Июнь 1943-го… Только-только разгорелось пламя величайшей битвы на Курско-Орловской дуге. Советскому командованию жизненно необходимы данные, которые добыл разведчик, действующий под псевдонимом «Скиф». Но как заполучить эти данные, если «Скиф» блокирован в оккупированном фашистами Харькове? И вот на помощь разведчику выходит диверсионная группа под командованием капитана Михаила Сотника…
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
Из кузова «студебеккера» Сотник выпрыгнул, не дожидаясь, пока машина остановится.
Опершись левой рукой на расшатанный деревянный борт кузова, Михаил легко перебросил через него свое крепкое тренированное тело и приземлился, как привык, точно на согнутые в коленях ноги. Едва коснувшись подошвами кирзачей земли, он пружиной подался вперед и, не останавливаясь, даже не заботясь о том, что произойдет в следующую минуту, продолжил движение с уверенностью человека, принявшего решение, знающего о последствиях и уже перечеркнувшего для себя как прошлое, так и будущее.
Сотника вела ненависть к врагу. Только на этот раз враг был не там, за линией фронта, а в добротно, основательно сколоченном, и оттого – слишком для прифронтовой зоны уютном блиндаже, в котором расположился особый отдел полка.
У автоматчика, занявшего пост возле блиндажа, было спокойное круглое деревенское лицо: такие лица бывают у мужиков, которые пашут и воюют с одинаковой основательностью, с молоком матери впитывают исполнительную покорность воле барина либо же другого господина, любящего отдавать приказания и не терпящего их невыполнения. Приказ должен быть выполнен, даже если тому противится человеческая логика и неуправляемая природная стихия. Чем меньше такой человек думает, тем охотнее исполняет приказания.
Вот и сейчас круглолицый конопатый гвардии младший сержант, даже не потрудившись окликнуть Сотника, просто сделал шаг вперед, сразу же – в сторону, на ходу перехватив автомат и взяв его наперевес. Его не остановило, что навстречу идет офицер с погонами капитана – уже само нахождение рядом с помещением особого отдела давало ему право остановить на подходе даже генерала. И уже был случай, когда сам Ватутин отметил в приказе одного такого бойца, проявившего принципиальность и бдительность, невзирая на чины и звания. Тогда даже «Фронтовая правда» написала заметку о сержанте, который выполнял приказ своего командира, не пустив куда-то там – Сотник не помнил, куда именно, кажется, в палатку, – командующего фронтом только потому, что не знал генерала в лицо, а знаки отличия может нацепить любой вражеский диверсант. Номер газеты потом отправили родным бдительного бойца вместе с похоронкой – через четыре дня его накрыла немецкая мина, а ведь мог бы спастись, если бы оставил пост и кинулся в ближайший окоп…
– Что такое? – гаркнул Сотник.
Но окрик командира разведчиков не подействовал на круглолицего. Мол, видали мы тут, при особом-то отделе, всяких горлопанов. А работа наша, особая, как раз шуму не требует. Часовой только крепче перехватил автомат, и Михаил зафиксировал: теперь ствол как бы невзначай смотрит ему чуть ниже живота.
– Занят, – ответил боец коротко. – Приказано не беспокоить.
– А я тебе, младший сержант, приказываю побеспокоить своего командира, – Михаил с трудом сдерживал себя, при этом понимая – если сейчас обрушит гнев на этого конопатого, особисту ничего не останется. – Если у тебя приказ не пускать туда, – кивок на запертые двери блиндажа, – старших по званию, то доложи товарищу старшему лейтенанту – у командира полковой разведроты есть к оперуполномоченному особого отдела полка один очень важный вопрос.
Сейчас Сотник нарочно повысил голос. Не срывался на крик – просто говорил громче обычного, и уже этим обратил на себя внимание всех, кто пусть даже случайно проходил мимо блиндажа. Норовистого командира разведроты хорошо знали не только в полку, но и за его пределами – капитана Михаила Сотника за крутой нрав не раз пытались приструнить в разведотделе фронта. Но всякий раз он возвращался в полк, чтобы выполнить свой любимый ритуал: перед началом выполнения очередной поставленной командованием боевой задачи за линией фронта, торжественно сжигал новый донос на себя, подаренный ему начальником отдела.
Правда, практически каждый такой разговор заканчивался предупреждением: «По краю ходишь, капитан. Смотри, врагов у победителей навалом», – на что Сотник неизменно отвечал: «А разведчик всегда по краю ходит. Мы привычные», – и подставлял кружку для порции медицинского спирта, который выпивал сразу, на глоток. Пижонски отказываясь при этом от предложенной «для запить» воды.
Расчет оказался точным: особист услышал его и вышел из своего уютного блиндажа, поправляя при этом ремень и устраивая на голове фуражку.
Но молоденькому старшему лейтенанту НКВД Алферову, который уже шестой день как принял особый отдел полка, на субординацию было плевать, как любому сотруднику государственной безопасности. Упиваясь неожиданно свалившимися на его щуплые плечи статусом и властью, он просто пытался выглядеть красиво в глазах окружающих – по большей части опытных обстрелянных бойцов и командиров. Многие из которых, включая Сотника, воевали на «передке» третий год и, по фронтовой логике, не должны были обращать внимания на необстрелянного, желторотого и слишком уж сытого для передовой оперуполномоченного.
Видимо, понимая это, старший лейтенант несколько часов назад отдал приказ, который, по его расчету, должен был заставить всех уважать его и даже бояться – как того и требует отношение всех потенциальных паникеров, трусов, дезертиров и прочих скрытых врагов народа к особому отделу, в котором служат люди с особыми полномочиями.
Приказ, отданный новеньким особистом, при всем желании не мог отдать его предшественник, убитый неделю назад капитан Ребриков. Погиб он глупо, как гибнет большинство на войне: сопровождал дезертиров в особый отдел фронта, но едва машина отъехала от передовых позиций, как попала под авианалет, и была уничтожена прямым попаданием. С кадрами, видать, туговато, раз на замену прислали в спешном порядке этого худосочного старлея Алферова.
Офицеры отдали друг другу честь, что, очевидно, выглядело проявлением вежливости, соблюдением предписанных уставом правил, но никак не проявлением взаимного уважения. Когда особист появился, конопатый часовой, видимо, считая свою миссию выполненной, отошел в сторону, хотя автомат по-прежнему держал наизготовку – мало ли, что взбредет в голову нахальному капитану.
– Может, сразу все решим, старший лейтенант? – спросил Сотник.
– Товарищ.
– Чего?
– Товарищ старший лейтенант, – Алферов расправил плечи, чтобы самому себе казаться выше Михаила. Хотя оба они были примерно одного роста, а по возрасту Сотник был старше всего лет на пять, что во время войны вообще разницей не считалось, и случалось так, что ни разница в возрасте, ни воинское звание совсем не имели значения, когда позицию накрывал шквальный минометный или артиллерийский огонь. – Вы забыли, как военнослужащие обязаны обращаться друг к другу?
Сотник скрипнул зубами.
– Я тебе, старший лейтенант, ничего и ничем не обязан. А вот ты обязан отменить свой приказ и освободить из-под ареста товарища старшего лейтенанта Гайдука, заместителя командира роты полковой разведки. Моего заместителя, понимаешь?
– Я все прекрасно понимаю, капитан, – Алферов старательно сохранял спокойствие и даже попытался изобразить ухмылку. – Допустим, я на фронте не так давно. Только своим делом в тылу занимаюсь не первый…, – хотел сказать «год», но в последний момент передумал, не желая давать разведчику дополнительный козырь и ловить себя на слове, – не первый месяц. И уже слишком хорошо знаю, что разведчики в войсках – этакая особая каста. Неприкасаемые, если можно так сказать. Потому им многое позволено и многое прощается. Чего законы военного времени допускать не должны.
– Сам додумался?
– У меня, капитан, высшее образование. Не ускоренные офицерские курсы, а серьезная, капитан, серьезная теоретическая подготовка, – теперь Алферов говорил тоже громко, старательно работая на публику, – спор известного своей независимостью командира разведчиков с особистом, с которым спорить себе дороже, уже привлек внимание окружающих.
– И что с того? Это профессоры очкастые тебя научили арестовывать боевых офицеров?
– Пускай твой Гайдук – хоть десять раз боевой офицер. Даже вот так: то, что задание командования не выполнил опытный боевой офицер, а не разведчик-новичок, только обостряет ситуацию и усиливает подозрения.
– Какие подозрения?
– Капитан, – вздохнул Алферов, всем своим видом показывая, как ему неловко за ошибки собеседника. – Давай не будем здесь изображать святую невинность, ладно? Не говори, что не читал личное дело своего заместителя.
– Когда я отправляю человека за линию фронта, меня волнуют другие его дела. Папочки с документами и что там написано – меньше всего.
– А зря, – особист театрально развел руками. – Если так посмотреть, тебя тоже следует арестовать до выяснения.
Слова прозвучали в неожиданно наступившей тишине. Сотник невольно сжал кулаки.
– Так чего – давай, а? Прикажи сдать оружие, сажай к Пашке Гайдуку, где он там у тебя… Потом скажешь, за что, или уже?
– Потеря бдительности. Преступная халатность. Поручение ответственного задания политически неблагонадежной личности.
– А еще точнее?
– Пожалуйста, раз на то пошло, – Алферов снова вздохнул, как человек, которого обстоятельства и глупость окружающих вынуждают делать неприятные вещи. – Отец старшего лейтенанта Гайдука в 1937 году арестован и осужден в городе Харькове как враг народа, участвовавший в шпионской организации, проведшей ряд диверсий на Харьковском тракторном заводе и готовивший покушение на товарища Сталина. Признание его, написанное собственноручно, имеется. И тот факт, что студент Харьковского университета Павел Гайдук от отца публично отрекся, еще ни о чем не говорит. Допустим, он хотел, чтобы не выгнали. Ну, неважно… Дети врагов народа незаслуженно прощены партией и лично товарищем Сталиным. А ведь каждый из них, я уверен, только и ждет возможности отомстить советской власти.
Объяснение незаметно даже для Сотника превратилось в речь, которую оперуполномоченный особого отдела произносил гордо, понимая – возразить ему никто не сможет. Даже этот капитан – пускай даже его глаза с каждым словом сужаются, а губы стискиваются в тонкую нехорошую линию.
– Ну? – выдавил из себя Михаил.
– Не стоит изображать непонятливого, капитан. В разведке таких не держат, – особист снова ухмыльнулся. – Я не знаю, как человек с такой биографией попал в разведку полка. Пускай он даже отлично воевал и получал награды с благодарностями. Но факт остается фактом: вчера утром противник неожиданно перешел в контратаку, командование фронтом потребовало «языка», за линию фронта отправили группу во главе с Гайдуком… Пока все верно, капитан?
– Я сам лично отправлял группу, – Михаил сглотнул тяжелый ком, зная, чем закончит особист, – собственно, он и не думал услышать что-то другое.
– Значит, вы не снимаете с себя ответственности за случившееся, – довольный победой своей логики над чужими эмоциями, Алферов кивнул, перейдя при этом на «вы», – ведь теперь выяснение отношений плавно перешло в официальное объяснение: – По крайней мере честно.
– И что же, по-вашему, случилось? – принял его правила Сотник.
– Вернулся один Гайдук. С мертвым «языком». Его пояснения, что якобы не заметил, когда именно пленного немецкого офицера подстрелили, не лезут ни в какие ворота. В такой важный для фронта момент вернуться с той стороны без товарищей и с мертвым фашистом на прицепе, да еще пытаться что-то объяснять… Тем более, что это не первый случай, когда именно старший лейтенант Гайдук приносит с задания труп…
Алферов мог бы говорить еще долго. Только Сотник не собирался больше слушать. Он вдруг поймал себя на мысли, что слишком долго терпит бред этого сытого особиста, который не прикидывается, ни с кем не сводит одному ему понятные счеты: на полном серьезе он искренне верит в то, что Павел Гайдук, сын репрессированного харьковского инженера, сам является врагом народа. И что застреленный при переходе линии фронта захваченный немецкий офицер – спланированная Гайдуком диверсия. И даже гибель ребят из его группы на его, сына врага народа, совести. Его месть Красной армии и советской власти.
Оперуполномоченный особого отдела полка старший лейтенант Алферов искренне верил в возможность подобных заговоров. Он с горячим сердцем искал и находил врагов. Он пытался навести во вверенном ему полку порядок. Его так учили, он оказался среди лучших учеников.
Но Михаил Сотник, которого Пашка Гайдук однажды волок на себе через линию фронта под обстрелом, в лютый мороз, еще со школы терпеть не мог первых учеников. Дворовые пацаны в его родном Сталино ненавидели вечно правых выскочек, которые жаловались на поселковую шпану родителям, а те – участковому. Который сам вышел из таких вот поселковых, прошел Гражданскую и которому проще было договориться с сыновьями своих однополчан-работяг, чем с сыночками начальства.
Потому, устав слушать, раз и навсегда отбросив глупые мысли о последствиях того, что он как командир должен сделать, капитан Сотник коротко замахнулся и, как в кровавой уличной драке, послал правый кулак прямо в лицо старшего лейтенанта Алферова. В последнюю долю секунды направив сокрушительный удар не в челюсть, как собирался, а в скулу.
Особист оказался на удивление устойчивым. Видимо, в самом деле прошел не курсы, а более серьезную подготовку: угадав направление удара, смог уклониться – кулак Сотника лишь мазнул по скуле, перешел в контратаку, безуспешно пытаясь сбить разведчика с ног борцовским приемом. А когда Михаил ушел от него и собрался нанести новый удар, отскочил назад, к блиндажу, в движении вырывая пистолет из кобуры.
– Стоять! – заорал он. – Бросай оружие! Стрелять буду! Цыбенко!
Конопатый часовой, поняв приказ, тут же встал рядом с особистом, и теперь ствол его автомата смотрел в грудь Сотнику недвусмысленно. Однако подчиняться приказу Алферова разведчик не собирался. Чем бы ему это не грозило, он решил стрелять в заигравшегося в шпионов особиста. Рука уже расстегивала кобуру…
– Отставить! Прекратить!
Противники синхронно повернулись на крик. К ним, тоже вынимая на ходу оружие, спешил незнамо как оказавшийся тут политрук – начальник политотдела полка. Вокруг стояли, ошарашенные невиданным и неожиданным доселе столкновением, два десятка солдат и сержантов. Чтобы подбежать к месту происшествия, политруку пришлось растолкать их. Словно вспомнив что-то, он резко повернулся к зрителям, гаркнул во всю силу легких: «Р-разойдись!» – а потом – уже к противникам:
– Что здесь происходит? – не дождавшись мгновенного ответа, повторил, даже притопнув ногой: – Товарищи офицеры, что здесь происходит, я спрашиваю! Капитан Сотник!
– Беседуем, – процедил Михаил сквозь зубы.
– Нападение на офицера НКВД, – Алферов тяжело дышал. – У меня свидетели есть, товарищ начальник политотдела… товарищ майор…
– Так точно! – подтвердил конопатый Цыбенко, не думая опускать автомат.
– Убрать! – гаркнул майор, и когда часовой повесил автомат на плечо, повернулся всем корпусом к Сотнику, проговорил, не глядя на особиста: – Товарищ старший лейтенант, через полчаса ваша докладная – в штабе комполка.
– Есть! – Алферов, как мог, щелкнул каблуками начищенных сапог.
– Капитан Сотник…, – майор смерил Михаила пронзительным взглядом. – Капитан Сотник, сдайте оружие. Вы арестованы.
Завидев приближающуюся телегу, унтер-офицер Баум оживился.
До мобилизации в фельджандармерию Дитер Баум десять лет служил в гражданской полиции. Их городок в Средней Франконии был очень маленький, все знали всех, и поначалу Дитеру пришлось несладко: отчим, школьный учитель, не желал терпеть в своем доме жандарма. Но парень понимал, что мать – на его стороне: отец Дитера, ее первый муж, вернулся с войны постаревший, усталый, злой, какой-то серый, все время кашлял, потом начал харкать кровью, наконец, однажды выплюнул вместе с мокротами кусок собственного легкого. В том, что с ним это происходит, отец обвинял тех, кто предал Германию, подписав позорную капитуляцию. И повторял, как заклинание: немцам нужен мир и порядок, но если порядок и мир невозможны, миром стоит пожертвовать.
Отец даже не умер – сгорел от рака легких через год после своего возвращения. Потом Дитер услышал, как мать перешептывалась с соседкой: хорошо, дескать, что успел умереть сам, ведь когда совсем туго стало – с револьвером не расставался, привезенным с фронта, в глазах его, мол, женщина прочитывала желание взять да и покончить со всем одним махом, а каково бы ей было после, вдове самоубийцы…
Судя по тому, как быстро появился в их доме учитель, мать приняла скорую смерть мужа, как избавление, посланное свыше. Фронтовик много пил с такими же, как сам, потерявшими себя в окопах, а значит, постоянного заработка у него не было. К тому же, решил после раздумий Дитер, мать вообще вряд ли так уж сильно любила отца – девичье увлечение, проводы на войну, статус солдатской жены, имеющий по тем временам определенный вес: супруга патриота, воюющего с варварами.
Порядок, о котором покойный отец так истово твердил даже на смертном одре, у Дитера Баума ассоциировался преимущественно с полицейскими. Как же: они ведь следят за порядком! Потому, когда разговоры отчима на непонятную ему тему либеральных свобод надоели совсем, юноша отправился в полицейский участок, и уже через неделю щеголял по улицам в новенькой жандармской форме. Позже за отличную службу ретивого жандарма перевели с повышением в Кобург, там он скоро женился на пухлой и не слишком разговорчивой дочери колбасника, которого вполне устраивал зять в полицейской форме. Баум даже подумывал аттестоваться на офицерский чин, чтобы продвигаться по служебной лестнице выше, и, чем черт не шутит – может, когда-то занять пост начальника жандармского управления. Но как только Германия вступила в войну, он был мобилизован, чему на первых порах несказанно обрадовался: ведь когда воевал его отец, немцы позволили себя разбить.
Сейчас благодаря фюреру нация сильна. И у него, Дитера Баума, есть возможность сквитаться.
За все ж время, пока война шла, унтеру Бауму так и не пришлось побывать на передовой. Сначала, когда армии вермахта покорялись европейские столицы, он отчаянно переживал, даже считая себя в глубине души неполноценным: он, сын ветерана Первой мировой, должен идти в первых рядах победителей во Второй мировой войне. Однако со временем, особенно когда немецкая армия перешла советскую границу (солдаты, нижние чины и младшие офицеры чаще говорили «русскую», а всю занятую территорию называли «Россия», так понятнее и проще), он значительно поубавил пыл. Фронт здесь, казалось, был везде.
Огромный опыт, имеющийся у большинства фельджандармов благодаря тому, что в мирное время они занимались охраной порядка, успешно использовался в тылу. Один офицер как-то высказался об их задаче коротко и предельно ясно: «О нас говорят, что воюем с мирным населением. Но те, кто так говорит, не знает: здесь, в России, мирного населения нет». Правота его слов подтвердилась через десять дней: офицера убили из засады, когда моторизованный взвод ехал через лес.
Да и о чем вообще можно говорить и спорить, если в городах, селах, на проселочных дорогах здесь опасаться надо не только взрослых, стариков и женщин, но также подростков и даже детей. Известны случаи, когда одиннадцати-двенадцатилетние мальчишки и девчонки стреляли в немецких солдат и офицеров, когда по заданию партизан, когда – просто так, чуть научившись обращаться с оружием, а военное время учит такому очень быстро. Не говоря уже о тех, которым четырнадцать и пятнадцать – вот кто изо всей дури рвется в бой, такие вполне могут выстрелить – и даже стреляют! – из-за угла любого дома.
Именно потому, что фельджандармерия во многом обеспечивала порядок и безопасность в тылу, унтер-офицер Баум старательно, основательно, как на службе в гражданской полиции, изучал нравы той местности, куда перебрасывали его часть. Он должен знать, что для местных – норма, а что из нее выбивается.
Поэтому Баум сразу понял, кто эти трое гражданских, сидящих на телеге, и куда они направляются. Впрочем, понять немудрено, особо острого ума для этого не требовалось.
Жизнь людей в Харькове, по сути, мало, чем отличалась от той, которую вело население в других занятых войсками фюрера городах. Уцелевшие пытались любой ценой сохранить себе жизнь и раздобыть пропитание. Жить и есть, есть и жить – вот две главные человеческие ценности, другого эти расово неполноценные двуногие для себя не хотели, тогда как великий фюрер не раз говорил: главная ценность – труд. Человек должен трудиться, производить некоторое количество благ, и за это получать еду. Если этот человек – больной немощный старик, его не нужно лечить, ведь он стар, сколько не лечи, все равно умрет, так зачем же попусту тратить драгоценное время и средства для поддержания убогого духа в убогом теле? Только затем, что за стариком признается право жить и есть? Неверно, даже преступно по отношению к тем, то имеет больше прав на жизнь, чем бесполезные больные и старые.
В этом Дитер Баум целиком поддерживал своего фюрера. Иногда унтер даже допускал, что фюрер имеет возможность читать его мысли, как и мысли каждого из немцев, а после сводить их, обращаясь к нации, к общему мнению…
Телега тем временем подъехала совсем близко. Дядька, правивший ею, дернул вожжи, останавливая лошадь. Сразу соскочил, стряхивая с мешковатых брюк соломинки, поспешил к жандармскому посту.
Несмотря на то, что фронт медленно и неумолимо приближался к Харькову, горожанам по-прежнему позволялось выбираться на мены – так здесь называли выход в близлежащие деревни, где ценности и носильные вещи менялись на продукты: муку, крупу, сало, реже – яйца, молоко и хлеб. Сотрудники вспомогательной полиции, в основном – сброд, набранный из деклассированных элементов и даже уголовников, использовали ситуацию в свою пользу – зная, что люди могут вывозить из города в деревню кроме костюмов, платьев и пальто еще и драгоценности, зачастую старательно обыскивали менщиков. Им плевать, что за дедушкины золотые часы или теткино колечко давали большой каравай хлеба – полицаи, найдя ценности, забирали их даром, а если кто-то был против – тот мог остаться на всю жизнь калекой, здоровья и дури у полицаев для этого хватало.
Жаловаться на вспомогательную полицию в комендатуру смысла не имело. Хотя теоретически такая возможность у населения была. Но еще в середине мая Баум узнал, как женщину, написавшую на обидчика жалобу, через четыре дня забрали в гестапо: полицай, отобравший у нее при выезде из города серебряную цепочку, сообщил, что эта женщина – еврейка по матери, и к тому же – связана с подпольем. Доказывать в подобных случаях никто ничего не собирался. Разоблачение и показательная казнь очередной подпольщицы всякий раз добавляло очков как гестапо, так и вспомогательной полиции. Потому Дитеру Бауму не было ее жаль: как уже известно, русский для немца – или явный враг, или скрытый. Так что большой ошибки тут быть не могло.
Вообще-то такой мелочью, как ищущее способ прокормиться местное население, фельджандармерия не занималась. Тем более, что на восточном направлении начиналась, судя по всему, серьезная воинская операция, шла постоянная переброска войск, и все подразделения СС, включая фельджандармерию, оказались задействованы во всем этом громадном движении. Однако сегодня утром пришел приказ усилить посты с западной стороны, в тылу.
Краем уха унтер-офицер Баум слышал: накануне в городе что-то произошло. То ли партизаны, то ли подпольщики либо убили, либо похитили немецкого офицера, достаточно важную шишку. Гестапо уже организовало и провело несколько масштабных облав, арестованных было много, но это – и весь результат, офицера продолжали искать. Обстоятельства предполагали закрыть Харьков, блокировав все ходы и выходы.
Но, как блюститель порядка с опытом, Баум понимал особенность ситуации и делал на нее поправку. А именно: нельзя останавливать здешнюю жизнь, резко меня ее уклад. Ведь в таком случае террористы мгновенно насторожатся, подкорректируют, а то и сменят правила игры. Тогда выявлять и задерживать их для СС станет сложнее. Даже если произошло что-то, выходящее за привычные рамки, нужно по возможности создавать видимость, будто ничего не случилось.
Потому на восточной окраине Харькова просто сменили посты: сброд из вспомогательной полиции заменили фельджандармами. И если у тех, кто выезжает из города на мены или по другой необходимости, в порядке документы, их нужно пропускать. Инструктировал жандармов лично начальник харьковского гестапо гауптштурмфюрер Хойке. Он объяснил стратегическую задачу: узнав, что правила выезда их города не слишком изменились и патрули всего лишь усилены, но при этом город не закрыт, русские партизаны или те, кто с ними связан, не будут искать других путей, как покинуть город. Всего лишь немного больше внимательности, разглагольствовал гауптштурмфюрер, и какая-нибудь рыбка попадется обязательно.
Унтер Баум, даже несмотря на десятилетнюю жандармскую службу, а потом – четыре года в фельджандармерии, слабо и весьма поверхностно представлял себе, как работает гестапо и чем оно руководствуется, выявляя вражеские заговоры. Однако признавал: тайной полиции удается делать свою работу, ведь иначе ее так панически не боялись бы. Это понимание позволило Бауму не осмысливать доводы начальника гестапо, а просто принять их. И делать то, что делал всегда: проявлять бдительность, усиливать внимание, цепко замечая даже малейшие подозрительные детали.
Сейчас, когда возница, подобострастно улыбаясь и сильно, до противного, потея, протягивал ему аусвайс, к которому прилагался выписанный комендатурой специальный пропуск, унтер-офицер Дитер Баум действовал так же, как во время службы в Кобурге, патрулируя улицы: просматривал документы, не спеша возвращать. Дядька, разумеется, ни черта не знал по-немецки, повторяя только «битте» и «герр дойче офицер», а Баум не считал нужным специально изучать русский. Если понадобится, он объяснит все без лишних слов, для того у него и есть оружие.
Вроде все верно, документы в порядке… И все же Баум вертел их в руках, для чего-то смотрел на свет, вчитывался в текст, после передал их своим подчиненным, чтобы остальные жандармы (а их было двое, один новичок, ему все интересно, зато другой – опытный и бывалый служака, принял игру унтера) тоже внимательно изучили бумаги. Только после того, как с трясущегося возницы сошло еще семь потов, унтер-офицер вернул ему документы, властным жестом отстранил мужчину и не спеша подошел к телеге.
Двое других – худой старик с бородкой и парень лет двадцати, судя по очкам с треснутым стеклом, очень близорукий, потому, наверное, получил бронь, по мере приближения Дитера спрыгнули на землю. Документы они уже держали в руках, но Баум не спешил с проверкой, сперва осмотрел телегу. Так и есть – вещи, среди которых внимание унтера сразу же привлекли почти новые солдатские сапоги большого размера. Ему доводилось слышать о мародерах среди местного населения, этих крысах, которые шарят на местах расстрелов в надежде найти одежду или, если повезет, – обувь, пригодную для обмена на хлеб, картошку или сало. Сапоги по селам ценились особо, и хотя Баум не знал, откуда взялась именно эта пара, все равно брезгливо поморщился.
Сначала он потребовал документы у близорукого парня. Тот, протягивая их правой рукой, левой стащил с наголо бритой головы парусиновую кепку. Строго взглянув на штатского, Баум принялся за изучение его бумаг с такой же показной тщательностью, как перед этим разглядывал документы возницы.
Унтер-офицер даже не понял: именно привычная, даже излишняя, показная тщательность при проверке в результате стоила ему жизни.
Передав аусвайс близорукого уже вставшему рядом солдату, Дитер Баум перешел к изучению пропуска. Сперва подумал – показалось, но после убедился: нет, все верно. Парень напрягся. Его волнение для менее опытного человека, например, для армейского патрульного, прошло бы незамеченным, только вот Баума было сложно обмануть: близорукому очень хочется получить побыстрее обратно не аусвайс, а разрешение покинуть город. Чем дольше унтер держал документ у себя, тем сильнее волновался парень.
Это не обычный – привычный – страх местного населения перед немецкой формой и металлической бляхой СС на груди…
Опытный в деле проверки документов жандарм почувствовал, хотя и не мог объяснить своих ощущений самому себе: это был страх разоблачения.
Проверим…
Демонстративно сложив пропуск сначала вдвое, потом – вчетверо, Дитер Баум, не спуская глаз с близорукого, сунул документ в нагрудный карман кителя.
По его расчетам, если парень в чем-то виноват, у него должны сдать нервы.
И это случилось.
Парень в очках с треснувшим стеклом что-то пробормотал, посмотрел на своих спутников, вроде бы ища у них поддержки, потом захотел вытереть кепкой взмокший лоб. Рука дрогнула, разжалась, кепка упала ему под ноги, в дорожную пыль.
Взгляд унтер-офицера Баума невольно переключился на кепку. Всего на секунду он отвлекся – и этого оказалось достаточно.
Как и откуда в руке близорукого появилась граната, никто из двоих уцелевших жандармов объяснить после не смог. Да и по поводу всего остального путались в показаниях, ведь все произошло одновременно: закричал и полез под телегу старик, потянул из кобуры «вальтер» Баум, замахал руками возница, даже лошадь дернулась, щелкнули затворы автоматов – и граната полетела под ноги унтер-офицеру, стоявшему ближе всех к телеге.
Сам же парень для человека со слабым зрением, проявил слишком много прыти. Граната, казалось, еще летела, а он уже в длинном прыжке отскочил как можно дальше, бросился под прикрытие телеги, а когда рвануло и, перепуганно заржав, вздыбилась, рванулась с места лошадь, – подскочил, кинулся через поле к лесу, пригнувшись и петляя зайцем.
Первая очередь прошла мимо. Зато вторая срезала беглеца влет, он взмахнул руками, переломленный пополам, и упал лицом вниз. Третьей очередью расстреляли возницу, так и не поняв, чего тот хочет, выставив перед собой руки.
Этот умер сразу, как и унтер Баум.
Тяжело раненный бритоголовый парень до гестапо не доехал, скончался по дороге. Старика, последнего из менщиков, у которого даже документы проверить не успели, до гестапо все-таки довезли.
Из сбивчивого рассказа уцелевших жандармов начальник гестапо понял: все началось, стоило унтер-офицеру проявить слишком пристальное внимание к пропуску партизана. Не заняло много времени, чтобы установить: бланк настоящий, из комендатуры, вот только не выписывали в канцелярии такого пропуска – каждый факт выдачи подобного документа фиксировался в соответствующей книге с истинно немецкой бюрократической тщательностью.
Скверно не то, что кто-то наладил кражу бланков из канцелярии. Хойке даже не сомневался: это – не первый случай, и клубок придется разматывать. Плохо другое: как раз сейчас он не сможет бросить на это все свои силы.
Со вчерашнего вечера харьковское гестапо занималось куда более важным похищением. При том, что от других дел Хойке никто не освобождал…
Два дымящихся стакана адьютант держал в правой руке, один – в левой.
Штабную дверь он неуклюже, совсем не по-военному, попытался прикрыть ногой. Потом оставил попытку, выпрямился, выставив перед собой стаканы в согнутых руках.
– Чай, Николай Федорович?
– Чай? – переспросил Ватутин, в первую секунду искренне пытаясь понять, как дымящийся кипяток вписывается в накаленную атмосферу последних суток, но потом словно прозрел: – А, да-да, чай!
– Настоящий, – уточнил адъютант, зачем-то добавил: – Трофейный. Сахар уже…
– Ладно, майор, поставьте… куда-нибудь, – кивнул командующий.
Адьютант быстро поискал глазам, куда кроме застланного картой стола в центра штабного помещения можно пристроить стаканы, и осторожно расположил их на старомодном столике с выгнутыми ножками, рядом с полевым телефоном. Выполнив, таким образом, свою миссию, майор удалился, плотнее заперев дверь.
– Пахнет, – генерал Иванов подошел, взял один стакан, устроенный в мощном, тоже, видимо, трофейном серебряном подстаканнике. – Правда, настоящая заварка. Я когда на Урале служил, тогда настоящий чай первый раз и попробовал. Пайком выдавали. В деревне мамка все травы заваривала.
Сделав обжигающий губы глоток, начальник штаба в полной мере оценил старания адъютанта командующего, подхватил второй стакан и подал Ватутину. Тот отнесся к сладкому крепкому чаю равнодушно, а третий генерал, присутствующий на совещании, начальник разведотдела фронта Илья Виноградов, к оставшемуся стакану даже не притронулся.
– Разрешите продолжать? – спросил начальник штаба, поставив свой ополовиненный стакан рядом с нетронутым.
– Продолжайте, Семен Павлович, – командующий поднялся и подошел к окну.
У Ватутина вдруг возник соблазн отдернуть темные шторы, закрывающие штабное окно, впустить в душное прокуренное помещение яркое и теплое июльское солнце. Сюда еще не долетала канонада, которую командующий слышал в прифронтовой полосе несколько часов назад, но фронт, судя по всему, приближался, и если не сдержать немцев, то второй с начала года утраты позиций Верховный не простит. А ситуация на фронте за последние сутки изменилась не в лучшую сторону…
О том, что немцы задались целью отомстить за Сталинград и к лету готовили мощный контрудар под кодовым названием «Цитадель», в Ставке Верховного командования знали за неделю до начала операции. Потому было решено действовать на опережение: создавать на всем юго-западном направлении оборонительные рубежи, давая противнику понять – после того, как в марте не удалось удержать стремительно захваченные двумя месяцами раньше Харьков и часть Донбасса, Красная армия хочет выиграть время и во что бы то ни стало удержать хотя бы нынешние позиции. Так немцы получали подтверждение того, что противник ослаблен, измотан и до сих пор не может зализать весенние раны.
Но в то же время Ставка запланировала на начало июня стремительное наступление на юго-западном направлении. Для этого в условиях полной секретности был отдан приказ перебросить часть войск с юго-восточного участка. Операцию назначили на сегодня, шестое июня. Однако накануне, вчерашним утром, крупные силы гитлеровских танковых войск и пехоты ударили именно туда, по ослабленному юго-восточному участку. Операция «Цитадель» началась немного раньше, чем ожидалось. На Орловско-Курском направлении контрнаступление удалось остановить. А на Белгородском после продолжительных боев противник до вчерашнего вечера продвинулся на некоторых участках в глубь нашей обороны.
Из всего, что произошло на фронте за последние сутки, напрашивался только один, неблагоприятный, хотя и очевидный вывод: где-то в штабе действует немецкий агент. Или, что более вероятно, налаженная агентурная сеть. Другой причины утечки секретной информации в таких случаях просто нет. При этом уровень информированности вражеской агентуры пока что недостаточен для того, чтобы сорвать наступательную операцию. Начальник контрразведки фронта полковник Строилов уже сделал первый вывод и обосновал его: переброску войск с одного участка фронта на другой немецкий агент не расценил иначе, кроме как отдельно взятую воинскую операцию. Он просто подсказал немецкому командованию, куда лучше ударить, но не сделал из этого перемещения далеко идущих выводов.
Однако командующий согласился: если в течение нескольких дней агентурную сеть не выявить и не обезвредить, придется спешно корректировать, либо вообще полностью менять план летней наступательной кампании. Как всякий профессиональный военный, Ватутин понимал: при подготовке решительного массового контрнаступления, которое, по замыслу Ставки, должно было переломить ход войны и закрепить успех под Сталинградом, поспешность только навредит.
Командующий отвернулся от окна и повторил:
– Продолжайте.
– Слушаюсь, – начальник штаба взял карандаш и очертил на нужном участке карты невидимый полукруг. – Вот здесь, на Обоянском направлении, танки противника продвинулись вперед и вклинились в нашу оборону. Шестая и седьмая армии держатся, у первой армии положение хуже – генерал Катуков сообщает о серьезных потерях. В целом фронт на Орловско-Курском направлении линию оборону держит, в районе Белгорода все без изменений, и вот там ситуация может сложиться не в нашу пользу.
– Катукову поможем, приказ о переброске на его участок дополнительных моторизованных частей уже готов, – Ватутин, совсем не чувствуя вкуса, глотнул остывающего чаю. – Что у разведки, Илья Васильевич?
Генерал Виноградов не спешил с ответом, достал из портсигара папиросу, постучал гильзой по крышке, закурил.
– Как я уже докладывал, товарищ генерал армии, – проговорил он, сделав первую затяжку и выпустив густой сизый дым над разложенной картой, – контрразведка работу по выявлению вражеской агентуры активизировала. Но на это уходит время. Нельзя забывать, Николай Федорович, что после вчерашнего контрнаступления шпионы на некоторое время затаятся. Думаю, против нас работают достаточно опытные агенты, чтобы дать себя спровоцировать и тем самым проявить. Потому было принято решение задействовать нашу агентуру во вражеском тылу.
– Это я уже слышал.
– Извините, Николай Федорович, я повторяю информацию скорее для себя. Ведь решение, как оказалось, принимать нам, и мы должны еще раз представить себе сложившуюся ситуацию до мельчайших нюансов.
– Хорошо, продолжайте, – Ватутин допил чай и тоже закурил.
– Как известно, в Харькове, который несколько месяцев назад снова перешел к немцам, сейчас расположены штабы крупнейших танковых дивизий противника, объединенных в Танковый корпус СС. Есть приказ Гитлера – удержать Харьков любой ценой, а это значит – они готовы стоять насмерть.
– Похоже, фюрер приготовил там место для большой братской могилы, – заметил Иванов.
– Или же рассчитывает похоронить всех нас, – вставил Ватутин.
– Так или иначе, обстановка в самом городе, который превратился в стратегически важный объект, может быть, не менее важный для немцев, чем Сталинград, очень сложная и напряженная, – начальник разведки фронта сделал еще одну затяжку. – Тем не менее в этих условиях в Генштабе закрепился наш человек. Мне лично известен только его позывной – Скиф. Вчера, как только выяснилось, что в нашем тылу все-таки действует немецкая агентурная сеть, Скиф получил задание: любой ценой, даже ценой раскрытия, добыть списки агентуры и найти способ передать данные. Или же – переправить информацию через линию фронта. Сообщение передано по запасному, экстренному каналу связи. Этим каналом Скиф может воспользоваться еще только два раза.
Виноградов вскинул руку, взглянул на циферблат наручных часов.
– Полтора часа назад Скиф вышел на связь. Он передал следующее: время на выполнение задания ограничено, потому списки выкрасть не удалось. Зато он сделал другое, – генерал снова выдержал паузу. – Скиф захватил носителя информации. Начальника агентурного отдела Генштаба, майора Крюгера.
Теперь остальные не спешили отвечать.
– Лихо! – проговорил наконец Ватутин. – И дальше как?
– А вот с этим, товарищ генерал армии, нам нужно сейчас определиться, – теперь начальник разведки фронта заговорил быстро и отрывисто, как человек, давно принявший решение и не спрашивающий совета, а лишь излагающий план действий. – Пленного Скиф не допросил. По крайней мере на тот момент, когда выходил на связь. Теперь же, даже если захваченный им майор выложит сведения и раскроет агентуру, сведения передать невозможно. Скиф сжег за собой все мосты, рассекретился, его ищут по всему городу, гестапо бросило на это все силы.
– Да уж я думаю!.. – проговорил начальник штаба.
– Потому третьей возможности выйти на связь у Скифа уже нет и, как мне сообщили, не будет. Он и его пленник на нелегальном положении в прифронтовом городе, удержание которого является стратегически важным не только для немецкой ставки, но и лично для Адольфа Гитлера. А это, как вы понимаете, ко многому обязывает немецкое командование. Думаю, выводы уже сделаны и причины похищения начальника агентурного отдела вполне ясны. Но, – Виноградов многозначительно поднял палец, – пока Скиф не вывез своего «языка» из Харькова и не переправил его или полученные от него сведения через фронт, работу агентуры в нашем тылу сворачивать не станут.
– Почему вы так думаете?
– Проще блокировать все выходы из Харькова. И планомерно прочесывать город, чтобы в конце концов поймать Скифа, сделав утечку информации невозможной. Получается, товарищи генералы, что больше двух, максимум – трех суток Скиф на нелегальном положении просто не продержится. И уйти сам не сможет.
– Предложения есть, Илья Васильевич? У нас ведь тоже времени не больше, – напомнил Ватутин. – Пока фронт способен держать оборону. Но если есть малейшее подозрение, что о подготовке контрудара на любом участке, на любом направлении или же по всему фронту станет известно противнику благодаря окопавшимся где-то в штабах агентам, Ставке придется срочно менять тактику.
– В условиях, когда начались упорные бои и немцы не стоят за ценой, это равносильно поражению, – констатировал начальник штаба, тут же поправившись: – Я всего лишь просчитываю ситуацию, товарищ командующий.
– Если не углубляться в детали, Семен Павлович, в целом я с вами согласен. И, что более серьезно, такого же мнения придерживается Верховный.
– Таким образом, нет другого решения задачи, кроме как отправить в Харьков группу диверсантов, способную за двое, максимум – трое суток отыскать в городе неизвестного им человека, откликающегося на позывной Скиф. И вырваться оттуда либо же с ним и захваченным Крюгером, либо же – с ним и полученными от пленного сведениями, либо, – снова пауза, – только со сведениями. Если группа не уйдет сегодня до конца дня, времени для выполнения задания Ставки останется еще меньше. А потом его не будет совсем. У меня все, Николай Федорович.
– Вы готовы отправить такую группу?
– Так точно. Причем напоминаю, товарищ командующий, – нужна не просто группа разведчиков, а лучшие, проверенные много раз. Задание особой сложности, к тому же есть нюанс: среди тех, кто пойдет на задание, обязательно должен быть человек, хорошо знающий Харьков. Без местного жителя, без проводника команде окажется еще сложнее.
Ватутин только сейчас обратил внимание, что по-прежнему сжимает в руке пустой стакан, и поставил его на подоконник.
– По вашему тону, Илья Васильевич, я уже догадался: с кандидатурами тех, кто уйдет спасать Скифа, вы уже определились. Даже готовы назвать их поименно. Что-то еще нужно?
– Так точно, товарищ командующий, – начальник разведки расстегнул нагрудный карман, вытащил сложенный вчетверо лист бумаги, протянул Ватутину. – Это – рапорт на имя начальника особого отдела фронта. Двое из тех, кого я хочу сегодня же отправить за линию фронта, находятся под арестом и будут доставлены в особый отдел после того, как я этот рапорт подпишу.
Командующий недовольно нахмурился.
– Что у вас там происходит, генерал? Фронтовые разведчики опять не помирились с НКВД?
– На этот раз все может быть гораздо хуже, Николай Федорович.
Ватутин пробежал глазами рапорт.
– Нападение на офицера, – жестко сказал он, сложив документ вдвое. – Пускай младшего по званию, но оперуполномоченный особого отдела выполнял свои обязанности. Потом, товарищ генерал, вы же понимаете… В общем, сын врага народа получил возможность ходить в тылы противника… Сами же понимаете: в лучшем случае трибунал и штрафбат обоим, в худшем – одного расстреляют по законам военного времени.
– Тот, у кого казнили отца, – коренной харьковчанин, – начальник разведки смотрел теперь прямо в глаза командующему. – А тот, который дал по морде молокососу-особисту…
Ватутин жестом остановил Виноградова.
– Не надо меня агитировать, Илья Васильевич, – он сложил рапорт вчетверо и положил в свой нагрудный карман. – При других обстоятельствах я не счел бы нужным вмешиваться. Это – война, и если хочешь жить, надо быть осторожным. Но в данном случае я полагаюсь на вас, а вы, в свою очередь, ручаетесь за своих подопечных. Езжайте в полк, освобождайте арестантов. Соответствующий приказ я подготовлю. Только этого, – командующий похлопал себя по карману, сложенная бумага хрустнула под ладонью, – никто не отменял. Пока рапорт побудет у меня. Выполнят задание – там решим. Пускай вернутся сперва…
С появлением начальника гестапо следователь, а вместе с ним – мобилизованный переводчик, обиженный советской властью учитель немецкого языка, поднялись со своих мест.
Гауптштурмфюрер Хойке уже не раз наблюдал эту картину и снова отметил: следователь, немец, поднимается без чинопочитания, исключительно соблюдая субординацию. Переводчик же вскакивает, как медведь, всем своим видом демонстрируя преданность, словно старается показать себя нужным и важным своим новым хозяевам. Хойке понимал причину такого поведения, знал историю переводчика, его ведь как следует проверили. Когда Харьков пал впервые, в сентябре 1941 года, этот человек сам явился в комендатуру. Он, как оказалось, просто не успел уйти с теми, кто в спешном порядке бежал из города. И вот пытался найти хоть какую-то работу.
Тогда на месте Гюнтера Хойке работал другой офицер, он и составил любопытный документ, который переводчик показал в марте нынешнего года, когда город пал вторично, уже самому Хойке. Как переводчику удалось уговорить его предшественника написать что-то вроде служебной характеристики, гауптштурмфюрер понятия не имел. С таким подходом он вообще сталкивался впервые: документ датирован декабрем, вернее – последним днем уходящего 1942 года, почерк предыдущего начальника гестапо был заметно нетвердым. Вероятнее всего, переводчик подсунул шефу чистый лист во время новогоднего празднования. Однако бумага даже в таком виде была действительной: не только подпись, но даже печать не вызывали сомнений.
Откуда переводчик мог знать, что такая бумажка ему понадобится, Хойке до сих пор не мог понять. Зато он знал точно: когда Красная армия стремительным ударом отбила Харьков, этот человек не успел уйти со своими новыми немецкими хозяевами. Хорошо представляя себе свою участь, он спрятался в подвале одного из взорванных еще в сорок первом зданий, где и просидел, как крыса, больше двух месяцев, выбираясь на воздух только по ночам и питаясь неизвестно чем. Все это время переводчик бережно хранил на груди составленный начальником гестапо документ, хотя прекрасно понимал: за такую бумажку коммунисты его даже судить не станут – расстреляют на месте.
Кроме следователя и переводчика в маленьком кабинете находились двое солдат и тот самый старик, схваченный утром фельджандармами. Он при всем желании не смог бы подняться: лежал на деревянном полу щекой в лужице собственной крови. Хойке вопросительно взглянул на солдат, один из них тут же пнул старика носком сапога в живот, другой окатил водой из жестяного ведра. Старик очнулся, застонал, перевернулся на спину, увидел возвышающегося над ним старшего офицера, протянул к нему руку, попытался что-то сказать. Но лишь выдавил из себя звук, похожий на детский плач.
Хойке вздохнул.
– Что тут у нас, Швабб? – спросил следователя, заранее зная ответ.
– Молчит, – ожидаемо отрапортовал следователь, тут же поправился: – То есть говорит, конечно…
– Ничего не знает?
– Именно так, герр гауптштурмфюрер!
Хойке покосился на переводчика, в отличие от следователя оставшегося на ногах. Жестом велел ему выйти, то же самое приказал солдатам, а когда за ними закрылась дверь, прошелся по кабинету, переступив при этом через мокрого стонущего старика.
– Ничего он не знает. В этом, Швабб, можете не сомневаться.
– Я уже понял, герр гауптштурмфюрер.
– Плохо.
– Что плохо?
– Все плохо, Швабб. Все.
Жалости или чего-то похожего к задержанному русскому старику начальник гестапо не испытывал. Сам Хойке пользовался репутацией полицейского, для которого наиболее действенным методом расследования является страх. Давая команду брать в разработку очередного подозреваемого, он сразу велел применять третью степень устрашения, независимо от того, чего хочет добиться в результате. Вопросы в подобных ситуациях вообще можно не задавать: если арестованный выдерживал первый натиск, он либо крепкий орешек, и тогда Хойке самому становилось интересно, либо – случайный человек, ошибка в объекте, невиновный.
Впрочем, невиновный – не то слово, которое устраивало начальника харьковского гестапо. Виновны все. Только каждый – в своем, степень вины разная, так что здесь скорее подходило другое слово – непричастный именно к тому делу, по которому арестован.
Вчера, работая с пойманным радистом, Хойке лишний раз доказал себе и остальным действенность собственных методов.
– Давайте еще раз, Швабб. Как этот тип оказался рядом с партизаном?
– Если русский, бросивший гранату, – партизан…
– Швабб, я могу поверить в любую случайность, – чуть повысил голос гауптштурмфюрер. – Даже в то, что человек с гранатой – одиночка, пробирающийся из города. Во время войны гранату возможно достать, где угодно, было бы желание. А то, что пробирался он в сторону, противоположную линии фронта, тоже ничего не доказывает. Может, он решил двинуться в обход… Но, – Хойке снова переступил через старика, – когда унтер взял в руки его пропуск и начал рассматривать, у того парня сдали нервы. Вот вам факт. Будете оспаривать?
– Нет, группенфюрер. Такой срыв со всяким случается.
– Однако, Швабб, именно бланк комендатуры подтверждает: патруль расстрелял не случайного человека, не трусливого одиночку с гранатой, который не справился с эмоциями. Достать такой бланк – это целая история, тут нужны не просто случайные знакомства, здесь работает система. Как давно она налажена, вам и предстоит разобраться.
– Мне?
– Вам, Швабб. У меня, как вы знаете, со вчерашнего вечера другие дела… будь они прокляты, – следователь хотел что-то сказать, но Хойке жестом остановил его. – Не надо ничего спрашивать. Лучше занимайтесь своим делом. И учтите: вот это, – палец нацелился на старика, – вам вряд ли поможет.
– Почему?
Хойке снова вздохнул.
– Постараюсь объяснить, Швабб. Но с самого начала предупреждаю: мои объяснения ничего для вас не изменят, вы по-прежнему будете продолжать работать. Пусть даже этот путь покажется вам абсурдным и неэффективным. Итак, – он щелкнул пальцами, взял со стола початую пачку сигарет – запрет на курение, действовавший в Германии и для немцев, на сотрудников гестапо не распространялся или же распространялся в меньшей мере, чем на офицеров и солдат вермахта, – прикурил от поданной следователем зажигалки, затянулся, собираясь с мыслями, повторил: – Итак, личность человека с краденым бланком пока не установлена, верно?
– Аусвайс настоящий. Но фамилия и имя, судя по всему, липовые. Вот… – следователь зашуршал бумагами.
– Не нужно, – остановил его Хойке. – Зачем мне имя убитого преступника, к тому же – выдуманное… Что это все может значить, Швабб?
У следователя возникло ощущение, что на допросе у шефа гестапо – он сам.
– Его наверняка подготовили и прислали в город.
– Верно. Сколько проверок выдержит такой аусвайс?
– Думаю, как раз этот документ надежнее пропуска. Иначе у парня не сдали бы нервы… или сдали бы раньше.
– Не согласен, – Хойке сделал еще одну вкусную затяжку. – Я допускаю, что как раз проверки документов в городе измотали. И бдительность фельджандармерии просто превысила предел его прочности. Аусвайс он привык показывать, пропуск, выписанный на краденом бланке, – нет. Кстати, будь на месте немецкого унтера полицейский из местных, всем удалось бы покинуть Харьков. Все местные – подонки, бездельники, пьяницы и взяточники. Служат нам не из-за любви к немецким ценностям и признания превосходства арийской расы над славянами, а только потому, что имеют зуб на большевиков. Но вернемся к нашим баранам, – третья затяжка. – При нем нашли небольшое количество дойчмарок. Вместе с аусвайсом на фальшивое имя это только подтверждает нашу, – слово «нашу» Хойке сознательно подчеркнул, – версию: этого бандита в город заслали и теперь, выполнив какую-то миссию, он выбирался обратно. Обопритесь на эти факты, Швабб, и скажите мне, кем он был.
– Связник, – последовал короткий ответ.
– Верно. Он пытался уйти в сторону, противоположную линии фронта. Лес, партизаны. Это – связной между здешним подпольем и партизанами. Вероятнее всего, он пришел из Кулешовского отряда. И в его расположение возвращался. Для этого бандит сознательно выбрал попутчиков, идущих в деревню на так называемые мены. Телегу и лошадь организовал известный спекулянт с Благовещенского базара, он как раз у городских властей на хорошем счету. Ну а вот это несчастье, – начальник гестапо легонько пнул старика, – вообще случайный человек. Он – составляющая группы, в которую связной собирался затесаться. Что удалось из него выбить?
– Научный сотрудник… Был научным сотрудником какого-то здешнего музея. До зимы этого года отсиживались с женой в деревне, у сестры. Когда мы оставили город, поспешил вернуться. А теперь вот не успел убраться. Жена болеет, решил взять какие-то ее вещи для обмена… Представляете, там, в телеге, нашли выходное платье с оборками. Довоенное…
– Ну вот, – Хойке подошел к столу, погасил окурок о дно металлической пепельницы. – Вы сами ответили на свой вопрос, моя помощь в этом вам даже не слишком понадобилась.
Следователь понимал, что недоговаривает начальник гестапо. А Хойке, в свою очередь, про себя закончил мысль, которую не имело смысла озвучивать.
Задержанный старик – непричем. По большому счету, было бы легче, если бы жандарм застрелил и его. Прежде всего – самому старику: смерть от пули избавляет его от пыток в гестапо, пыток совершенно бессмысленных, пыток только лишь ради пыток. Ведь уже с первых слов ясно – несчастный старик оказался не в том месте и не в то время. Теперь его больная жена не дождется не только продуктов, но и мужа, своей единственной надежды на выживание. Ведь отпускать из гестапо старика никто не собирается, отсюда вообще выпускают крайне редко. С ним работали лишь для проформы, машина не должна останавливаться, кровь арестантов смазывает отлаженный механизм дознания, крики истязаемых заряжают необходимой энергией. Выбивать какие-то показания из старика, понимая бесполезность этого занятия, – не только упоение процессом, но и подтверждение: здесь, в гестапо, зря времени не теряют, отрабатывают по полной программе любую, даже заранее бесперспективную версию.
И все-таки, все-таки…
– Ладно, хватит на сегодня, – сказал Хойке. – Заканчивайте с ним, отправьте в камеру.
– Дальше как?
– Время покажет. Допустим, гестапо, в самом деле, не арестовывает невиновных. Убеждается в этом и выпускает человека на свободу. Однако связник ушел, об этом известно его товарищам, оставшимся в городе. Наверняка они знают, с кем вместе он уходил из города. О происшествии мы благоразумно запретили разглашать, пока, во всяком случае. Проверка, надеюсь, проводилась аккуратно?
– В связи с похищением майора Крюгера облавы, допросы, вообще – активность полиции особого внимания не привлекает.
– Видите, нет худа без добра, как говорят русские… Так что, Швабб, старик пока полезнее здесь. Пусть сидит. В ближайшее время на допросы не водить. И еще: реальный след – убитый спекулянт. Обратите внимание на базарную публику, Швабб. С сегодняшнего дня к городским базарам – особое внимание. Даже можно повременить с облавами, это должно успокоить тех, кого мы ловим. Я уверен, что воровство бланков из комендатуры и выписывание фальшивых пропусков – система, налаженная давненько. Активизируйте агентуру в этом направлении.
– Слушаюсь, герр гауптштурмфюрер!
– Да, и еще вот что… Я не зря удалил отсюда переводчика. Ему не нужно слышать подобные разговоры.
– Думаете, разболтает?
– Он скользкий тип, Швабб. Преданный, но скользкий. Я не доверил бы ушам такого нереализованную оперативную информацию. В общем – работайте, Швабб…
Запершись у себя в кабинете, Гюнтер Хойке отпер сейф и достал бутылку коньяка.
Плеснул янтарного напитка в стакан на три пальца. После устроился в удобном кресле – осталось от предшественника, даже начальник управления НКВД, занявший этот кабинет сразу же после того, как зимой город пришлось временно оставить, не выбросил его, не побрезговал сидеть на месте, занимаемом перед этим шефом гестапо, – закинул на столешницу ноги. До прилета специального уполномоченного, посланного сюда, в Харьков, специальным распоряжением из Берлина, оставалось чуть меньше двух часов. Положа руку на сердце, начальника харьковского гестапо именно сейчас вполне устраивало, что у него, вероятнее всего, заберут дело Крюгера. Особая его важность налагала и особую ответственность, чего Хойке совершенно не хотелось. Потому, даже если его отодвинут на вторые роли, такое положение вещей его не озадачит и тем более – не испугает.
