный в обычный пресный водный лед. Объяснить происхождение этого слоя водного льда в нижних слоях ледника очень трудно, иначе как указанной выше теорией».

Однако рядом с Капицей и Евтеевым в Антарктиде работали корифеи «моренной» теории — знатоки голоцена и четвертичных отложений Константин Константинович Марков и Петр Александрович Шумский, которые не позволяли любой дискуссии уйти «не туда».

«Меня подняли на смех», — через много лет рассказывал об этом периоде своей жизни Андрей Петрович. Однако он не стал продавливать свою идею, а честно с точки зрения ученого написал в кандидатской: «Упругие волны, проникая вглубь тела ледника и встречая границы раздела лед — вода, будут чрезвычайно плохо отражаться от нее, так как скорость распространения упругих волн во льду 3750 м/сек, а в воде 1500 м/сек. Преломленные волны вообще не вернутся к поверхности… Для того, чтобы доказать существование подобной структуры ледника, необходимо провести… бурение (более 1500 м) и тщательные температурные исследования».

А пока на арбатской квартире Юрия Гавриловича Симонова два университетских друга — Юра и Андрей — срочно придумывали антарктический супервездеход, который повезет их к новым открытиям на ледовом континенте.

«Я тогда Андрею посоветовал, — рассказывал Юрий Гаврилович Симонов, — что нужно сделать что-то вроде большой капицынской квартиры, на которой мы все поедем».

Стараниями Андрея «изделие 404С» (снегоход), или «Харьковчанку», всего за три месяца построил Харьковский завод транспортного машиностроения имени В. А. Малышева — тот самый, что выпускал тепловозы и танки. Заказ на машину официально поступил от главного инженера Севморпути Юрия Александровича Аршеневского.

Построили «Харьковчанку» на шасси уже использовавшегося в Третьей КАЭ тяжелого артиллерийского тягача АТ-Т, имевшего ходовую от танка Т-54. Только для «Харьковчанки» с каждой стороны добавили по два катка. Получилась прямоугольная самоходная квартира общей площадью 28 квадратных метров с высотой потолка «два десять», внутри которой за перегородками разместились отсек управления, радиорубка, камбуз, кают-компания, раскладывавшаяся в двухъярусную спальню на восьмерых человек, тамбур, сушилка для вещей и даже туалет. Размеры машины были впечатляющими: 8,5 метра в длину, 3,5 — в ширину и 4 — в высоту. Кузов из дюраля с теплоизоляцией из восьми слоев капроновой ваты изготовил Харьковский авиационный завод. Иллюминаторы были оборудованы влагопоглотителями с постоянным притоком горячего воздуха, а ветровые стекла сделаны с электроподогревом, как у современных автомобилей.

Посередине подвижной «капицынской квартиры» размещался 520-сильный 12-цилиндровый дизель, который можно было обслуживать и ремонтировать прямо из салона. Благодаря турбонагнетателям в пиковые моменты этот дизель мог выдавать мощность чуть ли не вдвое большую. Восемь топливных баков на 2,5 тонны солярки обеспечивали машине запас хода в 1500 километров. А генератор «Харьковчанки» вырабатывал до 13 кBт·ч электроэнергии, что обеспечивало навигационные, бытовые и лабораторные потребности. Ширину гусениц довели до метра, что позволило снизить удельное давление машины на снег до 0,4 кг/см2. Весила «Харьковчанка» без груза и топлива 35 тонн и могла буксировать прицеп массой 70 тонн. Вдобавок ее оборудовали лебедкой с тяговым усилием 25 тонн и тросом стометровой длины. Скорость предполагалась до 30 км/ч, но крейсерская в составе санно-гусеничного поезда ожидалась не более 15 км/ч.

Придумывая свой будущий поход, Андрей с Юрой фантазировали вволю. Вместе они увлеченно чертили будущий маршрут «Харьковчанок» к Южному географическому полюсу. В Четвертой САЭ, в которую они собирались — как раз тогда экспедицию переименовали из Комплексной в Советскую, — планировались не только гляциологический, но и геоморфологический отряды.

Зов Антарктиды и прилив творческой энергии были так сильны, что Андрей еще успевал писать короткие художественные рассказы — хотя бы в ту же рубрику «Заметки наблюдателя» в «Информационный бюллетень». Например, вот такой — «Поющий айсберг»:

«В феврале 1956 г. во время Первой антарктической экспедиции, в одном из маршрутов по морскому припаю мне с группой товарищей пришлось пробираться между айсбергами, окружающими о. Хасуэлл. Отвесные стены ледяных громад образовывали узкие проходы, чем-то напоминавшие путаные улочки средневекового города. Пройдя между двумя огромными айсбергами, мы вышли на сравнительно свободное пространство. Ледяные глыбы как бы расступились, образовав замкнутый круг, в центре которого возвышался небольшой айсберг. Он был весь покрыт трещинами и, по-видимому, довольно давно сидел на мели. Трещины рассекали его сверху вниз и создавали впечатление трухлявости. Казалось, небольшой толчок — и весь он рассыплется на отдельные ледяные глыбы.

Привлеченные его экзотической формой, мы подошли ближе, намереваясь сфотографировать эту живописную развалину. Устроившись около красивого тороса, который должен был служить передним планом, я стал наводить фотоаппарат на резкость. В это время со стороны айсберга раздался тонкий высокий звук. По мере того, как он рос, усиливался, он становился ниже, напоминая звук органа. Потом звук стал слабее, снова перешел на высокие ноты и, наконец, затих. Удивленные, мы переглянулись. Прошло несколько секунд, и снова, как нам показалось прямо из глубины айсберга, раздался мелодичный высокий звук. И опять как бы прозвучала музыкальная фраза, исполненная на органе.

Было ясно только одно — пел айсберг. Мы подошли ближе. Снова с тем же интервалом прозвучала необычная музыка. Мы обошли айсберг кругом. С другой стороны звучание было слабее, но все-таки слышно. Правда, здесь раздавалось с той же ритмичностью шипение. Подойдя к стене вплотную, мы обнаружили, что через одну из многочисленных трещин с шипением вырывался воздух. Шипение так же то затихало, то усиливалось с теми же промежутками, что и мелодичный звук.

Решение загадки оказалось очень простым. Океанская зыбь, шедшая со стороны Индийского океана, поднимала и опускала уровень воды вокруг айсберга. Как по сообщающимся сосудам вода поднималась внутри трещин и вытесняла воздух, который вырывался через трещины наружу.

По-видимому, одна из трещин вызывала вибрацию воздуха подобно тому, как это происходит в трубе органа. Каждая новая волна повторяла весь процесс вытеснения и всасывания воздуха, вызывая повторение все той же музыкальной фразы. Другие трещины не имели столь благоприятного для звучания сочетания длины и ширины, и из них раздавалось только шипение.

Такова разгадка „поющего айсберга“. Явление это не очень редкое. Нашим товарищам пришлось еще несколько раз слушать подобные концерты, уже не приходя в удивление»[195].

Однако закончилась подготовка к Четвертой Советской антарктической экспедиии не совсем так, как хотелось друзьям. «Мы с ним мечтали, как вместе поедем на полюс, — впоследствии вспоминал Юрий Гаврилович Симонов, — ну, а потом у правительства кончились деньги, и меня не взяли».

Разбираться с «Харьковчанками» остался Андрей:

«С первой же проблемой мы столкнулись, когда захотели вывести их из цеха. Ворота оказались слишком малы. Мы построили машины, которые не проходят в двери. Пришлось разбирать стену цеха! Потом „Харьковчанки“ надо было доставить из Харькова в Калининград. Ну, ни одна железная дорога их не брала — негабарит. Ни по высоте, ни по ширине. Пароходство не брало — тоже негабарит. Тогда еще канала Волга — Дон не было (был, поскольку его строительство было завершено 31 мая 1952 года, но, видимо, еще не пущен в эксплуатацию в полную силу. — Прим. авт.), а через Северную систему везти их было нельзя. Единственный вариант — по шоссе. А там мосты. Выдержат ли они? Ну, поскольку „Харьковчанки“ были еще и амфибиями, решили: если мост не выдержит, будем переправляться по воде. Однако пришлось поставить „Харьковчанки“ на трейлеры, потому что у них ограничен ресурс. До Калининградского порта — 1500 километров, и если идти своим ходом, они его раньше, чем надо, выработали бы. Трейлер весил 10–15 тонн, так что с „Харьковчанкой“ на платформе выходило у каждого около 50 тонн! Как быть?! Но оказалось, что существует такой Иван Иванович Павлов — старейший мостовик Советского Союза. Он строил практически все крупные шоссейные мосты в России и уже давно, лет десять, был на пенсии, и мы его с пенсии пригласили. Он нам ответил: „Хорошо, я вас провезу“. Образовалась кавалькада: спереди, конечно, милиция, потом несколько авторемонтных мастерских на случай, если будут поломки, потом три огромных трейлера с „Харьковчанками“, за ними два автобуса, в которых ехали мы все, экипажи и помогающие, и замыкала опять милиция. Наша кавалькада вытянулась на полкилометра. Впереди ехал Иван Иванович. Подлезал под каждый мост и смотрел — проедем или нет. Если говорил: „Проедете!“, то сидел под мостом, пока по нему не пройдет вся кавалькада до последней машины. Ни разу раньше из-под моста не вылез! А если мы подъезжали и перед мостом висел ограничивающий знак „50 тонн“, он говорил: „Не-е-е, по этому мосту не поедем, давайте объезжать“. И объезжали! Так Иван Иванович довел нас до Прибалтики. А в Прибалтике мы никак не могли миновать один маленький городок, правда, название его я забыл. В нем нам мешали трамвайные провода. Поэтому мы попросили городские власти временно опустить их на землю, чтобы мы смогли проехать. Ну а что? Ведь мы собирались ехать через город поздним вечером. „А к утру снова поднимете и будете ездить“, — пообещали мы. Однако тянулись мы через этот город всю ночь и все утро — только ближе к полудню выбрались из него. Так что оставили его жителей без трамваев, и я думаю, что, опаздывая на работу, они нас проклинали. Но все-таки мы благополучно добрались до Калининграда и погрузили наши тягачи на „Лену“ — у нее были мощные 50-тонные краны»[196].

Погрузка происходила примерно 20 ноября 1958 года, а уже 23 ноября «Обь» и «Лена» направились к шестому материку.

«Когда мы пришли в Антарктиду, — продолжил свой рассказ Андрей Петрович, — то обнаружили, что просто спустить „Харьковчанки“ с борта судна на лед не получится. Лед в том году был очень слабый, всего около метра толщиной, и такие махины не выдержал бы. А разгружать надо! Ну, и наши тягачисты придумали: „Спускаем машины по одной. Заведем им двигатели, и как только машина опустится на лед, быстро отбрасываем тросы в стороны и — ходу! Так, может быть, не провалимся“. Ну, так и сделали. И была потрясающая картина: тягачи шли от „Лены“ на полной скорости. Около 40 километров в час они тогда дали! Из трещин во льду фонтанами бьет вода, пингвины разбегаются во все стороны, тюлени расползаются тоже в разные стороны, и так 30 километров до берега несутся наши тягачи, влетают на континент, и тогда мы все вздыхаем. Все добрались благополучно».

Тут в нашем повествовании неожиданно появляется новый фигурант. До этого мы читали про антарктические приключения Андрея глазами самого Андрея. Теперь же взглянуть на него со стороны нам поможет физик Игорь Алексеевич Зотиков, впервые направлявшийся в Антарктиду как раз в составе Четвертой САЭ.

Борис Иванович Втюрин рассказывал о Зотикове так: «Он, по-моему, прирожденный журналист. Вел огромную книгу, в которую все записывал. Мы вот с ним рассуждаем, что-нибудь такое вспоминаем, и если мне удавалось рассказать чего-нибудь необычное или хотя бы просто произнести заинтересовавшую его фразу — он сразу говорил: „Погоди, погоди!“ И бежал, открывал свою книгу и записывал. Неплохо маслом писал. У него картины остались по Шпицбергену. Он со второго раза только стал членкором. Я его спрашиваю: „Чего ты добиваешься?“ — „Ну как же, Боря, я буду иметь право, как член-корреспондент, иметь свою лабораторию. А я не буду ее иметь! А я буду писать! И никто ко мне не привяжется“. И писал».

Игорь Алексеевич Зотиков изложил свои первые антарктические впечатления в главе «460 дней в Четвертой Советской Антарктической экспедиции» своей книги «За разгадкой тайн Ледяного континента» (М., Мысль, 1984). Свой отсчет дней он начал с даты отплытия — 17 декабря 1958 года:

«Нас разместили по прекрасным двухместным каютам теплохода „Михаил Калинин“, который готовился в Рижском порту к отплытию в далекий путь. Я оказался в одной каюте с огромным, полным энергии Андреем Капицей. Забегая вперед скажу, что с ним вместе я прожил больше года в одной комнате нашего домика в Мирном, с ним делил каюту на теплоходе „Кооперация“ по дороге домой и всегда с удовольствием вспоминаю об этом!»

Миновали Гданьск.

«День пятый… наше судно начало ходить с борта на борт. Сразу стало не по себе. Довольно неприятно ходить, как медведь, расставив ноги… Правда, Андрей сообщил, что в океане такая погода называется штилем, и рассказал шутку: „Ну, как море?“ — „Тихо, волнение — два балла“. — „А что такое три?“ — „Легко узнать: когда тебя первый раз вырвет, — это и будет три“».

Судя по книге И. А. Зотикова, Андрей всегда там, где готовится праздник — сказывалась школа Бориса Беклешова:

«Рядом с елкой на корме наши ребята начали строить бассейн. Готовимся к экватору. Создана комиссия: председатель — Лже-Нептун — магнитолог Медведев, Нептун — Капица, консультант — Гусев…»

У Андрея всегда богатырский аппетит:

«Кажется, что океан пустынен, лишь изредка, раз в день, выскочит из глубины пара дельфинов да промчатся над водой летучие рыбки. Сегодня первый день идем без сопровождения чаек, они отстали. Настроение у всех бодрое. Главное — шевелиться, и мы шевелимся: пишем, моем палубу, тянем разные тросы, купаемся. Аппетит отличный, правда, и повар превосходит себя. Сегодня в обед: стакан холодного сухого вина, холодная мясная окрошка (съели с Андреем по три тарелки), макароны с сыром и компот. А ведь это у нас так, средний обед».

Андрей с удовольствием участвует в разных представлениях, даже самых дурацких:

«День пятнадцатый. Экватор прошли часов в пять вечера. День начался, как обычно. С утра в тени плюс 31, на небе облака, дымка. В восемь утра, как всегда, начало вахты. Нас (меня и Андрея) послали скоблить начавший ржаветь нос корабля. Надо сначала снять всю старую краску, а потом вновь покрыть все суриком. Работали до полудня… После обеда, кто свободен, отдыхают на палубе под тентом. Разморило от жары, задремали… „Осталось две минуты“, — предупредило радио… „Одна минута“… Наконец, длинный гудок сообщил всем: проходим!

Вдруг откуда-то с носа раздались звуки рога и удары барабанов тамтам. Громче, громче. На площадку перед бассейном выскочил парень, с ног до головы вымазанный черной краской, вокруг пояса у него болталась бахрома из веревочек, такие же ожерелья были на ногах, на голове шапочка и рога. Он бьет друг об друга громадными крышками от кастрюль. Оказалось, что это первый черт из свиты чертей Нептуна. За ним выскакивают еще несколько чертей, а вслед важно идет наш корабельный плотник, здоровенный, вымазанный сажей детина с мечом. Он телохранитель Нептуна. На животе и спине у него нарисованы череп и кости. За ним шествует сам Нептун с густой белой бородой. Он в мантии и с большим трезубцем в руке. На голове у него золотая корона. Дальше идет русалка — наш моторист. У русалки здоровенные груди во взятом у официанток бюстгальтере и набедренная повязка, на руках — ожерелья, на ногах — чулки, сделанные из тельняшки, чтобы все знали: русалка морская. За ней следует свита: врач в белом халате с красным, намазанным помадой носом, доктор Айболит с трубкой и шприцем, сделанным из автомобильного насоса, и брадобрей с метровой фанерной бритвой и ведром мыльной пены, из которой торчит малярная кисть.

Нептун под оглушительные звуки тамтама поднимается на помост и, ударив трезубцем, вопрошает:

— Что за судно появилось у меня здесь, откуда и куда идет, что за люди и где капитан?

В белоснежном костюме появляется капитан. Он объясняет, кто мы, откуда, зачем и куда идем, вручает список экипажа и просит разрешения судну перейти экватор. Но Нептун не согласен: слишком много незнакомых, первый раз проходящих через экватор видит он на борту.

— Следовало бы постричь, побрить и выкупать этих незнакомцев, перед тем, как будет дано разрешение, — говорит Нептун.

Тогда капитан предлагает за судно выкуп — жбан с пуншем, а новичков отдает в распоряжение чертей. Нептун согласен, он разрешает нам плыть дальше и благословляет нас, желает нам счастливо вернуться. Тут же черти Нептуна и другие его приспешники быстро выпивают весь выкуп и приступают к делу. Черти вызывают по списку новичка за новичком, хватают, волокут на помост, мажут сажей и сажают на стул. Брадобрей намыливает лицо каждого малярной кистью, „бреет“, доктор выслушивает их огромным стетоскопом и затем отбивающуюся жертву спиной вперед бросают в бассейн».

Андрей вообще проказлив и смешлив:

«Сегодня развлекались, как могли. Основное развлечение: подкараулить кого-нибудь более или менее хорошо одетого и окатить морской водой из брандспойта. Сначала мы случайно облили проходившую мимо уборщицу (она здесь называется классной служительницей). Я пытался убежать по скользкой, залитой водой палубе, но упал и, растянувшись, проехал так далеко, что чуть не улетел за борт. Здорово ударился локтем. Андрей Капица так весело смеялся, извиваясь всем телом, что вонзил только что отточенный им скребок не в слой краски, которую он очищал, а в свою коленку. Андрея перевязали, после чего мы сфотографировались и пошли мыть корму. Там мы увидели отдыхающего в шезлонге одного нашего научного сотрудника — стилягу и пижона. Быстренько подготовлен и направлен шланг, но пижон пулей вылетел из шезлонга, и струя с ног до головы обдала подвернувшегося некстати гидролога Леву Смирнова. Ах, как он был разъярен! Оказывается, он только что выстирал и выгладил свои выходные голубые брюки. Он был особенно зол еще и потому, что два дня назад, когда он пришел посмотреть на бассейн, кто-то „нечаянно“ столкнул его туда в этих же брюках.

Недолго думая, он схватил шезлонг и запустил им в меня. Я увернулся. Он замахнулся вторым, но в это время, ничего не подозревая, к нам подошел один из помощников капитана, и предназначенный мне шезлонг угодил в него. Сообща решили, что всему виной наш стиляга, который так быстро убежал из-под струи. Он был схвачен, втащен на помост и сброшен в бассейн. Часы мы с него сняли, чтобы не намочить».

Чуть ниже Игорь Алексеевич добавляет в серьезном тоне:

«Вчера Андрей Капица делал доклад о ледовой обстановке в Южном океане… Айсберги встречаются, начиная с сороковых широт».

Вид Мирного удивил Игоря Зотикова. Весь поселок оказался занесен снегом:

«Присмотритесь, видите наезженную дорогу, идущую от радиостанции направо, почти параллельно ледяному обрыву берега? Так вот, по ту, дальнюю от нас, сторону этой дороги на разных интервалах виднеется нечто похожее на срубы колодцев с крышами. Это входы в засыпанные домики».

Сойдя на берег, Андрей Петрович безо всяких комплексов, сознавая свою богатырскую силу, берется за самую грязную работу:

«Туалеты — по-морскому „гальюны“ — у нас в каждом домике. Это вырезанные в снегу, обитые фанерой пространства, главную часть которых занимают большие бочки из-под горючего. Сегодня был „гальюнный аврал“. Вытащили на поверхность бочки, которые оставила нам полными старая смена, отвезли их к краю ледяного барьера и сбросили в море Дейвиса.

Когда вытаскивали бочку в нашем доме, возникло замешательство: кому быть наверху и тащить ее, а кому подталкивать снизу. Так как тот, кто будет внизу, наверняка перепачкается содержимым переполненной бочки, то, естественно, никому не хотелось там оказаться. И тут удивил Андрей Капица:

— Я думаю, что на таком ответственном посту должны быть старшие научные сотрудники, — сказал он и полез под бочку. Я последовал за ним.

Потом помещение вычистили, поставили новые бочки. Теперь гальюн — украшение нашего домика».

Андрей — заботливый товарищ:

«Вечером все ходили в кино, а я остался работать. Уже под утро, часа в три, Андрей встал и, ни слова не говоря, вскипятил мне какао. Растрогал меня почти до слез».

Но главное все-таки работа:

«Потом поехали к морене под названием Причал Лены. Занимались разборкой склада детонаторов, используемых для сейсмического зондирования льда и хозяйственных взрывных работ. В ящиках, вмерзших в лед и заваленных снегом, их около двадцати тысяч. Все эти ящики надо перевезти в какое-нибудь непосещаемое место. „Выковыряли“ около пятнадцати ящиков. Особенно досталось Андрею Капице, ведь только он имеет „диплом взрывника“ и смыслит в детонаторах. Поэтому он лишь работал ломом. Мы из солидарности сидели рядом, покуривали и относили ящики в сторону».

Наконец начинается бурение:

«Летали на остров Дригальского. Встали в шесть утра, ведь самолет в семь. Оделись потеплее: унты, четыре пары брюк (кальсоны, спортивные, лыжные и штормовые), свитер и специальная стеганая куртка. В самолете все забито до отказа. Ведь мы везем буровой станок и к нему сорок шнеков по восемнадцать килограммов каждый. Нас, гляциологов, пять человек (Казарин (Николай Иванович Казарин, инженер-буровик, конструктор бурового станка. — Прим. авт.), Андрей, я, Толя, Юра) да экипаж тоже из пяти человек. Первым пилотом летит огромный Федя Чуенков, вторым — его друг, щуплый, но ас Петя Рогов, штурман, конечно же, Юра Робинсон, радист Коля и бортмеханик Филимоныч…

До острова Дригальского сорок минут полета… Вот он, остров… Громадная низкая лепешка, геометрически правильно расползающийся блин жидкого теста, на который небесная хозяйка опустила гигантский стакан и подрезала слишком тонкие края. Поперечник его двенадцать километров. Берега острова обрываются со всех сторон в океан, попасть сюда можно только самолетом…

Здесь, в центре острова, мы будем бурить через снег и лед скважину. Чем она будет глубже, тем лучше. Далее в скважину будут опущены термометры. Показания термометров, установленных на различной глубине, сопоставленные с показаниями приборов в других скважинах, позволят выяснить, можно ли рассматривать ледяной покров острова как уменьшенную модель ледяного щита материковой Антарктиды, и ответить на ряд других вопросов.

Быстро разгружаем станок, ставим его на две доски, чтобы не болтался и не проваливался в снег, и вот уже тишину прорезал веселый стук мотоциклетного двигателя. Казарин, как всегда, занимается рычагами, моя работа — подать шнек, вставить его в станок, убрать горку ледяной стружки, поднятой на поверхность шнеками, подать новый шнек, и так далее. Дует ветер. Стрекочет, подгоняя нас, мотор. Любоваться природой некогда, мы бурим, спуская за несколько часов до сорока шнеков, а каждый шнек что-то весит, и ведь после бурения их надо еще вытаскивать из скважины, повторяя в обратном порядке уже описанную операцию…

Собственно достал этот станок Андрей. Он ему нужен был для того, чтобы можно было закладывать заряды взрывчатки не у поверхности, а где-нибудь на глубине тридцать — сорок метров от нее. В этом случае, думал он, ему удастся избежать влияния сложных акустических эффектов, которые мешали ему работать в предыдущей экспедиции».

Андрей упорно продвигает свою идею обязательного похода на Южный полюс:

«День восемьдесят четвертый. В четыре часа дня первый ученый совет. Обсуждались итоги похода на Комсомольскую („Харьковчанки“ уже перегнали туда. — Прим. авт.)… Машины идут неплохо, но шалит отопление, летят пальцы, иногда ломаются траки в местах, где нет уширителей. Говорят, на Большой земле поломка траков очень редкая вещь.

Потом сделал сообщение о намеченном весной походе к Южному географическому полюсу Андрей. Он утверждает, что при максимальной нагрузке машин, если расход горючего на километр пути не превысит того, что был в походе на Комсомольскую, можно осуществить поход в полном объеме и уложиться по времени до отхода последних судов, которые придут за нами через год.

Многие отнеслись к словам Андрея скептически, говоря о том, что его план осуществим лишь при благоприятных условиях, а на практике оказывается все сложнее: могут начать буксовать машины на мягком зимнем снегу…»

А вот короткая, но яркая зарисовка Игоря Алексеевича Зотикова по поводу того, что значит побывать в глубинах Антарктиды:

«Вылезли на улицу, а навстречу — штурман похода „Харьковчанок“ Олег Михайлов и Вадим Панов. Только что прилетели с Комсомольской. Они пришли туда утром, а вот сейчас, вечером, самолет доставил их уже в Мирный. И Олег, и Вадим очень изменились, особенно Вадим. Всего восемнадцать дней они пробыли в походе, а выглядят постаревшими на много лет. Оказалось, что машины промерзают насквозь. Утром температура в салоне — минус 10–15 градусов».

А Андрей все шутит: «Остановка в дверях, Савельев (Борис Александрович Савельев, доктор геолого-минералогических наук, мерзлотовед, гляциолог, начальник гляциологического отряда Четвертой САЭ. — Прим. авт.) надумал поговорить о деле: о бутылках для анализов воды с разных глубин моря:

— Краснушкин, я вами недоволен, вы не подготовили бутылки…

— И закуску, — перебивает Капица».

А вот еще:

«Занимались сегодня с Андреем анализом радиограмм. Когда, во сколько, откуда отправлены. Выяснили, что мамы пишут рано утром, жены — в восемь-девять вечера».

Так встретились на ледяном континенте двое ученых. Один — все же больше географ, другой — самый настоящий, серьезный физик. Пока его не захватила антарктическая романтика, Игорь Зотиков занимался у Сергея Павловича Королева расчетами плавления обтекателей боеголовок баллистических ракет при их возвращении из космоса в плотные слои атмосферы. Идея Андрея о таянии под ледяным антарктическим куполом Игорю нравится, так как любая выпуклая структура неизбежно порождает у него ассоциации с плавлением.

Андрею с Игорем пришлось тогда зазимовать в Мирном, чтобы дождаться благоприятного времени для похода на полюс. Андрей тренировался бурить и взрывать, Игорь закладывал в скважины косы термометров, чтобы определить, как меняется температура сверху вниз в леднике. У друзей было достаточно времени для разговоров.

Игорь Зотиков пишет: «Обратного градиента температур (когда температура книзу понижается. — Прим. авт.) в скважине на пятидесятом километре уже нет, а на седьмом есть. Значит, это не влияние потепления климата…

День двести шестой. Вот уже шесть дней как нет связи с Большой землей. Идут какие-то гигантские магнитные бури. По ночам горят странные кроваво-красные пятна полярных сияний. Мы раньше никогда не видели красных сияний. Первый раз было даже жутковато. Казалось, что где-то горят большие города.

День двести седьмой. С утра получил задание работать все на той же „бане“. Андрей взрывами пробил траншею, и теперь мы ее закладывали сверху листами железа. Работа легкая, и к обеду ее закончили. Погода стоит прекрасная, светит солнце… ясно, ветер 10–15 метров в секунду. Но мы давно привыкли к такому.

Нигде нет такого твердого снега, как в Антарктиде. Снег здесь можно „копать“, лишь разбивая его топором или выпиливая пилой. Лопата отскакивает и только звенит. Еще ни разу не становился на лыжи, да и невозможно. Поверх этого каменного снега стоят, как ящерицы, поднявшие голову, большие и малые заструги, такие же твердые, как сам снег…

Сегодня же радио сообщило, что на солнце был самый большой взрыв за сто лет. Из-за этого на неделю нарушилась радиосвязь между Америкой и Европой…

День двести пятьдесят третий… Вечером состоялось совещание летчиков с Дралкиным (начальник Четвертой САЭ. — Прим. авт.). Волнует один вопрос. Надо срочно лететь на станцию Восток. Два месяца назад у ребят кончились мясо и папиросы. Позавчера там съели последние масло и сахар. Остались лишь ядрица и сухари, а ведь сейчас там тяжелее всего: температура минус 80–85 градусов! Лететь туда можно, когда температура поднимется хотя бы до минус 50 градусов. А когда это будет, никто не знает. В прошлых экспедициях полеты на Восток начинались в конце октября, а сейчас конец августа. К октябрю у них кончится и крупа, и, пожалуй, соляр. Летчики решили с 10 сентября начать попытки прорваться на Восток. Этот полет будет очень тяжелый и опасный, ведь он занимает без посадки одиннадцать часов».

Наконец 27 сентября Андрей вспомогательным санно-гусеничным поездом из пяти тяжелых тягачей АТ-Т отправляется на Комсомольскую. В 14 часов 30 минут московского времени в небо взлетела зеленая ракета. Из Мирного поезд потащил пятеро саней с 200 тоннами груза. Игорь теперь будет периодически прилетать к своему другу Андрею самолетами:

«День двести семьдесят восьмой… Вчера все простудились. Грипп, наверное: насморк, сильно болит голова. После обеда Андрей ушел в поход, а мы даже не проводили поезд, такая слабость. Сидели дома, слышали, как урчат машины, и не вышли».

Снова на пути поезда сначала возникают опасные трещины, затем на сотни километров тянутся снежные заструги высотой под два метра. Добавилась и новая проблема: до станции Комсомольской пришлось заменить 220 стальных пальцев и 20 траков. Поезд шел 21 день и 19 октября прибыл на Комсомольскую.

Вот как описал прибытие на станцию Комсомольская начальник санно-гусеничного похода к Южному полюсу Александр Гаврилович Дралкин:

«Оставленный на станции минимальный термометр 9 марта 1959 года показывал — 84°. Это был абсолютный минимум на станции Комсомольской зимой 1959-го. „Харьковчанки“ были почти полностью занесены снегом. Несмотря на тепловую изоляцию, все помещения внутри снегоходов были покрыты толстым слоем льда. В октябре на станции Комсомольская участники похода готовили снегоходы при морозах до 62°, а на снегу и до 68°. Свирепствовала сильная метель, необычная для районов, расположенных внутри материка. Не всем участникам похода удалось акклиматизироваться. Особенно это тяжело сказалось на научных сотрудниках, которые были доставлены на станцию Комсомольская из Мирного самолетом. Вскоре тяжело заболели магнитолог Н. Д. Медведев (Николай Дмитриевич Медведев, геофизик, замдиректора Института земного магнетизма АН СССР (ИЗМИРАН), изучал дрейф магнитных полюсов Земли. — Прим. авт.), младший научный сотрудник А. В. Краснушкин (Анатолий Всеволодович Краснушкин, геофизик, кандидат физико-математических наук, впоследствии ведущий научный сотрудник кафедры Рационального природопользования МГУ. — Прим. авт.). Их пришлось срочно отправить обратно в Мирный. Медведеву врачи так и не разрешили принимать участие в дальнейшем походе»[197].

А Игорь Зотиков тем временем продолжает:

«День триста десятый. Сегодня мы, наконец, вылетели из Мирного на Комсомольскую… Мы летели на высоте метров двести над ровной, как стол, поверхностью верхушки ледникового каравая. Это и был купол. В страшно холодном и очень сухом здешнем воздухе за самолетом от каждого из моторов тянулись сначала тонкие, а потом все разраставшиеся белые шлейфы. Летчики знали: чем больше кругов сделаешь над взлетной полосой или станцией, тем больше тумана сам себе напустишь, потому-то старались, если можно, садиться сразу, „с прямой“. Раздался удар о твердую снежную поверхность, еще удар — и машина запрыгала, останавливаясь…

Сперва только сердце забилось немножко сильнее обычного. А потом вдруг наступил момент, когда я почувствовал, будто кто-то внезапно зажал мне рот. Попытался вдохнуть изо всех сил, но воздух не шел в легкие, не накачивал кислород в кровь. В этот момент я забыл о всех советах, забыл о том, что здесь страшно холодно и резкий глубокий вдох открытым ртом может быть опасным. Бросив на полдороге мешок, который тянул, и уткнувшись лбом в холодный, шершавый от изморози фюзеляж самолета, я делал глубокие, сильные вздохи, думал, сейчас все пройдет. Но нет, не проходило. Я старался как бы вывернуть самого себя наизнанку, да так, чтобы легкие оказались снаружи. Но легкие отвечали страшным кашлем, от которого темнело в глазах и который душил еще больше…

Так вот она какая — Комсомольская, станция на высоте около четырех тысяч метров. Одинокий красно-коричневый кубик-домик. Рядом высокая радиомачта. Вокруг в беспорядке стоят тягачи, снегоходы „Харьковчанки“, балки, оставшиеся от прежних походов.

Несколько дней назад пришел сюда из Мирного санно-тракторный поезд. Поэтому на станции людно и весело. Меня встречают мои старые друзья — Андрей Капица, Вадим Панов, другие водители и среди них врач Володя Гаврилов, который вызвался вести тягач на Южный полюс…

Мороз минус 60 градусов. В балочке температура минус 20, но это кажется уже теплынью: не надо бояться дышать. Нас здесь шесть человек на нарах в два ряда. В печурку брошена пара кусков сухого бензина, и через несколько минут уже тепло. Прекрасная вещь — сухой бензин! Вечером в балке мы „делаем Ташкент“ — температура поднимается до плюс 30 градусов. Утром, наоборот, минус 15. Правда, сразу зажигается печка, и все становится на свое место.

День триста семнадцатый. Погода по-прежнему солнечна, безветренно, но мороз 50–60 градусов… Дышу, как и раньше, только через мех. Начал измерения в скважине отдельным термометром, потом с Андреем Капицей пошли вытаскивать занесенные снегом сани.

Заложили вдоль полозьев двадцать семидесятипятиграммовых шашек тола, рванули. Потом попробовали дернуть сани „Харьковчанкой“, но оборвали фаркоп — стальную штангу. Пришлось отворачивать гайку диаметром двести миллиметров. Гайка оказалась от мороза очень скользкой. Работаем втроем, по очереди, голыми руками. При этом руки примерзают к алюминию и не скользят, но больше двух минут не проработаешь. Когда надеваешь рукавицы, руки уже белые. Правда, на это никто уже не обращает внимания. Волдырей нет, и ладно».

Но главной головной болью похода «Харьковчанок» к Южному полюсу в Четвертой САЭ стали пальцы:

«В одиннадцать с водителем Толей Бородачевым и врачом Володей Гавриловым идем „забивать пальцы“. Слово „пальцы“ звучит в походе как кошмар. Это стержни толщиной с большой палец и длиной полметра, которыми соединяются траки гусениц. На траки наших машин надеты уширители, увеличивающие ширину гусеницы до одного метра. Машины стали от этого меньше проваливаться в снег. Но зато, как оказалось, увеличились поломки пальцев. Иногда за смену (12 часов) приходилось менять десять пальцев. На той машине, которую ремонтировали мы сегодня, до Комсомольской сменили 90 пальцев.

Забиваем пальцы, согнувшись в три погибели, иногда под машиной. Нас трое, каждый изо всей силы бьет по пальцу тяжелой кувалдой. После десяти ударов уходишь в сторону, сердце выскакивает из груди, дышишь что есть силы, и кажется, была бы возможность, вспорол бы себе живот и грудь и хватал, хватал бы драгоценный кислород, которого здесь так мало.

Тебя заменяет твой товарищ, и через пару минут он тоже выдыхается. Однако никто не увиливает, и если ты сделаешь лишний удар, тебя схватят за руку: „Хватит, отдохни, сорвешься…“

Машину приходится все время перекатывать, поэтому ее двигатель постоянно работает, и все выхлопные газы из шести цилиндров (на самом деле двенадцати, это советский V-образный танковый дизель В-2, который использовался еще в танке Т-34. — Прим. авт.) бьют где-то около лица».

Такие героические усилия, конечно, не могли не породить народного фольклора. Участник Десятой САЭ 1964–1966 годов, геоморфолог, доктор географических наук, академик РАЕН, завкафедрой геоэкологии и природопользования филиала МГУ в Севастополе, почетный член Русского географического общества Евгений Иванович Игнатов рассказывал: «Я только анекдоты про Андрея Петровича знаю! Что в нашей Десятой экспедиции про него говорили: он пальцы в траки двухпудовой кувалдой забивал с одного-двух раз! Пользуясь своей богатырской силой. А когда механикам было трудно там чего-то приподнять, движок или еще чего-нибудь, он подходил и один приподнимал! Его использовали вместо подъемного крана».

Однако вернемся в 1959 год к Игорю Зотикову:

«День триста девятнадцатый. На сегодня был назначен выход поезда на станцию Восток, но ветер 20 метров в секунду, пурга. Все ребята-походники сидят в тесной кают-компании станции, отдыхают, играют в шахматы, домино. Всю станцию замело».

Решено, что в ночь с 6 на 7 ноября из Комсомольской на станцию Восток пойдут три «Харьковчанки» и два тягача АТ-Т. Они потянут за собой 11 саней, которые весят вместе с грузом 250 тонн, причем 110 тонн из них будет соляркой.

«День триста двадцать первый. В полночь все машины прицепили свои сани и стоят как суда на рейде… Светло, но солнце у горизонта подернуто дымкой, поэтому снег очень синий. И вот на его бескрайней глади, на расстоянии до километра друг от друга, стоят тоже синие, дымящие, с мачтами машины в ожидании отхода. Мы… ходим от одной машины к другой, прощаемся. Остановка связана с тем, что машина под номером 25 оказалась перегруженной. Мы ушли в час ночи, не дождавшись отхода. Поезд тронулся лишь под утро. Водитель флагманской машины — Миша Кулешов, он будет вести ее вместе с Андреем Капицей».

C этих пор до Зотикова доходят только отголоски событий похода. Но чувствуется, что Андрею там приходится нелегко:

«Перехватил разговор санно-тракторного поезда с Дралкиным. За сутки они прошли 60 километров. Савельев просит пальцы. Причины поломок — перегрузка машин и рыхлый снег. Трудно также с сейсмикой и ультразвуком. Александр Гаврилович не возьмет Дурынина с собой на Восток, поэтому все разделы науки ставятся под угрозу. Андрею одному очень трудно…

День триста двадцать восьмой… Главное — вчера вечером вышла „Обь“. Теперь пошла матушка — каждый день Родина к нам ближе на триста миль…

День триста тридцать второй. Поезд стоит. На „Харьковчанке“ меняют коробку передач, у машины 18 коробка тоже готова полететь. БАС дал радиограмму Дралкину о том, что Андрею трудно одному с сейсмикой. Нужен Дурынин или хотя бы геофизик Вадим Ан. „Обь“ уже идет в Северном море. Но как выяснилось, ее главная задача — вести океанологические наблюдения и доставить в Антарктиду основные грузы. А за нами вышел теплоход „Кооперация“…

День триста тридцать четвертый. Летчики приняли решение лететь со мной на Восток. Бешеные сборы, и мы в воздухе.

Летим весело. Высота сто метров… В кабине тепло, уютно, где-то сзади насвистывает Юра Робинсон. Прошли над поездом. Прилетели на Восток без привода, точно вышли на станцию. Молодец наш штурман.

Открываем дверь самолета, внизу стоят незнакомые, бородатые и усталые люди… С рычанием бородатые аборигены бросаются на мое имущество. Какой-то гигант схватил восьмидесятикилограммовый ящик и на вытянутых руках перебросил его в АТ-Т. Вот он, Восток…

День триста сорок четвертый… Утром часов в 11 пришел сюда наконец санно-тракторный поезд. Начался праздник. Он шел весь день…

День триста восемьдесят девятый… Не писал месяц. 26 декабря Александр Гаврилович Дралкин привел-таки санно-тракторный поезд на Южный полюс, и я вдруг почувствовал, что такое быть рядом со славой, но в стороне от нее. Огромный поток телеграмм шел через нас тем шестнадцати участникам похода, что сейчас радостно мчались обратно домой, на Восток. И хотя я был уверен, что для моей науки измерения, сделанные мной в Оазисе, важнее, чем участие в походе еще одного, семнадцатого человека, я очень переживал».

Больше Игорь Алексеевич Зотиков про своего друга Андрея Петровича Капицу и его поход к Южному полюсу ничего не написал. А между тем там происходили любопытные события.

Едва поезд отошел от станции Комсомольская на 84 километра, а это произошло 19 ноября 1959 года, «Харьковчанке» № 23 и тягачу № 18 пришлось вернуться обратно. Заболел младший научный сотрудник Ю. Ф. Дурынин, которого требовалось срочно доставить самолетом в Мирный. Потом поезд залез в рыхлые снега (впоследствии эти рыхлые снега за станцией Комсомольская механики-водители прозвали «болотом»).

Нагруженные сани, как бульдозеры, стали нагребать перед собой снежные валы, которые замедляли движение. На некоторых участках пришлось двигаться челночным способом, каждый раз возвращаясь за оставленными санями. Метровые уширители в рыхлом снегу сильно изгибались, и на внешних концах гусениц создавалось избыточное напряжение, приводившее к быстрому износу пальцев. На пути от Комсомольской до Востока было заменено 490 пальцев и 56 траков.

«Чтобы вышибить палец, соединяющий два трака, надо 40 раз ударить кувалдой по нему такой выкладкой, — через много лет рассказывал сотрудникам Курчатовского института Андрей Петрович Капица. — 40 раз ударить, чтобы забить новый. В день ломалось до 30 пальцев. Мы доходили до отчаяния. В один прекрасный день, когда я держал эту выкладку, а мой приятель лупил по ней, у него сорвалось — кувалда заехала мне в рот и вышибла мне все передние зубы. Но врач у нас в походе был в прошлом зубной врач, выучившийся на терапевта. Он собрал в горсть все осколки моих зубов и говорит: „Пошли на камбуз!“ И стал делать удивительную вещь: промывал мне рот спиртом и втыкал зубы на прежнее место. В Антарктиде абсолютно чисто, у меня там не было никакого воспаления, ничего. Через две недели он пальцем попробовал — несколько вывалилось само, а остальные приросли! И это было потрясающе! Товарищ мне вышиб 16 зубов, а приросло 11. 60 % — вполне прилично!»[198]

На Востоке было решено вернуть гусеницам ширину 75 сантиметров. В поход на полюс были назначены только три машины — две «Харьковчанки» № 21 и 23, и один АТ-Т № 25, которые предварительно подверглись подготовке — у них были сужены гусеницы, переформированы прицепы. Для этого в Мирном со всех старых тягачей были демонтированы пальцы и вместе с баллонами с кислородом и ацетиленом для газорезки в первую же летную погоду доставлены самолетом на Восток.

«На высоте, на станции Восток, надо было научиться ходить медленно, дышать размеренно, — рассказывал Капица. — Нам приготовили специальные дыхательные аппараты — нагрудный ящик, в него наливался стакан воды, и внутри часа два шла химическая реакция. От ящика к маске шел гофрированный шланг, как у противогаза, и ты потом мог дышать теплым воздухом. Надо сказать, пахло довольно противно. Но когда мы пришли к американцам, то обнаружили, что у них такая же система — только электрическая, с подогревом от батарей. А лучше всего придумали наши механики: они оторвали маску и шланг вставили себе за пазуху — пока живой, дышу теплым воздухом. А как стану холодным, мне и дышать не надо! Американцы, когда переняли у нас эту систему, тоже сразу оторвали маски и сунули шланги за пазухи. Мы работали при температуре до 75 градусов ниже нуля. Мне приходилось до четырех-пяти часов работать при такой температуре! По глупости мы все сначала носили бороды и усы, как принято в Антарктиде. Но через неделю-две сбрили: на бороде и усах нарастают сосульки и обмораживают ноздри, а это страшно больно. Поэтому мы ходили чисто бритые, и когда дошли до Южного полюса, все американцы там были в бородах, а все русские чисто выбриты. Обратно классическому образу бородатого русского и бритого американца.

А еще у нас были маски в виде надевающегося на голову чулка с прорезями для рта и глаз, сделанные из кротовой шерсти. Она не намокает, и поэтому маска не прилипает к лицу. Такие маски сейчас носят киллеры и наша милиция. А любимое развлечение полярника — розыгрыш. Разыгрывают почем зря, особенно новичков. Вот приехал человек в первый раз — сразу начинается розыгрыш. Два опытных зубра спрашивают его: „Ну как, тебе удалось кротовый получить?“ — „Удалось“. — „Но это только намордник. А ты что, не понимаешь, что с твоими этими будет в мороз?“ — „Нет, не понимаю“. — „Такое только бывалым дают“. Тот несет начальнику экспедиции заявление: „Мне только кротовый дайте!“ А тот уже в курсе этого дела, посылает новичка к начальнику политотдела, и тот: „Ну, — говорит, — это дело политическое… Нет-нет, без врача я не могу выдать…“ И гоняют новичка почем зря.

Работать при таких температурах тяжело, дышать тяжело, но все-таки можно — сухость воздуха большая, начинаешь дышать медленно, ходить медленно, размеренно. Потом температуры начали повышаться, и уже к Южному полюсу стала вполне приличная температура — минус 30 градусов мороза. Многие там ходят в одном свитере, работают на морозе голыми руками. Особенно я — готовлю взрывчатку. Нельзя работать в перчатках — соскользнет с детонатора палец, будет непроизвольный взрыв, останешься без рук. Поэтому все приходилось делать голыми руками. А в скважину глубиной 40 метров мы закладывали от пяти до двадцати килограммов тротила. Мощные были взрывы. Сейчас, когда слышу — всякие там террористы: у них по 200–400 граммов, а мы ящиками грузили этот тротил!»[199]

Во время этого долгого «стояния» на станции Восток 5 декабря 1959 года произошло вроде бы случайное событие: волна от взрыва в скважине донесла до осциллографа Андрея Петровича Капицы не одно, а два отражения от основания ледника. Осмыслить этот факт еще предстояло и ему самому, и — много лет спустя — всему ученому сообществу.

«В 50 км от Южного полюса поезд вошел в область сплошных снежных застругов, которые отличались от всего, что приходилось наблюдать ранее. Это были отдельные круглые образования, хаотически разбросанные по снежной поверхности и очень похожие на пеньки от спиленных деревьев. Проходить их на машинах было все равно что попасть в шторм на море. Все пришлось закреплять по-морскому. На подходах к полюсу поезд дважды взбирался на гору и спускался вниз»[200].

26 декабря в 8 часов московского времени штурман Л. И. Хрущев остановил поезд для уточнения координат. Отсчитав углы на Солнце и некоторые звезды, он сел за таблицы и через некоторое время сообщил, что до географической точки Южного полюса еще 11 километров.

Все взволновались. Ночная вахта механиков-водителей не пошла спать. Все стали напряженно всматриваться вперед, чтобы первыми заметить американскую станцию Амундсен — Скотт.

Завершение похода описал его руководитель А. Г. Дралкин:

«Горизонт резко уменьшается. Снегоходы и тягач пошли на подъем. Как только головная машина начала приближаться к последнему перевалу… в водительской кабине раздается возглас Чистякова:

— Вижу станцию!

Остановили машину, открыли двери, верхний запасной люк. Кто-то забрался уже на крышу снегохода, откуда видимый горизонт был еще больше. Да, это действительно станция Амундсен — Скотт, расположенная примерно в тысяче метрах правее от географической точки Южного полюса. Наш головной снегоход № 21 держал курс прямо на эту точку, и поэтому постройки станции были правее.

— Молодец, Леонид Иванович! — крикнул кто-то в адрес штурмана Хрущева…

Вскоре наш поезд поднялся на самую вершину перевала, и внизу в лощине, по нашему курсу перед нами уже вся панорама станции Амундсен — Скотт. Станция расположилась на большой площади. Основные постройки не видны. Они, как мы узнали немного позднее, были под снегом. Американцы, чтобы использовать пространство между домиками под склады и сделать продолжительной и холодной зимой более удобным общение между домиками, закрыли их общей металлической сеткой и поверх еще положили брезент, преграждающий свободный доступ снегу.

26 декабря в 12 часов 15 минут московского времени наш поезд подошел к станции Амундсен — Скотт. Внимательно рассматриваем территорию станции и никого не замечаем. Где же люди?

Въезд на территорию станции представлял известную трудность, так как мы знали, что здесь вырыт глубокий (до 28 метров) шурф в снегу, а где он расположен, это нам не было известно. Наехать на этот шурф с нашими „Харьковчанками“ было равносильно катастрофе. Головная машина остановилась. На водительское кресло сел опытный механик-водитель М. С. Кулешов. Мы продолжали движение короткими отрезками, останавливаясь и рассматривая местность — нет ли наезженной дороги. Остальные две машины идут по нашему следу.

Через некоторое время М. С. Кулешов увидел старые следы от гусеницы трактора, и мы по этим следам въезжаем на территорию станции.

Никого из персонала станции мы по-прежнему не видим. Приходится остановить машины и пойти искать. Быстро обнаружив въезд под общую крышу, все мы шестнадцать участников похода спустились под нее. Проходим помещение электростанции, механической мастерской. Всех привлекает большой плакат, прикрепленный к невысокому заборчику, на котором предупреждается, что здесь вход в шурф, и рекомендуется всем, кому доведется побывать на станции Амундсен — Скотт, обязательно спуститься в этот шурф — главную достопримечательность станции. Но где же люди? Мы продолжаем ходить между домами, заходим в эти дома, а людей все нет.

