"Я расскажу вам, как было на самом деле, и как родилась легенда о Трое. И начну с самого начала, словно со смены поколений богов на небесах. Сначала был золотой век, когда цари были, как боги, и они вершили судьбы мира. Но боги разгневались на людей, и наслали засухи, мор и неурожай, и войну. И наш старый мир умер. Но теперь, он родится заново, воскреснет ещё раз в легенде о Трое".
Исторический (вернее криптоисторический) роман о падении Трои и катастрофе Бронзового века. Без попаданцев, богов, мистики. Однако некоторые герои Илиады и других мифов здесь фигурируют, как если бы они были историческими персонажами наряду с такими личностями, как фараон Рамсес II, хеттские цари Муваталли II и Хаттусили III, и многими другими.
Создание файла — Germixes
Бог грозы осветил землю десятком молний. Ещё недавно стоял ясный день, ни облачка на небе, как вдруг с северо-востока, со стороны моря Геллы задул ветер. Он принёс тучи, закрывшие солнце свинцовой пеленой. Они мчались над зелёными холмами, будто небесные кони, что везут колесницу владыки бури. Внезапно занавес из грозовых облаков разорвался надвое. На мгновение высший мир, обитель богов стал видимым для смертных людей. Оружие бога грозы проложило мост между землёй и небом. И на землю пролился дождь.
Дождь с грозой заставил здешних козопасов бросить работу и спрятаться в полуразрушенном строении. Что это было — остатки богатого дома или храм, они не знали. Крыша дома давно провалилась, но людей от дождя защищали перекрытия верхних этажей, сплошь затянутые дёрном. Местами сверху спускались плети плюща и дикого винограда, переплетаясь между собой в живой занавес.
Четверо козопасов разделили укрытие с двумя незнакомцами — стариком и подростком. Закон гостеприимства не позволял влезать в душу с расспросами, выяснять, откуда взялись эти двое путников. Тем более, что в мешке у незнакомцев нашёлся кусок свиного окорока и кувшинчик с вином. Что вместе с лепёшками и сушёными маслинами, которые захватили из дома селяне, создало неплохое настроение.
Они разговаривали о каких-то незначительных вещах, о которых можно говорить и в присутствии посторонних. Однако гадать, когда закончится этот дождь и скоро ли можно будет выйти наружу, им быстро надоело, да и не пристало в общем-то мужам попусту чесать языками, как бабам. Разговоры стихли, каждый задумался о своём.
— Да, а при ванакте Агамемноне такого не было, — поглаживая плешь, обрамлённую пегими клочьями, будто венком, задумчиво протянул один из мужчин, вроде бы и не старый годами, но сильно побитый жизнью, — не, не могло такого быть при Агамемноне. При нём порядок был.
Его сосед, молодой парень, в улыбке которого не хватало двух передних зубов, после такой фразы не на шутку удивился:
— Что ты Агамемнона вдруг вспомнил? Это же давно было.
— Да вот, корет требует с меня двух баранов. А чем я семью кормить буду, про это он не подумал. А почему я что-то должен ему отдавать? Что он для меня сделал? Нет, в прежние времена народу лучше жилось. При ванакте Агамемноне никто бы такого безобразия не допустил.
— Много ты понимаешь! — с высокомерными нотками в голосе ответил ему парень, — при ванакте Агамемноне как раз всё и порушилось. И мор с засухой были. Вот мой дед так рассказывал. Никудышний из Агамемнона был ванакт, говорил. А мой дед был писцом в Пилосе, большим человеком, важным! Он записывал урожай на табличках. Так урожай тогда был плохой, дед рассказывал, что и записать-то нечего. А как пришли «голодные», так деду бежать пришлось. И дворец сгорел. А ты говоришь, «безобразиев не допустил бы».
— А какие они были, «голодные» эти? — спросил у него третий, рыжий, который до сих пор медленно жевал кусочек вяленой свинины, — сколько поминают их, а никто толком объяснить не может. Дед тебе рассказывал?
— Нет, он когда доходил до них, сразу трястись и заикаться начинал.
— От чего трястись-то? От страха что ли?
— Не знаю. От злости может. Говорил мне — когда вырастешь, расскажу и про них. Но не успел, помер раньше.