Хойке наслышан о Кнуте Брюггене, его аналитических способностях и каком-то особом, стремительном уме. Успешное завершение операции, которую, вне всякого сомнения, возглавит Брюгген, так или иначе прибавит очков аппарату харьковского гестапо. А вот в случае провала вся ответственность целиком ляжет на руководителя. То есть на штурмбаннфюрера СС Кнута Брюггена. Ему же самому намного проще и привычнее заниматься делами вроде сегодняшнего – мелкие диверсии, воровство, листовки, радиопередатчики…
Повертев стакан в руке, глянув сквозь стекло на лампочку под потолком, Хойке выпил – не потягивал напиток, как принято в Европе, а опрокинул одним глотком: приобретенная здесь, в Остланде, привычка.
Дверь блиндажа, в котором разместилось командование разведкой полка, закрылась за их спинами, но глаза Сотника и Гайдуком к темноте привыкли быстро.
Они и не отвыкали особо: до сумерек их обоих держали в темном полуподвале без окон, особый отдел распорядился переделать для своих нужд под тюрьму хорошо укрепленный погреб в одном из сельских дворов. А когда их вывели и под конвоем повели, ничего не объяснив, летний вечер уже окончательно вступил в свои права, даже канонада стихла – войне тоже нужна передышка.
В колеблющемся свете каганца, сделанного из гильзы артиллерийского снаряда, Михаил увидел рядом с подполковником Бориным, начальником полковой разведки, генерала Виноградова. На сколоченном из пустых деревянных ящиков столе рядом с каганцом лежали два ремня, две пилотки, ТТ Сотника и «вальтер» Гайдука.
Разглядев генерала, Михаил встал по стойке «смирно», однако не вытянулся – скорее делал старшим офицерам одолжение: арестант, над которым висел военный трибунал и в перспективе маячил штрафбат, мог себе позволить еще и не то. Павел, который был на год старше своего ротного по возрасту и на голову ниже не только его, но и любого другого бойца и командира в полку, за что и получил в роте прозвище Малыш, последовал его примеру.
– Здравия желаю, товарищи офицеры, – проговорил Михаил ровным голосом. – Капитан Сотник из-под ареста прибыл.
– Старший лейтенант Гайдук из-под ареста прибыл, – в тон ему доложил Павел.
– Ладно, арестанты, возьмите свои вещи, оружие, приведите себя в порядок и доложитесь, как положено, – Борин кивнул на стол.
Разведчики молча подчинились. Уже отрапортовав по новой, Сотник не выдержал:
– Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу генералу?
– Что ты еще хочешь, Миша? – вместо соблюдения официального ритуала устало спросил начальник фронтовой разведки.
– Нас совсем отпустили или пока?
– Пока. На время выполнения задания.
– Ясно. Значит, когда вернемся, нас обратно посадят?
– Вы вернитесь сначала, – буркнул Борин.
– Отставить, подполковник, – голос Виноградова звучал так же ровно и устало. – Они обязаны вернуться. Это – приказ. Готовить еще одну группу и посылать вслед за ними уже не будет времени. Так что, капитан Сотник, собирай весь свой гонор в карман, за линией фронта пригодится. Покажешь его тем, кто еще тебя не знает, потому что лично мое терпение кончится сразу же после войны.
– Когда?
– Неважно, Михаил. Война когда-нибудь закончится. Вот если ты вернешься сейчас, значит, считай заговоренный. До конца точно доживешь. И на второй день после того, как Гитлер подпишет капитуляцию, ты у меня отсидишь за все, за что должен.
– Уже интересно, – Сотник хмуро улыбнулся. – Неужели совсем безнадега?
– Старший лейтенант, погуляйте, – велел Виноградов вместо ответа, и, когда Гайдук вышел, бросив при этом руку к пилотке, кивнул на пустой перевернутый ящик: – Садись, капитан. Времени, правда, очень мало, что не договорили – договорим после. Слушай и не перебивай.
Что-то в тоне генерала заставило Сотника отодвинуть свежую обиду и забыть об утренней вспышке злости.
Присев, он в полной тишине выслушал короткий и лаконичный рассказ Виноградова. Потом перевел взгляд на Борина, заговорил иначе, серьезно:
– Значит, почти как в той сказке: пойди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что?
– Не та сказочка, капитан. Куда идти и что делать, как раз известно.
– Ну да, конечно. Только где в Харькове искать этого самого Скифа и как его опознать, хрен его знает, правильно? Это я еще не прикинул, как мы все вместе будем оттуда выбираться.
– То есть, – подполковник Борин чуть подался вперед, – как забраться туда, ты уже знаешь?
– Можно и так сказать. Дайте карту.
Отодвинув каганец на край стола, подполковник вытащил карту из планшета. Все трое склонились над ней.
– Вот тут, – Сотник ткнул пальцем, – вчера ночью группа, которую вел Гайдук, перехватила немецкий «хорьх». Там ехал немец, которого Пашка поволок через фронт, а остальные погибли, прикрывая его отход. А того офицера все равно шальная пуля убила, когда Гайдук…
– Знаем. Ближе к делу, капитан.
– Так вот, «хорьх» остался на том месте, где хлопцы его спрятали и замаскировали, считайте, почти сутки назад.
– По-хозяйски, – вставил Борин.
– Ага, по-хозяйски. Главное, сначала, понимаете, спрятал, а потом думал, зачем. Ладно, – короткая пауза. – Теперь – мертвый фриц. Пользы от него вроде никакой, но ведь документы остались. Среди документов – пропуск со специальной полоской, видел я такие аусвайсы. Проезд всюду, короче говоря.
Борин и Виноградов переглянулись.
– Думаешь, с этим пропуском пропустят в Харьков? А если этого офицера уже ищут?
– Во-первых, он никак не приписан к Харькову, его часть в другом месте. Не важно сейчас, где, документы целые, проверим…. Это Пашка сам выяснил и мне рассказал, пока мы с ним кисли в холодной.
– Немца могут искать по месту службы, куда он не доехал, – заметил Виноградов.
– Могут, – согласился Сотник. – Только судя по тому, что началось вчера, исчезновение вполне могут списать на случайную гибель от бомбы, снаряда или партизанской мины. Во-вторых, в прифронтовой зоне кто только не ездит. В третьих, раз выходим через несколько часов, другого варианта просто нет. Так что, товарищи командиры, нам надо выдвинуться вот в этот квадрат. Нужна немецкая форма, солдатская и офицерская. Рация – хотя вряд ли правильно будет выходить в эфир в самом городе, там пеленгаторы, наверное, уже в каждом квартале…
Генерал хлопнул ладонью по столу.
– А вот это, Сотник, тебя остановить не должно. Передать сведения, которые имеют важнейшее значение для судьбы фронта – главная задача вашей группы. Твоя, капитан, основная задача. И если представится такая возможность, на радиосвязь группа должна выйти и добытую информацию передать. Даже если вас засекут через пять минут и радисту придется продолжать сеанс, пока остальные будут отстреливаться до последнего патрона. Все ясно?
– Так точно, – Михаил снова хмуро усмехнулся. – Значит, сам погибай, а сведения передай?
– Именно. Так больше шансов, чем вас убьют при выходе из Харькова либо на обратном пути, либо – при переходе фронта, как часто случается. После того как сведения Скифа будут переданы, вернуться, капитан, желательно. Но, как ты сам уже понял, этого может и не получиться.
– Вот так у нас все… Такой вопрос: Скифа, получается, тоже списывают? – ответа, как и следовало ожидать, не было, но Сотнику для подтверждения его слов большего и не требовалось. – А вообще его ведь уже списали. И мы туда не за ним идем, а за списками, которые держит в голове господин немецкий офицер.
– У Скифа был свой приказ. Он его выполнил… как смог. Теперь вы должны выполнить свой приказ… как сможете. Но выполнить его нужно, капитан, – начальник фронтовой разведки снова хлопнул кулаком по столу, давая понять, что на эту тему говорить больше не желает. – К тому же есть еще ряд нюансов, связанных с заданием, которые я должен довести до тебя, а ты – до своей группы. Но – уже когда будете на той стороне, раньше просто, боюсь, не будет времени.
– Ух ты! – снова не сдержался Сотник. – Получается, то, что всех, кто ввяжется в эту историю, уже помножили на ноль, – еще не все нюансы?
– Не выпендривайся, капитан… Мы все устали, – вопрос Виноградов откровенно игнорировал, хотя постановка его генералу заметно не нравилась, с такими настроениями на задание не уходят. – То, что буду говорить, в мозги себе вбей крепко, без этих подсказок вам Скифа не отыскать. Да, кто с тобой пойдет хоть кроме Гайдука? Ты ж решил уже, правильно, Миша?
На аэродром, встречать важную персону, откомандированную Берлином, гауптштурмфюрер Гюнтер Хойке, как и полагалось, прикатил лично.
Приветствие выкрикнул слишком уж громко, и Кнут Брюгген уже в следующий момент заметил: здесь вообще все слишком. Включая слишком уж сильный для нештатной ситуации запах алкоголя, исходящий от начальника гестапо. А также – слишком уж демонстративная попытка держаться бодро и уверенно, показывая – все под контролем, нужен только руководитель, готовый взять на себя ответственность за происходящее.
Штурмбаннфюрер Брюгген не был ханжой и тем более – моралистом. Трудно быть моралистом, работая в гестапо. Но он принадлежал к той редкой породе полицейских, которые не считали алкоголь средством решения проблем, особенно – в сложное военное время. Выпить можно и даже нужно на радостях, когда отмечается успешное завершение сложного дела. Кнут и сам не раз так делал, продолжая праздник в одном из проверенных борделей, куда господам немецким офицерам можно ходить, не боясь скрытых фотокамер и нашпигованных микрофонами стен. А когда происходит нечто, требующее максимальной концентрации и дисциплины, пьянство, даже для снятия напряжения, Брюгген не допускал и не воспринимал.
Однако делать замечания Хойке он, вопреки обыкновению, не собирался. Тем более, что это ничего не изменит. Гауптштурмфюрер на время операции поступил в полное его распоряжение вместе с личным составом, на что есть соответствующий приказ из Берлина, и Кнут надеялся – начальник местного гестапо сам все поймет. А не справится, не захочет понимать – отправится на фронт, у Брюггенна есть полномочия отдавать и такие приказы. Тем более, что до фронта не так уж далеко, меньше ста километров, обстановка такова, что под пули большевиков нужно бросать как можно больше солдат рейха, и когда есть приказ удержать рубеж любой ценой, за ценой фюрер как раз приказал не стоять.
Еще утром штурмбаннфюрер был в Ковеле: там удалось крепко прихватить подпольную группу, но когда Брюгген собрался лично руководить операцией по ее захвату и уничтожению, пришел приказ: срочно вылетать в Харьков, специальный самолет будет готов через три часа. Предпочитая не заниматься охотой лично, только комбинировать, давать указания и дергать за ниточки, Генрих все-таки любил в финале участвовать, чтобы своими глазами видеть результат приложения собственных умственных усилий. Именно незаурядный аналитический ум помог Кнуту Брюггену удержаться в тайной полиции: для такой службы он был не пригоден, как и для любой другой воинской службы: левая нога от рождения оказалась на два сантиметра короче правой. И, даже нося специальную обувь, Брюгген заметно прихрамывал.
Вообще со стороны он всегда выглядел неловким и неуклюжим увальнем. В школе его постоянно дразнили мальчишки, а когда достиг определенного возраста, понял – на успех у фройлен тоже можно не особо рассчитывать. Именно тогда Кнут пристрастился к проституткам, которых меньше всего интересовал физический недостаток клиента. Семья жила бедно, отец вернулся с фронта Первой мировой инвалидом, у него почти не действовала правая рука. К тому же, навсегда простудившись в окопах, Брюгген-старший при разговоре все время хрипло кашлял. Он получал нищенсткое пособие, устроился ночным сторожем и все свое время посвящал дрессировке сторожевого пса.
Врожденное увечье усиливало и без того гнусное ощущения собственной бедности и ничтожности. Но это же научило Кнута отчаянно драться. Позже, когда парень понял, что злость не мешает быть чаще битым, чем бить самому, он стал больше полагаться на хитрость, устраивая обидчикам провокации и загоняя их в ловушки.
Он уже не помнит, когда первый раз обратил на себя внимание полиции. Но после 1933 года юноша щеголял в новеньком гестаповском мундире и охотно объявлял врагами рейха своих школьных обидчиков, которых накопилось ох, как много. Теперь те, кто не хотел в концлагерь за убеждения, которых никогда и не было, охотно сотрудничал с Брюггеном, стараясь навсегда стереть из памяти школьное прозвище этого жутковатого человека – Кривоногий.
Потому штурмбаннфюреру как опытному сыщику ни сейчас, ни при других обстоятельствах не хотелось тратить время, нервы и эмоции на оценку общего положения дел на очередной вверенной ему территории. Да, фронт близко. Да, в Харькове соответствующая атмосфера. Однако это не значит, что розыскная машина должна давать сбои. Она ценна для рейха искренней и фанатичной верой в победу великой Германии при любых обстоятельствах. Даже если вдруг танки красных войдут в Берлин.
Подобная несвоевременная мысль за последнее время уже не раз, непонятно по какой причине, приходила к Кнуту. Всякий раз он, невольно хмуря брови и злясь сам на себя, встряхивал головой, словно пытаясь вытрясти глупую мысль обратно, как воду из уха после купания. Сделал он так и на этот раз, не заметив в темноте позднего летнего вечера удивленного взгляда Хойке: чего это важный берлинский специалист вдруг начал бодаться непонятно, с кем…
Штурмбаннфюрер вообще не обращал внимания ни на что, быстро пересек летное поле от самолета до автомобиля, на ходу отвечая молчаливым «хайль» на громкие, даже слишком зычные приветствия остальных встречающих. Устроившись на заднем сидении, он подождал, пока начальник гестапо усядется рядом, поднял стекло, отгородившись от водителя, и, когда машина тронулась, бросил недовольно:
– У вас лишние люди, гауптшурмфюрер?
– Почему вы так решили? Наоборот, вечно не хватает…
– Тогда к чему весь этот парад? Этим, – кивок назад, – делать больше нечего? Я обязательно придумаю каждому задание и буду требовать неукоснительного выполнения, Хойке, – и сразу, не давая собеседнику опомниться и переварить сказанное, спросил: – Что известно?
– О ком? Или… о чем?
– Хойке, я обычно терпеливый человек, но я не сплю уже тридцать пятый час. Поэтому лучше не отвечайте вопросом на вопрос! – сказав так, Брюгген чуть снизил тон: – Давайте определимся сразу. Я не спрашиваю, как агент красных оказался в нашем Генеральном штабе. Наши агенты тоже получают задания проникать в штабы противника, и многие работают так же успешно, как этот… Скиф, правильно?
– Так точно, господин штурмбаннфюрер! Когда его радист вчера после… ну, понимаете… вышел в эфир, радиограмму удалось перехватить, он очень спешил и работал не меняя точки. Его удалось взять живым (хотя «пианист» очень старался умереть героем), выпотрошить, но толку от этого оказалось мало, да и прожил он после допроса недолго.
– Это как раз понятно, Хойке… С культурой ведения допроса в нашем ведомстве до сих пор все очень скверно.
Замечание было риторическим, начальник гестапо счел нужным пропустить его мимо ушей и продолжить:
– На квартире, которую занимал радист, в тайнике, были найдены шифры и ключи, это позволило причесть шифровки. Правда, это уже нам ничего не давало. Но позывной у этого агента действительно «Скиф».
– Как давно Скиф работал при штабе?
– С начала мая. Видимо, когда красные отступали, они не смогли никого оставить, и Скиф появился позже, скорее всего, выполняя специальное задание. До этого работал в Ровно и, по полученным данным, начал действовать еще в Польше…
– Ладно, Хойке. Меня, повторяю, мало занимает тот факт, что красный агент оказался настолько хорошо подготовленным, что водил за нос тех, кому положено было его выявлять, целых два года. Материалы о нем у меня здесь, – Брюгген похлопал ладонью по кожаной поверхности портфеля. – И учитывая…
– Простите, – перебил его начальник гестапо, показав на портфель, – это что, все ваши вещи, господин штурмбаннфюрер?
– Командировка, дорогой Хойке, всего на пару дней. Зачем мне тащить с собой чемодан барахла? Смена белья есть, зубная щетка – тоже, всем остальным вы меня обеспечите.
– На пару дней? Вы думаете, что справитесь за пару дней?
– Максимум – за три, – для убедительности Брюгген показал собеседнику три пальца. – Но на самом деле очень надеюсь взять их уже завтра к вечеру.
– Кого? Скифа?
– И Скифа, и тех, кто за ним придет, – прежде, чем сказать «за ним», Брюгген сделал едва заметную паузу. – Кстати, учитывая личность этого агента, я понимаю, почему Скифа так долго не могли раскусить. Выкрасть начальника агентурного отдела Генштаба, тем более такому, как Скиф, – для этого нужны смелость, дерзость, отвага, кураж, а еще – надо или очень любить советскую власть, или бояться не выполнить задание. Поверьте мне, Хойке: многими русскими шпионами движет не преданность их кумиру Сталину, а страх перед ним. Вы знаете, что в НКВД есть служба, сотрудники которой убивают агентов, не выполняющих задание или выполняющих не в сроки, указанные руководством?
Хойке молча покачал головой. Даже если у него и появлялись собственные мысли, он решил: лучше гнать их подальше, теперь есть, кому думать.
– Только из-за этого часть их охотно шла на перевербовку, – Кнут провел рукой по лицу, словно стараясь этим жестом снять с себя хоть немного смертельной усталости. – Ладно, давайте к нашим баранам… Итак, насколько я понял, их радист вышел в эфир через очень короткое время после похищения майора Крюгера.
– Через сорок минут, господин штурмбаннфюрер.
– Передал, что задание выполнено и что уходит вместе с пленником на нелегальное положение?
– Именно так. Предупредил: другого способа выполнить задание не было, раскрыт, долго не продержится. Все.
– Да, я читал эту радиограмму, – Брюгген на несколько секунд закрыл глаза. – Мы не знаем, какое именно задание получил Скиф. Но… – глаза открылись, – вы говорили, Хойке, этот же «пианист» играл раньше?
– Так точно. Вчера днем, в тринадцать двадцать, за шесть часов до похищения. Думаю, Скиф получил срочное задание и не нашел другого способа его выполнить.
– Значит, Хойке, его руководство в кратчайшие сроки приказало добыть какие-то сведения, которые могут быть только в агентурном отделе. Наши войска вчера утром начали контрнаступление. Могу предположить следующее: от информации, которой владеет майор Крюгер, напрямую зависят дальнейшие успехи нашей армии. Согласны?
– Я пришел к такому же выводу… – ответил Хойке, и Брюгген почувствовал: врет.
– Значит, Хойке, время работает на нас в той же мере, что и на красных. Город блокирован?
– Мышь не проскочит!
Машина поравнялась с колонной техники, шедшей мимо них по направлению к фронту. Брюгген какое-то время смотрел в темное окно на, казалось, бесконечную вереницу танков и транспортеров, будто думая о своем.
– Здесь я вам верю, Хойке, – проговорил, когда это зрелище перестало его занимать. – Тут уж вы обязаны были расстараться. Скиф тоже это знает, потому и не попытался выбраться из Харькова. Ведь с ним пленный, это связывает руки, лишает возможности маневра. Раз так, значит, Скиф в ближайшее время, я бы даже рискнул предположить – в течение ближайших суток, ждет помощи с той стороны. Иначе ему просто не выбраться. А раз так, Хойке, то мы с вами тоже ожидаем появления диверсантов. Вот что я имел в виду, надеясь взять их всех уже завтра к вечеру.
– Но ведь мы не знаем, где прячется Скиф и, соответственно, трудно предположить, где именно нужно ждать диверсантов.
– Хойке, – устало вздохнул Брюгген, – их нужно ждать в Харькове. Для меня, например, этого достаточно. Хотите, дам их приметы?
Наслаждаясь произведенным эффектом, Кнут опустился на сидении так, чтобы голова оперлась о верх кожаной спинки, прикрыл глаза и продолжил:
– Это будут молодые мужчины в немецкой военной форме. Допускаю, что они приедут на немецком автомобиле. Их может быть трое или четверо, офицерская форма будет на одном, максимум – на двух, старший группы непременно напялит форму старшего офицера, майора, например. Не офицера СС, это слишком – обычная полевая форма. Остальные – солдаты или ефрейторы. Держаться эта компания будет вместе, особого внимания к себе не привлечет. Согласны со мной?
– Если честно, господин штурмбаннфюрер, мне бы такое и в голову не пришло, – признался Хойке, и теперь Брюгген уверенно отметил: не врет.
– Их фамилии вы узнаете сами, – сказал он. – Достаточно поставить на каждом пропускном пункте, ведущем в город, по одному вашему сотруднику, переодетому шуцманом. Тщательная проверка документов у всех, кто въезжает в прифронтовой город, подозрений не вызовет. Потому пусть впускают всех, с любыми документами, не свирепствуя особо. А ваши шуцманы пускай фиксируют для себя данные из документов и номера машин. Уверен – проверка обязательно выявит, кто из въехавших в Харьков не за того себя выдает.
– Но ведь на проверку данных уйдет время! Диверсанты, кем бы они ни оказались, успеют затеряться в городе!
– Да, Хойке, успеют, – согласился Брюгген, не открывая глаз. – Потому сразу после того, как отвезете меня спать, позаботитесь о том, чтобы они не слишком далеко затерялись. Насколько я знаю, у вас есть такая возможность. И тут мои советы вам не нужны. Верно?
– Так точно. А вы…
– Я же сказал – мне нужно поспать. Пока диверсантов в городе нет, а Скиф залег непонятно в какой норе, мне в ваших играх делать нечего. Да, подстрахуйтесь за это время: необходимо, чтобы для выезда из Харькова уже к завтрашнему дню была введена специальная форма. Без такого документа покидать расположение города могут разве что регулярные части, отправляющиеся на передовую, – он открыл глаза. – Всех впускать, никого не выпускать. Известный принцип, не так ли, Хойке?
А потом Кнут Брюгген в последний раз с начала их знакомства удивил начальника гестапо – снова опустил веки и в самом деле заснул. Крепко, глубоко, не проснулся, когда въехали в Харьков, и, дыша ровно, так, словно не сидел на заднем сидении автомобиля, который прыгает по выбоинам, а устроился на своей уютной кровати в имении под Регенсбургом – Хойке все-таки тоже был полицейским и знал о легендарном Брюггене достаточно.
Как показалось начальнику гестапо, штурмбаннфюрер даже из машины в приготовленную для него комнату переместился во сне.
В блиндаже Борин и Сотник были одни: генерал Виноградов третий час совещался о чем-то в штабе полка. Да и нечего ему, по сути, здесь больше делать: документы тех, кто уходил на задание, их командир сдавал лично начальнику разведки.
– С тобой все ясно, – подполковник отложил стертую на сгибах офицерскую книжку Михаила, машинально пролистнул и положил сверху аналогичный документ Гайдука. – С этим членом семьи врага народа тоже…
– Товарищ подполковник! – Сотник привстал с ящика, на котором устроился, и подался вперед.
– Сядь ты, капитан, ради бога! – Борин даже не остановил его жестом, а лишь отмахнулся, как от надоедливо зудящей мухи. – Ты грамотный в нашей жизни человек, Миша: для полновесного срока того факта, что его отец арестован, разоблачен, осужден и расстрелян, маловато. Дети у нас за отцов, как говорит партия, не отвечают. Но если что – до срока добавят, вот как намедни. Так что не кипятись. Есть вопросы?
– Никак нет, – Сотник скрипнул зубами и снова сел. – Нам, между прочим, на смерть идти, если я вас, товарищи командиры, правильно понял.
– Ты правильно понял, Сотник. На войне каждый день люди ходят на смерть. И все, хватит про твоего Гайдука, у тебя в команде, я гляжу, похлеще народ подбирается. Ты специально, что ли?
– Лучшие нужны, сами же сказали…
– Да, сказал, и от слов своих не отказываюсь. Кто у нас тут лучший, – начальник разведки взял следующий документ, развернул. – Старший сержант Чубаров, Максим Игнатьевич. – Борин поднял глаза на Сотника. – Вор-рецидивист. Кличка Курский Соловей, он же – Ваня Курский. Правильно?
– Доброволец с сорок первого года, товарищ подполковник, – ротный выдержал взгляд начальника.
– Я это знаю, Миша. Но плохой я командир, если не знаю про своих подчиненных всего.
– Чубаров – доброволец, – упрямо повторил Сотник. – Последний раз освобожден весной сорокового, вину свою искупил полностью, осознал. Он такой же гражданин, как и любой другой.
– Да, гражданин, – согласился Борин. – А ты в курсе, умник, что бывших воров-рецидивистов не бывает?
– Я Макса в деле видел! – снова повысил голос Сотник. – И не раз, и не два!
– Я тоже, – снова осадил его жестом подполковник. – Послужной список этого, гм, бывшего урки мне тоже хорошо известен. Кстати, почему он Соловей?
– Потому же, почему в Тамбове все волки, – буркнул Михаил. – Чубаров из Курска сам. А в Курске, говорят, соловьи поют – заливаются.
– Ну да, а в Тамбове – волки воют, – в тон ему подхватил Борин. – Ваня Курский, наверное, по той же причине.
– Он на артиста Алейникова похож…
– Знаю, – кивнув Борин, сам в офицерском клубе не раз смотревший «Большую жизнь». И, признаться, забывавший обо всем на свете, когда на экране появлялся обаятельный хулиган Ваня Курский из шахтерского поселка: по-другому актера Петра Алейникова, сыгравшего эту роль, никто в стране, кажется, после картины не называл. – У него, кстати, в Курске остался кто?
– А вы, кроме того, что Чубаров сидел, больше ничего про него не знаете?
– Знаю, что детдомовский, – Борин повертел солдатскую книжку в руках. – Но, может…
– Не может. Один он на белом свете. Никто его нигде не ждет. Родное МТС, с которого Макс в военкомат ушел, и то разбомбили. Кстати, в технике сечет, машину водит отлично, плюс боевой опыт…
– Ты его, капитан, не к награде представляешь, – Борин положил эту книжечку поверх гайдуковской, взял последнюю, четвертую: – Все бы оно ничего, только вот этот до кучи еще… Волков Вилен Иосифович, рядовой. Назван в честь Владимира Ленина, – начальник разведки выжидающе посмотрел на Сотника. – Мне продолжать?
– Валяйте.
– Ладно, – подполковник еще раз взглянул на солдатскую книжку. – Фамилию официально сменил в 1939 году, после того, как Гитлер начал войну в Европе. До этого носил фамилию Вольф, немецкую. Отец, Йозеф Вольф – из донбасских немцев-колонистов, тоже на всякий случай, от греха подальше, поменял имя с фамилией. Был, понимаешь, Йозеф Вольф, а стал Иосиф Волков. Ну и сын, соответственно…
– Для Вили немецкий – родной, товарищ подполковник. Нам без натурального немца в Харькове придется совсем хреново, если не сказать хуже.
– Вам, Михаил, при любых раскладах выйдет не сладко, – вздохнул Борин. – Просто задание ваше, капитан Сотник, на контроле в штабе фронта. Лично, – он для убедительности поднял палец вверх, – у командующего. И я буду не я, если к утру, – он взглянул на часы, – операция «Скиф», как мы ее обозвали, не окажется на контроле Ставки. Лично… сам понимаешь, у кого. Что я буду докладывать о составе разведывательно-диверсионной группы, как по-твоему?
– Что задание будет выполнено.
– Ты вот только не изображай мне здесь дурачка! – Борин хлопнул ладонью по стопке документов. – Значит, успех операции «Скиф» и фактически судьба фронта зависит, – подполковник выставил вперед руку, загибая пальцы, – от рядового Красной армии, немца по фамилии Вольф, уголовника-рецидивиста Чубарова, который из своих двадцати девяти лет в общей сложности десять отсидел, сына врага народа Гайдука, по которому рыдает трибунал. А старший группы – офицер, напавший на оперативника особого отдела, сотрудника НКВД, что в лучшем случае, Сотник, влечет за собой штрафбат! – он показал разведчику четыре пальца. – И вот до кучи, – загнул пятый, чтобы получился кулак, – я, начальник разведки полка, всю эту политически неблагонадежную группу покрываю!
Сотник решил промолчать. Борин поднялся. Заложив руки за спину, прошелся по блиндажу из угла в угол. На ходу достал из кармана галифе коробку «Казбека», сунул папиросу в рот, протянул раскрытую коробку капитану. Тот угостился, прикурил от каганца, протянул тлеющую папиросу подполковнику. Тот прикурил от нее, взял с самодельной полки две алюминиевых кружки, поставил перед Михаилом. Так же молча подхватил свой стоящий в углу вещмешок, зажал папиросную гильзу в зубах, порылся внутри «сидора», достал стеклянную бутылку, закупоренную настоящей пробкой.
– Коньяк, – бросил коротко. – Трофейный. Чей трофей – не знаю, на фронте не спрашивают. Мне адъютант комполка сунул.
– Спирт привычнее.
– Привычнее, – согласился Борин, разливая коньяк по кружкам.
Блиндаж сразу же наполнился чужим для войны, давно забытым ароматом, на какое-то мгновение перебившим запахи портянок, железа и пороха. Подхватив свою кружку, Борин остался стоять, и Сотник тоже поднялся. Теперь мужчины стоял друг напротив друга, сжимая в руках кружки с коньяком – самое надежное и безотказное сейчас оружие.
– Выход через час, – произнес Борин.
– Даже через пятьдесят минут – уточнил Сотник.
– На том участке, где пойдете, наши начнут заварушку. Так что проскочите. Дальше – как получится.
– Получится, – Михаил призывно качнул кружку в руке. – Будем жить, подполковник.
– Да уж постарайтесь, капитан.
– Место мое на «губе» не займите.
– С особого отдела станется. Будем, Миша.
Выпили в два глотка.
Помолчали.
А потом Борин взял со стола документы. Сунул их в нагрудный карман кителя. Старательно застегнул пуговицу. И даже прихлопнул сверху ладонью.
До места, где Павел Гайдук спрятал отбитый у немцев «хорьх», группа добралась к позднему утру.
Летом светает рано, потому фронт перешли, выдвинувшись загодя, пока ночь еще была их союзником. Выдвигаться пришлось южнее заданного квадрата, шуметь дважды за полтора суток на одном и том же участке не хотелось. Потому, дождавшись рассвета, а вместе с солнечными лучами – утренней канонады, разведчики совершили марш-бросок и за четыре часа добрались до места. Там же, у машины, Сотник решил дать всем отдохнуть: самая сложная часть пути еще только предстояла.
– Давайте порубаем, – не столько предложил, сколько распорядился он.
– Есть порубать! – поддержал командира Чубаров.
Пока он, ловко орудуя немецкой финкой, вспарывал жестяные банки с мясными консервами, а остальные тем временем скинули маскхалаты, Михаил, отступив на несколько шагов, еще раз оглядел свою группу.
Если по уму, форму майора войск связи должен был надеть он как старший по званию. Но выросший в шахтерском поселке Сотник еще в школе имел проблемы с изучением даже родного языка, не говоря уже о немецком. Более того: учительницу немецкого Мишка ненавидел какой-то странной, необъяснимой, и потому еще более лютой ненавистью, и сухая плоскогрудая дама в старомодных, кажется, дореволюционных очках отвечала ему взаимностью.
С учетом же сложившейся ситуации вступать в любые разговоры должен был как раз старший офицер. Потому трофейную майорскую форму надел рядовой Волков, превратившись по документам даже не в Вольфа, а некоего Ганса фон Шромма – особенно забавлял Вилена почему-то именно временный баронский титул. Волков был примерно одного возраста с остальными, но из-за какой-то причины, которую он сам называл «неправильным обменом веществ», выглядел старше благодаря одутловатому, чуть отекшему лицу. Если бы Сотник не знал, что рядовой Волков в отличие от остальных практически не пьет, отдавая положенные фронтовые сто граммов по договоренности первому же, кто попросит, он решил бы: солдат не просыхает.
Машину должен был вести старший сержант Чубаров – по этому случаю ему досталась ефрейторская форма, а он не особо и возражал, поскольку, как и Сотник, по-немецки знал только несколько фраз, включая обязательное «хенде хох». Но здесь как раз все в порядке: с унтера спрос невелик, рядом старший офицер, вот он и будет разговаривать, дело же унтера – молча крутить баранку. На Сотнике тоже был мундир нижнего чина: с немцами он умел доходчиво изъясняться, по собственному определению Михаила, только языком оружия. А Павел Гайдук, говоривший по-немецки не так бегло, как Волков, но вполне пристойно, как того и требует университетское образование, получил форму обер-лейтенанта: единственную, которая пришлась в пору Малышу.
– Ну, так что за прогулка, командир? – спросил Чубаров. – Может, обмозгуем?
– Да, Миша, – поддержал его Гайдук. – Толком-то мы ни хрена не знаем.
Волков молча работал челюстями, пережевывая тушенку с хлебом.
– Я сам знаю немного, – признался Сотник.
– Даже так? – удивленно вскинул брови Гайдук. – Совсем плохо? Мы идем туда, не знамо куда?
– Ну, скажем, конечная точка у нас – твой родной город Харьков, – напомнил Сотник. – А вот там нужно найти ответы на кучу вопросов.
– Вали, командир, все в кучу! – махнул рукой Чубаров, словно Михаил и вправду достанет сейчас мешок да и вытряхнет из него всякого добра на траву.
Сотник помолчал, задумчиво ковыряясь острием своей финки в тушенке. Наступившую тишину не нарушала даже канонада, что означало: за истекшие часы линия фронта опять сместилась. И если позавчера она проходила в десятке километров от этого березняка, то сейчас здесь – тыл врага, не слишком глубокий, однако достаточный для того, чтобы вместо грохота орудий можно было услышать пение птиц.
– Давайте с самого начала, мужики, – проговорил Сотник наконец, отодвинул от себя початую банку и воткнул нож в землю. Он ничего не приказывал, остальные сами подтянулись ближе, и теперь они сидели на траве, сбившись в тесный кружок, со стороны сами себе напоминая участников какой-то дворовой игры. – Где-то в Харькове прячется от фрицев наш разведчик, который откликается на прозвище Скиф…
Пересказ истории с похищением немецкого генштабиста занял в изложении Сотника не больше пяти минут. И все, включая его самого, понимали: на этом рассказ не закончен, это только начало.
– Получается, командир, генералитет в нашем возвращении назад ни хрена не заинтересован? – уточнил Чубаров и, перехватив быстрый взгляд Гайдука, тут же миролюбиво выставил вперед руку. – Просто так спросил, братва. Из чистого советского любопытства.
– Ты еще не дошел никуда, чтобы про обратно думать, – заметил Павел.
– А вот тут я согласен, – вступил в разговор Волков. – Как мы вообще в город думаем попасть? Туда сейчас просто так не попадешь, город, как я понимаю, стратегический и чуть ли не режимный, или как там у них это называется…
– Так же, как и у нас, – ухмыльнулся Сотник. – Но насчет попасть в город ты, Виля, прав. Допустим, у нас есть замечательный пропуск с полоской. У тебя он, кстати, – Вилен согласно кивнул. – Но проскочим ли с ним через посты? Вдруг такие пропуска уже спалили? Вместо них новые, мы этого не знаем и попадаемся на ровном месте, всей командой. Отсюда первое предложение: по возможности разделиться на две группы и выдвигаться независимо друг от друга. Засветится Виля с пропуском – зато Малыш проскочит. И продолжит выполнять задание: город-то твой.
– И что с того? Я два года там не был.
– А там что, план местности за два года поменялся?
– Миша, даже в своем родном городе я вряд ли без посторонней помощи смогу найти человека, который прячется от немцев и про которого я ничего, кроме оперативного псевдонима, не знаю, – спокойно пояснил Гайдук.
– Ну, помощь кое-какая все же будет, – успокоил его Сотник. – Как мне разжевало начальство, расклад был такой. Отступали наши быстро, никого в городе оставить не успели. Потому подпольную работу там наладили только недели через две после того, как фрицы опять заняли Харьков. И связь городское подполье держит через Кулешовский партизанский отряд. А Скиф появился в городе позже, выполняя приказ командования. К нему прислали радиста, подполье помогло с рацией. И на этом их взаимное сотрудничество закончилось.
– Правильно, – вставил Чубаров. – Они ж на одной территории одним делом занимаются. Мешать друг другу будут. Нормальная тактика, как у фраеров…
– Других сравнений придумать не мог? – Гайдука оно не возмутило, просто позабавило.
– А чего…
– Ладно, потом доспорите, – Сотник жестом велел молчать обоим. – Тут главное другое: на случай провала Скиф должен был воспользоваться для отхода каналами подполья. Это не обсуждалось в эфире, когда Скиф уходил на нелегальное положение, а его радист вышел в свой последний эфир. Но если разведчик хочет, чтобы кто-то вроде нас его отыскал, он должен вступить в контакт с подпольщиками. У них такие вещи, как я понял, оговорились заранее. Во всяком случае, мне дали адрес явки в Харькове, пароль к хозяину квартиры и пароль, который сам Скиф должен назвать тому, кто за ним придет, чтобы обозначить себя.
– Раз так, почему подпольщики не могут вывести беглеца из города по своим каналам? К тем же, допустим, партизанам? – поинтересовался Волков.
– Тоже дельный вопрос, – согласился Михаил. – И у меня он, между прочим, появился, как только услышал про подполье. Задал я его начальству, Виля.
– И что?
– У них там свои какие-то табели о рангах, условности или что-то вроде того. Я не вникал, если честно. Но суть вот какая: радист Скифа, оказывается, передал в последнем сообщении кодовое слово. Которое дает понять – агент ложится на дно, связь с ним можно наладить через харьковских подпольщиков. Явка оговорена заранее. Вот только рисковать и доверить эвакуацию не только свою, но и «языка», силам подполья Скиф не считает нужным. Проще говоря, их с пленником спрячут, но не вывезут.
– Сколько он готов продержаться?
– Не так спрашиваешь, Малыш: сколько уже держится. Вторые сутки на исходе, и никто не поручится, что его там за это время уже не накрыли, а нам – не сказали.
– Прогуляться можем зря, – Волков зачем-то одернул свою майорскую форму.
– Вполне, – согласился Сотник. – Только давайте прикидывать не самое плохое, а просто плохое: мы до конца этих суток успешно просочились в Харьков, вышли на Скифа и пытаемся таким же ужиком выскользнуть обратно.
– С «языком»? – уточнил Чубаров.
– Так точно, товарищ разведчик, – кивнул командир. – Дальше – считаем варианты. Первый и самый желаемый для товарищей командиров: мы активно потрошим фрица, вытаскиваем из него нужные сведения, выходим в эфир. Нас засекают, в момент блокируют, все мы погибаем смертью храбрых.
Он обвел присутствующих взглядом, на мгновение встречаясь с таким же прямым взглядом каждого из разведчиков. Сотнику нужно было убедиться, что его группа четко представляет себе, что их ждет, и не прочитал он в глазах мужчин ничего, кроме сосредоточенности: так смотрят люди, знающие свой приговор и, поняв, что это все равно случится, пытаются хотя бы напоследок поиграть с судьбой.
– Другие предложения есть, гражданин начальник? – задавая волновавший всех вопрос, Чубаров цыкнул фиксатым зубом.
– От ситуации зависит, гражданин Соловей, – выдернув финку из земли, Михаил тут же резким броском вогнал лезвие туда снова. – А сложиться может любая комбинация. Например, через каналы местных подпольщиков, которые, кстати, еще надо будет нащупать, придется уходить в тот же Кулешовский отряд. И уже там, у партизан, в более спокойной обстановке потрошить немца. Или хоть на этих, – кивок в сторону машины, – хоть на любых других колесах попробуем по нахалке вырваться за черту города – пускай играют в догонялки, если хотят. Возможностей уцелеть все равно не так уж много. Как и времени, кстати, – он снова повторил комбинацию с финкой, на этот раз стараясь вогнать ее в землю по самую рукоятку. – Если у Скифа осталось меньше суток, то у нас времени выполнить задание или дать себя убить – до послезавтрашнего вечера. Уже, – Сотник взглянул на циферблат немецкого наручного хронометра, – меньше семидесяти часов.
– Теряем время, – Чубаров пружинисто вскочил на ноги.
– Теряем, – согласился Михаил, – только присядь пока, еще не все решили.
– А как по мне, так все ясно: жить нам осталось часов шестьдесят, не больше, так хоть погуляем.
– Очень смешно, – заметил Волков.
– Что еще, старшой? – спросил Гайдук.
– Мы разделимся, хлопчики. Не сейчас, так потом. Надо договориться, где встречаемся. И оговорить разные места встречи, на каждый случай. Мало ли, как там все обернется… Так что, Паша, ты сейчас главный. Город и окрестности хорошо знаешь, ориентируй по месту…
Чубаров снова уселся по примеру остальных…
…А когда разведчики обсудили все возможные варианты, которых оказалось не так уж и много, командир вытащил финку из земли, отер лезвие о штаны, сунул ее в ножны и поднялся.
– Засиделись. Выдвигаемся, по машинам, хлопцы.
Чубаров, подскочив, изображая услужливого нижнего чина подрысил к дверце со стороны пассажира, распахнул ее перед Волковым, чья майорская форма давала право занимать место спереди, возле водителя. Тот даже не попытался подыграть, просто уселся на кожаное сидение, Сотник с Гайдуком устроились сзади, и Михаил последний раз переборол желание выкинуть из багажника рацию: ее обнаружат при первом же тщательном обыске, и задание можно будет считать проваленным.
Хотя если рации в нужный момент не окажется и группа не выйдет в эфир, задание они тоже провалят. У них и кроме этого имелась масса возможностей провалить операцию. Так что передатчик, заваленный чемоданами в багажнике – важный, но не главный фактор опасности.
– Погнали, – сказал Чубаров, заводя мотор.
Связного из Харькова не было уже больше суток, и Дмитрий Барабаш, командир Кулешовского партизанского отряда, почуял неладное.
Трое суток назад он получил от командования неожиданный приказ: все сеансы радиосвязи с городским подпольем отменить. Это выглядело более чем странно в свете последних распоряжений. Ведь с приближением линии фронта Барабаш выполнял другой приказ – совместно с городским подпольем, координируя свои действия, готовить в Харькове почву для удара по немцам с тыла. Конечно, это вряд ли произойдет сейчас. Но для того, чтобы это вообще произошло, нужно уже начинать действовать.
Согласно стратегическому замыслу Ставки, воплощение которого непосредственно контролировало командование Центрального штаба партизанского движения, отряды должны постепенно идти на соединение. Чтобы, как только фронт подойдет совсем близко к стратегически важному пункту, которым является Харьков и прилегающие районы, одновременно выступить в рейд по тылам, оттягивая на себя часть сил противника и деморализуя его, тем самым ускоряя продвижение советских войск на Киевском направлении – город должен быть взят еще до конца осени. Для этого сначала нужно было собрать разрозненные отряды, образовавшиеся после удачного весеннего контрнаступления немцев.
Вот с какой целью небольшую группу под командованием Барабаша забросили в немецкий тыл уже через неделю после повторного захвата Харьковщины.
Начало вышло не слишком удачным. Группа Барабаша чуть не оказалась на грани провала, и после, анализируя случившееся, командир понял: вторично так вывернуться из безнадежной ситуации не получится. Свой единственный счастливый случай Барабаш уже использовал, сам тогда того не осознав: такие шансы обычно как раз и выпадают случайно. А все потому, что выполнение задачи началось для группы слишком уж хорошо.
Первый отряд, встреченный ими в лесах – девять красноармейцев, захваченных в плен во время отступления и сбежавших из лагеря. Организовал побег и возглавил группу старший лейтенант, командир подбитого танка, единственный уцелевший из всего экипажа. Остальные – рядовые, ефрейтор, один старший сержант. Форма без погон, оружие захвачено в бою: офицер, решивший, что длительное стратегическое планирование пойдет только во вред, уже на третий день плена, с утра дав знать желающим, что пойдет на прорыв, а там пан или пропал, уже к полудню подал сигнал и первым кинулся на охрану. Могло не сработать, но сработало – у красноармейцев еще жили инстинкты, и если кто-то поднимает командой в атаку, большинство идет автоматически, не думая о последствиях.
Впрочем, как рассудил тогда Барабаш, слушая сбивчивый рассказ отчаянного старлея, как раз о последствиях пленные подумали в первую очередь. Даже наверняка так: война шла неполных два года, приказ за номером двести семьдесят Ставка Верховного главнокомандования не отменяла и, судя по всему, отменять его не собиралась. Согласно этому приказу, военнопленные советские солдаты и офицеры приравнивались к дезертирам. Потому, даже если повезет сбежать из лагеря, у своих наверняка их ждал арест, тщательное расследование НКВД и – за редким исключением – обвинение в измене Родине. По законам военного времени за такое полагался расстрел. Хотя, если повезет, могли отправить в штрафной батальон, рядовым – не важно, кем был до плена, красноармейцем или командиром. Плен нужно было искупать кровью.
Но в ситуации, в которой оказались эти беглецы, они получали очень маленький, но шанс избежать позорной и трагической участи. Немцы прорвались стремительно, на фронте творилось бог знает что, потому, попав в плен и вырвавшись всего через трое суток, можно было списать все произошедшее как раз на сложную фронтовую обстановку: разрозненная воинская часть собралась во вражеском тылу, показала пример самоорганизации, достойно и храбро била врага.
В этом направлении и повел разговор старший лейтенант. Побег вышел спонтанным, только боевой клич, никакой организации. Каждый сам за себя, каждый надеялся уцелеть в общем бедламе, каждый надеялся, что роковая пуля настигнет соседа, с которым еще час назад делил сырую брюкву, разрезая, вернее – расковыривая и распиливая ее куском дощечки. Конвоиры быстро опомнились, взяли стихийно вспыхнувшее восстание под контроль, автоматные и пулеметные очереди секли беглецов нещадно. И все-таки девятерым удалось уйти в лес.
– Я вам правду говорю, товарищ командир! – горячо убеждал тогда старший лейтенант. – Но только вам! Вы же знаете, как и что запоют в особом отделе в случае чего? Если я там когда-нибудь эту правду скажу, а ведь говорить придется, вы же знаете, товарищ командир! С ваш же спросят, ведь верно?
Тогда Дмитрий Барабаш подтвердил: спрос непременно будет – он даже сейчас обязан передавать данные о каждом офицере Красной армии, присоединившимся к его отряду во время выполнения стратегического боевого задания.
– Так что вам стоит? Скажите, что встретили нас в лесу, что мы отбились от своих! Вы увидите, как мы воюем! Мы докажем, мы искупим, дайте нам задание! Мы даже оружие не возьмем! Вот увидите, мы проявим себя, мы добудем его в бою на ваших глазах!
Барабашу, успевшему многое и многих повидать и понимавшему правоту старшего лейтенанта, очень хотелось помочь ему, рискнувшему пойти на пролом, поведшему за собой остальных и, возможно, только благодаря этому выжившему. Он включил беглецов в состав отряда, который уже назывался Кулешовским – по названию деревни Кулешовка, это район высадки группы Барабаша, – старшего лейтенанта назначил взводным, и одновременно – командиром ударного истребительного отряда. Вот только уже через сутки Барабаш потерял треть своих людей под шквальным минометным огнем – «старший лейтенант» вывел их прямо на засаду, это был ложный побег, форму красноармейцев одели предатели, и Барабаш понятия не имел, скольких они уже успели сдать немцам. Он вовремя, буквально в последний момент, каким-то шестым чувством разгадал замысел «старлея» – тот слишком спешил выполнить задание, подожди он еще немного, когда отряд прилично разрастется, бдительность Барабаша, возможно, удалось бы усыпить окончательно…
Они прорвались с потерями, но сохранив рацию и связь с Центральным штабом. Барабаш сообщил о ложном отряде и возможности подобных провокаций на других участках.
Дальше все пошло лучше, отряд формировался и разрастался. Только командир, казалось, на всю оставшуюся жизнь сделался подозрительным, сам понимая, что такое отношение к каждому новому человеку и каждому событию, шедшему не по стратегическому плану, в подавляющем большинстве случаев мешает делу…
Выйдя из землянки радистов, Дмитрий Барабаш осмотрел поляну – место, где вверенный ему Кулешовский отряд располагался вот уже второй месяц. Превратившись к этому времени в уже вполне мобильное и боеспособное воинское подразделение, он сейчас жил своей обычной, можно сказать – будничной жизнью. Возможно, подобный уклад еще некоторое время сохранится. Но все могло измениться, вплоть до того, что отряду пришлось бы сниматься и перемещаться на заранее оборудованную резервную позицию. Все зависело от сведений, которые ожидал Барабаш со связником из Харькова.
А тот не появлялся…
Папиросы в отряде не ходили, все смолили самосад, и командир, начавший курить осенью сорок первого, когда немцы отогнали Красную армию через Днепр, исключением не был. Прислонившись плечом к высокой старой сосне, Барабаш выудил из кармана галифе кисет с вышивкой, задумчиво подбросил его на ладони, несколько минут послушал лесную тишину, затем ловко свернул «козью ножку».
Легкий щелчок, откуда-то сбоку появилась рука с зажигалкой-«катюшей», сделанной из гильзы от маузера: сооружение не хитрое, отверстие насквозь, фитилек, колесико с кремнием. Прикурив от синего огонька, Барабаш кивнул, благодаря Рогозина, командира разведчиков.
– Что? – спросил тот, кивнув в сторону радиорубки – так он, служивший когда-то на Черноморском флоте и гордо носивший в память о подбитом вражеской торпедой боевом судне тельняшку под гимнастеркой, называл землянку, где располагалась радиостанция.
– Понятия не имею, Леша, – пожал плечами Барабаш. – Никаких особых распоряжений.
– Может, мы чего-то не знаем, – предположил Рогозин, тут же поправившись: – То есть, может, товарищ командир, есть что-то такое, чего нам с тобой знать не положено?
Придерживаясь установленного на время выполнения боевого задания правила, командира, политрука, начальника разведки и прочих командиров отделений, взводов и рот, на которые уже разделился отряд, по званию называть запрещалось. К тому же Барабаш и Рогозин уже забрасывались в составе одной группы выполнять похожее задание, так что запросто обращались друг к другу на «ты» и позволяли себе обсуждать как действия, так и бездействие вышестоящего руководства. Правда, только в узком кругу, на людях, при бойцах, соблюдая жесткую субординацию и показывая пример остальным.
– Черт его разберет, – командир снова пожал плечами. – Пошли-ка, пошепчемся.
Пройдя в штабную землянку и велев часовому никого без особого распоряжения не пускать, они расположились возле сколоченного из деревянных ящиков стола, развернули карту.
– Значит, Леша, что мы имеем, – начал рассуждать Барабаш. – Связного нет. И если не появится к концу нынешнего дня, стало быть, не дошел.
– Бывает. Плохо, что бывает – но бывает.
– До приказа прекратить радиоконтакт с харьковской группой все шло нормально?
– Порядок. Нужные Центральному штабу сведения поступали регулярно. Если, конечно, их удавалось получить… Так, случались неудачи, но в целом…
– Вот то-то и оно, Леша – в целом! Значит, причину надо искать в частностях. Ты опытный человек, Леша. Мудрый, грамотный. Вот я тебя стану спрашивать, а ты отвечай, лады?
– Лады, командир. Если смогу, конечно.
– Постарайся. Вот тебе первый вопрос: командование основную задачу, поставленную нашему отряду, меняло?
– Сам же знаешь, что нет.
– Вопрос номер два: подготовка диверсионных операций в тылу врага, в частности – в городе Харькове, который представляет собой стратегический опорный пункт немцев и где расположен объединенный штаб Танкового корпуса СС, входит в нашу задачу?
– Постой, ты к чему ведешь?
– Не имей привычки отвечать вопросом на вопрос. Тем более – старшему по званию.
– О, вспомнил…
– Леша, отвечай.
– Так точно, товарищ командир, – тон Рогозина намеренно стал чуть более официальным, казенным, армейским. – Это входит в нашу задачу.
– Взаимодействие с харьковским подпольем предусмотрено?
– Это – обязательная составляющая боевой задачи нашего отряда, товарищ командир!
– Ладно тебе, прямо как на докладе, – немного оттаял Барабаш. – Теперь давай, Леша, вместе сложим два и два. Задача для нас остается прежней, однако связь с подпольем велено прекратить. Не любую – только радио. До этого момента сеансы проходили по скользящему графику. О его изменении сообщали со связниками. Но один сеанс в неделю – обязательно. Вокруг города усиленные патрули, рисковать людьми опасно. А там, в городе, попеременно работают два радиста, у них разные почерка, они подают голос без определенной системы – так, во всяком случае, мы продумали. У немецких слухачей уши заболят сутки напролет слушать эфир на авось. И вдруг – все сворачивается. Что-то не так? Мы с тобой понимаем, что все в порядке. Однако ясно и другое: выполняя подобный приказ, мы не сможем выполнять основное наше задание. Ведь раз нет связи – нет информации. Нет информации – нет четкой координации всех действий. Согласен?
Рогозин кивнул.
– За невыполнение или несвоевременное выполнение боевой задачи Центральный штаб, а там выше бери – Ставка, орденов на навесят. Зато отвесят кое-чего другого. Понимаешь?
Снова кивок.
– В таком разе слушай, Леша, третий вопрос, самый главный: то, что уразумели тут мы с тобой, в штабе и Ставке понимают?
– Думаю, да, – и, не дожидаясь, пока командир спросит снова, предугадывая следующий, так и просящийся вопрос, начальник разведки продолжил: – Есть какая-то более важная операция, осуществлять которую должны не мы.
– А точнее – мы не должны, Леша! Кто-то другой. И этот «кто-то» такой важный, что ради его вероятного успеха в Харькове должна на какое-то время замереть вся работа, способная лишний раз активизировать немцев. В частности – гестапо. Даже если эти временно приостановленные действия пойдут в ущерб выполнению нашей задачи, это обстоятельство почему-то во внимание не берется. Получается, территорию для себя расчищает Разведуправление штаба армии, никто не должен мешаться у них под ногами. Как тебе?
– Похоже. Эти ни с кем не считаются. Ты же сам знаешь: их люди взаимодействуют со всеми остальными только в крайнем случае, заранее оговоренном. Мало ли – вдруг у кого-то на хвосте гестапо висит…
Рогозин готов был вот-вот завестись, но внезапно прервал поток возмущенных мыслей вслух.
– Правильно, Леша. Пустой разговор, – согласился Барабаш. – Мы все просчитали, теперь остается определить для себя ближайшие задачи. Думаю, не надо объяснять – выполнение задания от того, что у разведчиков что-то случилось, не отменяется. Значит, будем определяться. И действовать на других направлениях. Чтобы, когда вся эта нездоровая для нас суета уляжется, было о чем доложить: сложа руки не сидели. Идеи есть?
– Мои идеи, командир, ты знаешь. Диверсии нужны.
– Верно. Мост рвануть где-нибудь вот тут, – Барабаш обвел карандашом место на карте, легонько заштриховал внутри, даже не заштриховал – обозначил. – Здесь немчура вполне может перемещать тяжелую технику. Сюда, – острие карандаша переместилось влево, – конечно, короче. Это основная трасса, она достаточно широкая. Только немцы интенсивно наступают, и вполне могут посылать по дороге, сюда, через мост, – острие забегало по карте, – часть транспорта.
– Уже посылают, – подтвердил Рогозин. – Колонны идут с этой стороны, вроде как по объездной. А тем временем на главной трассе основная часть танков и самоходок успевает продвинуться. Поток машин вливается сюда, как ручей в речку.
– Если ручей осушить? Или землей забросать, к примеру?
– Река не такой полноводной станет.
– А в нашем случае – основная трасса загрузится, движение по ней перестанет быть таким интенсивным. Мысля стратегически, допускаем – передвижение ее в сторону фронта замедлится. И если не ограничиться этим мостом, а взять шире, – теперь карандаш перешел к начальнику разведки, – немец тут, на трассе, задохнется от количества своей же техники. Пробочку такую себе организуем, а, командир?