Оказывается, все они в кают-компании. Как выяснилось, зимовщики станции Амундсен — Скотт живут по новозеландскому времени и у них был уже вечер, нас не ждали и смотрели кинофильм. Как только мы появились, сразу же включили свет. Прекращается демонстрация кинофильма. Мы знакомимся с зимовщиками. Их 20 человек, из них половина — военные, которые обеспечивают выполнение научной программы. Поэтому на станции два руководителя — один научный и второй военный начальник…

На Южном географическом полюсе мне выпала честь впервые поднять флаг нашей Родины, который развевался все дни, пока мы там находились…

29 декабря зимовщики станции Амундсен — Скотт с теплыми пожеланиями проводили нас в обратный путь. Научный руководитель станции Амундсен — Скотт Э. Флауэрс написал в газету „Правда“: „Мы надолго запомнили их визит от удивительного приветствия ‘Хэлло’ до заключительного грустного ‘До свиданья’. Они были частью нашей жизни всего три дня, но они будут помниться нами всю остальную нашу жизнь. Мы все были сильно поражены их далеким путешествием и замечательными машинами“»[201].

Поезд вернулся на станцию Восток 8 января 1960 года, где «Харьковчанки» и тягач, проделавшие около 4000 километров, законсервировали, а всех участников похода самолетами доставили в Мирный.

Так Андрей Капица в свои 28 с половиной лет побывал на Южном географическом полюсе, о чем мечтал с детства. В самой первой своей статье после этого он называет окончательно уточненную им точку растекания льда в Восточной Антарктиде: «85° южной широты, 95° восточной долготы».

«Профиль подледного ложа имеет сравнительно ровный характер, — отчитывался о походе Андрей. — Максимальное превышение высоты… над уровнем моря — 200 м — находится в точке „393“ км (от станции Комсомольская — Прим. авт.). Самая низкая часть профиля расположена в районе станции Восток (300 м ниже уровня моря). Амплитуда колебания высот подледного ложа не превышает 500 м… Средняя мощность ледника вдоль профиля равна 3290 м при средней высоте ледника 3240 м. Можно приближенно считать, что уровень подледного ложа находится на уровне моря»[202].

Два отражения от взрывной волны, пришедшие к Андрею на станции Восток примерно соответствовали глубинам 3700 и 4500 метров. Однако у О. Г. Сорохтина 16 января 1959 года на станции Восток тоже случилось двойное отражение — на 1800 и 3700 м, в результате чего под Востоком «выросла» гора.

Начинается полемика, которая затягивается. Тогда Андрей Капица и Игорь Зотиков обращаются в Президиум АН СССР с предложением построить подледную атомную автоматическую станцию ПЛАС. Она представляет собой цилиндр — наверху у нее маленький атомный реактор мощностью 200 кВт, внизу измерительная лаборатория с «телеглазом». Тепло от реактора подается на нижнюю рабочую часть, цилиндр опускается на тросе, протаивая под собой лед, и по расчету друзей за 75 дней доходит до коренного ложа под станцией Восток. После чего реактор отделяется, тепло подается на его верхнюю рабочую часть, скважина с тросом размораживаются, и он поднимается на поверхность. А на дне надолго еще остается работающая на аккумуляторах лаборатория. Фантастика на уровне толстовской «Аэлиты»!

Однако идею не поддержали: «Ну, что вы! Антарктида — ведь это ж девственная природа, территория сотрудничества и дружбы. А вдруг, что?» Никто не знал, что в это самое время американцы втихаря запустили на станции Мак-Мердо атомную электростанцию, проработавшую до 1972 года, и что? И ничего.

В те времена каждый мечтал участвовать в открытии хотя бы какой-нибудь тайны Антарктиды. Вот и флаг-штурман Четвертой КАЭ Радий (Юрий) Владимирович Робинсон, выпускник кафедры географии полярных стран Географического факультета МГУ (в 1956–1966 годах так называлась кафедра криолитологии и гляциологии. — Прим. авт.), тоже написал заметку в № 18 «Информационного бюллетеня Советской антарктической экспедиции» за 1960 год. Всего на две странички — 28 и 29-ю. Его статья называется «Из опыта визуальной ориентации в Антарктике». Во время полетов из Мирного на Восток и Комсомольскую Робинсон заметил на куполе некие формации, способные облегчить ориентирование летчикам авиаотрядов будущих САЭ: «К естественным ориентирам, встречающимся в глубине континента, кроме отдельных гор и горных хребтов, относятся обнаруживаемые при полетах над плато овальные впадины с пологими „берегами“. Глубина их обычно не превышает 20–30 м, а протяженность 10–12 км. Эти своеобразные понижения летчики иногда называют „озерами“. С самолета видно, что такие „озера“ заметно выделяются в виде пятен на белом фоне плато, особенно когда курсовые углы солнца близки к 180°»[203].

Кто бы тогда знал, что такие «озера» почти в точности отображают контуры подледных озер на многокилометровой глубине…

Вот из такого увлекательного мира тайн и загадок Андрею Петровичу приходилось возвращаться на факультет. Вспоминает Николай Николаевич Дроздов: «Я сначала на биофаке полтора года проучился. Там были анатомия, гистология, генетика — науки очень интересные, но мне очень хотелось в экспедиции, в поле. И вдруг я узнаю, что на географическом факультете есть кафедра биогеографии! Вот я и решил на нее перейти с потерей курса. И на первой же практике летом в Красновидово, где преподаются общие предметы, такие как геоморфология, вдруг появляется молодой преподаватель. Я сразу вспомнил, что видел его в детстве! Он тоже был очень рад увидеть давнего знакомого: „Да-да, помню, здоровался со мной“. Тут разница в шесть лет еще больше сказалась, поскольку я на переходе с факультета на факультет потерял год: он уже был научным сотрудником, а я еще только студентом. И он приехал из Антарктиды! Одно дело другие, кто выезжал за рубеж: кто-то в Америку — это понятно, кто-то даже в Болгарию или Чехословакию — уже интересно. А он словно на том свете побывал! Как в космос слетал! И приехал всего на пару недель. Он водил нас в маршруты и рассказывал: „Вот река, ее русло, низкий берег — противоположный высокий. Здесь холмы, здесь равнины, здесь овраги“. Не самое экзотическое место для геоморфологии, но ведь об этом надо еще уметь рассказать, показать, что с чем и как взаимодействует. А потом он в тенечке присаживался: „Ну, а сейчас я вам расскажу, как мы в Антарктиде побывали“. После четырех часов ходьбы последний час он посвящал Антарктиде. Невероятно интересно! А еще мы на что смотрели — у него были необыкновенные ботинки, не резиновые сапоги, как у нас, а краги, как для верховой езды, только шнурованные. Коричневого цвета, до середины икры шли вверх кожаные трубы, которые зашнуровывались. Им там, видно, их выдавали. Нам, конечно, неудобно было спросить… И мы, конечно, смотрели в его одухотворенное лицо — красавец был мужчина, что говорить! На его спортивную фигуру и эти ботинки. Когда он шел перед нами — ну, мощный такой путешественник! И мы слушали, как они там зимовали, какие были морозы, как они рыли какие-то шурфы — пытались нащупать, где же там коренная порода? Он еще сказал нам тогда: „Что самое интересное, мы нашли большое пресноводное озеро подо льдом“. Когда мы это услышали, то подумали: вот он, образец советского ученого, ездит на край света и открывает то, о чем еще никто не знает! Тогда про озеро никаких публикаций не было, и мы, студенты, очень гордились, что узнали это первыми. Прямо чувствовалось, что это действительно крупный ученый, который, несомненно, продвинет нашу географию вперед».

23 июня 1961 года за беспримерный, первый советский санно-гусеничный поход к Южному полюсу Андрею Петровичу Капице вручили орден Трудового Красного Знамени.

И в том же 1961 году выходит его книга «Динамика и морфология ледникового покрова центрального сектора Восточной Антарктиды» — первое в мире сводное исследование восточной части Антарктиды по материалам КАЭ. В ней он продолжает размышлять по поводу того, куда может уходить вода из-под центральной части ледника: «Можно предположить, что образующаяся вода будет выдавлена за пределы ледникового покрова по глубоким долинам выводных ледников, где подледное ложе не находится в мерзлом состоянии. Этот процесс повлиял бы на расходную часть материального баланса покровного ледника, вызывая подледный жидкий сток»[204].

Однако высадиться на выводной ледник и проводить там бурение невозможно — это опасный, сплошь разбитый глубочайшими открытыми и скрытыми трещинами ледолом!

Игорь Зотиков тоже исследует тепловой режим ледника. Только он хочет вывести уравнение теплового баланса, поэтому его работы — сплошь математические формулы и энергичные всплески графиков. Он вводит параметры растекания ледникового купола от центра к окраинам, поступления в него сверху холода по мере выпадения на поверхности снега с последующим опусканием вглубь и уплотнением в фирн и лед, разные температуры у основания ледника в зависимости от его толщины. Основное термическое воздействие на ледник по И. А. Зотикову идет сверху вниз и снизу вверх, а разогрев слоев льда от трения друг о друга можно считать ничтожным. У него выходит, что при толщине льда больше двух километров, а в центральных частях даже полутора, поток холода неизбежно побеждается потоком идущего снизу тепла. Он делает вывод: «На участке от станции Пионерская до Южного полюса идет непрерывное плавление льда у ложа ледника». И тоже пытается ответить на вопрос: что же происходит с водой? «Эта вода в виде сравнительно тонкой пленки выдавливается по направлению к краям ледника до тех пор, пока она не достигнет областей, где толщина ледника меньше критической. Здесь вода намерзает на нижнюю поверхность ледника и дальше транспортируется в виде слоя льда водного происхождения вместе с ледником. Лишь в отдельных углублениях подледного ложа эта вода может скапливаться, создавая озера у границы льда с подстилающей породой»[205].

Да, Зотиков первым заговорил не абстрактно о воде, а уже об «озерах». Но это чистая игра слов. По сути, он пишет о том же, о чем уже написал Андрей Капица, только математическим языком. Но он не геоморфолог, не гля-циолог и не географ: «транспортировать» антарктический лед могут только выводные ледники, в конце вливающиеся в шельфовые.

А Андрей в конце 1961 года снова едет в Антарктиду. Работ по определению подледного профиля материка было еще хоть отбавляй!

Перед Шестой советской антарктической экспедицией стал вопрос о соединении профилей от Мирного до Южного полюса и Полюса относительной недоступности (ПОН) специальным профилем до станций Молодежная и Лазаревская (последняя была построена еще в ходе Четвертой САЭ 10 марта 1959 года, а Молодежную только предстояло заложить в феврале 1962-го).

Тогда появилась идея хотя бы часть экспедиции и грузов, экономя время, перебросить в Антарктиду самолетами. Идея возникла у того самого авиаштурмана Радия (Юрия) Робинсона. Американцы тогда уже летали в Антарктиду на своих «геркулесах» — а мы что, не можем? Тем более у Советского Союза недавно появились аналогичные по классу самолеты — Ил-18 и грузовая версия Ан-10 под обозначением Ан-12.

Большую часть маршрута Андрею Капице со своим санно-гусеничным поездом теперь предстояло пройти вне зоны действия нашей малой и средней авиации, поэтому большой и вместительный Ан-12 пришелся весьма кстати.

Лететь в Антарктиду предстояло 25 тысяч километров с промежуточными посадками по маршруту: Ташкент — Дели — Рангун — Джакарта — Дарвин — Сидней — Крайстчерч — станция Мак-Мердо — станция оазис Бангера — станция Мирный.

Профессор Географического факультета МГУ Евгений Иванович Игнатов выдает про Андрея очередную байку: «На одном юбилее, который Андрей Петрович широко праздновал, я заходил к нему в кабинет и рассказывал ему про то, как в нашу Десятую Советскую антарктическую экспедицию народ отзывался о нем и какие анекдоты про него травили. Из тех рассказов мне запомнилось больше всего, как он спас первый авиарейс в Антарктиду из Австралии. На пути была критическая точка — когда топлива хватало только на то, чтобы вернуться в случае, если в Антарктиде будет непогода. Точка невозврата. А в этот момент они получили радиограмму из американской станции Мак-Мердо, что погода плохая. И тогда начали думать, как быть? И благо Андрей Петрович очень хорошо владел английским языком, он связался там со своими знакомыми американцами и выяснил, что погода в принципе неплохая. Тогда решили, значит, лететь! По прямой. Прилетели — действительно: погода отличная, спокойно сели, всё — никаких эксцессов».

А вот как рассказывал эту историю сам Андрей Капица:

«Наши настойчивые просьбы достигли цели, и… было принято решение направить два тяжелых самолета… в Антарктиду. Первый — пассажирский, для перевозки личного состава (около 100 человек) и второй — грузовой, в лыжно-колесном варианте для обеспечения горючим станции „Восток“ и нашего похода… Предполагалось пройти около 3000 километров на тяжелых гусеничных тягачах „Харьковчанках“.

Мы готовили аппаратуру, персонал, методику, и когда до вылета оставалось 5 дней, грянул гром. Оказалось, что радист на самолете Ан-10 (на самом деле Ан-12. — Прим. авт.)… не владел английским. А вся связь за границей между аэропортами и бортом самолета ведется на специальном авиационном английском языке. Менять радиста было поздно, на получение виз в пяти странах для всех нас МИД потратил около 3 месяцев…

За четыре дня до вылета я был вызван пред светлые очи Марка Ивановича Шевелева — начальника Полярной авиации и руководителя летной группы нашего перелета. В кабинете также присутствовал во главе с командиром Ан-10 Борисом Осиповым по прозвищу „Слон“ за габариты весь экипаж… Со всеми ними я зимовал, все мои друзья, со всеми я на „ты“. Марк Иванович говорит:

— Или мы летим, или не летим, вы, Андрей Петрович, как начальник наземного перехода через Антарктиду, больше всех заинтересованы в полете. Соглашайтесь на роль дублера-радиста, или полета не будет.

— Но я ж ни х… не соображаю в вашем лексиконе!

— Вот вам учебник английского языка для сотрудников „Аэрофлота“, вспомните молодость. Вам ведь всего 30 лет, и утром вы, как образцовый студент, будете им владеть…

Торжественный вылет из Шереметьева состоялся 15 декабря 1961 года. Первым вылетел самолет Ил-18… со всем начальством, включая М. И. Шевелева. Вылетел раньше нас на два часа (так полагалось по правилам „Аэрофлота“, поскольку их самолет Ил-18 летел быстрее нашего).

Но вот и мы взлетели… и я за дублера-радиста… Радист следит за аппаратурой и ведет дальнюю связь морзянкой с Антарктидой — Мирным — и Москвой, а я связь с диспетчерами аэропортов. Аппаратура мне знакома, такой же мы пользуемся на полярных станциях. С нами летят несколько техников и инженеров с авиазавода Антонова…

Перелет до Новой Зеландии прошел хорошо…

До станции Мак-Мердо — американской базы в Антарктиде — 6000 километров, а у нас запас топлива на 10 000. То есть, учитывая штурманский запас на встречный ветер, после 4000 километров мы должны знать, какая нас ждет в Мак-Мердо погода, потому что после 4000 мы обратно вернуться не можем, это так называемая „точка невозврата“.

После вылета все шло благополучно. Лидер весело болтал со мной, помогал в связи с Мак-Мердо. До того момента, как мы подошли к „точке невозврата“. Тут связь как ножом обрезало. Лидер помрачнел, попробовал несколько запасных частот, но всюду был, как говорят радисты, полный „глухор“… Связались с Ил-18, у них то же самое…

Летим вперед. Если в Мак-Мердо погода плохая, дотянем до оазиса Бангера (там наша станция Оазис в 300 км от Мирного в сторону Мак-Мердо). Через 2,5 часа увидели вулкан Эребус, у его подножия американская станция. Погода великолепная. Как говорят синоптики, видимость „миллион на миллион“. И почти сразу в эфире появились американцы:

— Простите, у нас технические неполадки со связью.

— Ну, неполадки так неполадки, — проворчал Слон.

Заложил крутой вираж и с ходу, не осматривая посадочную полосу, приземлился в самом начале и остановился посредине. Далеко от того места, где его ждали американцы. Потом подрулил к тому месту, где была организована встреча. Американцы встретили его ревом восторга. Такой посадки здесь никто не видел. Вечером они устроили в нашу честь прием. Я решил зайти к американским радистам и спросил их, какие были технические трудности.

— Да никаких не было, просто начальство приказало замолчать, проверяло ваши навигационные приборы и нервы, все оказалось в порядке. Плюнь ты на это, ты же русский, давай выпьем.

Что мы и сделали…

27 декабря 1961 года мы благополучно приземлились в Мирном, закончив перелет через четыре материка протяженностью 25 045 км за 48 час. 27 мин.»[206].

За успешное выполнение полетного задания, а главное, за гусарскую посадку, которая так восхитила американцев и которая, безусловно, широко обсуждалась, командиры экипажей А. С. Поляков (Ил-18) и Б. С. Осипов (Ан-12) стали Героями Социалистического Труда с вручением им медали «Золотая Звезда» и ордена Ленина.

Но с Антарктидой и походом у Андрея тогда не задалось. Он объяснил это так:

«Переставили АН-10 на лыжи, наш гляциологический отряд перелетел на станцию Восток, где стал готовить к походу тягачи и научное оборудование. Но, к сожалению, АН-10 не смог эффективно обеспечить горючим ни станцию Восток, ни наш поход: лыжи были сконструированы неудачно. После нескольких полетов и посадок на куполе пришлось принять решение вернуться в Москву. А обеспечение станции Восток тоже требовало участия тяжелого самолета. Приходилось закрывать и станцию Восток»[207].

Уже 2 февраля 1962 года самолеты вернулись в Москву.

По возвращении Андрей Капица приступил к работе над картой Антарктиды в составе большого коллектива советских ученых, среди которых были О. Г. Сорохтин, Ю. Н. Авсюк, Л. И. Ивашутина, П. С. Воронов, А. В. Живаго. Андрей взял на себя самую важную часть работы, как лучше всех знающий английский язык, — свести воедино профили, полученные в течение десяти лет антарктическими экспедициями разных стран: СССР, США, Великобритании, Бельгии, Японии, Австралии и Франции. И если чьи-то материалы по каким-то причинам не публиковались в печати, Андрей изучал их непосредственно в фондах учреждений, где они хранились. Много их предоставили Висконсинский университет США, Институт полярных исследований имени Скотта, Бюро минеральных ресурсов, геологии и геофизики Департамента национального развития Австралии.

Все данные Андрей обязательно проверял на качество и достоверность, и в 1963 году принял участие в XIII Генеральной ассамблее Международного геодезического и геофизического союза (МГГС) в Беркли, США. Там, на заседании Комиссии снега и льда, он выступил с докладом, оспаривая результаты сейсмозондирования, полученные американцем Д. Праттом в точке Южного полюса: в результате развернувшейся дискуссии именно измерения Капицы были признаны правильными.

Снова в Антарктиду Андрей отправился только в конце 1963 года — в Девятую САЭ. В своем дневнике он записал: «Как совершить задуманный нами поход без поддержки тяжелых самолетов? Я, наконец, разработал план… Правда, он тоже требовал участия тяжелой авиации, но только для доставки ученых в Мирный на месяц раньше, чем туда прибудут корабли, то есть к концу ноября. Тогда мы могли рассчитывать на полный сезон — пройти весь путь и вернуться на кораблях обратно на Родину в мае следующего года»[208].

Андрей летел туда с Игорем Зотиковым. Как уже опытный радист международных рейсов «Аэрофлота» с беглым английским, он снова сидел в кабине пилотов в наушниках и с микрофоном.

Рассказ Андрея о том, как проходил тот полет, воспроизводит по памяти Николай Сергеевич Касимов (академик РАН, первый вице-президент Русского географического общества, президент Географического факультета МГУ, лауреат Ломоносовской премии МГУ), бывший в 2000 году деканом Географического факультета: «Прилетаем в Ташкент — там все нормально, наземные службы ведут, летчики садятся. Дальше Дели — хуже уже сильно, потому что они говорят на сленге, это такой индийский инглиш! И уже были проблемы с пониманием. Дальше еще хуже: подлетаем к Джакарте — у них война с Малайзией за Северный Калимантан и посадки не дают, и тогда я, скажем так, на мужском языке первому борту говорю, в общем, какие-то слова нехорошие. И тут в открытый эфир вдруг вторгаются незнакомые русские голоса — оказалось, наши военные летчики: „Да ребят, не беспокойтесь, садитесь, мы здесь сидим“. Наши военные в 1963 году, в Индонезии, в Джакарте! Благополучно сели. Следующим был Дарвин, в Австралии. Тут мы как-то вообще с первым бортом разминулись, прилетаем — никто не встречает, заходим, в какую-то дверь сунулись… короче, мы чуть ли не на военной американской базе оказались. Когда сказали, что русские, был жуткий переполох, прямо „Русские идут!“ кричали и выбрасывались из окна… первого этажа (намек на известную тогда историю про министра обороны США Дж. Форрестола, который, сойдя с ума, выпрыгнул в окно с этим криком. — Прим. авт.). Оказалось, американские газеты напечатали, что президента Кеннеди убил, а мы летели в то самое время, агент КГБ Ли Харви Освальд. Дальше полетели на Мак-Мердо, на американскую станцию, и когда подошли к „точке невозврата“, от них нет сигнала. Опять нет сигнала! Так уже было. Ну, я их там поливал, как следует, в эфире! Короче, когда прилетели туда, я чуть не начал им морду бить, потому что: „А что ж нет сигнала? Вы что же, ребята? Это же не игрушки, в конце концов! Это Антарктида!“».

В дневнике Андрея Капицы говорится: «К 15 декабря вся научная группа была в сборе на станции Восток. 24 декабря подошел поезд из Мирного, который доставил горючее и запасные части для похода». План на сей раз таков, Андрей записывает в дневнике: «Попеременно то первый, то второй тягач № 23 и 25 выдвигаются [вперед] на 7–10 км, и тогда между ними… радиодальномер определяет расстояние, а теодолит — угол превышения. Так ведется нивелировка поверхности ледника… так определили… высоту станции Восток… Тягач № 22 движется самостоятельно для сейсмических, гляциологических и магнитных измерений на длительные, до двух суток, стоянки через каждые 100 км. Таким образом, скорость… обеих групп примерно одинакова… Так мы будем идти до Полюса недоступности… 1000 км… где нивелировка будет закончена. Дальше пойдем единой группой»[209].

После ПОН все вместе собираются пройти по самым глубинным, еще неисследованным местам Восточной Антарктиды. В определенный момент все должны совершить маневр в так называемой «Точке поворота» и уйти вбок на станцию Молодежная.

«Со временем нам стали сокращать, как всегда, деньги на науку и Антарктиду, — через много лет рассказывал Андрей Петрович, — и у американцев тоже. Поэтому, встретившись со своим коллегой-приятелем на одном конгрессе, был такой американец Чарльз Дэн, я ему и говорю: „А ты можешь сделать так, чтобы у вас где-нибудь в вашем Reuters прошло сообщение, что вот вы готовите новую экспедицию на Полюс недоступности, что вам дали деньги и так далее?“ — „Пожалуй, могу“, и через месяц присылает мне вырезку. Я конечно с этой вырезкой сразу в Центральный Комитет партии — „Вот, американцы идут — а нам-то раньше надо!“ У-у-у, что тут началось! Деньги дали, в газетах написали, я Дэну вырезку послал, он с ней побежал в свой комитет, и так мы решили проблему денег. На Полюс недоступности мы пришли все-таки первыми, так как еще с лета готовили экспедицию».

С Востока на нивелирование 3 января уходят две «Харьковчанки». А Капица с Зотиковым готовятся провести очередное сейсмозондирование на Востоке. Зотикову крайне интересно участие, но…

Андрей записывает в дневнике:

«В последние дни [на станции Восток] у Игоря Зотикова случился острый приступ аппендицита — возникла необходимость его отправки в Мирный на операцию…

4 января. Самолет, вылетевший из Мирного, нас не нашел — заблудился».

Игорь Зотиков тут, на Востоке, но не может принимать участие ни в каких работах. Капице ассистирует Сорохтин. И в этот день они опять получают сейсмограмму со странной картиной: через 1, 99 с приходит четкая отсечка отраженной волны с глубины 3730 м, вслед за которой на 2,75 с приходит такая же четкая, соответствующая 4290 м. Зотиков ничего обсуждать тоже не в силах, а 5 января его увозит самолет. Словно заколдованный, этот Восток!

«7 января (Ветер 3–8 м/сек, температура воздуха — 24° —31°)… На 112 км… бурим скважину глубиной 50 метров. С трудом получаем отражения от коренного ложа.

9 января (4–10 м/сек, T –24° —31°). Начали сейсмозондирование… при маневре на тягаче № 22 сломалась коробка передач… блок весом около 800 кг, его надо снять, вынуть наверх через крышу и поставить новый… Работаем дружно и за двадцать часов меняем коробку и главный фрикцион».

Вот тогда-то и складывались о гиганте Андрее Капице антарктические байки, которые потом рассказывал профессор Е. И. Игнатов!

11 января… (Ясно, 4 м/сек, Т — 27° —32°)… С каждым километром мы поднимаемся все выше, выше — ведь мы идем к центру ледникового купола Антарктиды. Впереди — неизвестность. Здесь даже самолеты еще не летали…

12 января. (Ясно, 1–2 м/сек, Т –27° —32°). Высота сказывается на аппетите. Едят все неохотно, хотя еда вкусная и разнообразная. С удовольствием набрасываются на что-нибудь острое — маринованные огурцы, томаты, перцы. Очень много пьют соков, особенно апельсиновый…

14 января (Ясно, 2–7 м/сек, Т –30° —38°). Все время идет тяжелый подъем… Во время движения работать, писать невозможно, машину все время бросает, трясет и качает, даже читать, и то трудно. [Но] когда ведешь тягач, то, кажется, что плывешь на катере по бурному морю… подъем на глаз … не ощущаешь. Только горизонт бывает то близким — это когда видишь на линии горизонта зазубринки застругов, — то далеким, когда линия горизонта выглядит, как четкая ровная граница. Близкий горизонт — это подъем, а далекий — это плато. Расход горючего на 30 процентов выше средней нормы… Все время тяжелый рыхлый снег.

В 1958 году, когда Сорохтин шел с Комсомольской на ПОН, а это в 200 км к северо-западу… они вышли на твердый наст, где тягачи не проваливались и шли на второй-третьей скорости… Лебедев (зам. начальника похода. — Прим. авт.) шутя говорит Сорохтину: «Если через 100 км не будет твердого снега, дальше пойдешь пешком».

Вечером начали бурение на последнем бензине… У меня начинает побаливать спина: профессиональное заболевание полярников — радикулит. По-видимому, при последнем бурении «намотался», подавая тяжелые шнеки к станку. «Больной начальник — это половина начальника». А полярники… добавляют: «Причем, нижняя половина».

15 января (Ясно, 2–4 м/сек, Т –30° —39°)… К вечеру пришли геодезисты. Им здорово достается. Практически круглосуточная работа с перерывами на два-три часа, когда один тягач переходит с задней позиции на переднюю…

17 января (Ясно, 3–5 м/сек, Т –30° —38°). Начинаем большую станцию. Здесь, кроме сейсмических измерений, предстоит сделать наблюдения над температурой ледника в скважине. Приступаем к бурению, так как скважина должна двое суток выстаиваться.

Днем прилетает Ил-14 (командир Миньков). На бреющем полете с высоты 7–10 метров сбрасывает он без парашюта три бочки автобензина… Одна зарылась в снег на глубину более двух метров. С трудом находим ее и от-капываем…

18 января (2–4 м/сек, Т –22° —38°)… Высота 3830 метров над уровнем моря. Хотя это всего на 300 метров выше Востока, даже те, кто зимовал на станции Восток, переносят ее с трудом. Когда идет бурение и подаешь Казарину шнеки весом всего по 20 кг, то ощущаешь кислородное голодание, в глазах плывут красные и зеленые круги. А ведь мы еще не достигли высшей точки…

Сегодня я на аппаратуре, а Олег на взрывпункте. Принимаю несколько лент. Проявляю, промываю и опускаю их в спирт, чтобы высохли быстрее. Механики, заходя в салон, только носами крутят. «Такое добро и на сушку переводят»… Получаю очень четкие отражения от коренного ложа… здесь толщина льда — 2700 метров…

20 января (Ясно, 2–5 м/сек, Т –29°, —37°). Шли всю ночь и день. Всем даны указания внимательно следить за горизонтом, так как рельеф очень странный… Днем пересекли понижение в поверхности ледника шириной около 5 км и глубиной 15–20 метров, мы называем их «блюдцами»; раньше мы встречали такие понижения только между станциями Пионерская и Комсомольская. Происхождение их неизвестно.

Ну, точь-в-точь как те, о которых писал флаг-штурман Робинсон!

21 января (Малооблачно, 2–7 м/сек, Т −29° −36°). Снова очень плохие отражения.

22 января (Ясно, штиль, Т −29° −38°)… Самолет из Мирного не может вылететь, так как на станции Комсомольская плохая погода… очень мощный циклон идет через центр Антарктиды, если даже у нас шел снег. За 20 дней пройдена всего одна пятая маршрута, так мы и к середине апреля не дойдем до Молодежной…

25 января (4 м/сек, Т −33° −42°)… 3980 м над уровнем моря… Очень тяжелый снег, идем только на первой скорости… В ложбине слева от нас в трех-пяти километрах возникло озеро: по блестящему зеркалу воды пробегала рябь — иллюзия была полная, только пальм не было.

26 января (Облачность 2–9 баллов, дымка, 3–4 м/сек, Т −34° −42°). Утром пришли на 800-й километр… мы находимся в высшей точке нашего маршрута.

27 января (Облачность 5–10 баллов, Т −33° −42°). На глубине 15 метров температура льда −60°… В этой точке в аномально холодные годы температура должна падать до −100. Это теоретический полюс холода на Земле. Сейсмические измерения показали, что здесь толщина ледникового покрова 3080 метров, то есть ложе на 900 метров выше уровня моря.

Андрей Капица только что сделал крупное географическое открытие: это отроги гор Гамбурцева, открытых Олегом Сорохтиным в 1958 году на пути к Полюсу недоступности. Потом эти довольно протяженные отроги назовут хребтом Вернадского.

28 января (Штиль, Т −34° −45°). Шли всю ночь и весь день. Надо спешить… короткое антарктическое лето на исходе, а впереди еще более 2000 км пути. К сожалению, и горючего мы расходуем больше нормы… В самый разгар этих мрачных раздумий тягач потряс сильный рывок, он заглох и остановился. Из водительской кабины высунулся Лебедев и почему-то шепотом сказал: «Петрович, коробка». Воцарилось молчание. Запасных коробок нет, самолет нам ничего доставить не сможет, мы вне зоны досягаемости авиации.

Но сдаваться еще рано. Принимаем решение разобрать коробку, у нас есть запасные шестерни, может быть, удастся починить…. Мы стоим на 893-м км. Одновременно будем вести сейсмику, чтобы использовать вынужденную стоянку.

29 января (Ясно, 1–3 м/сек, Т −38° −47°). Всю ночь работали — разбирали коробку передач. Работаем посменно. Около коробки так тесно, что работать можно лишь троим. Подчас приходится работать сильно наклоняясь. Кровь приливает к голове, а перед глазами круги… Оказывается, что сломалась одна шестерня, как раз та, которая у нас есть в запасе… Но смущает то, что коробка проработала всего 700 км…

30 января (Ясно, 2–3 м/сек, Т –37° −48°). Геодезисты жалуются на сильную рефракцию и связанные с нею миражи. Вчера они наблюдали наш тягач на расстоянии 40 км. В теодолите было видно четыре изображения тягача: один на земле, второй над ним, перевернутый вверх ногами, и над ними еще два, тоже взаимно перевернутых изображения. Я спросил Юру Бугаева (геодезист. — Прим. авт.), не отразится ли это на точности измерений. Он объяснил, что поскольку угол превышения берется с обеих машин одновременно навстречу… то искажения за счет рефракции взаимно вычитаются…

31 января (Облачность 10 баллов, поземка, низовая метель, 3–9 м/сек, Т −30° −47°). Сегодня днем резко ухудшилась погода… Где-то здесь должна быть станция ПОН, созданная Третьей антарктической экспедицией в 1958–1959 годах… Станция должна быть в радиусе 10 км. Олег Сорохтин волнуется: еще бы, пять лет назад он участвовал в создании этой станции. Правда, она просуществовала всего несколько месяцев. Авиация не смогла обеспечить станцию необходимым горючим и снаряжением для зимовки, поэтому ее пришлось законсервировать…

1 февраля (Облачность 10 баллов, временами морозный туман, снегопад, 4–9 м/сек, Т −26° −30°). Видимость стала улучшаться. Через 8 км Николай Боровский заметил на горизонте черную точку, а через полчаса мы подходили к станции. Станция ПОН представляет собой одно строение с высокой башней, где размещалась буровая установка во время похода. На вышке установлен высокий бюст В. И. Ленина. Внутри… камбуз и жилая комната.

Олегу Сорохтину предоставляется право открыть станцию: несколько ударов молотка… Олегу здесь все знакомо, через минуту загорается соляровая печь, а полчаса спустя заводится двигатель электростанции и вспыхивает электроосвещение. Станция ожила…

3 февраля (Облачность 5–10 баллов, снегопад, 4–6 м/сек, Т −32° −40°). За пять лет станцию ПОН почти совсем не замело, небольшой сугроб перед станцией метра полтора высотой, бочки, обозначающие взлетно-посадочную полосу для самолетов, почти полностью открыты. На поверхности лежат обрывки проводов, оставленные Олегом пять лет назад.

4 февраля (Пасмурно, снегопад, 3–5 м/сек, Т −29° −40°)… Маршрута не меняем: с полюса идем до точки 78° северной широты и 25° восточной долготы, оттуда поворачиваем на Молодежную. Это примерно 2000 км; если сейчас мы свернем прямо на Молодежную, то мы сэкономим 400 км, но не попадем в центр огромного «белого пятна» к югу от Земли Королевы Мод. Мирный утвердил наши планы, но просил просчитать вариант выхода прямо на Молодежную… мы отстаем от графика… и если зима настанет раньше, можем застрять на куполе…

5 февраля (Ясно, 1–2 м/сек, Т −36° −39°)… Я думаю, что в ближайшие два-три года на ПОН придут американцы, поэтому оставляю [для них] подробную инструкцию на английском языке, как пользоваться генератором, печью, где [найти] горючее, где продовольствие, поздравляем их с прибытием и желаем удачи.

Через несколько лет Андрей познакомился с начальником американской экспедиции, что пришла на станцию Полюс недоступности — гляциологом Эдгардом Пиччиотто, — и тот рассказал ему, как все были удивлены и тронуты заботой русских, обнаружив эту записку.

«Американцы не могли понять, откуда мы узнали, что… они придут на Полюс недоступности. Они не знали всей этой истории с[о мной и] Чарльзом», — вспоминал много лет спустя Андрей Петрович Капица.

Между тем его дневник продолжает отсчитывать дни похода:

«9 февраля (Ясно, 3–6 м/сек, Т −36° −48°). Весь день шли на второй скорости, поздно вечером пришли к 1390-му км… Высота сейчас ниже, чем на Востоке.

10 февраля (Ясно, 6–9 м/сек, Т −39° −44°)… У нас в машине снова пробило коллектор глушителя, и салон наполнился дымом. Вечером Николай Боровский — он наш сварщик — заварил автогеном прогоревший коллектор…»

Почти восемь лет — с 1956 по 1964 год с небольшими перерывами — Андрей проводит в облаке солярочного выхлопа, что потом, конечно, отразится на его здоровье.

«11 февраля (Ясно, 4–7 м/сек, Т −37° −45°)… Наша машина спешит, чтобы быстрее начать сейсмоработы, которые, как минимум, требуют 12 часов. Вечером остановка на 1590-м км…

13 февраля (6–7 м/сек, Т −40° −43°)… идем по совершенно неизведанным районам, подходим к центру „белого пятна“. Здесь могут быть и неожиданные районы трещин… иногда кажется: брось рычаги и иди в салон поспи, а тягач сам дойдет куда нужно. Так и до беды недалеко! Ведь засни сзади идущий водитель — и столкновение тягача весом в 30 тонн с впереди идущим будет иметь тяжелые последствия. Поэтому при каждом удобном случае напоминаю, но, увы, и к этому тоже привыкают.

14 февраля (Ясно, 5–6 м/сек, Т −42° −45°)… прибыли в „точку поворота“. Это 1810 км от Востока и 780 км от ПОН… Мы немножко схитрили: последние диспетчерские сеансы связи мы занижали нашу скорость… с тем, чтобы, когда мы дойдем до вновь определенной в результате переговоров точки поворота… на самом деле мы уже будем рядом с плановой… Когда об этом узнает Сомов, мне крепко достанется, но уже будет поздно».

Ну что тут скажешь? Ай да Андрей! Настоящий Капица!

До этих пор поезд тянулся вдоль юго-западных отрогов гор Вернадского, а теперь готовится пересечь водораздел. Теоретически, после него все время вниз!

«16 февраля (5–8 м/сек, Т −35° −40°). Всю ночь мы с Олегом вели сейсмические наблюдения, которые закончились только утром… Свернули провода и тронулись по новому курсу на Молодежную. Снег очень рыхлый, за поездом остается колея глубиной 60 см.

17 февраля (2–3 м/сек, Т −43° −46°)… Узнали: „Обь“ пришла в Молодежную. Самолеты готовятся вылететь туда из Мирного, чтобы обеспечить нас горючим. Поезд Шумского вышел с Востока и прошел первые 100 км.

18 февраля (1–5 м/сек, Т −38° −51°). Сегодня ночью температура впервые перевалила за 50 градусов. Зима вступает в свои права. Надо спешить…. Весь день бурили, а потом взрывали. Заданный бешеный темп движения изматывает всех. Плохо тем, у кого отказывает чувство юмора, а такие среди нас, к сожалению, начинают появляться.

19 февраля (1–5 м/сек, Т −40° −55°). Снег стал твердым, но плохо то, что ветер… попутным, поэтому радиаторы перегреваются. Странные вещи происходят с атмосферным давлением: по абсолютному значению мы выше ПОНа, а по синхронному барометрическому нивелированию — ниже.

20 февраля (1–4 м/сек, Т −36° −55°). Опять движемся по тяжелому рыхлому снегу на первой передаче. Заправили баки последний раз. На санях осталась всего одна тонна горючего.

22 февраля (7–9 м/сек, Т −38° −52°). Сильный ветер и мороз за 50 градусов, бурить чертовски трудно, часто бегаем греться, но все-таки к обеду начали взрывать… отказали обе взрывные машинки, при спуске заряда в скважину ломаются провода, идущие к электродетонатору. Появляются сильные заряды электростатического электричества в проводах. Мы теряем терпение, и из-за этого начинаются другие неприятности: выходит из строя осциллограф. Но все-таки с грехом пополам получаем результаты и снова трогаемся вперед.

23 февраля (13 м/сек, Т −40° −55°). Сегодня вышли на 2510-й км — это 700 км от Молодежной. Горючее, кроме неприкосновенного запаса, израсходовано полностью… Ил-14 сидит в Мирном и не может перелететь в Молодежную, так как там плохая погода. И ЛИ-2 из Новолазаревской не может вылететь по то же причине… Началось „великое сидение“.

24 февраля — 3 марта. Отсутствие нагрузки начинает сказываться на всех. Повышенная раздражимость, ворчливость, у некоторых бессонницы, пропадает аппетит… У одного из водителей артериальное давление крови 60 на 0. У некоторых гипотермия — снижение температуры тела. Но, в общем, опасных симптомов нет.

Машины промерзли — 10 дней не запускали главные двигатели… При довольно жестких нормах мы можем продержаться 7 месяцев, а это не так уж и мало. Если 5 марта не проведут сброс, придется переводить всех в одну машину и разрабатывать программу работ на зимовку.

4 марта (6–8 м/сек, Т −38° −48°). Летчик неопытный и сброс ведет с высоты 50–70 метров. Две бочки из четырех треснули, но мы успели их повернуть трещинами кверху и перекачать. Потом при сбросе пакета с письмами вымпел зацепился за дверь самолета, и мы с ужасом наблюдали, как самолет делал круг: боялись, что письма упадут где-то за пределом видимости. Но все кончилось благополучно.

5 марта (7 м/сек, Т −38° −50°). За ночь прошли 50 км и остановились на 2560-м км. Утром при маневрировании произошло ЧП. Водитель Александр Темляков, не заметив геодезистов… наехал на теодолит. Можно представить, что стало с точнейшим цейссовским прибором, когда по нему проехала 30-тонная машина. Я даже обращался к президенту Академии наук ГДР с просьбой о передаче нам этого прибора во временное пользование… За весь поход я еще ни разу… не повысил голоса, а здесь меня прорвало.

6 марта (Ясно, 5–8 м/сек, Т −38° −50°)… Вдруг около 12.00 над нами появился самолет и сбросил пять бочек соляра. Связь работала только тогда, когда самолет был… в пределах видимости… Прогрели машины… пошли дальше.

7–11 марта. Послал злобную радиограмму начальнику авиаотряда Минькову в Мирный о способностях авиации. Экипаж… в Молодежной, не имеет полярного опыта… не решается вылетать в плохую погоду… В один из дней температура поднялась до –26°. Общий смех вызвал Эдуард Сафонов (геодезист-гравиметрист. — Прим. авт.), который, выйдя наружу, сказал: „Как тепло-то сегодня“. А ведь он житель Средней Азии…

12 марта (8–12 м/сек, Т −31° −40°). Только через две недели я узнал, что ему [Минькову]… за пять дней до этого сделали операцию аппендицита в Мирном, и он сел за штурвал… с операционного стола… Сегодня на нас посыпались бочки.

13 марта (7–10 м/сек, Т −35° −43°)… Бросали летчики красиво — с высоты 7–10 метров, очень кучно, бочки падали прямо рядом с тягачами.

14 марта (7–9 м/сек, Т −39° −48°) Снег твердый, и много жестких застругов. Иногда водители переходят на третью скорость. Тогда в машине трудно держаться на ногах — так швыряет.

15 марта (7–8 м/сек, Т −38° −43°). До станции Молодежная осталось 400 км по прямой, но еще, наверное, прибавится несколько десятков километров при прохождении зоны трещин, когда приходится лавировать по узкому коридору. На машине № 22… опять лопнул венец двигателя. От сильной тряски по застругам развалился буровой домик и пострадал буровой станок.

16 марта (7–9 м/сек, Т −38° −43°). Из Молодежной вышел поезд… гидрографа Мальцева нам навстречу на двух машинах. Он должен проложить путь через зону трещин и отметить проходы вешками и бочками. Им помогает самолет ЛИ-2…

17 марта (4–6 м/сек, Т −31° −43°). Самолет … сбросил карту-кальку с рекомендованным курсом. Впереди несколько зон трещин. Но они находятся в 3–5 км в стороне от нашего маршрута.

18 марта (6–8 м/сек, Т −35° −42°)… Я пересел в штурманскую машину № 23 — у меня большой опыт работы в зоне трещин, я знаю много косвенных признаков появления этих страшных ловушек… Вполне успешно прошли опасный участок. Похоже, что вся наша техника на пределе своих возможностей.

19 марта (5–11 м/сек, Т −31° −46°). Ночью подошли к точке встречи с группой Мальцева… Бурение проводим вручную — здесь достаточно заглубить заряд на 3–4 метра. После обеда самолет вывел нас на поезд Мальцева».

20 марта (Пасмурно, 4–10 м/сек, Т −20° −34°)… «Белая мгла» создает трудности водителям. Пока шли ночью, в свете фар были хорошо видны следы поезда Мальцева, это для нас сейчас единственный ориентир. Днем же в рассеянном свете поверхность исчезла… Николай Боровский… в одном месте потерял след. Пока маневрировал… неожиданно увидел идущий ему навстречу тягач № 23. Оказывается, он сумел развернуться на 180°, сам того не заметив в «белой мгле», и поехал в обратном направлении.

Идем растянутой цепочкой — между машинами 2–3 км расстояния, связь непрерывно держим по радио. В одном месте Мальцев [cам] потерял след и остановился. Тогда мы попросили [его] дать несколько сигнальных ракет и, взяв курс на далеко в стороне вспыхнувшие звездочки, скоро вышли к ним. Такие плутания в зоне трещин надо прекращать…

Приказываю остановить весь поезд… к «белой мгле»… добавилась низовая метель. Ребята уговаривают идти дальше, обвиняют [меня] в трусости, ведь до Молодежной всего 50 км. Я непреклонен.

21 марта (9–21, порывы до 28 м/сек, Т −18° −22°). Только после обеда метель немного стихла и видимость улучшилась, мы снова двинулись вперед. Хорошо видны бочки, указывающие нам путь, и вехи. На крутых склонах видны трещины… В 19.30… въехали на станцию Молодежную… Было пройдено 3323 км за 78 дней… Все люди пришли здоровыми[210].

В 1966 году Андрей Капица получил должность профессора на кафедре геоморфологии Географического факультета МГУ. Параллельно он начал работать в комитете географии Тихоокеанской научной ассоциации и даже иногда замещал председателя национального комитета.

В том же году его избирают деканом Географического факультета МГУ, и Андрей теперь навсегда становится Андреем Петровичем. Причем декана факультета впервые выбирают всеобщим голосованием, а не назначают сверху, как было раньше. В результате деканом на факультет приходит «свой» Андрей Капица — выпускник факультета, настоящий путешественник, герой, водящий санно-гусеничные поезда по «белым пятнам» Антарктиды, один из первых советских людей, побывавших на Южном полюсе, да еще и обладатель громкой фамилии, из знаменитой академической семьи.

Доцент кафедры геоморфологии Географического факультета Олег Анатольевич Борсук всегда тепло отзывался об Андрее Петровиче: «Помню его четкость, когда он работал деканом. Он был человеком с размахом, международного масштаба. Хорошо видел связь географии с другими науками».

Евгений Иванович Игнатов вспоминал: «Он руководил четко, конкретно, без размазывания, что называется, манной каши по тарелке. Мне нравится, как он вел и собрания, и всякие совещания, и деканаты. Я тогда был членом партбюро факультета и секретарем парторганизации отделения, потом был последним освобожденным секретарем парткома факультета, так что мы не раз сталкивались с ним по разным проблемам. Был безо всяких подковырок и „подслойных“ дел. В этом отношении, как мне кажется, лучшего руководителя для факультета было не придумать!»

Николай Николаевич Дроздов: «Когда он стал деканом, это стало для меня еще одним свидетельством того, что это все-таки очень серьезный ученый, которому доверили руководство таким достаточно серьезным факультетом, как наш географический. Мы периодически заходили к нему со всякими делами, и его отличала… у него была такая приветливость. Некоторые деканы такие сухие, строгие, некоторые, может, и внимательные, но такие — учено-озабоченные, а вот такого, чтобы был просто дружелюбно-приветливый человек — ты заходишь, и он уже улыбается: „Здравствуйте, как дела? Чего у вас хорошего?“ — ну до него никогда не было! Чувствовалось, что у него могли быть какие-то случаи, когда по работе он мог быть строг. Но вот когда просто заходит сотрудник, даже по каким-то маленьким делам, непременно видишь его улыбку и обращение».

На факультете до сих пор вспоминают, что, когда Андрей Петрович Капица стал деканом, в приемной его кабинета, где сидит секретарь деканата, стояли у стены его горные лыжи и огромные горнолыжные ботинки. Между делом он нет-нет да находил время пару-тройку раз скатиться с Ленинских гор.

Студенты его обожали.

«Он читал у нас геофизику, — продолжает Е. И. Игнатов. — Геофизические методы исследования на нашей кафедре геоморфологии. И студенты очень внимательно его слушали. Но самое интересное, что, когда мы приходили сдавать к нему экзамен, он разрешал пользоваться и книгами, и шпаргалками, и всем. Но спрашивал людей и видел сразу: знает человек или не знает? Любая книга, шпаргалка — она помогает раскрыть суть, дает возможность человеку усвоить материал более продуктивно, чем если бы он прочитал эту книгу потом или вообще не читал. Он бы пропустил этот материал и не обратил на него внимания. А так запоминается лучше — это я знаю по себе. По студенческим годам. Поэтому я вот сейчас, перенимая его опыт, не обращаю внимания на то, пользуются студенты на зачетах и экзаменах чем или нет. Наоборот, говорю: „Так откройте книгу, посмотрите: не знаете — посмотрите! При мне прочитайте“. И потом уже начинаю спрашивать. Так человек лучше усваивает. Эта методика была позаимствована Андреем Петровичем Капицей, наверное, из английской школы. Или он сам ее придумал».

К тому же Андрей Петрович был на удивление демократичен в общении со студентами.