— Да я не про этого толкую, при котором разбойные пришли, — заявил плешивый, — я про другого Агамемнона, который настоящий ванакт.
— А разве был другой? — не унимался щербатый парень, — я одного Агамемнона знаю, который Атрея сын. Это он на Трою ходил, а потом, значит, в конце и «голодные» появились, сыны Губителя.
— Нет, я совсем про другого ванакта. Вроде дед он был твоего Агамемнона, точно не знаю, но он самый настоящий великий правитель, не то, что эти.
Он махнул рукой в ту сторону, где далеко за холмами находилась главная деревня в округе, где и жил тот самый ненавистный корет, сельский старейшина. Любитель пользоваться чужим добром, пожиратель дармовой баранины.
— Нет, ты что-то путаешь, — продолжал парень, — дед у того правда великий человек был, только звали его не Агамемнон.
— А как?
— Не знаю, вот дед у меня всех ванактов и басилеев знал. Но он грамотный был, а я нет. Знаю только, что при Агамемноне мне бы жить не хотелось. Засуха, разбойники. Нет, сейчас лучше.
Потом он повернулся к страннику и спросил у него:
— Скажи нам, добрый человек. Ты же в разных краях побывал. Туда тоже разбойные добрались, что наши земли во дни деда моего опустошали?
— Это какие разбойные?
Голос у старика оказался на удивление сильным, глубоким, проникающим в само сердце.
— Люди их «голодными» прозвали, потому как жадные они до чужого добра были, — объяснил многосведущий, хоть и неграмотный щербатый, — скот угоняли, жён насиловали, а мужей резали направо и налево.
— Я иное слышал, — возразил старик, — будто прозвали их так потому, что до Атреева мора Пелопоннес процветал, а македны разбойные, о которых ты, верно, добрый человек толкуешь, жили на севере в великой бедности. Их иные и за людей-то не считали.
Хотя говорил старик на здешнем языке чисто, в его речи чудилось нечто необычное. Она отличалась от разговоров поселян, как небелёный плащ из грубой шерсти от тонкого покрывала, что соткано на станке в царских мастерских прежних великих правителей.
— Так и верно, что не люди, — сказал рыжий, — люди по-людски живут себе, а этим только бы жечь да резать. Не зря своего бога Губителем прозвали.
— Менойтий Кривой его видел, — сказал щербатый парень, — в Амиклах. Стоит медный бог, в сто локтей высотой.
— Поменьше, — с улыбкой поправил парня старик, — всего-то в тридцать.
— Да и то страшилище, — сказал щербатый, — одно хорошо — не иначе как ослаб он давно.
— Почему? — спросил старик.
— Ну как? О «голодных» уж сколько лет ничего не слышно, стало быть, и жертвы ему приносить некому.
— С чего ты взял, уважаемый? — прищурился старик.
— Так говорю же, почитай три десятка лет о них ни сном, ни духом.
— Ошибаешься, — возразил старик, — и жертвы есть и жрецы. И бог этот не Губитель вовсе. Иное его имя — Отвращающий зло, а ещё Потрясатель народов.
— Потрясатель народов… — скривился плешивый, — как по мне, так не лучше Губителя.
— Бог Трои это, а теперь и многих племён по обе стороны от Эфиры, — добавил старик, — вот ты, уважаемый, говоришь так, будто эти разорители пришлые во времена деда твоего свирепствовали в Пелопоннесе, а сейчас навроде как нету их. Делись куда-то. Так?
— Ну, вроде так, — кивнул щербатый.
— Так, да не так. Не делись они никуда. Здесь остались басилеями. И в Амиклах, и в Спарте, и в иных местах по всему Пелопсову острову. Вокруг вас живут, неотличимые почти.
— Врешь, дед. Я нашего басилея знаю, он не из этих. Сейчас и на суше, и на море спокойно. Не стало разбойников. И засухи, слава богам, нет. Урожай хороший.
Старик покачал головой.
— А зачем твоему басилею теперь разбойничать, когда он басилей? Ты и так отдашь всё, что ему потребно. Этим твоим «голодным» Пелопоннес в ладони упал, как спелое яблоко. Как дар богов. Потому и не «голодные» они уже. Не зовутся больше старым именем. «Люди дара» они теперь. А иначе ещё — «Люди копья». Копьём же дар взяли, ну и созвучно в вашем языке, что так, что эдак. Или не слышали такое прозвание?