– И будет о чем доложить! – подытожил Барабаш.
…Мост один раз уже рвали, и его потом восстанавливали военнопленные.
Барабаш, еще немного посовещавшись с начальником разведки, велел часовому передать приказ – Шульженко и Аверина к командиру. Подрывники должны выйти уже к вечеру, чтобы под вечер завтрашнего дня оказаться возле объекта, занять позицию, подготовиться, ждать утра.
И – удобного момента: диверсия тем и ценна, что вместе с мостом на воздух может взлететь идущая по нему вражеская колонна. Барабаш знал, что эти подрывники вернутся. Он посылал сейчас только тех, которые не только могут, но и должны вернуться обратно в отряд…
На главной трассе транспорта становилось тем больше, чем ближе они подъезжали к Харькову.
По пути молчали, напряженно следя за дорогой. За это время их однажды остановили на переезде, но в ненужные переговоры патрули не вступали: посмотрели на пропуск, который майор высунул из окна, не выходя из машины, и пропустили, даже интенсивно маша руками – приближалась танковая колонна, не нужно мешать движению. В следующий раз Чубаров сбросил скорость, пропустив колонну крытых грузовиков и пристроившись в хвосте, но вскоре они свернули в сторону Изюмских лесов, и «хорьх» некоторое время снова продолжал движение один.
Когда, судя по прикидкам Гайдука, должно было появиться городское предместье, Сотник скомандовал: пора. Движение на трассе уже стало интенсивным, никто ни на кого не обращал внимания, и Чубаров, дождавшись удобного момента, съехал на обочину, подняв при этом серое пыльное облако.
Как предполагал продуманный заранее план, он и Павел – как положено нижним чинам – выбрались из салона, раскаленного за время, проведенное в дороге, под палящее июльское солнце. Чубаров открыл капот, Сотник пристроился рядом, наблюдая за тем, что происходит на трассе, и когда вдали показался грузовик, подал Волкову знак.
Теперь пришла очередь Вилена выйти на сцену.
Двигаясь с усталым недовольством служаки, которому давно надоела и эта жара, и эта война, и эти идиоты-подчиненные, он вышел на дорогу, поигрывая прихваченным для убедительности стеком и даже пытаясь демонстративно смахнуть пыль со щегольских сапог. Навстречу грузовику он двигался не слишком торопливо, предоставив возможность суетиться подчиненному – Сотник как раз активно махал руками, прося водителя грузовика остановиться.
Машина затормозила, тоже съехав на обочину и подняв при этом еще одно облако удушливой пыли.
Из кабины выпрыгнул молоденький унтершарфюрер, первым выбросив руку в нацистском приветствии, но это было даже не уважение к старшему по званию, а скорее доведенная до автоматизма традиция. Ответив, Волков оглянулся на свою машину с поднятым капотом, мазнув взглядом по вытянувшемся во фрунт Сотнику, заговорил сразу, громко, перекрикивая шум и лязг проезжающей мимо техники.
– Майор фон Шромм, штаб четвертой танковой армии!
– Унтершарфюрер Любке! – последовал ответ. – Что у вас случилось, герр майор?
– У меня пока ничего. А вот в Генштабе может что-то случиться, если через час меня с поручением от генерала Гота там еще не будет.
– Что-то с машиной, герр майор?
– А вы чертовски наблюдательны, унтершарфюрер! – Вилен снова оглянулся на «хорьх». – Мой водитель идиот, но когда такое творится, – он кивнул на проезжающую мимо в сторону фронта колонну, – других при штабе стараются не держать. Ладно, не о нем речь…
– Вас нужно подбросить до города, герр майор?
– Вы опять догадались, Любке. Но не совсем меня, – Волков снова обернулся, на этот раз – убеждаясь, что Гайдук в своей лейтенантской форме уже приближается. – У меня с собой важные документы, и я не имею права передавать их никому. А также – садиться с ними в постороннюю машину. Или в посторонний танк, – Вилен дал унтершарфюреру понять, что это такая шутка, а Любке, в свою очередь, дал понять, что шутка майора смешная и ему нравится. – Но если бы у вас нашлось место для двух моих подчиненных, они оказались бы в штабе раньше меня. И предупредили, что на фон Шромма не напали партизаны.
– Здешние партизаны могут, – серьезно сказал Любке. – Мы как раз возвращаемся с карательной операции.
– Успешно, надеюсь? Вы показали себя достойными солдатами фюрера?
– Какое там, герр майор! – унтершарфюрер не сдержался – сплюнул серую слюну, отер губы тыльной стороной ладони. – Когда мы приехали на место, в той чертовой деревне никого не было. Ни одного человека, герр майор!
– Вы удивляетесь, что пособники партизан не дождались карательный отряд, а сбежали в лес?
– Герр майор, я не знаю, как доложить своему начальству, что в лес ушло еще полсотни людей, умеющих держать оружие в руках.
– Наверняка это старики, женщины и дети.
– Герр майор, не мне вам объяснять, что здесь против нас воюют все: и старики, и женщины, и дети, – Любке вздохнул. – Дети особенно опасны. От них меньше всего ожидаешь опасности. А они стреляют в нас, не слишком колеблясь. Конечно, я довезу ваших людей, герр майор.
– Пускай сядут в кузове. Вместе с вашими солдатами, там место найдется?
– Так точно, герр майор!
Волков обернулся к уже стоящему рядом Гайдуку.
– Вам ясна задача?
– Так точно, господин майор!
– Дождитесь нас, не хватало еще потеряться. Знаю я ваше умение теряться в городах, господин лейтенант!
– Все будет исполнено, господин майор! – рявкнув по-немецки, Гайдук вдруг испугался, как бы не переусердствовать, но унтершарфюрер, кивнув неожиданным пассажирам на покрытый грязным брезентом кузов, сразу же потерял к этому мелкому дорожному приключению всякий интерес.
«Отлично», – подумал Сотник, забираясь вслед за Гайдуком в кабину грузовика.
Если кто-нибудь заговорит с ними, лейтенант может вступить в разговор и поддержать его, ну а ему, Сотнику, останется только изображать молчаливого армейского унтера.
Вряд ли людей в кузове станут проверять на посту при въезде в город, там их высадят, и дальше поведет Павел: они договорились ждать «хорьх» на центральной площади. Это место даже никогда не бывавший в Харькове Чубаров вполне сможет отыскать, если будет следовать за автомобилями, движущимися в сторону центра.
В конце концов и Волков сможет без особых сложностей выяснить дорогу…
Если, конечно, «хорьх» успешно пройдет пропускной пункт.
Без всяких «если», мысленно приказал себе Сотник. Они успешно пройдут контроль…
Михаил не ошибся: майор фон Шромм и его водитель не долго задержались на контрольно-пропускном пункте. К пропуску у жандармов претензий не было, машину даже не осмотрели, правда, документы изучали внимательно, старательно, по очереди: их передавали друг другу из рук в руки два жандарма и шуцман, и уже когда пропустили, Волков вздохнул облегченно – все, первый этап пройден.
Пускай даже этот первый этап очень похож на успешное вхождение в клетку к тигру…
Было время, когда Кнут Брюгген ощутил непреодолимое желание заниматься живописью, даже пытался писать, но не слишком преуспел.
Молодой человек, выросший в борьбе с окружающим его злобным миром, не только отточил природную интуицию, но и научился, пожалуй, более важному: не врать самому себе, чтобы не таким болезненным оказывалось прозрение. Потому Брюгген убедился: талантом художника природа его не наделила, и пытаться выдать свою детскую мазню за оригинальное произведение искусства – выставлять себя на посмешище, демонстрируя не столько бездарную работу, сколько море амбиций и полное отсутствие самоуважения.
Но, поставив крест на собственной карьере художника, Кнут не перестал любить живопись. Напротив, она привлекала его с удвоенной силой, и у себя в регенсбургском поместье он собрал небольшую коллекцию картин. Правда, подавляющее большинство работ имело одну особенность: их специально для Брюггена писали заключенные концлагерей. Кнут имел достаточно связей, чтобы это устроить: художников среди отправленных на перевоспитание трудом врагов рейха отыскивали по его личной просьбе, и он с удовольствием слушал, как бедняги старались сидеть за специально выделенными им мольбертами подольше, чтобы оттянуть момент возвращения к тяжелой работе – или момент, когда придет время отправляться в печь. К слову, однажды был случай, когда заключенный соврал: рисовать он, как скоро выяснилось, не умел, и его наказали за ложь немедленно. Если бы не соврал, кто знает, может, пожил бы еще какое-то время…
Свои картины и все, что с ними связано, Брюгген невольно вспомнил, глядя на цветущее лицо гауптштурмфюрера Гюнтера Хойке.
Однажды Брюгген распорядился привезти очередного лагерного художника с себе. Принял его не в доме – слишком большая честь для этого еврея. Разговор происходил во флигеле, где обычно жила прислуга. Кнут спросил, готов ли бедняга написать его портрет. Разумеется, тот был готов, но требовалось одно условие: штурмбаннфюрер позировать лично не может, фотографию свою тоже не пожертвует для такого случая, а жить здесь, в поместье, пока идет работа, заключенному позволить нельзя. Потому художник должен писать, целиком полагаясь на свою память. Ну а сам «натурщик» на портрете должен выглядеть полностью счастливым человеком. Кнуту тогда запомнился ответ заключенного. Тот говорил, втянув голову в плечи, ожидая получить за свою непозволительную дерзость пулю в голову тут же, на месте, боясь собственной смелости настолько, что не осмеливался смотреть Брюггену в глаза – и все-таки пояснил: он не сможет этого сделать. Вернее, он готов писать портрет господина штурмбаннфюрера по памяти, у него прекрасная память, он ведь художник, и портреты – его конек. Но он не сможет изобразить штурмбаннфюрера счастливым человеком.
Он никогда не видел счастливыми немцев, одетых в коричневое и черное. Даже если они улыбаются или заливаются смехом, это не улыбка счастливого человека, а смех больше похож на истерический. Брюгген не перебивал, заключенный понемногу смелел и продолжал: то, что вызывает у офицеров гестапо смех, у окружающих вызывает страх. А то, что пугает остальных людей, не может дать тому, кто служит в гестапо, ощущения полного, настоящего счастья. Если изображать гестаповца счастливым, проговорил под конец своей тирады заключенный, это будет означать ложь. Тогда как художник врать не может – или он перестает быть художником.
Брюгген ничего не ответил. Велел отправить заключенного обратно в лагерь, перед этим дав ему как следует поесть. С тех пор Кнут оставил попытку найти того, кто изобразит его в полный рост… Ну а судьба дерзкого еврея его больше не интересовала. Но сегодня, когда начальник харьковского гестапо вошел в выделенный Брюггену для работы отдельный кабинет, Кнут увидел его и убедился: тот художник ошибался. Офицер гестапо может излучать полное, абсолютное счастье, искриться им, выглядеть человеком, жизнь которого удалась, а карьера – сложилась, и больше ее ничто не затмит.
Причину Брюгген понял, когда выслушал сжатый, лаконичный и торжественный рапорт Хойке. Согласно полученным вчера ночью указаниям, гестапо старательно фиксировало данные каждого офицера, который въезжал в Харьков, независимо от того, какой он предъявлял пропуск. Благодаря оперативно отлаженной с учетом особо важных обстоятельств дела системе эти данные тут же передавались в центральный аппарат по полевому телефону, дальше эти данные перенаправлялись по месту службы офицеров, быстро сверялись и в виде рапортов ложились на стол лично Хойке.
До обеда ничего, за что можно было бы зацепиться, не возникало. Но в пятнадцать часов восемнадцать минут мимо пятого поста проследовал «хорьх», в котором находились майор Дитер фон Шромм и ефрейтор, его водитель. Согласно приказу, после проверки документов их пропустили, даже не осмотрев салон и багажник автомобиля. Правда, эту машину и так бы не осматривали: у фон Шромма имелся специальный попуск, дававший право на проезд всюду без досмотра.
Из штаба четвертой танковой армии, где, согласно документам, служил этот офицер, сообщение пришло быстрее обычного. Майор Дитрих фон Шромм два дня назад, а именно – пятого июля, пропал без вести, выехав по поручению командования. Подозревают, что штабной автомобиль марки «хорьх» попал под авиабомбу, что случается в прифронтовой зоне довольно часто.
Начальник харьковского гестапо за неполных семнадцать часов с начала операции вычислил диверсантов и, как отметил про себя Брюгген, похоже, совсем забыл, кто натолкнул его на такую идею и чье распоряжение он ревностно и старательно выполнял.
– Отлично, Хойке, – сказал Кнут, решив милостиво подарить гауптштурмфюреру эту маленькую победу. – Запросите еще раз штаб четвертой армии. Нужно получить хотя бы приблизительное описание этого самого пропавшего майора. Уточните также подробнее, куда выехал фон Шромм, попытайтесь выяснить, где именно он пропал.
– Это имеет какое-то значение, господин штурмбаннфюрер?
– Не слишком большое, Хойке, если говорить откровенно, – сейчас Кнут признавался не собеседнику, а себе, а вот о том, что это нужно для того, дабы максимально загрузить местное гестапо работой и держать гончих в тонусе, решил промолчать. – Я почему-то уверен, что именно документами фон Шромма воспользовались русские диверсанты. Меня волнует другое – почему их всего двое?
Торжественное выражение медленно сползло с лица Хойке.
– Вы думаете, их должно быть больше?
– Конечно, Хойке, большую группу сюда не рискнут заслать. Она не мобильна и привлекает внимает. Там, – он кивнул в сторону окна, хотя Хойке прекрасно понимал, о ком говорит штурмбаннфюрер, – дураков нет, и давайте примем это, как данность. Но и двух человек недостаточно для выполнения такого задания, согласитесь.
– Полностью согласен с вами, герр штурмбаннфюрер!
– Значит, так, – Брюгген посмотрел на часы. – Вряд ли мы сможем отыскать этих двоих в городе. И тем более, вряд ли нам что-то даст, если мы установим остальных. Достаточно знать, что мои, – пора указать начальнику гестапо, кто здесь сейчас главный, – предположения подтвердились. Скифа теперь ищем не только мы, противник в нашем тылу, и осталось дождаться, пока он проявит себя. Как вы думаете, Хойке, когда это может случиться?
– Очень скоро, герр штурмбаннфюрер.
– Почему?
– У них мало времени. Скиф передал сообщение своим поздно вечером пятого июля. На оценку ситуации и принятие решения у его руководства ушло пускай несколько часов. Некоторое время заняло формирование группы… или нескольких групп. Перейти фронт они могли только сегодня ночью. Судя по тому, когда этот «хорьх» появился, они как раз могли добираться сюда, причем не слишком спеша, чтобы не привлекать лишнего внимания. Тем не менее они спешат, господин Брюгген.
– Полностью согласен, Хойке, добавить к вашей математике мне нечего, – кивнул Кнут. – Вы ведь знаете, что нужно делать теперь?
– Так точно. Запереть город?
– Это – первое. Не так, Хойке: это даже не первое. Такой приказ вы должны были отдать еще час назад. Усильте посты. Я понимаю, что в эти дни много машин выдвигается в сторону фронта, однако у меня есть полномочия, достаточные для того, чтобы задерживать любой транспорт, любые колонны. Если у кого-то будут возникать жалобы, пускай недовольных связывают со мной напрямую, – для убедительности Брюгген положил правую ладонь на эбонитовую трубку черного телефонного аппарата. – Это понятно?
– Понятно. Система пропусков уже разработана, она все-таки может облегчить нам жизнь в ближайшие сутки.
– Да, Хойке. Вы правы – ближайшие сутки. Вот максимальный срок, за который мы с вами должны поймать русских диверсантов. Кроме всей этой суеты с пропусками вы знаете, что делать?
– Знаю, господин Брюгген. Соответствующие распоряжения отдам немедленно. И лично буду контролировать ход операции.
«А ведь он все равно сейчас абсолютно счастлив, – подумал Кнут, провожая взглядом начальника гестапо. – Нет, все-таки тот лагерный мерзавец плохо знает, что может принести счастье таким, как Хойке… Или таким, как я».
Разведчики встретились только ближе к вечеру.
Место Павел Гайдук определил приметное – большое, размашистое здание Госпрома в центре Харькова найдет и увидит всякий, даже если никогда раньше в городе не бывал. Чтобы подстраховаться, он еще раньше начертил схему расположения зданий и крестиком обозначил, где именно группа должна соединиться: с тыльной стороны второй слева высотки.
Правда, Чубаров все-таки изрядно поплутал по городу, а Гайдуку с Сотником пришлось идти пешком и всю дорогу молчать – хороши были бы двое в немецкой форме, как ни в чем не бывало болтающие по-русски в немецком тылу. Но как только они оказались наконец в уединенном и безопасном месте, Гайдука будто прорвало: он не узнавал родного и любимого города, по улицам которого ходили и ездили почти одни только немцы, а сами улицы изуродованы бомбежками. Сотник молчал, подозревая, что с его родным донбасским шахтерским городком война сделала то же самое, если не хуже, ведь такой город, как Харьков, стереть с лица земли все-таки нелегко даже немецким танкам и авиации.
Дав товарищу выговориться, Михаил предложил закурить, после чего разведчики отошли в тень разбомбленного здания, чтобы не отсвечивать лишний раз и в то же время наблюдать за дорогой, выбрав достаточно безопасную позицию. «Хорьх» пришлось ждать еще часа два, но зато когда черный автомобиль вырулил из-за угла и остановился, как и было условлено, Сотник вздохнул с видимым облегчением: пока происходило по плану. Передвигаясь по Харькову пешком, они с Павлом убедились: здесь слишком тревожно и слишком суетно, чтобы одни люди в военной форме обращали внимание на других. Волков подтвердил: пока они ехали по городу, машину тоже никто не пытался остановить.
– Это потому, мужики, что мы не прячемся, – криво усмехнулся Чубаров.
– Не накаркай, – заметил Сотник и суеверно сплюнул через левое плечо. – Давайте лучше прикинем, как бы и дальше вот так не отсвечивать. Паша, куда нам дальше? Явка отсюда далеко?
– Если адрес тебе правильный дали, то отсюда где-то час пройти. Не спешить если.
– Так мы и не будем спешить. До комендантского часа пересидим где-нибудь, потом двинем. Вот только колеса наши где-то оставить бы. Пешкодралом сейчас сподручнее топать.
– Так чего проще, – снова встрял Чубаров. – Тут кругом разбомбленных домов полно. Найдем подходящие развалины…
– Слышь, Соловей, не трави ты хоть душу! – не выдержал Гайдук.
– О! – удивленно вскинул брови Чубаров. – Чего это ты? Командир, чего это он?
– Развалины, Макс – это его город, – спокойно пояснил Сотник. – Переживает.
– Ну, ладно, – Чубаров пожал плечами. – Я базар, допустим, пофильтрую. Только от этого кирпичики сами в домики не сложатся, Паша.
Гайдук предпочел не вступать в пустую перепалку. Вместо этого осмотрелся в медленно надвигающихся душных летних сумерках, зацепился взглядом за бывшее здание, от которого остался один каркас, кивнул в его сторону.
– Да хоть вон туда. Подходит?
– Годится, – согласился Сотник. – Виля, айда проверим, что там, и если нормально все – отсигналим.
Эта часть городского центра оставалась пока безлюдной, их маневры никому не бросались в глаза. Пересекши улицу и быстро добравшись до нужного дома, Михаил с Виленом, приготовив на всякий случай оружие, зашли за развалины. Сначала никого и ничего не увидели, вспугнув только нескольких серых крыс. Но потом их глаза сразу уперлись в противоположную стену. Вернее – в то, что лежало на куче битого кирпича у нее: небольшая груда из человеческих тел. Подойдя ближе, разведчики разглядели двух женщин в изодранной одежде, мальчишку-подростка в насквозь пропитанном кровью пиджаке, чуть поодаль, примерно в шаге от них лежал старик с простреленной головой.
Переглянувшись, Сотник и Волков спрятали оружие и, не сговариваясь, подхватили за руки и за ноги тело парнишки, совсем окоченелое, со следами трупного разложения и зубов каких-то животных, вероятнее всего – крыс или бродячих собак. Метрах в пяти зияла воронка, разведчики осторожно переложили тело туда, затем уложили в ту же яму остальных убитых, прикидали сверху крупными кирпичными осколками – вот единственное, что они могли сейчас сделать для жертв. И только потом подали товарищам знак. О привычной для оккупированного города, но все равно жуткой находке они решили им не говорить.
Зайдя со стороны улицы и убедившись, что «хорьх» не виден, Сотник вернулся, уселся на небольшую груду каменных обломков и закурил. Трое остальных, не дожидаясь особого распоряжения, сгрудилась вокруг командира.
– Значит, расклад такой, бойцы, – вокруг стояла совсем невоенная тишина, но Михаил все равно курил в кулак и говорил вполголоса. – Сейчас сидим тут, ближе к двадцати одному ноль-ноль начинаем выдвигаться. Паша, что там вокруг, какая диспозиция, вспомнишь?
– Если не разбомбили, как тут, то нам нужен трехэтажный дом, еще дореволюционной постройки. Коммуналки там были, во всяком случае.
– Вокруг что?
– Тоже дома. С соседней улицей связаны несколькими проходняками, в пиковом случае всегда можно заплутать погоню и уйти. Если, конечно, знать места и если тот, кто хочет тебя словить, сам не ориентируется на местности.
– Каменные джунгли, – хмыкнул Волков.
– Вроде того, – согласился Гайдук.
– Ладно, понял я все, – Сотник докурил и раскрошил окурок между пальцами, высыпав получившееся крошево на камни под ногами. – Кто и что нас ждет, мы не знаем. Потому действуем так: доходим до места, там рассредотачиваемся. Кто-то один входит в дом. Второй страхует его, заняв позицию рядом. Двое оставшихся располагаются чуть дальше, страхуя того, кто прикрывает первого. Но только так, чтобы не держаться кучей, а по возможности сохранить маневренность группы. Ясно?
– Ясно, командир, – ответил за всех Чубаров. – Тогда я вперед пойду.
– Не годится, – возразил Волков. – Я все-таки среди нас единственный старший офицер армии вермахта, – короткий сдержанный хохоток. – Командир рисковать не может, а Паша – единственный, кто хорошо знает город и единственный кроме меня, кто дружит с немецким. Так что его тоже надо поберечь.
– Тогда так делаем, – Сотнику сейчас не нужны были споры за право двигаться в авангарде. – Рискуем мы здесь все одинаково, так что ты, Виля, своим мундиром не козыряй. Перед судьбой мы все одинаково равны. Давай спички, Соловей.
Тот вытащил из кармана коробок, протянул Михаилу.
– Кто короткую тянет, – говоря так, Сотник взял четыре спички, отломив от двоих по кусочку дерева, – тот идет впереди. Остальные двое, – он отвернулся, расположив спички так, чтобы из кулака торчали одни серные головки, – прикрывают тыл. Так честнее всего.
Первым потянул жребий Чубаров, перед этим зачем-то поплевав на подушечки пальцев, и снова сплюнул, вытащив целую спичку. За ним последовал Гайдук, он выбирал старательно, несколько раз менял решение и в результате остался с короткой. Такую же вытащил и Волков.
– Ну, Паша, теперь еще мы разыграем, кому на явку идти? – поинтересовался он с ноткой сарказма в голосе.
– Обойдешься, – буркнул тот.
– Тогда Виля вперед, Паша – прикрытие, – окончательно определился Сотник, и, угадав желание двух воинов с высшим образованием вновь начать бесконечный спор, хлопнул ладонью по колену: – Все, мужики. Это приказ.
Выдвинулись, когда серые сумерки опустились наконец на измученный город.
Гайдук шел первым, разведывая путь и всякий раз подавая сигнал, когда слышал движение впереди. С комендантским часом улицы пустели и погружались во мрак: на окна опускалась светомаскировка. Опасаться следовало только патрулей, и разведчики несколько раз чуть не натолкнулись на них. Но до нужной улицы добрались без происшествий.
Действуя, как было запланировано, Гайдук выбрал для себя подходящую позицию – арку проходного двора дома напротив, прижался к кирпичной стене, взял револьвер наизготовку. Где-то поодаль, где именно – Гайдук не представлял, укрылись в темноте Сотник с Чубаровым. Волков, одернув майорский китель, решительно пересек дорогу и, в последний раз быстро оглядевшись по сторонам, скрылся в дверном проеме парадного, дверь которого сиротливо болталась на одной, чудом уцелевшей петле.
Поднявшись в темноте на второй этаж, Вилен, подсвечивая себе немецким карманным фонариком, прошелся лучом по обеим дверям на лестничной площадке. Возле каждой сохранился ряд звонков, напротив которых располагались таблички с написанными от руки фамилиями жильцов, как и было принято в коммунальных квартирах. Нужная ему фамилия обнаружилась у двери слева, и Вилен машинально отметил: если он верно запомнил расположение квартир, то окна этой должны выходить на улицу. Звонок конечно же не работал, но Волков об этом знал. Как знал и то, что человек, фамилия которого значилась на самодельной табличке, здесь давно не живет. В одной из комнат после того, как умерла от голода жившая там бывшая лаборантка из университета, оборудована сапожная мастерская. Другую занимает сапожник, имеющий от городской управы разрешение на работу в Харькове – такое выдавали всем, кто добровольно соглашался сотрудничать с оккупационными властями, за что полагался скудный паек.
Волков постучал в дверь. Не слишком громко, но достаточно для того, чтобы быть услышанным.
Открыли не сразу. Ожидая, Волков медленно сосчитал до десяти, потом снова собрался постучать, но изнутри послышалось движение, щелкнул замок и дверь приоткрылась. В образовавшуюся щель пробилась слабая полоска дрожащего света, осторожный мужской голос спросил:
– Кого надо?
– Здесь живет портной? – произнес Вилен первую фразу пароля, который сказал ему Сотник, в свою очередь, получивший его от Борина. А тот – от начальника разведки фронта.
– Портной уехал. Може быть, вам подойдет сапожник? – последовал ответ из полумрака.
– Пускай будет сапожник. На войне не нужны выходные костюмы.
Последовала пауза, после чего дверь открылась шире. Приняв это за приглашение войти, Волков переступил порог. Он так и не мог пока разглядеть того, кто впустил его, заметил только – на руке, сжимающей основание керосиновой лампы, не хватало одного пальца, что окончательно подтверждало: открыл дверь именно тот, кто нужен.
Как сообщили Сотнику, хозяин явочной квартиры, связной харьковской подпольной группы и Кулешовского партизанского отряда Яков Яровой действительно до войны был сапожником и потерял средний палец на правой руке.
– Проходите, – ровным голосом произнес Яровой, но вдруг остановился, поднял лампу выше, рука вздрогнула: он наконец рассмотрел на вошедшем немецкую форму.
– Все в порядке, – быстро успокоил его Волков. – Свои, я с той стороны.
– А, ну да…
Что-то в голосе Ярового показалось Вилену странным, но что именно – он так и не понял. В конце концов конспирация утомляет сама по себе, особенно когда в городе каждый день мирные жители мрут от голода, а тех, кто еще не умер, немецкий солдат или офицер могут безнаказанно застрелить.
Яровой прошел вперед по коридору, провожая гостя в комнату.
Или Вилену показалось, или тот сейчас двигался слишком быстро. Списав подобные ощущения на собственное напряженное состояние, он пошел за ним.
Слишком поздно Волков почувствовал движение у себя за спиной! Но, даже если бы услышал вовремя, все равно не успел бы ничего сделать.
Навалились сразу с двух сторон, не дрались – массой двух крепких тел повалили на пол, чья-то рука вдавила лицо в грязные доски пола, другая рука уже шарила с той стороны, где топорщился «вальтер», потащила оружие из кармана. А потом над головой вспыхнул, как показалось Вилену, очень яркий свет, хотя на самом деле это была всего лишь одна электрическая лампочка.
– Лежать! – услышал он приказ на немецком языке, в следующую секунду руки его искусным болевым приемом заломили за спину, рванув правую так, что хрустнул сустав, и споро сковали запястья наручниками. Только тогда отпустили, зачем-то с силой пнули тупым носком ботинка в бок, а голос сверху вновь распорядился: – Поднимите!
Волкова подхватили под руки, рывком поставили на ноги, он устоял. Рябить в глазах перестало, он оглядел комнату, пересчитал одинаковых, как ему показалось, мужчин в черной форме и штатском, которые находились в комнате кроме хозяина, так и замершего с горящей керосинкой в беспалой руке. Вместе с теми, кто держал сзади, их было шестеро. Приказания отдавал худощавый офицер в гестаповской форме, воротник кителя был расстегнут на один крючок, фуражка лежала на колченогом столе.
– Что это значит? – спросил Волков, переходя на немецкий.
– Вот как? – брови гестаповца вздернулись. – Вы говорите даже без акцента?
– Немецкий – мой родной язык.
Вилен сам не знал, какую игру собирается вести и сколько сможет так протянуть, но искреннее удивление гестаповца неожиданно дало ему микроскопическое преимущество: удивление порождает любопытство, и пока противник свое любопытство не удовлетворит, у него есть шанс.
Его уже успели обыскать, и гестаповец с интересом посмотрел на документы, найденные в кармане.
– Только не говорите, что вы настоящий майор Дитер фон Шромм. Хотя именно вас мы и поджидаем, – гестаповец бросил документы на стол рядом со своим головным убором. – Тот, чьими документами вы пользуетесь, вероятнее всего, погиб, – Волков молчал, ожидая продолжения, и оно последовало: – Даже если вы окажетесь майором фон Шроммом, чудом воскресшим из мертвых, я не удивлюсь. На войне всякое бывает. Однако в таком случае вы должны объяснить, зачем пришли сюда, в эту вот квартиру, и откуда знаете пароль для связи, – не дожидаясь ответа, гестаповец сделал шаг, оказавшись почти вплотную к Вилену, и без перехода выкрикнул ему в лицо: – Где второй? Сколько групп в городе? Цель задания, говорить, быстро!
– Я не майор фон Шромм, – проговорил Волков, стараясь сохранять спокойствие и смотреть прямо в глаза гестаповцу.
– Поздравляю, у вас хватает ума начинать с правды, – гестаповец отступил назад, чтобы лучше видеть пленника. – Я Гюнтер Хойке, начальник харьковского гестапо. Как обращаться к вам, зачитывая смертный приговор?
– Вилли Вольф.
– Вас правда так зовут? – Хойке снова не сумел скрыть удивления.
– Да, отец и мать назвали меня Вилли. Я немец, господин Хойке.
– В таком случае, Вольф, вы изменник. Вы служите в Красной армии, вы большевик и убивали немцев – людей одной с вами человеческой расы.
– Да, я служу в Красной армии, – голос Волкова окреп, он уже говорил уверенно, как человек, знающий, о чем нужно говорить и уверенный в правоте своих слов. – Вряд ли вы поверите мне сейчас, если я скажу, что в бою всякий раз стрелял в воздух. Я мобилизован по возрасту, как военнообязанный. И я вынужден был идти на фронт воевать со своим народом, как ранее вынужден был сменить фамилию. Думаю, вы понимаете, господин начальник гестапо: человеку с немецким именем и немецкой фамилией в Советском Союзе уготована в худшем случае пуля по приговору особой тройки, как немецкому шпиону, в лучшем – тоже смерть, но медленная и мучительная, в концентрационном лагере. Я спасал свою жизнь, господин Хойке.
– Вы и сейчас пытаетесь ее спасти, – самодовольно заметил Хойке.
– Да, пытаюсь! – в голосе Вилена теперь звучал вызов. – Пытаюсь, черт побери! Так же, как вот он! – кивок в сторону притаившегося в уголке Якова Ярового. – Мой отец, господин Хойке, – потомок немецких колонистов, заселявших Донбасс всего-то лет пятьдесят назад. Он дал мне имя Вилли, это немецкое имя. Но когда в советском загсе его спросили, что это за имя, он соврал: объяснил, что Вилли – сокращенное от Вилен. А Вилен – это такое новое русское имя. Оно означает Владимир Ильич Ленин. Правда, ни одному немцу подобное не может прийти в голову?
– И вас, немца, назвали в честь вождя большевиков?
– Нет. По паспорту я был Вилен, но отец и мать всегда называли меня Вилли.
– Трогательная история, только она для вас ничего не меняет, – Хойке прошелся по комнате, заложив руки за спину. – Почему же вы, фольксдойче, при первом же удобном случае не перешли на сторону рейха и фюрера?
– Мои отец и мать живы. Их эвакуировали в самом начале войны, отец отличный специалист, инженер, в тылу на заводах такие люди нужны. И если окажется, что его сын добровольно перешел на сторону врага, вы сами знаете, какая участь его ожидает. Пропасть без вести я тоже не мог, для НКВД это равносильно дезертирству. Чтобы моего отца не тронули, я должен был только пасть смертью храбрых, господин Хойке.
– Допустим, – сказал начальник гестапо, выдержав короткую паузу. – Хорошо, допустим. К чему вы мне это сейчас рассказываете?
– Хочу жить, неужели не ясно?
– Ну а если бы вы не попались в мою ловушку, вы что, пришли бы в гестапо сами, добровольно?
– Но я же попался.
– Это не ответ.
– Нет. Я выполнил бы задание и вернулся в расположение своей воинской части. Или погиб бы при выполнении задания. Я родился в стране, которая не оставляет выбора. Вернее, этот выбор есть, только он невелик: жить, не помня себя, или умереть. Даже не умереть – сдохнуть, как бездумная скотина. В самом слове «умереть» уже слышится достоинство, а советский гражданин рождается уже без этого чувства.
– Очень красиво и очень пылко, Вольф или как вас там. Я пока не понимал, к чему вы сейчас мне об этом говорите.
– Потому, Хойке, что вы уже подписали мне смертный приговор. Отвечу я на ваши вопросы или буду молчать, это не имеет значения. Просто во втором случае я сдохну у вас в подвале, господин начальник гестапо, превратившись в кусок человеческого мяса. А в первом у меня есть маленькая, но возможность не сдохнуть, а именно умереть.
– Это надо понимать так, что вы сейчас и здесь соглашаетесь работать на нас?
Хойке представил, как доложит об этом Брюггену, перед этим, разумеется, сообщив по нужным инстанциям о том, что не гений штурмбаннфюрера, слишком уж преувеличенный, а его, Гюнтера Хойке, умелые и профессиональные действия привели к тому, что русский диверсант пошел на сотрудничество, выдал всех, и операция успешно завершилась.
– У меня нет выхода.
– Хорошо, я устрою вам маленький экзамен, – сказал Хойке. – От вашего ответа зависит, поверю я вам или нет. Если ответ будет неправильным, я пойму, что все эти, – взгляд на часы, – одиннадцать минут вы разыгрывали спектакль и тянули время. Сколько групп в городе?
– Одна.
– Ложь!
– Это правда, господин Хойке.
– Ладно, спрошу иначе. Сколько человек в группе?
– Четверо.
Хойке смерил пленника пронзительным взглядом.
– Пропускной пункт вы пересекли в автомобиле марки «хорьх». Кроме вас там был еще водитель. Остальные в багажнике или под сидением?
– Мы разделились при въезде в Харьков.
Хойке потер подбородок.
– А вот это похоже на правду… Да, это похоже на правду, Вольф… или как вам там. Я не подумал об этом, – согнутым указательным пальцем правой руки начальник гестапо постучал себя по лбу. – Отлично. Продолжим: где ваши товарищи сейчас? Зачем вы пришли сюда? Цель задания?
– Я не знаю, как старший нашей группы планировал действовать дальше. Эта явка – единственная связь, какая у нас есть. Хоть на мне форма майора, мое звание в Красной армии – рядовой. Меня послали вперед, на разведку. Я знаю только пароль и отзыв, все остальные вопросы хозяину явки, вот ему, – снова кивок в сторон Ярового, – должен задавать наш командир.
– Допустим. Где остальные сейчас?
– Ждут сигнала, что все в порядке. Вы сказали, что мы разговариваем одиннадцать минут…
– Уже двенадцать.
– Тем более. Это не слишком долго, господин Хойке, но уже критично. О чем мне, скажите, так долго беседовать со связником? Подозрения наших… – он запнулся на последнем слове, но повторил его: – Наших… Эти подозрения усиливаются с каждой лишней минутой.
– Какой знак?
– Нужно поднять светомаскировку и несколько секунд посветить в окно, – Волков сглотнул слюну. – Фонариком. У меня фонарик с собой.
Один из гестаповцев протянул Хойке фонарик, выпавший из руки пленника.
– Так просто? – начальник гестапо повертел его в руке.
– Зачем усложнять. Решайте. Я готов это сделать.
Если он говорит правду, медлить действительно нельзя, подумал Хойке. Врать же ему, судя по всему, нет смысла. И он ведь действительно немец, бывает же такое в жизни…
Хойке жестом велел снять с Волкова наручники.
Потянул ему фонарик.
Несколько сухих щелчков – это клацнули передернутые затворы автоматов и снятые с предохранителей револьверы. Пять круглых черных стволов смотрели на Вилена Волкова, урожденного Вилли Вольфа.
Он спокойно взял фонарик. Хойке, стоявший между ним и окном, ведущим на улицу, сделал шаг в сторону, пропуская его.
Волков подошел, еще раз оглядел присутствующих, показал пальцем на лампочку. По молчаливому приказу одного из гестаповцев Яровой подошел к выключателю на стене, повернул его. Теперь комнату снова освещал только слабенький огонек его керосиновой лампы.
Взявшись за край темной занавески, сделанной из цельного куска замшевого довоенного покрывала, Волков отодвинул ее. За окном было так же темно, он не видел, не мог увидеть со своего места ни Павла Гайдука, ни других, но оборачиваться, чтобы еще раз посмотреть в лицо Хойке, ему тоже не хотелось.
Сжав фонарик в руке до боли в ладони, Вилен Волков нажал кнопку на корпусе, выпуская на свободу лучик света.
Резко замахнувшись, ударил фонариком по стеклу, отчаянным движением запрыгнул на подоконник.
Стекло разлетелось, нарушая своим звоном ночную тишину затаившегося города.
Волков не успел ничего крикнуть: захлебнулся, когда длинная автоматная очередь насквозь прошила его тело, а следом за ней последовали другие пули, но они впивались уже в мертвую плоть. Неловко повернувшись по инерции, тело какое-то мгновенье оставалось на подоконнике, а потом вывалилось из окна второго этажа на тротуар.
Готовя засаду, начальник гестапо приказал блокировать улицу, но не весь квартал.
Когда зазвенело стекло, загремели выстрелы и Волков полетел вниз, Гайдук бросился не в проходняк за своей спиной, а через улицу, в противоположном направлении от того места, где притаились, собираясь обеспечить прикрытие, Сотник с Чубаровым.
С обеих сторон сразу же появились солдаты, Павел выстрелил в их сторону, не целясь, по крикам боли понимая – попал, и сразу рванул за ближайший угол, обнаруживая себя и уводя за собой тех, кто может представлять угрозу для оставшихся двоих. Павел очень надеялся, что у Сотника хватит ума и смекалки не кидаться на выручку, не принимать бой, верно оценить ситуацию и уходить как можно дальше, пока он ведет здесь свою персональную маленькую войну.
Не видя, куда палит, даже не стараясь прицелиться, Гайдук бежал, не разбирая дороги, лишая тем самым себя малейшей надежды на спасение. Сдаваться живым тоже не входило в его планы, но сложилось иначе: несколько теней вдруг выбежало наперерез, пуля просвистела у самого уха, он рванул к стене, потерял равновесие, повернулся в падении на спину, встретил пуляй одного врага почти в упор, потом что-то большое навалилось сверху, и от жестокого удара по голове Павел потерял сознание.
Вынув из папки лист бумаги, который он расчертил всего полдня назад, сводя для себя в единое целое доклад начальника гестапо, Кнут Брюгген положил его перед собой, закурил и взял со стола остро заточенный карандаш.
Имея опыт выявления подпольных групп и зная об особенностях организации сопротивления в Восточной Европе, на землях Украины и Белоруссии, он не слишком удивился услышанному. Даже с терпеливостью школьного учителя объяснил прямолинейному Хойке, что же произошло на самом деле и почему, заставив под пытками говорить тяжело раненного русского радиста, начальник гестапо все равно не взял след Скифа и похищенного им Дитриха Крюгера.
Слово «радист» Брюгген написал в верхнем углу листа, обвел неровным кружком и заштриховал. Тяжело раненного пленника в гестапо пытали так рьяно, что превратили его тело в одну острую болевую точку. Героем в подвале гестапо оставаться трудно, особенно если твой героизм никому не нужен, потому радист держался не слишком долго. Однако Брюгген уже понял: все свои расчеты организаторы работы в немецком тылу, кем бы они ни были и какую бы должность ни занимали, как раз и строили на том, что героев среди живых людей на самом деле очень мало. Рано или поздно человек, попавший в гестапо, либо умирает в страшных муках – чаще всего сдает не выдержавшее шока сердце, либо начинает говорить, чтобы хоть на некоторое время облегчить свою участь. Значит, нужно страховаться. Есть только один способ – никто из рядовых исполнителей не должен знать всего.
Радист назвал только явку сапожника Якова Ярового. Этим адресом и паролем он и Скиф должны были воспользоваться в самом крайнем случае. Больше радист ничего не знал, кроме того, что для Скифа это единственный человек, который поможет скрыться в Харькове и, возможно, организует переход к партизанам.
От кружочка, которым было обведено слово «радист», Кнут протянул стрелку к квадрату, нарисованному вокруг слова «явка». Квадрат заштрихован не был, но внутри Брюгген вывел большой жирный знак вопроса. Потому что от Ярового след, как оказалось, не вел никуда. Сапожник заговорил после первого же удара по зубам, стал уверять Хойке, что его заставили, что он глубоко в душе ненавидит советскую власть и что он человек маленький. Его задача – тихо и покорно работать в ожидании, пока не придут и не назовут пароль. Того, кто пароль назовет, он должен был направить по другому адресу с новым паролем, и этим его задача ограничивалась. Если даже опытный по части допросов с применением всех степеней устрашения гауптшурмфюрер Хойке поверил Яровому, у Брюггена тем более не было оснований считать, что беспалый сапожник врет или же ведет какую-то хитрую игру.
В разные направления от квадрата вели несколько стрелок, и каждая упиралась в кружок с очередным вопросительным знаком внутри. Яровому показали фотографию Скифа, он охотно подтвердил: да, этот человек был у него поздно вечером пятого июля и назвал пароль. После чего, получив очередную связь, исчез.
Место, куда Яровой направил Скифа, оказалось старым развороченным бомбами домом неподалеку от Холодной Горы. Автомобиль, на котором уехал Скиф и в котором, судя по всему, находился Крюгер, гестаповцы нашли там же, что подтвердило как правдивость признаний перепуганного Ярового, так и предположения Кнута: ни беспалый сапожник, ни Скиф никак не были связаны с подпольем и партизанами напрямую.
Скорее всего, предположил Брюгген, подполье и Скиф действовали независимо друг от друга, чтобы в случае чего провал одного не повлек за собой по принципу домино разоблачения всей сети. Агентурной разведкой, в ведомство которой входила деятельность Скифа, и деятельностью партизан занимались разные управления, которые в нужный момент могли объединить усилия.
Это могло означать следующее: командование Скифа, понимая, что агенту придется уходить на нелегальное положение, знало, что он воспользуется явкой Ярового – другой связи ему просто не дали. От Ярового он узнает про те самые развалины. Одновременно подполье получает от своего руководства приказ обеспечить встречу Скифа в известном месте и в известное время.
Кружок с вписанным внутрь словом «диверсанты» нарисовался на схеме, когда Хойке доложил, что предположения подтвердились и гости, появление которых предвидел Брюгген, уже в городе. Кнут соединил его стрелкой с квадратиком – другого пути, кроме как на явку Ярового, у диверсантов наверняка не будет. За время, прошедшее с момента похищения Крюгера, эфир усиленно контролировался, и ни один радиоприемник в черте города не заработал. Ну а появление группы разведчиков означает только одно: Скифа к партизанам не переправили, это должна обеспечить прибывшая команда.
Штурмбаннфюрер Брюгген видел только два пути: поставить засаду у развалин на Холодной Горе и блокировать явку Ярового. Больше следов не было, и даже если Скифа в результате все равно найти не удастся, захват и ликвидация русских диверсантов – само по себе успешная операция. Брюгген видел сводки с фронта, связывался с руководством, и теперь представлял себе полную картину развития событий.
Если Скифу не удастся доставить захваченного начальника агентурного отдела Генштаба через линию фронта, либо хотя бы передать полученную от него информацию своим в течение ближайших двух суток, эта информация уже не будет иметь для противника сколько-нибудь важного значения – ход операции «Цитадель», начатой фюрером, уже никто не сможет остановить, и вражеские войска будут отброшены на Восток еще более сильным ударом, чем он получили этой весной.
Вряд ли с той стороны фронта пришлют еще одну группу. За двое оставшихся суток Брюгген планировал перевернуть весь город, вывернуть его, как перчатку. И Хойке с удовольствием отдаст приказ расстреливать каждого пятого из гражданских, пока ему не выдадут похищенного офицера… ну и Скифа, конечно.
Теперь все шло кувырком.
Сначала Брюгген перечеркнул остро отточенным карандашом расчерченный геометрическими фигурами лист. А потом старательно смял свои размышления, положил на дно пепельницы и поджег.
Исполнительный болван Хойке наделал шуму, позволил уйти, как минимум, двоим диверсантам, и все планы летят коту под хвост…
– Прошу прощения, товарищ капитан. Но я хотел бы обратиться к товарищу майору лично.
Старший лейтенант Алферов сам удивился своей наглости – до сегодняшнего дня он не допускал даже мысли, что способен перечить не просто старшему по званию, а самому заместителю начальника особого отдела НКВД фронта, капитану Кобозеву. Но после того, что произошло с ним и у него на глазах за последние сутки, Алферов просто не мог себе позволить отступить. Его доклад и рапорт должно принять только первое лицо. Или же, в нарушение всякой субординации, полковой особист готов идти выше, даже через голову своего непосредственного руководства.
Старший лейтенант НКВД Алферов не исключал, что придется лично добиваться приема у товарища Берии. Он на пороге раскрытия грандиозного заговора, и если его не выслушают в особом отделе Воронежского фронта, он напишет донесение прямо в Москву, в Ставку.
– Чем вас не устраивает моя персона?
Капитан Кобозев спрашивал с еще заметной иронией. Он уже успел повидать мальчишек, рвущихся в бой и приближающих победу за несколько ночей. Но в то же время отдавал себе отчет в том, что мальчишки, только-только попавшие на фронт, свежим взглядом способны заметить и отметить многое. И не всегда их наблюдения и выводы – бред. Возможно, более опытные сотрудники просто не обращают внимания на некоторые очевидные вещи. Так или иначе, этого маленького старшего лейтенанта следовало выслушать.
– Еще раз прошу прощения, товарищ капитан. Но речь идет о спорности решений, принятых в штабе фронта. Так или иначе начальнику особого отдела необходимо об этом доложить. Я не уверен, что без согласования с товарищем полковником мы с вами сможем принять какое-либо решение.
– Мы с вами? Даже так?
Кобозев снял очки, делавшие его неуклюжим – именно из-за слабого зрения он в свое время попросился в органы внутренних дел. Курносый нос, круглый подбородок, розовые от природы щеки вкупе с очками никак не придавали мужественности мальчишке, выросшему в ленинградском дворе. Форма и ромбы на погонах тоже мало изменили облик юноши, зато вскоре Кобозев убедился, что сотрудникам НКВД большинство окружающих стараются как можно реже смотреть в лицо. А значит, серьезная форма отвлекала от негероической внешности. Кобозев в отличие от многих не просился на фронт, да его и не особо спешили брать из-за зрения, он до весны сорок второго выявлял скрытых врагов в тылу.
Но потом на судьбу тогда еще старшего лейтенанта повлияла его же собственная старательность: не в пример опять же другим Кобозев всегда аккуратно, даже с каким-то фанатизмом вел бумажную канцелярскую работу, с чем катастрофически не справлялись особые отделы фронтов. И Кобозева перевели из Саратова, где он служил два последних года, ближе к передовым позициям. Он принял назначение спокойно, вот только здесь, на фронте, его простецкая внешность и, главное, круглые очки с большими дужками, снова, как в не такой уж далекой юности, не способствовали серьезному отношению. А форма НКВД, как сделал вывод Кобозев, усиливала скрытую неприязнь окопников.
Вот и сейчас этот мальчишка, без году неделя на фронте, всего-то год с небольшим, как в органах – а туда же: самого начальника ему подавай.
– Послушайте меня внимательно, товарищ старший лейтенант, – капитан Кобозев говорил, не вставая из-за стола, глядя на Алферова сквозь стекла очков. При неярком свете настольной лампы он напоминал филина. – Вы явились в особый отдел фронта, предварительно не доложив о себе. Даже не поставив руководство в известность о цели вашего прихода. В данный момент вы должны находиться в полку, выполнять свои прямые обязанности. Учитывая сложную обстановку по всему фронту, такое ваше поведение при желании можно расценить, как самовольное оставление позиций.
– Но, товарищ капитан…
– Молчать! – когда нужно, Кобозев умел рявкнуть, хотя обычно говорил негромко – так же и продолжил, чтобы короткая вспышка гнева сработала на контрасте: – Не надо перебивать старших по званию, Алферов. Вам давно на это не указывали?
Старший лейтенант решил лучше промолчать.
– Вот так, – продолжил Кобозев. – Возвращаясь к вашему поступку… Или лучше сказать – проступку. У вас, товарищ старший лейтенант, нет пока разумных объяснений своему поведению. Вы их не потрудились представить. Даже по непонятной мне причине решили не объяснять, почему данные, которые вы собрались представить начальнику особого отдела фронта, не могут быть переданы его заместителю. Вы сомневаетесь в моей компетентности, товарищ Алферов? Может, готовы написать соответствующий рапорт?
– Виноват, товарищ капитан! – более разумного ответа полковой особист найти не смог.
– Так-то лучше, – Кобозев решил, что пора бы немного смягчиться и принять извинения младшего по званию. – Очень хорошо, Алферов, что вы это понимаете. Теперь я вас слушаю. Присядьте.
Он кивнул на табурет по другую сторону своего стола, старший лейтенант сел, расстегнул планшет, вытащил оттуда и положил перед капитаном три листа серой бумаги, исписанные круглым, каким-то детским почерком. Еще не вчитываясь в текст, так следует, Кобозев уже зацепился взглядом за несколько грамматических ошибок, но оставил это без комментариев.
– Я прочту обязательно. Но все-таки суть, – он постучал пальцем по верхнему листу рапорта, – изложите сейчас, если можно – коротко.
– Слушаюсь, – теперь, получив разрешение изложить то, за чем пришел, Алферов снова почувствовал себя уверенно. – Вчера мною был арестован капитан Красной армии Сотник за нападение на офицера…
– На кого он напал? – быстро перебил Кобозев, чувствуя, что речь сейчас пойдет о банальной драке, того хуже – пьяной. Это случалось нередко, в подавляющем большинстве случаев заводились молодые офицеры, и о покушении на убийство, как и о попытке диверсии, заявлял после очередного инцидента каждый второй битый.
– На офицера НКВД, – отчеканил Алферов, помолчал и добавил: – На меня.
Лишь теперь, когда старший лейтенант подсел ближе, Кобозев смог разглядеть синяк у него на скуле.
– Он вас ударил?
– Так точно.
– То есть вы написали в особый отдел фронта рапорт о драке? После того как, судя по всему, получили по физиономии и не смогли двинуть в ответ? Товарищ старший лейтенант, офицер НКВД, чекист, да к тому же – назначенный руководить особым отделом полка, должен научиться давать сдачи. Знаете, как это делается? Конечно, виновные должны понести наказание, но разбирать подобные конфликты на уровне особого отдела фронта… У меня нет слов, товарищ старший лейтенант.
Кобозев начинал терять к происходящему всякий интерес.
– Согласен, товарищ капитан, это выглядит именно так, – чувствуя настроение собеседника, быстро заговорил Алферов. – Более того – так все восприняли в штабе фронта. Вернее – в разведывательном отделе.
– При чем разведотдел к вашей драке?
– Там все изложено, – особист кивнул на свой рапорт, но, снова встретившись со взглядом майора, кашлянул в кулак. – Виноват. Накануне мною был взят под арест до выяснения определенных обстоятельств старший лейтенант Гайдук, разведка полка. Капитан Сотник – командир разведгруппы.
– Он вступился за своего? Это известное дело, Алферов. С разведчиками всегда все не просто.
– История гораздо сложнее, чем выглядит, товарищ капитан.
– Хорошо. За что вы арестовали этого… как его…
– Гайдука. Павел Гайдук.
– Да. Итак?
– По его вине при переходе линии фронта был убит пленный немецкий офицер. На его сведения разведка полка очень рассчитывала.
– Вы не допустили, что подобное случается достаточно часто? «Языков», бывает, не доносят, приходится посылать группу обратно за линию фронта. Да, риск. Но идет война, Алферов…
– Товарищ капитан, я вполне допускаю такую мысль. Но в данной ситуации важнее, что ее допустил сам Гайдук. То есть как бы точнее выразиться… В общем, он допустил, что командование допустит случайность гибели пленного.
О таком повороте майор Кобзев, признаться, даже не думал.
– Продолжайте, Алферов.
– Старший лейтенант Гайдук – сын врага народа, осужденного за связь с британской разведкой. В своих преступлениях враг признался, суд огласил приговор, он приведен в исполнение. Если бы, товарищ капитан, это был первый случай, когда Гайдук не уберег «языка», я согласен допустить случайность, стечение обстоятельств, прочие суеверия. Но, похоже, для Гайдука не выполнять боевые задания стало привычной практикой. У меня есть множество аргументов в пользу подобных предположений. Но вы велели коротко и по сути. Потому мой вывод: Павел Гайдук – враг. Он мстит советской власти за несправедливый, как он считает, приговор его отцу-предателю.
– Допустим… Почему он, в таком случае, служит в разведке?
– А вот здесь дело перестает носить частный характер, товарищ майор!
– Что вы хотите этим сказать?
– Его биография, без сомнения, известна и командиру полковой разведки капитану Сотнику, вступившемуся за своего товарища. И начальнику разведки полка подполковнику Борину, который распорядился освободить из-под ареста как Гайдука, так и его защитника Сотника. И, что более настораживает, начальнику разведотдела фронта генералу Виноградову. Который действует, как мне удалось узнать, по личному приказу командующего фронтом генерала Ватутина, – особист замолчал, чтобы набрать в легкие побольше воздуха и произнести решающую фразу, равнозначную, как он считал, приговору: – Оба офицера – и тот, кто напал на сотрудника НКВД, и тот, кто подозревается в диверсии по причине того, что является сыном врага народа, освобождены из-под стражи благодаря не прямому, но все-таки – опосредованному участию командующего. Товарищ генерал армии или проявил политическую близорукость, или…
– Стоп! – снова выкрикнул Кобозев, заставив Алферова вздрогнуть, и тут же опять перешел на свой привычный тон: – Эк вы разошлись, товарищ старший лейтенант. Раскрыли заговор в верхах?
– Противник перешел в контрнаступление по всему фронту, – упрямо гнул свое особист. – На отдельных участках он продвинулся вглубь, наши войска несут потери. Командование фронтом не спешит отвечать ударом на удар, хотя, мне кажется, все предпосылки для этого имеются. Сотник и Гайдук тем временем освобождаются из-под стражи, хотя по обоим плачет военный трибунал. Причина – некая важная операция, выполнение которой возложено, в том числе, на них. Операция секретная, но, судя по всему, от ее успеха в огромной мере зависит судьба всего фронта. Товарищ капитан, у вас есть гарантия, что сын врага народа, фактический вредитель Павел Гайдук и покрывающий его Михаил Сотник, безнаказанно избивающий офицеров НКВД, способны выполнить подобное задание? И не может ли получиться так, что, санкционируя участие подобных сомнительных субъектов, обладающих низкими моральными качествами, даже не состоящих в партии, кто-то в штабе фронта сознательно ставит операцию под угрозу срыва? – теперь Алферов замолчал и, переведя дух, выжидающе уставился на хозяина кабинета.