Рассказывает Вячеслав Иванович Никифоров, работавший в 1990-е годы заместителем председателя Госкомитета по гидрометеорологии и контролю природной среды: «Познакомились мы с Андреем Петровичем в Крыму на геологической практике, я был студентом после второго курса, а он у нас был деканом факультета. Это было в 1966 году. Я сидел в аудитории и чего-то себе рисовал там. А он зашел: „Ты чего это здесь один делаешь?“ И начал проверять столы вокруг. А я ему говорю: „Андрей Петрович, вот если я вам скажу, что у вас потрясающая интуиция и вы вора поймали, то вы так загордитесь, что скоро станете академиком!“ Он так расхохотался: „Ладно, сиди!“ И ушел.

Потом он меня застукал где-то в аудитории уже на факультете. Заходит, я опять сижу. И перебираю там всякие фотографии. Он говорит: „О, какие фотографии роскошные! Может, ты мне дашь парочку, проиллюстрировать книгу надо?“ Я говорю: „Да конечно, возьмите!“ А у меня тогда были фотографии по снежным лавинам: пенетрирование снежной толщи, схема — я тогда снежными лавинами увлекался. Он взял несколько фотографий, и мы поговорили».

У Анатолия Николаевича Качура, кандидата географических наук, заместителя директора Тихоокеанского института географии Дальневосточного отделения РАН, тоже остались яркие впечатления от общения с Андреем Петровичем: «Мне не приходилось напрямую сталкиваться с нашим деканом в ходе учебы до конца первого курса. Но в мае 1967 года мы вдруг узнали, что будем проходить учебные практики не в июне — июле, как обычно, а в июле — августе. То есть наши летние каникулы неожиданно перемещались с августа на июнь! Тут же на курсе образовалась группа недовольных „дам“, у которых, видимо, были обширные планы на августовский отдых. Мне-то, в общем, было все равно, но под нажимом общественности я вошел в инициативную группу и в конечном счете стал чуть ли не ее лидером. Мы потребовали встречи с деканом, чтобы предъявить свои требования. В приемной декана было много посетителей, но когда Андрей Петрович узнал, что к нему пришла делегация студентов, прекратил прием и принял нас вне очереди.

Мы, конечно, не ожидали такого быстрого развития событий и довольно робко вошли в его кабинет. Но Андрей Петрович встретил нас очень радушно и тут же распорядился, чтобы нам принесли кофе и чай, чем окончательно нас сразил. Андрей Петрович выслушал наши возражения и с улыбкой сказал, что очень завидует нам, так как сам он уже в течение многих лет не имеет возможности для отпуска. Ведь мы должны понимать, что наши географические специальности не предполагают отдыха летом, а этот, скорее всего, станет вообще последним, когда мы теплое время года сможем потратить на отдых. Забегая вперед, надо сказать, что он оказался абсолютно прав, потому что с тех пор я стал ежегодно выезжать на учебные практики в середине мая, а возвращаться „из поля“ не ранее сентября. А у многих моих однокашников „поле“ продолжалось даже до ноября.

Как-то незаметно для себя мы забыли, зачем пришли к Андрею Петровичу. В его кабинете воцарилась дружеская атмосфера, и он в течение часа рассказывал нам о своих экспедициях и о планах развития географии, в реализациях которых нам предстояло тоже принять участие. Нам только стало жаль, что еще два года мы будем вынуждены „терять“ время на учебные практики — нам захотелось настоящих экспедиций, как у Андрея Петровича! А тогдашняя августовская практика в Крыму стала для нас лучшими проводами лета 1967 года!»

Данила Дмитриевич Бадюков, кандидат географических наук, доцент кафедры Рационального природопользования, вспоминал: «Андрей Петрович нам на втором курсе, а это был 1968 /69 учебный год, читал курс гляциологии. Меня еще тогда удивило — вроде бы говорил, что геоморфолог — а преподает гляциологию! А читал очень интересно. Я, конечно, в деталях не могу всего вспомнить, но меня поразило, как увлекательно он рассказывал о формировании снежинок. Почему они такие разные. Слайды показывал. Но только полсеместра прочитал, а потом куда-то уехал, по-моему, в Африку. Вместо него подключилась его помощница, но у нее уже так интересно не получалось».

Будимир Владимирович Поярков, доктор геолого-минералогических наук, профессор Дальневосточного государственного университета (ДВГУ), с середины 1970-х годов завкафедрой физической географии в ДВГУ, в 1980-х годах заведующий лабораторией охраны природы в ТИГ ДВО АН СССР, приводил любопытную статистику: «Андрей Петрович мне рассказывал, как он, будучи деканом Географического факультета МГУ, каждый год подсчитывал, откуда, из каких областей на факультет приходит больше всего абитуриентов. Исключая, конечно, Москву. И выяснилось, что из Семипалатинской области! Как, почему? Однажды, попав в те края Восточного Казахстана, Андрей Петрович спросил об этом первого секретаря обкома партии. И услышал в ответ: „Все правильно! В начале сороковых в Семипалатинск был эвакуирован географический факультет МГУ и оставил в области три своих выпуска. Так что к вам поступают ученики ваших выпускников“. Этим рассказом Андрей Петрович подчеркивал роль учителя, которую мы явно недооцениваем».

«Будучи деканом, он вывел факультет на более высокий уровень», — считал профессор Е. И. Игнатов.

Рассказывает Р. С. Чалов: «Меня свела судьба с Андреем Петровичем в середине 1960-х годов, потому что по его инициативе начались работы на Черноморском побережье Кавказа. Мы определяли твердый сток рек Западной Грузии, количество выноса его в море, как он влиял на развитие морских берегов и как этот твердый сток увеличить. Это была трехлетняя работа, и Андрей Петрович туда приезжал».

Началось все с того, что в 1967 году на мысе Пицунда в Абхазии в роще реликтовой пицундской сосны лучшие советские архитекторы того времени М. В. Посохин, А. А. Мндоянц, В. А. Свирский и Ю. В. Попов построили комплекс гостиниц для «Интуриста» — семь бетонных 14-этажных корпусов: «Маяк», «Амзара», «Амра», «Колхида», «Золотое руно», «Бзыбь» и «Апсны». Но мыс вдруг стал размываться волнами, и сосны начали падать в море.

«База у нас была в Новом Афоне, — продолжает Р. С. Чалов, — за железной дорогой, а Андрей Петрович снимал дом на берегу. Я мало его видел, был все время занят. Если он курировал работу в целом, то я все время уезжал на изыскания в горы, потому что мы обследовали реки от истоков до устья. В ходе наших исследований нам удалось выяснить, что эти наносы разносятся течениями вдоль берега, обеспечивая его стабильность. А оказалось, гальку для бетона строители брали рядом, из русла реки Бзыбь. Когда роща стала падать в море, это был результат не учета того, что из реки нельзя было брать строительный материал. Потому что карьеры перехватывали сток наносов, создавался дефицит наносов на побережье, и сильный шторм в 1969 году привел к разрушению пляжей и частично этих уникальных сосен, и здания эти тоже тогда пострадали.

Наша „Черноморская экспедиция“ под руководством Андрея Петровича Капицы тогда помогла решить важную экологическую проблему Кавказского побережья и, можно сказать, спасла реликтовую рощу пицундской сосны».

«Андрею Петровичу, между прочим, мы должны быть благодарны за то, что у нашего факультета появилась такая прекрасная база для практики в Сатино, — считал профессор Е. И. Игнатов. — Ведь это просто уникальное место! И то, что недалеко от Красновидово, под Боровском, на границе Московской и Калужской областей, — тоже его заслуга».

Вот как вспоминает раннее Сатино Александр Михайлович Берлянт, доктор географических наук, заведующий кафедрой картографии и геоинформатики с 1990 по 2009 год, заслуженный деятель науки Российской Федерации: «Конечно, практика — не экспедиция, но быт почти полевой, свободный. В солнечной долине реки Протвы, в грибном лесу, в жару или посреди затяжных дождей… Свежий лес в конце мая только оживает к лету, и мы окунаемся в него после московской нервотрепки и сутолоки, он пахнет сыростью мокрых корней и прошлогодних листьев, устилающих скользкие тропинки. Дурманит сладкий запах медоносов, аромат цветущей липы и молодых трав. Распустились ландыши, стоит умопомрачительный для городского жителя запах черемухи и сирени. Лирическое и беспечное настроение исходит из свежих кустарников, покрытых зеленой пеной. Начало лета оптимистично, кажется, что небо всегда будет прозрачно, свежо и чисто…

Сатинская база была заложена в 1968 году. В первые два года база еще не была построена, для столовой арендовали небольшой зал школы пчеловодства, а рядом (возле водокачки, где сейчас столовая. — Прим. авт.) разбили палаточный студенческий лагерь. На следующий год поставили большую палатку для временной столовой и кухни. Преподаватели снимали комнаты в деревне…»[214]

Дело в том, что в результате заполнения Можайского водохранилища в 1962 году учебный полигон в Красновидове почти полностью ушел под воду, и проводить практики студентам Географического факультета пришлось в разных местах: «Геология и рельеф изучались в Московской области, почвы — в Ростовской, растительность — в Саратовской, а ландшафты на примере Валдайской возвышенности»[215].

Когда-то земли на берегу реки Протвы у села Сатина принадлежали помещикам Загряжским, после революции на них расположилось Сатинское садово-пчеловодческое техническое училище — СПТУ № 8. Каким-то чудом тогда удалось уговорить его директора Федора Филипповича Жандарова отрезать от своей территории 4,5 гектара под строительство летней базы Географического факультета. И первые годы он еще и помогал преподавателям Географического факультета МГУ в организации практики.

Доцент кафедры геоморфологии, заведующая лабораторией математического моделирования Географического факультета МГУ Татьяна Юрьевна Симонова вспоминала: «Было лето 1970 года, я была на первом курсе. На склоне туда вниз к реке тогда вообще ничего не было — только две палатки. В одной столовая. Длинные армейские палатки. Нас было 200 с лишним человек, „вечерники“ же еще были! А прием был 165, как сейчас. К середине лета как-то пообжились, есть было нечего, сортира не было, умываться надо было к речке ходить. А потом возвращаться — типа завтрак, а потом идти топографией заниматься… Спуск к реке крутой, идти долго, в результате никто не ходил умываться!

Обед был вообще ужасный. Кухни не было, а был такой сарайчик из горбыля, в котором стояли две мойки — дежурные мыли посуду, и две полевые кухни. А повара работали посменно. В одной кухне варили суп, в другой — компот. На следующий день повара менялись и кухни тоже менялись. Поэтому в супе мы то находили косточки черносливные, то рыбный хребет в компоте. Жрать там вообще нельзя было! Но кругом были деревни, причем старообрядческие, — в них жили старухи, у которых можно было купить молока и картошки. Поэтому мы там не очень ели. Да и не надо было! Только если идти в деревню, надо было одеться „прилично“. Студенткам надеть платье и повязать на голову косынку, а студентам — в рубашках с длинным рукавом и брюках. В тех, кто был в шортах и плавках, местные мальчишки, внуки этих старух, которых родители привозили бабушкам на лето, кидали из-за заборов камни. И еще было сказано, к „пчелкам“, как стали называть студенток СПТУ № 8, и близко не подходить!

В начале июля жена Андрея Петровича тетя Женя приехала с какими-то геодезистами, и они начали снимать склон, на котором стояли потом палатки. Она была строителем, Строительный институт имени Куйбышева окончила, и она этими работами руководила.

Тем летом и Андрей Петрович приезжал к нам на практику в Сатино. И когда мы собираемся курсом, все это помнят. Потому что нам тогда выдали на обед по одной сосиске. Это такое яркое воспоминание, о котором забыть невозможно!»

Учредив Сатинский учебный полигон, Андрей Петрович Капица как бы продолжил традицию Саблинской практики ленинградского Географического института. «Я потому и останавливаюсь на „саблинской практике“, — писал профессор К. К. Марков, — так как это был первый в Советском Союзе опыт стационарной учебной практики студентов-географов. Всё ее значение я и мои товарищи почувствовали сразу, а воспоминание о ней сохранили на всю жизнь: виденное впечатляет куда больше, и оно куда полезнее для учащегося, чем только читанное и слышанное (на лекции)»[216].

Но это было еще не всё. Во времена деканства Андрея Петровича была построена знаменитая Эльбрусская научная станция Географического факультета МГУ. С точки зрения архитектуры это вообще самое красивое, что сейчас есть в Баксанском ущелье Кабардино-Балкарии, а может, и во всем Приэльбрусье. Что, конечно, удивительно не только для Географического факультета МГУ, но и для всей тогдашней социалистической экономики СССР. Видимо, сказалось давнее увлечение Андрея Петровича Капицы горными лыжами. Эта станция похожа на швейцарскую деревушку из детской сказки, когда все другие гостиницы там, и в том числе бывшие «Интуристовские» — обыкновенные бетонные «аквариумы» безо всякой фантазии. Конечно, поскольку Эльбрусская станция строилась по постановлению Совета министров СССР, то, наверное, помимо изучения лавин и факультетской студенческой практики, ее построили с прицелом на проведение международных научных конференций. И какие-то конференции и симпозиумы там действительно проходили.

«Строительство Эльбрусской станции на поляне Азау осуществлялось благодаря огромной организационной работе Михаила Яковлевича Плама, ученика и помощника шефа (так часто называли сотрудники своего руководителя Георгия Казимировича Тушинского за глаза — гляциолога, доктора географических наук, профессора, основателя гляциологической школы МГУ и изучения снега на горных склонах и снежных лавин. — Прим. авт.), и Афанасия Абелевича Бобровицкого — заместителя Г. К. Тушинского по административным делам в лаборатории снежных лавин и селей»[217].

До сих пор, где бы туристы-горнолыжники ни поселялись в Баксанском ущелье Кабардино-Балкарии, в «Терсколе», «Итколе» или множестве новопостроенных гостиниц, они все обязательно идут фотографироваться у Эльбрусской станции — ее островерхих домиков с широкими альпийскими балконами на фоне грандиозного скального кулуара, спускающегося с Главного Кавказского хребта.

Рассказывает Вячеслав Иванович Никифоров, работавший с 1977 по 1982 год директором Эльбрусской станции: «Станцию построил Миша Плам. Он сейчас в Америке очень богатый человек. Он мне как-то по секрету сказал, когда-то мы с ним крепко дружили, вместе свадьбы играли, что построил станцию не он, а его мама. Она была врачом-венерологом в кремлевском Четвертом главном управлении при Минздраве СССР и всегда могла выбить необходимое количество денег для строительства станции. Это я знаю из первых рук, от Миши. Хозяйственная деятельность у нас — это всегда непросто».

Со временем в Азау стали проводить учебные и производственные практики для студентов МГУ и других вузов по широкому кругу научных дисциплин, связанных с географией. Так что можно сказать, что Андрей Петрович Капица создал географический практикум. Удивительно, как за такой короткий деканский срок ему удалось все на факультете поставить на широкую ногу!

А дело в том, что, будучи выходцем из знаменитой академической семьи, Андрей Петрович, в отличие от других деканов, был вхож к ректору МГУ Ивану Георгиевичу Петровскому и однажды даже привел его на Географический факультет — крупного математика, заведующего кафедрой дифференциальных уравнений механико-математического факультета МГУ, который, помимо ректорства, был заместителем председателя Верховного Совета СССР Николая Викторовича Подгорного! Визит ректора МГУ на Географический факультет — событие выдающееся, с тех пор ни разу не повторившееся. А политического деятеля Советского Союза такого ранга — вообще невероятное.

Юрий Гаврилович Симонов рассказывал: «Это было в конце 60-х—1969-й или 1970 год. Андрей стал деканом, когда Петровский был ректором уже почти двадцать лет. И видимо, он пришел к Андрею как к человеку своего круга. Может быть, обрадовался, что и на Географическом факультете теперь тоже есть академическая линия. Андрей тогда мне позвонил, ничего не сказал, пригласил к себе в кабинет. Я прошел приемную, заворачиваю в кабинет, а там — Петровский! Андрей сидел за своим деканским столом. А Петровский сидел от него слева сбоку, как гость, у деканского стола. Когда я вошел, Андрей встал. И Иван Георгиевич встал, очень вежливо сделал два шага мне навстречу. Академический клан! Иван Георгиевич был человеком интеллигентным.

Вдоль стены, примыкающей к приемной, в кабинете декана была библиотека. В ней стояли книги, которые дарили декану. И Андрей еще умудрился какие-то мои книги, которые к тому времени вышли, тоже на виду в шкаф поставить. Что, мол, дескать, Симонов — вот он какой: с корифеями в шкафу стоит!

Андрей тогда, конечно, не одного меня к себе приглашал. Он просто по очереди представлял Петровскому людей Географического факультета. Наверняка сначала спрашивал его, не хочет ли Иван Георгиевич познакомиться с таким-то человеком?

Петровскому, наверное, было гораздо интереснее, что я председатель университетского Комитета народного контроля: могу организовать группу и провести любую проверку. Это было Иван Георгиевичу интереснее в десять раз, чем кто я такой. До этого я лично с Петровским знаком не был и по делам Народного контроля общался с его заместителем, геологом Сергеевым (Евгений Михайлович Сергеев, академик АН СССР и РАН, основоположник инженерной геологии, лауреат Ленинской и Государственной премий, проректор МГУ по научно-учебной работе естественных факультетов. — Прим. авт.).

Но после этой встречи мы с Иваном Георгиевичем очень подружились. После окончания университета я стал всерьез изучать математику, увлекся и захотел ввести ее в географические исследования. Благодаря тому, что Андрей познакомил меня с ректором Петровским, мне удалось создать на факультете лабораторию математического моделирования.

Организовалась она, когда Капица еще был деканом. Я ее создавал как межкафедральную. Но межкафедральной она не получилась из-за того, что гидрологи, океанологи и метеорологи имели свою цель математизации. Они говорили, что они родом из физики и математики и к географии не имеют никакого отношения…

В университете тогда был создан вычислительный центр, в котором использовались машины МИНСК и БЭСМ, поколения которых сменяли друг друга. И хотя было много затруднений в подготовке данных к обработке, рабочее время машин было полностью занято. На факультеты выделили лимиты, а за часы (возможность использования вычислительных машин) приходилось бороться»[218]. «1968–69-й были годами такого всплеска научно-организационных дел на факультете! — вспоминает профессор Р. С. Чалов. — Как раз когда Андрей Петрович был деканом. Именно в эти годы на факультете были созданы несколько крупных научно-исследовательских лабораторий. В том числе и наша лаборатория — проблемная лаборатория эрозии почв, теперь лаборатория эрозии почв и русловых процессов имени Н. И. Маккавеева. А также проблемная лаборатория по освоению Севера — нынешняя лаборатория геоэкологии Севера, и лаборатория новейших отложений и палеогеографии плейстоцена. По крайней мере три из четырех крупных интереснейших проблемных лабораторий были созданы во времена деканства Андрея Петровича Капицы. Они и сейчас существуют и успешно работают. Это говорит о его организаторских способностях. Конечно, инициативы шли снизу: от Н. И. Маккавеева, иженер-контр-адмирала В. Ф. Бурханова — известного полярника, К. К. Маркова, но Андрей Петрович не мог не приложить к этому руку, иначе ничего бы не получилось».

Вдобавок в 1969 году на Географическом факультете, при кафедре гидрологии суши, открылись Международные высшие гидрологические курсы под эгидой ЮНЕСКО для повышения квалификации специалистов по водным ресурсам.

«Андрей… не только подписывал бумаги, — писал в своей книге Ю. Г. Симонов, — но часто сам ходил вместе с инициатором создания лаборатории по разным инстанциям… Но таким образом он брал ответственность лично на себя»[219].

Начиная с 1967 года Андрей Петрович проводил лето в Африке — в Южном полушарии тогда наступает зима и можно не только прятаться в тени, но и работать. Инициатором африканской экспедиции выступил его давний друг по университету — геолог Владимир Владимирович Белоусов, человек монументальной наружности и большой любимец студентов МГУ.

Рифты и вопрос, дрейфуют или не дрейфуют материки, были тогда новыми темами в геологии и географии. А Андрея Петровича неудержимо влекло к себе все новое. «Все началось тогда, — писал Андрей Петрович, — когда Владимир Владимирович, будучи президентом Международного союза геофизики и геодезии, в 1960 году выдвинул проект изучения верхней мантии Земли. Этот проект, подобно Международному геофизическому году (МГГ) и Году спокойного Солнца (МГСС), также должен был быть международным…»[220]

Вот как объяснили необходимость такой экспедиции сами ее участники в трехтомной монографии по ее итогам, которая выйдет в 1974 году: «В начале 90-х годов прошлого столетия Э. Зюсс, объединив разрозненные сведения, полученные в Восточной Африке отдельными путешественниками, впервые указал на наличие огромной зоны тектонических разломов, протянувшихся от гор Тавра на севере до устья реки Замбези на юге, то есть на протяжении около 6500 км. С тех пор этот колоссальный шрам на теле земной коры вошел во все учебники геологии. Аналогичными разломами, но значительно меньшего масштаба, оказались грабены Байкальский и Рейнский. Однако, хотя знания о последних двух грабенах и об огромном Восточно-Африканском рифте из года в год расширялись и углублялись, подобные структурные образования до 50-х годов нашего столетия казались уникальными и экзотичными, выпадающими из закономерной последовательности тектонических режимов.

Представления резко изменились, когда в результате интенсивных исследований строения океанического дна, приобретших огромный размах с 50-х годов, была обнаружена система срединных океанических хребтов, осложненных на гребне продольными впадинами, которые в структурном отношении, очевидно, представляют собой грабены, аналогичные тем, которые свойственны большим зонам разломов на суше. Таким образом, выяснилось, что рифты не только не ограничены континентами, но сосредоточены преимущественно на дне океанов, что они образуют сплошной пояс огромной протяженности (свыше 60 000 км) и что в своей совокупности они отражают тектонический режим, играющий в строении и развитии земной коры первостепенную роль наряду с такими режимами, как геосинклинальный и платформенный. Отсюда возросший интерес к специальному изучению рифтового тектонического режима, ранее не привлекавшего к себе внимания»[221].

В океане изучать рифты сложно — требуются специальные суда, глубоководные аппараты, съемочная аппаратура, способная работать в условиях высокого давления под водой. Зато некоторые ответы на вопросы может дать система великих африканских разломов. Начинаясь в Сирии, она протягивается через впадины Мертвого и Красного морей, через Эфиопию, район озера Рудольфа и дальше к югу. Одна ветвь этих разломов огибает озеро Виктория с востока, через Кению и Танзанию, другая — с запада через Уганду, Руанду и Бурунди.

В первый год начали с востока. В Африку летом 1967 года поехали: «Владимир Владимирович Белоусов — научный руководитель, известный геолог, тектонист, геофизик, за глаза обычно называемый „Вэвэ“ по первым буквам инициалов. Правда, говорят, что ВВ — это также общепринятое сокращение для обозначения взрывчатых веществ, но это просто совпадение, — записывал в своем дневнике Андрей Петрович Капица. — Профессор Евгений Евгеньевич Милановский — потомственный геолог, преподаватель геологического факультета Московского университета, с интеллигентной внешностью и характером немного мягковатым, когда это касается негеологических вопросов; Аркадий Васильевич Горячев — научный сотрудник Института физики Земли АН СССР, тектонист-геолог, недавно защищавший кандидатскую диссертацию, которая по решению ученого совета была оценена как докторская, человек с большим опытом полевой работы и блестящий специалист в своей области; Николай Алексеевич Логачев — научный сотрудник Иркутского института земной коры Сибирского отделения АН СССР, специалист в области петрографии, характер веселый и энергичный, склонный к оптимизму; Александр Алексеевич Краснов — аспирант Института экономики минерального сырья и геологоразведочных работ, вулканолог. Возглавлять экспедицию поручено мне. Возраст участников — от 36 до 60 лет. В Африке никто из нас, за исключением В. В. Белоусова, не работал. Он участвовал в миссиях ЮНЕСКО и проезжал через районы нашей будущей работы в Кении и Танзании. Мне раньше пришлось провести несколько дней в Южной Африке и Сенегале (на пути в Антарктиду. — Прим. авт.). Пожалуй, только А. А. Краснов имел опыт подобных работ, когда вел геологическую съемку в Сирии»[222].

По набору разных специалистов, как и Первая советская антарктическая экспедиция, Первая советская Восточно-Африканская экспедиция получила название Комплексной — сокращенно КВАЭ.

Именно в Африке Андрея Петровича постигло первое разочарование в книжной географии: «Здесь, в Хартуме, знаменитое место: слияние вод Голубого и Белого Нила. Мы идем по пыльным улицам, чем-то напоминающим улочки наших среднеазиатских городков. Тропическое солнце немилосердно жжет, загоняя в тень деревьев. Проезжающие мимо такси останавливаются, нам машут руками — приглашают. Удивленно смотрят, когда мы отказываемся. Европеец, идущий по улице города, — редкое зрелище. Из старой одноэтажной части проходим в новую. Современные правительственные здания, большая площадь, цветы. Спасительная тень акаций вдоль тротуара. И вот, наконец, набережная. Какой же это Голубой Нил? Мутно-желтые волны стремительно проносятся мимо нас».

Советская экспедиция впервые приехала работать в нищие африканские страны, только освободившиеся от европейского колониализма. В страны с еще диким капитализмом, где любимое дело — надуть ближнего. Поэтому Андрею Петровичу, как начальнику и организатору, приходится там еще и учиться выживать в мире чистогана:

«Фирма „Иббо и компания“ в Найроби — одна из крупнейших по прокату автомобилей… Мистер Иббо был рад с нами познакомиться. Его фирма обслуживает большинство охотников, приезжающих в Кению. Какие нам нужны машины? Он может порекомендовать „лендроверы“. Прекрасные машины. Цена? О, это пусть не беспокоит нас: самая разумная, выгодная обеим сторонам. Не хотят ли господа чая или кофе? Ах, цена? 2,5 шиллинга за милю. Как, дорого? Любой другой фирме вы заплатите столько же. Да, да, конечно, вы правы, сейчас мертвый сезон… Специально для вас я готов сделать скидку¸ только не говорите об этом никому в Найроби…. Машины будут самые лучшие! Правда, две лучших сейчас в сафари, но надеюсь, что к моменту вашего отъезда они вернутся. Я буду держать пальцы скрещенными (вроде нашего „чтобы не сглазить“)».

С денежными вопросами экспедиции тоже не все проходило гладко. Андрей Петрович столкнулся с нестыковкой советской и капиталистической финансовых систем: «Заходим в банк. „Советские дорожные чеки. Очень интересно. Сколько вам нужно обменять? Два фунта? Простите“. Чеки передаются из рук в руки, появляется управляющий. „Видите ли, мы впервые видим ваши чеки. Да, да, они есть в справочнике. Но мы всего-навсего отделение большого банка. Если вам не трудно, мы вам сейчас предоставим машину, и вы проедете в главную контору“.

Через десять минут мы сидим в главной конторе банка. Пожилой суданец угощает нас кока-колой со льдом. Беззвучно вращается под потолком огромный вентилятор. Наконец приносят деньги — пиастры. Как романтически звучит — пиастры, дублоны, в памяти всплывают герои „Острова сокровищ“».

Да если бы только финансы! «Первый же завтрак в нашем доме вызвал ряд объяснений с поваром Джеймсом. „Джеймс, почему ты не посолил поридж (овсяную кашу)?“ — „Но ведь вы все равно будете сыпать на него сахар…“ Джеймс считал, что ни один суп нельзя готовить без томатного пюре. И когда наши научили его варить щи, то достаточно было им зазеваться, как солидная порция томатного пюре оказывалась в кастрюле».

Заодно оказалось, что европейцу в Африке далеко не все можно, как в кино: «Возник вопрос об оружии. Много споров внутри экспедиции происходило на эту тему. Аркадий Васильевич Горячев считал, что мы должны быть вооружены пистолетами и винтовками. Я придерживался обратной точки зрения, считая, что нам хватит одного дробовика для пополнения запасов мяса. Обсуждались варианты, что безопаснее: удирать или отбиваться от зверей…»

Как будто в Африку поехали не маститые советские ученые, а дети, начитавшиеся «Доктора Айболита!»

«Возобладала моя точка зрения, что раненый зверь в сто раз опаснее, а убить носорога у нас слишком мало шансов. Гораздо безопаснее вовремя влезть на дерево… Но оказывается, что я не имею права стрелять дробью крупнее № 4 и мельче № 6 и должен все время иметь оружие при себе, а по прибытии в Найроби сдавать его на хранение в полицию или обратно в магазин, где оно будет храниться в специальном сейфе. Все эти меры предприняты с целью предупредить возможное хищение оружия».

К тому же оказалось, что в Африке нужно сильно постараться¸ чтобы вообще выжить: «Были закуплены специальные насосы-фильтры для бактериологической и механической очистки воды. Используя их, можно было (если верить рекламе) качать воду из сточной канавы и получать идеально чистую, бактериологически безопасную воду. Появился у нас и газовый походный холодильник для хранения скоропортящихся продуктов, нейлоновые москитные сетки, новые медикаменты против малярии, приспособленные к условиям Восточной Африки. Переоборудовали машины, на них установили снаружи гнезда для дополнительных баков с водой и бензином.

Через неделю после вылета из Москвы мы были готовы выехать в поле. Во дворе стоят наши машины — один грузовик и три „лендровера“, увы, не новые (несмотря на скрещенные пальцы мистера Иббо, новые еще не вернулись из сафари). Кстати, словом „сафари“ здесь принято называть вообще любую экскурсию или экспедицию в саванны — охотничью, туристскую или научную. Грузовичок старенький, но, по уверениям Фаны (водитель из племени кикуйю), „вери гуд“. Он дизельный, поэтому, к нашему неудовольствию, у нас разное топливо на машины — бензин и соляр»[223].

Вон как выходило: даже солидный опыт организации антарктических походов сквозь дебри советской бюрократии не сильно помог Андрею Петровичу перехитрить бывших хозяев Кении — англичан.

«С вечера машины загружены, заправлены. Ночью их будет охранять Гидеон (проводник из племени луо). Допоздна длятся наши личные сборы: отбираются карты района нашей поездки — мы едем в среднюю часть рифтовой долины в районе озера Магади, заряжаются фото- и кинокамеры, идут споры об одежде. Большинство из нас купили роскошные шляпы Стетсон и ботинки на каучуковой подошве с соблазнительным названием „Сафари“».

Советские ученые выбрали себе костюмы киношных английских колонизаторов!

«В кромешной тьме поднялись мы в это знаменательное утро первого выезда в поле. Завтрак. И вот уже наши машины выруливают со двора базы…

Наш путь лежал к югу от Найроби. Уже через двадцать километров кончилась асфальтовая дорога и начался пыльный африканский грейдер. Пыль на африканских дорогах особенная — как пудра рыжеватого цвета. Она повисает в виде облака за прошедшей машиной, и надо ждать 10–15 минут, чтобы она осела. Эта пыль преследовала нас всюду, покрывая все тонким слоем…

Кончились отдельные домики ферм. Возделанные поля, окружающие Найроби. Началась саванна, пока без кустов и деревьев, холмистая степь, покрытая рыжеватой высокой травой. Изредка вдали от дороги были видны небольшие стада антилоп. Машины медленно поднимались вверх… Когда мы достигли гребня горного хребта, перед нами открылась величественная картина рифтовой долины. Долиной ее называют потому, что, подобно речной долине, это корытообразное понижение вытянуто на сотни и тысячи километров подобно следу гигантского колеса, продавившего в густой грязи полосу. Эта долина проходит через горы и плато… Ее относительно плоское дно было разбито на мелкие уступы — сбросы, которые были вытянуты с севера на юг вдоль рифтовой долины. На горизонте темным синим хребтом просматривался противоположный берег — эскарп. Это крутой уступ, имеющий высоту до 100 м над днищем долины. Слева от нас на дне долины находился конус потухшего вулкана… К югу на горизонте просматривалось несколько правильных конусов вулканов. Общая ширина долины в этом месте достигала 100 километров… вот он, „рифт“…

Мы не первые геологи, которые исследуют этот феномен природы. Здесь работали крупные геологи-англичане. Почти вся территория рифтовой долины в Кении, за исключением северной части в районе озера Рудольфа, покрыта геологической съемкой. Мы пришли не на дикие, неисследованные районы подобно Ливингстону и Юнкерсу… Зачем же мы здесь?.. Мы здесь именно потому, что предыдущие исследователи сосредотачивали свои усилия на поисках полезных ископаемых, на геологической съемке для нужд практики… Но крайне важно установить закономерности крупных тектонических движений на фоне геологической истории Земли и оценить их с точки зрения планетарных изменений, с позиций современных представлений о развитии земной коры и верхней мантии. Поэтому очень хорошо, что эти районы уже исследованы, что нам не придется вести первичную геологическую съемку и искать ключевые места для работ. Кстати, именно местные геологи очень ревниво относятся к нашей экспедиции, считая, что мы приехали ревизовать их идеи. Неверно, и мы прилагаем большие усилия к тому, чтобы разубедить их».

В ходе исследований советским ученым пришлось пережить немало приключений. В дневнике А. П. Капицы говорится: «Лес расступился, и мы выехали на берег реки… дальше нам предстояло пробираться по [ее] руслу… пешком. Мы вылезли из машины и стали собираться в дорогу. Неожиданно муха больно укусила меня сквозь рубашку в плечо. Размером с маленького слепня, только крылышки, сложенные на спине, сзади скрещены. Она ползет по рукаву. Так вот она какая, муха цеце!

Не пугайтесь, укус мухи цеце не влечет за собой обязательного заболевания сонной болезнью. Есть определенные районы, где свирепствует эта неизлечимая болезнь. Место, где мы сейчас находились, было в 100 км от подобного района… В этот день еще не раз мы испытывали эти болезненные укусы. Уверяя себя при этом, что они безопасны. Разве что на следующее утро некоторые из нас отказывались встать рано из-за „приступа сонной болезни“».

Были и другие испытания: «Во время одного из маршрутов меня покусали клещи… Попытки вылечить меня дома не увенчались успехом. Молодой врач какой-то терапевтической фирмы старательно лечил меня от гриппа. Существенную помощь оказали наши врачи, которые работали на строительстве советского госпиталя в Кисуму. Один из них установил, что у меня одна из форм тропической лихорадки…

Приехала „скорая помощь“, и меня доставили в найробский городской госпиталь. Когда меня внесли в палату — а надо сказать, что самочувствие у меня было ниже среднего, попросту говоря, отвратительное, температура уже несколько дней держалась выше 39о, — то первое, что меня спросили, было не как я себя чувствую и что у меня болит, а имею ли я возможность платить за лечение. При этом мне дали прейскурант цен: за палату, за визит врача, и сказали, что в эту сумму не входит стоимость лекарств. Уже потом, когда я стал выздоравливать, я изучил счета и, прямо скажу, оторопел — сумма оплаты одного дня в больнице почти вдвое превышала месячную зарплату нашего рабочего Гидеона…

Лечил меня пожилой врач Хендерсон, и, хотя он уже более тридцати лет работает в Африке, моя лихорадка была для него новой формой. В интересных беседах, которые у нас бывали, он мне рассказывал о чрезвычайно разнообразных формах лихорадок, которые встречаются в Африке, связывая это с перелетными птицами. Оказывается, вместе с ними путешествуют и клещи, доставляя из Европы и Азии различные формы вирусных инфекций, которые в Африке приобретают… неожиданные формы. Надо сказать, я чрезвычайно ему благодарен за то, что он в несколько дней поставил меня на ноги.

Когда температура спала и только слабость не позволяла мне еще передвигаться, я стал присматриваться к обычаям в английской больнице… Строгая иерархия между санитарками и сестрами, подчеркнутая формой: белая косынка, косынка с одной, с двумя полосами, зеленый пояс, синий халат и так далее, как в хорошей армии… Регулярно главная матрона госпиталя в одиннадцать часов (хоть часы проверяй!) вплывала ко мне в палату, сухо улыбалась и задавала трафаретный вопрос о моем самочувствии. Едва расслышав: „Спасибо, лучше“, она выплывала из палаты. Однажды я не выдержал и в ответ сказал: „Спасибо, лучше. А как ваше?“ Она вздрогнула и непонимающе подняла брови. Я повторил свой вопрос. Она высокомерно передернула плечами и выплыла из палаты, не ответив мне… Спустя полчаса прибежала младшая санитарка Бетси, милая африканочка, и спросила меня, что я сегодня сказал матроне, что она после моей палаты рассвирепела и устроила всем санитаркам невероятный разгон. При этом она так забавно изобразила матрону и ее походку, что я невольно расхохотался. Я рассказал Бетси о моем вопросе. Она сделала круглые глаза и с ужасом сказала, что я нарушил ритуал, и умоляла меня никогда больше так не делать, а то ей, Бетси, будет попадать за это…

А в воскресенье ко мне зашел пастор… На мой вопрос, чем я обязан его посещению, он сказал, что в моей карточке, заполненной по прибытии в больницу, в графе о вероисповедании стояло что-то несуразное вроде „афеизма“… Появившаяся через полчаса представительница „Армии спасения“ пыталась всеми силами вовлечь меня в лоно истинной церкви или хотя бы заставить меня пожертвовать некоторую сумму на деятельность их организации… Я притворился спящим…»

После трех недель в Кении геологи отправились в соседнюю Танзанию:

«Меня не так поразили великолепные виды, как яркость красок в одеждах людей, которых мы встречали по пути. В тот день Танзания отмечала свой национальный праздник. Яркие покрывала, в которые заворачиваются танзанийки, были всех оттенков радуги…

Неожиданно перед нами открылась прекрасная долина. Человек сто мужчин и женщин двигались в огромном хороводе, мерно звучали барабаны, и монотонный хор толпы вторил ему… Зрелище было настолько впечатляющим, что Морари остановил машину. Несколько минут мы наслаждались им, пока кто-то в толпе [нас] не заметил. Танец сразу начал расстраиваться, африканцы стали поворачиваться в нашу сторону, хор стал звучать тише…

Машины шли по едва заметной дороге в саванне… По мере того, как мы продвигались к северу, небо становилось все более зловеще-черным. Иногда мы теряли дорогу и тогда просто двигались в выбранном нами направлении по саванне, благо крутая стенка эскарпа служила прекрасным ориентиром. Попадались большие стада зебр и антилоп, которые почти не обращали на нас внимания. Кое-где разгуливали птицы-секретари, известные истребители змей, иногда с шумом взлетали цесарки и куропатки…

Примерно в 20 милях от Ол-Донньо-Ленган мы встретили караван масаев. На нескольких десятках мулов было нагружено их нехитрое добро, они двигались нам навстречу, обеспокоенно поглядывая на север… перед нами первые беженцы, уходящие от извержения. Нам рассказывали, что масаи поклоняются вулкану, как божеству, ибо он может разгневаться и лишить их пищи. Мы подъехали к масаи спросить о дороге, которую мы потеряли…

Пожилой масаи, который вел с нами переговоры, вдруг начал размахивать копьем, явно угрожая. Оказывается, кто-то из наших пытался его сфотографировать. По поверью, фотография отбирает у человека часть его силы в виде изображения.

Мы подъехали ближе. До вулкана оставались мили полторы… В черной туче, висевшей над вершиной, хорошо был виден плотный столб пепла, поднимающийся из кратера… на высоту до 15 километров. В черной туче сверкали молнии, и до нас доносились раскаты грома. Молнии сверкали очень часто, два-три раза в минуту. По-видимому, облако было сильно наэлектризовано. Склоны вулкана имели бурый цвет, и время от времени по склонам тянулись полоски дыма… эти дымы были просто облаками пыли, поднятыми скатывающимися камнями и бомбами, выброшенными из кратера. Этим же объяснялось появление таких же дымов на склоне соседнего вулкана Керимаси, который был безмолвен. Даже до него долетали отдельные бомбы, выкинутые из жерла вулкана. Карбонатитовый пепел, который сейчас засыпал всю округу, через несколько дней под действием химической реакции посветлеет, и гора приобретет белый [содовый] цвет, словно засыпанная снегом…

На следующий день мы поехали на юг, через национальный парк озера Маньяра… Западный берег озера… покрыт лесом, и здесь можно встретить носорогов и слонов, диких буйволов и антилоп. Но самая знаменитая достопримечательность — львы на деревьях. Трудно поверить, что огромный лев лежит, разместившись на развилке веток, положив голову на удобно изогнутый сук, помахивая хвостом…

Каково же было наше удивление, когда мы, вернувшись из парка домой, обнаружили разгуливавшего буквально в нескольких шагах живого носорога. Уже поздней ночью, когда хрюканье носорога надоело Владимиру Владимировичу, он с помощью коллег пытался прогнать нашего нахального гостя. Мелкие камни, шум и свет фонарей не понравились ему, и он отошел от нашего лагеря…

Большое впечатление производит заповедник Нгоро-нгоро. Он находится в гигантской кальдере (кратере)… отвесные стены окружают огромную площадь в несколько сот квадратных километров, здесь на днище находится свой изолированный мир: леса и озера, саванны и степи, и десятки тысяч животных, как бы запертых в этом понижении. Конечно, при желании можно было бы вскарабкаться по крутым пятисотметровым стенкам, но зачем?.. Мне этот естественно изолированный кусок земли напоминал „Затерянный мир“ Конан Дойля….

Мы спустились в этот совершенно нетронутый уголок… по довольно крутой дороге. Останавливаясь по пути, мы исследовали породы, слагающие внутренние стены кратера… Его северная часть представляет собой голую степь с очень интересными формами ступенчатой эрозии в озерных отложениях. Когда-то все днище покрывало озеро. Это было… когда климат был влажным, а сейчас в этой части Африки климат сухой…

Сопровождавший нас проводник — а в кратер запрещено спускаться без проводников — очень хотел нам показать льва во всей красе. Поэтому наш „лендровер“ подъехал к нему вплотную… Он лениво поднялся и, повернувшись к нам задом, отошел метров на пятьдесят и опять лег. Весь его вид говорил: „Ну что вы ко мне пристали? Что, вы львов не видели?“ Но мы продолжали преследовать его. Из люков торчали головы с готовыми к съемке фото- и киноаппаратами. Лев повторил свой маневр. Нам не хотелось снимать льва „с заднего фасада“. А мордой он к нам не поворачивался. Третий раз мы подъехали к нему… Лев все-таки повернулся к нам, роскошная черная грива обрамляла его морду, он выглядел совсем как на рекламных плакатах „Посетите Восточную Африку“. И он рыкнул на нас… это был поистине царственный голос… у нас как-то сами подогнулись ноги, и мы оказались сидящими на своих местах… никто не снял этого великолепного момента!..

Неотложные дела звали меня в Москву, а мои коллеги работали здесь до конца сентября. Но работы в Африке еще не окончены…»[224]

В самом конце 1967 года произошло важное событие: Игорь Алексеевич Зотиков собрался защищать докторскую диссертацию, так как кандидатскую он защитил еще у С. П. Королева. Она называлась «Тепловой режим ледникового покрова Антарктиды», то есть опять-таки была посвящена подледному таянию. Однако П. А. Шумскому не понравилась работа И. А. Зотикова, и он не дал ему защищаться в Институте географии в Москве (ИГАН). Но за несколько месяцев до защиты Зотикову пришла телеграмма из Антарктиды. Прислали ее американские коллеги, бурившие там первую глубинную антарктическую скважину до коренного ложа. Все происходило на американской научной станции Бэрд в западном секторе Антарктиды, почти посередине Земли Мэри Бэрд с координатами 80о южной широты, 120о восточной долготы. Когда американцы почти добурились донизу, из скважины неожиданно ударил вверх под давлением водяной фонтан, мгновенно заморозив и разломав им все буровое оборудование. Американцы писали Игорю Алексеевичу, что зря не принимали всерьез его прогнозы и мало читали его статьи. Эта новость, можно сказать, подоспела вовремя. И. А. Зотиков публично зачитал телеграмму всем присутствовавшим на защите своей докторской диссертации в Институте Арктики и Антарктики (ААНИИ) в Ленинграде и успешно ее защитил.

А Андрей Петрович весной 1968 года снова направляется в Африку и записывает в дневнике: «К уже известным нам участникам добавилась группа геохимиков и геофизиков. В геохимической группе были Василий Иванович Герасимовский — доктор геолого-минералогических наук, человек с внешностью этакого простоватого мужичка… блестящий знаток своего дела, и его помощник кандидат наук Андрей Иванович Поляков, внешне был полной противоположностью своему шефу, не говоря о том, что был он вдвое его моложе, и тоже отличный специалист. Оба они были сотрудниками института геохимии Академии наук.

Геофизическая группа пришла к нам с физического факультета Московского университета и тоже состояла из двух ученых: доктора физико-математических наук, профессора Льва Николаевича Рыкунова — сейсмолога… и его помощника Владимира Васильевича Седова. Оба они в 1967 году плавали на экспедиционном судне „Академик Курчатов“, где изучали распространение микросейсм на дне океана в районах рифтовых долин Атлантики и Индийского океана».

Теперь они будут расставлять сейсмодатчики в зоне Восточно-Африканского рифта.

«Основное отличие от прошлого года в наших работах заключалось в том, что мы должны были работать на сравнительно небольшой территории Северной Танзании и Южной Кении, детально изучая рифтовую долину Грегори. Поэтому мы намечали выбрать базу в каком-нибудь городе Восточной Танзании, ближе к району работ».

И снова у Андрея Петровича, как начальника экспедиции, возник острый вопрос аренды автомобилей: «Поглаживая машину, около которой мы стояли… владелец гаража сказал: „Отличная машина, почти новая, ходит, как антилопа. И что самое главное… — тут он сделал таинственное лицо и прошептал мне на ухо: — Она совсем не боится слонов и носорогов“. Он откинулся назад и начал хохотать над собственной шуткой. Хохотал он всем телом, даже усы двигались на лице в такт мощным взрывам смеха. Так может хохотать только очень жизнерадостный человек. „Сколько?“ — спросил я. Он назвал чудовищную цену. „Мистер Батлер, за такую цену я могу купить две новых машины“, — возразил я. „Да, но они будут бояться слонов“. И вулкан заработал снова…

Задачей нашей геофизической группы было изучение микросейсм, мелких сейсмических толчков, возникающих в глубине земной коры и обычно связанных с подвижками и деформациями в горных породах. Если определить пространственное положение эпицентров этих толчков, то можно получить представление о живых — современных разломах земной коры. При толчках возникает две упругие волны — продольная и поперечная. Они движутся в одном направлении, но с различными скоростями — продольная примерно в два раза быстрее поперечной. Если на поверхности мы установим сейсмическую станцию, которая будет регистрировать все колебания земной поверхности, то мы запишем на сейсмограмму приход сначала продольной, а затем и поперечной волны. Измерив с высокой точностью разницу времени прихода этих волн, мы можем определить расстояние до центра источника сейсмических колебаний.

Но по одному прибору, даже зная расстояние до центра колебаний, мы не можем определить положение его: для этого нам нужно регистрировать приход одних и тех же колебаний минимум в трех точках, удаленных друг от друга на несколько километров. Поэтому предполагалось устанавливать на поверхности четыре сейсмических станции примерно в 10 км друг от друга по углам квадрата… Конечно, мы не знаем, когда произойдет микросейсмический толчок, а записать надо серию толчков; это позволяет делать статистические обобщения и определять не только точки, но и районы — зоны наиболее активных сейсмических колебаний. Поэтому приборы устанавливаются на несколько дней, чтобы записать серию толчков…

Сначала нужно было обеспечить безопасность приборов… оставляя их без присмотра в саванне. Поэтому мы запаслись циркулярным директивным письмом от властей Танзании ко всем местным властям, объясняющим им, что наши работы совершенно безопасны, представляют большой научный интерес… По совету мистера Робсона мы укрепили на больших металлических цилиндрах — контейнерах с записывающей аппаратурой белые эмалированные таблички, которые обычно укрепляются на столбах высоковольтных линий, с красными скрещенными костями и черепом и двумя надписями „опасно“: на суахили — „хатари“ и по-английски — „дейнджер“. Теперь наши блестящие цилиндры высотой около метра и диаметром около 30 см даже на нас производили устрашающее впечатление.

Первый прибор мы установили на территории ирландской католической миссии у подножия горы Хананг. Молодой ирландец — отец Мартин — встретил нас очень дружелюбно, предложил разбить лагерь около миссии, показал место, где поставить сейсмостанцию и даже обещал в ближайшей проповеди рассказать о наших работах и неприкосновенности приборов. Ободренные успехом в первой точке, мы поехали ко второй, намеченной на карте в десяти километрах от первой, и с удивлением убедились, что это тоже рядом с американской протестантской миссией. Главы миссии не было, а помощник миссионера, африканец несколько растерялся… поэтому он созвал вождей племени — хозяев территории, на которой мы находились.

Перед нами предстали три старых воина племени мангати, известного своей свирепостью, и долго слушали наши объяснения. Они стояли в гордых, независимых позах, внимательно слушая переводчика, которым был наш шофер Абдула Мохамед. Выслушав пространную речь Абдулы, вожди… предложили нам уплатить племени денежную компенсацию за ущерб… если какая-нибудь корова набредет на наш прибор и погибнет, то это будет большой убыток. Я начал понимать, что грозные надписи работают против нас. Мы предложили вождям выставить охрану вокруг приборов, но не ближе расстояния, на которое к ним может долететь стрела…

Третий прибор мы хотели поставить около школы в небольшом населенном пункте и здесь столкнулись уже с бешеным сопротивлением. Учительница школы, увидев наши надписи, пришла в ужас и потребовала личного разрешения комиссара района. Истратив весь запас красноречия Абдулы, мы вынуждены были ехать за двадцать миль к комиссару…

Первые же наблюдения показали, что уровень микросейсм достаточно велик… Абдула стал для нас помощником, выступая перед представителями племен…

Однажды он объяснял группе масаи, которые наблюдали за установкой приборов, как опасно их касаться… едва прослушав его, эти смелые, рослые воины бросились бежать от нас. Рыкунов и Седов выдвинули версию, что близлежащая масайская деревня даже снялась с насиженного места и срочно эвакуировалась после „лекции“ Абдулы».