— Слышали, — несколько опешив, пробормотал рыжий, — так, стало быть, и корет наш из этих? Вот же скотина! Я давно подозревал.
— Да не, корет не из этих, — возразил плешивый, — я и отца, и деда его знаю, все тут от века жили. Корет — он просто сукин сын, хоть и наш. А вот в Амиклах и верно народец какой-то не такой…
Повисла пауза, нарушил которую щербатый, который ни с того ни с сего подался вперёд.
— Послушай, добрый человек, — обратился он к старику, — ты я смотрю бывалый, знаешь много всякого, да и говоришь красно. А да ты не тот ли знаменитый сказитель, которого называют Троянцем?
— Верно, зовут меня так люди, — спокойно ответил старик.
— О, прости, что тебя сразу не узнал! — щербатый сразу оживился и повернулся к товарищам, — слушайте, я же его два года назад слыхал! Я тогда сыр привёз корету, а Менойтий вино. Корет гостей принимал. Так вот после того, как они все там наелись да упились, выходит он, вот этот самый человек, да как ударил по струнам, как запел! А я тогда стоял на входе, рядом с конюхами и ключницей, которой сыр отдавал. И все такие, и кто за столом сидел, и кто в дверях стоял. Ох! Вот это было! Я как сейчас помню, что пел ты о смене богов на небесах.
Он кашлянул и пропел:
— Первым правил всем Бог Неба, Бог Грозы ему был чашник, только пищу подавал.
Неважно, что при пересказе стих прозвучал слегка поломанным, но чувство оценили все. И козопасы, и сам сказитель. Видно было, что ему приятно об этом слышать, хотя он пытался виду не подавать. Потому щербатый и продолжал вспоминать.
— А потом корет и гости начали орать — Троянец, мол, спой нам, как наши ваших победили! Спой, как наш царь Агамемнон разрушил вашу Трою! И давай кричать, кто из дедов и прадедов ходил с Агамемноном на Трою. Хотя, все знают, что деды их при Агамемноне коз пасли, кто б их в дружину царскую взял.
Козопас перевёл дух, ибо его захлёстывали чувства, с которыми он редко сталкивался в обычной жизни. Старик с улыбкой терпеливо ждал продолжения. Козопас снова торопливо продолжил рассказ:
— Тогда он вышел вперёд и запел. А никто бы не подумал, все решили, что откажется. Даже ключница так мне и сказала, обиделся дед, не будет ничего им петь.
— Что же не спеть-то, — усмехнулся старик, — от меня и тогда не убыло, да и теперь не убудет.
— И нам споёшь? — спросил плешивый, — про героев?
— Отчего нет? Спою.
Он повернулся к подростку, который всё это время скромно помалкивал.
— Подай-ка мне, парень, мешок.
Подросток не стал протягивать мешок издали, а встал, поднёс его старику и подал бережно, будто младенца, что ещё головку держать не научился.
Троянец развязал холщовый невзрачный мешок и вытащил оттуда ещё один, кожаный. Раскрыв его, аккуратно достал лиру.
При виде её даже несведущие в таких делах козопасы хором ахнули.
Лира была вырезана из черепахового панциря, и вся расчерчена тонким золотым узором — в тени кедровых лап вальяжно улеглись два льва Узор покрывал и еловую перекладину с золотыми колками.
— Это же как надо нить золотую проволочь! — восхитился рыжий, — ведь с волосок!
— Да уж, — согласился Троянец, — теперь такую работу днём с огнём не сыскать.
Он взял в руки костяной плектр и провёл им по струнам из овечьих кишок. Те издали мелодичный звон, но старику он не понравился. Скривившись, Троянец подкрутил колки, ударил по струнам ещё несколько раз. Наконец, недовольная гримаса покинула его лицо.
— Про героев, значит?
— Про вашего спой, — попросил щербатый, — ты про него тогда пел.
Старик ударил по струнам раз, другой, ловко приглушая некоторые пальцами, и заиграл перебором.
— Он прощается с женою, он прощается с родными,
Знает, что идёт на битву, из которой не вернётся.