Кобозев поправил очки, снова взял поданный рапорт.
– Все, о чем вы сказали, изложено здесь?
– Так точно. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я не рискнул докладывать свои соображения никому, кроме лично начальнику особого отдела?
– Понимаю, Алферов. Вы научились собирать разрозненные факты, анализировать их и делать выводы. Пускай они даже звучат слишком неожиданно и противоречиво. Все-таки кого и в чем вы обвиняете?
Вопрос был задан прямо, в лоб, и требовал такого же прямого ответа. А кроме соображений, у Алферова не имелось в запасе ничего. Он был еще не готов назвать скрытым врагом командующего фронтом. Но отвечать нужно – и особист ответил:
– Я допускаю… Я готов допустить, что капитан Сотник вспылил, заступаясь за товарища. Согласен, разведчики – особая каста, и такое положение, когда на фронте организовываются группы неприкасаемых и неподсудных, меня, как советского офицера, коммуниста и гражданина, очень возмущает. Я допускаю, что освобождение из-под ареста Сотника и Гайдука вызвано не столько тем, что темные пятна биографии Гайдука сознательно и преступно игнорируются при принятии таких важных решений. Его профессиональные качества как разведчика здесь наверняка сыграли не последнюю роль. Но, товарищ капитан, даже если это так, Павел Гайдук все равно – скрытый враг. Я не удивлюсь, если провал операции, какую бы конечную цель она не преследовала, целиком и полностью произойдет по вине Гайдука. Так что я больше склоняюсь к тому, что в штабе фронта не проявили должной бдительности. А разведка не проанализировала возможные последствия. Товарищ капитан, я готов отвечать за свои слова и сделанные выводы, готов аргументировать…
– Достаточно, – прервал его Кобозев. – Достаточно, Алферов. Я выслушал вас, еще раз внимательно изучу ваш рапорт. Дело Гайдука будет затребовано и тоже изучено. Свои выводы я изложу товарищу полковнику. Когда вы понадобитесь, вас вызовут. Пока можете быть свободны, возвращайтесь в полк. Может, вам нужна машина? Могу помочь.
– Благодарю вас, товарищ капитан!
– Хорошо, я распоряжусь, – Кобозев положил руку на телефонную трубку. – Да, кстати, Алферов… Своими выводами пока ни с кем больше не делитесь. Думаю, это как раз понятно?
Выяснить, что вчера ночью диверсионная группа во главе с капитаном Сотником ушла в Харьков, капитану НКВД удалось достаточно оперативно. О миссии группы он не узнал ничего, так же, как не вышло установить ее состав поименно. Впрочем, это только вопрос времени, и если, вернувшись утром в штаб, начальник отдела сочтет нужным, они смогут узнать все.
Дело в другом – а нужно ли это? Ведь, похоже, операцию курирует непосредственно Ставка, и раз особый отдел фронта не проинформирован, значит, это не признано целесообразным.
При других обстоятельствах Кобозев отложил бы рапорт обиженного, а от того слишком бдительного старшего лейтенанта в нижний ящик стола – давать скорый ход явной глупости майор не собирался. Но, запросив параллельно по ВЧ данные о Павле Гайдуке и ближе к полуночи получив ответ, он еще раз перечитал безграмотный, зато, оказывается, не лишенный некоторой ценности рапорт Алферова.
Группа отправлена в Харьков. Гайдук – уроженец этого города. Там был разоблачен, осужден и казнен его отец.
Даже если подозрения Алферова по поводу сознательных диверсий Гайдука – бред, выполнять ответственное и особо важное задание в Харьков отправлен человек, который имеет зуб на советскую власть, чувствует себя в родном городе так, словно стены домов на его стороне и обеспечивают защиту.
Потому есть все основания допустить: Павел Гайдук при первом же удобном случае предаст. Он мог скрывать свои истинные чувства до поры до времени, приняв тактику выжидания. Теперь же у него появилась возможность сквитаться и нанести удар. Наконец, главное: Разведуправление в лице его высшго руководства данного вопиющего факта не учло. Пускай даже задание будет выполнено – отправка в составе группы бойца с сомнительной биографией так или иначе послужит во вред ГРУ. Это означает, что рапорт Алферова и нужные выводы, которые из него можно сделать, пойдет на пользу НКВД, что даст ему дополнительное очко в извечном противостоянии двух служб. Конечно, если карту верно разыграть. Как скоро соберется это следать особый отдел фронта и будет ли делать такой ход вообще – забота уже не капитана Кобозева.
Гайдук лежал на бетонном полу в луже воды, смешанной с кровью.
Когда Брюгген спустился в подвал, двое дюжих гестаповцев, один в кителе с закатанными рукавами, другой – вообще без кителя, в белой майке, испачканной в нескольких местах кровью пленника, как раз в очередной раз отливали Павла водой, приводя в чувство. Увидев штурмбаннфюрера, оба оставили свое занятие и вытянулись, приветствуя его.
Кнут жестом велел им посадить Гайдука на топчан, прислонить к стене, чтобы не упал, и выйти. То же самое распоряжение он повторил и присутствующему на допросе Хойке. Начальник гестапо вопросительно взглянул на пленника, который со стоном начал приходить в себя, но Брюгген подтвердил свой приказ, и тот подчинился, оставив Брюггена с пленником наедине. Снаружи с лязгом заперли тяжелые двери.
Некоторое время Брюгген постоял перед избитым и окровавленным пленником, задумчиво покачиваясь с пятки на носок. Потом, увидев, что взгляд Гайдука стал более осмысленным, протянул ему сигарету. Тот не спешил принимать, и тогда Кнут поднес ее к разбитым губам пленного.
– Всего лишь хорошая немецкая сигарета, – произнес он по-русски. – Я не буду требовать от вас продать за одну затяжку родину.
Гайдук, немного поколебавшись, сжал сигарету губами. Брюгген поднес зажигалку, пленник сделал затяжку, сигарета чуть не выпала, но он удержал ее.
– Придется курить так. Я не могу пока снять с вас наручники, – Брюгген сделал шаг назад, словно так ему было лучше видно пленника. – Я вообще не могу, да и не хочу сейчас делать многое из того, что применяют мои коллеги. Да, кстати, пусть вас не удивляет мой русский. Было время, когда наши страны и наши правители не считали друг друга врагами. Я как раз в те времена учился в Москве, бывал в Киеве, Одессе, Ленинграде, вообще относился к вашей стране с симпатией. Ну, это так, лирика… Перейдем к более прозаичным вещам, – Брюгген взял табуретку и сел, теперь оказавшись вровень с пленником. – Пока вы курите, я скажу, какие методы еще не собираюсь применять. Не хочу изображать этакого доброго интеллигентного офицера, по воле трагической случайности, имя которой – война, надевшего на себя черный гестаповский мундир. Моя фамилия Брюгген, звание – штурмбаннфюрер СС, и где-то в глубине души я такой же мясник, как и пытавший вас только что начальник местного гестапо. Я не собираюсь производить на вас лучшее впечатление, чем того заслуживает сотрудник тайной государственной полиции рейха. Кроме того, я не собираюсь гарантировать вам жизнь в обмен на некие признания. Просто я хочу, чтобы вы, – указательный палец нацелился в грудь Павла, – не теряли зря своего и моего времени играми в героя. Я знаю, зачем вы здесь. Я так же, как и вы, охочусь за человеком, который носит позывной «Скиф». Я знаю о том, где он прячется, не больше вашего. Если бы вы знали больше, то не сунулись бы на ту явку. Хозяин явочной квартиры, кстати, тоже знает немного, – он театрально развел руками. – Как видите, вам не нужно терпеть пытки, отказываясь давать информацию, которую мы уже знаем. И если мы не договоримся сейчас, то после моего ухода вас просто застрелят – вы не нужны, разве что Хойке прикажет мучить вас дальше из чистого садизма, реализуя свои специфические наклонности. Согласны?
– А как вы думаете? – выдавил из себя Гайдук, выплюнув окурок.
– Думаю, вы не хотите умирать. Никто не готов умирать вот так и вот тут, – Брюгген обвел рукой сырое помещение подвала. – Правда, среди вас много фанатиков…
– Нас прислали сюда умирать, – глухо проговорил Павел. – А лично мне вообще не оставили шансов выжить.
– Вот как? Интересно. Только звучит слишком уж трагично… Кстати, как мне к вам обращаться? Документы, найденные при вас, настоящие, но не ваши.
– Павел. Павел Гайдук.
– Звание в Красной армии?
– Старший лейтенант. Разведывательная рота третьего полка Воронежского фронта.
– Хорошее начало, Павел. Могу я называть вас по имени?
– Можете.
– Так вот, Павел, что значит – прислали умирать? Задание опасное, охотно верю. Любого из вас… Кстати, сколько вас всего в группе?
– Тот… на явочной квартире… Он жив?
– Который, со слов начальника гестапо, представился немцем?
– Он и есть немец.
– Если так, то тогда он был немцем. Убит на месте.
– Кого взяли кроме меня?
– Охотой за вами наши люди слишком уж увлеклись…
– Значит, никого. Ну, в таком случае, вам придется ловить еще двоих.
– К этому мы еще вернемся, Павел. Так, на чем мы остановились? Ага, вот: вас четверых могли убить в любой момент. Чем же это задание отличается от любого другого, похожего?
– Для меня – очень многим, господин Брюгген.
– Вы уже несколько раз пытаетесь перевести разговор на себя лично. Вы чем-то отличаетесь от своих товарищей?
– От тех, с которыми пошел на задание, – да.
Голос Гайдука звучал увереннее. И Кнут не улавливал в нем ноток обреченности, а также не слышал того отчаянного вызова, который слышал в подобных ситуациях за несколько последних лет десятки, а то и сотни раз. Или ему показалось, или пленный советский офицер пытался держаться с ним, не как с заклятым врагом.
– Можете объяснить подробнее?
– Могу. Еще сутки назад я был под арестом. Меня арестовал начальник особого отдела, знаете, что такое – особый отдел?
– Имею представление. Иначе, согласитесь, мне на своем месте грош цена. И я не занимал бы это самое место.
– Боюсь, вы представляете не так хорошо, как мы там ощущаем это на собственных шкурах, господин Брюгген. Я – сын врага народа. Это то же самое, что у вас иметь арийскую кровь с примесью.
– А вот теперь вы демонстрируете весьма примитивные представления о рейхе… Но в целом я понимаю, о чем вы хотите сказать. Ваш отец казнен, как враг советской власти? Что он сделал – пытался убить Сталина?
– Он не был врагом советской власти. Во всяком случае, до ареста, – Гайдук усмехнулся, насколько позволяли разбитые губы. – У него даже был партбилет, но чекистов, которые пришли за ним однажды зимой в шесть утра, это не остановило. Отец, оказывается, вступил в партию, выполняя задание английской разведки. Мне пришлось отречься от него, чтобы хоть как-то закончить университет. Но клеймо все равно осталось. Как любят говорить у нас офицеры НКВД, отец-враг – не статья, но в случае чего до статьи добавим.
Теперь Кнут Брюгген отбросил последние сомнения: пленный говорил искренне. Правда, он мог и врать с тем же успехом. Но в таком случае он искренне врет, сам веря в то, что говорит.
– Значит, у вас свои счеты с советской властью?
– У меня свои счеты с НКВД, господин Брюгген. А у особого отдела нашего полка – со мной. Если я не вернусь, но задание будет выполнено, все вздохнут спокойно. Если задание провалится, это спишут на меня. Если бы все сложилось удачно и я вернулся, то меня все равно ждал бы арест, трибунал и приговор. Это так, отсрочка…
– Допустим. Почему же вас с таким клеймом неблагонадежного все-таки отправили на это задание?
– Пушечное мясо. Мной группа в случае чего может пожертвовать.
– То есть сегодня вами пожертвовали?
– Нет, господин Брюгген. Сегодня мы попали в ловушку, и мне просто не повезло. На моем месте мог оказаться кто угодно, мы ведь тянули жребий.
– Жребий?
– Да. Длинные и короткие спички, как мальчишки во дворе. Я вытащил короткую.
Брюгген поднялся с табуретки, снова прошелся из угла в угол.
– Почему я должен вам верить? Зачем вы рассказали историю о расстрелянном отце? Чего вы вообще добиваетесь?
– Я? Я ничего не добиваюсь. В моем положении выторговывать что-то кроме жизни не имеет смысла, тем более, что вы, оказывается, знаете о цели нашего задания достаточно много. Только мои слова, господин Брюгген, очень легко проверить. Особенно – вашему ведомству, особенно в этом городе.
– Почему?
– Я родился и вырос в Харькове. Моего отца, инженера Гайдука, осудили и расстреляли тоже здесь, в Холодногорской тюрьме. Я могу сказать, где я жил и учился. Могу назвать людей, которые знали моего отца. Думаю, кого-то из тех, кто может подтвердить мои слова, вы в городе отыщете даже сегодня.
– И… что тогда? Что будет, если ваши слова окажутся правдой?
– Вы хотя бы убедитесь, что я не вру, – Гайдук снова попытался изобразить улыбку.
– Ну а потом? После того как мы проверим подлинность вашей семейной драмы?
– Надеюсь, господин Брюгген, вы поймете, почему я соглашусь давать показания и сотрудничать с вами. Меня ничего не связывает ни с советской властью, ни с Красной армией, ни с так называемыми боевыми товарищами, которые в любой момент могли пожертвовать мной, – проговорив это на выдохе, Павел передохнул. – Вам не надо стараться заставить меня говорить. Я сам этого хочу. И все равно, господин Брюгген: пока вы не проверите правдивость моих слов и не убедитесь, что я – действительно сын врага народа, я не буду отвечать на ваши вопросы. И тем более не назову свое условие.
– Условие? Вы собираетесь ставить условия в своем положении?
– Всего одно, господин Брюгген. И только после того, как вы поймете, что мне можно верить. А вот когда вы в этом убедитесь, тогда я и скажу, какое условие вы должны будете соблюсти, чтобы я сдал вам остальных из нашей группы.
Слова эти, судя по всему, дались Павлу Гайдуку нелегко. Закрыв глаза, он откинулся на стену, прислонившись затылком к холодному влажному камню.
Снаружи неуклюже топтался Хойке. Выйдя из камеры и пропустив туда гестаповцев, уже приведших свой внешний вид в порядок, Кнут смерил начальника гестапо внимательным взглядом. Тот невольно вытянулся и распрямил плечи.
– Значит, так… – Брюгген еще сам неокончательно определился с планом дальнейших действий. – Значит, так, – повторил он. – Для ваших головорезов есть задание. Выполнить нужно быстро и четко. Сейчас уже, – взгляд на часы, – полночь скоро, но все равно постарайтесь. Сведения нужны не позднее одиннадцати утра. Пока вы работаете, его, – кивок в сторону закрытой двери камеры, – привести в порядок.
– В порядок?
– Хотя бы перевязать и умыть. Дайте поесть, если захочет… или если сможет. И пусть поспит. Пока вы не выясните то, что мне нужно, больше не допрашивайте его, не бейте.
– Засады снимать?
– На явке этого вашего Ярового она больше не нужна, туда никто теперь не сунется. На всякий случай пусть сапожник посидит там еще двое суток.
– Зачем?
– Я пообщался с ним. Он не звено какой-то общей цепи, а, как определял один мой коллега в Берлине, отдельно стоящий пень. Можно выкорчевать. То есть убрать. Думаю, мы так и сделаем… Вы так и сделаете. Но через два-три дня, когда я завершу операцию. Если этот пенек выкорчевать сейчас, его отсутствие может кто-то заметить. Так что пускай пока посидит у себя в квартире, для страховки. Пусть все остается, как было.
– Под наблюдением?
– Смысла нет, Хойке. Он без того достаточно напуган. Да и нет нужды оставлять там засаду после сегодняшней стрельбы. А вот на этой, как ее…
– Холодной Горе?
– Да, там – засаду пока оставьте. Смените только людей, есть слабая надежда, что там все-таки кто-то появится. Меня беспокоить только в этом случае. Или – если он, – снова кивок в сторону камеры, – захочет вдруг сказать мне что-то еще. Ну, или, – он не сдержался, – если за это время войска фюрера займут Москву.
После полуночи Гайдук на развалинах так и не появился.
Когда на улице у явки началась пальба, Чубаров выдернул из кармана «вальтер» и рванул на выручку. Но в последний момент Сотник в прыжке настиг его, схватил в темноте за ноги, резко дернул и навалился на Макса, прижимая к земле его извивающееся сильное тело так, будто привычно подминал под себя немецкого «языка». Пока Соловей выворачивался, стрельба разом стихла – так же внезапно, как и началась, только громко кричали что-то в ночи немцы.
Лишь тогда Михаил рискнул ослабить хватку, но Чубаров уже не стремился в бой – сам успел прокачать ситуацию и молча, ничего не говоря командиру, повернулся и скрылся в ближайшем проходняке. Сотник, тоже приготовив на всякий случай оружие к бою, двинулся за ним – оба достаточно хорошо запомнили обратный путь.
Добравшись до места сбора, Михаил притормозил и коротко велел Чубарову устроиться пока в пустом здании, стоявшем метрах в десяти по диагонали от «их» развалин. Там разведчики провели несколько следующих часов, за это время по улице мимо них проехало с разным интервалом три мотопатруля, но немцев этот район совсем не интересовал. Убедившись, что опасности обнаружения для них пока нет, Сотник с Чубаровым переместились наконец к скрытому в глубине развалин «хорьху».
Что будет дальше – не знали. Потому молча уселись, расчистив место от битого кирпича, оперлись спинами о машину и еще какое-то время не разговаривали. Тишину нарушил Чубаров, подводя короткий итог:
– Кисло, командир.
– Да, не сладко, – согласился Михаил. – Думаешь, взяли Пашку?
– Он местный. Если б вырвался – пришел или дал о себе знать по-другому.
– Живой?
– Пашка? Хрен его знает, гражданин начальник! По мне, так лучше бы живым не дался, раз уже такой расклад получился.
– А Виля?
– Чего полегче спроси. Самый поганый вариант – это если их обоих загребли… Сдала же какая-то сука, – Чубаров цыкнул слюной сквозь зубы.
– Похоже, ждали там нас, – согласился Михаил.
– Значит, дела совсем швах, – подытожил Чубаров. – Говорю же, для хлопцев лучше, если там, на месте, их положили. А то ведь начнут в гестапо на куски резать, живых…
– Договаривай, – сказал Сотник, почувствовав, что Соловей вдруг подавился собственными словами.
– Сам же понимаешь – сам и договори.
– Ладно, – Михаил достал сигареты, но потом подумал – и сунул коробку обратно. – Ладно. Ты думаешь, что Волков и Гайдук не выдержат пыток. Что они не сразу, но быстро нас сдадут, это в твоей башке сейчас?
– Нача-альник, – с усталой обреченностью протянул Максим. – Това-арищ командир, кореш ты мой дорогой… Все – живые люди. Станут их фрицы друг у друга на глазах железными штырями, на огне раскаленными насквозь протыкать – кто-то обязательно не сдюжит. Не железные.
– Может, и мне ты не веришь? – Сотник приподнялся, пытаясь разглядеть в темноте выражение лица Соловья.
В его голосе он услышал слишком хорошо знакомые блатные интонации. Свои не очень крепко забытые уголовные манеры Чубаров вспоминал и демонстрировал всякий раз, когда попадал в сложную ситуацию и лихорадочно думал, как бы из защиты перейти в нападение.
– Ага-ага, командир, давай щас в «верю не верю» сыграем, – отмахнулся тот. – Я тебе вот расскажу, как блатные для себя на такие вот сомнения отвечают. Может, отпустит.
– Психолог… твою мать…
– Есть маленько, командир. Только маму свою я в глаза не видел. Это так, для справки, так что можешь словами не кидаться. Смотри, – Чубаров заерзал в темноте, усаживаясь поудобнее. – Допустим, замели наших, даже двоих, и сейчас люто мытарят. Для них это плохо… Или для него, если живым взяли кого-то одного. Чем это плохо для нас с тобой, начальник?
– То есть? – не понял Сотник.
– Ну что наши Виля с Пашей знают такого, что может угрожать нам с тобой и, главное, этому вот нашему боевому заданию? Как и кого они могут сдать и как это поможет фрицам словить нас с тобой?
Соображал Сотник быстро и уже понял, куда клонит Максим.
– Состав группы. Наши фамилии и звания. Воинскую часть… Только это немцам никак не поможет, верно?
– Сечешь, командир. Если мы до утра просидим, как мыши, нас по такой информации никто не найдет. А солнышко встанет часа через четыре. За это время надо крепче схорониться. И с этого места дергать.
– На машине?
– Ногами. Колеса тут оставим. Если прикинуть, что хлопцы долго не протянут, но часов несколько продержатся, значит, это место могут указать. Потому кидаем здесь машину, рацию, берем только стволы, гранаты, деньги, какие там есть – тихаримся налегке. И получается у нас, Миша, такая картина: немцы могут и знать, кого искать, а вот где мы засели – хрена с два дотумкают. Сдавая нас и это место, – Чубаров похлопал ладонью по земле, – наши ничем не рискуют.
– Если можно так сказать про тех, кого рвут на куски в плену, – оговорился Сотник.
– Правильно. А мы с тобой до утра тоже ничем не рискуем. Как солнышко взойдет, станет хуже: допустим, мы с тобой в этой форме по городу пойдем до первого патруля. Ни ты, ни я с немчурой не договоримся. Только четыре часа на войне, командир, это много.
– Согласен. Есть идеи?
– Погоди, – Чубаров рассуждал обстоятельно. – Что еще могут сказать наши? За каким чертом мы сюда приперлись? Пускай. Только ведь немцы и сами, как ты нам намедни говорил, этого Скифа ищут. Получается, можем мы пока одинаково. У нас даже фора есть – четыре часа.
– Уже три с половиной, – поправил Сотник, поднеся близко к глазам немецкий ручной хронометр со светящимся циферблатом.
– Ладно, – отмахнулся Чубаров. – Я веду вот к чему, командир: у блатных, когда кто-то в такую оказию попадает, всегда первым делом прикидывают, какие шансы есть мусорам не попасться. Даже если тебя в уголовке уже чистосердечно сдали – так со всеми ли потрохами, а? Всегда ведь лазейка есть, про которую мало, кто знает.
– Какие предложения?
– Скифа искать. Не назад же вертаться – теперь город закрыли наглухо, зуб даю, командир.
– Продолжаем выполнять задание, – согласился Михаил.
– Не, ты не понял – мы пока просто Скифа вычисляем. Раз он, кем бы ни был, сидит где-то тут уже, считай, больше двух суток, да еще с пленным фрицем, значит, фартовый. И нору себе фартовую присмотрел. Вот где нас точно не найдут. Передохнем – а там и про задание твое поговорим.
– Наше задание, Соловей. Наше боевое задание.
– Живыми остаться – вот какое у нас с тобой, начальник, на ближайшие три с половиной часа боевое задание. А теперь, – он развел в темноте руками, – ты думай, у тебя звание выше.
Сотник вынужден был признать житейскую правоту ранее судимого Максима Чубарова: тот в сложившейся ситуации действительно больше прокачивал варианты спасения собственной жизни. Возможность при этом еще и продолжать выполнять задание командования волновала его меньше всего. Правота Соловья была в том, что выполнить задание можно только в том случае, если удастся уцелеть и хотя бы на полшага переиграть немцев.
Поэтому, переступив через муки совести, Михаил заставил себя не думать сейчас о том, живы ли их товарищи и если живы, то где они сейчас, что с ними делают и готовы ли они умереть героями.
– Хорошо, – проговорил он после паузы. – Снимаемся отсюда.
– Куда?
– Тоже верно. Давай думать, – Сотник прикрыл глаза. – На той явке кого ждали? Нас или любого, кто придет? – и, не дождавшись ответа, даже подозревая, что у Чубарова его так быстро может не быть, уверенно сказал: – Нас там ждали, нас. Эту явку специально для Скифа заготовили, на пожарный случай. Посадили там человека, он своего часа ждал, чтобы, когда этот самый час придет, направить Скифа дальше. По цепочке. А нас – за ним. Ведь шли мы туда с точным паролем, Соловей, вот так. Вот так… – повторил он.
И вдруг ясно понял, что нужно делать. Решение пришло само собой – единственно верное, потому как не было у разведчиков с самого начала другой возможности пройти по следу Скифа. А ведь если…
– А ведь если след есть, он хоть как остался, – Михаил не заметил, как начал излагать ход своих мыслей вслух. – Верно ведь, а, Соловей?
– Пока не понятно, к чему ты клонишь, командир.
– Кто бы явку не сдал, не мог он знать, где Скиф. А раз не мог, то свою задачу он выполнил. Гости, то есть – мы, пришли. Значит, явка уже один раз провалилась, свою функцию выполнила. Засаду там держать уже не станут, ведь не дураки же мы – второй раз туда нос совать.
– Бомба два раза в одну воронку не падает, – согласился Чубаров, – это проверенная фронтовая мудрость.
– Я про то и говорю! – Сотник открыл глаза, поднялся на ноги, и Максим машинально последовал его примеру. – Я про это и толкую, Соловей! Проваленная явка, где нас уже не ждут, – самое безопасное для нас место. Или нет?
– Или да, командир. А если там еще и стукачок обретается… – Чубаров щелкнул предохранителем пистолета. – Очень хочется с ним по душам поговорить, Миша. Мы с ним не то, что по душам, – мы с ним хором песню споем. Знаешь, как Петя Алейников в «Трактористах»? – не сдержавшись, Чубаров вполголоса изобразил знаменитую, любимую всеми зрителями страны сцену: – «Здравствуй, милая моя, я табе дождалси! Ты пришла, мине нашла – а я растерялси!»
– Ладно, не резвись, – Сотник легонько хлопнул товарища по плечу. – Двинем, время, и правда, дорого.
Ушли налегке: по две гранаты в карманах, пистолеты да «шмайсер» у Сотника на плече.
Пока добрались обратно к дому, в котором расположилась явочная квартира, несколько раз прятались во дворах и парадных с разбитыми дверьми от патрулей, но все обошлось: добрались до места примерно за час, никем не замеченные. По пути договорились действовать сразу, не думать долго: другого пути все равно нет, потому один страхует снаружи, а другой заходит в квартиру. Если они ошиблись и засаду там оставили – значит, судьба такая, примут бой, и сказке конец.
Идти первым вызвался Чубаров – все-таки он младший по званию.
Аргумент сомнительный, но на споры времени не оставалось. Какая разница, кто первый, а кто последний, если там, внутри, взвод гестаповцев. Легко взбежав по лестнице, Соловей постучал сразу, не давая себе даже секунды на раздумья и колебания, махом отметая все сомнения. За дверью зашевелились. Максим приготовил «вальтер», другой рукой сжал в кармане ребристый бок гранаты, отступил шаг назад – помирать, так с музыкой.
– Кто? – спросили изнутри тихо и осторожно.
– Портного надо, – ровным голосом ответил Чубаров. Услышал, как медленно отдаляются шаги от двери, в глубь квартиры, подошел, уже не кроясь, потянул за металлическую ручку – заперто наглухо. Раз не спешит открывать, значит, не ждал никого больше, испугался.
Не раз и не два за свою короткую, но бурную жизнь попадал вор-домушник по кличке Соловей в подобную ситуацию. Выход один: делать ноги. Если у двери стоят, налаживаться в окно. А окно как раз по улицу выходит, это они с Михаилом уже просчитать успели.
Оставалось надеяться, что Сотник допускает такую возможность, и тот, кто продал их группу, далеко не уйдет – не успеет, сволочь.
Крутнувшись на каблуках, прыгая в темноте через две ступени и чудом не загремев вниз по лестнице, Чубаров пулей вылетел на улицу, в темноту ночи, и вовремя – у стены, рискуя попасться патрулям, качались по тротуару и громко сопели две человеческие фигуры.
Нельзя кричать, это правильно. В два прыжка добежав до дерущихся, Чубаров, подгадав момент, двинул сотниковского противника по затылку. А когда тот враз обмяк, рывком перевернул лицом вверх. Схватил за грудки, встряхнул, зашипел в лицо:
– Глохни, сука! Поживешь еще!
– В окно, – коротко пояснил Сотник, споро поднимаясь с земли. – Как чувствовал…
– Куда ему еще… – Чубаров снова встряхнул пленника, который слабо застонал при этом, не сдержался – ударил в лицо, стараясь причинить боль и пустить кровь, чтобы огорошить его сразу, отсечь любые мысли о возможности сопротивления. – Молчи, падаль, и веди в дом – поживешь еще.
Вырваться беспалый не пытался – покорно пошел вперед, отпер дверь – ключ оказался в кармане, и не вошел, а влетел внутрь: так сильно Чубаров толкнул его в спину. Не устояв на ногах, пролетел по коридору, и подняться не успел – подоспевший Соловей тут же дал волю свой злости, в слепой ярости топча предателя ногами. Сотник вмешался вовремя, столкнул Максима с лежащего, кивнул на дверь – запри, мол, а когда тот отошел, вытащил фонарик, ослепил захваченного лучом света прямо в глаза. Когда тот попытался закрыться – получил по рукам.
– Не убивайте, – зачастил он. – Товарищи, пожалуйста… Меня заставили…
– Апостолу Павлу на том свете расскажешь, кто тебя заставил! – резко прервал его Сотник. – Есть соседи рядом?
– Рядом – нету… Кого увезли на работы… В Германию… Кого расстреляли… Это сейчас уже, когда немцы второй раз…
– Все равно не ори. Говори тихо, отвечай на вопросы. Зовут как?
Беспалый молчал, тяжело дыша. Появился Чубаров, услышал последний вопрос Михаила, не услышал быстрого ответа. отстранил командира, сгреб провокатора в охапку, рывком поставил на ноги, впечатал в стену.
– Слышь ты, стукач поганый! Потрох ты дешевый, сука гестаповская! Ты сейчас базланить начнешь мне, как на исповеди, понял, нет? Только я не поп, я вообще не святой, я грехов тебе, падаль, отпускать не буду! Я тебя так застрелю, сразу!
– Все равно ведь… – прохрипел тот.
– А как ты думал?
– Пригожусь… я…
– Вот и докажи. А мы рассмотрим с командиром.
Увидев в свете фонарика стул, Чубаров поволок провокатора к нему, усадил, обошел со спины, приставил к затылку ствол пистолета. Сотник устроился напротив, фонариком продолжая слепить лицо беспалого.
– Посмотрим, на что ты нам сгодишься. Немцев тут нету рядом, так что сейчас твоя жизнь поганая, сука, от нас зависит. Звать как?
– Яровой… Яков… Яша…
– Скольких наших сдать успел?
– Нисколько… Меня оставили для связи… Не с партизанами… А никто не приходил, вот сегодня вы только…
– Давно продался?
– Меня радист сдал… Меня тоже предали, еще раньше! – он изо всех сил старался оправдаться.
Разведчики переглянулись.
– Два дня назад, получается? Когда тебя забрали?
– Ночью…
– Сам признался, Яша? Что-то не вижу следов мучений.
– Они знали все. Пистолет к башке, вот так же, как вы сейчас…
– Лучше б ты тогда издох, – в сердцах бросил Чубаров, еще сильнее вжав ствол в затылок Ярового.
Тот поморщился, но стон сдержал.
– Понятно… – сказал Сотник. – Наши, которые у тебя здесь были сегодня, – живы?
– Одного убили на месте. Сам видел. Он предупредить хотел того, кто на улице ждал…
– Виля, – вздохнул Чубаров. – Виля, значит…
Снова не выдержал – замахнулся для удара, но Михаил жестом остановил его.
– Второй?
– Увезли. Раненый он.
– Куда?
– Гестапо.
– Тебя почему отпустили?
– Не нужен уже… Я так думаю, не до меня им пока… Может, оставили, куда я денусь…
– Тоже верно, – согласился Сотник. – Кому именно ты докладывал? Кто там заправляет?
Яровой судорожно сглотнул подступивший к горлу ком.
– Начальник гестапо – Хойке… Гауптштурмфюрер… А потом другой приехал, специально выписали, как я понял. По-нашему чешет хорошо…
Похоже, первый испуг проходил, Яков держался все более уверенно. Будто не показания давал, не о своем предательстве рассказывал, а делился со своими полученной секретной информацией.
– Этого как звать?
– Брюгген… Имя еще такое, как плетка… Кнут! Точно, Кнут его зовут!
– Хорошо, Яша, что его зовут Кнут, – проговорил Сотник. – Только тебя он ни кнутом не драл, ни пряниками не кормил. Или кормил пряниками?
Яровой промолчал. А Михаил на ответе не настаивал: говорить, и правда, не о чем особо.
– До нас к тебе кто приходил? Ведь приходил кто-то, а, Яша?
– Так радист же и был! – теперь Яровой зачастил. – Кто с ним, сколько их – я не видел! Пришел, назвал пароль. Я ему, как положено, назвал адрес, ну, куда дальше… Холодная Гора… Только я не все сказал, правда!
Разведчики снова переглянулись.
– Что ты мелешь? Давай сначала и подробно, мы и так тут с тобой задержались, – велел Сотник.
– Говорю же – пригожусь еще…
– Червям ты могильным пригодишься, паскуда, – неожиданно спокойно произнес у него над головой Чубаров, и в наступившей как-то вдруг тишине отчетливо щелкнул взводимый курок.
– Нет! – выкрикнул Яровой. – Не надо! Я знаю!
– Что ты знаешь?
– Немцы… Гестапо… В общем, ищут какого-то Скифа… Меня спрашивали, а я ни сном ни духом… Только радист мне засветился, его потом самого… А он меня…
– А я сейчас, сука, тебя! – снова рявкнул Чубаров.
– Тише, – жестом остановил его Михаил. – Я вроде понимаю, чего этот скот хочет.
Приблизившись вплотную к сидящему, Сотник наклонился вперед, вплотную, услышал, как часто и громко тот дышит. Убрал фонарик, чтобы видеть испуганные глаза Якова. Спросил осторожно, так, словно рыбак подсекает клюнувшую крупную рыбу:
– Ты знаешь, куда тот, кого называют Скифом, должен был пойти потом, от тебя?
– Знаю! И немцам не сказал! Не сказал я немцам, говорю – дело мое маленькое, и поверили они мне…
– Лучше б не поверили и шлепнули, – Сотник говорил совершенно искренне. – Почему молчал, если знал? Железный крест бы получил…
Яков облизал пересохшие губы.
– Наши пришли зимой – а потом опять немцев пустили, – зачастил он. – Кто знает, как оно повернется. Мало ли… Такая махина зашевелилась, а наши – драпают наши! Чего смотришь? – он совсем осмелел. – Драпают! Не удержали Харьков, и сколько еще не удержат городов – Бог его знает. Если я Аньку спасу, если ее от немцев уберегу…
– Стоп! – Сотник ткнул Ярового стволом в грудь, разом прервав словесный поток. – Какую Аньку? Кто такая Анька?
– Сорока… Аня Сорока… Я ведь из-за нее тут остался, а мог ведь… А, ладно, мог не мог… Она меня рекомендовала, она связная… Ну, не то, чтобы связная… На Журавлевке живет, прачка в казармах… Это в бывшей школе, на Бурсацком… Хата у нее своя… Там база… Перевалочная… Эти конспираторы думают, я не пойму, так все сложно придумали… Анька знает…
– Что знает?
– Анька тут все знает… Она у немцев на хорошем счету, наши…
– Ты за базаром следи, сука! – прервал его Чубаров. – Кто для тебя наши, подумай хорошенько!
– Ну, хлопцы, вы ж понимаете, я…
– Не отвлекай его, – раздраженно бросил Сотник. – Понятно все, Яша, понятно, ты не тяни кота за хвост. На хорошем счету Анька, дальше что?
– Ага, – закивал Яровой. – Она, ну, по заданию, с офицером… В общем… А ее специально убить хотели, вроде как месть… Не убили, конечно, мимо стреляли…
– Понял, человек надежный. И ты ее не сдал, верно?
– Не сдал! Я ее люблю, чтобы вы понимали… То, что она с офицером, – так по заданию же… Понимаете… – тон его вдруг резко изменился, теперь уже в голосе звучали чуть заметные героические нотки. – Что вы понимаете… Если есть возможность ее немцам не сдавать, если не спрашивают про нее, так зачем тогда? Пусть себе…
– Верно, – подхватил Чубаров. – Знакомая песня. Потом подкатываешь к бабе тихим фраером – я, мол, тебя, дорогая, от верной смерти всю дорогу спасал. Даже немецкого офицера, с которым ты для легенды кувыркалась, тебе простил. Видал, командир, как такие стукачи мыслят? У блатных примерно такой же ход рассуждений. Стукачи, Миша, всегда так, ты уж мне поверь…
Сейчас Сотник его не слушал. Мысли одна быстрее другой кружились в голове, он пытался собрать их в кучу, прокачать новую информацию, оценить ее и принять решение, от которого прямо зависели как минимум их с Чубаровым жизни, а в перспективе – и реальный успех всей операции.
– Адрес, – проговорил он. – Анна твоя где живет. Мы не немцы, мы для тебя наши, нам ты можешь сказать. Даже должен, Яша. И расскажи заодно, желательно – подробно, как нам туда дойти.
Взглянул на циферблат – до рассвета час с небольшим.
– Я проведу, – Яков сглотнул. – Я знаю, как. Вы на патрули нарветесь, а я короткой дорогой… Только не убивайте, не надо стрелять…
Сохранить жизнь Якову Яровому сейчас имело смысл. В незнакомом городе, когда точно ни у кого дорогу не спросишь, его предложение выглядело самым разумным. Пока Яровой вел их какими-то дворами, пока они спускались вниз, к одноэтажному поселку, с крутой горы, молчали, обмениваясь скупыми фразами только в случае крайней необходимости. И все равно дошли до места перед самым рассветом.
Но прежде, чем войти, Чубаров, выбрав удобный момент, ударил Якова Ярового рукояткой пистолета по голове. А когда тот осел на землю – оттащил за ближайшее дерево, которое приметил еще раньше. Пристрелил, не колеблясь, прижав ствол вплотную к телу жертвы. После они отволокли труп в пустую хату, которую Соловей приглядел по пути. Без труда отыскав там погреб, они скинули тело в его темный сырой зев.
Еще когда Яровой, то дрожа от страха, то пытаясь сорваться на истерику, раскалывался на проваленной явке, Сотник с Чубаровым, даже не сговариваясь специально, решили его дальнейшую судьбу. А еще точнее – вынесли приговор, который нет времени зачитывать. Даже стенку не нужно искать, чтобы приговоренного к ней поставить. Да и всех законов у них – законы военного времени…
Ни пароля, ни условного сигнала разведчики не знали.
Сотник обошел хату и легонько тронул пальцами стекло, заклеенное крест-накрест неровно отрезанными полосками газетной бумаги. Чубаров встал перед дверью, на всякий случай приготовив «вальтер» – мало ли, куда этот беспалый провокатор мог их притащить? Конечно, надеялся, сволочь, что пощадят, только верил в такую возможность наверняка слабо. Потому вполне мог привести обоих в очередную ловушку – у них нет другого выхода, кроме как на него положиться, иначе не рискнули бы, приходя на проваленную явку. А у него все-таки шанс появляется вырваться: крошечный, но уж какой есть.
За дверью движение угадалось не сразу. Сотник, тоже готовый ко всему, не встал рядом с Максимом – прислонился к углу, скинул автомат, готовый в любую минуту дать свой последний, но решительный бой.
Однако ничего угрожающего пока не происходило. Наоборот – движение по ту сторону двери замерло, и Чубаров догадался – думают, что показалось, ожидают, не повториться ли стук, и подтвердил: здесь они, негромко побарабанил в дверь костяшками пальцев. Изнутри снова ожили, тихий женский голос спросил осторожно:
– Кто?
– Свои, открывай, – никакая другая фраза не пришла в чубаровскую голову.
– Кто там? – повторили вопрос изнутри.
Но в то же время руки уже возились с запорами, и опытный в таких делах Соловей невольно отметил: крепко заперлись, в случае чего тем, кто ломиться начнет, повозиться придется, а это – фора, секунды спасительные…. Он не ответил, только сделал полшага назад.
Дверь приоткрылась. Видимо, изнутри в проем увидели немецкую форму – сразу же попытались запереться обратно, только Чубаров не зевал – сунул в образовавшуюся щель сапог, сразу же уверенно потянул дверь на себя, шагнул внутрь, на ходу предупреждая того, кто стоял за дверью:
– Тихо, сестренка, тихо, свои мы, свои…
В сенях стоял полумрак, но глаза быстро привыкли. Чубаров разглядел девушку, вжавшуюся в стену на расстоянии вытянутой руки от себя: волосы распущены до плеч, босые ноги, домотканая нижняя рубашка. Движение за спиной – это в хату проскользнул Сотник, быстро закрыл дверь, завозился с запорами. Девушка по-прежнему молчала, переводя испуганный взгляд с одного мужчины в немецкой форме на другого. Чубаров не знал, что еще сказать, потому только повторил:
– Свои мы. С той стороны, понятно?
– Анна? – спросил Михаил, перехватывая инициативу. – Сорока?
Девушка кивнула, видимо, не разобравшись пока, как вести себя с неожиданными ранними гостями.
– Яровой адрес дал. Яша. Знаешь такого?
Снова молчаливый утвердительный кивок.
– Чтобы сразу понятно было: сукой ваш Яша оказался. Но к тебе дышит неровно, фрицам не заложил, и уже больше ничего никому не расскажет, – коротко объяснил Чубаров.
Явно не готовая к обрушившемуся на нее бурному потоку неожиданностей, Анна Сорока ничего не ответила.
– Одна дома? – Михаил кивнул в сторону дверного проема, ведущего в комнату.
– Не одна, – донеслось оттуда, и в проеме показалась еще одна женская фигура. Видимо, ранний стук разбудил обеих, но эта обитательница явки, судя по голосу, оказалась старше Анны, да и держалась увереннее – это давал понять тон ее голоса. – Аня, не держи людей, пусть проходят.
Анна, с опозданием заметив, что стоит перед мужчинами в одной рубашке, подхватила висевший здесь же, на гвозде, легкий цветастый платок, накинула его на плечи и прошла в комнату. Разведчики двинулись за ней.
Когда они вышли из полумрака сеней на свет, уже уверенно проникший в комнату с первыми лучами июльского солнца, появилась возможность рассмотреть наконец друг друга получше. Первой не выдержала Анна – взглянув на Чубарова, не сдержала удивленного:
– Ой!
– Что такое? – задала быстрый вопрос другая женщина.
– Ваня Курский, – девушка кивнула на Максима, который тут же расплылся в улыбке.
– Кто? – не поняла женщина, и этот вопрос ее как-то сразу обезоружил.
– А вы, уважаемая, героев своего времени не знаете? – ухмыльнулся Сотник.
– Не морочьте голову! – недоумение сменилось раздражением. – Аня, ты его знаешь?
– Не он, – девушка сразу же исправила ошибку. – Но похож, Оля – прямо умереть!
– Не надо умирать, – проговорил Чубаров. – Я как-то одной девчушке, вот вроде тебя, карточку Петра Мартыныча Алейникова лично подписал: никак не хотела верить, дурочка, что я – это не он. А она ж ее из газеты вырезала, на картонку клеем налепила…
– Хватит предисловий, – оборвала его та, кого назвали Ольгой, и теперь разведчики смогли рассмотреть и ее.
В отличие от Анны Ольга успела надеть юбку и туфли, хотя верхнюю часть тела все еще закрывала белая шелковая комбинация. Даже Сотник, давно забывший, как выглядят женщины в гражданском нижнем белье, определил – дорогая. Рядом с ней Аня выглядела не только моложе, но и стройнее.
А еще Михаил смутно почувствовал исходящую от этой женщины угрозу. Какую – пока не мог понять, но что-то подсказывало: если сейчас Ольга в чем-то их заподозрит или просто засомневается, нападет первой, и ее не остановит даже то, что вокруг хаты может стоять кольцо вооруженных до зубов эсэсовцев.
– Правильно, – согласился он. – Хватит. Кроме вас, девчата, в доме есть еще кто?
– Давайте с вами закончим, – в голосе Ольги неожиданно звякнул металл, хорошо знакомый военным, умеющим как отдавать приказы, так и подчиняться им. – Откуда вы узнали, что Яровой – предатель?
– Нам дали его явку. Она провалена. Мы влетели в засаду, одного нашего застрелили на месте, другого забрали в гестапо.
– И все-таки вы поговорили с Яровым?
– Долгая история, Ольга… Стоп, нас тут вроде как допрашивают?
Сотник и Чубаров переглянулись.
– Это нормально. Я должна точно и правильно представить себе, кто вы такие и откуда, – и, не дав Михаилу ответить, Ольга сказала: – Еще у меня к вам такой вопрос: сегодня жарко или надо ждать дождя?
Услышав это, Сотник застыл.
До этого момента Михаилу казалось, что за без малого два года в разведке он привык к любым неожиданностям, и его уже никак нельзя застать врасплох. Во всяком случае, не так, как только что сделала эта уверенная в себе и тем-то странная женщина. Ему проще было принять бой там, где меньше всего ожидалось, или вырваться из засады, чем вот так произнести заученную фразу в ответ на, казалось бы, не совсем уместный в сложившейся ситуации вопрос о погоде.
А если быть совсем уж точным: сказать отзыв на пароль. Полученный перед самым выходом, чуть больше суток назад, от начальника полковой разведки подполковника Борина. Ему, в свою очередь, этот пароль сообщил начальник разведки фронта генерал Виноградов.
Это был пароль Скифа.
– О, Боже…
Женщина, впустившая Гюнтера Хойке в свою квартиру рано утром, не удивилась, не испугалась, не обрадовалась появлению начальника гестапо. Просто он вырвал ее из сна: уснуть удалось полтора часа назад, перед самым рассветом, когда горизонт уже светлел, а за окном – серело.
Генерал Вернер обычно уходил от нее в такое время, и Хойке знал об этом. Как и о том, что от любовницы генерал поедет сегодня не на свою квартиру, а прямо в свой танковый корпус – ситуация, складывающаяся на том участке фронта, где его корпус воюет, требует его личного присутствия. Понемногу, черепашьими темпами, однако танки вермахта все-таки вклиниваются в оборону русских, вот-вот может начаться более стремительное, а значит – победоносное наступление. И в такие минуты генерал Вернер должен находиться вместе со своим корпусом, вдохновлять солдат на новые и новые победы своим личным присутствием.
Разумеется, без присмотра свою любовницу генерал не оставил. Как и заведено, один из адъютантов, оставшихся при штабе, будет привозить ей продукты, сопровождать по вечерам на работу, в офицерский клуб, отвозить артистку обратно и, если нужно, предоставлять автомобиль в ее распоряжение. Такой контроль не объяснялся ревностью генерала – он искренне заботился о личной безопасности Терезы Берг. Как всякая советская женщина, работающая на немцев и даже позволяющая себе заводить любовников среди старших офицеров, она рисковала получить пулю когда угодно и от кого угодно. Особенно, как стало известно генералу, «немецких овчарок» ненавидели мальчишки-подростки. Так что охрана в данном случае не была причудой Вернера или капризом Терезы. Начальник гестапо конечно же знал об этом и учитывал, собираясь на встречу с фрейлейн Берг.
Хойке вошел, запер за собой дверь и прошел за женщиной в спальню.
Там она уже сидела на разобранной смятой постели, сонная, с заметно опухшим лицом, не скрытые белым париком коротко, почти под мальчика стриженные волосы, взлохмачены, длинный шелковый халат она машинально запахнула, хотя Хойке успел заметить – под ним ничего не было. Как обычно бывает, когда уезжает генерал Вернер.
– Я очень устала сегодня, – проговорила женщина, опустив голову и прикрыв лицо руками. – Я, правда, устала. Вы могли предупредить…
– …И ты бы не устала, – ехидно заметил начальник гестапо.
– Боже мой…
У сидевшей на кровати женщины снова не нашлось слов.
Между ними сложились странные отношения. Хойке обращался к ней на «ты» и, случалось, не скрывал своего презрения. Она же называла его на «вы», как, впрочем, всех немецких офицеров, включая своего очередного покровителя и любовника. Именно он, генерал Вернер, положил, сам того не зная, начало связи гестаповца со «звездой» офицерского клуба.
Запрет на интимные отношения с представительницами низших рас, если это не поход в бордель, удовлетворяющий исключительно естественные физиологические потребности завоевателей, – ну, не будешь же возить за собой немецких проституток! – старшие офицеры вермахта соблюдали не так строго. Отчасти тому способствовала война, где не всегда есть место условностям. Отчасти – сам статус грешников. Отчасти – личные характеристики дам, пользующихся благосклонностью господ офицеров. Например, связь со славянкой, признающей новый порядок и работающей на него, не слишком порицалась.
Потому, когда немецкая армия вновь вошла в Харьков и очень быстро восстановила порядок, существовавший с осени сорок первого, генерал Вернер дал начальнику гестапо личное и негласное поручение: тщательно проверить молодую женщину, называющую себя Терезой Берг. Ее рекомендовали генералу, он и сам обратил на нее внимание, к тому же, как говорят, она уже имела опыт общения с немецкими офицерами. Это обстоятельство волновало генерала больше всего: даже если дама окажется благонадежной, он не хочет связываться с откровенной шлюхой, ходившей по рукам и переходящей из койки в койку. У него дома поместье, жена, трое детей, старший сын записан в гитлерюгенд. Если связь генерала не будет скандальной, она не откроется и, таким образом, не сможет повредить его семье.
Надо сказать, Хойке сам положил глаз на предмет интереса генерала Вернера. К тому же все представители местного населения, сотрудничающие с немецкими властями, так или иначе, проверялись гестапо. Особенно это касалось сотрудников клубов и казино: места, где регулярно собирались немецкие офицеры, представляли собой подходящие объекты для партизанского террора. Поняв, что заполучить в качестве трофея женщину, которой интересуется командующий танковым корпусом, ему не удастся, начальник гестапо решил просто лично проконтролировать, как выполняется поручение генерала Вернера. И только потому, что подсознательно хотел обнаружить хоть что-то компрометирующее, нашел его.
Женщину на самом деле звали Терезой – такое редкое имя ей выбрали родители при крещении тридцать лет назад. Но Берг – ее сценический псевдоним. Такой уж она себе выбрала. Настоящая ее фамилия – Береговая, и ее отец, офицер-артиллерист царской армии, через год после рождения дочери отправился на германский фронт, откуда вернулся с культей на месте кисти правой руки. Поначалу, когда в России вспыхнула революция и охватила всю империю, инвалид Береговой и его семья новой власти не мешали. В голодные годы они на некоторое время перебрались подальше от большого города, ближе к Богодухову, где у супруги Берегового остались родственники, согласившиеся приютить всех троих на время. Как бы власть ни менялась, инвалид Первой мировой старался держаться подальше от каждой из них, разумно рассудив: стоит примкнуть к одной, как ее сменить другая, и за сотрудничество с прежней властью вполне могут расстрелять или повесить. Но, как только большевики окончательно закрепились на местах, Береговые вернулись в Харьков. Однорукий глава семьи устроился ночным сторожем в какой-то конторе за паек, его супруга, обив кучу порогов, вернулась в театр, где служила до смутных времен. Девочка Тереза, подтверждая лояльность Береговых к новой сильной власти, поступила в пионеры.
Гром грянул десять лет назад, когда власти вдруг вспомнили, что инвалид Береговой – все-таки бывший офицер царской армии. А бывших офицеров, как известно, не бывает. Положа руку на сердце, Береговой сам подал повод: на коммунальной кухне квартиры, куда их поселили по программе уплотнения, он увлеченно рассказывал сыну соседки, молодому красному командиру, только-только закончившему военное училище, как хорошо налажено было военное дело при государе императоре. Кто донес – не так уж важно, говорила потом Тереза. Главное – инвалиду Первой мировой инкриминировали пропаганду монархизма, что, вне всякого сомнения, попадало под действие статьи 58 пункт 10 УК СССР – антисоветская агитация и пропаганда.
Берегового арестовали, судили, дали не тюремный срок, но выслали на админпоселение за Урал. От греха подальше члены семьи врага народа, его жена и дочь, оставили комнату и снова перебрались в Богодухов. Там и жили до тех пор, пока не началась война и немцы не заняли Харьков. Только тогда Береговые решили вернуться. К тому времени отец уже умер в ссылке. У Терезы Береговой, которая, несмотря на арест отца, еще долгое время не определилась окончательно со своими политическими убеждениями, теперь появились все основания не любить советскую власть. И, соответственно, она решила попробовать быть полезной властям немецким.
Не доучившись в театральном, Тереза в Богодухове заведовала драмкружком при местном Доме культуры, мать тихо служила в городской библиотеке. Оккупационным властям в Харькове библиотекари не требовались. А вот артистки, тем более, такие яркие, как девушка с немецким именем Тереза, очень даже понадобились. Правда, устроившись осенью сорок первого года в казино, она поняла – уступать домогательствам офицеров неизбежно станет входить в ее обязанности, да к тому же – почетные. Раз этого не избежать, решила тогда Тереза, она сама должна выбирать себе любовников и, желательно, не просто удовлетворять их сексуальные аппетиты, но и получать взамен покровительство.
Хойке восхищался находчивостью и отчаянной смелостью Терезы. Приложив поистине титанические усилия, она выяснила, у кого из посетителей вскоре будет день рождения. Потом уговорила хозяина позволить ей подготовить небольшой сольный номер в честь именинника. Хотя в труппе уже была своя прима, хозяин согласился – пускай, разнообразие не помешает. Выход Терезы Берг – так она просила объявить себя, – подался, как маленький сюрприз. И то, что туповатый хозяин принял за обычный музыкальный номер, вызвало в зале фурор, бурю восторженных криков, а Тереза не только сорвала аплодисменты, но даже бисировала.
Она вышла одетая, как Марлен Дитрих, – черный цилиндр, чулки и корсет того же цвета, исполнив знаменитый шлягер из скандально популярного в Германии фильма «Голубой ангел». Его не показывали в Советском Союзе, но однажды Тереза видела, как здесь, в офицерском клубе, подобный номер исполнила, сорвав бурю аплодисментов, заезжая немецкая певичка, гастролировавшая по тылам для поддержания боевого духа офицеров вермахта. Тереза, которая вместе с другими девушками из варьете в тот вечер стала по распоряжению хозяина официанткой, успела подсмотреть именно тот самый номер. Она видела реакцию немцев и рассчитывала на такой же эффект. Даже, набравшись смелости, заговорила с актрисой по-немецки, что той очень польстило: эта дикарка выучила немецкий язык и хочет понять немецую культуру. Она охотно рассказала Терезе, что это было и почему номер называется «Голубой ангел».
Расчет оказался точным. Уже на следующий день господа требовали «ангела» снова и снова. Тереза Берг на протяжении недели сменила прежнюю приму, к ней выстроилась очередь из почитателей, и она немедленно стала извлекать из создавшейся ситуации пользу, взяв установку на высшие чины и остановив свой выбор на пожилом, но молодцеватом генерале. Связь с ним помогла Терезе и ее матери пережить первую голодную зиму, им выделили квартиру, даже с двумя комнатами – Тереза не всегда ездила к любовнику, бывало, он также посещал ее. Во время таких визитов мать по негласному соглашению должна была находиться в своей, маленькой комнате, даже не выходить к столу – она ведь по возрасту годилась любовнику дочери в лучшем случае в младшие сестры.