С африканцами кое-как удалось договориться, но тут к делу подключилась местная фауна: «Утром, пока мы готовили завтрак, раздались проклятия Льва Николаевича Рыкунова. Он подходил к палатке, держа в руке сейсмоприемник. Ночью какой-то зверь похозяйничал на сейсмостанции, расположенной метрах в пятидесяти от лагеря. Острые зубы, как кусачки, откусили провод у самого основания: на стальном корпусе были видны вмятины от острых клыков. Контейнер с магнитофоном тоже пострадал… По-видимому, это была гиена. Сердясь и ворча, Рыкунов с Седовым починили сейсмостанцию и снова установили ее на прежнем месте, но теперь уже приняли меры предосторожности. По совету Абдулы развесили на кустах белые бумажки, подобно тому, как охотники защищают туши убитых ими животных от прожорливых хищников.

Утром сейсмостанция, увы, снова была выведена из строя. Но на этот раз мы даже не смогли найти сейсмоприемник. Что так привлекло гиену? Даже бумажки ее не испугали. Вероятно, блестящий цилиндр сейсмостанции был похож на консервную банку, которые гиена с легкостью разгрызает, а надпись со скрещенными костями и черепом сыграла роль этикетки… Ох, опять эти надписи играют совсем не ту роль, какая им предназначалась!..

Погода нам нравилась. Солнечные жаркие дни бывали редко, обычно cтояла облачная погода — днем около 20 градусов, дождей совершенно не было. Конечно, не надо забывать: в Южном полушарии была зима. Но около экватора это особой роли не играло. Второй важный фактор — высота. Мы работали обычно в интервале высот от 1000 до 2500 метров над уровнем моря и всегда ощущали жару, когда спускались вниз, в Дар-эс-Салам…

На этот раз нам пришлось работать в районах, где наблюдались случаи заболевания сонной болезнью. Приходилось после конца экспедиции проходить специальные обследования, чтобы убедиться, что мы не стали носителями этой страшной болезни.

Вечером, возвратившись из маршрута и поужинав, садились за обработку собранных материалов, упаковывали образцы, обменивались результатами наблюдений. К одиннадцати часам лагерь засыпал, только на общем обеденном столе горела большая дежурная лампа, освещая заснувший лагерь и отпугивая, как мы надеялись, нежелательных ночных посетителей»[225].

В том же 1968 году вышла монография Андрея Петровича Капицы, написанная по материалам его докторской диссертации и названная так же — «Подледный рельеф Антарктиды». Профессор МГУ Роман Сергеевич Чалов прокомментировал ее выход в свет так: «Андрей Петрович Капица велик тем, что подарил географии рельеф еще одного материка. Это бесценная работа, никто не повторял».

Летом 1969-го Андрей Петрович проводит в Африке очередной полевой сезон: «В третьем, заключительном году нашей экспедиции мы решили проводить работы на всем протяжении западной рифтовой долины. Она начинается на севере Уганды и тянется вдоль Альберт-Нила (так здесь называют Белый Нил), через впадину озер Альберта, Эдуарда, Киву, Танганьика и Ньяса. Это огромное тектоническое сооружение протягивается от 4о северной широты до 12о южной широты, пересекая территорию семи государств — Уганду, Конго, Руанду, Бурунди, Танзанию, Замбию и Малави.

Рифтовая долина в Восточной Африке имеет протяженность более 2000 километров… мы рассчитывали, что, разбившись на два отряда — северный для работы в Уганде, Руанде и Бурунди, и южный в Танзании, — мы сможем за три месяца провести обследование этой гигантской территории.

В этом году наша экспедиция работала в прежнем составе, к нам только присоединился известный специалист по проблемам выветривания профессор Всеволод Всеволодович Добровольский. В экспедиции было одиннадцать советских ученых.

Как и в предыдущем году, с нами работали студенты московских вузов, граждане Кении и Уганды — Питер Уйнани, Джеймс Мулийра и Питер Синда, они учились тогда на географических факультетах МГУ и МГПИ.

Основной базой нашей экспедиции должна была стать столица Уганды — Кампала. Первые же часы нашего пребывания в Уганде показали, что лучше искать базу в Энтеббе — небольшом городке, расположенном в двадцати милях от столицы. Дело в том, что часть правительственных учреждений — министерств и департаментов — находится не в столице, а в Энтеббе, в том числе и департамент геологической службы. Здесь же находится и аэропорт, которым нам часто придется пользоваться…

Как и в предыдущие годы, организационный период занял около двух недель. Необходимо было организовать работу второго отряда на территории Танзании, перебросить в Уганду экспедиционное имущество, хранившееся в Моши, купить карты, получить разрешение на работы, отремонтировать износившееся оборудование и многое другое».

И всем этим приходилось заниматься Андрею Петровичу Капице!

«20 июня северный угандийский отряд был готов выехать в поле. Два „лендровера“ и два „джипа“ (полноприводные универсалы Kaiser Jeep Wagoneer. — Прим. авт.) проходили операцию под названием „Арбуз“, как условно мы называли процесс загрузки огромного количества полевого снаряжения в машины. Элементарные прикидки соотношения объемов машины показывали невозможность благополучного завершения этой операции. Но тем не менее шоферы постарались уложить все снаряжение так, что в автомобилях оставалось место и для нас».

Экспедиция направилась в Карамоджу — самый дикий и пустынный район Уганды. Здесь геологи вполне могли столкнуться не только с неудобствами, но и с реальной опасностью: «Мы нанесли вместе с комиссаром визит главе полиции. Он обеспокоился, узнав, что наш второй отряд работает на севере Карамоджи без охраны, и отдал распоряжение местной полиции связаться с ним. Он рассказал нам, что положение в этой части страны достаточно сложное. Карамоджийские племена очень бедны. Сейчас, в сухой сезон, большая часть населения голодает. Правительство оказывает посильную помощь, устроив несколько пунктов раздачи пищи. Часты случаи воровства и грабежа между отдельными группами карамоджийцев. Дело осложняется тем, что Карамоджа граничит с Кенией, и вдоль ее границы живет воинственное племя туркана, которое часто нарушает границу, совершая набеги на карамоджийскую часть Уганды, угоняя скот и грабя население. Небольшая армейская часть, стоящая в Морото, несет здесь пограничную службу, пресекая эти набеги.

К концу рассказа в кабинете появился молодой африканец в штатском, которого нам представили как констебля Джексона. Комиссар счел, что лучше, если вооруженный Джексон будет нас сопровождать в штатской одежде. Так нам легче будет установить контакты с местным населением.

В первый маршрут мы выехали на „джипе“, оставив наших шоферов и рабочих. Нам предстояло осмотреть район старого вулкана, находящегося в 50 милях к юго-западу от Морото. Ровная грейдерная дорога пересекала саванну. Выгоревшие клочки травы торчали из красных латеритных почв. Часто на обочине дороги мы встречали карамоджийцев. В отличие от большинства африканских племен, мужчины здесь пренебрегают одеждой вообще, они даже не носят набедренных повязок. В руках у них маленький трехногий стул, на который они садятся, встретив знакомых и остановившись для беседы. Некоторые мужчины, которые особенно любят комфорт, несут с собой еще маленькую подпорку, напоминающую короткий костыль. Он позволяет ему полувозлежать, сидя на своей маленькой табуретке и облокачиваясь на подпорку одной рукой.

Цвет кожи у карамоджийцев красновато-коричневый. Телосложение не совсем правильное, по-видимому, это следы недоедания в детском возрасте. При сравнении с масаи они сильно проигрывают. Многие мужчины носят ассирийские бородки, очень часто нижняя губа украшена странным украшением — в разрез на нижней губе вставлено… украшение в виде камня, стеклянной трубочки или металлического стержня. Карамоджийцы очень не любят сниматься. Констебль Джексон просил нас быть осторожными при фотографировании. Иногда в контакт можно войти при помощи нескольких мелких монет или сигарет»[226].

В этой поездке Капице довелось встретиться и с «джентльменом», родившимся в Африке в пробковом шлеме, образ которого еще с киплинговских времен так привлекал советского и вообще русского человека: «По шоссе с бешеной скоростью мчалась машина. Это был „лендровер“. Он шел со скоростью более 100 км в час, что уже само по себе на грейдерных дорогах опасно. Как раз перед нами дорога делала резкий поворот, который преодолеть на такой скорости невозможно. Дальше все происходило почти так же, как в „хорошем“ американском боевике. Скрежет тормозов, машину заносит, и она переворачивается. Удар, еще удар… Машина перекатывается через радиатор, и все скрылось в клубах пыли. Мы стоим совершенно ошеломленные. Когда ветер развеял пыль, мы увидели машину, лежащую в стороне от дороги, и на шоссе два тела. Оказываем помощь пострадавшим, выбрасываем все наши вещи из „джипа“ и переоборудуем его в фургон, куда можно положить людей. В машине ехали двое: белый и африканец. Вел англичанин. Машина, судя по надписи на борту, принадлежала почтовому ведомству. Мы уложили обоих пострадавших… к нам, и я повез их в больницу, к счастью, находившуюся всего в нескольких милях. Там их осмотрели и на санитарной машине отправили в Морото.

Начальник местной полиции попросил нас отвезти его на место происшествия для составления акта. Осмотр показал, что машина пострадала очень сильно. В кузове находилась радиоаппаратура, которая была разбросана на несколько десятков метров вокруг. Все самое ценное надо было отвезти в полицию и прислать за начальником полиции машину, но тот наотрез отказался оставаться здесь один, без оружия. „Это очень опасное место, господа. Здесь проходит военная тропа карамоджей, — утверждал он. — Я просто боюсь. Этим двум, попавшим в аварию, удивительно повезло, что вы были рядом, их могли добить в бессознательном состоянии карамоджийцы“.

В это время на дороге показался „лендровер“, шедший в нужную нам сторону. За рулем сидел африканец, рядом европеец. Он был как две капли воды похож на колонизатора из газетной карикатуры. Мясистое белое лицо, очки, рубашка цвета хаки и классический пробковый шлем, который я, кстати, впервые видел на европейце в Африке. Уж очень он ассоциируется с властью англичан в колониях. На все наши просьбы помочь он отвечал односложно „нет“, не поворачиваясь к нам и глядя прямо перед собой. Я наблюдаю за начальником полиции, ожидая, что тот от уговоров перейдет к делу и просто прикажет помочь нам. Но у того было какое-то заискивающее выражение лица, он молчал даже тогда, когда англичанин повернулся к шоферу и сказал: „Поехали“. Я часто замечал, что вот этот страх перед белыми еще очень глубоко сидит в африканцах. Конечно, эти страны приобрели независимость всего несколько лет назад (Уганда — в 1962 году. — Прим. авт.), и, наверно, наш знакомый начальник полиции тогда был просто полицейским, привыкшим подчиняться без слов своим белым начальникам…

Западная рифтовая долина — цель наших исследований — протянулась вдоль западной границы Уганды. Здесь же находятся и крупнейшие национальные парки у Мерчисонских водопадов на Ниле и парк королевы Елизаветы около озера Эдварда. Имея договоренность с руководством национальных парков, мы часто базировались в них…

Турист требует удобств, и он их получает. В каждом национальном парке существует комфортабельная гостиница с прекрасным обслуживанием… А каждую субботу перед отелем на лужайке на огромном вертеле жарится целая туша антилопы или кабана. Любопытна надпись на краю веранды в отеле „Параа лодж“ у Мерчисонских водопадов: „Слоны, подходящие к балюстраде, — дикие, и мы просим не вступать с ними в контакт“.

В фойе гостиницы вы увидите большую черную доску, на которой мелом туристы пишут, где и когда они видели редких зверей. Например: „По дороге № 10 в 15 милях два белых носорога“. Или: „Там-то — леопард“. Иногда какой-нибудь шутник напишет: „Видел в баре стадо немецких туристов в 18 голов“…

В парке королевы Елизаветы нам отвели место примерно в четырех милях от конторы и отеля, на берегу пролива, соединяющего озера Эдуарда и Георга. Место исключительное по красоте. Ночью мы услышали рев льва совсем близко от нас. Утром обнаружили, что рабочие и шоферы укрылись в автомобилях, покинув палатки. Наш шофер Джума утверждал, что ночью он оказался в окружении двадцати львов, которые сидели вокруг машины до утра. Его подняли на смех — вероятно, от страха у него все десятерилось в глазах. Следующей ночью снова рычали львы. Мы вышли из палаток и включили мощные лучевые фонарики „Хантер“. Мы не поверили своим глазам. В десяти метрах от палаток сидели двенадцать львов, окружив их полукольцом.

Мы стояли в центре нашего каре и разглядывали их в лучах фонарей. Некоторые львы вставали и переходили с места на место, чувствуя себя вполне свободно. Когда глаза их попадали в лучи фонарей, они светились ярким зеленым светом. Не знаю почему, но нам всем стало весело. Думаю, что это было на нервной почве, хотя Владимир Владимирович Белоусов связывает это с моим днем рождения, который в тот день мы отметили… Около получаса продолжался парад львов, пока те не обошли палатки и не спустились вниз, к проливу, по-видимому, на водопой…»

«В Танзании работал наш южный отряд, — продолжает писать в дневнике Андрей Петрович. — Базировался он, как и раньше, в городе Моши, но работал значительно южнее, вдоль юго-западной границы Танзании, где западная рифтовая долина проходит через озера Танганьика, Рукву и Ньясу. Таким образом, неисследованными оставались части великих африканских разломов, проходящих через территорию двух маленьких африканских государств — Руанду и Бурунди.

Эти государства не принимают участия в международном проекте по исследованию верхней мантии Земли. Поэтому нам предстояло на месте установить связи с геологическими организациями, работающими в этих странах, и попытаться, получив визы, пересечь их, обследовав рифтовую долину в районе озера Киву, долины реки Рузизи и северной части озера Танганьика.

Руанда почти мгновенно ответила согласием, а Бурунди тянула с ответом. Мы подробно заполнили анкеты на трех страницах. Резидент Организации Объединенных Наций в Восточной Африке ходатайствовал за нас. Наш консул дважды посещал посольство Бурунди в Кампале… Наконец на наших паспортах стоят фиолетовые штампы, разрешающие нам въезд в эти страны. Но нет разрешения… для наших шоферов и рабочих. Решаемся ехать без них, поскольку половина из нас имеют международные водительские права и к самообслуживанию в полевой жизни все давно уже привыкли».

Неожиданно в африканской глуши Андрею Петровичу чудятся призраки родины:

«Этот вечер на берегу ласкового озера Киву мне запомнится надолго. Ночное купание в „парной“ воде. Тишина, полный покой. Если направить в озеро луч фонарика, можно разглядеть огромную рыбину, которая сонно проплывает в глубине. Краснов поймал краба, невесть каким образом попавшего в это горное озеро. Краснов и Поляков были увлечены идеей поймать хоть одну рыбину. До полуночи мастерили жерлицы и забрасывали их, используя бедного краба как приманку. Но, увы, безрезультатно. Сидя на берегу озера, я все пытался сообразить, почему здесь так спокойно. И вдруг понял… Вот эта поляна, окруженная мелкими деревцами, похожими на березки, кустарник, трава, ленивая сонная волна, тихо лижущая прибрежные камни, — все это страшно напоминало наше Подмосковье. Не было сногсшибательной экзотики: акаций, саванн, рева льва, даже цикады не звенели, и я вдруг почувствовал себя дома, где-то на берегу Можайского моря в тихий летний вечер. Просто было очень хорошо и ничто не напоминало о том, что мы затеряны где-то в центре Африки»[227].

В середине июля 1969 года геологи завершили исследования в маленькой Руанде и прибыли в Бужумбуру — столицу столь же небольшой Республики Бурунди.

«В нашем посольстве экспедицию Академии наук ждут уже целую неделю, рассчитывая, что мы прилетим самолетом. Как всякую „приличную“ экспедицию, нас устраивают в гостиницу. Обед уже кончился — до ужина далеко. Мы заказываем по четыре бутерброда и бутылке пива. Когда мы помылись, переоделись и спустились вниз, то с ужасом увидели огромную гору бутербродов на столе. Оказалось, что здесь понятие бутерброд включает четыре двойных бутерброда — на столе горой высились две сотни кусков хлеба с маслом, сыром и мясом. Мы немножко смущенно принялись за них, и должен сказать, что не посрамили себя. А советника нашего посольства окончательно убедили в серьезности нашей экспедиции…

В воскресенье мы обследовали берег озера Танганьика к югу на 80 километров. Танганьика похожа на наш Байкал как по происхождению, так и по внешнему виду. Горы со склонами, круто падающими прямо в воду. Глубина озера около полутора километров. Как глубина Танганьики, так и глубина Байкала связаны с тектоническими разломами — рифтами, образовавшими эти провалы. Темно-синяя вода и высокие волны, разбивающиеся о красивые песчаные пляжи, узкой каемкой опоясывающие его берега, — все это создает очень величественную картину»[228].

На этом месте повествование в дневнике обрывается.

Многопрофильный научный коллектив КВАЭ под началом Владимира Владимировича и Андрея Петровича всего за три летних сезона сумел «разобраться» со сложной системой Восточно-Африканского рифта.

Это оказался частный случай, когда поднимающаяся из недр раскаленная магматическая подушка не смогла проплавить снизу вытянутый меридионально древний архейский кристаллический массив озера Виктория длиной 1500 и шириной 500 км и порвала кору справа и слева от него. Единственное, что она смогла сделать, это образовать над собой вторичные магматические подушки, в частности, так образовался с востока обширный Кенийский свод, где начались проявления вулканизма.

«Другая слабая зона была „нащупана“ вдоль западной границы того же массива. Но подушка второго порядка образовалась только вдоль среднего отрезка этой границы».

«Образование… рифтовой долины началось после предварительного этапа опусканий в миоцене и, возможно, в начале плиоцена… Рифтовый ров в очертаниях и размерах, близких к современным, ясно обозначился… от 10–5 млн лет … к 5–2 млн лет [назад]».

«Признаки древнего (юрского и мелового) грабенообразования имеются в южной части Танганьикской рифтовой зоны — грабенах южной части озер Танганьика, Руква и Ньяса. В грабене Ньяса амплитуды сбросов уже в юре достигали 1000 м. В четвертичное время к этой амплитуде добавилось еще столько же. Однако севернее нет следов мезозойского рифтообразования. Неоген-четвертичный рифтогенез проявился автономно, со значительно большим территориальным размахом и более или менее одновременно по всей ее длине, унаследовав при этом позднемезозойскую зону на юге».

«Формирование рифтов сопровождалось напряженной вулканической деятельностью, особенно интенсивной на востоке».

«Если до… [образования Восточно-Африканского рифта] магматизм протекал более или менее симметрично по отношению к рифту или западнее его (миоценовые вулканы Восточной Уганды и Западной Кении), то начиная примерно с 5–4 млн лет назад он локализуется на трассе трога или к востоку от него».

«В восточных очагах, с которыми связано образование таких огромных сооружений, как вулканы Кения и Килиманджаро, тенденция к миграции в восточном направлении сохранилась и в четвертичное время».

«Вулканизм очень интенсивен на обширном Кенийском своде, менее интенсивен на небольшом Руанда-Бурундийском своде и очень слаб или вовсе отсутствует вдоль западной ветви рифтового пояса, где своды отсутствуют. Очевидно, вулканизм… связан с материалом, образующим „подушки“ второго порядка, приближенные к поверхности. С ранними стадиями развития глубокой „подушки“ первого порядка, видимо, связаны лишь длительные, но количественно незначительные проявления дорифтового щелочно-ультрасновного магматизма, имевшее место на разных участках Восточно-Африканского поднятия в мелу, палеогене и миоцене».

«В двух ветвях Восточно-Африканского рифтового пояса магма имеет различный состав… что, возможно, обусловлено тем, что с поверхностью в этих зонах непосредственно связаны разные уровни — более глубокий на западе и менее глубокий на востоке… калиевые магмы являются более высоко-температурными, чем натриевые. Это как раз отвечает большей глубине источника на западе».

Поэтому единственно, о чем здесь можно говорить, так это о выгибании и растяжении, «не приложенном к данной области извне, а распределенном по всей поверхности». Потому что приложенное извне растяжение (…например, сползание в сторону Индийского океана…) привело бы к образованию одного разрыва, который снял бы все напряжения и концентрировал на себе всю амплитуду перемещения. А здесь «разрывы появляются одновременно, друг за другом, в разных местах».

«Поэтому сразу исключаются в качестве возможной причины рифтообразования… дрейф отдельных глыб континентальной коры». В современных представлениях о развитии океанического дна, где предполагается «растекание» коры на тысячи километров в стороны от рифтов, компенсация мыслится в форме обратного погружения океанической коры в мантию в зонах глубоководных желобов. Ничего подобного на материках не происходит. Ни для Восточно-Африканских, ни для Байкальского, ни для Рейнского рифтов невозможно найти зон, в которых раздвижение коры компенсировалось бы ее поглощением на глубину. Таких зон [на материках] не существует. Но, вероятно, и нет необходимости заботиться об их существовании:… если растяжение в связи с континентальным рифтом измеряется несколькими километрами, а ширина свода, с которым связан рифт, достигает многих сотен километров, то требуемая для компенсации раздвижения деформация, распределенная более или менее равномерно по поверхности свода, не превысит десятых долей процента. Не следует ли подумать об аналогичном варианте решения и для океанических рифтов, отказавшись от фантастического предположения о проникновении тонкой пластины литосферы в мантию до глубины 700 км?[229]

Вот к такому неожиданному выводу пришла Комплексная Восточно-Африканская экспедиция Академии наук СССР! По воспоминаниям Андрея Петровича Капицы, В. В. Белоусов сделал по этому поводу доклад в геологическом клубе Найроби. Начиная от названия «Против теории континен-тального дрейфа», вывешенного на стене вестибюля Университета Восточной Африки, до, собственно, содержания он вызвал у присутствующих целый шквал эмоций. Тут же начались выступления в защиту континентального дрейфа, в общем, пошла бурная и плодотворная научная дискуссия, в которых так любил участвовать Андрей Петрович!

Параллельно КВАЭ собрала подробные данные по залеганию в Восточной Африке радиоактивных и редкоземельных элементов, металлов платиновой группы. Это же надо было умудриться всего за три полевых сезона утащить из-под носа англичан, французов и бельгийцев уникальный стратегический материал! Думается, далеко не все результаты КВАЭ были опубликованы…

«Как-то работаю дома. Телефонный звонок, — вспоминал Ю. Г. Симонов. — Телефон всегда был от меня далеко. Здесь сидит моя жена. Иду к телефону. Мне говорят: „Позовите Юрия Гавриловича Симонова“. Спрашиваю: „Кто звонит?“ Потому что я уже привык к тому, что можно нарваться. И надо знать, кому и чего рассказывать. И следить за собой, чтобы глупостей не наделать. Ну, и слышу: „С вами говорит представитель Президиума Академии наук. Здравствуйте“. При этом никак себя не называет! „Мне поручено сообщить вам следующее: мы хотели бы видеть вас членом-корреспондентом. Но для этого вам нужно поехать во Владивосток. Там организуется новый филиал Академии“. Я говорю: „Ну, а в принципе, что я должен буду там делать?“ — „А что, вам недостаточно, что вы будете членом-корреспондентом?“ Это было, когда я уже защитил докторскую. И я говорю трубке: „Вы понимаете, Московский университет — это некоторый орган, который вполне эквивалентен Академии наук. Все факультеты наши — та же самая наука, и я — профессор. А вы говорите, что я должен уехать и стать членом-корреспондентом Академии во Владивостоке“. Голос говорит: „А что, это вас смущает?“ — „Да нет, — говорю, — меня вполне устраивает, что я — профессор Московского университета“. А там: „Вы чего, совсем не понимаете современной жизни? Пожалуйста, поговорите в семье“. Я отвечаю: „А зачем мне с женой об этом разговаривать? Я что, сам решения не могу принять?“ — „Нет, нет, вы, конечно, можете, но мы вам советуем иметь в виду, что Академия наук дважды не приглашает“. И там повесили трубку!

А я пошел к жене: „Понимаешь, Вер, такая ситуация“. А она родилась в подмосковном селе. Крестьянская линия. Ну и у меня крестьянская линия. У меня отец и мать из крестьян. Вот. Может быть, мы иначе все делаем. Пришел, и она говорит: „Ну куда же, Юра, мы с тобой поедем? Тут же родимые кости в земле лежат. Если мы уедем во Владивосток, тебя уже больше никогда в Москву не переведут“. И я ей ответил: „Знаешь, Верася, я тогда все сказал правильно и буду на этом стоять“. А она мне: „Если надо, я за тобой на край света поеду“. Что же может быть лучше? У меня была отличная жена, фронтовичка, с таким же тяжелым детством, как и у меня. Моя теща во мне просто души не чаяла. Такая русская простая подмосковная крестьянская среда. Ну и, значит, хожу гордый: вон я какой, от члена-корреспондента отказался!

А через три или четыре дня звонит мне Андрюшка: „Юрк, ты знаешь, мне позвонили из Академии наук“. Я спрашиваю: „И чего?“ — „Предложили дать мне члена-корреспондента, если я поеду во Владивосток“. — „И что ты сказал?“ — „Ну, я вот сказал, что ‘да’! Я пошел к Петру Леонидовичу, а он: ‘Да, да, надо в академической среде баллы набирать’“.

А я ему сообщил, что мне тоже звонили, но я принципиально против. Если я приезжаю куда-то чтобы стать кем-то, то мне нужно точно сказать, какое дело я буду там делать. А вдруг я не справлюсь? А если я не смогу? У меня к этому времени уже был почти 15-летний стаж партийной работы, и я в Центральном и Московском городском комитете лично всех знал. И они меня знали все. Если я был членом Военной комиссии Центрального комитета КПСС — то это чего-то значит?

Это потом я догадался, что таким оригинальным способом меня хотели из МГУ убрать.

А когда Андрей Петрович получил аналогичное предложение, я ему сказал: „Андрюш, ты и твоя семья — это не я и моя семья. Я почти уверен, что если что-нибудь на Дальнем Востоке с тобой плохое случится, что-нибудь тяжелое такое произойдет, то Петр Леонидович просто, как член Президиума Академии наук, он что, позволит тебя там совсем загнобить? Да он обратно в Москву тебя вернет, и все!“ Тогда Андрей спросил: „Так что, ты мне советуешь?“ Я говорю: „Ну конечно! Вот есть общество, а есть семья. Семья, конечно, ближе. Но если от общества ты получаешь поддержку, тебе аплодируют, говорят да-да, надо вместе делать вот это… у меня лично на душе всегда от этого становится спокойно“. А он: „Знаешь, Юрк, я хочу сделать тогда так. Если я туда поеду, я уже и с папой поговорил, чтобы тебя пригласили для выполнения научно-исследовательской работы на Дальний Восток от того института, который я буду там возглавлять“.

А у меня в это время была экспедиция в Забайкалье — 150 человек. Я искал там полезные ископаемые, строил дороги, проводил первые изыскания и писал заключения, что будет, что не будет. А одновременно-то я был еще профессором! А одновременно я был партийным работником, таким, на которого навешивали одно дело, другое, и попробуй не сделать! Тогда ты тут же вычеркиваешься! Ну, а Андрей мне говорит: „Поехали, Юрк! Ты ж Дальнего Востока не знаешь“, — это он мне говорит. А он как будто его в это время знал! Разве можно мне было оставить Забайкальскую экспедицию: 7 партий, в каждой по 15–20 человек? И надо было выбивать деньги, машины, горючее, и самолеты еще летали над нами — „аэровизуалка“ была, мы все это делали…

И Андрея бросить мне тоже было нельзя! Какое имя для меня тогда была Академия! Я думал, там одни гении. А потом узнал, что надо сперва стать директором института, и тогда тебе дадут академика. И мне так предложили. Поезжай, будешь тащить на себе Дальневосточный филиал, а дадут тебе авансом только членкора.

Однако в это самое время Андрей Петрович поговорил с отцом. Что вот на факультете есть такой великий Марков, который на самом деле — и я подтверждаю и подписываюсь всеми своими руками — был удивительный человек, представитель Ленинградской школы географии, он стал деканом нашего факультета в 1945 году.

Географические школы Москвы и Ленинграда были изначально разными и соперничали. В Питере и сейчас географическая школа другая. А в 30-е годы и особенно в войну много ленинградцев приехало работать в Москву. В полном составе переехал Геоморфологический институт во главе со своим первым директором — академиком Андреем Александровичем Григорьевым и стал называться Институтом географии. Тут такая катавасия началась! Мало того что московские напирали, так еще и свои переругались».

Вот что писал об этом сам Константин Константинович Марков: «Я руководил в Институте географии отделом геоморфологии. В конце войны отдел был восстановлен. А. А. Григорьев выдвинул новую и весьма спорную концепцию — геоморфологическую и общегеографическую. Геоморфологическая концепция являлась, собственно говоря, антигеоморфологической и никак не соответствовала общим представлениям географов, что вынуждает меня остановиться на теоретической стороне спора.

А. А. Григорьев был известен до войны своими географическими исследованиями в Якутии и на Кольском полуострове; несколько позднее, но тоже в довоенный период, он осуществил тщательный физико-географический анализ зон материков на современном уровне науки, что представляло также несомненное достижение. Им были высказаны перспективные, правда еще в крайне общей форме, предложения о необходимости балансовых оценок вещества и энергии географических зон.

Но во время войны (в 1943 г.) дальнейшее теоретизирование привело А. А. Григорьева к заявлению об открытии „закона интенсивности географического процесса“. В многочисленных публикациях подчеркивалось, что сделанное открытие — главное научное достижение советской географии. Поскольку критерием ценности теории выдвигалась интенсивность физико-географического процесса, получалось, что ведущим является его „гидрометеорологическое звено“, в котором процессы проходят быстро. Геоморфологические процессы, напротив, развиваются медленно, и геоморфологии было отведено второстепенное место. Эта очень странная мотивировка ценности науки являлась тем более удивительной, что выдвигалась недавним руководителем Геоморфологического института. С негативной оценкой геоморфологии согласиться я не мог. Наивно думать, что мы оба выступали „по должности“. Дело обстояло серьезнее. Географы всегда воспитывались на признании значения геоморфологии как основы природы земной поверхности (географического ландшафта)…

В Институте географии я выступил с докладом, посвященным истории геоморфологии… Возникнув, геоморфология развивалась вместе с общественной жизнью, начиная с эпохи Возрождения; во Франции — в связи с Великой французской революцией XVIII века; в США — для нужд колонизации Запада. С большим напряжением, преимущественно по ночам, за три недели я написал книгу о геоморфологии, содержавшую новую концепцию геоморфологических знаний. Она была опубликована в 1948 году („Основные проблемы геоморфологии“).

В феврале 1945 года я ушел из Института географии»[231].

С тех пор К. К. Марков был деканом Географического факультета МГУ. После этого между ИГАНом и МГУ словно пробежала черная кошка. В 1951 году Григорьева на должности директора Института географии Академии наук СССР сменил друг детства и однокашник Маркова — академик Иннокентий Петрович Герасимов, с которым они еще в 1939 году вместе написали первую в СССР работу по истории ледникового периода. Однако ситуация не изменилась. Выпускники Географического факультета МГУ, приходившие по распределению на работу в ИГАН, начинали по уже сложившейся традиции «не замечать» московских университетских географов и их работы.

Во Владивостоке Андрею Капице предстояло основать новый Институт географии, и он решил пригласить туда директором К. К. Маркова. То, что в Президиуме Академии наук СССР заседал его отец Петр Леонидович, сыграло в этом деле очень важную роль. Андрей Петрович рассказал отцу, что у него на географическом факультете есть не просто ученый-географ, а философ, настоящий мыслитель с оригинальными идеями развития географической науки.

Марков тогда первым из российских географов задумался о том, что его наука зашла в тупик, и призвал к изучению сквозной физической географии. В 1970 году он вместе с группой своих ближайших учеников и единомышленников издал книгу, в которой изложил свои мысли: «Компонентная (частная) физическая география изучает частные географические оболочки: геоморфология изучает формы твердой земной поверхности; гидрология и океанология — гидросферу; метеорология и климатология — атмосферу; география почв изучает почвы — „педосферу“ — и кору выветривания; биогеография — „слой жизни“… Специализация науки — явление прогрессивное, и география не избегла этой участи. Но возникает коварный вопрос: разве специализация не противоречит сущности географии — ее комплексному характеру?»[232]

На заседании Президиума Академии наук СССР доклад профессора из МГУ выслушали с большим вниманием и на очередных выборах большинством голосов избрали К. К. Маркова в академики АН СССР.

Из этого дела вышли три важных результата.

Во-первых, у московской университетской географии наконец-то появился собственный академик.

Во-вторых, началось долгожданное примирение академической и московской университетской географических наук.

Ну и, наконец, в-третьих, тот факт, что К. К. Марков стал академиком, открыло дорогу в академию другим географам из МГУ.

Вспоминает Н. С. Касимов: «Когда проходили выборы в академию, Андрей Петрович неизменно поддерживал всех, кто баллотировался от нас. Конечно, мне помогал. Потом мы с ним уже избирали Кирилла Николаевича Дьяконова (ландшафтовед, заведующий кафедрой ландшафтоведения и физической географии, лауреат Ломоносовской премии МГУ, член-корреспондент РАН с 2003 года. — Прим. авт.), Сергея Анатольевича Добролюбова (океанолог, декан географического факультета МГУ, член-корреспондент РАН с 2006 года. — Прим. авт.), это, так сказать, был „наш призыв“. Андрей Петрович помогал абсолютно!»

Ему вторит Н. Н. Дроздов: «В то время на нашем факультете еще не было никаких академиков! Разве что Марков, но он был очень крупный ученый. И академика ему дали для Дальневосточного отделения Академии наук. Академия вполне логично всегда рассматривает, что вот ты крупный ученый — а что ты сделал для нее? И конечно, просто быть крупным профессором МГУ еще мало. Так что то, что поначалу появилось — первая ступень член-корреспондент Академии. В членкоры попадает наш декан Касимов, мой однокурсник Дьяконов тоже становится членкором. Потом Касимов становится полным академиком. Пошло-поехало!»

«Андрей Петрович даже пары деканских сроков не пробыл, — подводит итог Р. С. Чалов. — Первый срок у него был трехлетний, потом мы избрали его на второй трехлетний, но уже через год-полтора он начал собираться на Дальний Восток».

А Владимир Николаевич Ягодкин пошел на повышение в Московский горком.

Наука в те годы в буквальном смысле «зашагала по стране». Один за другим открывались «наукограды»: Обнинск, Пущино, Протвино, Дубна, Черноголовка.

В Черноголовке — химия, в Пущине — биология, астрономия, математика, биофизика, почвоведение — комплексный центр. Рядом с Протвином — синхрофазотрон.

Рассказывает Юрий Георгиевич Пузаченко, академик РАЕН, доктор географических наук, главный научный сотрудник Института проблем эволюции и экологии имени А. Н. Северцева, профессор кафедры физической географии и ландшафтоведения Географического факультета МГУ, заместитель председателя научного совета по проблемам экологии Отделения общей биологии РАН, член бюро Комиссии по заповедникам РАН, член экологического общества США:

«Протвино строилось при мне. Я в 1956 году по тому месту ходил — еще было абсолютно дико. И только начиналась стройка Пущино. Я тогда ругался, что мне гору портят, на которой я зайцев гонял, русаков. Я в Приокско-Террасном заповеднике вырос и поэтому хорошо знал пейзаж за Окой. А потом началось строительство в Новосибирске — Новосибирский научный центр. Начало строительства — где-то 1959 год. Потому что я уже в экспедиции работал от Сибирского отделения (СО) Академии наук.

Раньше наша наука была сконцентрирована в Москве и Ленинграде, чуть-чуть на периферии: немножко в Казани, немножко в Томске, немножко в Харькове. А тут пошла по всей России! Это же огромные деньги были вбуханы! Построить целый город, академгородок. Построить институты, оборудовать их современным научным оборудованием. Физическое, химическое — оно же дорогущее! И на это при Хрущеве находились деньги. Фактически это происходило при Хрущеве. Я, правда, не знаю, кто был инициатором всей этой истории. Но ходила легенда, будто Несмеянов (Александр Николаевич Несмеянов, академик АН СССР, химик-органик, ректор МГУ с 1948 по 1951 год, президент АН СССР с 1951 по 1961 год. — Прим. авт.) плыл на лодке по Оке, увидел этот бугор и сказал, что здесь будет город Пущино. Другой вариант — что будет город Турово, на другой стороне, это дальше за Приокско-Террасным заповедником. Прямо как Степан Разин, плыл и увидел! Но это только легенды. Потому что ничего исторического мы не знаем.

Создалась масса рабочих мест, студенты у меня с факультета поехали и в Иркутск, в новый институт, и в Новосибирск. Появились молодые ученые с возможностью работать. Расширился потенциал у всех. Скажем, сидел Сочава в Питере (Виктор Борисович Сочава, академик АН СССР, доктор биологических наук, основоположник сибирской географической школы, создал учение о геосистемах. — Прим. авт.), над ним там была в-о-о-от такая иерархия, и где он там? А в Иркутске он смог свои идеи развернуть! Я не говорю уже о Новосибирске с его мощными институтами. То есть это был качественный скачок науки! По существу наступил ее послевоенный расцвет…

Я говорю о том периоде, когда формировались мое знакомство с Андреем Петровичем Капицей и моя работа с ним. Я характеризую тот период, в котором ничего хорошего, по большому счету, не было. Если объективно смотреть на вещи, все это происходило в абсолютно нищей стране, где элементарные бытовые вещи — костюм купить — вообще целая трагедия! Ну, нормальный костюм. Я до третьего курса ходил в ботинках на размер больше, которые дед привез из Чехословакии и не мог надевать, и в каких-то хрен знает штанах. У меня не было пальто, я ходил в энцефалитке, подбитой мехом, и в берете. Всю зиму! Ну, и делал вид, что горжусь… Просто-напросто ничего приличного-то и не было! Спальник я на свои деньги заработал — купил где-то на третьем курсе. Первый. Чего там говорить!

И к ученым относились, как всегда. Ну, что там? Лаборант — 80 рублей, младший научный сотрудник—105, старший научный сотрудник—120. Кандидатская — надбавка. Этого тебе хватит, но… телевизор купить трудно, холодильник тоже, машину вообще невозможно. Хотя на Дальнем Востоке все это умножалось на три».

А вот что пишет про те времена в своем интернет-журнале «Ландшафты жизни» Владимир Александрович Дергачев, доктор географических наук, эконом-географ, геополитик, старший научный сотрудник Института проблем рынка и экономико-экологических исследований Национальной академии наук Украины, а в те далекие времена — председатель комсомольской организации только что образованного во Владивостоке Тихоокеанского института географии (ТИГ):

«16 июня 1970 года было принято Постановление Президиума АН СССР об образовании научного центра.

Академгородок был запланирован в пригородной санаторно-рекреационной зоне Владивостока, на берегу Амурского залива. Фритьоф Нансен сравнивал побережье Амурского залива с Неаполитанским. Нужно сказать, что все Тихоокеанское побережье Приморья — край редкой красоты.

Во Владивостокской группе институтов ДВНЦ трудилось 2,5 тыс. человек, в том числе 747 научных сотрудников, из них 25 докторов и 298 кандидатов наук. За два года (1970–1972 гг.) прибыло с запада страны 4 доктора и 37 кандидатов и убыло один доктор и 16 кандидатов. Защитили 7 докторских и 43 кандидатских диссертации. В аспирантуре обучалось 180 человек, из них защитили диссертации 11, и выбыло 47.

На научно-производственное и жилищное строительство ДВНЦ было выделено на 1971–1975 гг. 35 млн рублей (в 1966–1970 гг. — 2,1 млн рублей). Из этой суммы 17 млн рублей выделялось на 9 институтов во Владивостоке. Планировалось построить новые здания Вычислительного центра — 4,5 млн руб., Института биологически активных веществ — 3,3 млн руб., Института автоматики и процессов управления — 4,9 млн руб. и Института географии — 2,5 млн руб.»[233].

Конечно, новый научный центр собирался организовываться не на пустом месте. Дальневосточный филиал Академии наук СССР был основан еще в мае 1932 года по инициативе вице-президента, а позднее президента АН СССР с 1936 по 1945 год академика Владимира Леонтьевича Комарова — первого нашего геоботаника, основавшего в Советском Союзе множество ботанических садов. Он считал неповторимость и уникальность объектов исследования важнейшей чертой дальневосточной науки! Правда, в состав филиала поначалу вошли всего два института — геологический и химический, а еще биолого-почвенная и зоологическая секции, лаборатория пресноводной и морской гидробиологии, кабинет народов Дальневосточного края, Горнотаежная станция и заповедники «Супутинский» (с 1974 года «Уссурийский») и «Кедровая падь».

С тех пор минуло 38 лет. Четыре телепередачи про организующийся новый, Дальневосточный научный центр прошли по Центральному телевидению Советского Союза, то есть по Первому каналу. И все их вел молодой член-корреспондент АН СССР Андрей Петрович Капица. Первую показали в пятницу, 9 апреля 1971 года в половине седьмого вечера.

«25 января 1971 года во Владивостоке открылось первое заседание Президиума Дальневосточного научного центра, — анонсировал выход этих телепередач известный московский журналист Игорь Анатольевич Пальмин. — Уже давно остались позади Владивосток, пронизанный ветрами и ярким зимним солнцем, Горно-Таежная станция, окруженная мягкими увалами заснеженных сопок. Позади — сверкающий прибрежным льдом мыс Шамора, серые валы Тихого океана, силуэты вечно курящейся Ключевской сопки и дымящаяся от мороза Колымская трасса… Позади — путь в тысячи километров, который группа Центрального телевидения проделала с одной целью: рассказать о сегодняшнем дне, ближайших планах и перспективах вновь организованного научного центра.

Четыре передачи главной редакции пропаганды, объединенные единым заголовком „Дальневосточный научный“, — это, по существу, первый коллективный рапорт ученых Дальневосточного научного центра АН СССР по Центральному телевидению…

Новый научный центр нельзя рассматривать как организацию, возникшую на пустом месте. В его основу легли экспериментальные базы, история которых уходит к довоенному времени… Послушаем председателя Дальневосточного научного центра, члена-корреспондента АН СССР Андрея Петровича Капицу:

— Дальневосточный научный центр — это группа институтов, давно и успешно работавших в составе Сибирского отделения Академии наук, и, кроме того, большая группа вновь организуемых институтов, которые существовали ранее в виде отделов химии, истории, кибернетики, биологии. Они-то должны составить не просто сумму, но систему — научный центр — новое по форме научное объединение, призванное решать специальную задачу развития науки и производительных сил Дальневосточного экономического района…»[234]

В качестве локомотива, способного сплотить и направить все эти разнообразные и, безусловно, талантливые научные умы, Андрей Петрович пригласил во Владивосток, на работу в Институт автоматики и процессов управления, самого уникального человека в СССР, какого только можно было найти — доктора технических наук, профессора Филиппа Георгиевича Староса. Первоначально он был американским гражданином и во время Второй мировой войны работал в области военной электроники в компаниях Western Electric и Bell Labs. А в Корнеллском университете якобы даже участвовал в разработке циклотрона. В США его звали Alfred Epamenondas Sarant, он был греком по происхождению.

В 1944 году его друг Джоэл Барр — в СССР Иосиф Вениаминович Берг — вовлек его в группу Юлиуса Розенберга. Сарант и Барр оба были коммунистами. Они считали, что США несправедливо скрывают от своего союзника СССР новые военные разработки. В конечном итоге группа Розенберга передала разведке Советского Союза около 32 тыс. страниц секретных документов, в том числе от Барра и Саранта поступило 9165 страниц. После разоблачения группы Розенберга в 1950 году только Саранту и Барру удалось бежать из США через Мексику, в то время как супруги Розенберг были казнены на электрическом стуле, а остальные члены группы осуждены на длительные тюремные сроки.

В 1950 году Сарант и Барр оказались в Москве, где получили новые имена, после чего для «наполнения» новых биографий их на несколько лет откомандировали в Чехословакию. Но через пять лет друзей-американцев вернули в СССР, и с тех пор их окутала непроницаемая пелена секретности. Места их работы читаются сейчас, как потайной шифр: СЛ-11, ОКБ-998, СКБ-2, КБ-2, ЛКБ…

Это после разговора с Филиппом Георгиевичем Старосом Хрущев воскликнул: «Советской микроэлектронике быть!» А в 1962 году лично принимал его в Коммунистическую партию Советского Союза в своем служебном кабинете первого секретаря ЦК КПСС на Старой площади.

«Хочу отметить совершенно удивительные отношения, которые сложились у Филиппа Георгиевича с рядом виднейших людей советской науки и военной промышленности. Речь идет, прежде всего, об академике Акселе Ивановиче Берге, генеральных конструкторах Андрее Николаевиче Туполеве и Сергее Павловиче Королеве, а также о президенте Академии наук СССР Мстиславе Всеволодовиче Келдыше. Все эти люди относились к Филиппу Георгиевичу с большой теплотой и уважением»[235].

До приглашения на работу в ДВНЦ Филипп Георгиевич Старос создал Зеленоградский центр микроэлектроники (русский термин «микроэлектроника» придумал тоже он) и разработал на основе транзисторов первую в мире ЭВМ, помещавшуюся на столе, за которую в 1969 году был удостоен Государственной премии СССР.

«Информация о первой в мире „Настольной вычислительной машине УМ1 — НХ“ появилась в пятом номере американского журнала Control Engineering за 1966 год под рубрикой Desktop (настольная модель). Машина была признана „замечательной по своим размерам и потребляемой мощности“. Сейчас единственный экземпляр этой ЭВМ хранится в Московском политехническом музее»[236]. Впоследствии на основе этой компактной ЭВМ советские дизель-электрические подводные лодки проекта 877 (класса KILO, или «Варшавянка») получили боевую информационно управляющую систему БИУС «Узел». А разработанные Филиппом Георгиевичем «первые гибридные интегральные схемы на бескорпусных микротранзисторах и резисторах с поэлементным резервированием обеспечивали высокую надежность вычислительных систем „Узел“ для подводных лодок в течение 40 лет».

Из этого можно заключить, что Филипп Георгиевич Старос находился далеко не на последнем месте советской науки, так как именно он делал мировую компьютерную революцию.

«Одной из важнейших задач, стоящих сейчас перед народным хозяйством страны, является автоматизация управления производством, — написал в своей статье в журнале „Дальний Восток“ Андрей Петрович Капица. — Решением некоторых связанных с этим теоретических вопросов занимаются в Дальневосточном научном центре, в Институте автоматики и процессов управления (директор академик А. А. Воронов). Особенно важно это для Дальнего Востока, где так остра проблема кадров и где дальнейшее развитие промышленности возможно только за счет создания новых высокоавтоматизированных предприятий и радикального совершенствования старых…

У нас, дальневосточных ученых, есть немаловажное преимущество: мы находимся и работаем в необычайно интересном и очень перспективном районе земного шара — на Дальнем Востоке. Но это преимущество территориальное… В единстве цели, средств и идей может быть наше второе преимущество. Его мы обретем, если приложим все силы и добьемся, чтобы в институтах Дальневосточного научного центра работа шла на уровне мировых стандартов, а может быть, и выше.

Правительство в текущем пятилетии выделило Дальневосточному научному центру крупные средства на строительство научных институтов и жилого фонда. Численный состав нашего научного центра за годы девятой пятилетки должен удвоиться»[237].

Сложности, правда, неожиданно возникли с организацией Тихоокеанского института географии. Возглавить его Андрей Петрович пригласил своего старшего уважаемого коллегу, физикогеографа, палеогеографа, профессора Географического факультета МГУ и теперь уже академика Константина Константиновича Маркова. В своей программной статье, приуроченной к итогам XXIV съезда КПСС, проходившего с 30 марта по 9 апреля 1971 года, Марков декларировал, чем он собирался заниматься дальше: «Решения XXIV съезда партии являются для нас, географов, руководящим документом. Они заражают нас своим боевым духом».

После обязательных «В своем докладе на съезде Л. И. Брежнев говорил…», Марков обозначает цели:

«Мир вступил в эпоху научно-технического прогресса. Особенно значительным является развитие точных наук — физики, химии и математики. География, пути которой вызывали много споров и прежде, не удержала столь явных успехов и на столь широком фронте… Это положение тревожно. Расстояние между фронтом науки и географией не сокращается. Но имеется и важное изменение общенаучного мировоззрения. Оно заключается в широком признании необходимости изучения взаимосвязи явлений и процессов, которое должно быть принято за основу при прогнозе изменения природы».

И далее:

«Изучать надо лучше, чем это делается в настоящее время современными методами… География — наука многокомпонентная и перегруженная информацией. А кибернетика — „наука о сложности“ как бы специально создана для географии, которая так заждалась системности, структурности, количественного подхода, машинной техники для ее становящегося непосильным объема информации… Географы ждут практических результатов применения математического — кибернетического — системного подхода. На этом пути имеются трудности, и одна из них состоит в необходимости формализации данных пока еще в высшей степени „неформализованной“ географии. Последнее замечание, во всяком случае, относится к физической географии.