Это боги присудили ему жребий проиграть.
Щербатый расчувствовался настолько, что принялся подпевать. Но запнулся на мгновение, пытаясь вспомнить, какие слова шли дальше. Немного пропустил, но потом пошло уже более связно.
— … Отвечал тогда герой им,
Ни о чём я не жалею,
Ведь судьбу мне боги дали,
Лучшей нет на свете белом,
За Отчизну умереть.
Троянец видел, какое сильное впечатление песнь произвела на этих людей, которые в жизни много повидали. Только хорошего было в ней мало. Мечты о несбыточном, небывалом и прекрасном проникали и в их мир. Только сказитель стал первым, кому удалось поднять их из тьмы повседневных забот. Они стали наперебой расспрашивать сказителя:
— Это правда, что ты из Трои?
— Да, это действительно так. Но родного города я почти не помню. Когда я был ребёнком, меня увезли на восток.
— А что там, на востоке?
— Там лежала великая страна хатти, — сказал старик.
Голос его дрогнул, а плектр ударил резко, едва не оборвав жалобно звякнувшую струну.
— Да… Была великая страна. Нет более.
На лицо его легла тень. Он поднёс ладонь к сердцу. Подросток, который всю песню стоял рядом на коленях, осторожно коснулся плеча старика. Тот глубоко вздохнул и покачал головой. Ласково взлохматил русые вихры мальчика.
Его родители надеялись на спокойную жизнь, вдалеке от границ, ставших в одночасье немирными. Детство и юность он провёл в огромном городе. Мечтал, что продолжит славу древнего рода и послужит великому лабарне, Солнцу, как все его предки.
Но лабарна, занявший Железный трон в дни юности Троянца, оказался последним правителем хатти. При нём держава погибла. Многие из её людей остались, но им пришлось выживать на развалинах.
Троянец сумел спастись в огне великих пожаров и пережил смерть собственного мира.
Мало что сохранилось в нём от того юноши, полного надежд. Он уже ничем не отличался от здешних бедняков. Но это было всего лишь оболочкой. Ведь тот, у кого в душе хоть раз звучала лира Лучезарного бога, владыки Трои, уже не сможет молчать. Он разорвёт собственную душу, будет умирать в каждом стихе и песне, но люди услышат звук божественной музыки, голос самого бога.
Огонь, уничтоживший столицу хатти, поглотил и города её соперников. Прежний мир рухнул, словно здание, под обломками которого они сидели сейчас. Общее горе, необходимость жить в любых условиях, сблизили бывших врагов.
— Я слышал про великий город далеко на востоке, Хаттусу, — сказал щербатый парень, — лет десять назад, когда купцы из Эфиры до наших краёв ещё доезжали, один рассказывал, что стоит этот город в стране баб-воительниц.
— Ты что несёшь?! Не позорь нас перед уважаемым человеком, — возмутился плешивый, — не надо пересказывать глупые байки про бабье царство. Сам подумай, могло ли быть на земле целое войско, нет, целая страна из одних только девок?!
— И то верно, — поддакнул рыжий, — купцам верить нельзя. Я вот не печалюсь, что они больше не ездят.
— Я тоже думаю, что не могло, — легко согласился щербатый, — но люди ведь попусту болтать не станут. Дед мне рассказывал, что именно с войском из бабьего царства воевал тот самый великий царь, не помню, как его звали, который не Агамемнон. Это когда он захватил Трою.
— Как, он тоже Трою захватил?
— Да, он первый её разрушил.
— А Агамемнону что тогда досталось?
— Не знаю.
Сказитель слушал их и понимал, что подлинная история его родины забывается и становится легендой. Как и рассказы козопасов о времени великих ахейских басилеев. И ещё он видел, что предки этих людей никогда не жили хорошо. Ни при Агамемноне, ни при каком из великих и малых царей. Им всегда приходилось тяжело работать, чтобы обеспечить семью. А в редкие мгновения отдыха оставалось только мечтать о чудесных временах, хоть в прошлом, хоть в будущем.
— Если вы хотите услышать правду о Трое, я расскажу её вам. Но не сказки, не байки воинов о сражениях, в которых они не участвовали. Я расскажу вам правду, которую я прочитал в архивах царского дворца Хаттусы. То, что было написано на деревянных табличках, которые сгорели в пожаре Трои. Даже то, что считалось государственной тайной страны хатти. Как и то, что никогда и никем не было записано, но из уст в уста передавалось в моей семье.