Так прошел еще год, но в январе, сразу после поражения немцев под Сталинградом, покровителя Терезы срочно отозвали в Берлин, и он под большим секретам шепнул: возможно, скоро начнется грандиозное отступление, им с матерью лучше не оставаться в Харькове. Только теперь, после всего, что произошло, Тереза Берг-Береговая не могла сбежать даже в Богодухов – за связь с немцами полагается смертная казнь, даже нет надежды на тюремный срок и лагерь: им с матерью обязательно припомнят сосланного за антисоветскую пропаганду отца. Любовник, скрепя сердце, пообещал подвезти женщин до Киева, но не дальше – там они получат соответствующие рекомендации и должны устраиваться сами. Другого выхода Тереза с матерью не видели.
А в Киеве оказалось еще хуже. Работы долго не было, с крышей над головой тоже возникли сложности. Правда, все-таки удалось кое-как обосноваться, и тут – новости: немцы снова заняли Харьков. Возможность вернуться обратно представилась очень скоро, и Тереза, оставив пока мать в Киеве, решила выяснить, можно ли восстановить свой прежний статус. Хотя обстановка в городе оказалась более напряженной, чем прежде, все-таки немцы достаточно быстро восстанавливали нарушенный порядок, словно доказывая самим себе: ничего не меняется, имели место только временные трудности, теперь мы уже пришли, как обещали, на века. Даже хозяин казино оказался тем же, он охотно принял Терезу обратно, познакомил с генералитетом, среди прочих оказался генерал Вернер…
Начальник харьковского гестапо легко восстановил эту одиссею. На первый взгляд все казалось правильным, рассказ Терезы Берг подтверждался, даже нашлись очевидцы. Однако Хойке не был бы самим собой, если бы не попытался копнуть глубже. У такой удачливой дамы, предположил он, всегда есть недоброжелатели, завистники, а такие люди обычно готовы рассказать и не только гестапо то, что предмет их зависти и ненависти может, по их мнению, скрывать.
И Хойке не ошибся.
Ему привели парикмахершу, в свое время ходившую с матерью Терезы в один гимназический класс и даже жившую с ней по соседству. При их разговоре никто не присутствовал – таково было условие Хойке. Кроме, разумеется, завербованного переводчика, которому начальник гестапо по окончании беседы пригрозил расстрелом за разглашение. Причем убьют переводчика не сразу – сначала им займутся в подвале… Переводчик очень хорошо знал, что происходит в гестаповском подвале, как и то, что Хойке – хозяин своего слова. Особенно если это касается пыток и смертей: всякий, кому начальник гестапо обещал это, получал обещанное без промедления.
А узнал Хойке страшную тайну семьи Береговых: у матери Терезы была еврейская кровь. Ее бабушка – выкрещенная еврейка, вышла замуж за харьковского разночинца.
Наполовину… Но даже одной сотой капли достаточно для того, чтобы причислить и мать, и ее дочь к категории расово неполноценных со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако разоблачение и арест Терезы Берг начальника харьковского гестапо сейчас не интересовали. Гораздо полезнее для его дела, используя эту информацию, убить сразу двух зайцев.
Первое – запротоколировать сведения как о еврейском происхождении Терезы, так и о связи с ней генерала Вернера: кто знает, когда гестапо сможет дернуть за этот крючок, но в то, что воспользоваться стечением обстоятельств и получить компромат на высший чин армии вермахта нужно, Хойке даже не сомневался. Интимная связь с еврейкой – такое не прощают, это – хороший рычаг.
Второе – нажать на саму Терезу Берг и без особых ухищрений завербовать ее в качестве агента гестапо. Причем – бесплатного. Она, боясь разоблачения, сама станет докладывать, о чем говорит с ней в постели генерал Вернер.
Тереза редко выходит из дому без сопровождения – ее охраняют. На жизнь и здоровье женщин, которые сожительствуют с немцами, покушения происходят чуть не каждый день, подобные акции – не инициатива подполья, население само ненавидит «немецких овчарок», озлобленные, голодные и отчаявшиеся люди готовы вымещать накопившуюся злобу на ком угодно. Тем не менее Терезе нужно хорошо питаться, а еще – покупать дорогие вещи и драгоценности. К подобному способу обеспечить себя на случай, когда уже не на кого будет надеяться, Тереза приспособилась еще с прошлой оккупации. Связь с барыгами и менялами со всех городских базаров она поддерживала регулярно, теперь быстро восстановила контакты, тесно общалась с ними, а в последнее время они вообще приходили к Терезе на квартиру.
Такая публика тоже очень интересовала Хойке.
Особенно – сейчас, когда Брюгген фактически отодвинул его на периферию «дела Скифа» и он получил возможность плотнее заняться другим, не менее важным расследованием.
В первый раз начальник гестапо пришел к Терезе именно так – ранним утром. Неспешно уходил апрель, так рано еще не рассветало. Хойке, зная, что генерал уехал, ответил через дверь: «Поручение от господина Вернера!», – а когда женщина показалась на пороге – резко втолкнул ее в квартиру, проходя сам и заперев дверной замок на два оборота. Он не афишировал свой визит, любовница генерала должна была стать его личным агентом. Хойке по такому случаю даже надел штатский костюм, что делал крайне редко – в нем он сам себе не нравился, такой вид напоминал о временах, когда он еще только начинал службу, ходя в филерах.
Все равно Тереза узнала его – она знала в лицо и предшественника, но, как и с предыдущим шефом гестапо, с ним тоже старалась не встречаться. Хойке не зажигал свет, беседовали в предрассветном полумраке, при задернутых шторах. Точнее, говорил в основном он – Тереза, хорошо говорящая по-немецки, молчала, слушала, и ее трясло от страха мелкой дрожью. Решив, что шантаж нужен Хойке для определенных целей, она быстро стала раздеваться. При других обстоятельствах он принял бы предложения себя, как должное, как обязательное дополнение к сотрудничеству. Но начальник гестапо искренне брезговал еврейками, даже если они – не чистокровные, даже не наполовину, а примерно на четверть. Он тогда в приступе яростной вспышки – как она могла предложить такое немецкому офицеру! – наотмашь хлестнул Терезу по лицу, сразу же объяснив: «Ничего, генерал увидит, скажешь – упала. Он поверит, решит – снова перепила, он знает, что ты пьешь в одиночку. Не так сильно, чтобы совсем уже ни на что не годиться. Но иногда тебя заносит». Заодно дал понять: он знает о ней больше, чем она может себе предположить.
Вот так с тех пор Хойке встречался с Терезой Берг, давал задания и получал отчет. Она смирилась – в конце концов от гестапо, как и от НКВД в той, прежней жизни, спасения не было никому. Вопрос лишь во времени: за кем-то приходят раньше, за кем-то – позже. Это как смерть…
– От генерала остался коньяк? – спросил Хойке, пройдясь по спальне и встав наконец напротив кровати. – Или успела весь подобрать? С тебя станется…
– Генерал больше не приносит, – глухо ответила Тереза – голос приглушали закрывавшие лицо и рот ладони.
– Я с тобой разговариваю, – напомнил Хойке.
Тереза покорно убрала руки, сложила их на коленях.
– Не приносит генерал, – повторила она теперь уже более отчетливо. – Говорит, не нравлюсь я ему пьяная.
– А ты не будь пьяная, – хмыкнул начальник гестапо. – Слушай, фрейлейн Берг, кого ты хочешь обмануть? У тебя ведь спрятано.
– Не коньяк… Шампанское…
– А шампанское он терпит?
– Я открываю, когда он уходит.
– Празднуешь? Упиваешься шампанским? Ты аристократка у нас?
– У вас я шлюха, – Тереза говорила, глядя мимо Хойке, на набирающий силу июльский рассвет, чьи краски приглушали оконные шторы. – У вас – шлюха. У них – враг.
– Дочь врага.
– Враг.
– Так ты все-таки одна допила шампанское?
– Нет. Там осталось. Вы же его не любите…
– Я и тебя не люблю, фрейлейн Берг. Но приходится пользоваться. Неси.
Тереза, вопреки ожиданиям, не вышла – только подалась чуть в сторону, наклонилась, достала из-за спинки кровати ополовиненную продолговатую бутылку толстого зеленого стекла, плотно закрытую пробкой. Хойке подхватил бутылку, повертел в руке, прочитал этикетку.
– Это – французское, фрейлейн Берг. Очень дорогое и очень дефицитное здесь, не слишком далеко от фронта. Поговорим о шампанском.
– Вы подняли меня с постели говорить о шампанском?
– Я могу поднять тебя, когда угодно. И говорить мы будем о том, о чем я сочту нужным. Вот об этом! – Хойке вытянул перед собой руку, сжимающую бутылку за горлышко. – Ты где это берешь, если генерал Вернер запрещает тебе пить? Кстати, он что, шампанского не замечает?
– От него запах другой. Не коньячный, не как от шнапса вашего…
– Понятно. Все-таки, где достаешь?
– В казино есть поставка. Не много, но все-таки… Часть уходит…
– Черный рынок?
– Сами же знаете. Ваши господа, между прочим, с этого неплохо имеют здесь, не слишком далеко от фронта.
– Значит, ты заказываешь через спекулянтов?
– Да.
– Тебе, как я понимаю, захочется еще, когда я уйду, а ты проспишься?
– Я не понимаю пока…
– Тебе, фрейлейн Берг, ничего понимать я не приказывал! – Хойке старался не беседовать с Терезой долго – она обычно слишком быстро начинала выводить его из себя. – Значит, ты сделаешь вот что, – теперь он заговорил более сдержанно, ему становилось легче, когда его общение с этим агентом переходило к инструктажу: – Твой генерал уехал. Тебе нужно шампанское, еще какие-то продукты. Для этого ты должна встретиться с одним или даже несколькими местными спекулянтами, так?
– Да.
– Не знаю, как ты это выяснишь. Начинай разговор, с чего хочешь. Но мне нужно до конца дня узнать, кто и как выходит на комендатуру. А они непременно выходят на комендатуру, у них обязательно есть там связи – ведь каждому из них постоянно нужны документы, пропуска, штампы, печати, бумажки с печатями, понимаешь? Найди повод и спроси, как тебе выбраться из города и вернуться, пока генерала нет.
Тереза помолчала.
– Допустим… А зачем… Для чего мне искать возможность выехать из Харькова вот так? Ведь для всех я могу получить в свое распоряжение машину…
– И тебя вывезут за пределы города? Без нужных документов? Только потому, что ты любовница генерала, который выехал на фронт, а по городу третьи сутки подряд – облавы? – Хойке бросил ненужную ему бутылку на подушки. – Легенда такая, фрейлейн Берг. Генерал – на фронте. Тебе срочно понадобилось выбраться в Киев, к матери. Начни с простого. С шампанского хотя бы, говорю же. Осторожно перебрось мостик на тему, которая меня интересует. Тебе поверят. Те, с кем ты будешь разговаривать, тебя не боятся…
Он ушел.
А Тереза еще долго сидела на краю кровати – даже не поднялась, чтобы запереть за Хойке. Решительно подкатила к себе поближе бутылку, вытащила пробку, сделала глоток совершенно безвкусного и бесполезного, как ей показалось, настоящего французского шампанского.
Может, и вправду, не для чертовой легенды, попробовать уехать к матери, подумала она. Почему ей этого вдруг захотелось, Тереза объяснить себе не смогла – допила, один раз поперхнувшись, кинула пустую бутылку на конфискованный у кого-то ковер, устилающий пол конфискованной у кого-то квартиры, зарылась лицом в подушки, заплакала – не навзрыд, тоже по привычке.
И уснула.
Чтобы, проснувшись, послушно начать выполнять приказ начальника гестапо.
– Так жарко сегодня? Или надо ждать дождя?
Женщина по имени Ольга выжидающе смотрела на Михаила пронзительными зелеными – как он только сейчас заметил, – глазами.
– Что за дела, командир? – забеспокоился Чубаров, не знавший ни пароля, ни отзыва и почувствовавший внезапные перемены, сути которых пока не понимал.
– Так сегодня жарко? Или надо ждать дождя? – в третий раз повторила Ольга. – Вы же с улицы, неужели погоду не успели оценить?
С нее, в свою очередь, не сводила недоуменного взгляда Анна Сорока, даже переставшая кутаться в платок, позволив ему опасть вниз по голым плечам.
– Сегодня – война, а не страда, – Сотник выдавил из себя фразу отзыва и уже не сдерживался: – Скиф?
– Мой позывной, – подтвердила Ольга. – Руководство умеет иногда выдумывать глуповатые пароли, я согласна, – теперь ее голос чуть потеплел: – Не знаю, кого вы ожидали увидеть. Судя по тому, что я фактически вытащила из вас слова отзыва, – не меня. Ну, не женщину, – тут же исправилась она. – Ну а я жду вас уже третьи сутки. Рассказывайте все с самого начала, у вас ведь не было другого пути, кроме как на явку Ярового. Кстати, давайте сразу все познакомимся. Аню вы знаете, моего имени вам достаточно, вы не представились.
– Старшему по званию? – съязвил Сотник.
– О званиях тоже забудем пока.
– Мы же вроде как поступили в ваше распоряжение. Не может же нами командовать младший офицер.
Будет нелегко, почувствовала Ольга. Но работа нелегала научила ее сдерживаться и не в таких ситуациях.
– Пока об отдаче и выполнении приказов речь не идет. Просто предтавьтесь женщинам, мужчины.
– Капитан Сотник, – не представился – отрапортовал Михаил.
– Старший сержант Чубаров, – Максиму заметно претило докладывать, о чем бы то ни было, бабе, да еще – полуодетой. – Максим Андреевич.
– Хорошо, – кивнула Ольга. – Товарищ капитан, доведите теперь еще раз до Максима Андреевича, что после того, как мы встретились, вы и ваша группа поступает в распоряжение Скифа. Как вы уже проговорились, вас предупредили об этом?
– Так точно, – подтвердил Сотник. – Вы прямо сейчас хотите принять командование? И звания вашего мы так и не узнаем, будем выполнять приказы? – он все-таки не преминул уколоть нового командира.
– Капитан, я за эти дни очень устала, – Ольга присела на колченогую табуретку. – Не паясничайте, вам это не идет. И ситуация не та. Меня, как я уже сказала, зовут Ольга… Оля… Больше я, правда, не имею права ничего о себе рассказывать. Но если вас интресует табель о рангах, просто поверьте мне на слово: я старше вас по званию. С этим все?
– Так точно.
– Думаю, из-за того, что вы такой невозможный человек, Михаил, вам это задание и поручили, – Ольга слабо улыбнулась. – В любом случае злоупотреблять своим старшинством я не собираюсь. Однако, думаю, вы прекрасно отдаете себе отчет в том, насколько важно ваше… наше с вами задание. И я готова взять на себя ответственность за любое решение, которое нужно принять, чтобы выбраться отсюда в течение ближайших суток, – она выдержала короткую паузу. – Вообще, мужики, давайте на «ты» переходить, удобнее так. Ситуация, похоже, не та, чтобы миндальничать, церемониться, о субординации думать…
Пленного майора Крюгера держали здесь же, в доме, в подполе.
Когда разведчики вместе со Скифом, которая уже оделась, спустились вниз, Сотник сначала подумал – брагу здесь разлили. Сырой воздух буквально пропитался парами сивушного перегара, с которым мужчина не спутает никакой другой запах. Сам пленник вел себя более, чем странно: лежал на дощатом настиле, накрытый мешковиной, и на удивление мирно спал, даже похрапывая при этом.
– Э, никак датый! – сразу догадался Чубаров, и, проверяя свое предположение, наклонился над Крюгером, повел носом. – Точно, пьяный! Товарищ Ольга… или товарищ Скиф, если так лучше…
– Лучше все-таки Ольга, – вставила она.
– Ладно, Олька, у него тут что – большой праздник жизни? Чего это немчура синий весь?
– Слушайте, у меня что, был другой выход? Не было! Нас тут двое женщин. Крюгер хоть и попался, но солдат бывалый, разведчик опытный. Потому очень быстро понял бы: нам с ним сложно будет справиться. Особенно мне, в моем, так сказать, осадном положении…
– И ты его напоила, – закончил Сотник фразу Скифа.
– Сначала мы с Аней чуть не силой влили в него два стакана самогонки, – проговорила Ольга с плохо скрываемой гордостью. – Утром, когда прочухался, похмелиться поднесли. Майор даже не заметил, как опять запил. Вот так и держимся. Не особо сопротивляется, кстати, сам ведь в напряжении, – Ольга, повинуясь какому-то одному ей понятному порыву, нагнулась и поправила накрывавшую пленника мешковину. – Ладно, мужчины, пошли, обсудим, как нам всем дальше быть.
«Да, – подумал Сотник. – Давно пора». Поговорить было, о чем.
Посланцам из-за линии фронта Ольга рассказала только то, что они должны были знать.
Прежде всего, она объяснила, почему ее и пленника (обладателя и носителя информации, способной решить, без преувеличения, судьбу сражения, ведущегося в эти минуты по всему Воронежскому фронту, особенно – на Орловско-Курском направлении) нельзя было вместе с ней быстро вывезти из Харькова. И дальше – переправить по каналам подполья к партизанам, в Кулешовский отряд, а оттуда – на Большую землю, в штаб фронта.
Только теперь до Сотника начинала доходить подлинная, и от этого – еще более сложная суть происходящего.
Не вдаваясь в подробности, Скиф сообщила: оставленное в городе подполье по приказу Главного разведывательного управления Генштаба РККА должно было свести лишнюю и ненужную активность, к которой относили распространение листовок и подготовку эпизодических диверсий и терактов, к минимуму. Оставляя Харьков, Красная армия собиралась в очень скором времени вновь захватить так внезапно утраченные позиции. Ситуация, сложившаяся на фронте к началу лета, тому, как полагало командование, способствовала.
Потому главной задачей подпольных групп было закрепиться, затаиться. И в нужный момент, по приказу сверху, организовать в самом городе, в стратегически важном тылу врага, в этом, как сказала Ольга, «осином гнезде», ряд диверсий, которые должны дестабилизировать обстановку и даже, если все сложится удачно, вылиться в восстание.
Благодаря налаженному курсированию курьеров между Харьковом и партизанами в городе уже накопилось некоторое количество оружия и кое-какой запас взрывчатки. На внезапную активность харьковского подполья в нужный момент Генштаб возлагал очень большие надежды, планируя и разрабатывая стратегию наступления на Харьковском направлении. Оно должно было начаться уже в середине июля, но внезапное контрнаступление немецких танковых войск внесло в планы как Генштаба, так и Ставки определенные коррективы.
Так или иначе, но Скиф в своей работе здесь, в Харькове, получила четкий приказ не контактировать с подпольем. Учитывая характер полученного задания, уходить из города по налаженным подпольем каналам – однозначно ставить под угрозу и само подполье, и, что еще важнее, стратегические планы командования. Ведь Скифа тут же начнут искать, поднимут и перевернут вверх дном весь город, и бредень, заброшенный гестапо, непременно захватит подпольные группы.
Потому явка беспалого сапожника Якова Ярового была подготовлена только на крайний случай и только – для Скифа.
Ольга, выполнив задание, должна была с помощью канала, полученного от оставленного только для нее связника, залечь на дно. Специальный, заранее оговоренный текст, который ее радист дал в эфир, давал начало второму этапу операции «Скиф»: в Харьков отправлялась группа, которая должна была, тоже через явку сапожника, по тому же каналу найти Скифа. И уже после, действуя на свое усмотрение и руководствуясь исключительно логикой, продиктованной создавшейся ситуацией, ни на кого не опираясь и не создавая угрозы для подполья, вывезти разведчика из Харькова и марш-броском переправить через линию фронта.
Никто не мог предвидеть нескольких деталей, которые, как уверенно сказала Ольга, ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.
Первое: что радист, захваченный в плен, не выдержит пыток и выдаст то единственное, что знал – адрес явки беспалого сапожника. Как теперь поняла Ольга, молодой парень, окончивший ускоренные радиокурсы, для которого это задание в тылу было всего лишь вторым, в нужный момент не смог выстрелить в себя, выполняя приказ и не сдаваясь врагу живым.
Второе: что Яровой заговорит, даже не дождавшись пыток.
И третье: что группа, присланная с той стороны, попадет в засаду.
Однако, как отметила она дальше, во всем, что происходило и происходит, есть не только плохие стороны. Если все неудачи, как ни верти, выглядели абсолютно закономерными – все люди, все слабы, все бояться боли и никто не хочет умирать, то удачи, как водится в жизни любого разведчика, происходят по причине счастливых случайностей и в силу благополучного стечения целого ряда обстоятельств.
Начать хотя бы с того, что Аня Сорока вообще не посвящалась в операцию «Скиф». И потому понятия не имела, кто они – славянка в форме офицера немецкой армии и немецкий офицер со связанными руками и завязанными глазами, которых к ней в хату привезли позавчера ночью. Она не знала, что убежище для беглянки готовилось другое, более надежное, автономное от подполья, даже с небольшим запасом продуктов. Но буквально за сутки до того, как Ольга пошла ва-банк и захватила майора Крюгера, человек, отвечавший за это убежище, был случайно схвачен во время традиционной уличной облавы.
Еще одна неожиданная удача – чувства, которые беспалый сапожник на самом деле испытывал к Анне. Девушка знала, что тот к ней неровно дышит, но старалась не относиться к этому серьезно – на нее за эти месяцы свалилось слишком много опасной работы, чтобы забивать себе голову всякими не соответствующими моменту глупостями. Тем не менее легко отдав гестапо явку и пойдя на сотрудничество, Яровой решил, что этого достаточно, информацию об Анне можно скрыть и, как оказалось, позже попытаться воспользоваться такой неожиданной «вилкой» в своих интересах. Назови Яков этот адрес – и миссия Скифа завершилась бы, так толком и не начавшись.
Наконец, именно резко возросшая активность харьковского гестапо заставила подпольщиков полностью затаиться. Не предпринимать ничего для того, чтобы перевести Ольгу и ее пленника в более подходящее место, даже не пытаться поддерживать радиосвязь с Кулешовским отрядом. Анна знала только: несколько дней назад руководители подполья получили приказ полностью приостановить деятельность, что совпало с представлениями о создавшейся ситуации у самих подпольщиков. Теперь она поняла наконец, с чем это связать: надо было заставить гестапо хотя бы ненадолго успокоиться, ослабить бдительность.
Подпольщики, в свою очередь, не представляли, с кем именно имеют дело. С них достаточно было информации, что женщине по имени Ольга и немцу, которого она взяла в плен, нужно обеспечить по возможности надежное укрытие.
Если бы это все-таки удалось осуществить, Анна Сорока понятия бы не имела о месте, куда переместили ее неожиданных ночных гостей, эту поистине странную парочку – женщину со стальными, как показалось девушке, нервами, которая занимается тем, что до беспамятства поит немецкого офицера самогоном. А это значит: даже вырвавшись из засады и отчаянно рискуя, допросив предателя Ярового, посланцы из-за линии фронта все равно не нашли бы Скифа в ближайшие сутки. Ну а потом в сведениях, которыми обладает майор Крюгер, уже отпадала необходимость…
Сотник с Чубаровым все это время слушали Ольгу, не перебивая. Только время от времени Михаил задавал короткие уточняющие вопросы. Когда диспозиция им с Максимом стала ясна окончательно, Скиф захотела послушать их.
Для того чтобы дать Ольге весь расклад по той части операции «Скиф», за выполнение которой отвечал он, Сотнику понадобилось еще меньше времени.
– Вот так, значит, – медленно протянула Ольга, помолчала и добавила: – Паршиво, конечно. И паскудно. Только ничего другого я не ожидала. Погодите-ка, сейчас вернусь.
Она поднялась и пошла к пленнику.
Воспользовавшись паузой, Аня поставила на стол миску отварной, в кожуре, картошки с маслом, положенным ей, как добровольно работающей на немецкую армию, и молча смотрела, с каким жадным аппетитом едят разведчики. Когда Ольга вернулась, все уже было подметено и Аня заваривала в закопченном медном чайнике ветки и листья вишни.
– Что Крюгер? Может, по шустрому выпотрошить его здесь? – поинтересовался Чубаров.
– Как? Есть предложения? Я не смогла его разговорить за эти дни, он верен присяге.
– Вот не дадим мы ему похмелиться, допустим, – проворчал Чубаров. – Неужто не развалится до задницы, а, начальница? Когда похмелье давит, не до присяги. Или применим к нему эти, ну, как везде… Степени устрашения… – при этом Соловей ухмыльнулся.
– На самом деле, старший сержант Чубаров, это не смешно, – ответила Ольга. – К тому же бессмысленно. Мы что, будем устраивать ему в Анином погребе камеру пыток? Капитан, ты такое допускаешь?
– Никак нет, – проговорил Сотник.
– И как мы передадим сведения? Рация у вас в машине. Машину вы бросили в городе. Я не уверена, что к тому месту можно и нужно возвращаться. Да это вообще ни к чему, – она выдержала короткую интригующую паузу. – Я только что еще раз поговорила с Крюгером, привела некоторые новые аргументы, и он согласился сообщить интересующие командование, Генштаб и Ставку сведения.
– То есть? – удивился Сотник. – Так быстро?
– Говорю же – новые аргументы, – теперь во взгляде Ольги появилось какое-то новое, хитроватое выражение. – Крюгера устраивает статус военнопленного. Он хочет, чтобы для него война закончилась уже завтра до вечера. Ведь это самое позднее, когда мы все должны быть за линией фронта, у наших, правда, капитан?
– Что-то я не очень понимаю…
– Миша, – старательно подбирая слова, заговорила Ольга. – Он понимает, что мы найдем, как передать сведения нашему командованию. После чего его, майора Крюгера, уже никто через фронт не потащит. Он и выдвинул условие: остаться в живых.
Увидев изумленные лица Сотника и Чубарова, Ольга даже позволила себе победно улыбнуться.
– Вот так. Теперь все от вас зависит, капитан. От вашей группы. Другие способы выполнить здание, кроме как остаться в живых и при этом выбраться отсюда, отпадают. Вы оба поступили в мое распоряжение. Ну а я отдаю вам приказ: до конца дня обеспечить нам всем, и Ане – в том числе, возможность выбраться из города.
Разведчики пока, похоже, не были готовы вступать с ней в дискуссию, просто слушали и переваривали информацию, потому она продолжила:
– Не забывайте: один человек из вашей группы сейчас в гестапо. И, если покойный Яровой ничего не перепутал, занимается им, как и всей операцией, штурмбаннфюрер Кнут Брюгген. Один из крупнейших специалистов по выявлению подпольных групп и борьбе с диверсантами в Остланде, как называют нашу территорию в рейхе. Хорошо знает нашу страну и нашу психологию, в Москве учился. Опасный человек, лисья хитрость, чутье волчье, хватка бульдожья – лично я с ним не сталкивалась, но наслышана достаточно для того, чтобы не строить иллюзий по поводу предела прочности вашего товарища.
…Ольга очень хорошо понимала, что сейчас, такой манерой принимать решения и отдавать приказы, настроила этих отважных и рисковых мужчин против себя.
Однако другого выхода у нее не было.
Группа получила приказ достать список немецкой агентуры, окопавшейся в штабе фронта, любой ценой. И, как запросто, не слишком миндальничая, пояснил капитан Сотник, судьба то есть, по сути, благополучное возвращение самого Скифа, непременным условием выполнения задания не было. А ведь только теперь, по прошествии этих бесконечных двух суток, что она пряталась у Анны, постоянно держа наготове пистолет, Ольга в полной мере осознала, что не для того с осени сорок первого ходила по натянутому канату, чтобы вот так с него сорваться.
Она работала под фольксдойче. Приложила максимум усилий для того, чтобы ее взяли переводчицей сначала в гестапо, где частью работы было почти ежедневное посещение лагерей для военнопленных. Ей приходилось выслушивать от избитых бойцов и командиров Красной армии «шлюха» и «овчарка немецкая», и вряд ли те из них, кому удавалось бежать, догадывались – каждый такой побег был возможен только благодаря сведениям, которые партизаны и подполье получали от простой переводчицы.
Но долго это не продлилось, подняться на более высокий уровень помогли особые отношения с немецким офицером, которые, как и предполагала Ольга, надолго не затянулись: его убили однажды на улице из-за угла. Причем покушение было организовано так, чтобы стало ясно – это пытались свести счеты с ней, «немецкой подстилкой», но ей чудом удалось уцелеть.
Это впоследствии дало Скифу возможность не просто продвинуться по службе и получить более серьезный допуск, но и полностью обезопасить себя от настойчивых знаков офицерского внимания – скорбела по убитому, требовала уважения к своим чувствам. А поскольку всегда говорила об этом вслух, заслужила своей верностью памяти офицера рейха определенное уважение, а некоторые даже побаивались ее…
Ольге удалось продержаться все эти годы только благодаря умению разыгрывать свою карту и навязывать собственную игру.
Итак, невыполнение задания исключает возвращение обратно за линию фронта. Раз так, рассудила Ольга, для разведчиков важнее сохранить Крюгера. По поводу же ее, агента Скифа, они специальных указаний не получали. А учитывая то обстоятельство, что двое мужчин из фронтовой разведки, окопников, поступили в распоряжение не просто старшего по званию сотрудника Главного разведывательного управления, но, что более их задело, – женщины, они вполне могут подкорректировать свои приоритеты.
Если говорить совсем уж точно: штаб фронта и Ставку интересуют Крюгер и сведения, которыми он обладает. И в связи с этим руководство огорчится, но не слишком, если Скиф не вернется обратно живым.
Агент Скиф выполнил свою часть задания. Теперь эстафету перенимали Сотник с Чубаровым. Насчет Ольги им специальных указаний не давали, что означает: учитывая уже понесенные потери, они вполне могут пожертвовать Скифом, выполняя главное задание. Мотивация простая: женщина свяжет им руки, ограничит маневренность группы, да мало ли…
Но Ольга не для того держалась все эти два года, чтобы просто так позволить себе остаться в тылу и выбираться самой. Она хотела жить, и двое разведчиков с той стороны – ее единственный реальный шанс на спасение.
Они не знают немецкого. Спросить у пленника ничего не получится. Допрашивать пленника здесь после того, что она сказала, не могут. А это значит: она, Ольга, нужна им. Теперь они воспринимают ее, как часть задания.
Она заставила Сотника с Чубаровым отнестись к себе, как к части полученного задания. Теперь они или все выберутся, или погибнут, но тоже все.
Третьего пути в создавшемся положении не дано.
Утром Брюгген велел привести Гайдука к себе в кабинет.
Спускаться в подвал не хотелось, да и нужно продемонстрировать этому диверсанту особое отношение и некую степень доверия. Брюггену пришлось много работать с предателями, особенно здесь, в Остланде, потому была возможность убедиться: в подавляющем большинстве случаев вчерашние советские люди соглашались работать на немцев не потому, что оккупационные власти предлагали какие-то особые льготы либо предоставляли привилегии. Главное для каждого такого человека – дать выход накопленным на советскую власть обидам.
Ни о какой любви к фюреру великой Германии не могло быть даже речи, так же, как не ставилось во главу угла преклонение перед великой немецкой культурой, тяга к знаменитому немецкому порядку и аккуратности во всем. Это была скорее ненависть к Сталину и всему, что он олицетворял.
Каждый такой случай Брюгген расценивал, как своеобразный акт мести лично руководителю страны, а заодно – всему, что олицетворяло собой всесильное НКВД. Кнут имел все основания полагать, что немцы, соглашающиеся работать на Советы, испытывают аналогичные чувства к фюреру и гестапо. Но как раз с этим ничего не мог поделать: ведь подобные настроения характерны только для врагов нации, а как только уничтожат последнего врага, гестапо, по его глубокому убеждению, перестанет восприниматься, как репрессивная машина.
Благодаря похвальной оперативности гауптшурмфюререра Хойке он уже знал, с чем имеет дело на этот раз. Ничего нового, ничего интересного, он опять не приложил интеллектуальных усилий для перевербовки вражеского разведчика, а всего лишь оказался в нужное время в нужном месте.
– Как отдохнули? – стараясь наполнить свой вопрос максимальной долей участия, поинтересовался Брюгген, когда с Павла сняли наручники.
– Честно говоря, непривычно спать полноценных восемь часов, да еще в полной тишине, – признался Гайдук.
– Я специально распорядился не проводить ночью в подвале никаких дознаний. Чтоб крики вам не мешали, – сказал Брюгген, тут же добавив: – Шутка. Вас кормили?
– Нет. Не думаю, чтобы там, в подвалах, вообще кого-то кормили.
– Вы правильно думаете. Я распоряжусь, вам принесут прямо сюда. Шнапсу? Или, может, коньяку?
– Коньяку.
И тут ничего оригинального – почему-то в подобных случаях все выбирают коньяк, причем требуют его себе и в дальнейшем. Видимо, именно коньяк давал каждому, кто собирался предать родину, ощущение чего-то другого, нового, непривычного, даже запретного. Брюгген поставил перед пленником специально раздобытый для такого случая Хойке пузатый коньячный бокал, вторым таким же вооружился сам, плеснул в оба бокала из плоской фляги.
– Французский. Лягушатники знают толк и в этом напитке, этого у них не отнять. Вы, конечно, не были во Франции? Париж, Марсель…
– Мой отец однажды съездил за границу…
– Побываете. Думаю, у вас будет такая возможность. Как только мы закончим здесь все наши дела с вашими друзьями, вас доставят в Польшу, в специальный лагерь. Думаю, вы там сможете себя проявить. Ну а поскольку вы теперь мой подопечный, я прослежу, чтобы за отличные успехи вам дали возможность побывать во Франции. И в Германии, конечно. Вы просто обязаны увидеть Европу, Павел. Свободный, теперь – и от коммунистов, мир. Прозит!
Он призывно качнул бокал в руке, сделал небольшой глоток. Пленник свой коньяк выпил жадно, в один присест – все они почему-то именно так и поступают, возможно, заливают таким вот образом муки совести.
– Кстати, о вашем отце. Вот здесь, – Кнут постучал согнутым указательным пальцем по тоненькой картонной папке, – письменные показания тех из ваших соседей, кто остался в Харькове и – простите, идет война, остался в живых. Вы кое-кого назвали, не всех этих людей удалось опросить, но зато те, к кому приходили из гестапо, называли других… В целом, Павел, проверка ваших слов заняла чуть больше времени, чем я рассчитывал. Зато результатом я доволен: вы не обманули, и, значит, не разочаровали меня. Еще коньяку?
– Да.
На этот раз Гайдук не спешил опрокидывать все сразу: пил не спеша, маленькими аристократическими глотками. Очевидно, решил Брюгген, договариваться со своей совестью пленнику становилось все легче и легче.
– Гайдук Иван Львович действительно был арестован в 1937 году. Точной даты никто не помнит, но все, с кем говорили наши люди, сходятся в одном: это было в конце весны. Незадолго до Нового года газеты напечатали короткую заметку: враг народа Гайдук разоблачен как агент иностранных держав, приговорен, ну и так далее. А вы публично отреклись от отца еще осенью, так?
– Так.
– Вы немногословны сегодня, Павел.
– Просто как раз по этому поводу ничего добавить не могу. Нужны еще доказательства того, что с чекистами у меня свои счеты?
– С вашим прошлым, Павел, мы разобрались. Будущее я постарался вам очертить хотя бы приблизительно. Однако чтобы оно состоялось, нам нужно определиться до конца с вашим настоящим. Я не слишком сложно выражаюсь?
– Нет, не слишком, – Гайдук снова отпил из бокала, поерзав на стуле, принял более расслабленную позу, закинул ногу на ногу. – Скажите, господин Брюгген, я не слишком удивлю вас, если скажу: пока вы проверяли мои слова, я выиграл время, чтобы отоспаться в камере, набраться сил, выпить коньяку перед смертью…
– Перед смертью? – Кнут вскинул брови.
– Ну да. Вот кину вас сейчас этим бокалом, попытаюсь даже наброситься на вас, ворвется охрана, меня расстреляют на месте, и все ваши расчеты – коту под хвост? Снова начнете ловить рыбку в мутной воде, а за это время мои товарищи получили достаточно форы, чтобы… – он не закончил фразу, чуть подался вперед: – Мне продолжать? Улавливаете ход мысли?
С ответом Брюгген не спешил.
– Если бы вы хотели так сделать, – проговорил он наконец, – то не стали б предупреждать. Допустим, сейчас вы все-таки решитесь… Я видел разных противников. Один, например, попросил вылечить ему язву – вместо тридцати сребреников, как сам сказал. В качестве аванса начал давать показание, даже назвал адреса несуществующих явок. Но пока их проверяли, все-таки оказался в больнице, стянул скальпель и вскрыл себе паховую артерию. Только, – Кнут снова выдержал короткую паузу, – вы, Павел, не похожи на самоубийцу. Во всех отношениях. Вы отреклись от отца, чтобы выжить, и вам было все равно, что подумают о вас окружающие. Вы пошли на фронт, сын врага, и вы рисковали жизнью, чтобы вам поверили и однажды послали на задание, с которого вы решили не возвращаться. У вас была масса возможностей сдаться в плен, но это восприняли бы как трусость, но не как месть за отца. И сейчас, Павел, вы тоже хотите уцелеть – чтобы наконец поквитаться. Другого шанса испортить вашему командованию такую масштабную игру у вас не было и не будет. Если я сейчас ошибаюсь, тогда мне остается расстрелять вас, потом приказать взять сотню заложников из местных жителей и потребовать их жизни в обмен на майора Крюгера. Это, товарищ диверсант, я говорю совершенно серьезно, – Брюгген обошел вокруг стола, встал вплотную к Гайдуку, и тот невольно поднялся, чтобы оказаться с ним вровень. – Решили поиграть и подохнуть героем – ваше право. Только умрете вы с мыслью о том, что жизнь ста мирных жителей на вашей совести. А вы могли этого не допустить.
Павел сжал в руке бокал с остатками коньяка, потом поставил его на стол, посмотрел в глаза Брюггену.
– Я готов.
– Вот так-то лучше, – Кнут чуть смягчил тон. – Так где могут быть остальные из вашей группы?
– Этого я не знаю. Так же, как понятия не имею, где Скиф и похищенный им немецкий офицер. Зато мы оговорили несколько мест, где нас могут ждать группы прикрытия.
– Группы прикрытия?
– Да. Это мы обсудили вчера утром перед тем, как выдвигаться в сторону Харькова. Места для встречи определял я, как единственный из группы местный житель. Для этого, собственно, меня с собой и взяли. Предполагалось, что после того, как мы отыщем Скифа, группу из города буду выводить я. Мы выберем тот маршрут и то место, которые окажутся наиболее безопасными.
– Как вы это собирались понять?
– По ситуации, господин Брюгген. Таких мест немного, всего два. Но проблема в том, что пока я не могу их указать.
– Почему?
– Это не имеет смысла. Я жив, наши об этом знают. В гестапо со мной церемониться не станут, это как к бабке не ходить, знаете такую народную поговорку?
– Знаю, конечно. Ваши товарищи в вас не уверены и думают, что вы не выдержите пыток, вы это хотите сказать?
– Я и сам в себе не был бы уверен. Как и в любом из них. Но места – все, что я знаю. Потому, мне кажется, пока я жив, группа лихорадочно ищет для отхода другие пути.
Брюгген задумчиво потер подбородок, прошелся вокруг стола, остановился, оперся руками о массивную столешницу.
– А ведь вы правы, Павел. Ваши товарищи сделают поправку на то, что нам удастся вас разговорить. И в самом деле поменяют планы. Тогда мне от вашего сотрудничества не будет пользы, верно? И мне придется вас ликвидировать. Агент, от которого нет пользы, подлежит ликвидации, разве нет?
– Потому, господин Брюгген, я должен не выдержать пыток и умереть. Или вы должны меня расстрелять, повесить, утопить в бочке с моей собственной кровью…
– Боже, ужас какой! Не бережете вы себя…
– Я не шучу. Я сейчас очень серьезен, – Гайдук допил коньяк, глаза его светились азартом. – Сейчас только утро, господин Брюгген. У местного гестапо наверняка большая агентура. Да и вы со своей стороны, да еще с вашими полномочиями вполне можете постараться, чтобы информация о том, что гестапо захвачен и расстрелян советский диверсант, разошлась по Харькову еще до обеда как можно шире. Где бы ни были мои товарищи, они обязательно держат ушки на макушке, делая все возможное для того, чтобы узнать о моей судьбе. Если до них дойдет, что меня убили в гестапо, они не станут менять своих планов, – проговорив это на одном дыхании, Павел замолчал, выжидающе глядя на Брюггена в ожидании реакции. Тот молчал, и Гайдук добавил: – Есть, конечно, место, где мы вчера вечером спрятали машину.
– «Хорьх», на котором приехали?
– Именно. Возможность, что наши там, слабая, но она есть.
– Хорошо. Где это?
И, не дожидаясь ответа, Брюгген снял трубку телефона, вызывая к себе Хойке.
Тем утром новости сыпались одна за другой.
В развалинах неподалеку от здания Госпрома, как и сообщил Гайдук, действительно нашли «хорьх», рацию в багажнике и остатки армейского пайка. На всякий случай оставлена засада, хотя на успех здесь Брюгген не надеялся.
Чуть позже Хойке сообщил об исчезновении беспалого сапожника.
Дверь квартиры Ярового была заперта на ключ, но дверь легко взломали. На место выехал сам начальник гестапо, он-то и определил опытным глазом полицейского: здесь шла борьба, и кто кого победил, можно только догадываться.
С выводами Хойке о том, что Яровой не сбежал, а был похищен, вот только кем – непонятно, Брюгген согласился. Что-то подсказывало ему: беспалого уже нет в живых. Что косвенным образом подтверждало правоту слов Гайдука – пути отхода для диверсантов и также Скифа, который должен к ним присоединиться, если этого уже не случилось, есть кому готовить.
Начать охоту сейчас, вслепую, опять устраивая бесполезные облавы, начиная бессмысленный гон, – вспугнуть дичь.
Пускай в самом деле диверсанты успокоятся. Поверят в свою удачу и в то, что всех перехитрили. Вот тогда накрыть их станет намного легче, ведь они зашевелятся, начнут действовать, и не смогут не проявить себя в старательно обложенном городе.
Кнут Брюгген принял вариант, предложенный пленным диверсантом. Объявить его убитым – впрямь самое разумное пока решение.
Оставалось отдать Хойке соответствующие распоряжения, пусть подключает свою агентуру.
Нужно было поспать хоть несколько часов.
Сотник, не сомкнувший глаз с позавчерашнего вечера, все-таки успел прихватить немного в машине, пока ехали по тылам до Харькова. Сон, конечно, нельзя назвать крепким и спокойным, однако в отличие от Чубарова командиру удалось недолго отдохнуть. Максим же держался на ногах уже больше тридцати часов и совсем не ощущал себя бойцом.
Поспать решили, пока Аня Сорока сходит в казармы и вернется обратно. Прачкам разрешалось брать белье на дом, даже лучше, если молодые женщины не торчат на виду у солдат целыми днями с голыми до локтей руками и подоткнутыми для удобства подолами юбок. Как раз накануне Анна выстирала очередную партию, а офицерское – даже успела отутюжить. Нужно было с утра прогуляться до казарм, все сдать, нагрузиться новым тюком и возвращаться обратно. Заодно Аня могла узнать какие-нибудь новости, так что до ее возвращения все равно ничего не произойдет. Решив так, Михаил и Соловей устроились в дальней комнате, прямо на полу, и оба уснули практически сразу, как только головы коснулись положенных вместо подушек собственных сапог.
Ольга решила дать наконец отдых организму майора Крюгера: теперь, когда рядом двое крепких опытных мужчин, она могла позволить себе не глушить немца алкоголем. Тот, получив неожиданную передышку, сначала от души напился воды, потому пообщался с Ольгой, пытаясь понять наконец, что вокруг происходит, и очень удивился, когда та объяснила, для чего именно двое суток напропалую вливала в него эту крепкую вонючую дрянь. Даже признался: как разведчик, высоко ценит находчивость фрейлейн.
О дальнейших планах Крюгер не спрашивал, держался спокойно и уверенно: по его мнению, фрейлейн разведчице все равно не удастся выбраться из города, разве только захватить танк и ринуться на прорыв. Скифу не хотелось его разубеждать. Она отдавала себе отчет: чем дольше станет говорить об этом, тем меньшей будет ее уверенность в успехе второго этапа операции. А потеря такой уверенности – уже частично игра на собственное поражение.
Потому Ольга оставила Крюгера отлеживаться, а сама вернулась к спящим, не найдя для себя ничего более полезного, чем охранять их сон.
Анна вернулась к полудню, и оба мужчины проснулись разом, не успела девушка войти в квартиру. Просто скрипнула входная дверь – и вот спавшие мгновение назад глубоким сном Сотник с Чубаровым уже сидят на полу, держа наизготовку пистолет и автомат.
В первый момент Аня даже испугалась наставленных на себя стволов, с тихим вскриком уронила тюк с бельем, но тут же облегченно выдохнула и, не сдержавшись, широко перекрестилась.
– Что? – коротко спросил Сотник.
Девушка не спешила с ответом. Присев на табурет, убрала с лица выбившуюся из-под косынки прядь волос. Теперь и Ольга заметила: Сорока вернулась с дурными вестями.
– Что там, Аня? – поинтересовалась нетерпеливо.
– Женщины наши, ну, тоже стирают которые… – Анна явно подбирала слова. – В общем, в городе стреляли ночью. Мало ли – почти каждую ночь стреляют. Только на этот раз где немцы, а где – полицаи бахвалились: русские… ну, наши, значит, диверсантов прислали.
– Так, – кивнул Сотник. – Что с теми диверсантами?
– Одного на месте убили. Другого рано утром сегодня в тюрьме расстреляли.
– Расстреляли? Так и говорят? – уточнил Михаил.
– Ну, не прямо так… Я слышала от одной бабы, которая сама вроде слышала от соседки, у которой мужик в полицаях: тому, другому… нашему, в гестапо гаплык. Вот я и поняла себе так, что убили…
– Или сам… не выдержал… – прибавила Ольга.
– Еще чего говорят? – продолжил Сотник.
– Говорят – добре, мол, что диверсанты никого из немецких солдат и господ офицеров не успели убить. Иначе опять по городу расстрелы бы пошли. Немцы это умеют и любят. Чтобы люди наших ненавидели и не помогали им.
– Понятно… Из-за них, значит, расстрелы по городу и прочие карательные операции, – подытожил Сотник. – Больше ничего?
– А тебе мало, командир? – встрял Чубаров. – Двух боевых хлопцев за фук потеряли! – он погрозил пистолетом в сторону занавешенного окна, спрятал оружие в карман. – Ладно. Помянуть бы надо…
Сотник не возражал – ждал реакции Скифа. Во взгляде капитана Ольга угадала если не враждебность, то уж точно – неприязнь, замешанную на отголосках утреннего разговора, молча прошла в кухню, вернулась с початой бутылкой и кружками.
– Фриц не допил? – кивнул на бутылку Чубаров.
– Между прочим, старший сержант, его в самом деле Фрицем зовут. Майор Фриц Крюгер.
– Очень интересно…
Максим подошел к столу, плеснул самогону в кружки. Их было две, одну пододвинул на край, Сотнику, а когда тот взял – выпил, ничего не говоря, приложил к лицу рукав немецкой гимнастерки, вдохнул несколько раз, вопросительно посмотрел на женщин.
Анна протянула руку к кружке, и Чубаров налил ей сам, немного меньше, чем себе. Ольга, понимая особую важность этого момента для разведчиков, тем не менее выдавила из себя, стараясь не смотреть на Соловья:
– Не пью. Вообще не пью, не могу. Извините…
– Как же ты держалась тут, а, сестренка? – оскалился Чубаров. – Трезвая-то?
– Именно потому и продержалась столько времени, – тон Ольги снова сделался сухим. – О живых думать надо. Я так понимаю, руки теперь у нас у всех развязаны.
– Чем они, по-твоему, были связаны? – вызывающе спросил Сотник. – Мы с Максимом и не собирались штурмовать местное гестапо, чтобы отбить Пашку. Или ты боялась, что он заговорит и все наши планы – к чертям собачьим? Так он знал не больше нашего! И немцы тебя, а заодно и нас, как не знали, в какой норе искать, так и не знают. Можешь считать, если тебе от этого спокойней: не сдюжил Паша Гайдук, сломался, заговорил, только не сказал того, что от него хотели услышать эти твои Брюгген с Хойке, мать их… Потому и убили его, вот так-то!
Ольга ничего не ответила. Повисло тяжелое душное молчание. Наконец Сотник проговорил, немного успокоившись.
– Так, значит… Какие предложения? Допустим, будь мы с Чубаровым тут на пару, без никого больше, отсиделись бы до темноты да рванули огородами. Как-нибудь, да выскочили бы. А нас тут получается, целый кагал. Немец еще… Фриц… Не затыкать же ему пасть пробкой, чтоб не вякал по дороге, не переть же на себе по очереди. И не волоком волочь.
– Он сам пойдет, – сказала Ольга. – Говорю же – военнопленный, тут он готов подчиняться.
– Это за линией фронта он – военнопленный. Или хотя бы за чертой города, – огрызнулся Сотник.
– Согласна. Пока мы тут, Крюгер может выкинуть любой фортель. Ведь на самом деле ему в плен не очень хочется. Потому пеший выход отпадает.
– Мы там микитили с Пашкой, прикидывали варианты, – Сотник потер подбородок, начавший покрываться трехдневной щетиной. – Только обстоятельства вроде как поменялись. Ну и потом мы, ясное дело, рассчитывали тихонько въехать на машине и тихонько выехать. Сейчас другой расклад.
– Но машина нужна, – согласилась Ольга. – Вы свою где бросили? Хотя… Нет, туда возвращаться не нужно. С машиной, как и рацией, надо попрощаться. Машину Крюгера мы бросили, и если Яровой предатель, то гестапо ее уже нашло.
– Допустим, колеса в прифронтовом городе надыбать не вопрос, – подключился Чубаров. – Вот только далеко мы на них уедем?
– Из города просто так даже немцам не выбраться, – подала голос доселе помалкивавшая Анна. – Надо иметь специальные аусвайсы, с такой полосой. Я слышала, их выдают даже командирам строевых частей.
– Уже теплее, – потер руки Соловей. – Как говорят: раз есть документ, значит, такой же нарисовать можно.
– Подделать? – уточнила Ольга.
– Так и я про это.
– Не получится, – покачала головой Анна. – Эту полоску на аусвайсах не карандашом химическим рисуют. Бланки специальные, типографские, вроде бы даже номерные.
– И чего, попки на посту эти самые номера с чем-то там сверяют?
Глаза Максима сузились, и это выражение на лице бывшего уголовника, как успел убедиться Михаил Сотник, появлялось всякий раз, когда тот задумывал нечто, от чего отступаться не собирался.
– Навряд ли, – ответила Ольга вместо Анны. – Немцы – народ пунктуальный, но сейчас вокруг не та обстановка, чтобы принимать во внимание какие-то там номера. В подавляющем большинстве случаев достаточно самого бланка.
– Ну вот! – лицо Чуброва растянулось в улыбке, блеснула фикса во рту. – Я никогда не поверю, что тут, в таком большом городе, не ошивалось каких-то деловых мужчин. Наш брат фартовый везде живет. Хоть в нашем тылу, хоть в немецком.
– Ты уголовников имеешь в виду? – вскинул брови Сотник.
– А то! Барыги, спекулянты – они ведь должны с кого-то кормиться. Или с них кто-то. Раз так, то из города время от времени надо выходить. И вертаться обратно, ясное дело. Как тут не стырить в нужной конторе бланчишко-другой? Или есть кто-то, кто обязательно настрополится такие вот бумажки так подделывать, что от настоящей хрена с два отличишь. Ну, Ань, ты ж в городе все знаешь?
Теперь на девушку внимательно смотрели три пары глаз.
– Ничего не поняла, если честно, – призналась она.
– Ладно, спрашиваю прямо и в лоб: где найти местных парней, чтоб из деловых, которые могут такой аусвайс, с полоской, по-быстрому смастырить? Как по-другому, не знаю. Только сдается мне, что с такой вот бумажкой на руках может получиться на арапа мимо поста проскочить. В случае чего рванем – пан или пропал, пускай ловят. Если поймают.
Лицо Ольги просветлело.
– А ведь это идея! Почему я сама не додумалась?
– Я промолчу, – Сотник ответил ей вместо Чубарова, после чего переключился на Анну: – Давай, девочка, думай. Ваня Курский дело говорит.
Девушка чуть прикусила губу.
– Кажется, знаю, кто нужен. Есть один безногий, точнее – одноногий. Так его и называют: Митя Инвалид. Ногу ему еще до войны трамваем отрезало. Я так слышала, по крайней мере. Стоит этот Митя каждый день на Благовещенском базаре, у церкви. Кто чего подаст – это уже такое дело. Я слышала краем уха – не Христа ради одноногий живет.
– Ну-ну, – подбодрил Чубаров. – Уже интересно, знакомые дела.
– Он что-то вроде связника, – объяснила Аня. – Опять же не знаю точно, так говорят. У нас в полицаях море уголовников бывших. Напрямую с барыгами, которые менами занимаются и вообще – на черном рынке крутятся, они контачить, ясное дело, не рискуют. Как и те с полицаями. А вот через Митю Инвалида – это запросто.
– Все понял, Соловей? – быстро спросил Сотник.
– Понял, командир. Дальше я уже сам разберусь. Анечка, – Чубаров подошел к девушке, легонько взял за локоть, – ты со мной на ваш этот базар прогуляешься?
– Опасно, – предупредила Ольга. – Ты немецкого не знаешь. Сам в немецкой форме. Кто-то обратится, даже случайно, хоть увольнительный пропуск спросят, и все, сгорели. В штатское тебя переодеть – того хуже. Парень видный, полицаев, думаю, в городе знают, не люди, так те же самые полицаи. Внимание ты к себе привлекаешь в любом случае.
– А как тогда? Аня с Инвалидом, что ли, станет базары разводить? Она даже не придумает, чего сказать. А придумает, так не поверят ей, зуб даю.
– Я проведу, – поспешно, словно боясь, что эту идею похоронят, заговорила Анна. – Пускай так идет, в немецком. Под руку пойдем, тихими улицами. Постараемся проскочить мимо патрулей.
– А на Благовещенском ты его в карман спрячешь? Людей там много, и патрули не переводятся, – напомнила Ольга.
– Не части… скифская баба, – жестом остановил ее Максим. – Давай так, Анюта: расскажи подробно, что там есть, вокруг того базара. А еще лучше – планчик какой-никой намалюй. Добро?
Определились минут через сорок.
Риск, что поймают, есть, признал Сотник. Но другого решения пока просто нет. И вряд ли оно в ближайшее время появится. Оставалось дальше надеяться на удачу.
А еще через час Чубаров, поплутав по городу под руку с Аней, укрылся в развалинах недалеко от Благовещенского базара и приготовился ждать. Теперь все зависело от девушки…
Митя Инвалид, небритый, с самокруткой в желтых редких зубах, сутулый, в замызганном пиджаке без карманов и кепке с козырьком, закрывающим пол-лица, маячил, опираясь на самодельный костыль, на своем привычном месте, недалеко от Благовещенского собора.
Пополудни базар, и без того в военное время не слишком многолюдный по будням, уже по большей части расходился. Какие-то женщины, видимо, узнав в Ане прачку из казарм, незаметно для прогуливающихся неподалеку полицаев, но так, чтобы это увидела сама девушка, плюнули в ее сторону, что-то прошептав вслед одними губами. Должна ведь была привыкнуть за это время – и все равно поежилась, не слишком уютно, когда все вокруг тебя ненавидят.
Старясь не смотреть по сторонам, чтобы снова не нарываться на полный злости взгляд, Аня пересекла базарную площадь, приблизилась к одноногому, остановилась, роясь в старом ридикюле, проговорила, не поднимая головы, так, чтобы тот услышал:
– Митя?
– А чего? – послышалось в ответ: одноногий ко всему еще и гнусавил.
– Ничего. Поговорить с тобой хотят. Дело срочное.
– Пускай сюда идут, раз хотят.
– Нельзя, Митя, – найдя купюру, Аня наклонилась, положила ее на дно щербатой алюминиевой миски, приспособленной одноногим для подаяний. – Я отойду сейчас, нельзя мне рядом с тобой долго маячить. А ты, как отойду, собирайся и хромай за мной.