Эти требования учитываются при создании нового Тихоокеанского института географии Дальневосточного научного центра АН СССР. В этом институте создаются лаборатории геокибернетики, геофизики, геохимии, палеогеографии, картографии…

Курсы общей физической географии — общего землеведения — решительно нуждаются в обновлении…

Для чего?

Я остановлюсь только на новой и теперь на главной задаче географии — географическом прогнозе. Напомню, что соглашение об охране окружающей среды было подписано 23 мая 1972 года между правительствами СССР и США. Все знают, что это задача сегодняшнего дня, стремительно выросшая вместе с ростом научно-технического прогресса и связанного с ним „наступления“ человечества на природу.

Приобрели авторитет понятия географические или близкие к физической географии, как то: географическая среда, биосфера, геобиоценоз, экосистема. Становится понятной в широких научных кругах роль географии как науки о единстве множества.

Трудно или нельзя найти в истории нашей науки время, столь благоприятное для развития обновленной географии, потому что человечество меняет лик Земли в целом как систему взаимосвязанных компонентов.

Направление внимания географов должно быть теперь на прогноз, потому что изменения природы неизбежны, в конце концов, они планетарны, причем происходит ускорение этих изменений»[238].

Так в штате ТИГ первым делом появились математики, что было нехарактерно для советских институтов географии. Это были братья Сергины — Владимир Яковлевич и Сергей Яковлевич родом из Архангельска. Старший, Владимир, пошел по военной линии: окончил Первое ленинградское артиллерийское училище, а потом и Военно-инженерную академию ракетных войск стратегического назначения (теперь Академия РВСН имени Петра Великого). В академии он окончил факультет «Системы управления ракет и космических аппаратов». Младший, Сергей, учился в аспирантуре инженерно-строительного института МИСИ, но мечтал стать геологом и палеогеографом.

Рассказывает Владимир Яковлевич Сергин, член-корреспондент РАЕН, доктор физико-математических наук, старший научный сотрудник Института математических проблем биологии РАН в Пущине: «Диссертация Сергея была связана, хотя и косвенно, с изменениями климата и природной среды на протяжении плейстоцена (примерно последнего миллиона лет). В этот протяженный период времени теплые климатические эпохи Земли внезапно сменялись ледниковыми, когда почти вся Европа вплоть до Черного и Средиземного морей покрывалась льдом толщиной до 2 км. В Северной Америке вырастал ледовый покров, объем которого в 3–4 раза превышал объем льда современной Антарктиды. Причины ледовых колебаний климата оставались загадкой. За 200 лет геологических исследований были предложены десятки гипотез, например таких, как изменения светимости Солнца, прохождение Земли сквозь газово-пылевые туманности или массовые спорадические выбросы вулканического пепла в атмосферу…

Постепенно мы пришли к выводу, что бессмысленно и дальше плодить гипотезы. Устоявшийся примитивный подход к проблеме: вот вам катастрофическая причина, а вот ее следствия, не работает… ледовые колебания климата могут быть… естественными проявлениями собственной динамики глобальной геофизической системы…

Но это сейчас такой подход… кажется естественным и даже тривиальным. А тогда, в 1960-е годы прошлого века, компьютеров необходимой мощности не было и не предвиделось.

До математического моделирования было еще далеко, но мы построили функциональную схему… В нашей работе рассматривалась, по сути, глобальная система ледники — океан — атмосфера, в которой большое место занимала энергетика атмосферы, перенос влаги из низких широт в полярные области, термодинамика океана, нелинейные колебания и другие процессы… Она включала атмосферу, океаны, ледовые покровы и земную кору (до слоя астеносферы). Эта нелинейная система имела обратные связи и, похоже, представляла собой глобальную систему автоматического регулирования. Если это действительно так, то доминирующей динамикой этой системы могли оказаться нелинейные колебания (автоколебания)».

Поддержка завкафедрой динамической геологии Геологического факультета МГУ Георгия Петровича Горшкова и завкафедрой метеорологии и климатологии Географического факультета МГУ Сергея Павловича Хромова открыла братьям Сергиным дорогу в мир академической науки.

«Как раз в то время из европейской командировки вернулся декан Географического факультета МГУ Капица А. П. (сын П. Л. Капицы). Он привез данные, полученные бурением Гренландского ледникового покрова на глубину 2 км, и занимался их интерпретацией (возможно, речь идет о ледяном 2,5-метровом керне, поднятом американцами 28 января 1968 года на станции Бэрд в Западной Антарктиде при бурении до ложа ледника с глубины 2368 м. Следующий керн с коренной породой взять уже не удалось, так как буровое оборудование оказалось испорчено. — см. Зотиков И. А. Антарктическое подледниковое озеро Восток. М., Научный мир, 2010. С. 42). Академик Марков К. К., заведующий кафедрой палеогеографии МГУ (с 1968 по 1987 год она называлась кафедрой общей физической географии и палеогеографии. — Прим. авт.) посоветовал А. П. Капице обратиться ко мне, чтобы использовать возможности математической модели для обоснованного восстановления временного хода климатических событий. Так у меня возникли первые контакты с географами, которые стали быстро прогрессировать…

В 1969 году возник вопрос о моем переходе на профессиональную работу в Академию наук… но камнем преткновения была моя служба в армии. Я был молодым майором, кандидатом технических наук с блестящей научной аттестацией в области космической техники. В те времена молодых способных офицеров просто так не увольняли и, как оказалось, перспективы увольнения у меня вообще не просматривалось. Но в дело вмешались академики Марков К. К., Авсюк Г. А. и вице-президент Виноградов А. П. Осенью 1969 года президент АН СССР академик Келдыш М. В. (математик, между прочим) подписал письмо Главнокомандующему Ракетными войсками стратегического назначения маршалу Толубко В. Ф. с просьбой уволить меня из армии, чтобы предоставить возможность работать в Академии наук СССР. Я до сих по храню этот приказ…

Приблизительно в это же время готовилось расширение Академии наук на Восток и Тихоокеанское побережье СССР… Вице-президент Виноградов А. П. формировал группу ученых разных специальностей для организации ДВНЦ… Предполагалось, что науки о Земле будет курировать академик Марков К. К. Нам с Сережей тоже предложили войти в состав этой группы, мне — в качестве заместителя директора Тихоокеанского института географии по научной работе, Сереже — в качестве заведующего лабораторией. Это предложение было заманчиво тем, что открывало широкие возможности постановки исследований в области моделирования глобального климата. Дальний Восток и Тихий океан также влекли нас своей новизной и неизведанными просторами… мы переехали во Владивосток. Я занялся организацией Тихоокеанского института географии и лаборатории математического моделирования климата, Сергей организовал лабораторию энергомассообмена»[239].

Но вышло так, что Марков, которому тогда было 65 лет, пригласил на Дальний Восток ученых, а сам… не доехал до ТИГа. В. Я. Сергин пишет об этом так:

«Я полетел во Владивосток зимой 1971 года. Меня демобилизовали из армии, и Константин Константинович предложил мне отправиться в этот вояж. Кроме него туда же летела большая компания, хорошая, и я решил лететь вместе с ними. А попал сразу под начало Андрея Петровича. У Маркова прямо в полете случился инсульт. И он во Владивостоке лежал чуть ли не в доме крайкома партии, где для него были созданы все условия. А ухаживала за ним его жена по фамилии, как я помню, Жузе — она у него француженка по национальности была. А когда ко мне во Владивосток прилетела моя жена, она у меня логопед, то она помогала Маркову восстановить речь после инсульта. То есть у нас знакомство с ним было очень тесным и близким. Я в Москве был с ним долго знаком в течение нескольких лет».

Таким образом, на Дальнем Востоке Андрею Петровичу Капице пришлось, помимо ДВНЦ, возглавить еще и Тихоокеанский институт географии.

Впрочем, по поводу организации Дальневосточного научного центра существовало и другое мнение. В одном из своих последних интервью наш главный советский «золотой» академик Николай Алексеевич Шило, исследователь геологии россыпей, много лет проработавший на посту инженера-подполковника НКВД в «Дальстрое», Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии СССР, директор Всесоюзного научно-исследовательского института золота и редких металлов, который с 1960 года стал Северо-Восточным комплексным научно-исследовательским институтом ДВНЦ АН СССР в Магадане, рассказал собственную историю образования ДВНЦ:

«После смерти Сталина у нас появилась возможность провести фундаментальные исследования, так как над нами теперь не довлело указание „любой ценой дать больше золота“. В частности, мне удалось доказать, что ряд районов, отнесенных к неперспективным, на самом деле могут оказаться золотоносными… Я выпустил ряд работ, посвященных образованию уникальных золотоносных россыпей. Изучение Яно-Колымского золотоносного пояса позволило целеустремленно осуществить разведку и поиск таких россыпей. Аналогичные районы были выделены и на Чукотке, и вдоль Сибирской платформы. К сожалению, объем добычи золота в эти годы сократился. Не обновлялись основные фонды, свертывалась разведка. „Дальстрой“ вошел в Министерство цветной металлургии, а у этого ведомства других забот хватало. Плюс к этому сформировалось представление, что золото Чукотки иссякло. А потому горные предприятия закрывались.

Однако представление о том, что природные богатства Колымского края исчерпаны, было ошибочным. И мне удалось это доказать, когда приехала к нам правительственная комиссия, которую возглавлял академик Д. И. Щербаков (главный советский „урановый“ геолог. — Прим. авт.). После весьма жестких дискуссий — общего мнения у членов комиссии не было — удалось добиться увеличения ассигнований на геолого-разведочные работы и восстановление горных предприятий. К концу пятилетки, то есть к 1960 году, на Чукотке были открыты крупные и богатые золотые месторождения, а в Якутии — россыпи олова, превзошедшие по запасам все известные до сих пор. Добыча золота поднялась до 70 тонн в год и на этом уровне удерживалась 20 лет!

Вскоре родилась идея создать в Магадане академический институт в составе Сибирского отделения Академии наук СССР. Сделать это было нелегко, так как наши исследования по-прежнему носили гриф „секретно“.

Глава Сибирского отделения АН СССР академик М. А. Лаврентьев приехал к нам в конце 1965 года. Морозы стояли страшные — до 60 градусов. Но это не помешало ученым из Новосибирска побывать во многих местах. Слетали на Чукотку и на оловянный рудник „Валькумей“. Появилась записка „О поездке сотрудников Сибирского отделения АН СССР в северо-восточные районы страны“. В документе предлагались кардинальные меры по освоению этих районов страны, развитию здесь энергетики и промышленности. В частности, речь шла о строительстве ряда атомных станций. Но построена была лишь одна — Билибинская АЭС. Потом пришло время встречать нам делегацию Академии наук СССР во главе с ее президентом М. В. Келдышем. Он побывал не только в Магадане и на Чукотке, но и на Камчатке, Сахалине, в Приморском крае. И решили создать Дальневосточный научный центр.

В составе делегации был Андрей Капица — сын известного ученого… Мстислав Всеволодович Келдыш на заседании Президиума Академии делился своими впечатлениями о поездке. Мне рассказывали, что он особо выделил работу нашего института в Магадане. Узнать об этом было, конечно же, приятно. Естественно, что я был одним из кандидатов в председатели научного центра»[240].

Однако назначили члена-корреспондента АН СССР Андрея Петровича Капицу. И у него появилась отличная возможность исполнить обещание, данное своему другу Юрию Гавриловичу Симонову. А у Симонова была в то время самая большая в МГУ Забайкальская экспедиция, ближе остальных работавшая к Дальнему Востоку.

На Географическом факультете МГУ тогда все увлеклись прогнозированием после вышедшей в 1968 году совместной статьи «экономического» и «физического» профессоров Ю. Г. Саушкина и Т. В. Звонковой о комплексном географическом прогнозе. «Было решено, что эта тема должна стать важнейшей на факультете, собирались даже создать специальную лабораторию. Организационными вопросами занялся А. П. Капица, но вдруг все коренным образом поменялось: он уехал во Владивосток».

«А. П. Капица улетел туда быстро, взяв с собой в качестве помощника экономгеографа В. Г. Коноваленко… и прислал на факультет письмо с просьбой помочь ему в организации Тихоокеанского института географии. Для сплочения коллектива ему потребовалась крупная научная тема. Он выбрал „Создание методов долгосрочного географического прогнозирования хозяйственной деятельности человека на Дальнем Востоке на 2000 год“».

Никто в мире еще этим не занимался. Не у всех на факультете это нашло понимание, но некоторые поддержали. Профессор Ю. Г. Саушкин выделил группу экономистов-аспирантов своей кафедры. Профессор М. А. Глазовская создала небольшую экспедиционную группу геохимиков и почвоведов. В состав будущей экспедиции вошли К. В. Зворыкин, занимавшийся оценкой земель, П. А. Каплин со своей группой морских берегов, профессор О. К. Леонтьев с морскими геоморфологами, биогеографы В. Ф. Максимова и Е. И. Голубева, гидробиолог К. А. Воскресенский, ботаники Е. Б. Поспелова и Н. А. Подугольникова с биологического факультета МГУ, картограф Т. А. Воробьева, И. И. Невяжский, много лет проработавший в «Аэрогелогии» и ее экспедициях на Дальнем Востоке и, конечно, лаборатория математического моделирования географического факультета МГУ.

«Мы не сразу придумали название будущей экспедиции — вспоминал в своей книге Ю. Г. Симонов, — и в конце концов назвали ее Комплексной Восточной экспедицией (КВЭ)». Академия наук профинансировала ее щедро: «Договор был на пять лет с финансированием 500 тыс. рублей в год — огромной суммой по тому времени»[241].

Объектами прогноза избрали Кавалерово и Рудную Пристань — места, где горнорудный и химический комбинаты воздействуют на уникальную дальневосточную природу. Впервые к решению географической задачи приступили столь разные специалисты. Параллельно КВЭ готовила кадры для Дальнего Востока: в ней проходили практику студенты и целевые аспиранты МГУ, впоследствии поступившие на работу в Тихоокеанский институт географии. В итоге в 1976 году ДВНЦ был представлен первый в мире комплексный географический прогноз на столь долгий срок. Экспедиция 2000 года полностью подтвердила его результаты.

С того времени сохранились почти все письма жены Андрея Петровича Капицы — Евгении Александровны — его матери Анне Алексеевне. У Евгении Александровны уже давно сложились со свекровью самые добрые, доверительные отношения, и теперь она станет нашим проводником в прошлое. Евгения Александровна по уговору писала Анне Алексеевне два раза в месяц, и ее письма стали единственным мостом, связавшим тогда Владивосток с родительским гнездом Андрея.

Эти письма Евгении Александровны — удивительный памятник той эпохе, ярко запечатлевший события, образ жизни, быт и даже мысли людей, непосредственно окружавших главного героя нашего повествования — Андрея Петровича Капицу.

Все письма Евгении Александровны за редким исключением начинаются одинаково: «Дорогая Анна Алексеевна!» И адрес в большинстве случаев тот же: Москва, Воробьевское шоссе, дом 2, кв. 14 (новый особняк Петра Леонидовича Капицы с «синим небом Армении» на территории ИФП). Так что повторять это в каждом письме мы не будем.

А тем временем в ДВНЦ и Институт географии начали приезжать специалисты «с материка», как на Дальнем Востоке называют всю остальную часть нашей страны.

Данила Дмитриевич Бадюков, специалист по морским берегам, доцент кафедры Рационального природопользования географического факультета МГУ, вспоминал: «Чтобы в будущем избежать всяких там партийных нюансов, Андрей Петрович начал подбирать себе команду. И подобрал, насколько я знаю, неплохую. Хотя, конечно, по разным причинам некоторые люди „отвалились“».

Рассказывает Юрий Петрович Баденков, доктор географических наук, ведущий научный сотрудник Института географии РАН: «Я по образованию геолог, заканчивал Ленинградский университет, а до этого учился в Московском, а потом десять лет проработал в Университете дружбы народов (им. Патриса Лумумбы. — Прим. авт.), прямо со дня его основания. В нем были инженерный факультет и кафедра геологии. Но я там не преподавал, а работал в секторе научно-исследовательских работ, где мы разрабатывали новые методы поисков полезных ископаемых в Средней Азии, в Узбекистане. Я тогда только защитил кандидатскую диссертацию и был на перепутье. Меня уже пригласили преподавать в Нигерию, но мой английский язык, хотя и был, но совершенно никудышный. В общем, идея как-то сама собой изживала себя в Лумумбе, и я уже посматривал по сторонам, как и что. И вдруг загорелся всякими морскими исследованиями! Несколько книг прочитал.

Шел 1970-й год. А моя сестра, которая старше меня, в свое время училась вместе с дочкой академика Энгельгардта — Алиной Энгельгардт, у которой была дача на Николиной Горе, где и дача Капицы. Они были с Андреем одногодки и близкие друзья. И слово за слово: моя сестра переговорила с Алиной, Алина рассказала Андрею, что вот есть такой-сякой, который чего-то там хочет, и вдруг раздался телефонный звонок: Андрей Петрович пригласил меня не куда-нибудь, а сразу на собеседование в старое здание Президиума Академии наук СССР на Ленинском проспекте, 14. Когда туда заходите, справа знаменитый кабинет, его тогда занимал Алексей Павлович Виноградов, академик-геохимик и вице-президент АН СССР. Если не ошибаюсь, его все „папочка“ звали, и он отдал Андрею Петровичу на время формирования ДВНЦ свой кабинет. Там и состоялась наша с ним первая встреча, мы поговорили, сразу возник абсолютный контакт, и Андрей Петрович мне сказал: „Если действительно интересуетесь, есть два варианта: или вы там пойдете классически в Геологический институт Дальневосточного филиала академии, или я создаю новый Тихоокеанский институт географии“. Я только услышал „тихоокеанский“, как сказал: „Да, конечно!“ Тем более что я уже работал в области геологии, что позволяло мне легко переходить в геохимию ландшафтов…

Приехал, познакомился, пообщался с людьми, у него был такой помощник Андрей Аракчеев, а еще знаменитый Илья Шаевич Блиндерман из Комплексной Восточной экспедиции — „министр финансов“. И тем же летом, в июле или августе, я окончательно перебрался во Владивосток. У меня был, по-моему, пятый номер институтского удостоверения. И сразу Капица организовал рекогносцировку…

Я был тут же включен в состав КВЭ. Помню общий сбор в Хабаровске, шли какие-то семинары, а потом мы совершили совершенно фантастическую поездку по Дальнему Востоку. Начав с Чукотки, потом разъехались — кто поехал по Приморью, а я выбрал Сахалин, и мы с Костей Тихоцким объездили всю его южную часть вдоль Татарского пролива, а потом полетели на Камчатку, на Камчатке все встретились, и заключительный семинар у нас проходил на теплоходе по пути из Петропавловска-Камчатского во Владивосток. С нами была знаменитая владивостокская географиня Вера Васильевна Никольская, и для меня это было серьезное введение в географическую науку. Как геологу мне эта поездка дала очень много. Тем более, какая зажигательная тема была поставлена: прогноз на 2000-й год! Это было абсолютно новое.

Я очень благодарен Андрею Петровичу за то, что он был абсолютно решителен! Не очень хорошо меня зная, хотя, конечно, наверняка навел обо мне какие-то справки, сразу бросил меня в дело. Но поначалу пригласил меня не на должность заведующего, а старшим научным сотрудником. Но и этого мне было более чем достаточно!»

Ю. Г. Пузаченко рассказывал: «Позвонил мне Сергин — это уже Дальний Восток организовался, а СергИн (ударение на „и“) был замом по науке у Андрея Петровича в ТИГе. И вот он мне звонит: „Андрей Петрович меня просил с вами поговорить, не хотите ли пойти в Тихоокеанский институт географии на должность заведующего лабораторией, которую сами же создадите?“ А я ему: „Да нет, как-то я вроде об этом не думал, как-то я не того в этом плане…“ И пошел к Ковде (Владимир Абрамович Ковда — доктор геолого-минералогических наук, член-корреспондент АН СССР, профессор МГУ, директор Института агрохимии и почвоведения АН СССР в Пущине, автор учения об опустынивании и засолении почв. — Прим. авт.). А там очередь — я у него пять часов просидел! Ждал. И так и не дождался, чтобы он меня принял. Я плюнул и ушел! И уже мне было деваться некуда — там еще кое-какие события у меня случились, поэтому я звоню или Сергину, или Андрею Петровичу, уже не помню кому, что, в общем, я согласен. Тот сразу: „Приезжайте, осмотритесь!“ И мы поехали вместе с Алешкой Армандом. Потому что Андрей Петрович очень ублажал Арманда (Алексей Давидович Арманд — доктор географических наук, лауреат премии имени А. А. Григорьева, занимался геоморфологией и четвертичной геологией Хибин, автор теории „живой Земли“. — Прим. авт.), чтобы он перешел туда. Мы вместе с ним поехали для знакомства с местом и делом. Они всё оплатили — мы съездили, посмотрели. Алешка не согласился, ну а я решил, что можно, как говорится, попробовать себя. Плюс ко всему квартиру бронировали в Москве. А когда, скажем, уезжали в Новосибирск или в Пущино, в Иркутск — то квартиру не бронировали: уехал, и хана! А здесь Андрей Петрович добился бронирования квартир, что было очень сложно по тем временам, что для всех, кто едет в ДВНЦ на Дальний Восток, москвичей и так далее, квартиру бронируют!

Хотя, честно скажу, я не собирался на всю жизнь оставаться на Дальнем Востоке, потому что я москвич в пятом поколении, и мне мой Барановский переулок дороже всего. И Якиманка, где я родился и вырос. Я, может быть, мечтал о новых местах, об океане, о Дальнем Востоке, я о нем думал, временно допускал, но если бы квартиру не бронировали, не поехал. Двинулся бы куда-нибудь дальше. Ну, а так вроде ничего не теряешь — всегда можно, как говорится, „скинуться“. Туда я полетел со своей собакой, лайка у меня была. Ну, я ж не могу без собаки! Тогда было просто: летишь, а она под сиденьем спит. Билет на нее, как за багаж по ее весу, и справка, что она привита, — всё.

Так или иначе, я летел через Иркутск и заехал к ребятам, встретил меня Виктор Борисович Сочава, спросил: „А почему не к нам?“ — „Да, — говорю, — я уж подрядился, Виктор Борисыч, никак не получится“. — „А может, передумаете?“ И вот, прилетаю. В закрытом городе Владивостоке тогда ничего не было! Колбасы вообще в жизни никто не видел!!! Продавали только цыплят, которые сами подохли. И даже на рудниках — я знаю, я там работал: ни в Кавалерово, ни в Дальнегорске! Где-то год, лаборатории у меня еще не было, я жил в институте и спал на столе с собакой.

Президиум ДВНЦ находился в самом центре Владивостока, на Ленинской улице (ныне Светланская. — Прим. авт.), рядом с Гидрографической службой. И там же у ТИГа было помещение на первом этаже. Вот первое время я жил там. А как-то раз, по какой-то причине, деталей не помню, — ночевал у Капицы дома. Правда, без собаки — по-моему, откуда-то приехал. Я же там все время туда-сюда ездил! И познакомился с его семьей и женой — Евгенией Александровной. И сразу обратил внимание на то, что она его держала в ежовых рукавицах — накладывала ему на тарелку ма-а-аленькую порцию, чтоб он не толстел. А поесть Андрей Петрович очень любил!

Тогда еще к нему пришел тоже какой-то ученый, кто — не знаю, и Андрей Петрович ему с такой гордостью говорит: „Вот, молодой доктор приехал к нам работать!“ А тот: „Ох, и откуда только берете? Это ж надо уметь!“

А когда дочки улеглись спать, Андрей Петрович нам тихонечко завел Высоцкого — только шепотом, чтобы девочки не слышали, — „Баньку“. Эта песня была у него любимой и словно предсказывала ситуацию, в какую он и мы вместе с ним скоро попадем на Дальнем Востоке: „Протопи ты мне баньку по-белому, я от белого света отвык!“

Хотя Андрей Петрович тогда взял очень правильную политику — старался всеми способами привлечь во Владивосток сильных ученых. Пригласил Павла Григорьевича Бунича, известного экономиста, специалиста по мотивации экономической деятельности, что было актуально для социалистического хозяйства — в 1970 году тот получил член-кора АН СССР для Хабаровского комплексного НИИ, и, конечно, нашего Константина Константиновича Маркова, который стал академиком. Теоретически оба должны были долго работать в ДВНЦ. Потом Андрею Петровичу ставили в вину, что Бунич проработал на своем посту всего пять лет, а Марков вообще на Дальнем Востоке не появился.

Марков-то потом приезжал, но лишь на короткое время. Помню, как мы с ним дней пять ездили на машине, и я был у него экскурсоводом. Какой год, точно не скажу, но это какой-нибудь 1975-й. Ну, может, 1974-й. Потому что я уже знал всю территорию, все места, чтобы ему показать. Потому что в 1971 году меня еще во Владивостоке не было. В 1972-м все только начиналось, и я приехал в Кавалерово. Ну, а дальше во Владивосток приехал грек Старос — иммигрант, крупный специалист по вычислительным машинам.

Андрей Петрович это очень хорошо сделал, чтобы поддержать дальневосточную науку, чтобы она не была изолирована».

«То, что делал на Дальнем Востоке Андрей Петрович, — продолжает Ю. П. Баденков, — я называю классической академической российской школой. У него было академическое видение науки, которое, безусловно, шло от отца, если почитать философские, не специальные вещи Петра Леонидовича Капицы. А тот считал, что многое в Российскую Академию наук при ее становлении заложили немцы. Все наши корифеи от Ломоносова до кого бы то ни было — все прошли западную школу, получали образование в европейских университетах. И Андрей Петрович принес на Дальний Восток широкое понимание науки — то, чего в нынешней Академии уже нет…

Андрей Петрович, конечно, уже тогда понимал все значение для Советского Союза Тихоокеанского пространства. К чему мы сейчас только приходим. Ну, скорее не мы, а наши вожди. Но, к сожалению, мало что в этом отношении делается, хотя много говорится. То есть уже тогда Андрей Петрович имел представление о необходимости открытости нашей страны в Тихоокеанское пространство, в ту сторону. Об этом я могу судить даже по его поездкам: он летал и на остров Врангеля, и по Приморью ездил, и на Курильские острова, и на Сахалин. Хорошо знал территорию Дальнего Востока и ее проблемы».

«Андрей Петрович сделал своим замом по ДВНЦ Вячеслава Георгиевича Коноваленко, который до этого руководил комплексной Целинной экспедицией географического факультета МГУ и был административным руководителем Кустанайского атласа», — рассказывает Ю. Г. Пузаченко.

Ю. П. Баденков тоже хорошо помнит его: «При нем был Коноваленко — очень интересный человек. Полная противоположность Андрея Петровича — сухарь и еще очень дотошный. Вот его очень ругали. Потому что по существу он был — ну, нельзя назвать его „серым кардиналом“, но он реализовывал все практические вещи: строительство, финансирование, вот это все курировал. Своеобразный человек, тоже выходец с Географического факультета МГУ, а потом еще прошел „школу“ где-то в верхах, может, в Госкомитете по науке и технике при Совете министров, а может, в Верховном Совете СССР, в каких-то этих самых аппаратах, он такой „аппаратчик“ был».

Хотя впечатления от В. Г. Коноваленко могли быть и другими — например, у В. Е. Васьковского: «Важным делом было создание научно-исследовательского флота, организация его работы. В связи с этим, а также многими другими делами, нельзя не вспомнить Вячеслава Георгиевича Коноваленко, который работал с А. П. Капицей еще на Географическом факультете МГУ, а у нас стал одним из заместителей председателя Президиума. Этот интеллигентный обаятельный человек не чурался самых сложных дел, умел входить сам и втягивать других в рабочую и удивительно доброжелательную обстановку»[246].

«А еще у него Оборонко была, — вспомнил Ю. Г. Пузаченко. — Великолепная женщина! Ксения Степановна. Финансы ДВНЦ вела, и благодаря ей они у него всегда были чистыми». В ДВНЦ Ксению Степановну переманили из «Главвладивостокстроя» в Лесозаводске — она работала там бухгалтером и экономистом. А у Андрея Петровича Капицы возглавила планово-финансовое управление. Прекрасно работала сама и заставляла так же работать других. Например, меня. Приходила и говорила, что «деньги государство дает на науку», она не может распределять деньги сама, ей нужна помощь ученого секретариата на стадии подготовки документов, окончательное решение по которым принимал Президиум или А. П. Капица. Однако лучше может охарактеризовать ее отношение к ней Льва Яковлевича Гервица, командовавшего финансами Академии наук СССР, который пользовался полным доверием М. В. Келдыша, уважением Министерства финансов. Мне довелось наблюдать, когда отношения К. С. Оборонко с Л. Я. Гервицем только складывались[247].

«При Андрее Петровиче в ДВНЦ была создана мощная медицинская служба, — продолжает тему Ю. П. Баденков. — Вот как у нас в Академии наук в Москве: свой санаторий, как в Узком, академическая поликлиника, академическая больница. Он все это делал, все это понимал».

«Предметом особой заботы Андрея Петровича была научная библиотека ДВНЦ, — вспоминал Б. В. Поярков. — В этом направлении ему удалось сделать многое: наладить бесперебойное поступление иностранной и отечественной литературы. Он завел порядок, при котором научному сотруднику бесплатно делались ксерокопии нужных ему для работы статей из научных журналов. А. П. Капица заложил и основы хорошей работы редакционно-издательского отдела ДВНЦ, что очень облегчало научную работу, ускоряя публикацию полученных результатов. Знаю, что очень многие сборники, издаваемые РИО, пользовались большим спросом не только в стране, но и за рубежом».

Нынешний председатель Приморского научного центра Дальневосточного отделения (ДВО) РАН академик В. И. Сергиенко, вице-президент РАН, научный руководитель Института химии ДВО РАН, считает: «Талант крупного организатора науки, первого председателя ДВНЦ АН СССР, проявился в системности принимаемых решений — кроме новых институтов, создавалась инфраструктура научного центра: автобаза, морской исследовательский флот, ГИПРОНИИ, Управление материально-технического снабжения, Управление капитального строительства, Центральная научная библиотека, больница с поликлиникой, была учреждена газета „Дальневосточный ученый“ (начала выходить с 4 января 1974 года. — Прим. авт.), развернулось строительство жилых комплексов для ученых, общежитий для молодых ученых и аспирантов, строились школы и детские сады.

Думаю, что одной из основных заслуг Капицы А. П., как первого председателя ДВНЦ АН СССР, безусловно, было умение разбираться в людях, умение разгадать талант организатора и лидерские качества у людей, привлекаемых из центральных регионов для организации новых лабораторий и институтов, умение правильно организовать работу научно-вспомогательных структур и, конечно же, умение обосновывать и отстаивать в эшелонах власти необходимые вопросы по развитию науки в регионе, далеко отстоящем от центра страны… Активно формировался кадровый потенциал науки. Резко возросло число морских и наземных экспедиций, научно-исследовательских стационаров, научных конференций.

Ответственность, требовательность к себе и подчиненным — вот те черты характера, присущие Капице А. П. — одному из организаторов дальневосточной науки второй половины XX века. При этом он был доброжелательным, открытым человеком. Большим и добродушным! С ним было легко».

«В общем, наш институт потихонечку, худо-бедно начинал работать, чего-то печатать, сборники какие-то делать, — вспоминал Ю. Г. Пузаченко. — А Андрей Петрович в Президиуме ДВНЦ на Ленинской сидел, и там составили большой план, каким будет владивостокский академгородок: институты, жилые дома, океанариум, на спуске беседки, у моря причалы для яхт. Все вот такая красота! Институт рядом со станцией электрички „Чайка“, на улице Радио, тогда только заложили, куда в будущем мы должны были переехать, и он нас с Юркой Баденковым вдруг вызывает, говорит: „Поедемте!“ Ну, поехали мы туда. И вот он стоит, глаза его покрыты влагой от его детища, и он, так сказать, фантазирует, как здесь все будет.

Ну, как человек реалистичный, я чуть подхихикиваю по этому поводу. Насчет того, что было бы хорошо, конечно, но по нашим временам как-то несколько смело.

Но что важно? Его увлеченность! И эмоциональность. Было видно, что он абсолютно неформален в своей работе. Это было дело, которому он служит, и служит совершенно искренне.

Это вот мне очень запомнилось. Как сейчас вижу эту картинку! Он стоит, как Петр I — „Здесь будет город заложен назло надменному соседу“!»

«В 1971 году во Владивостоке выдалось просто шикарное лето, — вспоминала Т. Ю. Симонова. — Оно началось прямо 1 июля, и стало сухо, причем по всему Дальнему Востоку: с севера и до самого юга. И еще в середине октября наступило совершенно роскошное бабье лето. Плюс 23–24 днем, немножечко температура понижалась ночью, никакого муссона. Все это желтеет, рыжеет, буреет, краснеет с каждым днем — просто потрясающе! К берегу подошло теплое течение Куро-Сио, которого до этого не было двадцать лет. В море появились невиданные южные рыбы. И все подумали, что там Сочи, и решили остаться».

Анна Андреевна Капица рассказывает: «Владивосток — город необычный, абсолютно самобытный. Самое страшное время там — июнь. Идет вроде дождь и не дождь. Очень влажно, во все стороны летает такая мелкая морось. Муж говорил: „Я высушу фотографии вечером, а утром они всё еще мокрые!“ Так же и с бельем, и со всем.

Когда мы туда приехали, у нас была собачка — пудель средний, а для Владивостока это был какой-то нонсенс. Собака на поводке, собака в доме — вообще абсурд! „Это шож такое — собака у хате?! Ты в деревне-то держи собаку в будке, но у хате-то нельзя!“ Это они так говорили. Вот идешь по улице с собакой на поводке, а они: „Ой, гуляш идет!“ В смысле, живое мясо. Все думали, маленькую овечку ведут. А один раз зимой с собачкой в комбинезончике гуляем и слышим, как жена распекает мужа: „Вон, смотри, эти сумасшедшие москвичи уже вторую шубу собаке купили! А ты мне первую не можешь купить!“ Со временем и там начали появляться собаки на поводках, и разных пород. Получается, что мы эту моду во Владивосток принесли!

Мы жили в самом центре, гуляли по всем главным улицам и набережным, где люди ходят. Были на виду. Хотя с точки зрения местного общества, каких-нибудь там секретарей крайкома или начальников порта, мы жили для председателя ДВНЦ в смешной квартире — на девятом этаже панельного дома, в объединенных „двушке“ и „трешке“. Но нам было хорошо. Хотя с точки зрения местной элиты жить в такой башне „на семи ветрах“, когда лифт отключают в одиннадцать вечера и лифтер уходит домой — непрестижно.

С мебелью в городе тоже были большие проблемы. Поэтому все, что мы привезли в 1968 году с Ленинского, 13, в свою университетскую квартиру плюс чего-то докупили — погрузили в контейнеры и отправили во Владивосток. Там комнаты были поменьше, попроще, и у отца был такой длинный кабинет, в котором с одной стороны входная дверь, с другой — балкон, и все стены в книжных шкафах — вот и вся обстановка! А потом эти шкафы, конечно, вернулись в Москву на свое место.

Во Владивостоке у нас вода вообще не всегда была. В каждой квартире хранился запас. В туалете помню колоссального размера бак, в который набиралась холодная вода, когда она была. Куда уж там горячая! Лишь бы холодная!

Поначалу город считался закрытым. Когда мы туда приезжали в 1970-м, в него нужен был пропуск. Билет просто так нельзя было в Москве купить. Нужно было сначала сходить в районный отдел милиции и получить разрешение. И в 1971-м тоже. А, по-моему, в 1972–73-м оно стало уже не нужно.

Находка оставалась абсолютно закрытой, а во Владивосток уже можно было купить билет. Причем в Находку нельзя было купить билет и во Владивостоке. Но если ты был местный житель с местным паспортом, то билет легко покупал. А с другой стороны, когда ты шел пешком, тебя никто не спрашивал. И никто не останавливал! Сколько мы там перемещались на этих попутках, которые лес возили! В любую сторону!

Папа часто приходил расстроенный. Потому что там все время были какие-то трения то с властями, то с кагэбэшниками, которые всё чего-то закрывали, открывали, то опять закрывали, какие-то документы становились недействительными! Трудности бытования в приграничном городе. База флота плюс московские ученые, которые не очень-то по струнке ходят.

В те времена во Владивостоке были музыкальный и драматический театры, театральное училище. Несколько кинотеатров. Краеведческий музей очень интересный — его собирали все 100 лет, что существовал Владивосток. Это возле кинотеатра „Комсомолец“, на спуске к Штабу Тихоокеанского флота. Еще музей художественный, но там были очень средненькие работы, скажем так: художник Черкасов, „почти Шагал“. Помещичьих усадеб на Дальнем Востоке не было, поэтому картин взять было неоткуда».

Ю. П. Баденков тоже поселился в центре Владивостока, недалеко от ТИГа: «Мы жили с Вячеславом Георгиевичем Коноваленко буквально соседями по дому, квартира была с шикарным видом на бухту Золотой Рог, на улице Геологов, сейчас она называется прапорщика Комарова».

В. Я. Сергин вспоминает: «Я получил прекрасную трехкомнатную квартиру. Сразу. Я же приглашенный ученый! Человек Президиума Академии наук. Из группы ученых, которая приехала все организовывать. И я ни в чем не терпел никакого ущерба. Прекрасная зарплата, с дальневосточной надбавкой получалось рублей 600. При тех ценах, которые тогда были, это очень большие деньги!»

А вот что рассказывает в своем блоге В. А. Деркачев: «В только что созданном Институте географии доминировали молодые специалисты, прибывшие преимущественно из МГУ и других московских вузов. Поэтому особенно острой была жилищная проблема. В Геологическом институте на 96 нуждающихся сотрудников выделили одну квартиру. Проблема была настолько остра, что прибывших молодых специалистов селили в лаборатории одного из институтов, временно расположенного в здании Президиума ДВНЦ на улице Ленинской. В одном помещении жило несколько мужчин — младших научных сотрудников-холостяков и одна семья с грудным ребенком. Председатель Президиума ДВНЦ Андрей Петрович Капица в своей жизни никогда не сталкивался с жилищным вопросом, возможно, поэтому своевременно не оценил острейшую проблему.

Однажды ночью после очередного застолья физик Фима остался за столом писать стихи, но уснул под тяжестью выпитого. Сигарета выпала на кучу мусора под столом и начался пожар, который удалось потушить всем колхозом. По решению молодых специалистов Фима был показательно выпорот, чтобы не было примера для других писать в пьяном виде по ночам стихи.

Во Владивосток прибывали одновременно с молодыми специалистами остепененные ученые с семьями. Появилось пополнение из Сибирского отделения АН СССР. Кандидат наук Галинпольский вдруг неожиданно для администрации потребовал поселить его как можно дальше от Академгородка. Под Новосибирском жилье было расположено вблизи институтов. В результате, если на работе руководил сотрудниками директор, то в жилом доме — его жена. Практически не было личной жизни. Все протекало на глазах коллег. Особенно страдали холостяки.

Жилья во Владивостоке хронически не хватало. Было принято даже решение поселить молодых специалистов на осенне-зимний период в не приспособленных для этого времени года пригородных пионерских лагерях. Началась борьба за выживание. Я, как секретарь комсомольской организации, возглавил эту борьбу. В результате под молодых специалистов были выделены квартиры в новом жилом 9-этажном панельном доме на улице Некрасовской.

Наша четырехкомнатная квартира-общежитие вмещала 9 человек, включая молодую семью с ребенком. Среди жильцов было 2 кандидата наук и 6 младших научных сотрудников, 7 человек старше 30 лет. За год через квартиру прошло несколько десятков сотрудников экспедиций. Хотя молодая семья жила в отдельной комнате, жена родом из Приморья с ребенком сбежала к родным.

Уже после моего отъезда в аспирантуру было построено общежитие на 580 мест с уплотнением до 860. Но к этому времени пришла другая беда. Холостые научные сотрудники переженились и обзавелись детьми, а общежитие не было предусмотрено для семейных. В результате многие молодые папы и мамы утром готовили для своих чад кашу на кострах, которые разжигали у девятиэтажного корпуса общежития. Забила тревогу и „Комсомольская правда“, опубликовав материалы о затянувшемся строительстве нового научного центра „За частоколом причин“, „Берегите ученых“ и др.

Из достопримечательностей Владивостока запомнились Дом интеллигенции, копченый палтус в свободной продаже и дефицитное японское пиво, поставляемое для местной элиты из Страны восходящего солнца.

На Дальнем Востоке был дефицит сухого вина. Иногда торговые суда, которые возвращались из черноморских портов, загружали в качестве балласта сухое болгарское вино. Ящики с дефицитным вином раскупали моментально! В нашей квартире они стояли штабелями в большой комнате, откуда по утрам выставлялись на общий стол. Пили до обеда. Перед обедом иногда прибегал вахтер и просил срочно приехать в институт за зарплатой. Так как бухгалтерия института знала, что просто так сотрудники не приедут, в буфет института завозили опять же дефицитное пиво. Это действовало на сотрудников, и они выезжали в институт, где застолье продолжалось по случаю зарплаты. Как правило, оно затягивалось до позднего вечера, и большинство оставалось спать в институте. Учитывая экспедиционный профиль института, каждый сотрудник имел спальный мешок с вкладышем, и соорудить спальное место с помощью стола и стульев не представляло большой трудности.

На Дальнем Востоке после ликвидации ГУЛАГа оставалось много исправительных лагерей. Бывшие зеки часто летом отправлялись погреться на солнце во Владивостоке, расположенном на широте Сочи. Поэтому типичным происшествием могло стать ограбление среди бела дня по дороге в местный магазин»[248].

«Как мы жили? Да замечательно жили. Я училась в университете, Надя в школу ходила, — рассказывает Анна Андреевна Капица. — Город необычный: весь вверх-вниз по холмам. Застроенный вполне приличными девятиэтажками — даже не пятиэтажками. Были там и старинные дома с завитушками, вот как владивостокский ГУМ на Ленинской, бывший „Кунст и Альберс“, и деревянные двухэтажные бараки, но они погоды не делали. И зимой там было не как у нас — зима наступила, и все. Вместо этого бесконечная оттепель, все горки покрываются льдом, и уж как ты на них заберешься — это твоя удача.

Зато летом можно было плавать в море минут сорок — и тебе холодно не становится. А то и полтора часа. Меня спрашивали: „У тебя что, купальник на меху? Как можешь так долго?“ А мне было так хорошо, что я могла до бесконечности плавать в этой воде. Или зимой на коньках — минус десять, это разве холодно? Это им холодно, но не нам! У них минус пять уже считалось холодно».

«Наша семья переехала в дом 34 на Колхозной улице в 1970 году. В девятиэтажку, как сейчас говорят, „брежневку“, — вспоминал Михаил Альбертович Масленников, кинорежиссер и сценарист, член Союза кинематографистов России, автор и режиссер документального фильма „Космос. Дорога в третье тысячелетие“ и еще свыше тридцати документальных, научно-популярных и игровых фильмов, лауреат международных фестивалей. — Я был в классе шестом, когда познакомился с Надей. А она училась в нашей школе на класс младше меня. Капицы жили на девятом этаже, мы — на первом. И, как школьники, мы, естественно, захаживали друг к другу, но для меня это была масса открытий! Несмотря на то, что квартиру дали моему папе, который тоже считался номенклатурой — был главным режиссером телевидения Владивостока и основателем „Дальтелефильма“ — такой, как у них, я тогда еще не видал! Для них две квартиры объединили в одну, и получилась пятикомнатная на половину лестничной площадки.

У нас с Надей была еще одна подружка — она в другой школе училась, Зина. И мы втроем во дворе встречались, катались на моем велосипеде. А в отсутствие родителей Надя мне по квартире экскурсии устраивала.

Там был кабинет. У кого-то из писателей-фантастов есть фраза — может быть, у Стругацких: „Если бы меня тогда спросили, как выглядит рай, то я бы примерно таким его себе и представлял“. В кабинете был миниатюрный токарный станок величиной со швейную машинку — у меня от восторга аж в глазах помутилось! На нем можно было вытачивать колесики для игрушечных автомобильчиков! Ну, а Надин папа, наверное, линзы какие-то делал. Не знаю. Может быть, это был чей-то подарок. А еще стояла деревянная шкатулка с приделанной к крышке золотой игрушечной старинной машинкой. Вот такие диковинные вещи были в том кабинете! И, конечно, бездна книг. Огромные альбомы, атласы.

Уютный дом, большие кресла — они были большие люди, поэтому все большое! В прихожей под вешалкой тапочки стояли — дальше идут только чемоданы. В ванной, помню, меня удивили вделанные в кафель большие кафельные крюки, как бы „растущие“ прямо из стены. Когда через десять лет я побывал у них дома в Москве, удивился — абсолютно такая же квартира! Только последовательность комнат чуть другая. И во Владивостоке их было пять, а в Москве, по-моему, — четыре. Получается, Евгения Александровна сделала во Владивостоке Андрею Петровичу копию их московской университетской квартиры.

Окна его кабинета выходили на Золотой Рог через баскетбольную площадку, где мы играли в футбол. На той стороне был виден причал для „научников“ — научно-исследовательские суда стояли. А вблизи — куча антенн и военные корабли.

У меня есть рассказ, который начинается: „Желтый с зеленым вагончик фуникулера, с косыми параллелограмчиками стекол движется неспешно. Кругом туман, и над домом торчит флюгер старой кирхи“. В кирхе был военный музей. Около нее пушки стояли, и мы по ним лазили. Вот такая панорама из их окон была видна. Выбор Андрея Петровича насчет жилья был, конечно, прекрасный в этом смысле.

А еще у них был дивный пудель, звали его Агат. Черный, как смоль, приветливый, шебутной такой, веселый. Он ничего не ел сам. Его кормили с ложечки. Вплоть до того — кашку специальную Евгения Александровна ему варила и из ложечки в пасть ему — раз! Он только рот открывает — она ему туда. Я говорю: „Так не кормите его — он сам поест“. — „Нет, он не поест… он умрет…“ Была большая печаль в доме, когда он все-таки почил в Бозе, Евгения Александровна его очень любила. И Андрей Петрович, наверное, любил — пудель, бывало, сидел у него на коленях.

Надины родители были удивительно деликатными людьми. Никогда не вмешивались в наши игры. А Евгения Александровна всегда приносила нам какое-нибудь угощение. Время мы обычно проводили у них в гостиной. Слушали музыку, у них был невероятный приемник „Сони“ с пятнадцатью, наверное, диапазонами, только короткими — он ловил вокруг всего земного шара! Все, чего хочешь! Именно у них я впервые услышал весь тогдашний модный репертуар: „Пинк Флойд“, „Лед Зеппелин“, „Квин“.

Приходя в дом, Андрей Петрович всегда здоровался с нами, молодежью. И тогда Надя тихонько говорила: „Миша, папе пора отдыхать. Вам нужно уходить“, или: „Папе надо работать — все, ребят, сворачиваемся!“ У них в доме был настоящий культ папы. И его отсутствие было главным условием моих визитов в их дом.

В квартире 51 на девятом этаже были невиданные для нас, владивостокских мальчишек и девчонок, „правила игры“: „Мишка, папе нужно работать, вали домой!“

Но если я случайно заставал Андрея Петровича дома, он был приветлив всегда: „Миша, как учеба?“, „Не надо ли чего?“ Но мне не надо было в чем-то помогать, я хорошо учился и сам.

Андрей Петрович был совершенно не строгим. Я ни разу не слышал, чтобы он повышал голос. И выражений восторга у него не видел тоже. Он был очень сдержанным.

При этом всех нас, шпану мелкую, друзей и подруг своих дочек, знал по именам. Встретив тебя, он некоторое время молчал, а потом говорил через паузу: „Здравствуй, э-э-э, Миша“, „Здравствуй, э-э-э, Марина!“

Если я случайно приходил к ним домой во время их обеда, меня сразу же сажали за стол. Обязательно! Отказаться было нельзя — такому откажи! „Миша, садись!“ — он всегда был со мной на „ты“.

Как-то раз захожу к Капицам, а там обед с неизвестными мне, наверное очень важными, гостями по полной программе: с супницей на столе, серебряными приборами, и не отвертеться. „Садись к столу!“ — и я лихорадочно думаю, в какой руке джентльмен должен держать вилку, если в левой он уже держит котлету? А Евгения Александровна: „Миша, тебе бифштекс с кровью или без?“ Когда собирались гости, ели и пили в том доме много. И хотя спрашивали про один, в тарелку тебе все равно накладывали два бифштекса.

Моя бабушка в Наде души не чаяла: „Миша-а-а, ка-а-кая девушка! Ты посмотри!“ Ее, наверное, больше интересовала моя будущая партия. А я к Наде относился ровно, но с большой симпатией. Опять же школьные вечера — мы, наверное, года четыре с ней вместе проучились!»

Рассказывает подруга детства Миши Масленникова — Марина Запорожец: «В 1974 году мировая знаменитость, японский кинорежиссер Акира Куросава снимал у нас в Приморье фильм „Дерсу Узала“. Большая встреча с киногруппой была в Доме ученых. И я помню тот вечер, когда Юрий Соломин со свитой пришел в гости к Капицам. Я тогда у своей подруги Нади Капицы была. Что-то мы с ней тогда рисовали в гостиной. И вдруг столько народу заходит!»