Он вновь прикоснулся к струнам и заставил их трепетать в радостном предвкушении.
— Слушайте! Я расскажу вам, как было на самом деле, и как родилась легенда о Трое. И начну с самого начала, словно со смены поколений богов на небесах. Сначала был золотой век, когда цари были, как боги, и они вершили судьбы мира. Но боги разгневались на людей, и наслали засухи, мор и неурожай, и войну. И наш старый мир умер. Но теперь, он родится заново, воскреснет ещё раз в легенде о Трое.
Герои уходили на войну.
Бряцала медь, рыдали в спину жёны.
Когда мечу судьба быть обнажённым,
Нелепо помнить желтую луну,
Навстречу расцветающие лица
И поцелуй, которому продлиться —
Лишь в памяти.
Я в памяти тону.
Авторы благодарят коллектив форума альтернативной истории alterhist.ru за помощь в работе над книгой.
Зима долго противилась установленному богами миропорядку и отступала неохотно, огрызаясь метелями, стегая выстуженную землю ледяными кнутами свирепых ветров. Сдав неумолимо надвигающейся весне южные рубежи великой державы Хатти, зима ещё цеплялась за сердце страны. В окрестностях Хаттусы перевалы замело снегом. От начала времён суета смертных в этот сезон почти сходила на нет, и тучегонитель Тешшуб-Тархон редко поглядывал, что происходит внизу, под небесным сводом. Что там глядеть? Скотина мычит в тёплых хлевах, земледельцы по домам сидят, а вот на побережье Киццувадны, Арцавы, Лукки и Вилусы пахари моря уже без опаски поднимали паруса, вознося благодарственные молитвы Аруне[1]. Весна вступала в свои права и спешила разбудить сонное царство Хатти.
Троя, город страны Вилуса встречал Хастияра праздником. Впрочем, троянцы, отмечали вовсе не его приезд, посланника великого царя Хатти, повелителя озёр и гор от Северного злого моря до тёплого Южного. Сегодня в Трое был праздник в честь Апаллиуны, бога врат, защитника города. Об этом Хастияр узнал, как только колесницы его отряда пересекли границы земель Вилусы. Жители здешних сёл ещё затемно отправлялись в город, чтобы достойно отпраздновать дни, посвящённые божественному покровителю Вилусы. Дни Апаллиуны предшествовали празднику весеннего равноденствия, который одинаково почитался и в далёкой столице великого царства Хатти, Хаттусе, и здесь в Трое.
Чем ближе подъезжал Хастияр к побережью, тем сильнее чувствовалась поступь весны. Дороги просохли после зимних дождей, на обочинах зеленела трава, среди которой белыми и лиловыми звёздами рассыпались цветущие крокусы. Для хеттов они назывались антахшум, цветок равноденствия, знак начала весны и обновления жизни.
День и ночь ещё не сравнялись, но солнце стояло уже высоко, заливая светом равнины Вилусы. Со стороны побережья дул сырой ветер, он нёс едва уловимый запах распускающейся листвы и морских водорослей. И ещё то, что возможно было лишь представить — мечты о дальних странах, от северного Янтарного берега до жаркой заморской пустыни.
Дорога сделала последний поворот, и перед хеттами показался главный город этой земли.
— Это уже Таруиса? — спросил военачальник Гасс, который сопровождал Хастияра в этом путешествии.
— Местные говорят — Троя, — ответил Хастияр, — конечно она. Тут поблизости нет других больших городов.
— Троя, — повторил Гасс, — не маленький город. Никогда бы не подумал.
Его непосредственной обязанностью было следить за тем, чтобы союзники не вздумали обаять молодого посла и отделаться отправкой на войну всякого сброда, вооружённого дрекольем.
— Это ты в Бабили[2] не бывал, — ответил ему Хастияр.
Ему не исполнилось ещё и двадцати пяти лет, но в столице Хастияр был уже знаменит. И не только как сын всесильного Тур-Тешшуба, но и как один из самых талантливых дипломатов, знаток чужеземных языков и законов хатти. И в Бабили, и в иных великих городах он успел побывать уже не раз.