И, как учил Чубаров, отошла, не дожидаясь ответа. Даже не оборачиваясь почуяла: засуетился одноногий. Интересно стало, это Максим тоже предвидел, он вообще, как она поняла, такую публику на раз просекает, вообще – умный мужик, не только войной, но и жизнью битый. Это Анна успела понять, пока сюда шли, не молчали ведь – разговаривали так просто, будто и не немецкая на нем форма и войны рядом совсем нет…
Не заметила, как отвлеклась мыслями на Максима Чубарова – еще утром ничего о нем не знала, а сейчас, за каких-то полдня, стал таким родным, словно настоящий Ваня Курский, народный любимец, вот так сошедший с экрана прямо к ней в дом. Но даже если бы Аня не потеряла бдительность на короткое время, все равно – недостаточно у нее оказалось опыта для того, чтобы зафиксировать полицая.
Точнее, как раз полицейский бросился в глаза девушке, как только она появилась на базаре. В сером пиджаке в полоску, несмотря на жару, в темных брюках, заправленных в офицерские хромовые сапоги, которые как раз полировал ему щеткой базарный паренек-чистильщик, с повязкой на рукаве и карабином на плече, он стоял и строго поглядывал по сторонам. Конечно, Анна старалась не привлекать к себе внимания, хоть и не боялась она полицаев – у нее аусвайс, она вольнонаемная, на немцев работает, полицаям на девушек с такими документами вольно разве что облизываться.
Вот только упустила из виду: полицай приклеился к ней внимательным взглядом, как только она возле Мити Инвалида задержалась дольше, чем положено, чтобы кинуть подаяние и пойти восвояси.
Конечно, не могла Анна заметить, как насторожился полицай…
После того как инвалид засуетился и похромал за девушкой в сторону развалин, полицейский как бы невзначай поправил ремень карабина на плече, кинул на радость чистильщику папиросный окурок под ноги, в базарную пыль, и двинулся за одноногим.
Не увидел полицая и более опытный Чубаров: когда Анна, а после и Митя Инвалид появились в поле его зрения, за ними уже никто не следовал…
Поравнявшись с местом, где поджидал Чубаров, девушка остановилась, дождалась, пока одноногий подхромает ближе, кивнула в сторону развалин.
– Туда, – бросила коротко и, как было приказано, пошла обратно, в сторону базара.
Глянув ей вслед, Митя потоптался в нерешительности, потом поудобнее ухватился за костыль и, зыркнув по сторонам, прошел огромную, в полтора человеческих роста, груду битого кирпича: бомба попала в здание, стоящее у шоссе. Одноногий сам видел, как пленные красноармейцы несколько дней подряд расчищали в этом месте проезд.
Увидев возле уцелевшей глухой стены человека в немецкой форме, Митя в первый момент испугался. Но услышав русскую речь:
– Не боись, землячок! – несколько успокоился.
– Чего надо… землячок? – спросил он, и тут же задал другой, чуть запоздалый вопрос: – Кто такой, откуда?
– Свои, не менжуйся, – Чубаров скривил угол рта в иронической улыбке, сделал несколько шагов, приближаясь к Мите, и только хотел начать разговор, ради которого затеялось все это, как услышал за спиной справа от себя отрывистое:
– Свои, говоришь?..
На этот раз Брюгген решил не поднимать пленника к себе в кабинет – спустился к Гайдуку в подвал сам.
С раннего утра для Кнута слишком быстро менялся калейдоскоп событий, ни одного из которых он так толком и не запомнил. Почувствовал только, что очень устал, – а такие ощущения приходили редко, и обычно Брюгген считал накатившую ощутимую усталость своеобразным барометром собственного успеха. Как правило, когда очередная охота только начиналась, он мог действовать, как механический человек, придуманный каким-то писателем-утопистом. Но как только до успеха оставалось несколько шагов и Кнут чувствовал это, груз пережитого тут же падал на плечи. Даже врожденная хромота, о которой Брюгген как-то даже забывал, начинала проявляться до такой степени, что левая, короткая нога, ныла и побаливала, словно Кривоногий бежал наравне с нормальными спортсменами спринтерскую дистанцию, выкладываясь при этом изо всех сил.
Кнут Брюгген в глубине души был даже немного недоволен, что командировка в Харьков оказалось слишком уж простой по решению. Всего-то верно предугадал появление диверсантов, о чем вполне мог догадаться даже такой болван, как Хойке. Распорядился поставить засаду на явке беспалого, что местному гестапо тоже вполне по плечу, и потом завербовать пленника, который сам охотно шел на вербовку. Осталось дождаться, пока остальные сами придут в ловушку.
Вот только будет ли среди них Скиф и не убит ли за это время Крюгер – этого штурмбаннфюрер просчитать, к сожалению, не мог.
Как и понимал: пленный диверсант тоже этого не знает. Хотя, признался себе Кнут, на самом деле уже не имеет значения, жив майор или нет. Если жив – его карьера закончена, и очень может быть, что именно ему, Брюггену, вскоре поручат организовать Крюгеру что-то вроде автомобильной катастрофы, а еще лучше – нападения партизан, во время которого тот героически погибнет в перестрелке.
При появлении штурмбаннфюрера Гайдук рывком поднялся, но Брюгген жестом попросил его не вставать, сам присел рядом на грязные доски, снял фуражку, ослабил черный галстук, расстегнул две верхние пуговицы на кителе.
– Есть новости? – спросил Павел.
– Из тех, что были бы интересны вам, – нет.
– Вы держитесь.
– Вы тоже, Павел. Но, по-моему, пора вам сдавать свой последний бастион.
– О чем вы?
– Ваши товарищи, Павел. Ваши бывшие товарищи. «Хорьх» со всем содержимым, в том числе – с рацией, найден там, где вы указали. Понимаю, что это глупость, но район оцепили и блокировали, а снять засаду я велел, – Кнут взглянул на циферблат, – сорок минут назад. Нужно было убедиться окончательно, что ваши товарищи умнее, чем кажется, и не вернутся к машине хотя бы за рацией.
– Вы всех считаете дураками?
– Не обижайтесь, Павел, вам уже это не идет… Думаю, ваше НКВД поступило бы точно так же в аналогичной ситуации. Но за рацией никто не пришел, и вряд ли придут, хотя пост там оставлен, и это значит: после провала явки остальным удалось найти для себя убежище. Теперь… – Брюгген на несколько секунд закрыл лицо рукой, провел снизу вверх, будто стряхивая невидимую пелену. – Наши пеленгаторы работали в усиленном режиме, начиная с того момента, как мы с вами пришли к соглашению. И работают до сих пор. Однако ни один передатчик за это время даже не попытался выйти в эфир. Что из этого следует, Павел?
– Понятия не имею.
– Просто не хотите обсуждать… Ну, это не имеет значения. Никто не выходил в эфир. Значит, никто не пытался передать сведения, ради получения которых ваша группа оказалась в Харькове и ради которых тот, кого называют Скифом, пошел ва-банк. Кстати, вы точно не знаете, кто скрывается за этим позывным?
– Нет. Зачем бы я скрывал в таком случае? И потом, вы ведь наверняка знаете это без меня.
– Конечно. Думаю, вам будет интересно: это женщина, Павел. Удивлены?
– А нужно? – вопрос Гайдука прозвучал неуверенно.
– Когда все закончится и у нас будет больше времени для общения, покажу ее досье. Классический пример глубокого внедрения агентуры, операция вашей разведки достойна уважения. Если бы не крайние обстоятельства, фрейлейн Скиф, как я ее назвал для себя, еще долго могла держаться на своей легенде… Ладно, после об этом. Важно другое: даже если фрейлейн Скиф и ваши товарищи все-таки встретились, даже если майор Крюгер каким-то образом развалился до задницы под жестким давлением, сведения, которые он сообщил или мог сообщить, по-прежнему не переданы вашему командованию. Времени остается все меньше, и потому я ожидаю активных действий. Значит, Павел, пришло время сказать, как и где нужно ожидать группу. До этого момента она никак себя не проявила, на что я искренне надеялся, – Брюгген придвинулся к Гайдуку. – Мне очень хотелось, Павел, устроить тому, кого удастся взять живым, очную ставку с вами. Здесь, в этой камере. Или у меня в кабинете – так даже лучше. Мне хотелось понаблюдать за реакцией как вашей, так того или тех, для кого вы пока мертвы. Но устроим очную ставку в другом месте. Где?
Штурмбаннфюрер буквально выплюнул этот вопрос, глядя Павлу прямо в глаза, и даже полумрак камеры не скрывал блеснувшего в них азарта.
– Раньше, чем после полуночи, не выйдет, – спокойно ответил Гайдук, не отводя взгляда.
– Почему?
– Сами же сказали – сейчас они засели в каком-то убежище. Засветло выходить не рискнут, да мы так и не договаривались. Предполагалось, что возвращаться будем не одни, пленного майора как-то нужно переправить без осложнений. Темное время суток для такого перехода вполне подходит.
– Разумно. Вы предусмотрели возможность, при которой Скифа не удастся найти?
– Не знаю. С начальством общался командир группы. Нам он довел: выходим, как бы карта ни легла. Конечно, вернуться обратно, не выполнив задание, равносильно его провалу. Но и не вернуться совсем, даже не дать знать о неудаче, при сложившейся ситуации намного хуже. Так хоть наше командование сможет дать положению верную оценку и принять то решение, которое сочтет верным.
– Итак, пути отхода предусмотрены при любом развитии событий?
– Да, господин штурмбаннфюрер. И одно такое место я определил сам. Главное – добраться до него. Потом мы должны были уйти по воде – такой возможности точно не предусмотрено, ведь верно?
Некоторое время Брюгген молчал, старательно прокручивая в голове услышанное и понимая, до какой степени прав сидящий перед ним коренной харьковчанин, как свой карман знающий родной город.
– По воде? – переспросил он, не находя других слов.
– По воде, – кивнул Гайдук. – Если вы принесете мне сюда подробную карту города, я покажу, в каком месте мы планировали подобраться к реке и тихо, без шума, спуститься вниз по течению за городскую черту, мимо ваших полицейских постов и контрольных пунктов.
– Вы хотите сказать, что это возможно?
– Если бы я не попался вам или, – пауза, – вам попался не я, это было бы очень даже возможно. Прошлой ночью никто уйти не мог. Этим днем – тоже. У вас остается только эта, последняя ночь. И единственная возможность взять всех.
Приплывут, как рыбки, подумал Брюгген. Их выловят из воды, как глупых карасей. Это будет операция «Улов»: так он ее назовет, вернее – уже назвал.
– Вы не просто укажете место, – Кнут поднялся, застегивая китель. – Вы пойдете туда вместе со мой и нашими людьми. Я все же хочу наблюдать, как вы стоите на берегу, а к вам подводят выловленных, мокрых…
– Я вас понял, господин Брюгген. Вы еще успеете насладиться свой победой и моим унижением тоже. Отказаться могу?
– Нет.
– Хотите, чтобы я оставался подонком до конца?
– А вы уже жалеете, Павел? – Брюгген подошел к двери, стукнул кулаком, подзывая охрану. – Я хочу, чтобы у вас совсем не осталось дороги назад. Думаю, вы хотите того же. У вас, – снова взгляд на часы, – еще будет время признаться в этом себе.
Примерно через час Гайдука все-таки вывели из камеры, надев наручники, которые сняли, когда ввели в кабинет Брюггена.
На столе уже разложили подробную карту города, Павел все понял и, внимательно рассмотрев ее, нашел наконец нужное место. Взял со стола отточенный карандаш и обвел небольшой участок.
– Тут.
Брюгген молча взглянул на Хойке, стоявшего чуть поодаль. Тот наклонился, близоруко щурясь, потом постучал пальцем внутри очерченной территории, чуть ближе к левому нижнему краю круга, и Гайдук отметил: у начальника гестапо пальцы тонкие, даже с маникюром на ногтях, кто бы мог подумать…
– Здесь контрольный пост. Мимо не пройдут.
– Вы не могли знать, что здесь пост, – Брюгген повернулся к Гайдуку всем корпусом. – Или блефуете, и я в вас разочаруюсь…
– Мы не знали, – оборвал его Павел. – У нас не было схемы расположения постов по всему периметру Харькова, правда. Когда я предложил вариант отхода по воде, возможность того, что придется пройти мимо постов еще на территории города, допускалась.
– И что?
– Решение задачи отложили, – Гайдук оставался спокойным. – Потом сами знаете же, как наши планы поменялись. Но, думаю, именно сейчас группа…
– То, что от нее осталось, – уточнил Хойке.
– …группа, – его замечание Павел пропустил мимо ушей, – ищет способ, как пройти контрольный пункт. Что это за способ – я, как вы понимаете, подсказать вам не могу. Разве повторюсь: договорились действовать по обстановке, так что наши вполне могут импровизировать.
За спиной Чубарова сухо щелкнул затвор.
– А ну, поглядим, кому ты тут свой!
Карабин, машинально определил Максим, мысленно уже понося себя последними словами за потерянную бдительность и даже не находя в этом ничего удивительного: отдыхать им сегодня все-таки пришлось очень мало.
Еще не видя неожиданно появившегося противника, Чубаров уже прикинул: инвалид не в счет, тот, за спиной, явно один, и даже если Митя поднимет крик, он успеет выстрелить. Полшага назад, бросок влево, чтобы выйти из сектора обстрела, пока противник поймет, что к чему, можно успеть выхватить пистолет, перекатиться уже по земле, выстрелить на звук снизу, не сразу уложить, так хотя бы зацепить пулей, добить всегда можно.
О последствиях думать не хотелось, так же, как и не хотелось оставлять командира одного, да еще влетев вот так, по собственной неосторожности.
– Руки! – приказали сзади. – Ствол на землю! Повернись!
– Ты решай, баклан, руки в гору или ствол на землю, – процедил Чубаров сквозь зубы.
– Хорэ базланить, хмырь болотный! – послышалось в ответ. И сразу, одновременно с пониманием, что подловил его не кто иной, как закоренелый блатарь, донеслось удивленное: – Э, стой! А ну, повернись!
– Ты не разглядел? Женихаться хочешь, потрох дешевый?
– О-па! – тон блатаря внезапно изменился. – Какие люди без охраны! Соловей, ты, что ли?
Теперь и Максим понял: этот голос он уже где-то слышал. Давно, в прошлой жизни. Но когда жил ею, то слыхал его достаточно часто. Он повернулся, уже не опасаясь выстрела, понимая – ему удастся выиграть время для новой игры.
– Копыто? – удивление изображать не пришлось – оно и впрямь оказалось искренним.
– Кому Копыто, а кому – господин полицейский! – стоявший за спиной полицай, который сделал небольшой крюк, обошел развалины и подобрался к месту, где Чубаров поджидал Митю, с тыла, отвел ствол карабина в сторону.
Теперь Максим смог разглядеть его как следует и убедиться – бандит Венька Копытов, больше известный под кличкой Копыто, за те восемь лет, что они не виделись, совсем не изменился. Те же хитро бегающие прищуренные глазки, тот же нос в форме неправильной картофелины, те же густые, сросшиеся на переносице брови.
Нельзя сказать, что они дружили. Но и врагами тоже не были: познакомились как-то на «малине» под Ростовом, после пересекались время от времени по жизни, а потом полгода чалились в одном бараке – Копыто пришел с одним из новых этапов, а Соловью оставалось сидеть несколько месяцев.
– Здорово, что ли, – Максим первым шагнул навстречу старому знакомому, протягивая на ходу растопыренную пятерню.
– Целоваться не будем, – предупредил Копыто.
Жать протянутую руку он не спешил, так же, как и надевать на плечо карабин. Хотя стол уже не смотрел на Чубарова, оружие полицай все равно держал наизготовку. Вместо этого он посмотрел на Митю Инвалида, который с интересом наблюдал за происходящим, цыкнул сквозь зубы:
– Давай, вали отсюда. На атасе побудь, я тут, вишь, дружка старинного надыбал. Побазарим пока…
– Раз такое дело, Копыто – хромал бы он вообще отсюдова, – Чубаров не опускал руку. – Как я себе просекаю, этому убогому ты – пахан. Ну а мне как раз пахана и надо было.
Помолчав и немного подумав, полицай жестом велел Мите Инвалиду убираться. Тот, подчиняясь, пошел прочь, даже не пытаясь оглянуться.
– Слышь, Копыто, пускай бы он вообще тут не ошивался. Ему про наши дела знать без надобности. Время такое, пойдет звонить…
– Не пойдет, – прервал его полицай. – Ты мне хоть и корешок был до войны, да только я ведь разное про тебя слышал, Соловейка. Ходили слухи, вроде как перековался ты, краснопузым заделался… Теперь вот форма на тебе немецкая… Ты как тут вообще нарисовался, а, Соловей?
– Здоровкаться будем или как?
– Ствол бросай.
– Ладно.
Легко выдернув из кармана брюк «вальтер», Максим кинул пистолет себе под ноги, переступил через него, снова протягивая руку:
– Теперь – здорово, или как?
Не спеша, заметно выдерживая марку и демонстрируя, кто тут хозяин положения, Копыто закинул ремень карабина через плечо, принял руку, коротко и крепко пожал.
– Ну, так может, теперь расскажешь, чего ты тут тихаришься? Да еще в этом вот немецком барахле?
– А ты как стал господином полицейским, а, Копыто? Это ж сучье дело, законы ведь знаешь…
– Мы с тобой, Соловей, сейчас не на сходняке и не на правилке, чтобы ты вот так мне предъявлял, – Копыто многозначительно скинул карабин с плеча, но не взял наперевес, лишь опер приклад о битый кирпич. – И потом, сейчас я банкую, так что тебе первому и отвечать.
– Нам же нечего делить, Копыто, скажи?
– Нечего, тут правда твоя. Фраер ты честный был, сколько я тебя знаю и сколько слыхал. Правда, опять же другие чутки про тебя гуляли…
– Доказать здесь, – Соловей обвел рукой развалины, – никто ничего не может. Хочешь верить – верь. Не хочешь – давай, бери на мушку и веди, куда собирался. Только выгода тебе с этого, Копыто, будет малая. Может, немецкий крест, может – деньгами дадут. Может – шнапсом. К марухам сходишь, Копыто, есть тут, в Харькове, марухи-то?
– Времени у меня мало, Соловей. Сам понимаешь, время сейчас такое и работа у меня такая: не могу я даже старого корешка вот так, запросто, на все четыре отпустить, если немцы постоянно краснопузых диверсантов шукают. Кто знает, вот форма на тебе ихняя, опять же слухи про тебя – перековался, то, се…
«А вот здесь ты прав, – подумал Чубаров, – времени действительно мало. Даже меньше, чем ты, Копыто, думаешь».
– Значит, так, – заговорил он. – Как откинулся, осел в своем родном Курске. Не в самом, понятно – там отсвечивать приходилось. Приспособился шофером в совхозе, при тамошнем МТС. Там, чтоб ты знал, тоже жить можно и дела такие крутить… Ладно, то отдельная история, когда-нибудь расскажу. В сорок первом кидают меня на фронт, баранку крутил на полуторке. Ближе к осени налетели немцы, фронт прорвали, попал я в плен. Что мне, больше всех надо? Выкликали, кто хочет послужить великой Германии – вышел из строя. Удавить хотели – не дался. В общем, отправили меня вместе с другими такими же, глубоко в тыл: Ковель, Ровно, Винница. То лагеря охраняли, то еще какие ихние объекты… Ну, тоже история другая. Закорешился с такими, как сам, начали дела потихоньку налаживать. Кинут нас на облаву, жидов, к примеру, искать. А у тех золота во рту! Да и прятать они всякого «рыжего» барахла горазды, что угодно суют, лишь бы откупиться. И не только жидята: золота и серебра у хохлов да русских тоже попрятано – будь здоров! Не надо замки ломать да в форточки лазить – сами все тащат.
– Мародеры, – вставил Копыто.
– Как хочешь, так и называй. А мне больше другая присказка по душе: кому война, кому – мать родна. О как! Ну, зарвались мы один раз. Кто заложил – не знаю, да и не важно это теперь. Грозил нам концлагерь – это ведь мы, получается, у немцев добычу отбирали. Другое важно: я один успел вовремя ноги сделать. Из Житомира сюда пробираюсь.
– Сюда? В Харьков?
– Дальше. Тут до Курска недалече, а там я – как жаба в болоте, бульк – и нету меня. Форма – так, маскировка. Другой не было.
– И как же ты тихаришься?
– Не поверишь, Копыто: считай месяц по ночам иду. Как говорят, огородами. Везде люди живут, кого припугну, кто пожалеет, вот так сюда и добрался.
– Фартовый ты, Соловей, – теперь во взгляде, да и во всем тоне Вени Копытова читалось уважение. – И всегда фартовым был, я ведь помню… Так что дальше?
– Дальше? А вот нанюхал я, что есть тут, в Харькове, на Благовещенском базаре такой себе одноногий, через которого можно с деловыми связаться. Получается, не обманули – ты меня нашел раньше, чем я тебя.
– Верно тебе сказали, Соловей. Чего надо-то?
– Не спеши, Копыто. Я тебе про себя рассказал. Теперь понять хочу, могу тебе верить или нет, ты ж вон, – кивок на повязку, – господин полицейский?
– У меня все проще, – махнул рукой Копыто. – По моему приговору я лет десять хозяину должен. Не захотел ждать, пошел как-то по весне сдуру в побег. Поймали, добавили, как водится. Тут – война. А прошлым летом приехал гражданин начальник, построил зону на плацу, давай сулить золотые горы: кто пойдет воевать, тому через три месяца срок скостят. Если, конечно, живой останешься. Штрафная рота называется, слыхал?
Как не слыхать, подумал Чубаров, вслух же сказал:
– Не. Откуда?
– Только нашли дурня, слышь, Соловей? Я тогда, как ты, два шага вперед из строя. Сразу накормили, форму выдали, с оружием, правда, не очень, наш брат для краснопузых – пушечное мясо. Только я все равно воевать ни с кем не собирался, при первом же случае сдернул. Тебя, говоришь, душить хотели – известное дело, по мне гражданин политрук не меньше диска патронов выпулял. Сдался я в плен, вот с прошлой осени за немцев и держусь. Годится?
– Годится. Хорошо, Копыто, что я тебя тут встретил. Сам же сказал – фартовый я, вот тебе и пример. Поможешь?
– Говори.
– Из города бы мне выбраться, а, корешок? Я тут узнавал краем уха – особое положение, специальные аусвайсы с какой-то хитрой полосой… Цивильный клифт имеется, повязочку, как у себя, добудь, я с этим всем за такого же господина полицейского сойду, под это дело проскочу заставу, или нет?
Копыто поскреб подбородок.
– Дело налажено, – проговорил он наконец. – Тебе точно везет: сунулся наугад, а попал, куда надо. Допустим, достану я тебе такой аусвайс. Это даже не аусвайс, а что-то навроде пропуска. Бумажка надежная будет, гарантия полная, падлой буду, – Копыто чиркнул себя ногтем большого пальца по нижним зубам. – Только я что с этого поимею?
– Не обижу, Копыто! – теперь Чубаров заговорил горячо, как человек, цепляющийся за свой последний шанс мертвой хваткой, что, собственно, так и было. – Не обижу, бля буду! Говорю же – рыжья, серебра, цацок всяких не так много, как хапанули, но на всех хватит! Долю свою получишь, как мама не горюй!
– Чем докажешь?
– Что?
– Цацки покажи.
Чубаров предвидел такой поворот и подготовился.
Сунул руку в карман гимнастерки – Копыто невольно напрягся, ожидая подвоха, – вынул оттуда кольцо. Не кольцо даже – перстенек женский, настоящая старинная вещь, Ольга носила вроде памяти о своем погибшем немецком возлюбленном, как подарок. Уйдя на нелегальное положение, сняла кольцо, но не выкинула, с женской бережливостью спрятала подальше. И сейчас оно пригодилось.
Много видел драгоценностей бандит Веня Копыто за свою бандитскую жизнь. Ювелиров грабил, артистов, прочих людей зажиточных, знал цену золоту.
– Не самоварное? – спросил на всякий случай, но просто так, для порядка – сам видел, что кольцо старинное и дорогое.
Не хотелось полицаю выпускать кольцо из рук. Он и не выпустил: запросто сунул в карман своих темных штанов.
– Сколько у тебя еще такого добра?
– Хватит.
– С половины, Соловей. По-другому никак.
– Когда документ сделаешь? Сгорю я здесь, Веня…
– Когда надо?
– Сегодня к вечеру. Успеешь?
– Как мама не горюй, Соловей! После комендантского часа сюда подгребай.
– Как стемнеет. Часиков в десять, справишься?
– Лучше после двенадцати. Тогда я верняк дежурство сдам.
– Заметано.
– Лады. Ты товар не забудь, слышь, Соловей? А за мной не заржавеет.
– Только слышь, Копыто… Один приходи…
– Это обязательно. Ведь делиться придется. И учти, Соловей: ты хоть и в авторитете ходил, только не теперь, когда война.
– Ты зачем сейчас это сказал?
– Затем, Соловей: тут нет авторитетов, здесь другие законы. Попробуешь фармазонить – я тебя на перо сжать не стану. Я тебя в гестапо сдам и хоть как свое поимею. Веришь?
Обратно Чубаров выбирался сам.
Анна поджидала в условленном еще раньше месте, сразу заметила испачканное кирпичной пылью плечо гимнастерки, зачем-то оглянулась воровато в разные стороны, быстро и старательно почистила ладонью, довольно сказала:
– Теперь хорошо, – и, встретившиь вопросительным взглядом с Максимом, чуть смутилась и пояснила: – Мало ли… Идет по улице немецкий солдат в грязной форме. Где валялся? Аккуратная нация, сразу в глаза такое бросается.
– А ты молодец, соображаешь, – оценил Чубаров.
– Так жизнь научила. У нас люди без документов в подвалах прятались. Не просидишь так долго, приходилось когда-никогда выбираться. Кто не почистил одежду – тех сразу замечали. И знаешь, тут не столько немцы старались, сколько наши… полицаи.
– Не наши это, – строго заметил Чубаров. – Ладно, пошли назад.
Эта часть города как раз оказалась малолюдной. Чтобы снова передвигаться дворами и окольными путями, нужно было пересечь открытый участок улицы – свернуть и укрыться от посторонних взглядов здесь некуда. Аня пристроилась к Чубарову по левую руку, уверенно взяла его за локоть, даже прижалась плечом – солдат в увольнительном отпуске и его подружка из местных неразборчивых девиц, так эта пара и должна выглядеть.
Шли по тротуару молча. Разговаривать нельзя, Чубаров должен отвечать и, если от человека в немецкой форме будет исходить курский говорок, ни к чему хорошему это не приведет. Но не встретили никого, ни партульных, ни гражданских, только однажды наткнувшись на неприветливый взгляд случайной прохожей, пожилой женщины в линялом платье, которая сразу же отвела глаза и поспешно прошла в сторону базара.
А когда улица снова опустела, громыхнул одинокий выстрел.
Стреляли в них – сомнений не было.
Когда Чубаров с Анной ушли, Ольга уже через полчаса поняла: она не может находиться под одной крышей с Михаилом Сотником. Пусть даже в доме – две комнаты, кухонька и небольшие сени.
Пока здесь были все четверо, обстановка хоть как-то разряжалась. Она могла обратиться к Сороке, даже спросить о чем-то самого командира разведчиков, и Сотник ответил бы ей, поддерживая разговор: пусть даже для создания видимости единства команды и согласованности действий.
Оставшись с Михаилом под одной крышей, Ольга очень скоро поймала себя на мысли: прикидываться в общении с врагами, выполняя очередное задание, ей намного легче, чем оставаться собой в закрытом помещении под одной крышей со своим. Она почувствовала тяжесть в атмосфере, видела, как Сотник демонстративно игнорирует ее, расположившись за столом и углубившись в процесс чистки оружия. Немного походила по дому и наконец нашла себе единственно возможное применение – снова спустилась в подвал, к пленному.
Майор Крюгер еще не окончательно пришел в себя. Но после разговора, состоявшегося сегодня, смог наконец, лежа в темноте и тишине, как следует оценить собственное положение. И постарался, собрав мысли в кучу, определить линию поведения. Ведь он не мог позволить себе слепо подчиниться приказам женщины, так дерзко взявшей его в плен, и не собирался отдавать себя в руки двум суровым и отчаянным с виду переодетым русским солдатам.
…Агентурный отдел Генштаба он возглавил совсем недавно, всего пять месяцев назад. И не потому, что больше других подходил для такой должности. Наоборот, служа в разведке без малого восемь лет, Фриц Крюгер как здравомыслящий человек с высшим философским образованием вполне отдавал себе отчет: он – не великий стратег, совсем средненький тактик, а вся его ценность – в умении системно подходить к выполнению рутинной бюрократической работы, которой хватало в разведывательных службах всего мира. И только на ней, а не на умеющих стрелять по мишеням с завязанными глазами и воровать копии секретных документов агентах держался каркас здания разведки. Бюрократия, вовремя составленные отчеты, информационные и аналитические справки, своевременная их подача, аккуратно и в срок представленный рапорт – без этого не сможет полноценно действовать ни один разведчик-исполнитель.
Такие люди, как Крюгер, своей скучной работой создавали и укрепляли фундамент, на котором прочно стояла агентура. И далеко не каждый исполнительный и аккуратный в подготовке подобных материалов бюрократ способен руководить, это он тоже прекрасно понимал. А значит – реально оценивал себя, свою ценность и свои возможности.
Но его в его профессиональную карьеру стремительно вмешался Сталинград. Уже в феврале нынешнего, сорок третьего года, окончательно осознав ощутимость поражения своей армии, фюрер решил не просто нанести ответный удар и как можно скорее восстановить преимущество, которые немцы получили летом сорок второго, снова существенно потеснив Красную армию и выйдя к Волге. Гитлер распорядился всюду, где возможно, сменить руководство. Чего бы это ни касалось: будь то руководство гестапо где-нибудь в генерал-губернаторстве или начальники штабов. Перемещения и тотальная перетасовка кадров происходила быстро и сразу. Так капитана Фрица Крюгера, в середине февраля неожиданно повышенного в чине, уже через неделю повысили в должности. Для рекомендации его на пост начальника агентурного отдела оказалось вполне достаточно двух характеристик: служебной и партийной. Член партии с 1934 года, проявил себя исполнительным работником, инициативный, но главное – новый человек, занимавший, согласно находящейся в его досье информации, свое место. Значит, на новом месте тоже достаточно быстро освоится, даже проявит себя.
На самом же деле майор Крюгер сразу, с первых же дней понял свою главную задачу – не испортить то, что уже налажено и организовано до него. Система действовала пока безукоризненно, и Крюгер, приняв дела, ни в коем случае не должен оказаться той самой новой метлой, которая начинает мести по-новому, отрицая или хотя бы критикуя достижения предшественников. Разумеется, Крюгер не делился подобными соображениями ни с кем из тех, с кем ему предстояло работать в дальнейшем. Хорошо разбираясь в специфике служебных отношений, майор понимал: если в работе аппарата агентурного отдела Генштаба ничего не изменится в худшую сторону, это уже будет считаться его личным достижением.
Как человек, долгое время изучавший труды близких ему по духу гениев философской мысли, Фриц Крюгер с чисто философским спокойствием отнесся к тому, что на самом деле на этом посту одного офицера просто заменили другим, выполняя требования времени и фюрера. И сама личность начальника отдела для руководства мало что значила.
Но именно такой подход к жизненным и карьерным изменениям в конечном итоге побудил Крюгера задуматься о перспективах, которые открывает ему день грядущий. Если сегодня ситуация требовала заменить его кем-то, то нет гарантии, что в не таком уж и отдаленном будущем и его снимут с доски. Вероятнее всего, следующее перемещение тоже будет сопряжено с повышением в чине. Вот только Фрица Крюгера не устраивала возможность вместе с этим оказаться еще ближе к фронту. А ведь именно так произошло с его предшественником: тот сейчас имел сомнительное удовольствие слышать, как рвутся снаряды и свистят пули.
Имея непосредственное отношение к аналитике, Крюгер понимал: если в ближайшее время, буквально в течение одной-двух недель, армия вермахта не восстановит утраченные позиции и ситуация на фронте не приблизится хотя бы к той, которая сложилась год назад, до Сталинграда, перспектива оказаться под пулями для него лично возрастает. Фюрер будет взбешен, снова грядут перестановки, и, несмотря на ежедневные вещания доктора Геббельса и победоносное, жизнеутверждающее содержание немецкой военной хроники, такое развитие событий вполне вероятно уже в обозримом будущем. Может быть, даже к осени.
Дело в том, – и майор Крюгер как аналитик это прекрасно понимал хотя бы из донесений агентуры, которые умел читать между строк, – Красная армия уже не та, что дважды – летом сорок первого и летом сорок второго – позорно отступала. В своих решениях Сталин стал чаще руководствоваться мнениями совсем других генералов, не тех, чья самоуверенность, трусость и даже откровенная некомпетентность позволяла немецкой армии относительно легко достигать стратегического перевеса, имея значительно меньшее численное преимущество. То есть Сталин готов и дальше не считаться с потерями, но только если в результате Красная армия выигрывает.
Учитывая весь комплекс фактов, майор Крюгер однажды сделал вывод: он лично при любом развитии событий окажется в проигрыше.
Если контрнаступление удастся, он, конечно, сохранит за собой должность, репутацию и сможет какое-то время оставаться на своем месте при Генштабе, пока не представится возможность уйти с повышением, но уже – в тыл, поближе к Берлину. Однако, несмотря на общее бравое настроение, нельзя не заметить: немецкая армия на участке от Курска до Орла и Белгорода продвигается не так стремительно, как планировалось, и увязла в на удивление плотной обороне красных. Значит, контрудар уже захлебывается. Следовательно, рассудил майор, неоправдавшиеся расчеты рано или поздно свалят, в том числе, на скверную работу агентурной сети. За которую отвечает он, Фриц Крюгер.
Результат не замедлит себя ждать: фронт. Облаченный в яркую упаковку перевод под пули.
Таким образом, оказавшись здесь, в подвале, и понимая, что ему предстоит переброска через линию фронта, причем – скорейшая, с учетом пока еще сложной для Красной армии обстановки, Крюгер сделал вывод: все, что ни делается, все к лучшему. Самое удачное, что может с ним произойти, – это поимка фрейлейн Ольги и других диверсантов до того, как они выберутся из Харькова. В таком случае есть возможность предстать жертвой и героем одновременно, воспользовавшись своим положением и хоть как-то подстраховаться от прогнозируемого списания поближе к передовой. Но если все-таки диверсантам удастся выскочить, Крюгер может смело утверждать – для него лично война завершена.
Но пленник не собирался демонстрировать своим сторожам готовность к личной капитуляции, сдаче позиций и сотрудничеству. Все-таки шанс, что этот бульдог Хойке блокировал город и вот-вот возьмет диверсантов, достаточно велик. Так же, как велика возможность, что кого-то из них удастся захватить живьем. Для Хойке, и не только для него, огромной удачей станет поимка фрейлейн Ольги. А уж она-то, как опытный тактик – Крюгер на примере собственной незавидной участи убедился в этом, – непременно воспользуется этим и скомпрометирует майора перед руководством: мол, проявлял пораженческие настояния, согласился сотрудничать, давать показания, боролся за собственную жизнь…
Это называется «утопить вместе с собой хоть одного врага».
Русские умеют это делать. Немцы не способны, у них слишком развит индивидуализм, они не кидаются на амбразуры, не подрывают себя гранатами в кольце врагов, не направляют на идущие колонны горящие танки и самолеты. Может быть – и снова крамольная мысль! – именно потому армия фюрера смогла так быстро захватить Европу и так крепко увязла здесь, на Востоке, в Остланде…
Когда сверху послышалось шевеление, а потом – звук отодвигаемого погребного люка, пленник поднялся и сел, машинально застегивая китель. Крюгер не сомневался, что к нему снова спускается фрейлейн Ольга. А перед женщиной, к которой к тому же он начал испытывать что-то похожее на профессиональное уважение, офицер не хотел сидеть в неприглядном виде, даже если это – темный сырой подвал.
Крюгер не ошибся – появилась Ольга со свечой в руке. В другой руке она держала миску с картошкой, отваренной в кожуре. Поставила ее перед узником, приспособила свечу в углу, люк не задвинула.
– Я принесла вам поесть, господин майор.
– Вы что-то часто меня кормите, фрейлейн Ольга, – заметил пленник.
– Но вы ведь хотите есть, – в ее голосе – никакой заботы, просто сухая констатация факта. – Я очень хорошо знаю, что нужно мужчинам после длительных возлияний. Конечно, – тут же добавила она, – неплохо бы мясного бульону. Густого, наваристого, крепко перченного. Обязательно чего-нибудь мясного, но не жирного. Только, увы, такой роскоши я вам предложить не могу.
– Вы очень хорошо в этом разбираетесь… Кто у вас в семье увлекался спиртным? Муж?
– Я не замужем, господин майор.
– Здесь.
– И там. У меня нет семьи, нигде, это все, что вам следует знать. А пил у меня сосед по коммунальной квартире. Я и научилась у соседки. Специально уроков не брала, просто иногда она просила помочь ей, так, ничего сложного. Называла мое или чье-то другое участие подсобными работами. Она ведь любила мужа. Когда он приходил в чувство, несколько недель мог работать, как вол, руководил бригадой грузчиков на вокзале. В Гражданскую он командовал конниками… Ну а в мирное время с лошади пришлось слезть.
– Вы где жили… живете… как это правильно спросить… – запутался в собственном вопросе и оттого – немного смутился Крюгер.
– Слушайте, господин майор, мы с вами, кажется, не о том начали разговор, – спокойно ответила Ольга.
– Почему же? Я с вами не согласен! Фрейлейн Ольга, еще три дня назад я знал вас, как совершенно другого человека. И сейчас со мной разговариваете вы настоящая, не играете, не выдаете себя за другого. Согласитесь, теперь у нас одинаковое положение.
– То есть? Я что, ваша пленница в той же мере, что и вы – мой пленник?
– Вы снова не так меня поняли, фрейлейн Ольга. Я, Фриц Крюгер, никого перед вами не изображал, чужой биографией не прикрывался, чужую жизнь при общении с вами не проживал. Даже если наше с вами общение и не выходило за рамки скучных, служебных. Теперь мы на равных: вам так же нет необходимости играть роль сейчас, как мне – вообще в принципе. Потому мне очень, я сказал бы – безумно интересно слушать вас.
– Очень хорошо, господин Крюгер. Тогда давайте поговорим о том, что может касаться вас более непосредственно, чем моя личная жизнь. Да, еще раз прошу прощения за то, что вынуждена была поступить с вами так, как поступила… Я не о похищении, я о том способе обезопасить себя…
– Война… И я еще раз признаю остроумие вашего способа. Признаться, за всю свою жизнь я вряд ли пил так много и часто, как за эти несколько суток.
– Так вот, сейчас я освобожу вам руки. Вы поедите. Только не надо пытаться изображать героя: я хоть и не смогу в случае чего полноценно противостоять вам, но наверху – двое вооруженных мужчин, вы их видели, – она не считала нужным ставить пленника в известность о том, что в данный момент в доме лишь Сотник. – И в дальнейшем любая ваша попытка воспользоваться случаем, который вам покажется удобным, и бежать окончится для вас плохо.
– Разве вы не собираетесь переправить меня через фронт? Разве не это – ваше задание?
– Я хочу быть с вами предельно откровенной, господин Крюгер, – говоря, Ольга расстегнула и сняла с запястий пленника наручники. – Ешьте, слушайте. Ни той, ни другой возможности у нас у всех больше может не быть.
Майор без особого аппетита, исключительно для восстановления сил, принялся жевать пресную картошку, предварительно счищая с нее кожуру тонкими пальцами.
– Мы собираемся покинуть город максимум до рассвета завтрашнего дня, – продолжала Ольга. – Как у нас это получится, какой мы выберем способ – покажет время. Сейчас это обсуждается, решение будет обязательно принято. Вы – ценный пленник, и если сохранится хотя бы маленький шанс сохранить вам жизнь, даже если ради этого кому-то придется пожертвовать своей, шанс этот будет использован.
– Я не сомневаюсь. У вас в стране, кажется, так принято.
Ольга проигнорировала его замечание.
– Но если шансов не останется ни для кого, мы не станем прикрываться вами, господин Крюгер. Хотя бы потому, что вы не будете в возникшей ситуации представлять для немецкого командования вообще какую-либо ценность. Вас не будут спасать, с вашей жизнью не посчитаются, вас уничтожат вместе с нами. Скажу больше: вами могут пожертвовать, если появится реальная возможность захватить кого-нибудь из нас живьем.
Крюгер перестал жевать.
– К чему вы все это говорите, фрейлейн Ольга?
– К тому, чтобы вы оставили иллюзии на спасение. Не искали такой глупой возможности. Вы должны подчиниться и выполнять наши приказы: мои или моих товарищей. Мы намерены спасти свои жизни. Значит, находясь рядом с нами, вы тем самым получаете шанс сохранить свою.
– Если меня не расстреляют на вашей стороне.
– Вас не расстреляют, Крюгер, – теперь Ольга решила отбросить набившее оскомину «господин». – Вы сами отметили – мы ведь какое-то время работали вместе. И я собрала о вас достаточно сведений, как профессионал, на что вы, кстати, также обратили внимание.
– Продолжайте. Мне опять стало интересно…
– Спасибо за доверие. Так вот, вы поддерживаете своего фюрера, вы верно служите рейху с самого начала его провозглашения, вы офицер, носите форму и, как положено, ненавидите не только нас, но и всех врагов великой Германии. Однако вы, Фриц Крюгер, никого не убивали. Вы не принимали участие ни в одной карательной или репрессивной акции. Вы даже, – тут она не сдержала улыбки, – ни разу ни с кем не подрались, хотя вам, слава богу, за сорок. У вас добрая супруга и милые дети. Я не вербую вас, тем более – не предлагаю вступить в коммунистическую партию. Идет война, как вы тут заметили, и вы – противник. Пленный противник. Только пока – не враг в том понимании, согласно которому вас, врага, нужно немедленно уничтожить.
– Значит, фрейлейн Ольга, вы пришли сейчас гарантировать мне жизнь?
– Я ничего не гарантирую прежде, чем мы окажемся за линией фронта. Пока же мы там не оказались, я просто прошу вас – не делайте глупостей, выполняйте приказы, подчиняйтесь, и пусть ваше самолюбие от этого не слишком страдает. Вот – единственная форма сотрудничества, о которой я вас пока прошу.
– Если я соглашусь, вы сможете убедить себя не надевать на меня наручники снова?
– Нет. Это не только выше моих сил. Мои товарищи не допустят, чтобы пленному немецкому офицеру освободили руки.
– Другого ответа я не ожидал. Я же пленник, такова моя участь.
– Но свечу я вам оставлю.
– Спасибо. Я привык к темноте. На самом деле, не каждый раз выпадает такая редкая возможность: лежать и думать, ни на что не отвлекаясь.
– Ладно, пускай. Как с остальным? Чего от вас ожидать?
– Мне кажется, фрейлейн Ольга, вам сначала все-таки нужно приступить к завершению вашей операции. О себе могу только сказать: я не самоубийца. Но и не овца, которую можно гнать туда, куда угодно пастуху.
Пленник отодвинул пустую миску, протянул руки для наручников.
«Он тоже играет», – решила Ольга, задвигая крышку подвала и вновь погружая Крюгера во мрак.
Еще один выбрал принцип, когда каждый – за себя. Мы должны его беречь, иначе он попробует бежать, так нужно понимать майора. Или же Ольга неверно его оценила, и Крюгер просто торгуется, пытаясь даже в таком положении хоть как-то вывернуться и при этом сохранить лицо. Ладно, в одном пленник прав: пока они не начали выбираться, обсуждать нечего и говорить тоже не о чем. И он, как все, готовит себя к тому, что придется действовать по ситуации.
Сотник уже почистил оружие и снова спал, пользуясь случаем. Хоть тут повезло, решила Ольга, не нужно снова демонстративно молчать, косясь друг на друга. Но Анна с Чубаровым, однако же, должны уже вернуться.
Ну, вот где их носит, черт возьми…
Стреляли, судя по всему, с противоположной стороны улицы.
Целились, может быть, старательно. Только или стрелку не повезло, или он не достаточно опытный, или – просто спешил поскорее свести только одному ему известные счеты. Пуля попала в стену, чуть правее того места, где только что проходили Чубаров с Анной. Микроскопические осколки кирпича, отбитые свинцом, задели щеку и ухо Максима.
Девушка вскрикнула и, не отпуская локтя своего спутника, для чего-то пригнулась, словно так можно было уберечься от следующей пули, а после начала оседать на тротуар. Первой мыслью Чубарова было – ранена, хотя откуда, второй раз ведь не стреляли? Но тут же он понял: Анна собирается лечь на тротуар – так всегда происходит, когда начинается пальба. Не давая ей этого сделать, Максим рывком заставил девушку разогнуть колени, выпрямиться, снова рванул, теперь уже, прикрывая ее собой. А правая рука уже рвала из кармана «вальтер».
Однако Аня, очень быстро опомнившись, повела себя иначе – теперь она, цепко схватив своего спутника за правую, вооруженную руку, повлекла Чубарова к ближайшему парадному, дверь которого висела на одной петле. Максим подчинился, они вбежали в подъезд, и теперь он сам, подхватил девушку свободной рукой, поволок ее вниз, под лестницу, туда, где сильнее сгущалась темнота. Упершись в стену, Чубаров прижал к ней Анну, так сильно, что она снова не сдержала вскрик, но моментально взяла себя в руки, крепко обхватила Максима за плечи, прижалась к нему всем телом.
Чубаров почувствовал, как она дрожит, как сильно колотится ее сердце, а еще – ощутил другую, давно забытую дрожь, которую вызывает у здорового мужчины прикосновение молодого крепкого женского тела. Первой мыслью было отстранить от себя Анну: ведь так недолго и позабыть о том, где находишься, почему здесь и вообще – обо всем на свете. Впервые за несколько минувших суток Максим подумал не только о войне, и в нем проснулся, пусть даже на краткий миг, не только инстинкт самосохранения. Но он не отстранил от себя Аню, наоборот – еще крепче прижал к себе. Теперь ее тяжелое, частое и горячее дыхание обдавало его лицо.
Так они стояли в полумраке, замерев и вслушиваясь в звуки, доносящиеся с улицы. Чубаров не знал, о чем думала сейчас Анна. Но теперь, когда сам он чувствовал, что они с девушкой в пусть относительной, однако все же – безопасности, мысли снова упорядочились. И Максим смог достаточно быстро оценить их положение.
На первый взгляд, оно казалось незавидным. Да и на второй – тоже. Стрелять пускай вечером, но все-таки – в светлое время суток на безлюдной улице могли только в немца. То есть в человека, на котором немецкая форма. Видимо, его выслеживали, может быть, даже от тех развалин, где всего каких-то двадцать минут назад он встретился со старым знакомцем из прежней уголовной жизни. А если – Копыто? Чубаров тут же прогнал эту мысль. Конечно, сволочь тот порядочная, вот только жаден тоже порядочно. Сделка, заключенная старыми приятелями, обещала выгоду, прежде всего, самому Копытову. Еще можно допустить, что за Соловьем послали «хвост» в надежде узнать, где тот затаился и, коли повезет, отобрать драгоценности, не выполняя своей части уговора и совершенно ничем не рискуя. Но при таком раскладе стрелять в Чубарова тем более не выгодно. Если уж стрелять, то после того, как выследят и выпотрошат…
Максим ослабил объятия, потом совсем разжал их, отстранил Аню. Почувствовав, что та хочет что-то сказать, предусмотрительно прижал к губам палец. Глаза уже успели немного привыкнуть к темноте, Чубаров увидел, как девушка послушно закивала, жестом велел ей укрыться под лестницей так глубоко, насколько это возможно, а сам, неслышно ступая и выставив перед собой руку с пистолетом, сделал несколько шагов ближе к выходу.
Замер. Прислушался. Мысли продолжали лихорадочно работать.
При других обстоятельствах, рассудил Чубаров, они могли бы не прятаться от патруля, который непременно должен появиться на выстрел. Конечно, он не указал бы немцам, откуда стреляли, однако происшествие выглядело логичным: немецкий солдат прогуливается с девушкой по тихой улице, это не запрещено, а тут вдруг на него совершено покушение, кстати – неудачное. Вот только немец из Максима Чубарова – халтурный, тем более – при близком рассмотрении. И мало того, что какой-то неизвестный мститель сам себя подвел под цугундер, он к тому же подложил большую свинью им с Аней.
Ненависть к оккупантам вполне объяснима, неизвестный не обязан отличать переодетого немца от настоящего. Однако же благодаря ему на патруль вполне могут нарваться и Чубаров с девушкой. А им следует избегать такой встречи, значит, придется убегать и прятаться, вести себя еще более подозрительно, если же в ближайшее время немцы оцепят квартал, они окажутся в ловушке. Допустим, удастся спрятаться, Анна наверняка знает укромные местечки. Но сколько придется сидеть в норе, пережидая, пока все уляжется? До темноты? В начале июля темнеет очень поздно, Сотник с остальными станут томиться ожиданием, и еще неизвестно, безопасно ли будет ночью возвращаться в этот район.
Сделав еще полшага вперед, Чубаров ловил каждый звук снаружи.
И услышал немецкую речь.
Она приближалась, звучала громче, и хотя Максим не разбирал слов, он отметил: голоса не тревожные. Потом голоса, как и звуки шагов по разбитой мостовой, стали громче, четче, он большим пальцем сбросил предохранитель, приготовился к возможному рывку – вбегая в подъезд, успел обозначить боковым зрением сквозной выход, если что – рванет туда, уводя погоню за собой, в сторону от Анны. Но шаги, всего лишь на какой-то миг замедлившись у входа в их укрытие, затопали дальше и вскоре совсем удалились. Опять воцарилась тишина.
Выждав еще какое-то время, Чубаров осторожно переместился к дверному проему, сосчитал про себя до двадцати и выглянул наружу. Улица снова стала пустынной, вроде и не случилось ничего. С того места, где сейчас находился Максим, достаточно хорошо просматривалась противоположная сторона – та, откуда стреляли и где, очень даже может быть, сейчас прячется незадачливый снайпер.
А ведь он, и вправду, там, осенило вдруг Чубарова.
Понимая, что на выстрел может появиться патруль, стрелок так же, как и они с Анной, вряд ли захотел рисковать, убегая подальше и тем самым обязательно привлекая внимание к себе. Вероятнее всего, он затаился в каком-то темном углу и сейчас собирается выбраться из убежища. Вполне может быть, что стрелок увидел, как немец и его спутница тоже спрятались. Значит, готов повторить попытку, или же ему просто нужно будет уходить.
Если это так…
Еще не находя логичного объяснения своему внезапному порыву, Чубаров обернулся, крикнул через плечо громким шепотом: «Сиди тут!», а затем, оттолкнувшись от дверного косяка и придавая себе тем самым ускорение, пригнулся и одним стремительным броском пересек пустынную улицу, влетев в арку зияющей напротив подворотни, прислонился к стене, отдышался.
Сейчас он поставил себя на место того самого стрелка – он, кем бы ни казался, уходит от преследования дворами так же, как некогда сам Соловей сбрасывал с себя мильтонов. Пройдя арку насквозь и оказавшись в узком прямоугольнике проходняка, Чубаров быстро прикинул, куда бежал бы сам, безошибочно определил проходной подъезд с напрочь оторванной дверью и, не опуская оружия, следующим рывком переместился туда.
Войдя внутрь и миновав черную лестницу, он оказался на параллельной улице, увидел прямо перед собой полуразрушенное здание, а за каменной грудой, в которую бомба превратила стену – ход в подвал и ступеньки. Его уже охватил охотничий азарт, и Чубаров, почти не думая о возможной угрозе, поставил ногу на верхнюю ступеньку.
Чем ниже он спускался, тем плотнее становился запах сырости. Подвал оказался не очень глубоким – вниз вело всего десять ступенек, часть из них – полуразрушенные. Пока признаков того, что в подвале кто-то спрятался, не было, и Чубаров, прижавшись спиной к влажной стене, медленно двинулся дальше вглубь.
Он слишком поздно понял, что его самого подловили – сверху послышался шорох, что-то заслонило свет, и грохнуло еще раз. Только Чубаров бросился на сырой, выложенный неровным кирпичом пол сразу же, как зафиксировал снаружи движение. Он замер, не шевелясь и поджидая, – вряд ли стрелок, додумавшийся спрятаться рядом с подвалом, пропустив немца вниз и ударив сзади, окажется таким же хитрым вторично. Когда враг наконец рухнул, он должен поверить в победу и подойти полюбоваться на поверженного противника, чтобы насладиться результатом собственной охоты.
Так и получилось: зачастили шаги, стрелок споро сбежал вниз, но второго шанса Чубаров ему уже не дал – подпустив максимально близко, рывком перевернул себя на спину, стремительным приемом, работая только ногами, повалил стрелявшего на пол и в следующее мгновение уже лежал сверху, подминая хитреца под себя. Света снаружи оказалось достаточно, чтобы рассмотреть стрелка…
– Тьфу… твою мать!
Максим от неожиданности и какого-то непонятного огорчения ослабил хватку, не отпуская пока только худую тонкую мальчишескую руку, сжимавшую приклад винтовочного обреза. Напавшему на него парнишке даже при неярком свете было на вид лет пятнадцать. Почувствовав, что Чубаров уже не так напирает, тот завертелся ужом, отчаянно пытаясь вырваться.
– Лежать тихо, – велел Максим и, не сдержавшись, добавил: – Ишь, сучонок…
Похоже, русская речь человека в немецкой форме парнишку не сильно удивила. Он попытался достать зубами его запястье, а когда не удалось – злобно зашипел:
– Убивал, гад! Убивай, давай, стреляй лучше…
– Стрелять? Я тебя, малолетка, сейчас просто выпорю! Прямо тут! Ремнем! Штаны твои стяну и по жопе отхожу, понял? Так вот лучше будет…
Без особого труда отобрав у парнишки обрез, Чубаров отпустил пленника, но переместился так, чтобы преградить выход из подвала. Тот сразу же перекатился на пузо, ловко вскочил на четвереньки и отполз к стене. Максим уселся на нижней ступеньке, сунул «вальтер» в карман, перехватив при этом встревоженный взгляд паренька, взял его обрез, поднес ближе к глазам.
– Где взял?
– Пошел ты…
– Я пойду, браток. Я далеко пойду. А вот ты с этим – не дальше соседней улицы. И то если повезет. Где взял, спрашиваю?
– Сволочь…
– Кто?
– Ты! Стреляй, не буду ничего говорить…
– Ладно, – хмыкнул Чубаров. – Я тебя сначала выдеру. Потом, так и быть, отведу к мамке или кто там у тебя… Ну, или к пацанам твоим, компания есть поди… Вот. И расскажу, как ты храбро держался с немчурой поганой. В общем, герой ты, браток! И хватит.
Говоря так, Чубаров одновременно возился с обрезом, и когда закончил свою короткую тираду, управился с казенной частью – теперь то, что когда-то было винтовкой системы Мосина, его умелые и привычные к подобным занятиям руки превратили в бесполезную и безопасную детскую игрушку. Закончив, Максим кинул ее к ногам парнишки. Тот машинально подхватил обрез, наставил на противника, но сразу же опустил, разжал пальцы.
– Давай теперь серьезно… Мне базарить с тобой тут некогда, шкет. Зачем палил? Не ясно разве, что услышат?
– Пускай себе слышат. В городе каждый день где-то стреляют.
А вот этого обстоятельства, которое вполне объясняло относительное спокойствие после выстрела, Чубаров, и правда, не учел.
– Ну, разве так… Понял уже, что не в того шмалил?
– А я не в тебя…
– Ты культурно веди себя, – прикрикнул Чубаров. – Я тебе в бати гожусь, щенок.
– Убили батю. В сорок первом еще…
– Кто живой?