«В Университете мы только два первых года отучились по программе, которая там была, — вспоминает Анна Андреевна. — А потом отец взялся и основал кафедру геоморфологии и палеогеографии. Из двадцати пяти человек, что были на первом курсе, нас семерых в нее отобрали и стали интенсивно учить по программе, которую нам придумали сотрудники Тихоокеанского института географии и Географического факультета МГУ. Геологию нам давали в каких-то сумасшедших размерах, палеогеографию, химию — все привязанное к Дальнему Востоку. Поэтому образование у нас получилось глубоко местное. Когда я вернулась в Москву, то ничего про нее не знала и про Русскую равнину! Абсолютно! Из наших, по-моему, только мы с подружкой Горкиной теперь здесь вдвоем. Все остались жить и работать там.

Папа без конца куда-то ездил. С нами особенно не занимался — не его это было. Но он в нас верил, понимал, что бесполезно на нас давить — можно только ориентировать, заинтересовывать и смотреть, что из этого получится. Так оно примерно и было. Но, конечно, он волновался, что я езжу по всяким экспедициям.

Про Африку папа почти ничего не рассказывал. Там на него напала малярия, он тяжело болел и потому не любил эту тему. А про Антарктиду говорил только общими словами. Про какое-нибудь событие или приключение — никогда. У нас в семье вообще не принято говорить о своих делах и проблемах. Мы всегда обсуждаем что-то вне нас. А что занимает именно тебя, чем ты занимаешься, что у тебя на душе — не обсуждаем. Так было и с Петром Леонидовичем: никто никогда не был в курсе, чем он занимается. Никогда об этом не разговаривали. Свежие анекдоты, что происходит где-нибудь далеко: в Африке, Америке, Австралии, Англии — всем было интересно. Но что в семье внутри — никогда не обсуждалось».

Рассказывает Ольга Львовна Ермошина, помощница директора Тихоокеанского института географии ДВО РАН академика РАН П. Я. Бакланова, выпускница 1976 года — первого целевого набора кафедры геоморфологии и палеогеографии ДВГУ — ТИГ:

«В сентябре 1971 года мы с Анютой Капицей стали первокурсницами геофизического факультета ДВГУ и попали в одну группу на кафедру физической географии. Я подружилась с Анютой, необыкновенно спокойной, красивой, не по годам мудрой и в то же время очень живой и простой в общении девушкой. Два первых года мы учились с географами в большой группе из 25 человек, а в 1973 году всемером, пройдя отбор, перешли на основанную Андреем Петровичем новую кафедру.

Ее новаторская методика подготовки специалиста-геоморфолога для Дальнего Востока была представлена на выставке ХХIII Международного географического конгресса в Москве в 1976 году и получила высокую оценку специалистов.

Наша группа на новой кафедре состояла из двух парней — Володи Оковитого и Сережи Ганзея (мы звали их „наши 100 % мужчин“) — и пяти девушек: Ани Капицы, Оли Ивановой (автора этих строк), Гали Чуян, Нади Яровой и Иры Таможниковой, которая на четвертом курсе перевелась в МГУ.

Наши занятия проходили в разных концах города: в институтских лабораториях, университетских аудиториях, на свежем воздухе и даже на квартирах преподавателей. В чтении для нас только одного курса методики полевых геоморфологических исследований было задействовано тринадцать географов высшей квалификации! Например, у нас полевой геоморфологической практикой после третьего курса руководил доктор географических наук, профессор Алексей Иванович Спиридонов, специально приглашенный Андреем Петровичем из МГУ. Затаив дыхание мы слушали увлекательный рассказ этого крупного ученого об истории формирования нашего региона, а, приехав на стационар ТИГа „Смычка“, в течение трех недель вместе с ним опутали маршрутами все окрестности в нижнем течении реки Рудной (до 1972 года река Тетюхе. — Прим. авт.), описывая разрезы и обнажения, спускаясь в глубокие пещеры, отбирая образцы, знакомясь с разнообразием форм рельефа и даже археологическими раскопками…

В лучших традициях геофака МГУ и при поддержке первого директора ТИГа Андрея Петровича Капицы стали ежегодно праздновать День географа. К нему готовились задолго, писали большие сценарии, в которые включались творческие отчеты всех лабораторий, приглашали представителей дружественных организаций. В 70-х годах обычно это шумно и весело проходило в Доме ученых на Ленинской улице, одним из организаторов которого стала жена Андрея Петровича — Евгения Александровна.

Она искала новые формы организации досуга ученых и их семей и вместе с сотрудниками методического кабинета составляла программы Дома ученых. На творческие вечера приглашались известные писатели, например, братья Борис и Аркадий Стругацкие, бард и океанолог из Ленинграда, доктор географических наук Александр Городницкий, самые разные музыканты. Обычно публики собиралось достаточно, но бывало всякое. Как-то раз в Доме ученых принимали хор Краснознаменного Тихоокеанского флота: поющих оказалось больше пришедших, но тем не менее концерт состоялся!

Особой заботой Евгении Александровны стал Музыкальный салон. Идея его зародилась в ее разговоре с Филиппом Георгиевичем Старосом, одним из основателей Института автоматики и процессов управления. Она заключалась в том, что, чтобы любить и слушать музыку, на первом этапе не надо много знать о ее истории, музыкальных традициях и биографиях композиторов, так как это только отпугивает людей. Нужно просто слушать разнообразную музыку, а затем слушать понравившуюся — так развивается вкус, появляется желание духовно обогащаться.

Классическая музыка безраздельно царила в первом отделении Музыкальных салонов. А после перерыва с обязательным чаепитием, к которому подавались соленые (музыкальные!) сухарики из бородинского хлеба (мы готовили их на кухне у Капиц), следовало второе отделение, которое основывалось на записях из замечательной фонотеки семьи Старос, долгое время до этого живших в США. Обычно его дочь Кристина, которая вела в Доме ученых кружок английского языка, или сам Филипп Георгиевич рассказывали о музыкантах и исполняемой ими музыке, предваряя этим ее прослушивание.

У Евгении Александровны был неподдельный и живой интерес ко всему, а к людям — в особенности. Кареглазая, статная, на первый взгляд немного неприступная (все-таки супруга председателя Президиума ДВНЦ АН СССР!) она по натуре своей была доброй и очень сердечной. За эти качества мы звали ее между собой Евгеша. Обладательница необыкновенного, глубокого, грудного голоса, она умела заразительно смеяться, божественно слушать, а главное — слышать людей.

В студенческие годы мы часто бывали в просторной квартире на девятом этаже дома на Колхозной, где главными местами для приема гостей были большая кухня-столовая и гостиная. Они редко пустовали: гости из столицы, многочисленные приглашенные знакомые Андрея Петровича, непризнанные таланты — молодые художники, творческая молодежь, наконец, мы, вечно голодные студенты… — все находили в этом доме „тарелку вкусного супа“, добрый совет и понимание. Кстати, планировка квартиры и большая часть мебели были разработаны самой Евгенией Александровной!

Нам повезло видеть Андрея Петровича разным: и суровым руководителем со сдвинутыми бровями, обремененным множеством обязанностей на работе, и вдохновенным преподавателем на лекциях, и ярким рассказчиком с широкой улыбкой на лице, когда был дома. Мы видели, как он был внимателен к Евгении Александровне и своим любимым дочкам. И если на работе это был „человек-глыба“, даже страшно как-то, невозможно представить, что он может шутить, то дома от одного его приветливого взгляда сразу становилось легко и можно было даже говорить с ним, как со своим собственным папой.

Для главы семейства в доме была выполнена в шоколадных тонах тайная комната — кабинет с книжными полками по периметру, на которых плотными рядами стояли книги, кое-где — диковинные сувениры из африканских стран: бумеранг, статуэтки, портрет вождя, выполненный так, словно он живыми глазами следил за тобой в любом уголке кабинета. Это помещение располагало к работе и беседам на деловые и жизненные темы.

В их квартире часто звучала музыка самых разнообразных жанров: классические и современные произведения, песни с первых кассет Александра Галича, Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого. А как-то раз туда привезли одну из первых записей оперы „Jesus Christ Superstar“. Оперу слушали сначала коллективно, потом кассету стали передавать друг другу на несколько часов в одни руки — расписаны были и день, и ночь.

Со стороны казалось, что Евгении Александровне легко и изящно удается справляться с ее многочисленными обязанностями и призваниями, но, как в действительности на все и на всех у нее хватало времени и сил — знала только она сама. Все эти годы она была рядом с Андреем Петровичем, хранила теплым очаг, поддерживала его и дочерей, утешала и радовалась их удачам — обеспечивала надежный тыл».

«Старос был фантастически интересным человеком, — рассказывает Анна Андреевна. — И жена у него была замечательная, Анна Петровна ее звали. Она вела на владивостокском телевидении передачу „Английский язык для моряков“. Морякам же надо как-то общаться! Такой „симпл-инглиш“, но вполне симпатичный, и их дочки, одна, по-моему, балериной была, тоже принимали участие в этом действе. Однажды я наблюдала, как на телестудии должна была начаться съемка, а там царила полная неразбериха: все бегают, шумят, ничего не понимают, никто ни к чему не готов, а начало уже через пять минут! Появляется Старос, говорит всего несколько фраз, все тут же встает на нужные места, и передача идет. Этот человек мог организовать любой процесс!

Он очень увлекался музыкой. Всей. В молодости играл джаз на какой-то трубе. Как-то раз мы были у него дома в гостях. Квартира в многоэтажке самая обыкновенная — трех- или четырехкомнатная. Старос показывал нам, как он перебрал и сделал советский магнитофон „Маяк“ так, что он стал не хуже американского или японского: „Вот, слышите, какой звук замечательный?“ А в это время в углу комнаты за магнитофоном еще что-то жужжало и шевелилось. Я его спрашиваю: „А это что такое?“ — „А я здесь усовершенствовал технологию печати фотографий с российской цветной пленки. Цвета на снимках обычно получаются неестественными, поэтому мы считаем, что наши химикаты для печати слабые и нечистые. А я нашел, что они качественные, просто их применяют неправильно: вот тут нужно столько-то минут, потом столько-то, а потом не забыть промыть“. Я не очень запомнила все это, но поняла, что он разобрался досконально. И сказал: „Самое замечательное, что все это написано в инструкции, просто никто эту инструкцию не соблюдает. Вот я и построил машину, которая все делает по инструкции автоматически“. В углу комнаты стоял аппарат с маленьким моторчиком и какими-то проволочками, который сам захватывал бумагу и тащил ее по кюветам. Все это там трепыхалось, заменялись растворы. Так вот Старос сам печатал фотографии с советской цветной пленки.

Он был таким человеком, что все кругом пытался наладить, чтобы оно работало. Они с женой были настолько активным людьми, что просто так жить и ничего не делать помимо работы они не могли».

23 января 1976 года:

«Вот Надя и сдала все экзамены, правда хуже, чем мы хотели — 2 четверки и одна пятерка. <…> На Надю сержусь, так как не очень серьезно отнеслась она к экзаменам. Тут все — и то, что болели глаза, и то, что ей всего 17 лет, и главное, очень хотелось в Москву, только два последних дня об этом и думала, да еще и Сережа, брат Саши, весьма занимает ее воображение. Видно, что она довольно сильно увлечена, а тут надо учиться… Получается, что о ее переводе в МГУ надо особенно заботиться, чтобы не закружилась от любви ее цыганская головушка.

Аня вылетает в Магадан собирать материалы для дипломной работы. Но ее эмоции и думы все дома — они с Сашей очень милы и трогательны. Всё делают вместе и очень дружно.

Андрей сейчас вроде бы ничего: поспокойней и не такой мрачный. Шьем ему к поездке в Москву новый костюм. В Москву он летит где-то 16/II…»

Так в итоге своих дальневосточных приключений Андрей Петрович Капица оказался в Москве на больничной койке и сам удивлялся своему положению:

«Последней моей больницей была Кунцевская, причем там процесс лечения был прямо пропорционален количеству седовласых профессоров, консультировавших моего лечащего врача по моей особе.

Так как мне разрешались прогулки, утром я выскакивал через пролом в бетонном заборе, около которого меня ждала машина, и до обеда делал всякие необходимые дела. А после обеда меня уже осматривал очередной профессор:

— Вот видите, как вам на пользу идут прогулки на свежем воздухе! Все идет хорошо, скоро вас на реабилитацию отправим!

— Какая реабилитация? Я ведь никогда не сидел и вообще ни в чем не виноват, — в ужасе говорил я»[260].

А дел было много.

Ю. Г. Симонов вспоминал: «Андрей вернулся в Москву. А Московский университет его не берет! Все места заняты, и деканом на факультете давно Алексей Максимович Рябчиков, присланный из органов».

К тому же в МГУ только что был назначен новый ректор Анатолий Алексеевич Логунов — совсем не из круга общения Андрея Петровича и вообще семьи Капиц. В 1973 году Логунов был одним из советских академиков, написавших в газету «Правда» письмо, осуждающее «поведение» академика А. Д. Сахарова, порочащего государственный строй, честь и достоинство советского ученого и так далее.

Но первым делом Андрею Петровичу надо было решить вопрос, кого оставить на своем месте в Тихоокеанском институте географии. Б. И. Втюрин вспоминал: «Пять лет я проработал замдиректора, а договор мой был на пять лет, и уже пошел на шестой год. Еле-еле Андрей Петрович подписал мое заявление об уходе. И даже когда я вернулся в Москву, он все продолжал меня уговаривать: „Как? Ты отказываешься? — удивлялся. — А я уже договорился с Авсюком (Григорий Александрович Авсюк, гляциолог, член-корреспондент и академик (1984) АН СССР, завотделом гляциологии ИГАН, с 1968 по 1988 год заместитель академика-секретаря Отделения геолого-географических наук АН СССР. — Прим. авт.) и Мельниковым (Павел Иванович Мельников, член-корреспондент и академик (1985) АН СССР, директор Института мерзлотоведения СО АН СССР в Якутске, председатель Научного совета АН СССР по криологии Земли. — Прим. авт.), чтобы тебе дали членкора“. Но мне страшно не хотелось.

Я уже тоже начал здорово болеть, операцию на щитовидку перенес, зубы начали выпадать… В конце концов, врач определил у меня нервное истощение и тоже посоветовал уезжать. Но как только я прошел по конкурсу в московский Институт географии, и Котляков определил меня заведующим лабораторией полярной гляциологии, я, конечно же, сразу бросился в Антарктиду. И удивительное дело! Я там сразу повеселел, помолодел и освободился от всех болячек!»

Антарктические дела тоже проходили без Андрея Петровича.

В 1977 году вышла монография И. А. Зотикова по материалам его докторской диссертации «Тепловой режим ледникового покрова Антарктиды». У него теперь опускаются в толщу ледника не только охлаждающие его снежинки, но и пузырьки захваченного ими воздуха. Спускясь вниз к скальному ложу, этот воздух сжимается подо льдом центральной части Восточной Антарктиды до 300 атмосфер. Кажется, мы где-то уже давно читали про эти 300 атмосфер. Ледник у И. А. Зотикова заработал, как насос, нагнетающий под купол воздух. Вместе со снежинками и пузырьками с поверхности к его основанию поступают еще и споры, и пыльца растений, и даже микроскопические живые организмы, которых ученые стали все чаще находить на поверхности антарктического ледника. А поскольку под ледником предположительно есть атмосферный воздух и пища, в подледниковых озерах могут до сих пор обитать скорее всего примитивные формы жизни, существовавшие со времен, когда ледниковый покров Антарктиды только формировался 20 миллионов лет назад.

В основном Зотиков пишет о том же, о чем уже написал Андрей Петрович Капица в своих диссертациях, монографиях и других работах. Взять хотя бы совместную статью К. К. Маркова и А. П. Капицы 1962 года: «Можно предполагать, что расход вещества центральных районов ледникового покрова происходит не только в результате движения ледников, но и за счет подледного жидкого стока. Значит, контакт между движущимся льдом и скальным ложем может быть нарушен линзами воды, ослабляющими экзарационную деятельность ледника и возможность ледникового выноса моренного материала в период максимальной толщины ледникового покрова. В то же время малая толщина льда в краевых частях покрова не позволяет образоваться подледной воде. Здесь лед лежит на коренном ложе с отрицательной температурой»[261].

И. А. Зотиков пишет о том же самом, только языком математики. Вся его монография — это опять сплошь формулы и лихие росчерки графиков. Но ни о каком озере под антарктической станцией Восток речи пока не идет. Зато возможность нахождения подледного озера указана жирной черной точкой возле станции Советская. Самое удивительное, что в 2006 году американцы из Колумбийского университета нашли под ней озеро площадью около 1600 квадратных километров! Оно теперь так и называется — Sovetskaya Lake[262]. Вот все, что было известно на тот момент об озере Восток. Забегая вперед, в 1984 году, в следующей книге И. А. Зотикова, правда, уже целиком художественной — «За разгадкой тайн Ледяного континента», вышедшей в московском издательстве «Мысль», об этом озере тоже ничего не говорилось.

Ну а Андрей Петрович Капица благодаря своему другу академику Р. З. Сагдееву возглавил в 1977 году Научно-методический центр Института космических исследований (ИКИ) по изучению ресурсов Земли. И, конечно же, сразу решил помочь другому другу — Ю. Г. Симонову. Благодаря его усилиям группа Симонова приступила к разработке первой в Советском Союзе геоинформационной системы контроля за сельхозработами, а значит, и за урожайностью — заданию особой государственной важности.

«Херсонская область — советский сельскохозяйственный завод по производству твердой пшеницы, украинская житница Советского Союза, — рассказывал Симонов. — Поэтому все серьезно. Председатели совхозов брали на себя повышенные обязательства, и им надо было еще в апреле решить: будет урожай или придется пересеивать, и сколько, иначе от ЦК они получали нагоняй… Благодаря Андрею я купался как сыр в масле! Обкомовскую гостиницу потом все время резервировали для нас, хотя она стала уже не нужна — мы оборудовали свой стационар рядом с аэродромом, откуда летали наши самолеты. Ну кто я такой? Какой-то там профессор из Московского университета приехал!»

«Андрей, — вспоминал Симонов, — звонил первому секретарю Херсонского обкома прямо из дома: „К вам в Херсон едет группа ученых. У меня большая просьба: создайте им условия для очень важной, ответственной партийной работы“. Потом, конечно, смеялся, когда повесил трубку: „Ну, теперь тебя обязательно встретят!“ А ехали-то два доктора и три кандидата, остальные — аспиранты и студенты…

Помню, как, рассматривая снимки одного из полей, в разной степени населенных вредителями, я увидел, что следы их деятельности различаются рисунком фотоизображения. Так, полевые мыши в течение всего срока вегетации поедают стебли и листья пшеницы, а вовсе не зерно, как я думал раньше. Следы, которые они оставляют „на месте преступления“, имеют форму крестиков, они как бы „вышивают крестиками“ испорченное их деятельностью пшеничное поле… А хлебная жужелица, поедая пшеницу, оставляет на посевах „проплешины“, имеющие форму круга. Против каждого… вредителя меры борьбы, как оказалось, разные. Нам же нужно было научиться находить поля с разными вредителями и, делая карты, давать дифференцированные рекомендации. Так в дополнение к выявлению спектра цветовой гаммы полей, как главного индикатора созревания посевов, появилась еще одна непростая задача по распознаванию деятельности животных, повреждающих посевы…

Осень и зима 1980–1981 годов были в некотором смысле экстремальными… Довольно неожиданно обнаружилось, что поля озимой пшеницы в ту теплую зиму заселились полевками… Борьба с грызунами, предпринятая по нашим рекомендациям… велась по российским правилам… В некоторых хозяйствах мышиные норки заливались водой дедовским способом. Это позволило нам оценить, на каких участках какой тип борьбы оказался наиболее эффективным… Получив наши результаты о состоянии посевов, от повышенных обязательств области пришлось отказаться. Мы попросили подсчитать возможный экономический эффект от использования космических снимков при своевременной реакции на поступившую информацию. Для области он составил около 9 млн рублей»[263].

«На заседаниях обкома мы говорили: у вас столько-то мышей, они съели уже столько, до уборки съедят еще вот столько, и от урожая останется 19 %, — пишет Симонов. — Я об этом как-то сказал космонавтам, и меня вызвали в Ленинград, во Всесоюзный институт защиты растений (ВИЗР), и выделили целую добавочную экспедицию, которая работала с нами параллельно. Считать грызунов — такого у нас в географии еще не было, но мы научились…

У меня тогда были постоянные контакты с Андреем Петровичем. Он привозил нас в ИКИ, где решались все рабочие вопросы, меня включили в комиссию обкома, приезжал первый секретарь, и мы решали, что делать, а что не делать. Агрономы спрашивали: „А вы из космоса видите удобрения?“ Я говорю: „А как же, они совсем другого цвета! А где-то кучкой лежат“. Секретарь обкома партии тогда говорил: „Так, а мне покажите!“ И было видно, что здесь пересыпали, а здесь нет вообще. И тут же звонил по телефону: „Мыкола!“ — это председателю какого-нибудь совхоза. — „У мэнэ тут космонаут сыдыт, снымки с космоса принес. Так я усе вижу, шо ты там на своих полях навытворял!“ И тогда люди не знали, куда деваться просто.

Потом нам поручили определять, что будет с реками, если на реках часто случаются наводнения — появилась гидрологическая линия. Что происходит с долинами рек во время паводка: как пойма затапливается, где затапливается, сколько затапливается и где будет затапливаться на следующий год? Был Курский полигон по снеготаянию, и в Сибири полигоны были. Работали с военными».

Доцент кафедры РПП Т. А. Воробьева рассказывает: «Периодически туда съезжались на наши головы курирующие и проверяющие полковники и генералы, и мы как сумасшедшие носились по этим полям, летали, обеспечивали всех картами. Помимо этого, мы с Невяжским занимались тем, что разрабатывали вообще, как должна работать геоинформационная система уже с использованием космической информации. Мы разрабатывали, а они нас в буквальном смысле „пинали ногами“, спрашивали: „Зачем это нужно, а зачем нужно то?“ Там было все: потребители, задачи, режимы, что надо снимать для разных задач. В общем, это была адская работа, на которую ушло пять лет и даже больше.

А генералы и полковники всё ругались и говорили, что все плохо и не так, и так далее. Но в 1988 или 89-м году была большая конференция по космическим исследованиям. Симонов послал меня на нее делать пленарный доклад по итогам наших работ, связанных с наземным обеспечением. И вдруг я там обнаружила всех своих старых знакомых! Вот тех полковников. Они, соответственно, были в штатском, но те самые, что с нами занимались и принимали все наши работы. И я вдруг от них услышала, как важно определить потребителя, задачи, режимы.

Это такая система! Они принимают мою работу. Поругают немножко, чтобы я не особенно задавалась. Не воображала себе, что сделала что-то толковое. Проходит некоторое время, все забывается, а потом все представляется от их лица».

А летом 1977 года произошло невероятное. Утром 23 июня бульдозерист золотоискательской артели «Знамя» в районе Сусумана А. В. Логачев в месте впадения ручья Димы в реку Киргилях, вскрывая слой за слоем грунт ножом бульдозера, на глубине двух метров зацепил маленького мамонта, мамонтенка, практически в полной сохранности, с длинной рыжей шерстью и даже содержимым желудка. Это сейчас, когда протайки в вечной мерзлоте становятся все больше, подобные находки случаются чаще. А тогда это была настоящая мировая научная бомба. Первая в истории практически целая туша мамонта! За исключением правого бока, срезанного ножом бульдозера — вот почему этот мамонтенок всегда экспонируется лежащим на правом боку. Ученые смогли прибыть на место находки только на третий день. А через две недели частично оттаявшего и немного обгрызенного с краю собаками мамонтенка доставили из Магадана в Ленинград в Зоологический музей АН СССР.

Уже в Магадане к нему началось настоящее паломничество мировых светил палеонтологии и специалистов по плейстоцену. Интерес был огромный. Мамонтенка полюбили. Его жалели. Где-то 40 тысяч лет назад он поранил ножку и не смог выбраться из ямы, заполненной жидкой глиной, которая вместе со льдом и стала впоследствии для него консервантом. Хотя сейчас этот мамонтенок известен как Киргиляхский мамонт, в 1977 году его ласково прозвали Димой. С ним хотели познакомиться все. В Президиум Верховного Совета СССР даже начали поступать поздравления от глав государств. Впоследствии, в 1981 году, на студии Творческого объединения «Экран» даже сняли мультфильм «Мама для мамонтенка» с трогательным сюжетом.

Именно тогда академик А. П. Александров, учитывая большой организаторский опыт Андрея Петровича Капицы, великолепное знание им английского, личное обаяние и членство в Президиуме Академии наук, назначил его председателем Научного совета по выставкам АН СССР. То есть практически отправил Андрея Петровича с «мамонтенком Димой» в мировое турне.

Стоит ли удивляться, что первым делом мамонтенок, застрахованный на 10 миллионов фунтов стерлингов, поехал в Англию и был представлен самой королеве Елизавете II и всей королевской семье. А затем, используя японские связи Андрея Петровича Капицы за время его работы в ДВНЦ, совершил триумфальный тур по многим городам Японии.

Андрей Петрович снова в большом деле, он окрылен.

А в это время его отец Петр Леонидович Капица в 1978 году удостаивается Нобелевской премии по физике «за фундаментальные изобретения и открытия в области физики низких температур», то есть за работы по ожижению гелия и кислорода.

«8 декабря в 10 часов утра Капица читает в Шведской академии наук свою Нобелевскую лекцию… По уставу Нобелевского фонда ему полагалось бы рассказать о работах, отмеченных премией, но он сказал: „Эти работы я сделал сорок лет тому назад, и я их забыл“. Эти слова были встречены дружным смехом зала… Аудитория очень молодая, много студентов и аспирантов, по-видимому. Слушают внимательно. Петр Леонидович говорит по-английски, очень живо, с подъемом…»[264]

Историк и журналист Иван Александрович Баранцев рассказывает: «Из Стокгольма Петр Леонидович вернулся за рулем только что купленного им черного „мерседеса“ S-класса последней модели. Вместе с ним приехали присутствовавшие на церемонии Анна Алексеевна, старший сын Сергей Петрович с женой Татьяной Алимовной Дамир и Петр Евгеньевич Рубинин. А когда в Академии наук ему выражают недоумение и непонимание: „Такой ʽмерседес̕ ведь только у Брежнева! Не хотите подарить его Президиуму Академии наук?“ — Петр Леонидович невозмутимо отвечает: „Потом когда-нибудь заберете, а пока я поезжу“».

Нобелевской премией Петр Леонидович первым делом решил помочь своим детям и родственникам. Анна Алексеевна распределила деньги — большую часть оставила в качестве неприкосновенного капитала, а на остаток, у кого не было квартиры, тому купили квартиру, машины — машину.

Анна Андреевна вспоминает, как Андрей Петрович тогда помог им с мужем приобрести мотоцикл: «Мы долго стояли в очереди, но ничего у нас с очередью не получалось. Тогда папа надел свой депутатский значок и пошел „пробивать“ нам чехословацкую „Яву“! Он поехал туда вместе с нами и со своим водителем, сказал ему: „Езжай за мной, страхуй, а я поеду на мотоцикле. Надо же номера получить, все это дело оформить!“ Естественно, догнать его на автомобиле было нереально, он лавировал впереди между машинами. А когда встал на перекрестке, в одной машине вдруг окошко опускается и мужик оттуда ему: „Слуга народа, что ж ты со своего лимузина на одноглазую тварь пересел?“

Мотоцикл мы сначала в МГУ привезли, а потом перегнали на дачу, и здесь уже и я, и муж ездили. Наша „Ява“ была не темно-бордовая, а более современная, угловатая, ярко-красная. Саша каждый день приезжал с работы на электричке в Перхушково, а я здесь на даче была с детьми и на мотоцикле его встречала. Однажды он выходит из поезда, стоит, меня ждет. А рядом мужики, и он слышал, как они между собой обсуждали: „Гляди, сейчас баба в босоножках приедет!“

У моей приятельницы сын был в детском саду за городом, и нужно было его навестить. А там все время придумывали: то можно навещать детей, то нельзя. И вот, я ее посадила на мотоцикл, мы взяли какой-то детский грузовичок, чтобы ребенка порадовать, и поехали. Когда тетки в детском саду увидели нас на мотоцикле, то без разговоров отдали нам мальчика. Потом, конечно, в целости получили обратно, но у них был такой шок! Мотоцикл — это весело!»

В 1978 году в издательстве «Детская литература» вышла художественная книга Андрея Петровича Капицы «Через полюс на экватор», состоявшая из обработанных им дневников путешествий в Антарктиду, к Южному полюсу и в Рифтовую зону Восточной Африки. Она предназначалась молодому поколению, выбирающему профессию.

В то время на Географическом факультете МГУ было как-то скучновато. Директор Института географии академик И. П. Герасимов все так же не принимал московскую университетскую географию. А единственный работавший в университете географический академик К. К. Марков чувствовал себя неважно, на работу не ходил и общался с кафедрой общей физической географии и палеогеографии, которую создал и возглавлял с 1945 года, посылая сотрудникам письма. Поэтому в МГУ сформировалась инициативная группа желающих вернуть Андрея Петровича Капицу на факультет.

Как раз в это время Марков начал приглашать к себе домой самых ярких, уважаемых профессоров факультета и заводить с ними долгие разговоры. Чувствовалось, что он ищет, кому передать кафедру. Но ни один профессор факультета, за исключением самого Маркова, не разбирался в сложной науке палеогеографии.

Ю. Г. Симонов вспоминал: «Я тогда сказал Маркову: „Старинная ваша мечта быть дружным с Академией наук. Вам не удалось эту дружбу наладить — вы поссорились с Григорьевым. Вас предал ваш школьный товарищ Герасимов. Вы с ним написали несколько книг, но у вас каждый раз чего-то не получалось. А здесь у вас есть шанс. Обратите внимание на молодого члена-корреспондента — он связан с Президиумом Академии!“ Марков согласился, что поддерживать связь с Академией наук факультету очень полезно. И когда ему подвернулся Андрей, он предложил ему стать заведующим кафедрой».

«Считаю, что и я приложил руку к тому, чтобы Андрей Петрович вернулся на факультет, — рассказывает Р. С. Чалов. — В самом конце 1978 года, на 70-летии Маккавеева (Н. И. Маккавеев родился 12 декабря 1908 года. — Прим. авт.), мы с Андреем Петровичем уединились в какой-то закуток в ресторане гостиницы „Университетской“, и я, как секретарь парткома факультета, по договоренности с деканом Александром Максимовичем Рябчиковым, долго убеждал его в необходимости принять эту кафедру. Мы с Александром Максимовичем решили, что они вместе с Марковым и в Антарктиде были, и на Дальнем Востоке работали.

Когда я учился, это была единственная кафедра факультета, которая не набирала студентов. Она называлась „Общего землеведения“. Это Марков сделал ее настоящей кафедрой и стал выпускать специалистов-палеогеографов. А поскольку кафедра обеспечивала чтение первокурсникам „Введения в общую физическую географию“ и отдельные специальности дальше, то она и стала называться кафедрой общей физической географии с прибавкой „и палеогеографии“».

«Это вообще изначально была не кафедра, а скорее методический кабинет. Марков решил объединиться с ней перед переездом в новое здание на Ленинских горах», — вспоминал Ю. Г. Симонов. Но в своей книге он написал о ней как об основополагающей кафедре, кафедре-родоначальнице, с которой, собственно, началось преподавание географии в Московском университете: «Именно эта кафедра подготовила возможность возникновения кафедр землеведческого профиля, в основу которых был положен курс лекций по общему землеведению, который передавался от Д. Н. Анучина к А. А. Круберу, а затем к Б. П. Орлову. Б. П. Орлов продолжал читать этот курс и после переезда в новое здание. В этом курсе лекций я вижу определенный след учебной деятельности основателя географии в Московском университете Д. Н. Анучина»[265].

Симонов продолжает эту тему уже в другой части второго тома своей книги: «К. К. Марков создал кафедру палеогеографии в 1945 году. В старом здании она помещалась в одной комнатке, где сидели и аспиранты, и научные работники. Приема студентов на нее не было. В систему географических наук тогда начали входить аналитические лабораторные исследования, и первым оформилось палинологическое направление (спорово-пыльцевой анализ. — Прим. авт.). К. К. Марков готовил палеогеографов на базе студентов, обучавшихся на кафедре геоморфологии. Отчасти в связи с этим был дополнен учебный план кафедры геоморфологии, и с 1950 года эта кафедра приступила к подготовке геоморфологов-палеогеографов. К. К. Марков на кафедре геоморфологии читал курс лекций „Основные проблемы геоморфологии“ (вокруг которого зародилась дискуссия с А. А. Григорьевым). Читая эти лекции и одновременно лекции по палеогеографии, он отбирал из числа слушающих его студентов будущих сотрудников своей кафедры… мне помнится, что годы, предшествующие переезду в новое здание, ушли на организацию или, точнее, на создание лабораторной базы будущей палеогеографии»[266].

«Соединение этой кафедры с кафедрой палеогеографии у меня возражения не вызывало, поскольку во времена Дмитрия Николаевича Анучина палеогеографии на факультете практически не существовало. Ее идеи созревали на кафедре в курсах лекций по естественной истории, поэтому кафедру палеогеографии можно было бы объединить с кафедрой геоморфологии. Но Константин Константинович на это пойти не мог, он стремился сохранить геоморфологию в качестве базовой дисциплины всей физической географии»[267].

В общем-то переходить на эту кафедру у Андрея Петровича Капицы причин не было — у него и так дел было полно, и все шли хорошо. Но 18 сентября 1980 года неожиданно умирает еще не очень старый К. К. Марков. Поэтому, чтобы не подводить друзей, однокурсников и коллег и как бывший декан Андрей Петрович делает благородный жест — на полставки оформляется завкафедрой общей физической географии и палеогеографии. Но руководить ею не спешит, пока только присматривается.

Уже входная дверь этой кафедры на семнадцатом этаже впечатляла с первого взгляда. На ней — единственной на всем географическом факультете — была привинчена красивая латунная табличка с надписью «Академик АН СССР К. К. Марков». На марковской кафедре был сложный учебный план: помимо палинологии, преподавались география Мирового океана, палеогеография шельфа и морских берегов, история четвертичного периода, палеонтология плейстоцена, литология и даже археология. Это была такая ячейка марковской «комплексной географии». Студентов на каждом курсе мало — по пять-шесть человек с очень туманной перспективой распределения.

Профессор Е. И. Игнатов рассказывал: «У нас на факультете тогда было целых три кафедры физической географии: физгеографии СССР во главе с Николаем Андреевичем Гвоздецким, физгеографии зарубежных стран Александра Максимовича Рябчикова и еще вот эта общей физической географии и палеогеографии с огромной лабораторией новейших отложений и палеогеографии плейстоцена человек в пятьдесят, а может, и шестьдесят, которой заведовал Павел Алексеевич Каплин, — они сидели отдельно во дворах Русаковки у станции метро „Красносельская“. Все выпускники этой кафедры шли работать в каплинскую лабораторию — больше никому палеогеография была не нужна. Чистая наука без какого-либо хозяйственного применения. Продвижения у них там не было никакого: десять человек десятки лет ждали, когда освободится должность старшего научного сотрудника. Был, правда, еще Отдел палеогеографии четвертичного периода в ИГАНе, куда выпускники этой кафедры мечтали попасть, но это было непросто».

В общем, работы с этой кафедрой предстояло много.

Чтобы освободиться от непрерывных зарубежных командировок, в 1980 году Андрей Петрович уходит из Научного совета по выставкам и становится заместителем Главного ученого секретаря АН СССР.

А в 1981-м у него был юбилей — 50 лет! Ю. П. Баденков рассказывает, как его отмечали: «Он пригласил на Николину Гору своих старых друзей по Антарктиде. Стол прямо на участке был накрыт очень своеобразно. Рулон крафт-бумаги расстелен прямо на земле, чурбачки вместо стульев поставлены, какая-то выпивка, закуска очень простая. Собрались не для того, чтобы торжественные тосты произносить и адреса в кожаных папках дарить с латунными табличками наискосок на обложках, на которых раньше писали „Многоуважаемому и так далее“, а для общения. В свободном стиле абсолютно. Помню, Игорь Зотиков был, членкор такой, они несколько раз вместе с Капицей ездили в Антарктиду».

За успешное проведение ряда зарубежных выставок Академии наук СССР, способствовавших росту престижа советской науки, и в связи с 50-летним юбилеем Андрея Петровича Капицу в 1981 году во второй раз наградили орденом Трудового Красного Знамени.

«С приходом Капицы на кафедру потянулась вся его дальневосточная группа: Вячеслав Георгиевич Коноваленко. Исаак Ильич Невяжский, Татьяна Алексеевна Воробьева, Кирилл Вячеславович Зворыкин», — вспоминал Ю. Г. Симонов. — И уже в 1983 году на кафедре заговорили о «рациональном природопользовании». Откуда такой термин? Ну, к примеру, В. Г. Коноваленко на Дальнем Востоке возглавлял в ТИГе лабораторию проблем рационального природопользования.

«Все эти идеи — они же оттуда, с Дальнего Востока, — рассказывает Т. А. Воробьева. — Задумано было объединить изучение земли и воды. Зворыкин занимался земельными угодьями, оценкой земель, земельным кадастром, дифференциальной рентой. Еще у нас там был химик-технолог, и мы стали заниматься всем, что происходит с водой: ее загрязнением и его источниками — на Дальнем Востоке это крупные комбинаты, выпускающие сразу несколько видов продукции. Специалисты умеют по сырьевым технологиям определять антропогенные последствия, которые потом произойдут. Невяжский возглавлял комплекс работ и фонтанировал идеями. Мне кажется, главная ценность заключается в том, что они угадали направление. Андрей Петрович создавал его с помощью коллег, которые разделяли его точку зрения. Главным образом это, конечно, Зворыкин, Коноваленко, Невяжский. Они все время собирались, совещались, обсуждали эту тему. Привлекали Симонова, который разработал теоретические и методологические основы природопользования, поскольку КВЭ как раз занималась там природными ресурсами и последствиями их использования.

Рациональное природопользование мы рассматриваем как природный потенциал территории — ресурсы, служащие ареной хозяйственной деятельности человека. Смотрим, как происходит эта деятельность. Изучаем экологические ситуации — последствия, которые складываются. Даем экономическую оценку того, что вышло: прибыль или ущерб. Анализируем социальные проблемы, которые в результате возникают у людей. И все это связано с природопользованием. Каково сообразить в 1978 году, что именно это направление станет перспективным!»

В конце лета 1983 года на кафедре провели первый набор студентов на специальность «рациональное использование природных ресурсов и охрана природы».

«Кафедра получила еще одну прибавку к названию и стала „Общей физической географии, палеогеографии и рационального природопользования“. Я это очень хорошо помню, потому что я тогда был парторгом факультета», — говорит профессор Р. С. Чалов.

Новый кафедральный учебный план разработали Вячеслав Георгиевич Коноваленко и Татьяна Михайловна Красовская.

Рассказывает Т. М. Красовская, много лет проработавшая на марковской кафедре — доктор географических наук, специалист по геоэкологии, природопользованию северных территорий России и эстетическому ландшафтоведению, профессор кафедры физической географии мира и геоэкологии, лауреат премии «Хрустальный глобус» РГО: «Капица здорово помогал, когда мы делали новый учебный план по природопользованию. Тогда же еще был советский период — студенты обязательно должны были обеспечиваться после выпуска распределением, поэтому для них нужны были организации-заказчики, с которыми должен был быть согласован учебный план. Андрей Петрович все свои академические связи задействовал, чтобы у нас это было. И, в частности, свел нас с Артуром Николаевичем Чилингаровым (океанолог, доктор географических наук, член-корреспондент РАН, исследователь Арктики и Антарктики, Герой Советского Союза и Герой Российской Федерации, президент Государственной полярной академии, лауреат Государственной премии СССР (1981). — Прим. авт.). Он тогда был начальником управления кадров Госкомгидромета, и мы с ним сверстали этот план — первые заявки пошли оттуда. Вот это сделал Андрей Петрович и для кафедры, и для студентов.

После летней практики в Сатино, перед самым началом второго курса, студенты поступали на нашу кафедру, и мы им устраивали „посвящение“ — маленькую шуточную олимпиаду. Андрей Петрович всегда приходил и каждому вручал приз — волосок мамонтенка Димы. Ну, несколько, такой пучочек. Это же какой надо было обладать фантазией!

А еще он добился, чтобы на факультет взяли обратно В. Г. Коноваленко и разрешения наделить его помимо себя большими полномочиями. „Я, — говорил, — могу чем угодно руководить. Главное, чтобы заместитель был толковый!“ Это фраза Капицы! C большим чувством юмора он был».

«Андрей не мог ставить никаких задач перед палеогеографией, так как никогда ею не занимался, — считал Ю. Г. Симонов. — Летал туда-сюда, умел организовывать, рядом с ним были большие ученые. И вдруг объявил, что готовит важное сообщение. По этому поводу собрали факультетское партийное собрание. Но сам он на него не пришел, сказали: „Приболел“. По его поручению выступил Коноваленко и выдал: „У нас есть вообще такое желание переименовать эту кафедру из кафедры палеогеографии в кафедру рационального природопользования. Сейчас это важнее, звучит хорошо и созвучно эпохе“. И что же делал я? А я защищал Маркова! Я встал и при всех своих чинах и регалиях, которые к тому времени начали тускнеть, сказал, что если бы Марков вот сейчас здесь был, он бы никогда палеогеографию ни на какое никому не известное „рациональное природопользование“ не променял. Что палеогеография единственная из всех наук связывает современную географию с прошлым и потому служит базисом для всех наших работ.

Начался спор. Спорили допоздна. Кто-то, уже не помню кто, меня поддержал. Но на голосовании победило предложение Андрея. Я так расстроился, что ему после этого даже не позвонил. Надо же, еще недавно все мы, ученики Маркова, клялись на его могиле продолжать его дело, и вот на тебе! И от кого же? От Андрея! Позвонил я только через несколько дней. А ему, конечно, уже сообщили. И он таким басом наорал на меня в трубку: „А-а-а-а-а, да ты там такое про меня! На партийном собрании! Кто позволил тебе распоряжаться моими делами?!“ А я ему: „Слушаюсь, Ваше Величество! Только не выполню вашей глупости. Чего хочешь сделать-то? Марков делал Великую Географию! А ты чего?“ А он: „Брось ерничать. Заходи, поговорим“. Дальше все происходило уже у него дома. Он мне сказал: „Ты что, с ума сошел? Марков меня давно к этому толкал. Ты не читаешь, что ли, ‘Известия географического общества’ и ‘Вестник Академии наук’?“

Женечка его, услышав, как мы поругались, вступилась за мужа: „Юра, ну ты же, конечно, старше и мудрее — пойми, какие там дела! Андрей-то нам всем еще может пригодиться!“ А я ей: „А как же его призвать к порядку?“ Но потом я сам почитал Маркова и понял, что я Маркова не разгадал».

Профессор Р. С. Чалов вспоминает: «Создание новой кафедры — событие на факультете, поэтому была создана большая комиссия. У нас тогда сменился декан, им стал Георгий Иванович Рычагов. Он меня вызвал и попросил эту комиссию возглавить. Мы провели очень большую работу, так как нужно было побеседовать с огромным количеством преподавателей и ученых факультета, выслушать разные точки зрения и найти оптимальное решение. Через несколько месяцев было решено, что рациональное природопользованиие становится отдельной кафедрой, это было в 1987 году. Палеогеография присоединится к кафедре геоморфологии, поскольку у них очень близкие учебные планы. А каплинская лаборатория станет одной из факультетских научно-исследовательских лабораторий. Конечно, самое сложное на факультете — раздел помещений, но как-то все поделились. А Рациональное природопользование было даже усилено».

Некоторые сотрудники марковской кафедры ушли на другие кафедры или вообще из МГУ, а некоторые поддержали рациональное природопользование. Это были Григорий Иванович Лазуков, Лев Георгиевич Бондарев, Инна Александровна Суетова, Марина Валерьевна Муратова, Александр Васильевич Евсеев, Татьяна Михайловна Красовская, Данила Дмитриевич Бадюков, Ольга Владимировна Денисенко.

«Андрей Петрович занял очень жесткую позицию, — вспоминал Д. Д. Бадюков, занимавшийся палеогеографией шельфа и морских берегов. — Сказал, что кафедра должна быть „Рационального природопользования“. И если кого-то это не устраивает, до свидания, товарищи! И тогда лаборатория Павла Алексеевича полностью отделилась от кафедры. Отделялась, конечно, со скандалом. Кто скандалил — не мужики же, понятное дело! — а тетки, и все это было крайне неприятно. Писали доносы, партком разбирался. Ужас, что было!

Вся команда ушла: Судакова, Ершова, Окунева, Щукина — все рыбные фамилии. Наташа Болиховская — все они ушли с Каплиным. Ольга Николаевна Лефлат тоже принимала участие в разделе кафедры. Даже я, пока еще не ушел с кафедры, помню ее выступления, что здесь делается все неправильно. Они были адептами палеогеографии. И не понимали, что идея Маркова была о „Единой географии“ и что Андрей Петрович пытается в обновленной кафедре ее воплотить».

Профессор Т. М. Красовская рассказывает: «Андрей Петрович, как только пришел, сразу меня запряг — я только и занималась что созданием кафедры Рационального природопользования, а еще практиками и попутно ему помогала, что нужно было в Академии наук. Он вообще умел людей загружать под завязку.

С кафедрой Рационального природопользования все получилось только благодаря тому, что Коноваленко был в хороших отношениях с Рычаговым — они вместе учились, что ли. Только поэтому удалось продавить.

Потому что палеогеография не дала бы сделать природопользование. В те ужасные времена, когда палео просто не давали нам жизни, помню, Лазуков нас поддерживал, говорил им: „Так нельзя“. Ну, Лазуков — мудрый, один из наших старейшин, очень широкий человек — он и геоморфолог, и археолог, и палеонтолог, и геолог, много работал на севере Западной Сибири. Он понимал, что и палео хорошо, и это надо развивать, стал помогать нам в создании новых курсов. А ниша-то, в общем, была для всех: Бондарев палеоэкологией занимался, прекрасный курс читал, и учебник у него даже есть. Муратова так и продолжила заниматься палеогеографией».

Т. А. Воробьева говорит: «Палео прекрасно сейчас существуют. У них все развивается, все в порядке, ничего не случилось плохого. И Марков остается их основателем! Все произошло из-за того, что идея движется вперед. Кафедра Рационального природопользования, несомненно, прикладная наука, которая была вызвана жизнью. В смысле не фундаментальная! Но востребована».

«Самое потрясающее дело Андрея Петровича — это создание кафедры Рационального природопользования, — считал Д. Д. Бадюков. — Следом за Марковым он исходил из того, что на Земле уже не осталось ни единого уголка дикой природы, не затронутого цивилизацией. Какая прекрасная идея: привести способы хозяйственной деятельности человека в соответствие с законами природы, чтобы не подрывать ее ресурсы.

Как-то я задал Андрею Петровичу вопрос: „Рациональное природопользование — это наука?“ — и он ответил: „Это человеческая деятельность“. Ее, конечно, можно облечь в научные одежды, но это род деятельности, чтобы человеческое общество сохранилось. Не природу охранять — а чтобы мы выжили!»

В 1987 году нам многие говорили: «Тогда весь факультет надо было делать Рационального природопользования!» На это могу сказать следующее: может быть. Но есть наука География. И в ее рамках существует некоторое количество научных направлений, которые способствуют рационализации и оптимизации природопользования. Вот, собственно, и всё.

Помню, году в 1990–1991-м Андрей Петрович писал свое видение учебника по рациональному природопользованию. Там были совершенно потрясающие вещи! Вот, если у тебя чешется спина и ты ее почесываешь, то это природопользование! А если гладишь любимых собачек — рациональное природопользование. Там довольно забавно все было. И когда Андрей Петрович читал нашим студентам курс «Введение в природопользование», это была по сути такая, довольно содержательная, хорошая эклектика из «Общего землеведения» и экономико-географической подоплеки того, что делает человек. Наверное, так оно и должно быть!

Определить местоположение кафедры Рационального природопользования (РПП) в сложившейся организационной структуре Географического факультета МГУ сложно.

Систематик географической науки в МГУ Ю. Г. Симонов написал в своей книге: «Самым примечательным было то, что ее название сильно выделялось на фоне названий других кафедр. Не было подобных кафедр и в зарубежных университетах, это было собственное изобретение»[268].