«Подающий большие надежды юноша», — до сих пор посмеивался отец.
Да уж не юноша, а молодой мужчина, успевший немало повидать. Однако пригляд старшего всё же требовался, уж больно дело нынешнее серьёзное.
— Да, не бывал, — согласился Гасс. — Но если долгобородые начнут вести себя так, как сейчас Крокодил, то обязательно побываю. В компании нескольких тысяч добрых молодцов на колесницах.
Хастияр засмеялся, по достоинству оценив шутку. Люди, чьи предки однажды уже захватили древний Бабили, положив конец его самой блестящей династии, могли себе позволить так пошутить.
Между тем, они постепенно приближались к Трое, миновали обширные поля и виноградники. Да, это и вправду был большой город, один из самых крупных на побережье. Он состоял из нижнего города, окружённого рвом с водой и деревянным частоколом, и верхнего, цитадели, чьи башни и зубчатые стены сейчас сверкали, отражая полуденное солнце, будто не из песчаника сложены, а из отполированного гранита.
Цитадель господствовала над равниной, её правителю подчинялись жители окрестностей. Но главным преимуществом Вилусы была удобная гавань.
Ветра здесь по воле богов запирали пролив, заставляя иноземных купцов не один день ожидать благоприятной погоды и тратить золото и серебро в домах гостеприимства. Ворчали купцы, а куда деваться? Жди и плати, если хочешь торговать с севером, откуда везли драгоценный янтарь, многократно перепродавая по дороге на торжищах далёких варварских племён, даже имена которых мало кто знал.
— А вот скажи мне, свет и надежда дипломатии Хатти, — сказал Гасс. — Отчего я нашего орла на въезде в Вилусу не видел?
Гасс и сам прекрасно это знал, но от вопроса не смог удержаться. Время от времени его тянуло подшутить над Хастияром, который, похоже знал наизусть весь царский архив Хаттусы. И по поводу, и чаще всего без повода излагал прочитанные там сведения.
— Это потому, что Вилуса сама признала власть великого лабарны[3], сама заключила с нами договор. Оттого и двуглавого орла на скале не высекли.
— Понятно.
После подобных слов любой бы прекратил объяснения, но Хастияр не мог остановиться. Всё ценное, что он услышал когда-либо или прочитал, должно было донести до собеседника. Пока бы ему первому не надоело, и он прекратил задавать вопросы.
Двуглавого орла Хатти высекали на границах завоёванных земель или тех, коим угрожали немирные соседи — как предупреждение: «это наше, здесь правят хетты».
Теперь уже и до Моря Тысячи Островов простирались крылья двуглавого орла. Многие народы сами пришли в тень этих крыльев и стали зваться «Хатти»[4].
— Нынешний договор, копию которого мы везём в Вилусу, заключил с нашим лабарной приам[5] Алаксанду. Муваталли в то время сам недавно взошёл на трон, и Алаксанду счёл полезным для страны поддержать его.
— Хастияр, ты мне уже в который раз это рассказываешь, — с нотками раздражения в голосе сказал Гасс, — и про то, как твой отец в Таруису ездил, ты тоже говорил. И про то, какой Алаксанду достойный, и про то, что он не сын предыдущего приама, и про то, что он уже и в Аххияве известен, а имя его люди Аххиявы переиначили по-своему и называют приама Александром. Что значит — «Защитник людей». Всё я это слышал, не надо повторяться!
Даже близкие считали его немного занудой. А иные таковым безо всякого «немного». Но напрасно. Иной раз бывает, что люди страдают от недостатка ума. Но некоторым, особо невезучим, боги при рождении отмеряют ума слишком много. Казалось бы, живи и радуйся, побеждай противников только силой мысли. Нет, страдают всю жизнь. Пойди да отыщи приятелей по себе, пойди найди с кем поговорить на равных.
Хастияр был среди таких вот невезучих, кому боги неосторожно отсыпали разума, явно обделив этим сомнительным подарком какого-то одного человека, а может и нескольких. Потому, иной раз ему было сложно найти общий язык даже с близкими знакомыми. Даже с Гассом, с которым он знаком был уже с десяток лет.