– Мать… Сеструха, только она с вашими не гуляет! Ну, не гуляла…
– Так. Она где?
– Угнали. В Германию, той осенью еще… Могла остаться, если бы с немцами закрутила. Ходил тут один…
Только теперь до Максима истинный смысл происходящего окончательно дошел.
– Так ты, значит, не в меня целился?
– Надо больно! И нельзя. За убитого немецкого солдата или офицера людей вешают.
– Видишь, умный ведь, сам все понимаешь. А вот если бы в меня попал? Или поймали?
– Я тут давно все ходы знаю. Забодаются ловить, – голос парнишки окреп, Чубаров теперь слышал явный вызов.
– В девушку палил, выходит… Нехорошо.
– Овчарка она… Пускай боится!
Максим пока еще только думал, как поступить. И уже жалел, что кинулся в погоню за парнишкой, невольно раскрывшись. Однако в его пользу работало то обстоятельство, что паренек, поняв, что имеет дело с русским в немецкой форме, пока, вероятнее всего, думает, что он – все равно враг. Мало ли наших служит фрицам… Разубеждать его в обратном не хотелось.
– Значит так, народный мститель… На первый раз – только на первый, понял? – я тебя прощаю и отпускаю к мамке. Если хочешь, чтобы она пожила еще, ты тоже вместе с ней, соседи ваши, кто там еще… Ну, ты понял меня: сиди тихо, не высовывайся, по людям из засады больше не стреляй, тем более, что стрелять ты еще не наловчился. Кто с кем в городе гуляет – это не таким соплям, как ты, решать. Огрызаться будешь – разозлюсь, тогда уже по-другому поговорим. С мамкой твоей поговорим, как такой расклад?
Парнишка молчал, закусив от обиды и злости на самого себя нижнюю губу.
– Понял меня, спрашиваю? Или вместе до патруля прогуляемся? Другим покажешь, какой ты геройский хлопец…
– Понял, – поцедил сквозь зубы парнишка.
– Ну, с этим все, похоже. Где обрез взял?
– Нашел, – неохотно ответил он. – Полно валяется, искать только надо…
– Так вот – не надо. Не ищи больше. Сегодня ты на меня наткнулся, а я добрый. Сиди тихо. Если не ты один такой, другие есть, которые так же к женщинам относятся тут… В общем, лучше остальным тоже скажи – не надо. Нарываетесь ведь.
– Овчарки свое огребут еще, – упрямо проговорил парнишка.
– Огребут, огребут, кто сомневается? Только пускай лучше не сейчас. И не от таких, как ты… Лет сколько?
– Сколько надо…
– Я вопрос задал! – Чубаров снова грозно повысил голос.
– Четырнадцать… С половиной…
– До пятнадцати хочешь дожить? И дальше? Хочешь ведь. Все хотят. И доживешь, только веди себя правильно.
– Так, как ты? – парнишка кивнул на его немецкую форму. – Вот так нормально, да?
– Соображаешь, – ухмыльнулся Максим. – Понимаешь мало, соображаешь по теме. Нет, так, как я, тебе еще рано. А послушать меня советую. И вообще – засиделся я тут с тобой.
Чубаров, хлопнув себя по коленям, как бы подводя черту под их не слишком предметным разговором, поднялся. Больше с этим харьковским парнишкой ему пока говорить было не о чем. Без опаски повернувшись к нему спиной, Чубаров поставил ногу на верхнюю ступеньку, потом, словно вспомнив что-то, спросил:
– Звать тебя хоть как?
– Тебе зачем?
– Богу за тебя молиться буду. Сам, знаешь, как-то не сильно верю. А за тебя – буду.
– Бога нет, – вырвалось у парня.
– Комсомолец?
– Не успел…
– Значит, бог для тебя есть. Знаешь, почему? На меня нарвался, потому что. С другим и разговор у тебя другой бы получился. Не тут… Так как зовут?
– Юрко, – пробормотал парень.
– Дурко! – вырвалось у Чубарова. – Ладно… Юрко… Будь, не кашляй! И подумай, про что мы тут поговорили. Я уйду, ты посидишь еще, до ста досчитаешь, после тоже можешь… Лучше послушайся…
И Максим пошел прочь, не оборачиваясь. Теперь рано повзрослевший и так же рано ставший злым паренек Юрко перестал его занимать: нужно быстро и незаметно вернуться обратно, за Анной, которая, оказывается, рискует не чуть не меньше, а может, даже больше, чем все они вместе взятые – в них не стреляют из-за угла…
О своей встрече Чубаров решил не рассказывать ни Анне, ни тем более – Сотнику со Скифом. Девушку успокоил, сказав, что просто обшарил близлежащие дворы, ничего опасного не нашел, да и не было его, как оказалось, всего-то минут тридцать. И заодно попросил Аню вообще не упоминать об этом странном происшествии. Сейчас есть дела поважнее – им всем нужно выбираться из города как можно скорее.
До дома добрались теперь уже без приключений, так же скрытно, и о своей неожиданной встрече с Копытом, сулившей новый поворот событий, Максим рассказал с ходу. И он, и остальные понимали: ничего изменить нельзя, во всяком случае – не хочется отступать от заранее продуманного плана. Тем более, что другого просто нет и, судя по всему, придумать какой-то запасной вариант уже не удастся.
Сотник спросил только:
– Не сдаст?
– Не должен, – развел руками Соловей. – Мы ж по любому, командир, кота в мешке искали. Торкались, как слепые. Блатные – они вообще себе на уме.
– Вряд ли сдаст, – согласилась Ольга. – Я немножко знаю эту публику. Не блатных – полицаев, – уточнила тут же. – Эти точно себе на уме. Для этого не обязательно иметь уголовное прошлое. Другое плохо…
– Что?
– Если, скажем, этот твой Копыто ничего не достанет, а побрякушки отобрать захочет?
– Допускаю, – коротко ответил Чубаров.
– Отобьемся, – уверенно сказал Михаил.
– Ну, ладно, там-то отобъетесь. И дальше что? Последняя ночь, с рассветом придется на прорыв идти. И я не уверена…
– А вот это – отставить! – резковато оборвал ее Сотник. – Надо быть уверенной. Между прочим, если полицай все-таки принесет документ, рассчитываться с ним будет нечем. Колечек золотых нету больше?
– Нет, – Ольга ограничилась коротким ответом, не принимая его иронии.
– Значит, думать надо. И еще: по поводу путей отхода. Проговаривали мы несколько вариантов… – он взглянул на часы. – Только давайте все-таки еще отдохнем. Не будет такой возможности больше. А переговорим после.
Но удалось поспать только ему и Чубарову – сработала опять окопная привычка ловить для сна любое подходящее время.
Ольга чувствовала, как нервы сдают, срываются, словно злые псы с натянутого поводка. Майор Крюгер, даже сидя в мрачном погребе, ощущал, как повысилось общее напряжение, и ожидал изменений своей участи в ближайшие часы. Аня Сорока боялась оказаться обузой для группы – ее выход не планировался, но Сотник велел, и она решила держаться ближе к Чубарову: чувствовала – счастливый, как сам говорил – фартовый, погибать – так с ним и не страшно… Еще вспомнила: всего ведь несколько часов назад он закрыл ее своим сильным телом, защитил, а ее так давно никто не защищал…
Возвращения генерала Виноградова из штаба фронта так скоро начальник полковой разведки подполковник Борин не ожидал.
Группа Сотника находилась в тылу уже двое суток из трех, отведенных на операцию «Скиф». За это время от них так ничего и не поступало – кроме, конечно, вчерашнего утреннего сообщения об успешном переходе фронта. При других обстоятельствах Борин смог бы организовать запрос через Кулешовский отряд или же – прямо через канал харьковского подполья. Ведь нужно всего лишь убедиться, что группа вообще дошла до места, и ее не остановили уже при въезде в город – ожидать можно всего, когда счет идет на часы.
Подполковник, не получив к концу первых суток никакой информации от Сотника, даже попытался прокачать такую возможность. Но ему снова напомнили, на этот раз – в более категоричном тоне: с того момента, как Скиф ушел на нелегальное положение, объявлен общий приказ о радиомолчании. Нарушение этого приказа расценивалось ни много ни мало как попытка поставить под угрозу операцию «Скиф», имеющую в конечном итоге определяющее значение для фронта.
Если вообще даже – сорвать ее.
Потому, когда начальник разведотдела фронта без предупреждения появился у него в блиндаже, первое, о чем подумал Борин – группа провалилась, и в штабе узнали об этом раньше, чем в полку. Видимо, Виноградов угадал настроение подполковника – козырнув в ответ на приветствие, скинул фуражку, пожал подполковнику руку, жестом велел ему присесть и сам расположился на грубо сколоченной табуретке.
– Из Харькова ничего? – спросил коротко, давая понять, что и сам в неведении и приехал сюда не требовать от Борина немедленных отчетов.
– Молчат, товарищ генерал.
– Тебя это удивляет, Иван Игнатьевич?
– Никак нет, Илья Васильевич. Сами понимаете – возможности для выхода в эфир у группы просто может не быть.
Генерал оглянулся на молча стоявшего у входа в блиндаж адъютанта, кивком велел ему выйти, тот так же молча отдал честь и удалился в ночь. Виноградов положил на стол планшет, чуть подвинув сделанную из снарядной гильзы коптилку. Борин, чувствуя, что у начальства все же недобрые вести, даже если с группой Сотника это и не связано, не спешил с вопросами, поинтересовался:
– Чаю? Я распоряжусь.
– Чуть позже.
– Может, покрепче чего?
– Тоже воздержимся пока, подполковник, – Виноградов выдержал паузу, постукивая пальцем по поверхности планшета. – Говоришь, молчит группа?
– Молчит.
– Тут вот какое дело, Иван Игнатьевич… Все равно ведь сказать придется, – расстегнув планшет, генерал вынул из него сложенный вдвое лист бумаги, исписанный с двух сторон. – Вот это пришло из особого отдела фронта сегодня. Вернее, на особый отдел. Почитай, любопытно.
Борин пробежал глазами документ, посмотрел на Виноградова, перечитал еще раз, теперь – более внимательно.
– Как это понимать? – спросил он сухо, складывая лист, как было, только сильнее пережимая ногтями на сгибе.
– Там все написано. Думаю, объяснять специально не надо. Хочется порвать?
Генерал не прочитал мысли подполковника в его взгляде – он угадал их.
– Если это что-то изменит, я порву.
– Состряпают новую бумажку, – вздохнул Виноградов. – И для ребят своих, подполковник, ты все равно сделать уже ничего не сможешь. Давай лучше по-другому на ситуацию посмотрим.
– Тут по-другому можно?
– Можно, – кивнул Виноградов.
Он протянул руку за документом, но Борин не отдал его генералу – положил на стол, отодвинул брезгливо.
– Чтобы ты понял, Иван Игнатьевич, тебе, а если совсем уж вдуматься – нам с тобой, фронтовой разведке, НКВД фронта с подачи начальника отдела дает какую-никакую, а все же фору.
– Я что-то не вижу…
– А потому, Иван, что видеть ты ничего не хочешь! – Виноградов хлопнул ладонью по столу, переместив при этом руку так, чтобы ладонь накрыла сложенный документ. – У НКВД, сам знаешь, просто так ничего не пропадает. У них бумажка к бумажке, и даже вот это, – он снова хлопнул по злополучному документу, – тоже не в одном экземпляре. И тоже на основе чего-то придумано, составлено и написано. Вопрос стоит сейчас так: кто будет наказан и как далеко это зайдет.
– Бред, Илья Васильевич. И вы сами прекрасно понимаете…
– Ты с выводами не спеши, Иван. Не надо с выводами спешить. Внимательно прочел, может, еще разок? Или давай я, вслух, укажу тебе, что ты упустил из виду.
– Я все внимательно прочитал, товарищ генерал.
– Ну, значит, не все до конца понял. Что мы имеем? Сопливый старлей, особист из вашего полка, получил по морде от боевого офицера, командира лучшей разведроты в полку, если, конечно, ты не преувеличиваешь их заслуги.
– Вы сами знаете, что нет.
– Не про заслуги сейчас, подполковник. О них вспомнят без нас, когда надо будет. Значит, деятельный старлей Алферов утирает сопли, складывает в башке два и два и раскрывает чуть ли не заговор: сначала сын врага народа сам убивает «языка» при переходе через линию фронта, потом его сообщник и по совместительству – командир пытается освободить вредителя, напав на офицера НКВД, и под самый занавес ты, подполковник Борин, все это безобразие покрываешь. Более того – отправляешь именно этих – неблагонадежных – выполнять особо важное задание в тылу врага. Ты до сих пор не понял, что раз от группы нет новостей, то Гайдук твой, на пару с Сотником ли, сам ли, но операцию провалили? И ты как начальник разведки полка этому способствовал.
На короткое время у Борина отняло дар речи.
– Товарищ генерал…
– Ага, дошло наконец? А теперь дальше слушай. Освободил твоих орлов из-под стражи я, санкционировал командующий фронтом. Понимаешь, чем пахнет, если НКВД начнет за эту ниточку тянуть? Ватутин отобьется, пока, во всяком случае. Но любое изменение на фронте в худшую сторону – и командующий получает под дыхало еще и с этой стороны. Конечно, все еще может утрястись. Но такие вот бумажки понемножку складываются в одно целое дело. Подшивается в такую, знаешь, картонную папочку. И рано или поздно папка доходит до Москвы, до Берии. Он-то уж точно понесет ее Верховному. Товарищ Сталин, конечно, вряд ли всему поверит. Но выводы все равно сделает. Или по поводу командующего, или по поводу меня, а до тебя, Иван Игнатьевич, так уж точно волна дойдет. Теперь скажи – фронту такая история нужна?
– Своего хватает, – вздохнул Борин.
Он понимал – генерал рисует перед ним еще не самый трагичный вариант развития событий.
– Поэтому рапорт от имени начальника особого отдела так и составлен: или меры примутся сейчас и нами, или же дело отложат пока, но ненадолго – и вот тогда раскрутят по полной.
– Что это значит?
– Если ты обратил внимание, Иван, упор в этом документе делается на личности капитана Михаила Сотника и старшего лейтенанта Павла Гайдука. Тебе нужно будет в случае необходимости, которая обязательно возникнет в самое ближайшее время, написать на мое имя рапорт о том, что освободить из-под стражи обоих тебя как старшего по званию вынудили обстоятельства. Нужно было срочно принимать решение, в общем, ты знаешь, как отписываться в подобных ситуациях. Я составлю со своей стороны еще один рапорт, подтверждающий твои слова и правильность твоих действий как начальника разведки полка. Это все вместе уйдет по инстанциям.
Борин снова помолчал.
– Получается, я своими руками сдам своих же ребят?
– Не спеши себя казнить, Иван. Может, этого и делать не придется. Дело вообще смогут замять, если карта удачно ляжет…
– Как – удачно?
– Группа выполнила задание и вернулась. В идеале – с майором Крюгером и Скифом, но твои орлы погибли смертью храбрых, прикрывая отход остальных и обеспечив выполнение боевой задачи.
– Только так?
– Только так, Иван. Ни Сотник, ни тем более – Гайдук никому из нас и вышестоящего руководства фронтом не создадут никаких проблем, если погибнут, выполняя задание. И гибель обоих будет доказана.
– А это при чем?
– При том, Иван Игнатьевич. Допускается, что у Сотника с Гайдуком нет особого желания возвращаться обратно. Над ними висит арест, и при удачном исходе впрягаться за обоих и отбивать их у особого отдела придется слишком многим ответственным и влиятельным товарищам на слишком разных этапах и в слишком многих инстанциях. Не уверен, что в той ситуации, которую мы имеем сегодня на фронте, кто-либо станет за них активно хлопотать. Нужно быть готовым к тому, что Сотнику придется идти в штрафбат, а Гайдуку – под трибунал. И возможно, – генерал сделал ударение на этом слове, даже повторился, – возможно, так получится выиграть время. НКВД успокоится, получив свою кость, а твоих ребят, коли живы будут, мы снова вернем в полк, – Виноградов не сдержал горькой улыбки. – Пускай дальше смерти ищут.
– Получается, Илья Васильевич, лучший выход для обоих – в ближайшие сутки прямо там помереть?
– Извини, Иван, так и вправду все складывается. Опять же, если они погибнут у кого-то на глазах, что докажет – они не перебежчики и не дезертиры, не скрываются от ареста и ответственности.
– А вернувшись целыми и выполнив задание, оба пойдут под суд?
– Пойдут. Сейчас никто не захочет бодаться с особым отделом НКВД фронта. Потом, вот увидишь, у них появятся другие, – опять горькая усмешка, – не менее важные дела. Тогда вытащим твоих ребят, обещаю. Главное – чтоб история эта дальше не пошла, и тебя, и меня, ни тем более – командующего не затронула. Сотник и Гайдук твои удар на себя примут, им ведь не привыкать, верно?
– Что верно, то верно…
– А вот если через сутки группа не вернется и никаких сведений о ней не поступит, вот тогда, Иван Игнатьевич, совсем плохое начнется. За провал операции надо кому-то ответить. Кто виноват? Тот, кто отпустил на задание людей, подозреваемых в антисоветской агитации и измене Родине. Вернее – те, кто им способствовал. Мы все, подполковник. Вот теперь – можно и чаю, или покрепче чего.
Виноградов подхватил со стола документ, сунул его обратно в планшет.
– Угощай. Следующие сутки я буду в твоем хозяйстве. Приказ командующего – лично группу встречу… Вернется если… Да, адьютанта там свисните моего…
К развалинам у Благовещенского базара, на место встречи с полицаем Копытовым, решили выдвинуться еще до полуночи.
Хотя за предыдущие сутки разведчики так и не освоились в незнакомом городе, Сотник велел Анне оставаться дома. Ольга понимала: идти Сотнику и Чубарову нужно вдвоем. Не исключалась возможность засады – уголовник Копыто не вызывал у нее доверия.
Но она, как и оба мужчины, полностью отдавала себе отчет также в том, что если они попадут в засаду, отбиться вряд ли смогут. Если это случится, у Скифа останется не более двух часов, чтобы до рассвета принять какое-то решение.
Обсуждать и прикидывать возможные варианты – толочь воду в ступе, чего Михаил Сотник терпеть не мог. Просто обозначил по времени крайний срок, до которого их с Чубаровым нужно ждать, и они выскользнули в ночь. Передвигались по улицам короткими перебежками. Вел Соловей, цепкая зрительная память все-таки не подвела бывшего беспризорника и бывшего вора.
Ночь выдалась светлой и теплой, несколько раз пережидали патрули. Но все-таки до места им удалось пробраться незамеченными. Не доходя до самих развалин, Сотник, чьи глаза уже окончательно освоились в темноте, молча, жестами, договорился с Чубаровым о порядке действий, после чего нырнул в ближайшую подворотню и словно растворился в душном июльском городском воздухе.
Подождав немного, Чубаров снял с предохранителя «вальтер». Держа его в опущенной, прижатой к бедру руке, осмотрелся. Убедился, что опасности обнаружения пока нет, и быстрым рывком пересек открытое пространство улицы. Оказавшись под прикрытием развалин, он сделал несколько осторожных шагов по битому камню и, не зная, как иначе дать о себе знать, свистнул. Решив, что недостаточно громко, свистнул снова, и в ответ услышал такой же негромкий, но достаточно четкий свист. Он помолчал – и свист повторился, теперь уже чуть ближе.
Держа оружие наизготовку, Чубаров медленно прошел вперед, ожидая, что Копыто, если это он, первым подаст голос. Ему не хотелось заходить далеко, пока за спиной оставалось открытое пространство и путь к возможному отступлению. Но по-прежнему не было ни звука, и Чубаров остановился: все это переставало ему нравиться.
– Соловей! – услыхал он наконец негромкий шепот и выдохнул в ответ:
– Ну? Копыто?
– Я!
Теперь впереди послышалось движение, с каждым шагом все более уверенное, и на небольшую, освещенную лунным светом площадку выступила человеческая фигура.
– Ствол убери! – шепот стал теперь громче, хотя полным голосом Копыто говорить, видимо, не решался.
– Один?
– За кого меня держишь, корешок!
– Каждый за себе, сам ведь знаешь, – Чубаров тоже говорил негромко. – А, хрен с тобой: если кого привел, тебя-то я достану.
– Меняет людей война, скажи, Соловей? Ты к мокрым делам раньше не подходил…
– Меняет, меняет. Точно один?
– Да и пуганый стал, – теперь Копыто уже не шептался. – Что-то руки у тебя пустые. Кроме ствола, конечно. Может, правда опустишь?
– Чего ж, – Чубаров демонстративно сунул «вальтер» в карман, выставил руки перед собой ладонями вперед.
– Все равно пустые. Товар где? Рыжье, цацки, про которые ты мне базарил…
– Тут, рядом.
– Покажь.
– И то не все – только твоя доля.
– Покажь, говорю, – в голосе Копыта появились угрожающие нотки. – Свою долю я сам назначу, Соловей. Ты тут не торгуешься.
Где-то рядом послышался тихий звук – словно кто-то сдавленно крикнул.
Копыто дернулся, резко обернулся на звук.
«Сейчас», – подумал Максим.
В одном длинном прыжке он налетел на полицая, сбил его с ног, с силой прижал голову к земле, втискивая ее в острый край крупного куска щебенки, рывком перевернул на спину, коротко замахнувшись, двинул рукояткой пистолета, который успел выхватить в движении, прямо в середину лица, пуская кровь из носа-картофелины. Не сдержался – двинул снова. Тут же рядом появился, тяжело дыша, Сотник, тоже с пистолетом в руке.
– Что? – не глядя на него, спросил Чубаров.
– Там еще один был.
– Понятно, – замахнувшись, Максим ударил полицая третий раз. – Ты что же, сука? Что же ты, сука, делаешь?
– Вас тоже двое! – прохрипел Копыто.
– Скажи еще, что ты это знал! – четвертый удар.
– Хватит, – коротко приказал Сотник, присел на корточки возле Копытова, сгреб в пятерню его немытые волосы, резко дернул: – Бумажку принес, сволочь?
– Слово сказано было…
– Где?
– В кармане. Я отдать хотел…
– Зачем еще одного с собой привел?
– Я Соловья знаю… Не отдал бы он все просто так…
– Ага. Тебе, значит, все нужно? Я тебе все сейчас выдам, а Соловей добавит сверху горкой, как?
Не отвечал Копыто, молчал и дышал тяжело. Чубаров слез с него, не сдержался – пнул ногой, стараясь ударить больнее. Сотник споро обшарил карманы пиджака полицая, нащупал в одном что-то шелестящее, вытащил сложенный вдвое бумажный прямоугольник, развернул. Все верно: типографская печать, немецкие буквы, диагональная полоса, даже печать с орлом.
– Настоящий? – спросил на всякий случай, хотя и так понимал – здесь Копыто не обманул.
– Не боись… Ты сам кто?
– А вот этого тебе, падаль, знать не обязательно. Пришел бы один – получил бы долю. Раз ты совсем уже сука, выбирай, что лучше: сейчас мы тебе тут хлопнем, или фрицы, хозяева твои – потом. Как?
Копыто заелозил на битом камне.
– За что хлопнуть-то? Соловей, скажи ему!
– Чего ему сказать, Копыто? – Чубаров снова ударил лежащего носком сапога в бок. – Про то, что ты – жиган еще тот, я много понаслушался. Замочили б меня тут, как фраера, и крыто. Тот, кто по замашкам жиган, того война не исправит – только могила.
– Слышь, Соловей – хотели б мы тебя на хапок взять, хрена бы мне рисковать, пропуск из комендатуры тырить?
– Ты, я так думаю, этих бумажек с оказией много натырил. Риск минимальный, Копыто. А что принес – так потому, что я тоже не хрен с бугра, в авторитете ходил, и мне надо было чего-то предъявить на обмен. Ты же, Копыто, эту бумажку, сучье вымя, еще много раз бы кому-то притасовал. Так что не будет у тебя, падаль, геройской смерти.
Он обличал бы еще, но Сотник жестом велел Чубарову замолчать. Поднялся, выступил вперед, поставил ногу на грудь лежащему полицаю, сильно придавил, перенес на согнутую ногу вес своего тела.
– Слушай теперь меня, паскуда. Дружок твой, там, за стеной, живой, только прибитый маленько. Оставить вас обоих тут навечно – плевое дело, не заплачет никто. Если оставим вас жить – это хоть как ненадолго. Попробуете нас, псы, хозяевам своим немецким заложить – обязательно выплывет, чем вы тут у них под носом занимались. Пускай нас даже живыми возьмут по вашей наводке – первым делом про ваши фокусы показания дадим. Так что выбирайте: мертвыми вам трупами быть или живыми.
– Жить!
Копыто и секунды не подумал, выкрикнул сразу, даже закашлялся, выдохнул из себя желание пожить еще хотя бы немного, словно Сотник это желание выдавил из него, нажав ногой на грудную клетку.
– Ну, живи, – Михаил убрал ногу. – Если сможешь. Колечко, что получил давеча, поглубже запрячь, все не бесплатно потрудился.
Не желая больше тратить на полицая времени, он тронул Чубарова за плечо, и разведчики исчезли в темноте, оставшись для перепуганного Копытова внезапным ночным кошмаром. Тот полежал еще немного, потом сел, даже ощупал себя, не веря до конца, что живой, сплюнул кровь, вытер разбитое лицо рукавом пиджака, подумал при этом: все-таки не врали слухи-то, ссучился однако Курский Соловей, а ведь каким блатарем был… Тот, второй, дружок его, верно сказал: не побежит Копыто в комендатуру, переиграли его грубо, но честно, ловчее оказались, не то, что он…
А Сотник с Чубаровым, когда отошли от Благовещенского базара на безопасное расстояние, присели у пригорка передохнуть.
– Надо было в расход, – буркнул Максим. – Скиф не похвалит.
– Ты за похвалу стараешься? – для убедительности Михаил покрутил пальцем у виска. – Чесались руки, факт. Только это ж не Яша Яровой, того даже если хватятся, искать особо не станут.
– Чего это?
– Непонятливый ты все-таки, Чубаров. Беспалого свои же, то есть наши, могли просчитать и наказать. Фрицам-то он уже не нужен, они его до поры отпустили. Просто потому, что он свое дело сделал. Этих твоих полицаев хватятся. Возиться с трупами у нас времени нема, значит, бросили бы мы их там, на месте. Отыскались бы эти трупы очень быстро. А это что значит? Новая облава. Даже если на нас не подумают, так на подполье. Сейчас город и без того дрожит, так что пускай эти сволочи пока потопчут землю. Молчать будут, скажешь, нет?
– Будут, – согласился Максим. – Один черт по проволоке ходим, командир. Верно, часа три выиграем. Но руки чесались, веришь?
– Верю, – Сотник поднялся. – Погнали.
Они вернулись – и это главное.
Ольга не спросила, как все прошло, а Сотник решил не вдаваться в подробности – могли возникнуть лишние вопросы и ненужные споры. Сейчас действовать надо, часы тикали. Выйти из города нужно с рассветом, некуда затягивать.
Машина необходима, тут все согласились. А Ольга подсказала, где взять: офицерское казино работает до утра, господа немецкие офицеры подкатывают туда на автомобилях, сейчас как раз самое время для них начать разъезжаться. Теперь уже никуда не денешься – Анна вызвалась проводить, сами бы разведчики поплутали. Благо, не слишком далеко, еще один рейд по ночному городу – и вот уж виден освещенный фасад, охрана с автоматами при входе, несколько легковушек.
Верно рассчитала Ольга, недолго ждать пришлось. Только за два часа ночи перевалило, как вывалился из казино офицер с денщиком в обнимку. Шофер как почуял хозяина – бегом из ближайшего авто выскочил, поддержал своего борова с другой стороны, вместе с денщиком загрузили тело на заднее сидение. Денщик забрался вперед, тронулась машина.
Да не уехала далеко: вырулил водитель на соседний квартал, фары высветили солдата в форме, стоит на дороге, чего-то руками машет. Водитель на тормоз нажал. Выбрался денщик наружу, но не успел ничего понять: откуда-то сбоку метнулась серая тень, денщик грохнулся на тротуар, сбитый с ног, на водителя смотрел ствол пистолета, и пока он думал, как быть, тот, кто денщика выключил, уже к нему с другой стороны подбежал. Молча показал стволом – двигайся, мол.
Чубаров сел за руль. Пока немецкий водитель дрожал с поднятыми руками, Сотник подхватил бесчувственного денщика, споро затолкал назад, на пол, под сидение, сам уселся рядом с храпящим пьяным офицером. Тут уже его сомнения не мучили: по дороге остановились, Михаил с помощью тех немногих немецких фраз, которые знал, велел шоферу выйти из машины, выволочь сначала денщика, потом – офицера, так и не успевшего проснуться, махнул рукой – беги, а когда водитель послушался, выстрелил навскидку. Попал. Вторая пуля – денщику. Этих как раз нельзя оставлять, хоть и не любил Сотник добивать лежачих, если это – не рукопашная. Офицера не тронул, тот все равно не понял ничего. Подумав, стащил с него штаны, потом – китель, пусть просыпается, доброе утро… Барахло в багажник кинул. Что выстрелы внимание привлекут – не боялся, в городе по ночам постреливали, сам за это время слышал.
Тем временем Ольга вывела майора Крюгера из погреба.
Разговор был коротким. Ольга заявила: они все вместе попробуют выбраться из Харькова. Если Крюгер на контрольном пункте надумает привлечь внимание, первая пуля достанется ему. Если они благополучно пересекут контрольный пункт, с ним станут обращаться, как с военнопленным. Однако любая попытка бежать, предпринятая до того времени, пока они вместе не окажутся за линией фронта, тоже повлечет за собой немедленную смерть.
Ольга спросила, верит ли майор, что она сможет в него выстрелить. Крюгер подтвердил: да, он верит фрейлейн. Если бы не акция, на которую она решилась, если бы он не провел в погребе несколько суток под ее надзором – не поверил бы, что у такой нежной женщины рука не дрогнет. Теперь верит.
Он даже верит, что фрейлейн способна убить его раньше и быстрее, чем мужчины, которые будут с ней.
Ольга решила не переодеваться. Женщину в немецкой форме ищут, объяснила, и разведчики согласились с ней. Осталась косметика, у Анны нашлось еще одно гражданское платье, чуть великоватое, но выбирать не из чего – не на бал отправляются, в конце концов. Женщины привели себя в надлежащий вид, накрасились – усядутся по обе стороны немецкого майора на заднем сидении – все лучше, чем одной на пол ложится, другой в багажник лезть.
И Скиф, и Сотник, и Чубаров понимали – сомнительная декорация, но кто рано поутру обращает на такой театр особое внимание? И не такие компании в прифронтовой зоне возникают, в конце концов. Не такие пассажиры из города выезжают.
Бак машины – это по иронии судьбы оказался такой же «хорьх», на котором они въехали в Харьков, – долили до краев: запасливый шофер в багажнике целую канистру бензина хранил. Есть машина с полным баком, есть настоящий пропуск, есть оружие.
Всего этого должно хватить для прорыва, так капитан Сотник сказал.
Завершить операцию Кнут Брюгген решил сам.
Он обойдется без Хойке. Допустим, на успех партии, которая разыгрывалась в Харькове вот уже скоро третьи сутки, по большей части действительно во многом работало благоприятное стечение обстоятельств. Брюгген готов был, положа руку на сердце, признать: он просто оказался в нужное время в нужном месте, дал несколько верных указаний начальнику местного гестапо, ну и, конечно, в руки им попался разведчик, обиженный советской властью и не преминувший свести с нею счеты. Однако почему-то Кнут жил уверенностью: если бы эти козыри получил сам Хойке, он вряд ли смог верно сыграть такими картами.
Кроме того, столь скорую и эффективную вербовку Гайдука штурмбаннфюрер считал не столько своей личной победой, сколько следствием доминирования интеллекта над откровенным хамством и грубостью, пускай даже у топора блестящее лезвие – так воспринимал Брюгген маникюр на руках начальника гестапо. Этот диверсант – парень с высшим образованием, интеллигент, оказавшийся на войне, и такая натура невольно тянется к себе подобным, ну а собственный интеллект Кнут по определению ставил выше манер наманикюренного мясника Хойке.
Потому он лишь поставил начальника гестапо в известность, что отправляется ловить, по его собственному выражению, любую рыбу, которая заплывет в его сети. Нужен только взвод солдат, для оцепления периметра, и даже тут Хойке никак не мог пригодиться: людей штурмбаннфюреру предоставило СС.
Солдаты скрытно окружили обозначенную на карте местность. Засаду Брюгген сначала хотел выставить еще до полуночи, но после изменил свое решение: если в ближайшие три часа никто не появится, бдительность солдат притупится, напряжение даст о себе знать, появится усталость, а это в столь ответственной операции – плохо. Потому местность блокировали после полуночи, и сейчас, когда перевалило за три, Брюгген чувствовал зуд в ладонях: за это время никто не появился, а это значит – ловушка наверняка захлопнется не раньше, чем через полтора часа.
Или… диверсанты поменяли планы.
Брюгген повернулся к Гайдуку, сидевшему рядом с ним в машине. Все это время пленник молчал, то откидывая голову на спинку сидения, то всматриваясь в темноту перед собой. Кнут чувствовал – Павел напряжен не меньше, чем он сам, но природа его напряжения совсем другая. Они не затронули этой темы, так, прошлись вскользь, но Брюгген понимал, какие чувства охватывают сейчас пленника. Одно дело – дать выход своей ненависти к власти, убившей его отца. И совсем другое – вот так запросто сдать врагу товарищей по оружию, каждый из которых ни в чем перед ним, Гайдуком, не виноват. Более того: они делили окоп, укрывались одной шинелью, ели из одного котелка, и Кнут, всего лишь раз по служебной необходимости оказавшийся на передовой, тем не менее прекрасно понимал, что такое фронтовое братство.
И все-таки задал Павлу вопрос, который мучил его:
– Если они не придут? Или попытаются уйти другим способом?
– Тогда можете меня расстрелять, – пожал плечами Гайдук. – Потому что, если вы сегодня их таки возьмете, я сделаю все, как надо в таких случаях, а потом попрошу принести мне водки и напьюсь.
– Совесть все-таки мучает?
– Мучает, – согласился Павел. – Попробую забыться пьяным сном и, если не проснусь, – поверю в высшую справедливость.
– Если я сегодня завершу операцию успешно, у меня на вас, Павел, будут огромные планы. Так что напиться до смерти я вам не дам. Когда пройдет первый приступ раскаяния, все притупится и вам самому захочется жить.
– А если не завершите? – Гайдук повернулся к штурмбаннфюреру всем корпусом. – Послушайте, я ведь ничего вам не гарантировал! Ровным счетом ничего! Если сюда никто не придет, я даже предателем не стану! Для своих я со вчерашнего дня умер, вам буду не нужен, сам буду смерти просить, не геройской – не бывает геройской смерти, господин штурмбаннфюрер!
От нескрываемого уже волнения Гайдук перешел на русский язык, но Брюггену все равно не приходилось прилагать усилий, чтобы понять пленника.
– У вас истерика, – поморщился он. – И это мне знакомо, Павел. Не стоит напоминать, что я давно работаю в вашей стране с вашими людьми, и вы не первый, кого…
– Стоп! – резко оборвал его Павел. – Двое суток назад, когда там, у линии фронта, мы проговаривали возможные варианты отхода, я предложил этот путь. Вольф, которого убили там, на явке, натуральный немец, с настоящими документами. Я тоже сойду за немецкого офицера. Вот почему мы рассчитывали без особых препятствий пройти контрольный пункт. В крайнем случае кто-то из нас переправил бы «языка» по речке, вниз по течению, и там, – он указал рукой перед собой в темноту, – мы бы подобрали его на машине. Сейчас многое изменилось.
– К чему вы это мне говорите? Оправдываетесь?
– Нет, не оправдываюсь, – переведя дыхание, Гайдук заговорил спокойнее. – Место определили приблизительно. На глазок. Ориентируясь только на мои знания местности, где я не был несколько лет. Я хочу сейчас убедиться, что угадал с выбором места.
– Зачем? – спрашивая, Брюгген знал ответ – и услышал его:
– Чтобы оправдаться, если что-то пойдет не так. Чтобы увидеть ошибки. Оправдаться перед собой, перед вами, перед вашим начальством – не имеет значения…
Разумно, подумал Кнут. Очень разумно.
В самом деле, операция может сорваться. И в таком случае ему самому нужны будут оправдания – хотя бы для того, чтобы отсрочить приказ расстрелять диверсанта: перевербовка ведь окажется напрасной, объект ненадежным, значит, дальнейшая его разработка выглядит нецелесообразной. Брюггену же хотелось – независимо от результата – продолжать работать с Павлом. Ему нравилось, как мыслит этот русский – если совсем уж точно – украинский офицер.
– Хотите прогуляться?
– Да. Можем вместе. Даже если будем отсвечивать на том мосту, подозрений это не вызовет. Мало ли, кто может оказаться на мосту через реку в пригородной зоне. Только наручники снимите.
– Конечно, – Брюгген достал из кармана ключик, отомкнул браслеты. – Вы обеспечиваете алиби не себе – это наше алиби на случай, если ваши товарищи в самом деле сменят план. В докладе я укажу: сам лично осмотрел местность. Пойдемте, Павел.
Они вышли из машины. На ходу Брюгген сделал знак эсэсовскому фельдфебелю с автоматом, появившемуся рядом, не следовать за ними. Сам на всякий случай расстегнул кобуру парабеллума.
Уже робко и неуверенно брезжил рассвет. Стояла непривычная для войны тишина, со стороны реки даже доносилось нестройное кваканье лягушек. Павел ступал чуть впереди, двигался уверенно, однако старался при этом создавать как можно меньше шума. Его манера держаться невольно передалась Кнуту, и они, осторожно ступая по прибрежной траве, быстро преодолели полсотни метров от машины Брюггена, скрытой в сени плакучих ив, до деревянного моста. Он уцелел только потому, что не представлял никакого стратегического значения, – всего лишь несколько просмоленных поперечин, уложенных на сваи, которые соединяли между собой берега в том месте, где они сужались, а течение – убыстрялось.
Гайдук уже отошел от Брюггена на расстояние вытянутой руки, эта поспешность вызвала у Кнута какие-то смутные, не оформившиеся еще подозрения, а когда Павел почти что взбежал на мост, подозрения стали более конкретными, нужные и верные мысли уже вертелись у Брюггена в голове. Он рывком сократил расстояние между собой и пленником, даже схватил его за локоть, собираясь удержать, даже не пытаясь позвать на помощь – он сам должен был исправить свою стратегическую ошибку, пока та не стала совсем чудовищной.
Но, похоже, Гайдук ожидал этого, – резко развернулся, прижал Брюггена к себе, проведя профессиональный захват, потом, громко выдохнув, двинул Кнута острым коленом в пах, одновременно беря на прием и швыряя через бедро на деревянный настил. А после, подбадривая себя криком отчаяния, словно от этого броска зависела его жизнь, – ведь так оно и было! – Павел кинулся прямо на деревянные перила и, ломая их, полетел с моста в воду.
Стрелять начали, не дожидаясь приказа, – автоматные очереди заговорили со всех сторон, пули вздыбили воду.
Брюгген, встав на колени и подобравшись к противоположному краю моста, тоже палил из парабеллума, понимая – все наугад, прицельной стрельбы не получится, этот мерзавец все рассчитал, даже время: солнца еще нет, течение достаточно быстрое, если нырнуть и держаться под водой, быстро вынесет из сектора обстрела.
Беспорядочная пальба продолжалась, но Кнут прекратил огонь. Если беглеца что-то и достанет, так только шальная пуля. А ему, штурмбаннфюреру Брюггену, захотелось пустить себе пулю в рот прямо здесь, на мосту… Ведь только теперь он четко, ясно и во всех деталях понял, в чем состоял глубокий стратегический замысел пленного диверсанта. Даже осознал: попадись ему в руки другой человек, не сын репрессированного харьковского ученого, тот, другой, не смог бы навязать ему, Кнуту Брюггену, свою игру. А он, Павел Гайдук, такую игру навязал.
Да, он рассказал о цели задания их группы. Но ведь ничего нового Брюгген от него не узнал. Даже сам начал разговор с того, что заявил: им все известно, лучше не вилять. Вот пленник и не вилял – только подтвердил информацию.
Да, он назвал свое звание и указал состав группы. Но что с того? Наоборот, признавшись в ненависти к советской власти и даже указав причины, пленный диверсант именно тем, что говорил о себе чистую правду, которую к тому же очень легко проверили, расположил к себе Кнута. Заставил поверить: он готов предать, он выдаст всю группу. Потому диверсантов просто перестали искать. Это дало им фору в целые сутки. Как они ею воспользовались – еще предстояло узнать, если, конечно, уже не поздно.
Да, он согласился сотрудничать.
За это ему дали поесть и поспать. Его не истязали пытками, не изводили допросами, он восстановил силы.
Гайдук сам назвал место, куда его должны были привезти. И даже сообщил, как собирается бежать, только Брюгген не почувствовал подвоха. Своей стратегической цели пленник добился: диверсанты выиграли время. Получили такую же передышку, что и он сам.
Да, он назвал место, где спрятаны «хорьх» и рация. Но ведь нужно быть идиотом, чтобы после провала явки вернуться к тому месту. Гайдук логично рассудил: остальные должны либо уехать оттуда, оставив следы своего пребывания, либо бросить транспорт за ненадобностью. Рация, по большому счету, им и так бы не пригодилась: эфир контролируется, и не просчитать этого диверсанты не могли. То есть пленник сообщал ему сведения, которые не могли повредить действиям оставшихся диверсантов, а его акции, в свою очередь, должны были поднять и укрепить. Так и получилось: Брюгген поверил в искренность желания пленника сотрудничать…
Да, он мог и не позволить Гайдуку выйти из машины. Только общую картину происходящего это никоим образом бы не изменило…
Брюгген проиграл.
Это был отчаянный рывок.
Еще не до конца понимая, удалась его комбинация или нет, обыграл ли гестаповца всухую или последний ход все же сделает штурмбаннфюрер, достав беглеца шальной пулей, Павел делал то, что велел инстинкт самосохранения: погрузившись в воду, сразу же принялся грести, стараясь не выныривать как можно дольше. А потом, когда воздух рванулся из легких, вынырнул, отплевываясь и не сдерживая крика – но только затем, чтобы набрать в легкие побольше воздуха и снова уйти под воду.
До войны они с мальчишками часто купались в этом месте, и Павел знал коварство здешнего течения, которым сейчас решил воспользоваться. Стараясь держаться под водой как можно дольше, он вытянулся, словно большая рыба, отдавшись во власть течения. Вода ускоряла его движения, несла человека, подобно щепке, Гайдуку оставалось лишь попадать в такт течению, гребя руками и колотя ногами. Выставив голову над водой в очередной раз, он услышал позади себя беспорядочную пальбу, а пули свистели над головой, вздыбливая вокруг небольшие фонтанчики.
Глубокий вдох – нырок, глубокий вдох – нырок.
Еще немного, еще метров двадцать – и берег изогнется, скрывая его от тех, кто сбежался на мост и стреляет вдогонку.
Если немцы быстро сориентируются, просчитают варианты и примут мгновенное решение, они еще смогут догнать его. Для этого достаточно сесть в машину и помчаться наперерез, по ухабам, срезая угол и стараясь подловить беглеца, ведь долго так плыть он явно не сможет. Стоит им опередить Павла, и его можно вынимать из воды: он не экономил силы. У него даже нет мочи сопротивляться, а утопиться в критической ситуации он не готов, слишком измочалился за ушедшие сутки, слишком ослаб в этом неравном, поистине шахматном поединке с Брюггеном.
Но все-таки фактор внезапности сработал в полной мере.
И еще кое-что…
Начиная партию с Брюггеном, Павел сделал ставку на уверенность гестаповского офицера в том, что у него, старшего лейтенанта Красной армии, есть свой личный счет к советской власти, который представился случай свести. Да, у Гайдука есть счеты если не со всей властью, то уж точно – претензии к отдельным ее предстваителям. Вот только на его друзей, боевых товарищей эти чувства не распространяются. Делая первый рискованный ход в поединке с Брюггеном, он думал только о том, как может помочь им: отвлечь внимание на себя, дать возможность выиграть время.
Вынырнув в очередной раз и отфыркавшись, Гайдук перевернулся на спину, оглянулся. Погони в предрассветном тумане, клубившемся над берегами, он не увидел и не услышал. Погружаться под воду больше не стал, позволил течению потащить себя еще немного вперед, а потом, старательно экономя оставшиеся силы, начал помаленьку выгребать к берегу.
В какой-то момент Павлу показалось, что он тонет. Но, замолотив под водой ногами, Гайдук нащупал носками сапог дно, и вот уже выбрался на прибрежную траву, распугивая лягушек. Повалившись на землю, некоторое время лежал, тяжело дыша, после попытался встать на ноги, но удалось только подняться на четвереньки.
Так, по-собачьи, Гайдук забрался в прибрежный ивняк, первым делом стянул сапоги, вылив из них воду, и теперь уже вытянулся на спине, раскинув руки-ноги, глядя в предрассветное июльское небо и, наконец-то, поверив: он живой, ему удалось, он сделал это! И ребята, Соловей с Мишкой, тоже, наверное, живы. Он подарил им вчерашний день и даже всю сегодняшнюю ночь…
…А через час, когда рассвет уже уверенно вступил в свои права, на человека в форме немецкого офицера, наткнулись двое партизан из Кулешовского отряда.
Комсомолец Сашка Аверин и подрывника Шульженко, которого в отряде все, даже командир Барабаш, почтительно назвали дядя Коля, получили задание взорвать стратегически важный во всей немецкой наступательной операции мост.
К позиции вышли аккурат к полуночи, даже прихватили по очереди по паре часиков сна, чтобы утречком, с первыми солнечными лучами, как следует осмотреться. Поэтому партизаны даже не сразу сообразили, оттуда взялась тут мокрая немчура, да еще и по-русски закричала: «Свои, свои!». Ну да, знают они таких «своих». Небось «власовец» или еще какой предатель.
У Сашки Аверина с такими разговор короткий, до войны боксом занимался, с первого удара пару зубов гаду выбил. Тот пытался что-то втолковать, только не до него было сейчас дяде Коле. Крики и вообще разговоры лишние, сначала – задание боевое. Потому велел он Сашке скрутить пока фрица, да рот заткнуть покрепче, чтоб не орал. С ним в отряде разберутся.
Правда, сторожить его придется кому-то, ну да ничего, Сашка уже опытный, побудет рядом, а дядя Коля к мосту – скоро первые колонны пойдут, подготовиться надо бы…
У начальника харьковского гестапо гауптштурмфюрера Гюнтера Хойке и без операций Брюггена в ту ночь работы хватало.
Чем дальше развивалась история со Скифом и красными диверсантами, тем больше он убеждался: ему вполне подходит вторая роль, отведенная Хойке в этой охоте берлинским посланцем. Зная о безупречной репутации штурмбаннфюрера и его огромном опыте в подобных операциях, Хойке решил: раз Брюггена все равно командировали, ему и командовать, да и лавры победителя – тоже ему.
Чутье полицейского подсказывало начальнику гестапо – это как раз та операция, возможный успех которой может лечь на плечи Брюггена в той же мере, что и возможный провал. Он же, Хойке, в любом случае останется не у дел. Но если в случае успеха он так или иначе окажется рядом с блестящим победителем, то в случае провала отделить себя от штурмбаннфюрера очень даже желательно.
Решив не морочить себе голову делом, которое у него все равно забрали решением свыше, начальник харьковского гестапо, обеспечив Брюггену нужное количество людей для завершения операции, с головой ушел в другие, не менее важные проблемы. Как раз его агент Тереза Берг нашла информацию, которую Хойке нащупывал, – узнала, кто может раздобыть подлинные комендатурские бланки для фальшивых пропусков.
На просьбу любовницы немецкого генерала раздобыть документ для выезда из Харькова охотно откликнулся один из ее знакомых – спекулянт с Конного рынка. Не утруждая себя придумыванием хитроумных полицейских комбинаций, Хойке просто велел взять его и привести в гестапо. Правда, с этим вышла небольшая заминка – Тереза передала свою информацию только под вечер, раньше она ее просто не получила. Пока Хойке принимал решение, вступил в действие комендантский час, улицы опустели – и вскоре выяснилось, что случилась анекдотичная история. А именно: спекулянта с Конного рынка, на которого указала спивающаяся генеральская любовница, уже задержали на улице за нарушение режима.
Его остановили в городе после комендантского часа. Он показал пропуск, выданный комендатурой, якобы дающий ему право находиться на улице и следовать по неким важным делам. Но вот незадача: в комендатуре ему такой пропуск не выдавали. Хойке отдавал себе отчет, что в другое время, не будь ситуация на Восточном фронте столь напряженной, этот аусвайс сослужил бы спекулянту свою службу, патруль не изучал бы бумажку так тщательно. Однако обстановка в городе сложная, и, значит, бдительность усилена. Особенно когда подобный пропуск показывают местные жители, от которых всего можно ожидать.
С ним работали недолго. Даже не пришлось в подвал спускать: следователь Шваб у себя в кабинете велел двинуть задержанному пару раз по ребрам, и тот сразу заскулил: виноват, господин следователь, в комендатуру не пробьешься, бюрократия кругом, чего-то требуют, а из города выйти срочно надо было, вот и помог один хороший человек с Благовещенского базара…
Еще через час показания давал одноногий с Благовещенского, его там знали, как Митьку Инвалида. Этот даже не пытался отнекиваться, достаточно одной потерянной ноги, если упереться – то и вторую потерять запросто, это в лучшем случае, потом ведь и головы не сносить. Сдал полицая Веньку Копытова, дружка своего: он, сукин сын, не только с пропусками шустрил, на нем и других полицейских много всего навешано…
А вот это уже заинтересовало Хойке всерьез. Тем более, что искать полицая Копытова пришлось чуть дольше – не было его дома. Любовница, некрасивая баба, которая держалась за Веньку, только чтоб с голоду не помереть и чтоб на работу в Германию не увезли да в заложники не взяли, призналась: ушел куда-то Копытов. Еще до полуночи ушел, вместе с дружком своим, а после пришли оба злые, нервные, схватил Венька бутыль с самогоном и опять ушел. Где гуляют – убейте, не знаю, господа немецкие офицеры…
Узнали быстро, дело нехитрое. Копытов и его дружок – молодой полицай, чью фамилию Недогибченко начальнику гестапо трудно было выговорить, проще называть по имени, Ваня, а еще проще – никак не называть эту сволочь славянскую – валялись пьяные в хате, где жили офицерские девочки: эти с появлением гестаповцев протрезвели быстро, начали что-то лепетать на ломаном немецком. Только с ними Хойке решил позже заняться. Надо разобраться, как это идиоты из вспомогательной полиции набрались наглости, что заявились к девицам, которые водят компанию исключительно с офицерами рейха, за что получают соответствующие статусу льготы. Чем это они запугали девушек – а ведь явно что-то знают, взяли на какой-то хитрый крючок, иначе шлюхи давно бы пожаловались покровителям на домогательства негодяев. Может, девчонки спят с офицерами по заданию партизан?..
Заплаканных и смертельно перепуганных девиц увезли в комендатуру до выяснения. Копытова же и его дружка Ваню в отличие от подружек, упорно не желавших трезветь, Хойке велел взять в оборот тут же, на месте. Для наглядности сам лично выстрелил Недогибченке в голову, и, когда кровь, смешанная с частицами мозгов, брызнула Копытову на лицо, тот пришел в себя мгновенно: заорал, будто резали, хотя его пальцем никто всерьез не тронул, разве что получил для затравки прикладом в живот.
Покаялся тут же, на месте, без очной ставки – уж сотрудники вспомогательной полиции знали, как умеют работать в гестапо, и не стал Копытов настоящего допроса дожидаться. Да, воровали нужные бланки из комендатуры, продавали дорого, даже не продавали – меняли на глубоко припрятанные ценности, ну а если женщине молодой требовалось либо бабе, которая пока в соку, тут другая услуга могла заместо оплаты пойти. Признания Копытова лились на Хойке водопадом, начальник гестапо не перебивал, и так узнал о сукиных детях, несколько часов назад чуть не убивших Копытова и Ваню Недогибченко, дружка его мертвого.
Русские, переодетые в немецкую форму…
Им срочно понадобился документ, дающий возможность пересечь контрольный пункт.
Копытов что-то рассказывал о приятеле своем, который совершил более тяжкие, чем он сам, преступления перед рейхом. Даже сунул Хойке полученное от него в качестве аванса кольцо. Но эта часть исповеди, как и ювелирное украшение, мало занимали начальника гестапо, потому что почти двое суток назад в Харьков проникли диверсанты, переодетые в военную форму вермахта. И вот теперь какие-то переодетые славяне ищут способ покинуть город как можно быстрее. А у диверсантов, как объяснил Хойке сам Брюгген, время уже на исходе…
Пока начальник гестапо не знал, как найти применение неожиданно полученной информации. Он мог дать голову на отсечение, что давний приятель полицейского Копытова, обманувший его несколько часов назад, – один из уцелевших диверсантов, скрывающихся где-то в городских недрах. Однако где именно, Гюнтер Хойке так и не узнал.
Копытов тоже не имел об этом понятия, и начальник гестапо склонен был ему верить: попавшись и спасая свою шкуру, полицай не преминул бы выдать местонахождение обманщика. А главное – их всех вот-вот должен поймать штурмбаннфюрер, у него источник понадежнее, тот самый перевербованный диверсант…
Того, что Брюгген вернется ни с чем, Хойке предположить не мог. Почувствовав, что берлинская шишка, которая опростоволосилась, ожидает если не открытого злорадства, то хотя бы скрытого намека на него, начальник гестапо благоразумно сдержался. В подробности не вдавался, ему достаточно было узнать, что пленник сбежал, и, значит, он с самого начала вел свою игру, блефуя и, как казалось, сбрасывая все козыри.
Теперь же Гюнтер Хойке мог сдержанно похвастаться своими успехами. Правда, он так до сих пор и не знал, как распорядиться полученной информацией…
Зато штурмбаннфюрер оживился мгновенно.
Словно не он полчаса назад упустил пленного диверсанта, а вместе с ним потерял надежду изловить остальных. Глаза блеснули, Брюгген протянул руку, потребовал конфискованное кольцо, повертел его в пальцах, поднес поближе к глазам.
– Хойке, вы внимательно читали описание фрейлейн Скиф? – быстро спросил он.
– У нас есть ее фотография. Достаточно много фотографий, я и сам при случае могу ее опознать, ведь встречался с этой мерзавкой несколько…
– Хойке, я знаю, что у нас есть ее фото! – рявкнул Брюгген так неожиданно, что начальник гестапо вздрогнул, снова почувствовав себя не победителем, а мальчишкой на побегушках у столичной штучки. – Но, кроме того, есть описание! Кольцо на пальце, Хойке! Вот такое же кольцо! – Брюгген его сунул начальнику гестапо прямо под нос. – Это кольцо, Хойке! Как память о погибшем возлюбленном, офицере рейха! Якобы память, часть легенды Скифа, Хойке! Кольцо было у переодетого русского, значит, они все-таки встретились! И сейчас, вот в эту самую минуту, они должны выбраться из города с настоящим пропуском!
Только теперь до Гюнтера Хойке дошло: он ведь и сам мог сложить два и два. Все-таки штурмбаннфюрер Брюгген – именно таков, как о нем говорят…
– Что делать? – вопрос прозвучал наивно, как-то даже по-детски.
– У них путь один, Хойке: на восток. Им нужен только такой контрольный пункт, где движение обычно более интенсивное, в сторону фронта, так легче проскочить, у жандармов от беспрерывного движения бдительность притупляется, так, нет?
– Верно, – согласился начальник гестапо, даже не пытаясь понять, почему он сам, полицейский с опытом, не способен додуматься до такого элементарного решения.