«В этой области мы могли бы быть первыми, если бы еще в 1920–1930-х годах не отказались от идеи антропогеографии, учения о зависимости национального характера и склонности человека к труду от географической среды („горячие эстонские парни“, — это оттуда. — Прим. авт.). Фундаментальные географические проблемы в этой части нашей науки были заложены еще в середине XIX столетия в работах Ф. Ратцеля. В нашей стране эти идеи разрабатывал Д. Н. Анучин, а продолжил эти исследования А. А. Крубер. После того, как антропогеография из советской науки была изгнана, основными стали представления о том, что география изучает природу, хозяйство и население в их взаимодействии. Затем география разделилась на две части — экономическую и физическую, и сколько бы ни призывали нас объединить эти две ветви нашей науки, реально это не получилось. Может быть, впервые слово „экология“ появилось в работах Т. В. Звонковой в 1973–1976 годах (Татьяна Васильевна Звонкова, доктор географических наук, одна из крупнейших советских физикогеографов и геоморфологов, профессор кафедры физической географии и ландшафтоведения Географического факультета МГУ, член экологических экспертных комиссий при Госплане СССР и РСФСР, заслуженный деятель науки РСФСР, лауреат премии имени Д. Н. Анучина, заслуженный профессор Московского университета. — Прим. авт.). Она получила как бы очередной „социальный заказ“, который уже исполнялся сообществом ученых и политиков. В прессе тогда зазвучали такие понятия, как „экологический кризис“ и „экологическая экспертиза“»[269].

«На самом деле экология — часть биологической науки, которая никогда не занималась исследованием народного хозяйства… Окружающая человека среда — действительно биологическое понятие. А причем здесь биология, если нужно понять закономерности размещения по поверхности Земли природных ресурсов, производственных объектов и многое другое, понять причины разного рода явлений, таких, например, как эксплуатация технических устройств в различных географических условиях… Сначала обнаружилось, что на Земле исчезают некоторые виды животных и растений. Усилилось внимание к охране исчезающих видов. Параллельно внимание было обращено на то, что некоторыми болезнями люди заболевают чаще, причем в одних и тех же местах планеты. Возникло понимание того, что человечество вступило в полосу кризиса, который получил название экологического. Общественность забила тревогу. Географов в этой компании не было. Они всё еще были заняты другой проблемой — как лучше обустроить жизнь быстро растущего населения. Тем не менее непонятно, почему географы пропустили начало этого кризиса. Ведь именно наша наука еще в середине XIX века провозгласила, что она изучает природу, хозяйство и население в их взаимодействии! Нужно честно сказать, что это произошло лишь потому, что мы исключили исследования проблемы антропогеографии»[270].

Т. А. Воробьева вспоминает: «Мы, конечно, взяли шире, чем только рациональное природопользование. Коноваленко еще руководил международным центром, который был связан с геоэкологическими проблемами. Ездили с докладами за границу. И когда начали этим заниматься, то ходили по факультету и спрашивали: „Вот ‘геоэкология’ — кто возьмет?“ И тогда все кафедры нам гордо ответили, что каждая занимается своим делом и это никому не нужно. И тогда геоэкологию мы взяли на свою кафедру вместе с рациональным природопользованием. Но только когда к нам в 2000 году пришла профессор Елена Ильинична Голубева и стала заместителем заведующего кафедрой по учебной части, а она ведь посещала методические комиссии, то она настояла, чтобы в дипломах наших выпускников было написано „Рациональное природопользование и геоэкология“. Просто чтоб было. Поскольку все кругом вдруг заговорили „геоэкология, геоэкология!“ Сейчас некоторые используют термин „культурный ландшафт“, хотя я считаю, что он „бескультурный“. А теперь вроде как рациональное природопользование входит в моду!

Теперь нет университета в России, который не имел бы кафедры экологии и природопользования. Нами написано очень много методических программ. И естественно, эти программы легли в основу работы всех наших университетов, потому что Московский университет считается ведущим по выработке всех программных дисциплин».

Профессор Т. М. Красовская уточняет: «Многие вообще геоэкологию и природопользование считают одним и тем же. Хотя это совсем не одно и то же. Экология фиксирует, а природопользование интегрирует — это управление, это процесс! Природопользование может быть в масштабах страны. „Зеленая экономика“ — вот, пожалуйста, модель природопользования постиндустриального периода!»

Приоритет Андрея Петровича Капицы в исследовании рационального природопользования подчеркивается тем, что именно он нашел для этого термина подходящий английский перевод — Environmental management. В 2002 году Юрий Гаврилович взял у своего друга и соседа Андрея Капицы интервью, в котором тот сказал: «Мне хотелось, чтобы, когда кто-то за рубежом встречался с названием нашей кафедры, то понимал его значение, чтобы термин довольно точно отражал смысл ее названия. А поскольку я много общаюсь с англичанами, в частности, с Полярным институтом имени Скотта, то мне хотелось, чтобы они приняли этот термин. Они его приняли и используют»[271].

Елена Ильинична Голубева, профессор кафедры РПП, доктор биологических наук, академик РАЕН, лауреат премии Правительства РФ в области науки и техники (1997), считает: «Это был смелый поступок Андрея Петровича организовать такую кафедру — прикладного, я бы даже сказала, межкафедрального направления. Но это та самая „Единая география“: и физическая, и экономическая, и социальная. Взять, к примеру, такую беду, как саранчу. Можно изучать ее потребности в пище, кормовую базу, колебания численности, структуру популяции. А можно — ее влияние на урожай и социальные процессы. Это разный взгляд, и на кафедре РПП это начало формироваться. Специалистов не было, и Андрей Петрович стал приглашать специалистов с разных кафедр. Пришли гидрологи, физики, экономгеографы, картографы. На факультете это приняли не так, чтобы на „ура“. Фундаментальная наука — это понятно. А это что?»

Профессор Е. И. Игнатов говорил: «Капица был смелым в принятии решений. Зато сейчас все оправдалось. Марковская кафедра стала готовить специалистов в другой плоскости, и им сейчас очень даже есть чем заняться! У меня младшая дочка оканчивала кафедру РПП. Она, правда, работает не по специальности. Но я всегда показываю ее работы и карты, которые она составляла по Подмосковью. Говорю: „Во, Наташка, смотри: твои карты пользуются успехом! Просят дать посмотреть“. А сейчас рациональное природопользование особенно востребовано, потому что куда ни сунешься — везде ОВОСы, оценка воздействия на окружающую среду. Когда создается какое-нибудь предприятие или проводится строительство, то разрабатывается проект и к нему обязательно прикладывается оценка воздействия — ОВОС. На что повлияет, как повлияет — на загрязнение, на биоту, на животный мир, на рыбу, на птицу, на заповедники, на охрану природы и прочее. Все это должно быть представлено, а экспертиза потом рассматривает, правильно ли собираются делать или потребуются какие-то доработки».

Капицы с Симоновыми были соседями по зоне «И» Главного здания МГУ, и младшая дочь Юрия Гавриловича часто проводила время у Капиц.

Наталья Юрьевна Симонова вспоминает:

«Однажды, совсем маленькими мы были, они забрали меня на дачу на выходные, и мы с Надькой нашли там капустное поле. Не могу объяснить, с чего мы решили, что всем нужна квашеная капуста. Мы складывали кочаны недалеко от машины. Думали: когда Андрей Петрович с тетей Женей обнаружат наши запасы, то поделят их между Анной Алексеевной, собой и моими родителями. Натаскали много. У нас даже рожицы были в грязи и капусте: мы ее выковыривали, отрывали, таскали. Кочаны большие, отрывались плохо, ножей у нас не было, по крайней мере нам их не давали. Я тогда пошла, наверное, во второй класс, была осень 1967 года. С последними кочанами, сильно уставших, нас и застукали.

Андрей Петрович сразу превратился в свеклу — скорее всего, просто потерял дар речи. Так и стоял: пунцового цвета огромный человек, который от ярости даже говорить не может! Младшие, воруют капусту, с колхозного поля! Это нет, это невозможно! Евгения Александровна тут же метнулась за валокордином, а он, топая, решительно пошел в дом Петра Леонидовича и Анны Алексеевны.

Первой оттуда вышла Анна Алексеевна, тонкая, хрупкая, в какой-то шали, такая английская леди, ищет нас взглядом, а он стоял за ней. Как потом выяснилось, он пошел за ремнем, на чем и был пойман своей мамой. Потому она и вышла вперед посмотреть, кого бить-то будут? Ремня мы тогда еще не видели, увидели потом. А Анна Алексеевна обернулась к нему и спросила: „Андрюша, в чем дело? Девочки проявили хозяйственные способности. Девочки, поделите капусту ровно на три части!“ Сначала мы занесли капусту к ним, потом под присмотром Евгении Александровны погрузили в машину. А Андрей Петрович все это время ждал, что вот сейчас его мама скажет нам, что воровать нехорошо, и он доделает свое черное дело. Ремень был широкий, он держал его за пряжку. Это был ужас просто! Я точно знала, что разницы не будет — мне достанется ровно столько, сколько и родной дочери. И Надька знала, что будет ровно пополам. Мои родители пускай накажут меня, как хотят. А сейчас я получу, как третий ребенок Капиц!

Но его мама сказала: „Девочки, в следующий раз попросите у меня фартук! Андрюша, можно тебя на минуточку?“ Они отошли. Никто не слышал, что она ему говорила, но вдруг раздался громовой хохот Андрея Петровича. Пока мы разносили туда-сюда капусту, он стоял с ремнем в руке и смеялся.

Анна Алексеевна выдала две простыни, в которые нас завернули, чтобы не пачкать машину, и мы поехали в Москву. Но мыть нас не стали!

Я тогда, наверное, единственный раз увидела, как от нормального состояния выходящий из дома человек мгновенно превращается в яростный костер! А потом еще два шага — и хохот!

Когда спустя, наверное, лет тридцать я оказалась в ситуации в экспедиции, когда мы едем мимо поля, мимо еды, и моя экспедиционная приятельница говорит: „Слушай, давай возьмем две свеколки и капустки — вечером приедем, суп сварим“. Первое, что я подумала: я больше никогда в жизни ничего не возьму с колхозного поля!

Так как Капицы раньше жили на Ленинском проспекте, Надя ходила не в мою школу, а в другую, ее туда возили, и в университете у нее не было друзей. Может быть, поэтому мы и сошлись. Я пошла в школу в семь, она в шесть — Надя крупной девчонкой была, а я тощая, зеленая. Но оторвы были обе.

…Помню, как мы с Надькой в конце сентября прямо в одежде в Москве-реке плескались. Зачем — не помню, но вылезти на берег в скользких ботинках и намокших пальто было трудно. А Андрей Петрович, который нас в речке нашел, стоял высоко на берегу и не спустился, нам не помог — дети должны быть самостоятельными! И это был, наверное, единственный раз в мелком детстве, когда он наорал. Приказным тоном велел вылезти и по дороге отжать полы пальто. Не раздеваться. Заставил бегом бежать до дачи. Рассказал, как им с братом в детстве Анна Алексеевна однажды сказала: „Утонешь, домой не приходи!“

С дачи нас обычно везла тетя Женя. Во-первых, Андрей Петрович на даче мог выпить рюмку. А потом тетя Женя очень берегла его от стрессов. Охраной его нервной системы тетя Женя занималась серьезно! Особенно после Владивостока я его за рулем видела редко. Тетя Женя ездила за рулем спокойно, я бы сказала рационально, а он с удовольствием „давил на газ“!

Капицы возвращались с Дальнего Востока в два приема. Первой приехала Надя, остальные, закончив дела, через год. Поэтому Надя целый год жила у бабушки, у мамы тети Жени. Мамы Андрея Петровича и тети Жени вместе учились в Петрограде в Институте благородных девиц. Только были совсем разными. Анна Алексеевна учила нас всех, без разбору кто чей, правильно складывать ручки и ножки и делать реверанс: „Девочки, надо правильно делать реверанс. Сделаете правильно, я угощу вас вкусным английским печеньем!“ — И все тренируются. Лет до пятнадцати я уже знала, что делать с вилками, ножами и ложками, если их выдают сразу по восемнадцать штук. Причем все, кто попадал в эту семью, обязаны были выучить эту науку. А у Александры Ивановны, мамы Евгении Александровны, жили две кошки, две собаки, два попугая — один белый, другой зеленый — было жуткое количество кактусов, и она курила „Беломор“. Бабу Алю я знала очень недолго, но никогда в жизни не забуду! У нее, по-моему, даже растения дружили. Заходишь в ее дом в первый раз и понимаешь, что надо снять обувь, хотя тебе говорят: „Не снимайте!“ Еще не успеваешь толком оглядеться, а уже не хочется уходить! Мокрые ноги переодевались у всех, вообще у всех, и выдавались новые шерстяные носки. А на батарее, помню, все время сушились наши. А еще она была остроумная — не то слово. Ядовито-остроумная. Думаю, Андрей Петрович даже слегка побаивался ее за острый язык.

С ножами и вилками у Андрея Петровича и тети Жени было попроще, чем у Петра Леонидовича и Анны Алексеевны. Вилка, ложка и нож подавались всегда, и пользоваться ими нужно было прямо с ясель. Но у них был несколько другой подход, все-таки эпоха дефицита.

Характер дома, конечно, задавал Андрей Петрович, а вот настроение — тетя Женя. Человеком она была веселым и легким. Для меня она была все-таки тетя Женя, а он — Андрей Петрович. „Дядей Андреем“ он не был ни для кого и никогда.

У Андрея Петровича была великолепная память, цитата всегда к месту и грубоватый, но очень смешной анекдот, тоже к месту всегда. Поэтому, когда за столом собиралась большая компания, Андрей Петрович царил. Рассказы его были полны юмора и очень живые. Он рассказывал — сразу возникала картинка. Тетя Женя не стремилась рассказывать анекдоты, но с удовольствием слушала и смеялась. Английских баллад за столом не пели. Пели экспедиционное, Городницкого, Визбора, „Чайничек с крышечкой“ помню — ну, то же, что и во время застольев у моего отца. Насчет того, как Андрей Петрович пел — рот, помню, вместе со всеми открывал. Правда, со слухом у него было не очень. Но он никогда и не перекрикивал компанию — наверное, об этом знал.

Когда в советском доме в те времена появлялась хорошая техника — магнитофон, потом компьютер, — ее от детей старались оградить, чтобы сразу не сломали. Но у Андрея Петровича порядок был другой: он первым делом собирал всех в кучу вместе с тетей Женей, если она еще не знала, и заставлял быстро выучить, как это работает. Поэтому я, например, научилась обращаться с видеомагнитофоном намного раньше, чем он появился в нашей семье. У Капиц разрешалось брать кассеты, потому что предварительно каждому, кто бывал у них дома, давали сломанную и велели карандашом вернуть пленку обратно. Поэтому, наверное, и сломанная кассета у них была только одна! То же было с радиотелефоном, и так же в определенный момент всех посадили за руль. Кроме меня, конечно, потому что у нас была своя „Волга“. При этом за руль посадили только на Николиной — никому машину без водительских прав вести не давали, никогда!

Машины у них были „Волги“ — сначала старая, за ней новая, потом „Жигули“. Я хорошо помню самую первую, белую „Волгу“ с большими диванами, на которой нас увозили с капустой. Такое ощущение, что у них тогда появилась подержанная машина. А вот всякие „блестящие штучки“ с персональным шофером — я вместе с Надей так куда-то ездила, может быть, два раза в жизни! Дочери Андрея Петровича не пользовались государственной машиной.

Прислуги дома не было. Это у Анны Алексеевны были две помощницы по хозяйству, две старушки, еще из Англии. Они с ними всю жизнь прожили. Одна уехала помирать на родину — у нее там были дети, внуки, — другая осталась здесь. Слово „бонны“ к этой семье не очень подходит. Вот как их назвать? Кого берут в английских романах с собой в путешествиие, когда едет дама? Наверное, сопровождающее лицо дамы! Они обе были возраста Анны Алексеевны. Обе любили готовить, и я не уверена, что за зарплату. А тетя Женя все делала по дому сама. Ходила в тот же гастроном, что и я — в университетскую „стекляшечку“ перед поликлиникой. „Наташа, иди скорей сюда! Нет, нет, подождите, я ей занимала!“ — говорила она очереди. Потому что буженину вдруг выкинули. Это ж надо меня в дверях заметить и на весь магазин кричать! И это Евгения Александровна Капица, на минуточку. Были бы миллионы — буженину домой бы носили. Но не носили. Какие-то банки откуда-то она таскала. И девочки ее всё умели: сковородки драить, капусту квасить, пуговицы пришивать…

На всякие выставки, в Третьяковку, на елки, на учебу внучек водила Анна Алексеевна. Правда, с Анной Алексеевной я попала только один раз, когда совсем мелкая была. Нельзя сказать, что Андрей Петрович девочками не занимался. Но от него этого и не ждали. То есть все удивились бы, если бы он кого-то повел за руку в музей. Но вот после музея надо было все ему рассказать, Андрею Петровичу это было интересно. Ну, и могло закончиться тем, что придется сходить еще в два музея. Просто он был такой, нестандартный…

Иногда Андрей Петрович работал в кабинете. Я помню это громкое: „Же-е-е-ня!“ на всю квартиру. Значит, что-то потерялось. Тетя Женя держала дом.

А дальше звонок — и он куда-то умчался. Иногда вместе с женой, иногда без жены. Перемещался он довольно быстро и много. Придя домой после работы, мог поесть и прилечь — ну, устал, а потом через два часа звонок, и они раз — в какой-нибудь театр. Очень легкие на подъем были, но заводилой, конечно, выступал Андрей Петрович. Евгения Александровна никогда не возражала. Для нее тоже перемещения в пространстве были какими-то очень легкими.

Редкое качество, особенно в девять вечера, когда все советские люди обычно усаживались у телевизора. А Андрей Петрович с тетей Женей — на второй акт какого-нибудь балета. Кстати, театралом он не был. Но новинки считал должным смотреть. При этом в обязанности Евгении Александровны входило следить за тем, что может быть интересного. Но в результате не только они, но и я посмотрела весь репертуар Театра на Таганке. Потому что если ему нравилось, то детей тоже обязательно надо отправить! И тогда вместе с Аней и Надей туда снаряжали и меня.

В театре я с ним бывала: заметила, что ему любопытно наблюдать за действом. Но это могла быть и художественная выставка, а в живописи он разбирался точно. Но на выставки мы как-то предпочитали ходить без него. Потому что он очень быстро все осматривал, за ним трудно было угнаться. Я не успевала сориентироваться — мне надо медленнее смотреть. Перед выставкой он обычно изучал каталог, что-то выбирая себе для просмотра, а остальное, как бы это сказать, „пролистывал“. Увлекающаяся натура! Хочу новое, следующее, еще! И так во всех сферах, и даже в еде.

Помню, пришли с тетей Женей из какого-то кино. Тете Жене понравилось, а мне — нет. Андрей Петрович бросает взгляд на дочерей: „Нет, надо, надо. Вам надо посмотреть!“ Он очень любил фильмы про Индиану Джонса. Это он привез их из-за границы сначала на кассетах, потом на дисках. У него было много кассет со всякими путешествиями. И еще был период, когда он не расставался с кинокамерой — снимал все места, где бывал. Тетя Женя тоже снимала на кинокамеру поездки в Англию, в Финляндию, в Париж. На уровне вполне себе документального кино. Мизансцена, приближение — удаление, какие-то архитектурные кусочки. Все это привозилось из поездок, чтобы показать, что видела. Впечатлениями от поездок они всегда делились.

После нашего дома, где всегда проходной двор, из моих знакомых домов самый открытый был у Андрея Петровича».

М. А. Масленников рассказывал: «Я как-то раз с маленьким сыном был у них в Москве, в университете в гостях. А у них игрушка: невероятной красоты птица сидит на жердочке, а в ней всего-то батарейка пальчиковая. Но мы-то не знали! Если включить, попугай на разные лады поет, трепещет крыльями и хвостом. Мальчишка мой в полном восторге! И вдруг слышу, Надя шепчет своему тоже маленькому сыну Ване: „Мальчику очень понравилась твоя птичка. Вань, подари ему ее, пожалуйста. Он у нас в гостях“».

Год 1991-й Капицы встречали, впрочем, как и все предыдущие, полными надежд. Вот только Евгения Александровна немного приболела…

«Плохо себя чувствовала, а потом выяснилось, что это запущенная желудочная онкология. И лечили, и все, что нужно, делали, а оказалось, что уже поздно что-либо делать, несмотря на все принятые меры и знакомства, — с горечью вспоминает Анна Андреевна. — Мама за полгода ушла в 60 лет в 1991 году».

«Она настолько женщиной была! — поражается Т. М. Красовская. — Внешне очень импозантная, я ее видела за неделю до смерти: подтянута, с укладкой волос, подкрашена, то есть она держалась до последнего. И Андрей Петрович, видимо, жил надеждой, что это продлится, а оно внезапно оборвалось. Он тогда мне позвонил, сказал: „Женя умерла“. Я к нему, конечно, сразу приехала. Было очень тяжело. На него было просто страшно смотреть. Евгения Александровна была его ангелом-хранителем».

И не его одного — после смерти в 1984 году Петра Леонидовича Капицы Анна Алексеевна особенно сблизилась с Евгенией Александровной.

«Когда Анна Алексеевна осталась одна, она обязательно раз в неделю приезжала к тете Жене. Обедала у них дома, или они вдвоем ехали в ресторан», — вспоминает Н. Ю. Симонова.

«Папа переживал ужасно. Сначала Надя пыталась с ним жить, но для нее это стало настоящим испытанием. Потому что папа — человек, который подчинял себе все окружающее. А мы уже были взрослыми. Но вот с Младой Алексеевной они потом прожили долго», — рассказывает Анна Андреевна.

Млада Алексеевна Калашникова, соседка по даче, тогда обратила внимание на Андрея Петровича. К тому времени она уже была вдовой Андрея Аракчеева, того самого мальчика, написавшего Анне Алексеевне письмо с фронта насчет того, что «ножик для Андрюши я уже достал». «Аракчеев много помогал папе на Дальнем Востоке, — говорит Анна Андреевна. — Потом на его кафедре работал. Лохматый такой, в очочках. С деревяшками вечно возился. Он был из добровольцев, что из Москвы уходили на фронт».

Т. Ю. Симонова помнила эти самые тяжелые времена Андрея Петровича: «Выглядел он тогда совсем плохо. Стал очень крупным, сильная гипертония у него была. Когда Млада вышла за него замуж, она первым делом перевела его на раздельное питание. Есть мисочка углеводной пищи, есть мисочка белковой. Ешь, сколько хочешь, только выбери: или оттуда, или отсюда. И он за полгода, может месяцев за семь или восемь, сбросил 40 килограммов. Он к нам домой в гости приходил, и мы с Натальей видели: ест шницель в сухарях, а сухари углеводные, ему нельзя, и ему даже не лень было их ножом счищать! После этого ему очевидно стало даже легче двигаться».

Но это было еще не все. «В тот год, что умерла мама, — вспоминает Анна Андреевна, — у нас в Заречье был большой пожар: сгорела наша дача, и вместе с ней все луки, стрелы, шкура зебры, стена, где все оставляли автографы, и пленки, которые снимали родители. То, что удалось спасти, лежало в коробках в бывшей „Избе физических проблем“».

Надо ли добавлять, что в тот год вообще развалилась страна — Союз Советских Социалистических Республик? Ситуация была непростая, государственное финансирование науки резко сократилось, полностью менялась работа кафедр, лабораторий и экспедиций.

«Число госбюджетных тем сокращается с 1259 до 1077, то есть на 15 %, — писал в своей книге Ю. Г. Симонов. — Ликвидируется 22 структурных подразделения университета… только в той экспедиции, в которой я был научным руководителем, уволено свыше 100 человек… В университете практически ликвидированы все хоздоговорные штаты. Сделано это было с большими нарушениями трудового законодательства, и сотни людей, проработавших в университете десятки лет, остались без работы. Это… произошло в университете впервые. Они искали себе работу по специальности и не находили. Десятки государственных учреждений… были закрыты, или в них произошло аналогичное сокращение штатов. Ликвидировались целые направления работ. Это была первая чрезвычайно болезненная ломка годами складывавшейся системы высшего образования в нашей стране»[272].

Т. Ю. Симонова вспоминала: «Мы тогда организовали частное предприятие. Решили спасать Россию и собрали большую команду академиков. И Капицу туда пригласили. Андрей Петрович был склонен к авантюрным решениям. Он считал, что его фигура и фамилия спасут предприятие. Но ничего заработать нам не удалось. Все там были, а денег никаких не было. Через год академики стали спрашивать: „А деньги-то где?“ Мы влипли в очень неприятную историю».

Первый выход Андрея Петровича в свет после всего, что внезапно обрушилось на него, отмечен в 1993 году.

Рассказывает Ю. П. Баденков: «Я как раз новый дом на даче построил, и в 1993-м мы устроили здесь заседание „Каллисто-клуба“. Собрали всех, кто плавал на „Каллисто“. И Андрей приехал, мне это было особенно приятно, потому что этим он выразил свое уважение, несмотря на высокие позиции, которые занимал в Академии наук. Приехал не один, а с журналистом — Олегом Константиновичем Игнатьевым из „Правды“, спецкорреспондентом, очень известным в свое время. Такой журналист-зарубежник. Он, кстати, тоже с нами плавал на „Каллисто“ от Новой Зеландии до Фиджи. И каждый день давал сводки в „Правду“, где печаталась вся история нашего рейса. Такая открытость Андрея Петровича располагала».

Однако в 1993 году Андрей Петрович уволился из Академии наук и перешел в МГУ на полную ставку заведующего кафедрой. Впереди предстояло еще побороться за нее в «новых экономических условиях» разрухи.

А тем временем англичане продолжали с самолета прощупывать локатором ледниковый щит Антарктиды. Самолет «Геркулес» с доктором гляциологии Гордоном Робином на борту однажды выбрал правильный галс и прошел над станцией Восток с юга на север почти по меридиану. Его локатор, посылая радиосигнал вниз каждые 2,4 километра, обнаружил на протяжении 220 километров лед с гладкой нижней поверхностью, в то время как ее обычная шероховатость в глубинных районах Антарктиды достигала перепадов в 500 метров. Этот лед как будто «плавал» по ровной водной поверхности. Посередине обозначился не то остров, не то полуостров. Толщина льда оказалась неодинаковой — от 3700 метров под станцией Восток она увеличивалась к северу до 4100. Результаты этого исторического полета значатся в картотеке кембриджского Института полярных исследований имени Роберта Скотта под индексом «Полет 009 1977/1978».

Предыдущие широтные галсы «Геркулеса» над районом станции Восток неоднократно показывали незначительные участки льда с гладкой нижней поверхностью. Но это были куски протяженностью от 10 до 40 километров, и Гордон Робин попросту не придавал им значения.

Вдобавок данные с первого европейского спутника ERS-1 (European Remote Sensing satellite), специально запущенного для исследования полярных шапок Земли, позволили Джефу Ридли (Jeff Ridley) из Муллардовской лаборатории космических исследований Лондонского университетского колледжа построить в 1993 году карту скального ложа ледника в районе станции Восток — в ее горизонталях отчетливо проступили контуры продолговатого углубления с крутыми бортами.

По этому поводу уже в ноябре 1993 года в Британской антарктической службе в Кембридже состоялось рабочее совещание, на котором присутствовали главные фигуранты дела: Г. Робин, Дж. Ридли, А. П. Капица, И. А. Зотиков. Участники совещания попросили Капицу еще раз изучить результаты выполненного им сейсмозондирования в 1959 и 1964 годах на станции Восток. Но как их изучишь, когда все сейсмограммы сгорели на даче! И тут судьба словно протянула Андрею Петровичу руку: лента с записью результатов сейсмозондирования 1964 года, которую они сделали вместе с О. Г. Сорохтиным, нашлась в одной из коробок с дачным имуществом, вынесенным из огня. Поэтому уже 31 августа 1994 года Андрей Капица делал в Риме доклад на заседании рабочей группы по геологии и геофизике земной коры XXIII конференции Научного комитета по изучению Антарктики (Scientific Committee of Antarctic Research, SCAR).

Андрей Петрович впоследствии писал в академическом журнале «Земля и Вселенная»: «На сейсмограммах, полученных в 1960–1964 годах, обнаружены еще более глубокие поверхности отражения, которые можно интерпретировать как подтверждение существования мощного слоя воды под ледниковым покровом… Очень четкое отражение тогда, в 1964 году, я не решился интерпретировать как границу воды и льда»[273].

Специальную конференцию «Lake Vostok» для того заседания рабочей группы на XXIII конференции SCAR Капица и Робин готовили вдвоем. Они вместе разработали целую программу изучения уникального природного объекта под условным обозначением «озеро Восток» и разослали приглашения 150 адресатам. На докладе присутствовало 60 человек.

В подготовленном ими документе «Lake Vostok Project» (LVP) Капица и Робин отметили, что обнаруженное под антарктическим ледником озеро, по-видимому, «больше Женевского, но меньше Байкала, а его глубина должна быть свыше 500 метров», и приглашали исследовать его силами ученых разных стран — «советских, английских и, возможно, американских». Капица и Робин призвали изучить озеро новейшими геофизическими методами. Они выразили надежду, что это «поможет пролить свет на такое природное явление и объяснить происхождение аналогичных озер в Антарктиде меньших размеров, а также вообще подледниковых озер в истории Земли и получить полное представление о процессах, происходящих в ледниковых покровах».

Программа LVP подразумевала три этапа исследования:

«Первые два года, с 1993 по 1995-й, посвятить теоретической интерпретации всех имеющихся данных.

На втором, с 1995 по 1997 год, провести новое сейсмо-, радиолокационное и спутниковое зондирование. Уточнить конфигурацию озерной ванны и построить ее объемную компьютерную модель. Установить со спутника скорость и направление движения ледника, перекрывающего озеро. Предохранить озерную воду от проникновения в нее бурового раствора и других чуждых ей веществ. После чего провести детальное изучение химического состава воды, озерных течений и обитающих в озере живых организмов.

На третьем этапе, начиная с 1997 года, новейшими методами отыскать новые перспективные точки для глубокого бурения в Восточной и Западной Антарктиде. Это должно помочь установить местонахождение других подледных антарктических озер и понять схему движения пресной воды под ледниковыми щитами. Все эти знания лягут в основу теории оледенения Земли как глобального геофизического феномена».

Внизу программы две подписи: слева A. P. Kapitsa, справа — Gordon de Robin[274].

На этом заседании рабочей группы по геологии и геофизике земной коры Андрей Петрович первым выступил за сохранение при бурении уникальной озерной природы.

Рассказывает академик В. М. Котляков: «Меня тогда назначили представителем России в Международном Антарктическом комитете, в знаменитом SCARe, и мы поехали в Рим вместе с Андреем. При мне он там сделал свой знаменитый доклад об этом озере. Зотикова почему-то не было, он не приехал. Андрей рассказывал об озере в целом. Лед на станции Восток за тридцать лет был пробурен уже больше чем на 3500 метров, до воды оставалось всего около ста пятидесяти — двухсот. Естественно, мы торопились, чтобы стать первыми. А Андрей при всех вдруг возьми да скажи: „Надо запретить русским бурить, потому что существует опасность загрязнения озера“. Как бы он не причастен! Он действительно в бурении не участвовал. Может быть, был обижен, что его не пригласили. Но я-то был прямым участником и сидел там, как глава этого всего, и слушал. На меня все еще так посмотрели… Его логика, конечно, была понятна: природный объект уникален. Если туда случайно прольется заполняющая скважину жидкость — в ее составе авиационный керосин, фреон, она ядовита, — то это будет большой урон для науки. Только форма была выбрана не очень удачная: „Надо русским запретить“. После чего была принята резолюция, мы ее поддержали, и я тоже проголосовал за нее, даже не воздержался, что надо остановить бурение, пока не будет разработано соответствующее оборудование. Его разрабатывали в Санкт-Петербурге, в Горном институте, а потом была создана комиссия в Министерстве природных ресурсов, я был ее председателем, и мы одобрили создание новой технологии. Бурение через несколько лет продолжилось и закончилось уже в наши годы — все-таки мы в этом деле остались первыми».

Впрочем, тогдашняя формулировка Андрея Петровича вполне понятна. Кто, как не он, после приключений на Дальнем Востоке лучше всех знал о русской штурмовщине!

Андрей Петрович потом писал: «По просьбе биологов автор повторил свой доклад в рабочей группе по биологии. Биологи очень заинтересовались открытием, говорили о проблеме существования архаичных форм жизни в озере (микроорганизмы, имеющие возраст несколько миллионов лет). Рабочая группа по биологии приняла специальную резолюцию, призывающую быть крайне осторожными при бурении, чтобы не допустить загрязнения буровой жидкостью подледного озера. Эти же выводы были повторены и на общем заседании SCAR (той самой его XXIII конференции, которая проходила в Риме с 29 августа по 9 сентября 1994 года. — Прим. авт.). Известные геофизики Ч. Бентли и Д. Берендт подтвердили интерпретацию сейсмограмм»[275].

В. М. Котляков вспоминает: «Доклад Капицы имел очень большой резонанс».

И. А. Зотиков потом переживал, что не присутствовал, почему-то называя конференцию «совещанием»: «Но главной сенсацией на этом совещании был доклад А. П. Капицы. Он сообщил, что провел повторную интерпретацию своих сейсмограмм, полученных им при исследовании толщи ледникового покрова на станции Восток, проведенном в 1964 году. Оказалось, что под ледниковым покровом не мерзлые породы, как он считал ранее, а вода, озеро, причем толщина водного слоя в нем превышает 600 метров. Новость эта была с энтузиазмом воспринята делегатами SCAR»[276].

Еще бы! Это было официальное заявление об открытии озера Восток.

Игорь Алексеевич Зотиков сетовал: «Я до сих пор удивляюсь, что ни доктор Капица, ни я не попытались интерпретировать это второе отражение тогда, в 1964 году, с точки зрения теории существования донного таяния и подледниковых озер. Мы оба думали об этом и находились рядом друг с другом, но не пошли в этом направлении дальше размышлений. А ведь к тому моменту уже была опубликована даже наша совместная работа, в которой мы оба обсуждали вопрос постоянного таяния льда у дна ледникового покрова под станцией Восток. Но, думая о подледниковых озерах, мы считали, что это очень неглубокие озера, образно говоря, мы шли на охоту на вальдшнепа, а нам навстречу вылетел глухарь, и мы не приняли его за дичь»[277].

20 июня 1996 года журнал «Nature» («Природа»), один из самых уважаемых в мировых естественно-научных кругах, вышел с Антарктидой на всю обложку. В ее центральной части красным цветом было выделено продолговатое пятно. Заголовок гласил: «Giant lake beneath the Antarctic ice» — «Огромное озеро под антарктическим льдом». Журнал был целиком посвящен озеру Восток. В нем было опубликовано коллективное письмо в редакцию А. П. Капицы, Дж. Ридли, Г. Де К. Робина, М. Сигерта и И. Зотикова — каждый рассказал в нем свою историю открытия озера. Оно было осторожно датировано возрастом в 50 тысяч лет. Толстый ледниковый щит «недодавил» вниз скальное материковое ложе под станцией Восток — приподнятость скалистых берегов озера над уровнем моря вселяла надежду, что вода в нем пресная. Предварительная оценка его размеров свидетельствовала о том, что оно вдвое меньше озера Онтарио. О глубине упомянули лишь вскользь — не менее 125 метров. Но было уже известно, что перекрывающий озеро четырехкилометровый лед медленно, со скоростью всего 3 метра в год сползает с водораздела, расположенного в 240 километрах к северо-востоку от станции Восток, и дрейфует над зеркалом озерной воды в юго-западном направлении как еще невиданный внутриконтинентальный шельфовый ледник. Авторы других статей в этом номере «Nature» рассуждали, может ли быть в озере Восток жизнь и вообще откуда могла взяться в центре Антарктиды пресная вода.

В тот же день вышла английская газета «The Times», сравнившая озеро Восток с населенным чудищами подземным озером из романа Жюля Верна «Путешествие к центру Земли». Другие издания опасались древних микробов, долгое время изолированных от мира, и даже микробов марсианских. Кто-то пугал дремлющими в озерной воде динозаврами, другие — еще не виданными эпидемиями…

Позже выяснилось, что озеро Восток в три раза меньше Байкала. При длине 250 и ширине 50 километров его глубина достигает 1200 метров. Вода его не слишком холодная, ее температура может доходить до +10 °C благодаря выходам на дне термальных источников. Но она ядовита, так как кислорода, агрессивного окислителя, в ней в 50 раз больше, чем в обычной пресной воде! Кислород попадает в озеро вместе с уплотняющимся и постепенно опускающимся в ледник с поверхности снегом. К тому же вода в озере находится под давлением в 300 атмосфер. А возраст озера, судя по извлеченным на поверхность глубинным кернам льда на станции Восток, — не меньше 500 тысяч лет.

В 1997 году Географический факультет МГУ выдвинул Андрея Петровича Капицу на Ломоносовскую премию за открытие озера Восток. Письма в его поддержку написали все полярники: и мерзлотовед Б. И. Втюрин, и геолог С. А. Ушаков, и даже О. Г. Сорохтин, ассистировавший Капице в том историческом сейсмозондировании 4 января 1964 года.

Но И. А. Зотиков тогда напечатал на официальном бланке члена-корреспондента АН СССР письмо ректору и председателю ученого совета МГУ В. И. Садовничему:

Давние антарктические связи Андрея Петровича с Полярным институтом имени Роберта Скотта Кембриджского университета оказались палочкой-выручалочкой для молодой кафедры Рационального природопользования.

Профессор Е. И. Голубева рассказывает: «В начале девяностых вообще было непонятно, будет ли продолжаться наша жизнь в науке, в образовании. И вот тогда Андрей Петрович предложил Институту полярных исследований имени Скотта в Кембридже совместный проект с Россией. На него дали деньги международные фонды. А это важно, без денег мы в те годы никуда, даже в Московскую область на полевые работы выехать не могли. К тому же произошли политические изменения — Арктика стала открытой для иностранцев. Коллега Андрея Петровича, сравнительно молодой английский физик, занявшийся обработкой космической информации, дешифрированием космических снимков, тоже принял участие. Андрей Петрович тогда собрал небольшую группу, чтобы отработать пилотный проект на Кольском полуострове: каково воздействие местной промышленности на природу, как его можно оценить по космическим снимкам, какие для этого нужны наземные исследования?»

Профессор Гарет Рис (Gareth Rees) на страничке «Вконтакте» британского посольства в Москве рассказывает, как было дело: «Андрей тогда приехал к нам в Кембридж читать лекции по гляциологии. Но уже был увлечен идеей, как легко с помощью космических снимков можно выявлять на земной поверхности зоны промышленных загрязнений. Он поделился своими мыслями со мной, и я тоже загорелся. Так началось наше сотрудничество»[280].

Старший научный сотрудник кафедры РПП О. М. Горшкова вспоминает: «Это была целиком заслуга Андрея Петровича, его кембриджские связи, он фактически спасал этим кафедру. А я тогда только вышла из декрета и не знала, где бы подзаработать. Годы были тяжелые. Я, извините, лестницы мыла! Как-то надо было выживать, потому что я осталась одна с двумя детьми. Дочка заканчивала школу, сыну только исполнилось три. И Андрей Петрович сделал все, чтобы помочь, поддержать. Он взял меня в британский проект, платил мне, помню, 50 долларов в месяц, и все мы жили на эти деньги».

Тема будущих исследований называлась «База данных по окружающей среде Арктики: программа для Российской Федерации». Впоследствии она выросла в многолетний международный проект Института полярных исследований имени Р. Скотта, Географического факультета МГУ и Всемирного центра по охране и мониторингу природной среды (WCMC). Официально она именовалась на Западе MSU — SPRI — WCMC PROJECT.

«Основной методической целью, — объясняли свой проект А. П. Капица и Гарет Рис, — было научиться дешифрировать экологическую обстановку по материалам, полученным дистанционными методами, первоначально на базе наземных и авиационных исследований, с тем чтобы в дальнейшем можно было использовать для этой цели только дистанционные методы зондирования. Это давало возможность проводить исследования независимо от национальных наземных средств тех стран, где предстояло проводить подобные исследования. Известно, что предприятия, загрязняющие окружающую среду, крайне не заинтересованы в подобных исследованиях и всячески препятствуют их проведению. Собственные же данные этих предприятий по воздействию на окружающую среду далеки от истины и часто искажаются, чтобы избежать официальных санкций и международных осложнений.

Возможность создать независимые наднациональные средства контроля за влиянием на окружающую среду представляла интерес для международного сообщества не только в связи с беспокойством о состоянии окружающей среды российского Севера, но и в связи с тем, конечно, что подобные проблемы встречаются не только в России. Поэтому финансирование работ проводилось из самых разных источников, начиная от Know How Fund, Британского Дарвиновского фонда (программа The Darwin Initiative, или „Дарвиновская инициатива“ правительства Великобритании. — Прим. авт.), Британского Совета, научных фондов Европейского сообщества (имеется в виду Евросоюз. — Прим. авт.) и заканчивая средствами российских фондов по исследованию окружающей среды…

В работах приняли участие сотрудники кафедры рационального природопользования, лаборатории аэрокосмических методов кафедры картографии и геоинформатики и кафедры биогеографии Географического факультета МГУ. Сотрудники Института географии РАН выполняли авиационное спектрометрирование. Сотрудники Полярного института им. Р. Скотта принимали участие в соруководстве работами, сборе полевого материала и обработке материалов дистанционного зондирования (результаты британской части исследований опубликованы в научных журналах и как технический отчет в SPRI)»[281].

В очередной раз Андрей Петрович Капица возглавил передний край теперь уже экологического направления в науке.

Проведенные Международной арктической экспедицией работы на Кольском полуострове помогли несколько по-иному взглянуть на живописный край, куда каждый год стремятся толпы туристов с рюкзаками и лыжами, чтобы «глотнуть свежего воздуха», отдохнуть на горнолыжных курортах, поупражняться в слаломе, пособирать ягоды-грибы или просто насладиться видами первозданной природы.

В 2003 году в издательстве «Научный мир» вышла коллективная монография с результатами проекта МГУ — SPRI — WCMC «Экология Севера: дистанционные методы изучения нарушенных экосистем». Там, в частности, говорилось:

«Диагностика состояния арктических экосистем в рамках российско-британского проекта проводилась на модельной территории, на примере ландшафтов в сфере влияния комбината „Североникель“ (г. Мончегорск). Комбинат входит в систему РАО „Норильский никель“, производит медь, никель и некоторые другие металлы, выбрасывая в окружающую среду огромное количество серы и тяжелых металлов. В Государственном докладе о состоянии окружающей среды РФ за 1996 год приведены данные по приоритетным загрязнителям и критическим регионам. В соответствующей отрасли (цветная металлургия) Норильский и Мончегорский комбинаты занимают верхние строчки»[282].

«Главным хозяйственным объектом и источником загрязнения в районе является горно-металлургический медно-никелевый комбинат „Североникель“. Пущенный в строй в 1938 году, комбинат дал начало и городу Мончегорску, построенному на месте лагерей заключенных-строителей, хоть и вблизи комбината, но с оптимальным учетом розы ветров и сохранением древесной растительности.

С началом войны комбинат был эвакуирован, но уже в ноябре 1942 года возобновил работу. В настоящее время здесь производится никель, медь, кобальт, концентраты драгоценных металлов, термоизоляционные плиты. С 1967 года начато производство серной кислоты из сернистого газа, образующегося при плавке руды.

К началу 1960-х годов запасы местных малосернистых (5–8 %) руд были практически истощены, и в 1965 году комбинат перешел на руды Талнахского месторождения под Норильском, отличающиеся высоким содержанием серы (до 30 %). С 1971 года объемы переработки норильских руд были резко расширены. Выбросы диоксида серы в атмосферу стали стремительно увеличиваться, достигнув в 1975 году 280 000 т в год. В 1976 году в строй были введены два новых электрофильтра, что улучшило очистку газообразных выбросов. После этого их объем менялся в зависимости от объема производства, сернистости руды, соблюдения производственной дисциплины, объема переработки сернистого газа в серную кислоту и т. п. Следует отметить, что к статистике по динамике атмосферных выбросов „Североникеля“ нужно относиться с осторожностью, поскольку ее главным источником является сам комбинат.

За время своего функционирования комбинат выбросил в атмосферу около 42 трлн т сернистого газа, до 150 000 т никеля, примерно столько же меди, около 20 000 т серной кислоты, несколько больше фенола и формальдегида, десятки тысяч тонн сульфида водорода и хлора. Ненамного меньшие количества солей цветных металлов, соединений серы, хлора, фенола, формальдегида и кислот были слиты со сточными водами в озеро Имандра. В окрестностях комбината значительные пространства нарушены шахтными разработками и карьерами, а также заняты шлакоотвалами. Однако наиболее сильное техногенное воздействие на ландшафты оказывают далеко разносимые ветром газообразные выбросы, прежде всего диоксида серы (образующего в соединении с атмосферной влагой серную кислоту), на несколько меньшей площади — выбросы тяжелых металлов»[283].

Анализ проведенных экспедицией работ показал следующее:

«Техногенные пустоши, примыкающие к источнику промышленных выбросов, где полностью или почти полностью уничтожен почвенно-растительный покров, распространяются на 10–12 км к северо-западу от комбината „Североникель“, занимая берега Мончеозера, и на 5–6 км к югу, простираясь южнее сопки Сопча (Нюд). Ширина этого пятна составляет 2–4 км. Такая неравномерность распространения техногенных пустошей вокруг комбината обусловлена прежде всего тем, что „Североникель“ расположен в котловине, с трех сторон закрытой горами и лишь на севере не имеющей горного обрамления. Здесь нет преград, препятствующих распространению загрязнений. Поэтому закономерно, что пустоши распространяются далеко на север. Этому способствует также ветровой режим территории — здесь отмечается высокая повторяемость ветров меридиональных румбов (39 % южных, 28 % — северных). Промышленными выбросами комбината практически полностью уничтожена растительность по берегам озер Сопчъявр и Нюдъявр, на сопках Ниттис и Сопча, а также на северо-восточном склоне хребта Мончетундра до высоты 400–500 м.

Полевые исследования показали, что состояние остатков сохранившейся здесь растительности крайне угнетенное. Древесные породы встречаются чрезвычайно редко, в основном в понижениях рельефа, имеют угнетенную стланиковую форму (Крючков, 1991). Почти полностью отсутствует травяно-кустарничковый покров — нет мхов и лишайников. Материалы биомониторинга, выполненного Кольским филиалом РАН, свидетельствуют, что здесь исчезли сфагновые болота, пересохли многочисленные ручьи. Почва обнажена на 90–95 %, в результате чего идет ее размыв до горизонтов В и С, а местами до материнских пород.

Зона сильно поврежденной растительности, где доля погибших деревьев составляет более 80 %, представляющая мертвый еловый и сосновый сухостой с порослевыми кустами берез и обнаженными до минеральных слоев почвами, распространяется на юг на 13–14 км до залива Витегуба, занимая привершинные части холмов и их наветренные склоны, а на север — более чем на 25 км, занимая обширные возвышенные (до 350 м) пространства вокруг Мончеозера и склоны сопок Свинцовая и Туйбола. Как отмечают В. В. Крючков и Н. А. Сыроид (1984), это своеобразное антропогенно-промышленное лесотундровое криволесье — чередование сухостоя хвойных пород, березовых куртин и тундроподобных территорий с угнетенным травяно-кустарничковым покровом (проективное покрытие — 30–40 %). Мхи и лишайники почти не встречаются. Ручьи и озера мелеют и пересыхают, обнаженность почвы достигает 50–90 %»[284].

Работы по проекту МГУ — SPRI — WCMC открыли на Кольском полуострове поистине апокалиптическую картину. Но есть ли у северной природы способность к восстановлению?

«Область является самой промышленно развитой на Крайнем Севере. Здесь добывается около 70 % фосфорного сырья, из которого изготавливается более 70 % минеральных фосфорных удобрений. В недрах области разведаны запасы железных, медно-никелевых, титаномагнетитовых, апатитонефелиновых руд. Значительны также запасы полевошпатового и слюдяного сырья — вермикулита, мусковита и строительных материалов. Большинство месторождений характеризуется благоприятными горно-геологическими условиями (высокая плотность запасов, большое содержание полезного компонента, возможность разработки открытым способом).

В настощее время на севере используются практически те же производственные и природохранные технологии, что и в других районах страны, имеющих менее суровые природные условия. Исследования показывают, что даже при выдержанной технологии, например при очистке производственных стоков, невозможно добиться максимально возможного в рамках данной технологии удаления вредных веществ. Это объясняется низкими температурами воздуха, тормозящими активность микробиологических процессов в очистных сооружениях. <…>

Техногенное воздействие на Севере вызывает не только глубокое точечное разрушение экосистем, но и широкое площадное нарушение — значительно большее, чем в южных зонах. Нарушение функций экосистем Севера даже при слабых загрязнениях и неспособность самоочиститься обуславливаются их низкой биологической продуктивностью»[285].

Профессор Е. И. Голубева подводит итог: «Там по-прежнему красиво. Просто есть места, которые сильно пострадали… Если посмотреть на Хибины сверху, скушан кусочек здесь, там, тут. Когда начинали все это разрабатывать в 1930-е годы, кто думал, что нужно что-то сохранять? Шла большая битва за урожай. О выплавке дефицитного тогда алюминия думали. А еще нашли никель и медь. В Оленегорске — железную руду. Даже и сейчас людям, которые там живут, конечно, жалко природу, это их родные места, — но ведь им надо где-то работать! Поэтому они, думаю, не будут рады, если там всё позакрывают.

Там есть еще один просто сказочный кусочек — горный массив Ловозерские тундры. Красота необыкновенная! Я в 2001 году побывала летом, но, к сожалению, там тоже нашли металлы и начали разрабатывать. Потому что техника сейчас нуждается уже в редкоземельных металлах, и разработки иногда идут ради 1 грамма на тонну!