– На рассвете – самое удобное время! За ночь люди устают, Хойке. Все аресты проводятся с восходом солнца, тогда у людей меньше всего способностей к сопротивлению, тогда их проще огорошить! Карту! – сунув кольцо в карман, Брюгген двинулся к столу. – Мне нужно расположение постов на выезде из Харькова в восточном направлении. Сейчас самый рассвет, другой возможности выскочить у них не будет, потом смена постов и новые, свежие люди.
– Но ведь они могли уже…
– Выполнять, Хойке! – заорал Брюгген, окончательно теряя над собой контроль.
Через несколько минут штурмбаннфюрер уверенно ткнул в место на карте, даже с силой надавил на него подушечкой пальца.
– Здесь! Срочно сообщить постам – задерживать все группы, среди которых окажется женщина! В форме, в платье, голая, не имеет значения! Но они пойдут здесь, мимо четвертого поста. Я поехал на место!
Даже если Хойке прав и диверсанты могли уже проехать четвертый пост, разница во времени, как прикинул Брюгген, от сорока минут до часа, не больше. Далеко не ушли, нагоним, теперь уж точно нагоним!
Ехали молча, если не считать подсказок Анны Сороки водителю – Чубаров не знал города, и без ее советов не нашел бы дорогу к четвертому посту. Ольга распорядилась двигать именно туда, там движение обычно интенсивное, жандармы не слишком задерживают.
Сотник, сидя впереди рядом с водителем, положил автомат на колени, снял его с предохранителя, указательный палец правой руки прижал к спусковому крючку. Рядом, слева от себя, устроил две гранаты. Майор Крюгер сидел между Ольгой и Анной сзади, женщины прижались в нему с обоих боков, но пленнику от этого не было уютно: руки по-прежему скованы, женщины только старались скрыть стальные браслеты с разных сторон. К тому же Ольга, устроившись с левой стороны, завела свою правую руку ему за спину, уперев ствол «вальтера» прямо в позвоночник майору, как раз в центр спины.
Напряжение не пытался разрядить даже Чубаров.
Мыслей в голове Михаила не было никаких, он лишь фиксировал, что происходит вокруг, готовый реагировать на любую, даже малейшую, опасность, и понимал – остальные испытывают то же самые. Даже немецкий майор, предположил Сотник, с ужасом ожидает резких изменений в плане разведчиков: ведь он нужен им как пленник, но не как заложник, начнется заваруха – прикроются им, ни на миг не поколеблются, это он как раз уже понял.
Словно в ответ на его предположения майор что-то проговорил по-немецки.
– Чего ему надо? – не оборачиваясь, спросил Михаил.
– Тебе, правда, интересно? – озадачилась Ольга.
– Хочет ведь чего-то человек…
– Спрашивает, на что вы рассчитывали, когда надевали немецкую форму на мужчину, который ведет машину.
– О! – воскликнул Чубаров. – Мне что, не идет?
– Ты не понял. Майор – сотрудник разведки. Это профессиональный вопрос. В общем, не похож ты на немца, Максим.
– Ваня Курский, – не сдержалась Анна.
– А, понятно! – Чубаров коротко хохотнул. – Так ты ему, слышь, переведи: пускай у своих спрашивает, чего это меня по дороге сюда ни разу с моей курской рожей не тормознули!
Но, пока Ольга переводила, Максим на всякий случай поправил на голове немецкую пилотку, стараясь опустить ее пониже на глаза, хотя Сотник понял: майор-то прав, неважная у них получилась маскировочка, и впрямь не похож Соловей на немчуру, хотя сам он тоже верно говорит, кто там присматривается…
Видимо, ответ Чубарова всерьез озадачил Крюгера: замолчал, задумался. Теперь Ольга заговорила сама.
– Михаил…
– Ну? – Сотник продолжал смотреть перед собой.
– Как-то так быстро все… Мы не поговорили даже толком…
– Про что говорить, Оль? И надо ли вообще…
– Обо всем… Ну, не совсем обо всем, понятно, хотя бы о многом… Мы ведь не увидимся больше, как бы сегодня все не пошло…
– Вот пускай сначала пройдет все, а после переговорим. Обязательно! Или споем хором, если так сильно хочется. Ты петь-то умеешь, не разучилась?
– Во-во, давайте, ага – концерт тут еще! – встрял Чубаров. – Может, правда, потом споем? Я подтяну даже, а то вот уже впереди, гляньте.
Движение тем временем стало немного интенсивнее, рассвет окончательно вступил в свои права, немецкие часы на руке Михаила показывали пять минут шестого утра.
Приближался четвертый пост.
Здесь Ольга, чуть поколебавшись, достала ключик и все-таки сняла с Крюгера наручники. Тому и без лиших слов было понятно: вести себя нужно правильно…
Они пристроились в хвост крытому грузовику.
Когда тот проехал, полосатый шлакбаум сразу опустился, и Чубаров подкатил к нему на малой скорости. Фельджандармы с металлическими бляхами на грудях подошли к их «хорьху» с обеих сторон, и старший – грузный унтер с уставшим, немного отечным лицом наклонился, заглядывая внутрь.
Дуло пистолета сильнее уперлось в спину майора Крюгера. Он очень надеялся, что его улыбка выглядит достаточно расслабленной.
– Доброе утро, герр майор! – проговорил унтер, несколько удивленно рассматривая офицера, по обе стороны которого расположились размалеванные девицы. Одна крепко спит на плече мужчины, другая сонно смотрит на жандарма, воркуя на чистом немецком:
– Мы уже приехали, Фриц?
– Хайль Гитлер! – теперь Крюгер, как было велено, напустил на себя строгость. – Майор Крюгер, агентурный отдел Генштаба. Выполняю поручение генерала Вальтера Дитмара, если об этом требуется специально информировать фельджандармерию.
Стекло полуопущено, майор поднес к нему свои документы. Разведка, с ними лучше не связываться… На этом Ольга строила свои расчеты, и, кажется, это работало, но жандармерии все-таки даны определенные указания.
– Не стоит, герр майор! Мы обязаны…
– Знаю, что вы обязаны! – теперь Крюгер по-настоящему злился и нервничал. – Хельга, дорогая, я ведь тебе отдавал пропуск. Где он у тебя?
– А ты как думаешь, дорогой? – кокетливо спросила Ольга.
– Прекрати валять дурака, мы устали, унтер-офицер – тоже, нужно уважать его работу!
Теперь в голосе Крюгера звучали назидательные нотки, унтер должен понять, как ему, майору Генштаба, тяжело переться рано утром неизвестно куда, терпя при этом капризы барышни, совершенно не желающей учитывать суровые законы военного времени.
– Либхен, ну, почему с тобой всегда все так сложно!
Ольга надула губы.
Сунула руку за вырез платья.
Громко зазвонил полевой телефон в деревянной будке дежурного.
Из-за выреза платья тонкая женская рука вернулась, сжимая пальцами сложенный вдвое бумажный прямоугольник.
Телефон продолжал звонить.
Унтер, косясь на майора Генштаба, взял протянутый пропуск. Кивком головы велел жандарму, стоявшему ближе других к будке, ответить на звонок.
Чубаров сжал руль до боли в косточках пальцев. Сотник стиснул в руках автомат.
Унтер пробежал глазами пропуск. Полоса, печать, все как обычно.
Пистолетное дуло, как казалось майору Крюгеру, сейчас продавит его спину насквозь, коснется позвоночника и он почувствует, непременно почувствует адскую боль.
Жандарм, прижав трубку полевого телефона к уху, слушал.
Унтер протянул пропуск обратно в приоткрытое окно «хорьха».
Жандарм удивленно посмотрел на трубку, после, не возвращая ее на рычаг, повернулся к старшему, что-то быстро сказал ему.
Ольга услышала, разобрала сказанное и поняла все на долю секунды раньше, чем на полученный приказ отреагировал усталый унтер. Она ожидала чего-то подобного, как и все остальные, кто сидел в салоне «хорьха».
– Гони! – выкрикнула она по-русски, уже не собираясь больше прикидываться.
Чубаров рванул с места, не разбирая дороги, держа только вперед и сразу же сбивая жандарма, кинувшегося наперерез. Рядом с ним Михаил Сотник, вскинув «шмайсер», выставил дуло в оконный проем на дверце и дал длинную очередь по кинувшимся к машине немцам. Тем временем Чубаров, удерживая руль левой рукой, правой подхватил гранату, заученным движением разогнул усики на чеке, зубами рванул за кольцо, выкинул гранату из окна на противоположную сторону, тут же подхватывая руль и выжимая педаль газа до самого пола.
Грохнуло, осколки чиркнули по заднему стеклу, разбивая его, но ранее Ольга уже велела Крюгеру пригнуться. Майор охотно сполз на пол, под сидение, не желая попасть под шальную пулю. Аня Сорока плашмя упала на кожаное сидение, вжалась в него, закрыла голову руками. Над ней Ольга, пригнувшись, отстреливалась через разбитое стекло.
– Ну, вот и спели!.. – не сдержался Чубаров.
– Вперед смотри! – огрызнулся Сотник, и Максим, вывернув руль, тут же лихо объехал шедший впереди крытый грузовик, солдаты в котором так и не успели вовремя понять, с чего это вдруг вспыхнула стрельба.
Обойдя грузовик, Чубаров стиснул зубы, крепче вцепился в руль: теперь дорога впереди была пока чистой, и если употребить выигранные секунды с пользой, можно не съезжать на грунт, а покрыть приличное расстояние по прямой, еще сильнее отрываясь от погони, которая ждать себя не замедлила – оставленный позади грузовик теперь уверенно набирал скорость.
Но «хорьх» все-таки вырвался из города. Теперь блокировать беглецов становилось намного сложнее.
– Впереди еще посты! – крикнул Сотник. – Макс, надо с основной уходить!
– Ничего, командир! – Чубаров по-блатарски цыкнул слюной в окно. – Тут я уже разберусь! Мост будет, проскочим – а там в лес, срежем – пущай ловят, легавые!
– Ребята! – позвала Ольга. – Миша! Сзади!..
Чубаров скосился на зеркальце, Сотник полуобернулся.
Было о чем беспокоиться.
Грузовик, полный солдат, уверенно мчался за ними в клубах пыли по дороге, но из-за него вынырнул броневик – быстроходный, устойчивый на ухабах транспортер съехал с трассы и погнал по бездорожью, срезая угол и двигаясь наперерез «хорьху». По обе стороны башни броневика хищно торчали дула пулеметов, которые, как только беглецы оказались на линии огня, разом ожили, поливая легковушку свинцом. Пока пули не долетали, но расстояние теперь могло быстро сократиться, очень скоро пулеметчики смогут вести прицельный огонь, но главное – огнемет, ожидавший своей очереди… Против такой махины с двумя оставшимися гранатами, тремя пистолетами и автоматом выстоять невозможно.
Сотник видел – теперь немцы пытаются загнать их, по возможности отрезать от моста, который уже маячил впереди, но даже если проскочить мост, выиграть все равно сложнее: бронетранспортер более маневренный, он быстроходный, мощнее вооружен, да и грузовик, полный солдат, не отстанет. Михаил не знал, как оценила положение Ольга, из своего хлипкого укрытия молча следящая за тем, как разворачивается погоня. Но мнение Чубарова спрашивать, похоже, не было нужды – по тому, как тот набычил голову и стиснул зубы, понятно: Максим их шансы оторваться оценивал вполне реалистично.
– Чего молчим? – хрипло выкрикнул он. – Не поем чего? Петь же хотели…
– Оторвись, Макс, – не приказал – попросил Михаил. – Поднажми еще чуток…
– Фрицы тоже жмут, командир, – Чубаров выровнял машину, держа теперь прямо на мост. – За мостом перелесок, если сдюжим – нырнем, спрячемся!
Снова отбили дружную очередь пулеметы на броневике.
Все ближе и громче свистели пули.
Брюгген выпустил по «хорьху» очередную очередь, не надеясь пока попасть – нужно дать понять беглецам, что никуда им от судьбы не деться. И если не удалось переиграть диверсантов в городе, тот здесь, на пересеченной местности, в открытом бою он непременно довершит начатое.
Штурмбаннфюрер почти угадал: его автомобиль появился у четвертого поста всего через десять минут после того, как беглецы с боем прорвались, сея вокруг себя пули и осколки ручных гранат. Выскочив из своей машины почти на ходу, когда водитель только давил на тормоза, Кнут не стал слушать сбивчивый доклад какого-то подоспевшего офицера – предъявил документы, отдал необходимый приказ, и еще через пять минут сидел под броней транспортера, совсем не замечая духоты. Где-то там, сзади, к погоне спешит присоединиться Хойке, только в этот момент для Брюггена никого и ничего вокруг не существовало. Только прямоугольник обзора в башне броневика, дорога, пулеметное гнездо, от которого он отогнал пулеметчика, не посмевшего возразить офицеру в черном мундире. И легковая машина, довольно скоро показавшаяся впереди. «Хорьх», непонятно откуда взявшийся у диверсантов.
Штурмбаннфюрер СС Кнут Брюгген не собирался брать беглецов живыми. У него был другой приказ, но с этим он разберется позже, после того, как уничтожит всех, кто в машине, включая незадачливого, слишком уж незадачливого для сотрудника Генштаба майора Крюгера.
Приближался мост. Броневик, выехав на одну линию с грузовиком, оставил его позади, сокращая расстояние между собой и «хорьхом» теперь уже совсем быстро.
Из своего укрытия дядя Коля и Сашка Аверин отлично видели черную немецкую легковушку, стремительно, кажется, даже не разбирая дороги, несущуюся прямо на мост. Чуть дальше за ней летел на всех парах бронетранспортер, время от времени посылающий вслед машине короткие пулеметные очереди. Еще дальше, почти по прямой линии, двигался крытый грузовик со свастикой на брезенте, явно набитый солдатами.
Сваи уже заминированы, оставалось лишь повернуть ручку. Партизаны даже не пытались понять, что происходит и к чему немцы стреляют, хотя вроде бы воевать им не с кем, тыл ихний кругом, глубокий. Вот почему не думали – просто решили, что пришла пора выполнять боевое задание и уходить с пленником.
– Не пропускай легковую, Санек, – велел дядя Коля. – Погоди, как до середины доедет – и к Богу в рай всю эту музыку!
– Ну вас с вашим Богом, дядь Коль, – отмахнулся Сашка Аверин. – И даже если б и был, так немчура до рая никак не долетает.
– Поговори, поговори.
Дядя Коля, щуря глаза и прикрываясь рукой от яркого рассветного солнца, наблюдал, как «хорьх» вылетел на мост. Погодить бы, пока броневик там же окажется, чтоб обоих разом, да только легковая машина раньше на другой конец переедет, возись потом с ихней пехотой.
Со своего места Павел Гайдук тоже мог наблюдать происходящее.
Сначала не поверил, что так бывает – ведь это погоня, немецкий броневик гонит впереди себя «хорьх», точно такой же, как тот, на котором их группа, въехала в Харьков.
Такая же машина, да не та: ту, с рацией в багажнике, он сам вчера выдал Брюггену, чтобы тот еще крепче наживку заглотнул. Но в отличие от захвативших его в плен партизан Павел предполагал, какая драма могла разворачиваться сейчас на его глазах. Война и служба в разведке приучила верить в случайные совпадения и невероятные с точки зрения логики и здравого смысла повороты событий. Потому хоть Гайдук и засомневался, но через несколько секунд перестал: там, в «хорьхе», Мишка с Максом, и если их не нагонит броневик, то пустят на воздух вместе с мостом партизаны.
Кляп по рту – засаленная пилотка Сашки Аверина – мешал кричать, стянутые за спиной крепким армейским ремнем руки нельзя пустить в ход, и Павел заерзал по земле, замычал, привлекая к себе внимание.
– Лежать! – рявкнул на него Аверин.
«Хорьх» уже выехал на середину моста.
– Ну, с богом! – выдохнул дядя Коля, положив руку на ручку взрывной машинки.
Сашка Аверин снова хотел напомнить, что бога нету, но решил – это успеется. Пускай даже пленник помычит, с ним тоже отдельный разговор. Сейчас его полностью поглотило ожидание предстоящего зрелища…
Откуда только силы взялись!
Изловчившись, Гайдук развернулся на спине, помогая себе ногами, пододвинулся к дяде Коле, потом невероятным усилием выгнулся, рывок – и двумя сведенными вместе ногами он ударил, а точнее – брыкнул партизана, собиравшегося в следующий миг пустить на воздух мост и немецкую машину вместе с ним.
Нападения с тыла дядя Коля не ожидал – как сидел на коленях, так и завалился на бок.
А Павел не останавливался, сваливая на землю приемом молодого партизана: захват носком левой ноги за икру противника, удар правой ногой по коленной чашечке. Правда, бил Гайдук ниже, не собираясь калечить мальчишку.
– Ах ты гад! – заорал Аверин, хватаясь за автомат.
Но дядя Коля уже снова стоял у взрывной машинки, выкрикнул:
– Погоди! – и теперь уже повернул ручку.
Несколько секунд оглушительной тишины.
Взрыв!
Сваи под мостом осели, сам он будто пополам сломался.
И вместе с ним взлетел на воздух бронетранспортер, как раз успевший выскочить на мост, даже проехать треть расстояния…
Грузовик остановился на том берегу, из кузова высыпали солдаты, бессмысленно паля перед собой, но путь на другой берег им пока был заказан.
А «хорьх», успев благополучно переехать мост, по инерции пролетел на полной скорости еще немного вперед, потом машину занесло в сторону, она съехала с накатанной дороги и остановилась.
– Потом этого, потом! – приказал дядя Коля, хватая с земли свой автомат, совсем еще новенький ППШ, месяца не прошло, как прислали такие в посылке с Большой земли. И верно, решил Сашка Аверин, сволочь эту предательскую он всегда застрелить успеет, а тут дела посерьезней – из легковушки с двух сторон выбежали немцы, один с автоматом, другой – с пистолетом, и кто там у них еще в машине, поди разбери.
Не стали ждать партизаны, пока немцы ближе подойдут – дядя Коля сразу одного срезал, второй за машину залег, и придется потратить на них малость времени, нарушить приказ – уходить немедленно после взрыва.
«Странно, почему немец не стреляет в ответ», – мелькнуло у Сашки Аверина.
Но тут еще более странное началось. Из салона не выскочила – вывалилась молодая женщина, растрепанная, в довоенном платье и – вот те раз! – туфлях, самых настоящих, на каблуке. В руке тоже пистолет, а кричит по-русски:
– Не стрелять! Не стрелять!! Не стрелять!!!
Тот, другой немец, залегший за машиной, поднялся во весь рост, швырнул автомат в сторону, шагнул навстречу партизанам и выдал такую заливистую матерную тираду, что дядя Коля с Сашкой Авериным дружно опустили оружие – так только свои могут…
Чубарова ранили в плечо и бедро. Жить будет, но через фронт не дойдет.
– Не фрицы, так свои, – буркнул Сотник, однако без злости, только досада в голосе звучала.
Не удивился, увидев Пашку Гайдука живым, только связанным и с разбитым лицом. У Михаила после всего, что случилось за это утро, уже не оставалось ни времени, ни сил удивляться. Глянул на Павла, лежащего на земле, проговорил: «Вот так, значит…» – приказал партизанам развязать его и больше в объяснения не вдавался: сел на землю у машины, оперся спиной о борт, прикрыл глаза и наблюдал, как хлопочет возле раненого Чубарова уже пришедшая в себя после погони Аня Сорока, как расхаживает вокруг окончательно огорошенного произошедшим майора Крюгера молодой партизан, как Ольга выясняет что-то у партизана постарше, как понял Сотник, взорвавшего мост – и броневик заодно.
Гайдук подошел, уселся рядом.
– Купался, что ли? – без интереса, только бы совсем не молчать, спросил Сотник.
– Из воды сухим выйти хотел, – отшутился Павел. – Похоронили меня?
– Когда?
– А вот…
– Не-а, – выдернув из земли травинку, Михаил сунул ее в рот, пожевал. – Трупы хоронят только. Твоего трупа мы не видели. Хотя слушок был.
– И что?
– Мало ли, – Сотник повел плечами. – Не до тебя было…
– Скиф? – Павел кивнул на Ольгу. – Я слышал, это женщина.
– Баба, – подтвердил Михаил.
Ольга тем временем закончила разговор, подошла к Сотнику.
– Павел? – спросила коротко.
– Познакомимся еще, – ответил Гайдук.
– Обязательно, – подобрав подол платья, Ольга присела рядом с мужчинами на траву. – Значит, ситуация выглядит так. Кулешовский отряд третий день без радиосвязи, передатчик вышел из строя. Как, почему – не важно, главное, что воспользоваться рацией партизан мы не сможем.
– Зачем нам рация партизан?
– Мы все вместе могли бы перебазироваться в Кулешовский отряд. За нами прислали бы самолет, для этого мне нужно всего лишь выйти на связь…
– С рацией кисло? – перебил ее Сотник. – Не о чем тогда говорить.
– Есть о чем, Михаил… Мы идем через фронт. Другого выхода нет. Партизаны заберут Чубарова с собой, Аня тоже поедет с ними. Павел, вы с кем?
– Интересный вопрос, – Гайдук потер переносицу. – У меня разве есть варианты? Нет у меня вариантов, я с ними, – кивок в сторону партизан, – не пойду. И потом, нам с капитаном Сотником вдвоем «языка» волочить привычнее.
– Тогда выдвигаемся немедленно.
– Ты прямо так? – Сотник дотронулся до подола ее платья.
Вместо ответа Ольга сняла туфель. Перевернула, крепко взялась за каблук, попыталась оторвать.
Гайдук молча взял туфлю из ее руки, одним резким движением каблук отломал. То же самое проделал со вторым.
– А вот платью замену не найдем тут…
– Не надо, – постаралась как можно искренней улыбнуться Ольга. – Дотянем и так.
– Допустим, – согласился Сотник. – Машину кто поведет? Мы с Пашей не обучены, вот так получилось…
– Я обучена, – вздохнула Ольга. – Больше вопросов не будет?
В багажнике «хорьха» нашелся брезент, соорудили носилки.
Партизаны приподняли раненого Чубарова с двух сторон, и Павел с Михаилом по очереди обняли его. Ольге хотелось поцеловать Максима, просто так, по-дружески, за прошедшие сутки она уже успела привязаться к нему и Сотнику, словно к родным, но эмоции сдержала – просто протянула руку, и Соловей легонько сжал ее пальцы. После чего позволил уложить себя на носилки – слабел быстро, все-таки тело в двух местах прострелено.
Майор Крюгер, похоже, окончательно смирившийся со своей участью, безропотно уселся на заднее сидение, попросил не сковывать его, бежать-то – некуда. Но Ольга так не считала, и пленник покорно протянул руки. Гайдук устроился рядом, Сотник сел на свое привычное место – вперед.
– Спроси своего немца, товарищ Скиф, как он думает – такой вот компанией и в таком виде мы до линии фронта доберемся?
Вместо ответа Ольга повернула ключ в зажигании. А когда мотор зафыркал – бросила коротко:
– Если бензина хватит. Без немца ясно. И не надо уже глупых вопросов, капитан Сотник…
Как все случилось, начальник харьковского гестапо Гюнтер Хойке не видел.
Конечно, его тоже в какой-то момент охватил азарт погони, но и он, и остальные, кто, не сговариваясь, пустился догонять, как считалось, партизан, не угнались за бронетранспортером. А когда добрались до моста, увидели только, как солдаты пытаются выловить из воды человеческие останки.
Хойке немного постоял на берегу, понаблюдал за возней, понял, что нечего ему тут делать, вернулся в свою машину и поехал обратно. Нужно было придумать, как доложить о случившемся в Берлин, чтобы при этом не оказаться крайним. Ведь кто-то должен ответить не просто за глупую, как оказалось, гибель штурмбаннфюрера Кнута Брюггена, но и за то, что русским диверсантам, так называемому Скифу и, главное, майору Крюгеру – носителю особо секретной информации о немецкой агентуре в штабе красных, посчастливилось уцелеть.
Начальник гестапо придерживался мысли, что Брюгген пал жертвой собственной спеси и чрезмерной самоуверенности. Только эти его соображения вряд ли кого интересовали. Уже подъезжая к зданию гестапо, Хойке знал, как будет выглядеть его доклад. Штурмбаннфюрер погиб в погоне за диверсантами, которые вывозили захваченного агентом Скифом майора Крюгера. Это произошло на глазах двух десятков свидетелей. Раз так, то вряд ли кто-то станет старательно опрашивать тех же свидетелей, чтобы они подтвердили – там, на мосту, взорвался не только броневик, в котором находился Брюгген, но и «хорьх», за которым тот гнался. Вот такая нелепая случайность, из тех, которые возможны, только когда идет война…
Поднимаясь к себе в кабинет, Гюнтер Хойке уже сам не имел сомнений в том, что диверсантов, а вместе с ними – майора из агентурного отдела Генштаба, нет в живых. Осталось только доложить сначала вкратце, а потом – более подробно, в рапорте. Весомых аргументов для подкрепления своих слов у него достаточно, к тому же есть возможность представить свою роль во всей этой истории в более выгодном свете. Да, и лучше обойти досадный прокол покойного Брюггена с тем русским… Достаточно указать, что он, Хойке, не присутствовал при их разговорах, потому не знает, чем руководствовался штурмбаннфюрер в работе с перевербованным диверсантом.
Самое важное: сведения, которые мог сообщить Крюгер, умерли вместе с ним. Не только Хойке – очень многие хотят, чтобы это оказалось правдой. Потому особо оспаривать и не станут.
Перед тем как велеть соединить себя с Берлином, начальник харьковского гестапо Гюнтер Хойке налил себе коньяку и выпил, как это принято здесь, в Остланде: махом, не смакуя, одним глотком.
Только потом подошел к столу и снял трубку телефона.
Сидя спереди, рядом с водителем, Сотник, разложив на коленях карту, выполнял при Ольге роль штурмана.
Поначалу головной трассы избегать не удавалось, но сегодня, казалось, им всем воздавалось за терпение, и время работало на них: ни в сторону фронта, ни в противоположном направлении транспорт пока не ехал, потому Ольга, удерживая предельную скорость, смогла сделать хороший рывок. Пока наконец не появилась возможность съехать в сторону, свернув с трассы в лесополосу.
– Крюк, – предупредил Михаил.
– А другие варианты? – спросила Ольга, не отвлекаясь от дороги. – Мы хорошо выиграли, сейчас можно не так рвать, так что по времени уложимся. Должны, во всяком случае. Сколько до места?
– Смотря, что у нас место… – заметил Сотник. – Если вот сюда, примерно к тому участку, где мы переходили, – по кривой километров двести.
– Как еще можно?
– Ну, вот так хотя бы…
Скосив глаза на карту, Ольга поняла – так трудно будет определиться. Потому нажала на тормоз, резко, без предупреждения. Машину тряхнуло, и Сотник, не удержавшись, завалился на нее.
– Что? – подал голос сзади Гайдук.
– Ничего. Товарищу начальнику приспичило…
– Может, хватит уже? – Ольге надоело сдерживаться. – Сколько можно, Миша?
Ни пленный Крюгер, предпочитавший после их поистине чудесного спасения во время недавнего прорыва вообще не напоминать о себе, ни тем более Гайдук не могли понять причину, которая заставила Ольгу и Сотника практически одновременно завестись с полуоборота. А им, в свою очередь, теперь было все равно, что о них подумают: вокруг никого нет, лес и дорога, можно кричать, не опасаясь, что рассекретишь себя или тебя услышат посторонние.
– Я не виновата, что женщина! – говоря так, Ольга все-таки машинально одернула подол платья, задравшийся в пути, до этого момента она не обращала на свой внешний вид внимания. – Я не виновата, что Крюгер – мое задание! Я не виновата, что в мое распоряжение поступила именно твоя группа! Я вообще не виновата, что служу в разведке!
– Ты чего завелась?.. – Сотник все-таки старался придерживаться хотя бы видимого спокойствия.
– Надоело мне! Говори, что делать, я буду выполнять! До своих доберемся – разойдемся в разные стороны! Только, Миша, давайте хотя бы доберемся…
– Э-э, ребята, – осторожно вмешался Гайдук. – По-моему, кто-то из вас к кому-то сильно неравнодушен. А из того, что я понял, вы знакомы сутки всего…
Спорщики разом замолчали, почти синхронно повернули к нему головы. Оба даже не пытались скрыть своего удивления.
– А что? – развивал свою мысль Гайдук дальше. – Я сколько раз в кино такое видел… Хоть «Сердца четырех», как раз перед войной крутили…
Вспышка гнева резко сменилась у Ольги взрывом смеха, пусть слегка истеричного, зато искреннего и звонкого. Сотник не смеялся, только пожал плечами, покрутил пальцем у виска и грозно взглянул на пленного майора, пытавшегося, поддавшись общему настроению, тоже улыбнуться. Так или иначе, но немного разрядить обстановку Павлу удалось.
– Хорошо, – вздохнула Ольга, справившись наконец со своими эмоциями и снова взяв себя в руки. – Раз мы с тобой, Сотник, напоминает зрителям кино, значит, не все еще для нас потеряно.
– По делу давай… кино, – буркнул Михаил.
– Это ты говори: как еще можно подобраться ближе к линии фронта.
Сотник еще раз внимательно посмотрел на карту.
– Ну, вот есть участок… Два дня назад здесь к нашим было ближе. Теперь кто знает, может, фрицы опять отодвинулись, а может, и наоборот – углубились, и тут теперь тыл. Не глубокий, но все-таки…
Ольга провела ногтем какую-то одной ей понятную линию.
– Сколько срежем, если сюда пойдем?
– Кругом – ни черта не срежем. Я имею в виду, если вот так двигаться, где дороги. Напрямки рвануть – срежем километров двадцать… Опять же, если сюда выдвигаться, на этот участок. Только в скорости потеряем, не вездеход все-таки.
– Хорошо. По возможности станем придерживаться езженых дорог. Все равно ведь петлять надо, мало ли, на кого наткнемся. В любом случае, к линии фронта подойдем часа через два, максимум – три. Согласен?
– Должны…
– Значит, с маршрутом определились. Теперь дальше, – она снова полуобернулась к Крюгеру, перешла на немецкий. – Господин майор, как видите, пока все идет по нашему плану.
– Что вы хотите этим сказать, фрейлейн Ольга?
– Только то, о чем говорила с вами раньше. Еще немного – и будет линия фронта. Как повернется ситуация там – я не знаю. Но если несколько часов назад любой из нас готов был пожертвовать собой только ради спасения вашей жизни, так как без вас мое… – она тут же исправилась, – наше задание теряет смысл, теперь все иначе.
– Почему? Что изменилось?
– Фронт. Там свои законы. Мы смогли вырваться из города и даже оторваться от погони. От фронта не оторвешься никогда. Потому очень вас прошу – там мы не сможем спасти вас, жертвуя собой. Шальная пуля, снаряд, граната – всего этого мы опасаемся наравне с вами. Потому, как только вам прикажут, – тут же, без лишних разговоров, ложитесь…
Немного помолчала. Потом добавила:
– И молитесь богу. Громко молитесь. За всех нас.
Они услышали отдаленные раскаты канонады, и Сотник сразу же переместил автомат из-под ног на колени, выщелкнул магазин, проверил, с громким щелчком загнал обратно, припечатав ладонью по нижнему краю. То же самое сделал Гайдук. Сидевший рядом и за все время, пока они ехали, даже успевший задремать Крюгер открыл глаза, покосился на Павла и отодвинулся ближе к дверце. Ольга продолжала вести машину, глядя только вперед, но Михаил обратил внимание, как побелели костяшки ее пальцев, когда руки еще крепче вцепились в руль.
В салоне еще было оружие. Партизаны оставили им все свои гранаты, пять штук, но все-таки, Сотник еще ранним утром позаботился обезоружить прежних пассажиров «хорьха», и теперь под ногами лежал еще один запасной «шмайсер», а «парабеллум» офицера сунул себе в карман Гайдук. Наконец личный пистолет Ольги и ее трофей – «вальтер» Крюгера. Конечно, надолго всего этого не хватит, однако вполне может считаться маленьким арсеналом.
Звуки канонады уверенно приближались. Сверившись с картой, Сотник сказал Ольге брать правее, она вырулила на дорогу, одновременно поглядывая на показатель уровня бензина и хмурясь: стрелка неумолимо двигалась в левую сторону, уверенно приближаясь к нулевой отметке. Если мотор заглохнет в самый неподходящий момент, им придется последний рывок делать на своих двоих, да еще с довеском – майор Крюгер вполне способен создать проблемы.
Немного успев узнать своего пленника, Ольга не сомневалась: его видимая покорность – явление временное и полностью зависит от ситуации. Потому она и решила поить его в подвале самогоном: так есть хоть какая-то гарантия, что он не начнет ничего предпринимать. Когда в спину упирается пистолетное дуло или же когда внимание противника полностью сосредоточено на нем, и каждый шаг и жест – под контролем, майор еще готов подчиняться. Однако, оказавшись на линии фронта, когда его враги вынуждены будут отвлекаться, Крюгер вряд ли останется такой же покорной овцой – обязательно что-то отколет…
И все же Ольга очень надеялась – до этого не дойдет.
Буквально через десять минут после того, как машина покатила по наезженной дороге, они поняли, что сделали это напрасно. Очередной поворот, и все увидели прямо перед собой самодельный деревянный шлагбаум, по обе стороны – мотоциклисты, на небольшом отдалении – бронетранспортер. Унтер-офицер, видимо – старший на этом блок-посту, спокойно двинулся навстречу «хорьху», подавая сигал остановиться. Со своего места он пока еще не мог разглядеть за рулем женщину в гражданском, даже слегка легкомысленном платье, но до этого открытия оставалось меньше минуты, потому решение напрашивалось только одно.
Не нужно никакой команды: стиснув зубы, Ольга до конца утопила в пол педаль газа, одновременно пригнувшись и как можно крепче вцепившись в руль, удерживая машину ровно. Послышался глухой удар – это унтер, не успевший отскочить в сторону от резко рванувшего вперед «хорьха», столкнулся с капотом и отлетел в сторону. В следующую секунду автомобиль уже таранил шлагбаум, а Сотник и Гайдук, не сговариваясь, вышвырнули из окон, каждый со своей стороны, по ребристой «лимонке».
– Держись! – крикнула Ольга даже не мужчинам, а себе, и «хорьх», подпрыгивая, понесся по грунтовой дороге на предельной скорости.
Обернувшись, Сотник увидел пристраивающийся за ними мотоцикл и удивился, почему не снимается с места бронетранспортер. Конечно, это хорошо – по такой местности цивильная легковушка от боевой машины далеко не уйдет. Но, с другой стороны, Михаил любил определенность даже перед лицом прямой опасности: если транспортер подключается к преследованию, значит, понятно, чего нужно ожидать и какие действия предпринять, чтобы хоть как-то спастись и получить фору.
Ольга направила машину к ближайшей лесополосе. С той стороны канонада теперь слышалась уже довольно отчетливо. Теперь, начиная узнавать местность и накладывая узнанное на карту, Сотник уже не сомневался – перед ними линия фронта, как раз в том месте, где немцы еще несколько суток назад чуть продвинулись вперед. Потому здесь только блокпост, основная линия ушла дальше. И если ничего не случится…
Откуда-то слева грянуло, потом – еще, еще, земля вдыбилась в критической близости от «хорьха», и Ольга уже с большим трудом удерживала машину. Когда землю всколыхнуло четвертый раз, она отчаянно вывернула руль, уходя от прямого попадания, не справилась, разжала пальцы. Автомобиль занесло, перевернуло на правый бок, Ольга повалилась на сидящего рядом Сотника, сзади что-то орал по-немецки Крюгер, заблаговременно, как и велели, сползший на пол – теперь его придавил всей массой тела Гайдук.
Видимо, от того, что пассажиры все сразу вдруг начали двигаться, раскачивая при этом стоящую на боку машину, она опять перевернулась, теперь уже – вверх дном.
Помогая себе ногами и подбадривая криками с матом, Сотник первым вышиб дверь со своей стороны, неуклюжим ужом выбираясь наружу. Еще лежа на спине, он увидел, как из-за деревьев к ним бегут, растягиваясь на ходу в цепочку, немецкие солдаты. Сколько их – не считал, быстро перевернулся на живот и поднялся на ноги – надетая на нем форма должна была сейчас сыграть отвлекающую роль в последний раз.
Так и получилось: увидев, что из перевернутой немецкой легковой машины выбрался человек в немецкой форме, солдаты на какое-то время растерялись и даже замедлили движение. Этого оказалось достаточно, чтобы Михаил выхватил из кармана штанов еще одну гранату, выдернул чеку и швырнул «лимонку» в сторону противника. Она еще только летела, а Сотник уже укрылся за перевернутым автомобилем, и как только рвануло, открыл огонь, стреляя короткими очередями.
С противоположной стороны уже выбирался Гайдук. Прикрывая его, Михаил переместился вправо, увеличивая сектор обстрела. Не ожидавшие не только отчаянного сопротивления, но и вообще – появления кого бы то ни было на этом участке с тыла, немцы, хаотично отстреливаясь, отошли за деревья. Разведчики получили крошечное, однако же преимущество, которым немедленно нужно было воспользоваться.
– Паша! – крикнул Сотник.
Бросив на него взгляд, Гайдук все понял без лишних слов – быстро сменил позицию и дал еще одну очередь в сторону отступивших врагов. Теперь группу прикрывал он, и, воспользовавшись этим, Михаил помог выбраться наружу Ольге. У женщины мир ходил перед глазами – при падении ее бросило головой вперед, на лобовое стекло, оно не разбилось, потому обошлось без порезов, однако удар вышел сильным – у Ольги даже на миг почернело перед глазами. Платье ее порвалось до пояса, открывая сильные крепкие ноги, один туфель с оторванными каблуками свалился сам и остался где-то в машине, там же, где и пистолет, второй она скинула с ноги сама, оставшись босиком. Ольга даже попыталась подняться, и Павел чуть не силой заставил Скифа пригнуться и залечь на землю, под прикрытие «хорьха».
– Как? – он тряхнул женщину за плечо.
– Нормально… Порядок… Крюгер… – вяло отмахнулась Ольга, даже в таком состоянии отдавая себе отчет – нужно как можно быстрее приходить в норму.
Замечание между тем было вполне уместным – глупо, если пленника придется терять сейчас, в шаге от цели. А к тому шло: как и просчитала Ольга, майор Крюгер до самого последнего момента надеялся на случай, и вот теперь такой случай представился. Пока мужчины занимали оборону и помогали женщине, он, извиваясь ужом, тоже покинул перевернувшийся автомобиль через ту же дверцу, что и Гайдук. Скованные впереди руки не мешали – покатившись по земле, майор неуклюже вскочил, и, что-то крича, бросился в сторону своих.
– Паша! – снова рявкнул Сотник, понимая – стрелять нельзя.
Мгновенно оценив положение, Гайдук оставил Ольгу, кинул рядом с ней автомат, чтобы освободить руки, и с места рванул наперерез беглецу. Со стороны леса застрекотали автоматы – немцы уже видели двоих в немецкой форме, которые открыли по ним огонь. Теперь в их сторону бежал еще один, одетый, как офицер, и его громкое: «Не стреляйте!» ни на кого уже не действовало. Мало ли, что может происходить сейчас в прифронтовой полосе…
Майор Крюгер имел все шансы быть убитым своими же. Но Гайдук не оставил ему такой возможности: в длинном отчаянном прыжке он сбил пленника с ног, повалил на землю, чувствуя, как словно плетка хлестнула наотмашь по спине. Крюгера точно подменили: он даже со скованными руками извивался под Павлом, стараясь сбросить его с себя, продолжал что-то кричать и даже попытался пусть в ход зубы – еще немного, и они вцепились бы Гайдуку в лицо.
– Отходи! – закричал Сотник, продолжая посылать в сторону деревьев короткие очереди.
Разъяренный Павел, изловчившись, сильно двинул Крюгера в висок, а когда тот обмяк, подхватил под руки и, пригибаясь, по-рачьи двинулся обратно к автомобилю.
– Туда! – Михаил показал рукой в сторону зарослей, закрывавших уже замеченный им свежий ров.
До нового укрытия, более надежного, чем лежащий вверх тормашками «хорьх», было не больше пятидесяти метров. По открытому пространству… Увидев спереди среди деревьев движение, Михаил устроился поудобнее, чуть поменял позицию и снова застрочил, прикрывая маневр Гайдука. Неожиданно рядом заговорил еще один автомат – это Ольга взяла оружие, оставленное рядом с ней Павлом.
– Сзади! – услышал Сотник вдруг ее крик и обернулся – с противоположной стороны тоже перебежками двигались немцы, растянувшись небольшой цепочкой и стараясь взять разведчиков в кольцо.
– Держи фланг!
Михаил, выпустил в их сторону оставшиеся в магазине патроны, сразу же рванул из кармана запасной магазин, перезарядил оружие, и его автомат заработал с новой силой. Ему удавалось стрелять прицельно – после того, как очередь срезала нескольких солдат, остальные залегли.
Но теперь захлебнулся автомат Ольги.
Со своего места Сотник не мог ее видеть, хотя понимал – даже с тем небольшим арсеналом, на который они рассчитывали, придется попрощаться: доставать сейчас из салона покинутого «хорьха» что бы то ни было выглядело явным самоубийством. Скосил взгляд на Гайдука – тому оставалось совсем чуть-чуть. Переместил взгляд вперед – из-за деревьев уже более уверенно выдвинулись немцы.
Граната, лежавшая в кармане, была предпоследней. Вторая осталась у Павла. И даже если у него есть еще один магазин – вместе с тем, который у Михаила, это был весь их боекомплект. Только сейчас думать об этом не хотелось. Рука в кармане, граната в руке, чеку долой, бросок – взрыв заставил немцев залечь, до Сотника даже донесся крик боли – значит, кого-то зацепило осколком. Совсем некстати вспомнился давешний транспортер – ведь осколок с тем же успехом мог задеть водителя, и за руль броневика сесть было просто некому, вот почему за ними погнались только мотоциклисты…
Гайдук все же получил фору – взрыв гранаты отвлек от него немцев, он свалился в ров, волоча за собой Крюгера, они скрылись из виду. Михаил оперся спиной о бок автомобиля, вытер рукавом пот со лба.
– Слышь! Олька!
– Да! – откликнулась она с другой стороны.
– Приготовься! Как скажу – иди за ними!
– Миша…
– Молчать! Пошла, я прикрою!
– Миша…
– Бегом, я сказал!!!
И, не давая ей времени на раздумья, Сотник опять дал короткую очередь по зашевелившимся было немцам, наступающим спереди. Сразу же, сменив позицию, огрызнулся на цепь, которая стала подниматься сзади. Приподнявшись, он успел увидеть, как Ольга, согнувшись пополам и не выпуская из руки автомат, несется к спасительному рву по кратчайшему расстоянию.
Над головой свистнули пули, он снова залег, со всей ясностью представив, как сложно ему одному теперь будет воевать сразу на два фронта, отбивая противника, надвигающегося одновременно с двух сторон. Если Пашка Гайдук не дурак – а он не дурак! – то сейчас ему вместе со Скифом нужно не ждать, а быстро уходить дальше, через фронт: Михаил может подарить им еще какое-то время, минуту, две, а если повезет – целых пять, в их ситуации даже это – царский подарок…
Но вдруг со стороны рва, куда скатились Гайдук с пленником и куда почти добежала Ольга, раздалась длинная пулеметная очередь. Стреляли по немцам – кинжальный огонь опять прижал их к земле, давая возможность Ольге с разбегу прыгнуть в спасительную яму, а Сотнику – тут же сменить позицию, обогнуть машину с левой стороны, залечь и быстро оценить новую ситуацию: не пойми, откуда у него появилась огневая поддержка. Выстрелив еще раз в сторону снова поднявшейся было цепи, Михаил поднялся на ноги и, петляя зайцем, под прикрытием вновь ожившего пулемета рванул ко рву. Не добежав десяти метров, упал, прокатившись по земле оставшееся расстояние, и, наконец, скатился на дно рва.
Оглядевшись, сразу все понял: мертвые немецкие солдаты на дне, пулемет с не до конца расстрелянной коробкой патронов – видимо, здесь засел расчет, и его накрыли наши. Гайдук, увидев эту картину, сориентировался мгновенно и сейчас лежал за пулеметом, контролируя максимально широкий с его позиции сектор обстрела. Ольга, тоже освоившись, разоружала мертвых солдат. Пришедший в себя Крюгер сидел, прижавшись к стенке рва, и что-то выкрикивал по-немецки.
– Чего хочет? – спросил Сотник.
– Предлагает нам сдаться, – перевела Ольга. – Говорит – это безумие, а мы – безумцы.
– Такой тихий был… – вздохнул Михаил, слово речь шла о непослушном ребенке. – Ты ему скажи…
– Смысл?
– Правильно – нету смысла! Ничего не говори, в переговоры не вступай! Так, с этим ясно, – Сотник повернулся к Павлу, как раз прекратившему огонь. – Целый?
– Воюем, Миша!
– Ранен?
– Задело вроде. Спина… Не сильно…
Форма на спине Гайдука окрасилась в бурый цвет.
– Паша!
– А? – обернувшись, Гайдук перехватил его взгляд. – Говорю – царапина! Потом с этим… Ах ты ж!
Стрелять по ним начали одновременно со всех сторон.
Павел пригнулся, а после снова застрочил в ответ. Ольга, переступив через Крюгера, сунулась было к краю, взводя на ходу подобранный автомат, но Сотник остановил ее:
– Куда?
– Туда!
– Отставить!
– Капитан Сотник! – голос Ольги должен был позвучать строго, но вместо этого он дрогнул: – Капитан Сотник, вы поступили в мое…
– Ага, покомандуй тут! – перебил ее Михаил, перекрикивая звуки пальбы. – Слушай меня – пока колечко вокруг не сомкнулось, бери своего майора – и вперед! Мы прикрываем пока! А вообще… Паша!
– Чего?
– С ней пойдешь! Не потянет она!
– Ага, щас! Делать нечего! – Гайдук выпустил по сунувшимся вперед немцам длинную очередь, остановился, крикнул, не оборачиваясь: – Идите! И правда ведь колечко, командир!
– Мы спорить будем?
– Ну и не спорь! Миша, времени нет!
Только не было уже не только времени. Услышав выстрелы с противоположной стороны, Сотник отчетливо понял: еще немного – и у них не остается выхода. Совсем уже ненужное закрутилось в голове: вот он, наш последний и решительный… Совсем близко рванула граната. Недолет…
Узнав о том, что на том участке, где под утро противнику удалось вклиниться до километра, вспыхнул начатый неизвестно кем бой, подполковник Борин почему-то не сомневался – это возвращается группа Сотника.
И хотя кто-то предположил, что может пробиваться какое-то подразделение, отрезанное от своих в результате утренней атаки немцев, командир полка готов был согласиться скорее с начальником разведки. Возможно, на мнение комполка как-то повлияло присутствие в штабном блиндаже генерала Виноградова, но точку в коротком споре поставил все-таки он:
– Я не думаю, товарищи офицеры, что сейчас имеет значение, с кем именно ведут бой немцы, – он говорил уверенно, отрывисто, чеканя фразы и при этом обращаясь все-таки к генералу из штаба фронта, словно призывая его в свидетели или в единомышленники – так, во всяком случае, показалось Борину. – Вытеснив в результате атаки наши части с занимаемых на этом участке позиций, противник прекратил атаку, чтобы как следует закрепиться на новом рубеже. Да, вполне вероятно, что это кто-то из наших. Отрезанных атакой всего, – он взглянул на часы, – три часа назад. За это время расположенные вот здесь, – комполка указал на карте, – наши подразделения после перегруппирования планировали перейти в контратаку и вернуть утраченные позиции. Подобного приказа пока не отдавалось. Получается, в любом случае в бой вступили наши. Откуда взялись, кто – вопрос не для обсуждения здесь и сейчас. Даже если это – не группа Сотника, поддержать прорыв все равно нужно. Вопрос – как.
Комполка перевел взгляд на начальника штаба.
– Перегруппировка еще не закончена, товарищ полковник, – сказал тот. – Если в ближайшее время отдать приказ и перебросить…
– Отставить ближайшее время! – прервал его комполка. – Активность отмечена всего двадцать минут назад, тут немец на полкилометра кругом! Их уже в кольцо взяли, или вот-вот возьмут! На принятие решения у нас с вами от силы минут десять!
Борин кашлянул, обращая на себя внимание.
– Разрешите?
– Давай.
Подполковник подошел к карте.
– Вот сюда, как раз рядом с интересующим нас местом, переброшена отдельная штрафная рота.
– Нашего полка?
– Так точно. Не хочу сейчас долго объяснять, но, думаю, все и так понятно: направить туда штрафников – самый подходящий вариант. Им терять нечего, они на любой прорыв пойдут.
– Ну, так поднимайте штрафников! – это уже звучало как приказ. – Кто там комротой? Свяжите меня с ними срочно! Что-то еще, Борин?
– Есть одно соображение… Это же штрафники… В основном – контингент еще тот, уголовники…
– Ну и что? Сам же предложил! Думаешь, не выполнят приказ?
– Это – особый контингент, товарищ комполка, – гнул пока что не очень понятную линию начальник разведки. – Когда такое дело, верная смерть – не пойдут. В смысле – могут не пойти. Им ведь, как я уже говорил, терять нечего…
– Брось кота за хвост тянуть, Иван Игнатьевич! – не выдержав, вклинился в разговор Виноградов. – Время уходит, дело говори!
– Я и говорю: штрафники – больше в компетенции особого отдела. Думаю, старший лейтенант Алферов найдет для них нужные слова.
Теперь все посмотрели на присутствующего здесь полкового особиста, до этого момента тихо стоявшего в дальнем углу.
Все – кроме генерала Виноградова. Он впился взглядом в Борина, и подполковник выдержал, не отвел глаз, не отвернулся. Тогда взгляд отвел Виноградов, успев все-таки заметить, как начальник полковой разведки в последний момент не сдержался – улыбнулся краешком рта.
Тем временем командир полка уже отдавал распоряжения.
– Все понятно, старший лейтенант?
– Так точно. Но как начальник особого отдела НКВД я должен поставить в известность…
– Вы должны выполнять приказы старшего по званию! – генерал Виноградов, снова вмешиваясь, подался всем корпусом вперед, даже подвинув при этом плечом комполка. – Особый отдел фронта будет уведомлен о том, что ты, старший лейтенант, сейчас отправляешься выполнять особое задание. И, может быть, даже совершишь подвиг. Дайте особый отдел! – он взглянул на комполка, тот молчаливым жестом отдал распоряжение, и начальник штаба сразу же снял трубку полевого телефона.
Понимая, что его участь уже решена, Алферов козырнул и быстро вышел из штабного блиндажа.
О том, что и как происходило в следующие шестьдесят минут – никогда больше не будет такого длинного часа в жизни подполковника Ивана Борина, – ему доложил потом командир роты штрафников, капитан Веремеев.
Алферов, появившись в расположении роты, тут же начал отдавать приказы, суть которых сам командир так и не уловил до конца. Не собираясь пререкаться с особистом (это, как известно, себе дороже), Веремеев отошел, чтобы связаться со штабом. Это не заняло много времени, а когда командир вернулся, Алферов уже размахивал пистолетом перед лицами штрафников, суля им, дезертирам и потенциальным изменникам, трибунал и расстрел, как положено по законам военного времени.
Его пистолет мелькал перед лицами немногословных мужчин, некоторые из них были разжалованы в рядовые и по приговору отправлены в штрафную роту – смывать кровью вину, которой не чувствовали за собой, но которую почувствовали за ними такие вот бдительные сотрудники особых отделов. Здесь же стояли и вчерашние воры-законники, один даже попытался осадить старлея: мол, не пыли, гражданин начальник, но после такого Алферов еще больше взбесился – пальнул под ноги бойцам, стоявшим ближе всех к нему, сообщил, что если он сейчас и здесь вынужден будет кого-то застрелить, чтобы заставить остальных выполнить приказ, ему за это ничего не будет. Это в худшем случае. Потому что в лучшем – благодарность от командования.
В своем рапорте на имя начальника особого отдела фронта капитан Веремеев позже указал: старший лейтенант Алферов действительно проявил мужество и героизм, подняв в атаку штрафную роту. Сначала бежал впереди, в поле зрения командира роты. Но когда штрафники, выполняя приказ, стремительно и неожиданно пересекли линию фронта и прорвались на помощь группе Сотника, завязался неравный бой с превосходящими силами противника. В бою Веремеев сам был ранен, и, уж конечно, потерял из виду Алферова.
Он в том же рапорте описал, как наткнулся на незнакомую женщину в гражданском платье – она отстреливалась от наступающих немцев, прикрывая собой немецкого офицера, лежавшего на земле без движения, а рядом с ним находился еще один, тяжело раненный, тоже в немецкой форме, и женщина отчаянно закричала, показывая на него: «Свой, свой, свой!»
Уже когда его перенесли через линию фронта обратно, установили личность – старший лейтенант Павел Гайдук, это подтвердил подполковник Борин. Второй, тот, который прикрывал отход и на момент появления поддержки уже схватился в рукопашную с прыгнувшим в ров немецким солдатом, – это командир разведроты, капитан Михаил Сотник.
Кем была та странная женщина и куда ее увезли из расположения роты, Веремеев не знал, что также указал в рапорте. Пленным немцем тоже не интересовался, и своего мнения благоразумно решил не высказывать – ведь не спрашивают, зачем же ему, командиру штрафников, лезть не в свое дело…
Тем более, что особый отдел интересовало, куда делся Алферов и почему его не было среди тех, кто отступил и вернулся. Бойцов штрафной роты допросили, и нашлись очевидцы, заявившие: видели, как старший лейтенант упал и не поднялся. К утру следующего дня немцев с того участка выбили обратно, и среди прочих мертвых тел нашли труп Алферова. Пули в голове и груди, все навылет, а спереди стреляли или сзади – поди теперь, разберись. Да и нужды особой не было – на войне люди гибнут…
Разве что при первой же возможности генерал Виноградов как бы между прочим обмолвился подполковнику Борину: раз старший лейтенант Алферов погиб смертью храбрых, то и дела по факту нападения не него начинать не имеет смысла. Группа Сотника же задание выполнила.
Какая разница, какие у разведчиков возникли трения с НКВД, раз доставленный с их помощью майор Крюгер уже дает нужные показания…
…Капитан Сотник никогда больше не видел Ольгу. Он даже не узнал, как ее зовут на самом деле, не говоря уж о том, чтобы выяснить подлинную фамилию. Когда бойцы грузили в генеральский «виллис» тяжело раненного Гайдука, ему было не до Ольги – она же только на миг подбежала к нему, неожиданно обняла, поцеловала в грязную щеку, сказала: «Я найду тебя!» – и после того сразу исчезла, словно и не было ее никогда. Не то, чтобы Сотник испытывал к той, которая называла себя Скифом, какие-то особые чувства – просто Ольга нет-нет, да и всплывала в его памяти, а появившись – долго не выходила из головы…
…Старший лейтенат Павел Гайдук до поздней осени скитался по госпиталям, потом догнал свой полк, уже входивший к тому времени в состав нового, Первого Украинского фронта. Он вернулся в родную разведроту и летом следующего, 1944 года, пропал без вести при форсировании Вислы. Хотя Сотник так и не нашел тех, кто видел Павла мертвым…
…Командир Кулешовского отряда Барабаш данной ему властью, по настойчивой просьбе еще не совсем оправившегося после ранения Максима Чубарова, зарегистрировал законный брак между ним и Анной Сорокой. И война для бывшего уголовника по кличке Соловей закончилась: его комиссовали после ранения, партизанская пуля все-таки раздробила бедренную кость, а хромым не больно-то навоюешь… В конце августа, сразу после освобождения Харькова, они вместе с молодой женой вернулись в город. Предлагали фронтовику служить в милиции, сидеть в дежурной части – чем не занятие. Чубаров отказался, почему – не стал объяснять, им оно и не надо, объяснение, а с его тягой к технике и на гражданке можно найти себе достойное применение…