Однако нельзя сказать, что на Кольском полуострове происходит только плохое. У меня писала диссертацию девочка, которая училась на кафедре Рационального природопользования. Я вела все ее курсовые, диплом и диссертацию, которая была по рекультивации лесов Терского берега Белого моря. В восточной части Кольского полуострова, в устье реки Варзуги за селом Кузомень, есть удивительное место — настоящая пустыня с барханами, из которых тут и там торчат одиночные сосны, это так называемые Кузоменские пески. Они перевеваются, перемещаются, захватывают всё новые участки. А теперь там стали предпринимать попытки фиторекультивации, закреплять пески, высаживая сосны. В Кузоменских песках теперь есть экспериментальные площадки — саженцы приживутся — не приживутся, и как лучше их высаживать…

Десять лет я проработала с Андреем Петровичем как сотрудник кафедры биогеографии. Он сильно меня идейно поддержал с защитой докторской диссертации и стал приглашать перейти на кафедру РПП. Потом все более настойчиво, и я подумала, что, пожалуй, неплохо начать в жизни новый этап — поработать с таким человеком. И вот, с 2000 года я работаю на кафедре РПП. Тут как раз начались изменения учебного плана, и я стала его заместителем по учебной работе. Могу сказать, что все стратегические вопросы Андрей Петрович схватывал мгновенно и попадал прямо в яблочко. С одной стороны, он дипломатичный человек, а с другой — очень принципиальный и смелый».

Академик Петр Леонидович Капица и его жена снова попали в свой кембриджский дом на Хантингдон-роуд, 173, только в 1966 году:

«Когда мы поселились на Hungtingdon Road, наш участок был совершенно голый, а сейчас там вырос сад, — вспоминала Анна Алексеевна. — Мы наведались посмотреть, что стало с этим местом, когда приехали вновь в Кембридж после тридцатилетнего перерыва»[286].

«Петра Леонидовича не выпускали в капиталистические страны, — рассказывает Анна Андреевна Капица, — боялись: дом у него есть, уедет, и все — останется там жить. Поэтому где-то в 1960-х годах он подписал в английском посольстве нотариальную бумагу, что отказывается от своего дома и не претендует на него ни в какой степени. После этого стали выпускать. Но англичанам триста лет не нужна была эта бумага — ее наверняка куда-нибудь закопали-потеряли…»

Но сохранился советский документ:

«Андрей Петрович был страшным любителем всяких, как бы их сейчас назвали, гаджетов. Когда появились лэптопы, у кого появился самый первый? У Андрея Петровича! А карманный переводчик? У Андрея Петровича! По сути он, конечно, был мальчишкой. Вот за что я его больше всего любил — мальчишеское в нем сидело», — восхищался Д. Д. Бадюков. — У него машина «вольво» была, причем старая, которой он очень гордился: «Данила, а вы знаете, у кого я ее купил?» Я говорю: «Ну откуда же мне знать, Андрей Петрович!» — «Я купил ее у главного прокурора Москвы!»

С 2002 по 2006 год я вел Крымскую практику. В Байдарской долине — место потрясающее! Андрею Петровичу тоже очень нравилось, он привозил туда руководство факультета, и они уже договаривались о его покупке под студенческие практики. Но в 2003 году, как мне там сказали, «возникли нюансы». Я спрашиваю: «А в чем нюансы?» — «Да вот, понимаешь, хозяин Байдарской долины — у долины, оказалось, был хозяин! — у него там охотхозяйство». И я рассказал об этом Андрею Петровичу, а он: «Данила, узнайте, у него какие-нибудь слабые места есть?» Я говорю: «Ну, что значит слабые места! Я знаю, что он там охотничьими хозяйствами владеет, он охотник». — «Вы знаете, а у меня ведь есть очень хорошие ружья. Что, если я подарю ему ружье ‘Зауэр три кольца’, может быть, это как-то смягчит ситуацию?» А я: «Не знаю, Андрей Петрович, я не вхож туда, но если надумаете продавать двустволочку, то я здесь!» — «Нет-нет! Я пока ничего не продаю!».

«У него были пистолет и ружье, — вспоминает Анна Андреевна. — Но мама не допускала никаких стрельб. И Анна Алексеевна тоже. У нас одно время на участке расплодились грачи. Орали, как резаные, с пяти утра — все от них уже осатанели. Однажды отец с мужем по участку идут, обсуждают: „Ну что? Завтра берем ружье и начинаем палить!“ А Анна Алексеевна подходит к ним и говорит: „Вот только попробуйте! Будете иметь дело со мной!“ На этом у них все и закончилось. Потом в какой-то год один мужик из Заречья заплатил пожарным, и они весной смыли все гнезда. Больше грачей у нас не было. Есть же бескровные варианты! Сначала они улетели в лес, а потом вообще. Потому что им нужна пахота. Раньше наше поле пахали, а потом перестали».

О. М. Горшкова, долгие годы ассистируя Андрею Петровичу в подготовке и чтении лекций, восемь лет, с 1994 по 2002 год, проработала непосредственно в кабинете заведующего кафедрой РПП: «Я сидела в его кабинете, потому что Андрей Петрович и Анатолий Всеволодович (Краснушкин. — Прим. авт.) считали, что им нужен надежный человек, который был бы всегда рядом. Мы тогда переживали очень трудное время — вы не поверите: ничего не было, мы еле-еле проводили практикум. А Андрей Петрович собирал контакты. Записывал их в блокноты, на газетках, на разных бумажках. У него был большой телефонный справочник, и он все время просил Евгения Анатольевича Красильникова чего-то в него перепечатать, так как вечно что-то терялось. Он держал свой справочник в столе в распечатанном виде, чтобы быстро находить нужные телефоны. Вот такой толщины! И бедный наш Евгений Анатольевич все его печатал, печатал старательно.

Когда Андрей Петрович приходил на кафедру, то все документы читал и подписывал сам. Это у него, говорили, привычка еще с Дальнего Востока. В то время на его фамилию Капица приходило множество писем. Ему писали разные люди, которые чего-то изобрели. А я, как помощница, их вскрывала и просматривала: „Андрей Петрович, вот это вроде нормальное. Почитайте“. Читал. „А это письмо какое-то странное“ Он пробегал: „Да…“ Я говорю: „Что же делать? Человек ведь ответа ждет!“ — Я была такая наивная, правильная девушка — а он мне: „Есть такой чиновничий метод ‘затерять бумагу’. Пусть полежит. Ну, не заметили: у нас же много бумаг! Ошиблись, бывает“. Но я старалась не ошибаться.

Однажды у меня заболел сын. Конечно, мать есть мать — я была сама не своя. Прихожу на кафедру грустная вся. А он сидит вот в этом кресле и говорит: „Оля, у вас что-то случилось? Скажите мне, пожалуйста, что у вас произошло? Вот честно. Я вам хочу помочь. Может, я смогу вам помочь“. И ведь помог! Очень помог! Ну, я сначала стеснялась: думаю, господи, мои проблемы, зачем я буду о них ему говорить?! Но он все у меня выпытал, по-человечески, и я как на духу все ему рассказала. А он: „У меня муж сестры моей бывшей жены — очень хороший врач. Он вам поможет“. И всех нас связал, позвонил, куда надо, и после этого все стало хорошо. Так что большое ему спасибо! Я не просила — он сам видел, что у человека что-то не то. Мелочь, казалось бы, а тоже его характеризует!

Он свою первую жену никогда не забывал. До последнего в день ее рождения и день смерти закрывался в кабинете с Анатолием Всеволодовичем, и они поминали вдвоем. Краснушкин был его ближайшим другом и соратником еще по Антарктиде. Я уж и не совалась. Так как-то, пискнула несколько раз: „Андрей Петрович, вам же нельзя!“ Потом поняла, что лучше не надо.

Кстати, он совсем не жадный был: сервиз на кафедру купил. Чай-кофе, печенье, что-нибудь из еды всегда приносил или деньги давал: „Оля, пойдите, купите, пожалуйста!“ Я говорю: „Вы много даете!“ Было общение, какое редко встретишь в жизни.

А у него самого дома тогда батареи текли, он жаловался. Я как-то к нему пришла, Андрей Петрович увидел, что я голодная, и усадил меня чай пить. А я смотрю, он такие красивые краны к батареям привинтил! Сказал: „Это я сам!“

Домой к нему с бумажками ходили все. Если кто-то стеснялся: „Ой, я стесняюсь, Оль, отнеси!“ — я шла и несла. Конечно, ему было удобнее, чтобы все бумаги сразу собрали и принесли. Ну, мы так и делали, чтобы его просто не напрягать. Но если было что-то личное, всегда можно было прийти к нему в зону „И“, только предварительно позвонить.

Он много рассказывал нам интересных, занимательных историй. Например, как в Африке они ездили к масаям. Эту он особенно любил рассказывать студентам. Поскольку Андрей Петрович был начальником экспедиции, он должен был принять чашу из рук вождя. А у масаев традиция: они наливают в чашу из скорлупы большого кокосового ореха буйволиное молоко и туда же, помешивая, выпускают из этого буйвола кровь. Так Андрей Петрович, удивительным образом небрезгливый человек, выпил эту чашу до дна! Он стал, по-моему, первым европейцем, который это дело осилил. После чего вождь масаев был им так покорен, что отдал приказ своим ничего не трогать на территории, где работает советская экспедиция. А они в разных местах расставляли геофизические приборы — изучали Восточно-Африканский рифт. В итоге масаи ни одного прибора не тронули, ни одного винтика не отвинтили и даже охраняли приборы от зверей и пришлых охотников. Андрей Петрович умел объясниться даже с вождем масаев!

И таких баек для студентов у него был миллион. У него был особый стиль — он всегда рассказывал сугубо научно, все очень интересно, все научно доказано, но через какое-то время, когда студенты уставали, он обязательно вставлял байку.

Андрей Петрович читал студентам курс лекций „Введение в pациональное природопользование“. Курс интересный, своеобразный. Он строил его на опыте своих исследований, а опыт у него был необычайно широкий — на синтезе наук. И конечно, на каждую проблему, которую поднимал, он приводил конкретный пример. Однажды даже рискнул — прочитал лекцию о ноосфере Вернадского (Владимир Иванович Вернадский, академик, геолог, геохимик, мыслитель, один из виднейших представителей русского космизма. — Прим. авт.). Но понял, что студенты не всегда понимают такие вещи. В Московском университете всегда была корпоративность, а вот синтеза не хватало. Ведь даже когда при переезде на Ленинские горы создавали общий Музей землеведения по естественным наукам, все кончилось скандалом. Каждый хотел целиком забрать себе всю верхнюю часть главного здания МГУ: геологи отпихивали биологов, биологи — географов, и так далее. Пятьдесят лет должно было пройти, чтобы все улеглось!

Летом Андрей Петрович обычно уезжал в Кембридж и жил там месяц, от силы полтора. Но в августе, на приеме на кафедру второкурсников, обязательно присутствовал и задавал им вопросы.

В общем, экономически „выползать“ мы стали только в 2001–2002 годах, когда я уже окончательно перешла в лабораторию мониторинга водных систем. Но все равно, если Андрею Петровичу что-то было нужно — его лекции это святое, — я ему помогала и на все его лекции ходила.

Студенты Андрея Петровича очень любили. Он был умный, очень хороший, добрый, мудрый и вообще великий!»

«Нарисовать Андрея Петровича какой-то одной краской — белой, черной, серой — нельзя, — говорит Д. Д. Бадюков. — Он был сложный человек, но интересный. Он мне показал в жизни, как надо относиться к открытиям мировой науки — очень полезным, но сделанным, к сожалению, не у нас. Спокойно. Но выхватывать все ценное. Петрович это умел: свободно ездил за границу, напрямую общался с зарубежными светилами и первым из российских ученых, обычно плохо знающих языки, прочитывал иностранные научные журналы».

В годы, когда в нашей науке почти ничего не происходило, Андрей Петрович Капица давал комментарии к актуальным мировым проблемам. На электронной страничке Российской академии наук сохранилось интервью, данное Андреем Петровичем Капицей газете «Вечерняя Москва»:

«Верно, ледники тают. На протяжении веков идут глобальные потепления, потом похолодания. Они сменяют друг друга. Так, в XI веке был период, когда в Гренландии, например, стало настолько тепло, что там поселились выходцы из Исландии — викинги. Не зря „Грин ланд“ — в переводе на русский означает „зеленая земля“. Сейчас этот остров целиком покрыт льдом, а тогда все цвело, стояла вечная весна.

Потом начался малый ледниковый период, викинги покинули Гренландию и вернулись в свою Исландию. Кстати, именно викинги, а не Колумб, на мой взгляд, первыми открыли Америку, путешествуя в поисках более пригодных для жизни земель. Все это мы поняли, изучая рельеф Антарктиды. Удалось выявить закономерность в колебаниях температур воздуха. Пробурили скважину глубиной 3,5 км и по анализу керна определили, какое количество углекислого газа выбрасывалось в атмосферу в разные периоды жизни Земли. Получилась кривая, которую я до сих пор на лекциях демонстрирую студентам. Стало очевидным, что колебательный природный процесс никак не связан с выбросами СО₂ человеком в атмосферу.

Ведь почему происходили потепления? Количество СО₂ увеличилось за счет того, что огромные массы этого газа растворены в океане, и если океан потеплеет хотя бы на полградуса, он выбросит часть СО₂ в атмосферу. Но такой газ особо не влияет на парниковый эффект и другие явления, связанные с изменением климата. На потепление, как и на похолодание, действуют совсем другие причины. Главным образом астрономического характера.

Первый такой фактор — активность Солнца, которое может быть „холодным“ или „горячим“. Общий поток тепла, таким образом, колеблется. Далее. Земля движется по орбите вокруг Солнца, и эта орбита меняется. Она приближается к Солнцу или удаляется от него, что также может послужить причиной изменения климата. Третья причина: прецессия земной оси. Когда собственное вращение планеты вызывает колебания ее оси.

Все три процесса могут совпадать или находиться в противофазе. В зависимости от этого и происходит похолодание или потепление. Это циклические процессы, время от времени происходящие в природе.

Такое объяснение впервые дал английский ученый-естествоиспытатель Дж. Кроль в середине XIX века. Однако все об этом позабыли. Потом теоретические расчеты сделал югославский ученый Миланкович. Но, как мы выяснили недавно, он во многом ошибся.

И вот сейчас сотрудник нашего факультета, доктор физико-математических наук Вячеслав Большаков разработал окончательную теорию, объясняющую влияние всех известных природных факторов. Согласно его расчетам, изменения нашего климата зависят главным образом от астрофизических причин…

В периоды потепления возможно таяние льдов. Сохранились исторические источники, указывающие: когда Петр I был в Англии, Темза замерзала. Теперь такого не увидишь. Даже краешек Темзы не замерзает — не то что вся река… Старые фламандские художники изображали на своих полотнах, как все катались тогда по каналам на коньках. Теперь зимой ни пруды, ни каналы Голландии не замерзают. А все потому, что идет общее потепление. Но в далекие времена человечество не могло выбросить в атмосферу столько углекислоты, чтобы запустить глобальное потепление. Значит, основная причина, повторяю, астрофизическая.

Мы живем в климате, при котором температура на несколько градусов выше, чем была во времена Петра I. Что будет дальше — предсказать очень трудно…

Нет, потопа не будет. Процесс колебания уровня моря не связан с происходящим в Ледовитом океане. Если там льды и подтают, это будет означать для нас лишь то, что станет легче преодолевать Северный морской путь, меньше потребуется ледоколов. Но ледники — и антарктический, и гренландский — настолько массивны, что изменения их температуры — ничтожно малая величина, не способная их поколебать. Чтобы растопить такие ледники, потребовалось бы столько энергии, сколько человечеству и не снилось».

Складывается впечатление, что Андрей Петрович Капица задолго предвидел то, что в наше время будет происходить в природе. Корреспондент спрашивает его:

«— Многие ученые связывают этот процесс с учащением разрушительных стихийных бедствий — ураганов, наводнений, цунами.

— Все это, конечно, связано с изменениями климата и поведением Гольфстрима. Самое теплое океаническое течение видоизменяется, а это вызывает похолодание в Европе. Такой процесс, по всей видимости, продолжится.

— Так вы согласны с тем, что Гольфстрим остывает?

— Вероятно, остывает, а может быть, меняет свое направление. Пока трудно сказать. Но то, что он нестабилен, — факт! Тот Гольфстрим, который обогревал Европу, делает это со все меньшей охотой. И причины такого явления тоже лежат в области астрофизики…

— Андрей Петрович, послушав вас, невольно приходишь к выводу: что бы мы ни делали, ничего плохого не случится.

— Конечно, это не так. Экологический вред, который способно нанести человечество самому себе, исключительно велик. Мы загрязняем промышленными отходами реки, вредными выхлопами — атмосферу. Количество опасных газов, выделяемых в результате работы промышленности и автомобильных выхлопов, должно быть резко сокращено. Мы, конечно же, чудовищно вредим, но не столько планете и климату, сколько самим себе…

— Но в то же время ничего особо не делается.

— К сожалению, да. Делается очень мало. Не так давно было опубликовано постановление правительства о том, что в Байкал фактически разрешено сбрасывать сточные воды. А между тем Байкал — это 20 процентов мирового запаса пресной воды. Настанет время, когда мы будем строить не нефтепроводы, а водопроводы и продавать байкальскую воду дороже, чем нефть. Ведь запасы чистой пресной воды на планете иссякают»[288].

А в интервью корреспонденту русской службы Би-би-си (BBC) Джонатану Молдаванову (псевдоним поэта и советского диссидента Юрия Иосифовича Колкера. — Прим. авт.) Андрей Петрович подсчитывает финансовые убытки от политизации темы экологии.

Юрий Колкер задает Андрею Петровичу первый колкий вопрос:

«— Не означает ли это, что в Мадриде, что называется, погорячились?

— Более чем погорячились. Целый ряд документов, представленных в Организацию Объединенных Наций противниками гипотезы глобального потепления, бесследно исчез. На конференции эти документы не фигурировали. Подход был заведомо однобоким, изложение — односторонним. Нас, убежденных, что никакого потепления нет, даже не выслушали.

— Но если на один и тот же вопрос о глобальном потеплении специалисты дают два противоположных ответа, то, вероятно, вопрос этот невероятно сложен и запутан. Быть может, совсем непросто поставить планете термометр?

— Нет, это очень просто. Имеется несколько надежных способов измерения температуры. Прежде всего, замеры поставляет гидрометеорологическая служба. Она измеряет температуру ежедневно и ежечасно, по всей Земле, в поверхностном слое и специальными шарами-зондами в нижних слоях атмосферы и в нижних слоях тропосферы, до 40 километров. То есть мы имеем прямые измерения в тысячах метеостанций. Эти материалы публикуются, ими обмениваются, на их основании построены графики изменения температуры. Кроме того, сущестуют спутники, которые ведут измерение температуры поверхности суши, океана и приводных слоев воздуха. Так вот, за последние 30 лет все эти данные показывают, что идет очень слабое, но — похолодание. Ни о каком потеплении речи быть не может. Верно, что количество углекислого газа увеличилось за это время на 80 %, но важно понимать, что это послужило на благо Земли, поскольку увеличило кэффициент фотосинтеза — попросту говоря, растения стали расти быстрее и лучше…

— Обыкновенно говорят, что потепление наступило вследствие увеличения выбросов углекислого газа, главным образом промышленного. Из вашей лекции я понял, что люди меняют местами причину и следствие.

— Есть два очень интересных источника сведений о прошлом Земли: бурение скважин в Антарктиде и Гренландии. Скважины уходят в толщу льда на глубину в несколько тысяч метров. Берутся образцы керна, в этом керне находятся пузырьки воздуха тех эпох, когда откладывался снег, а в пузырьках — состав атмосферы. Современными тончайшими методами мы устанавливаем количество углекислого газа и других газов, количество кислорода, температуру, при которой выпадал снег, и целый ряд других характеристик. Хорошо прослежены все классические ледниковые периоды, периоды потепления и соответствующее им количество углекислого газа в атмосфере. И вот оказалось, что углекислый газ не предшествует потеплению, а идет после потепления, что вполне объяснимо: 90 % углекислого газа растворено в Мировом океане, и процесс изъятия углекислого газа из воды бесконечен…

— Но ведь нельзя отрицать, что количество углекислого газа, выбрасываемого в последнее столетие, выросло от сжигания большого количества топлива. Какова доля выбросов СО₂, связанных с хозяйственной деятельностью человека?

— Это проценты от общего оборота углекислоты в природе, не десятки процентов, а проценты. Но будь тут хоть десятки процентов, ниоткуда не следует, что это плохо. Колебание количества углекислоты объясняется сезонными колебаниями… Громадный вклад, кстати, вносят катастрофические лесные пожары, которые видны из космоса. Еще важнее вулканы. Наиболее интересны карбонатитовые вулканы в Африке. Они извергают соду, в состав которой входит углерод. Откуда в недрах берется углерод — на это отвечает теория дрейфа континентов, когда у нас целые слои морских осадков уходят под континентальные плиты, но это уже другой вопрос…

— Если мне память не изменяет, вы не в первый раз публично выступаете с разоблачением псевдонаучных мифов?

— Да, не в первый. Например, два года назад в Кембридже я читал лекцию, которая называлась „Миф о глобальном потеплении и озоновых дырах“. Пришло очень много народа, что весьма необычно для Кембриджа, в том числе и очень крупные ученые, включая нобелевских лауреатов. Мне задавали множество вопросов, но ни один противник озоновых дыр и глобального потепления не пришел и не выступил, не защитил своих позиций.

— Не напомните ли нам историю мифа об озоновых дырах?

— Впервые об озоновой дыре заговорили в 1957 году, во время так называемого Международного геофизического года, когда английские ученые провели измерения количества озона над Антарктидой и обнаружили значительные колебания толщины озонового слоя. Действительно, в конце полярной зимы и в начале полярной весны количество озона сокращается на десяток, два десятка, а то, бывает, и три десятка процентов, но потом, по мере наступления полярного лета, количество озона увеличивается и снова выходит на прежнюю норму. То есть происходит колебательный процесс. Сейчас мы знаем, что в течение двух месяцев наблюдается утончение слоя, и в эти месяцы возрастает количество ультрафиолетового света, вредного для всего живого. Потому что этот свет уничтожает бактериальную форму существования, а ведь жизнь на суше стала возможной 800 миллионов лет назад, во время палеозоя, только благодаря появлению озонового слоя. Возник же озоновый слой в результате облучения Солнцем народившейся атмосферы. Постепенно он стал щитом, оберегающим поверхность континентов, и жизнь из океана вышла на сушу. Дорогу сложным организмам проложили бактериальные формы, защищенные от ультрафиолета озоновым слоем. Мы, да и не только мы, зависим от бактерий.

— Вы имеете в виду утверждение Джеймса Лавлока (Джеймс Эфраим Лавлок, независимый британский эколог и футуролог, профессор, доктор философии, автор гипотезы о Земле как живом суперорганизме. — Прим. авт.), что по отношению к бактериям вся флора и фауна, включая людей, — не более чем паразиты, и если человечество погибнет, то природа, сохранившая бактерии, что называется, и бровью не поведет?

— Для Лавлока Земля — единый организм, Гея, в которой мы — клетки, не сознающие себя частью целого. Но эта гипотеза или метафора нам сейчас необязательна. Возможно, что общая масса бактерий гораздо больше, чем наша с вами суммарная масса, что бактерии — основа жизни на Земле и что озоновый слой необходим для существования этой жизни. Но связывать колебания толщины озонового слоя с увеличением заболеваний раком кожи (меланомой) абсолютно неправильно… Сезонные колебания имели место всегда. У атмосферы своя закономерная динамика. Говорят, число заболеваний меланомой возросло якобы из-за выбросов в атмосферу промышленных фреоновых газов, которые используются в холодильной промышленности, в кондиционерах, в аэрозольных баллончиках и разрушают озоновый слой, приводя к его истощению. Я с этим совершенно не согласен. Фреоны действительно могут наносить вред озоновому слою, но опыт показывает, что они в гораздо больших количествах извергаются вулканами, чем человеком. Я берусь показать это — и не раз показывал — с цифрами в руках на примере камчатских вулканов или вулканов Индонезии, которые беспрерывно выбрасывают в атмосферу такие природные газы, как фреон-11, фреон-12, фреон-111. Но озоновый слой реставрируется теми же солнечными лучами, которые его создали. Свет раскалывает молекулы кислорода (напомню, что озон — изотоп кислорода), и этот процесс все время поддерживает количество озона в атмосфере. Разумеется, есть причины (и причины вполне естественные, а не искусственные), способствующие утончению озонового слоя, но ничего необратимого не происходит, и главное здесь — динамика, периодические колебательные движения. Об этом убедительно говорят спутниковые наблюдения.

— Стало быть, нельзя утверждать, что за последние десятилетия озоновый щит планеты в целом стал тоньше?

— Нет, хотя именно это и приходится то и дело слышать. Важно еще вот что: в тропических широтах озоновый слой всегда был значительно тоньше — а ведь мы знаем, что именно там зародилась жизнь.

— Но тогда естественно спросить: почему люди так настойчиво твердят об опасности, связанной с озоновым слоем? Кто заинтересован в том, чтобы подтасовывать научные данные и создавать наукообразные мифы?

— Боюсь, что здесь играют большую роль деньги. Смена фреонов приносит громадные доходы крупным химическим компаниям, которые выпускают так называемые более здоровые фреоны. Смена холодильников и кондиционеров в США в прошлом году обошлась потребителю в 220 млрд долларов.

— На лекции вы говорили о петиции американских ученых, которую подписали многие тысячи специалистов, — петиции, обращенной к правительству США и призывающей отвергнуть соглашение, составленное в декабре 1997 года в Киото.

— Совершенно верно. Уже много лет бывший президент Академии наук США Фредерик Зейтц обращал внимание на то, что все теории глобального потепления и озоновых дыр притянуты за уши и не отвечают действительности, что это — антинаучные теории. 17 тысяч американских ученых подписали петицию. Они согласны с Зейтцем и считают, что соглашение и стоящие за ним тенденции — подлинная угроза человечеству и тяжелый удар по его будущему».

Юрий Колкер оказался настолько остер, что только в беседе с ним Андрей Петрович публично раскрыл происхождение своей фамилии — что он всю жизнь пытался узнать, привлекая к этому делу Д. Д. Бадюкова, который был членом Союза российского дворянства. «Ну да, я бывал у него дома, — вспоминал Бадюков. — Мы там с ним обсуждали все эти самые дворянские дела — тоже мальчишество, конечно: „Данила, вы мне найдите, пожалуйста, упоминания!“ — „Ладно, я посмотрю“. — „Нет ничего? Ну, и хорошо, хорошо…“».

Однако вернемся к «Джонатану Молдаванову» из Би-би-си, который как раз приготовился задать Андрею Петровичу личные вопросы:

«— Теперь, если позволите, несколько личных вопросов. Где ваше основное рабочее место: в Москве или в Кембридже?

— В Москве. Я профессор Московского университета, заведующий кафедрой Рационального природопользования, однако летние и часть зимних каникул провожу в Кембридже, в доме отца, где, кстати, я и родился. У нас — совместная программа с Полярным институтом Скотта в Кембридже.

— Известно ли вам что-либо о происхождении вашей фамилии? Мне приходилось слышать, что эта фамилия — еврейская: от ивритского слова „кафиц“ (прыжок), тем более что третья буква „пэй“ передает в иврите оба русских звука: и „эф“, и „пэ“.

— Насколько я знаю, фамилия наша славянская, притом древняя. В Хорватии есть деревня Капица, там и сейчас живут люди с такой фамилией. Наши предки, скорее всего, перебрались в Московское княжество через крымский город Судак, и не позднее XIV века. Они оставили след в русской истории. Летопись упоминает участника Куликовской битвы Василия Капицу, купца из Сурожа, и его сына, архитектора, кажется, отстраивавшего Кремль, — ведь спустя два года после Куликовской битвы хан Тохтамыш сжег Москву дотла… Слово „капица“ означает шапка, шапочка…

— От немецкого Kappe, вероятно?

— Нет, скорее от латинского capita, голова… О еврейских корнях мне ничего не известно. Полагаю, что это выдумка. Кстати, мы в родстве с другими знаменитыми русскими академическими фамилиями — такими как Ляпуновы, Крыловы, Боголюбовы. Если взять в расчет это родство, то я — четвертый по счету академик в семье (правда, в отличие от предшественников, не полный), и это, насколько мне известно, — что-то вроде мирового рекорда»[289].

Но почему же человек с таким уровнем знаний, с такими научными заслугами не стал полным российским академиком?

«Он был членом Президиума Академии наук, будучи членом-корреспондентом! Зависть к нему была иссушающая. Но все знали: а ты вот не академик! И понимаете, какое дело, это очень понятно, — считал академик Г. И. Баренблатт. — Андрей Петрович был слишком крупным человеком, поэтому его опасались выбрать в академики. Те, которые там распоряжались выборами. Почему? Роль крупного ученого состоит в том, чтобы не каждый день выпускать статьи, а вот он есть, и рядом с ним устанавливаются масштабы. А если таких людей нет, то всякий человек может считать себя крупным ученым и подбирать себя слабее. Ну, давайте так: Андрей Петрович — бесспорно, крупный ученый. Бесспорно, крупная личность! Бесспорно, энциклопедические знания у человека! А, так сказать, зачем он нам? Он хулиганить будет, не то говорить».

«Я этой академической кухни насмотрелся с детства, — говорил Ю. Г. Пузаченко. — Знал об этих всех чаепитиях, как отбираются те, за которых будут голосовать. Всю подноготную академических собраний и выборов знал очень хорошо. Один из важных критериев — чтоб был свой человек и воды не замутил. Я насмотрелся на господ-академиков — Григорьева, Герасимова, Маркова. Академик — это очень тяжелая штука. Их нельзя было критиковать. Нельзя было им сказать: „Вы ошибаетесь!“ Это были непререкаемые носители абсолютной истины! Особенно тогда — cейчас, конечно, полегче. И это разрушительно действует на человека. Он теряет обратную связь, самоконтроль и так далее, как всякая власть, как всякая лесть. Он, получается, находится в вакууме. А собственных мозгов, аналитических, чтобы распространить обратную связь на себя, у него не хватает. Поэтому происходит совершенно естественный процесс „оцементения“. У Андрея Петровича этого снобизма не было совершенно, но он подчинялся этой догме».

Когда в 1999 году в Севастополе открыли филиал МГУ имени М. В. Ломоносова — первый зарубежный (в то время) филиал российского университета — Андрей Петрович сразу поехал туда.

Профессор Е. И. Игнатов вспоминал: «Андрей Петрович несколько раз вместе с супругой к нам приезжал. Читал лекции у нас в филиале и выступал на ученом совете Морского гидрофизического института по проблеме потепления климата за счет увеличения озоновых дыр. Его слушали с большим интересом. А Млада Алексеевна, артистка Московской филармонии, выступала со стихами, рассказами, такая яркая женщина. Студенты и преподаватели с удовольствием ходили на ее вечера. Жили они в Форосе, где обычно останавливались в гостинице, а привозили их на машине — всё как положено».

О. М. Горшкова вспоминает: «Он любил машину водить. Но под конец уже у него произошел случай — за рулем он, видимо, на какое-то мгновение потерял сознание и не справился с управлением. Сразу звоночек! И после этого он перестал ездить. Какое-то время не ездил, может быть, неделю. А потом у него появилась машина с шофером».

Д. Д. Бадюков рассказывал: «Я уже не говорю, что до последних лет — ну, не до последних — водил машину. На машине он надорвался, конечно. Со зрением стало плоховато. У него тогда на Комсомольском проспекте был печальный случай, когда он тетку не то чтобы сильно сбил, но тиранул. После этого он сам за рулем уже не ездил. Это было после 2000 года. Еще в „Московском комсомольце“ была заметка, как членкор Академии наук сбивает тетку».

О. М. Горшкова продолжает: «В конце 2002 года я, помню, сломала ногу. В кабинете еще как-то пыталась держаться, а тут уже рухнула просто — тяжело. Какое-то время, несколько месяцев, меня Ира Фадеева подменяла, пока у меня был гипс. Маялась я, наверное, полгода. А потом появился Борис Валентинович Иванов. Он стал Андрею Петровичу одновременно и секретарем, и помощником, и шофером».

Рассказывает Б. В. Иванов — летчик, с которым Андрей Петрович много лет назад познакомился на партконференции во Владивостоке:

— Почти каждый день мы с ним ездили по Рублевскому шоссе. Я заезжал на дачу, забирал Андрея Петровича, часто к нам присоединялась Млада Алексеевна, которой тоже нужно было на работу, и мы ехали в Москву. А Рублевка есть Рублевка. Там не прогнозируемо. Можешь приехать, а можешь и не приехать на работу! Несколько раз подряд мы попадали в глухую пробку, Андрей Петрович нервничал, у него заседание кафедры. Он, даже чувствуя себя неважно, считал себя не вправе опаздывать. Если не мог приехать вовремя, названивал Елене Ильиничне Голубевой и всем-всем-всем. А тут мы попадаем в очередную пробку. Загорается красный светофор, вся дорога пустеет, но встречных машин нет. И нас не пускают. Он меня спрашивает: «А что происходит?» Я говорю: «Дорогу перекрыли. Значит, первое лицо едет на работу». Он посмотрел на часы: «Ничего себе! Полпервого! На работу!» Помолчал, подумал и спрашивает: «Борис Валентинович, а где ‘вольво?’» Это старая машина, которую мы поставили в отстой и ездили уже на новой. Я говорю: «Андрей Петрович, она на ходу, заправлена. Можно запустить и ехать». — «Ну, вы мне ее подготовьте. Я завтра поеду и в Ново-Огарево дорогу перекрою: сделаю вид, что машина сломалась».

Дорога порой занимала много времени. Чтобы его скоротать, Андрей Петрович рассказывал в машине анекдоты и разные истории. Политические и времен его батюшки, про то, как их подслушивало тогда КГБ — микрофоны были в люстре. Все Капицы об этом знали и только говорили друг другу: «Молчи, молчи!» Знали, что весь дом на нижней даче прослушивается. Интересно рассказывал про Берию. Ведь интересы Петра Леонидовича и Берии пересекались несколько раз. На что Андрей Петрович имел совершенно особое мнение, он говорил: «Ну да, они нас, конечно, доставали в то время. Но мы не считали это препятствием для общения!»

Во время наших каждодневных поездок с Андреем Петровичем Ельцин уже ушел на заслуженный отдых, передав бразды правления Путину, но в газетах все равно про него и его семью печатались разные статьи. А я ему их подбирал и иной раз зачитывал, пока мы в пробке стояли. Я говорю: «Андрей Петрович, вот посмотрите, что сегодня опубликовано в ‘Новой газете’: ‘Наина Иосифовна жалуется корреспонденту, что у внучки Машеньки прохудились сапожки. И дедушка Боря поехал искать клей и заплаточки, чтобы их заклеить’». Как он хохотал! Потом, наверное, месяц вспоминал эти сапожки! И говорил: «Ну неужели они до сих пор нас считают люмпе´нами! (Андрей Петрович делал ударение на `Е`. — Прим. авт.) Вот всех поголовно! Ну также нельзя!» Он читал между строк.

Насколько я понимаю, Андрей Петрович был не согласен с нашим нынешним курсом, но и не жалел о прошлых временах. Говорил: «Общество должно развиваться. А уж как это будет — как мы сами сможем сделать!»

…Он считал, что человек в современном обществе должен иметь заработную плату, которая позволяла бы ему достойно жить. За все время моей работы у Андрея Петровича ни разу не случалось конфликта с наемными работниками. И женщина, которая у него убирала, до сих пор работает у Млады Алексеевны. Ни разу не было так, чтобы кто-нибудь возмущался: «Я вот работал, работал, весь изработался, а денег так и не получил!» Оплата всегда производилась вовремя. Никакой труд у Андрея Петровича не оставался без вознаграждения! Сам он неоднократно был инициатором повышения моей заработной платы, хотя я не жаловался и меня все устраивало. Вдруг вызывает и говорит: «Вижу, что объем работы большой, поэтому заработную плату вам увеличиваем!»

Нетерпим был к барству. К отношению, которое сейчас бытует у всех наших чиновников — разговаривать через губу. Он был абсолютно доступен для всех. У нас работали дворник и домработница, и он относился к ним, как к родным и близким людям. За обедом или ужином — это происходило при мне — когда садились за стол, он обязательно их приглашал.

…Работы у него было много. Кафедральной, факультетской, общественной, а еще он принимал экзамены и просто общался со студентами, ему до всего было дело! Когда формировался очередной набор на кафедру, Андрей Петрович обязательно устраивал с новыми студентами вечерние посиделки. Готовился к ним: «Надо обязательно сделать каждому какой-нибудь подарок!» Я ему говорил: «Андрей Петрович, ну мы же только что в Сатине подарили каждому по рашпилю, чтобы шлифовали гранит науки!» Каждый год мы там дарили то фонарики, то увеличительные стекла, то еще что-нибудь. Андрей Петрович всегда находил возможность посетить учебную базу, поговорить со студентами, которые в конце летней практики делали свой выбор в географии. Агитировал их записываться на свою кафедру. Он им говорил: «Кафедра Рационального природопользования — именно то место, которое вам поможет реализоваться в жизни!» Мы заезжали в Сатино заблаговременно, накрывали столы к чаю. И студенты, конечно, поражались, что к ним, не считаясь со своим временем, приехал человек, достигший таких высот в науке. А ему было просто интересно общение. Причем всех хорошо запоминал. Дорога обратно на дачу занимала около двух часов, и он делился со мной впечатлениями: «Вон того видел, а?» Он давал мгновенную оценку ребятам, которые приходили на эти встречи. Ну, он же был наблюдательный, государственный человек, публичный человек. Где бы он ни появлялся, он был узнаваемый человек!

Как-то раз шло заседание в Академии наук, на котором присутствовал В. В. Путин. Андрей Петрович сидел в третьем ряду. Это был 2007-й или 2008 год, когда власть вдруг заинтересовалась Русским географическим обществом, когда пошли первые гранты на научные работы и исследования, и Путин сказал, что 10 миллионов рублей были перечислены правительством на Географический факультет МГУ. Путин увидел в зале Андрея Петровича и еще спросил его с трибуны: «Да, Андрей Петрович?» И Андрей Петрович очень четко, как мне показалось в той ситуации, ответил «Да, да». Ну как еще он мог ответить руководителю государства при всех? Но наступил перерыв, а Андрей Петрович старался никогда не опаздывать в буфет. И я тоже думал, что мы сейчас туда побежим. Но он вдруг начал быстро удаляться от меня в другую сторону: «Подожди, подожди. Я сейчас должен узнать, где же те десять миллионов?» Не знаю, добился ли он приема у Путина, но с Шойгу тогда поговорил и узнал, что это были только планы и никаких перечислений денег не было. Вот ведь не побоялся узнать у самих главных «рулевых»: где деньги-то, а?

В последние годы Андрей Петрович жил в доме Млады Алексеевны на Николиной Горе. У Млады Алексеевны дом совсем небольшой, но на двоих им хватало — потом ему пристроили еще третий этаж, так как весь второй занял кабинет Андрея Петровича. А в отцовском доме тогда жила его младшая дочь Надя с внуком Ваней — мы тогда как раз делали большому дому Петра Леонидовича капитальный ремонт. Андрей Петрович имел возможность перестроить его суперсовременно, но прежде всего думал не о себе, а о том, чтобы в нем сохранилась частичка отца. Чтобы определенные элементы этого дома не потерялись, а это было сложно. Он практически ежедневно бывал там, и если что-то замечал меняющее облик родительского дома, категорически с этим не соглашался и говорил: «Нет, нет. Давайте вернемся к тому, что было».

А еще он хотел сделать из бывшей «Избы физических проблем» — лаборатории Петра Леонидовича, которая находится в самом низу участка, — небольшой музей, в который можно было бы привозить наших студентов и показывать им, что может сделать человек благодаря своему таланту, напору и силам. Ведь там сохранились станки и кое-какая аппаратура Петра Леонидовича, а также большое количество его фотографий: Петр Леонидович за гелиевой установкой, за токарным станком, строит лодку.

Андрею Петровичу доставляло особое наслаждение делать всякие полезные вещи для дачи: батут для правнуков поставить, качели смастерить, дорожки сделать из плитки, чтобы было удобно, скамеечки, на которых он любил сидеть. Сначала он все это делал сам, в последние годы, конечно, уже нет — рисовал эскиз, просил изготовить. У Млады Алексеевны сохранилась скамеечка, на которой они часто сидели с Андреем Петровичем. А в молодости-то он ведь собственными руками сделал копию папиного «некачающегося стола» с лавочками, который до сих пор стоит в квартире Андрея Петровича в МГУ.

Вместе с Младой Алексеевной они также участвовали в общественной жизни кооператива РАНИС Николиной Горы. Ходили на собрания, вносили предложения о благоустройстве, обязательно — разные денежные взносы, ходили в кружки детского творчества, помогали устраивать самодеятельные спектакли.

А как он общался с Сергеем Петровичем! Он звал его «братик». Поднимает трубку: «Братик, ты дома?» — тот тоже на Николиной Горе жил. — «Да, я дома». Он тут же: «Сейчас я заеду». Они обсуждали с ним книгу о человечестве и демографии, которую тогда написал Сергей Петрович. Эти их встречи всегда происходили у Сергея Петровича в библиотеке или рабочем кабинете. В Москве к Симоновым часто ходил в гости. Он оставался у себя в квартире, я приезжал на следующий день, и он мне хвастался: «А я в гости сходил! А я побывал. А я поговорил».

В последние годы у Андрея Петровича сложились отношения с батюшкой Аксиньинской церкви рядом с Николиной Горой, он стал ее постоянным прихожанином, а батюшка неоднократно бывал дома у Андрея Петровича и Млады Алексеевны. Мы садились за стол, разговаривали, обсуждали многие темы. Андрей Петрович рассуждал так: может быть, этого сверхъестественного существа, которого мы называем Богом, и нет, но все-таки надо в конце жизни подводить итоги и быть уже без грехов, без долгов и больше отдавать — он жертвовал определенные суммы на ремонт Аксиньинской церкви. Тогда же Андрей Петрович начал собирать коллекцию раскладных стульчиков. Ему трудно было простоять на ногах всю службу, с разрешения батюшки он покупал себе раскладной стульчик и после первой же службы его оставлял. На следующий день он искал еще что-то необычное, какой-то еще раскладной стульчик, с которым можно было пойти. Я говорю: «Андрей Петрович, у вас же там уже есть!» — «На тот кто-нибудь другой сядет. Я еще один привезу — пусть будет».

Что же касается его последних дней, то никто не предполагал… Было лето 2011 года. Мы с ним съездили в Центр имени Блохина, в отделение радиологии, ему там подожгли болячку, и вроде все говорило за то, что человек чувствует себя хорошо, и он действительно почувствовал себя значительно лучше. Он уже просто не мог больше усидеть в больнице Академии наук и все порывался оттуда сбежать. «Привезите мне, — говорил, — одежду. Давайте съездим на заседание кафедры». Стремился работать. Но так как по возрасту, естественно, в определенные моменты он мог испытывать неудобства, мы наняли ему женщину-сиделку. Она все время находилась при нем в больнице, очень хорошая, добрая — ну, по-другому к Андрею Петровичу относиться было нельзя. И вот вроде дело пошло на поправку, как 4 августа в 4 часа утра она мне позвонила: «У Андрея Петровича оторвался тромб». Поскольку у Млады Алексеевны характер импульсивный, я подумал, что это для нее кончится плохо. Но она нашла в себе силы, и мы на следующее утро, прямо к 9 утра, поехали в морг: Андрей Петрович даже не загримированный лежал с какой-то открытой улыбкой. Млада Алексеевна поразилась этому абсолютно!

«В последний год у Андрея Петровича была аспирантка, — рассказывает профессор Е. И. Голубева. — Приехала девочка с Дальнего Востока, с Камчатки, она занималась в Кроноцком заповеднике влиянием туризма на природу. Мы с ней пообщались, и я посоветовала ей поступать в аспирантуру к Андрею Петровичу. Я ему представила ее, и он с ней беседовал. Беседовал долго. Все-таки Дальний Восток — его любовь. Он сказал: „Надо ее взять обязательно!“ И она оказалась очень трудолюбивой. Ее защита прошла в феврале, а в августе его уже не стало».

Когда она узнала, что про Андрея Петровича готовится книга, она написала ее авторам письмо под названием «Об Андрее Петровиче Капице, моем научном руководителе». Вот его содержание:

«С Андреем Петровичем я познакомилась на вступительном экзамене в аспирантуру, в 2007 году. Сказать, что этот первый в стенах МГУ экзамен был для меня волнительным — ничего не сказать. Не будучи выпускницей МГУ, я столкнулась при поступлении со всеми трудностями, поджидающими „чужаков“, самыми сложными из которых, конечно, были психологические. Я себя чувствовала хоть и храброй и упрямой, но очень маленькой и чужой в этом храме науки и знаний с огромными дубовыми дверями и в окружении живых легенд отечественной географии.

Одной из таких легенд был, разумеется, сам Андрей Петрович. И как же мне повезло, что мое знакомство с внутренней жизнью Университета началось с экзамена на кафедре Рационального природопользования. Возглавлял экзаменационную комиссию Андрей Петрович — спокойно приглашал экзаменующихся в свой кабинет, сам называл тему и задавал дополнительные вопросы, которые, как правило, требовали не фактов, а вовлекали будущего аспиранта в дискуссию.

Узнав, что я живу на Камчатке, Андрей Петрович спросил мое мнение по поводу катастрофы, недавно произошедшей в Долине гейзеров[290]. Услышав, что „катастрофа“ вполне закономерна для природных условий района реки Гейзерной — чрезвычайно динамично меняющейся системы, которая обрела после оползня новый облик и стала не менее привлекательной и живописной, чем раньше, Андрей Петрович улыбнулся своей доброй и при этом полной достоинства улыбкой. Кажется, ответ ему понравился… и мы продолжили беседу, финалом которой было его предложение стать моим научным руководителем…

Тогда я еще не знала, что через полгода свой путь как ученого я начну с работы именно в Долине гейзеров научным сотрудником Кроноцкого заповедника. И буду пытаться найти компромисс между сохранением чрезвычайно хрупкой экосистемы Долины и ее использованием в качестве одного из самых популярных туристических объектов Камчатки.

А тогда… тогда, выйдя после экзамена с кафедры, я почувствовала, что дубовые двери стали легче, впуская меня уже более доброжелательно в храм знаний и науки. Благодаря Андрею Петровичу я обрела относительное спокойствие и веру в то, что все будет хорошо и эти стены примут меня и станут родными (так оно потом и вышло!).

От Андрея Петровича всегда веяло особым благородством, спокойствием и уверенностью — тем, чего, как мне кажется, так не хватает всем аспирантам на любом из этапов обучения и работы над диссертацией. Он всегда спокойно и без суеты расспрашивал о делах, возникающих трудностях и проблемах, всегда предлагал помощь и высказывал свое мнение по поводу спорных вопросов. После каждой нашей с ним встречи, какой бы мимолетной она ни была (у Андрея Петровича всегда толпились студенты, и порой приходилось „делиться“ своим временем с остальными), этот заряд спокойствия и уверенности еще долго подпитывал меня.

Общался Андрей Петрович всегда довольно просто, без напускной важности и высокомерия, но держал себя с огромным достоинством, подобающим человеку его статуса. В диалоге с ним, безусловно, присутствовало осознание того, что общаешься с членом-корреспондентом Академии наук, но это отнюдь не мешало откровенно высказывать свою позицию по тому или иному вопросу. Вообще, мне кажется, Андрею Петровичу нравился нестандартный взгляд на вещи и наличие собственного мнения…

Конечно, такой руководитель, как Андрей Петрович, вдохновлял личным примером… Благодаря знакомству с его историей я даже решилась поработать над диссертацией в библиотеках Кембриджа. Наверное, не будь у меня такого руководителя, я бы никогда не подумала об этом городе как о чем-то для себя досягаемом и близком. Но вот он, человек, родившийся и выросший там… При первой же возможности я попытала счастья в конкурсе стипендий Британского Совета и… через три месяца я уже проходила стажировку на географическом факультете Кембриджского университета… Ездила на велосипеде мимо домика семьи Капиц, дышала воздухом этого замечательного городка, наполненного духом благородной старины, студенчества и науки, впитывала каждой клеточкой материалы лекций и семинаров, засиживалась допоздна в библиотеках, общалась с интереснейшими людьми со всего света и в конечном итоге получила колоссальнейший опыт и знания, которые оказали огромное влияние на мое видение как диссертации, так и будущей моей работы в сфере охраны природы…

Так получилось, что я стала последней аспиранткой, которой посчастливилось учиться у Андрея Петровича. В своей диссертационной работе, как и любил Андрей Петрович, я постаралась нестандартно подойти к решению стоявших передо мной задач охраны природы, совместив физико-географические подходы с социально-экономической географией. В этом, кстати, мне здорово помогли опыт и знания, приобретенные в Кембридже. К сожалению, Андрея Петровича уже не было на моей защите, но мне хочется верить, что он бы обязательно одобрительно улыбался, слушая меня…»