Так, молча, стоя рядом на одной колеснице, и глядя в разные стороны, они и въехали в город.
— Видел! Вот тебе и «Защитник людей»! — Гасс толкнул Хастияра под локоть.
— Что?
— Башка отрубленная на колу торчит!
Хастияр повернулся в ту сторону, куда указывал Гасс. Верно, прямо на ограде нижнего города торчала отрубленная голова.
Конечно, в этом не было ничего особенного. Мало ли кто из преступников заслуживал подобной участи. Но в Хаттусе не любили эдакие крайности. Следовало выяснить и разобраться, что тут происходит.
Между тем, здешним жителям ничто не мешало веселиться, ни чья-то неизвестная голова, ни колесницы хатти, с трудом проезжающие по главной улице нижнего города.
Храмовые церемонии и жертвоприношения закончились ещё утром. А сейчас народ разошёлся праздновать. Одни по домам к родственникам и друзьям, а другие продолжали праздновать на улицах. Пели и танцевали, продолжая выпивать прямо здесь.
— Хорошо живут, не бедно, — заметил Гасс.
Лошади перешли на шаг, ибо на улицу постоянно кто-то выскакивал, мешая проезду. Причём обычно слишком пьяный, чтобы вовремя убраться с дороги.
— Здесь конский рынок отличный, самый знаменитый в округе, — сказал Хастияр, просто, чтобы снова начать разговор.
— Такую торговлю я уважаю, — поддержал его Гасс.
Хастияр мысленно согласился с ним.
Несили, завоеватели на колесницах, много столетий назад пришли в Нижнюю страну[6] и привели с собой лошадей. Лошади и колесницы обеспечили им победы в войнах и покорение огромных пространств. Несили давно смешались с хаттами, прежними её жителями и сами стали называться хеттами. Построили огромное государство и переняли множество чужеземных обычаев, но и сохранили от предков многое, очень многое, Бог Грозы, господин наш, свидетель тому.
Наконец дорога, что заняла куда больше времени, чем ей положено было, закончилась, и они подъехали к цитадели Вилусы. Об их приезде приама заранее никто не предупреждал, слишком важные и секретные новости они привезли. Хастияр назвался страже и протянул небольшую серебряную пластинку, на которой была выбита печать Муваталли. Начальник стражи послал одного из воинов за приамом.
Послов впустили внутрь.
В цитадели праздно шатающегося народа было куда меньше, но хетты всё-таки увидели пару тройку весёлых компаний. Хотя бы дорогу к царскому дворцу, который возвышался и над цитаделью, и над всем городом, никто не загораживал.
Алаксанду, нынешний троянский правитель, встречал гостей на ступенях дворца. Было ему в ту пору около тридцати пяти лет. По виду зрелый муж, закалённый в боях, привычный к войне и царской власти. Но сейчас он производил несколько иное впечатление — одет был в нарядный пурпурный плащ, расшитый узором из цветов и трав. Да и праздновал он явно наравне с собственными подданными. Это сразу бросалось в глаза, даже близко можно не подходить.
После взаимных приветствий они вошли во дворец. С колесницы на пир. Послы едва успели сменить дорожное платье на более подобающее, как их уже усадили за стол, поднесли вина. Гасс воспринял это, как должное, поднял чашу, восславил богов и хозяев, выпил до дна, безо всякого стеснения подцепил кусок жареной баранины и отправил в рот.
Хастияр ощутил неловкость. Люди веселятся, а он приехал за тем, чтобы прибавить им забот, которые ко всему ещё и запросто закончатся чьими-то слезами.
Пировали, впрочем, недолго. Заинтригованный приездом послов Алаксанду быстро нашёл повод удалиться вместе с ними с пира.
Едва посланники оказались наедине с приамом, Хастияр сразу перешёл к делу. Он достал глиняную табличку и начал читать письмо великого царя хеттов:
— Так говорит лабарна Муваталли, Солнце, герой, сын Мурсили Великого, героя, внук лабарны Суппилулиумы Великого, героя!
Далее, как принято было в Хаттусе, шли слова, что у лабарны Муваталли всё хорошо. Только вот подвластный хатти подлый правитель страны Амурру изменил присяге и переметнулся к мицрим[7]. А поскольку нарушил он договор и клятву верности Хаттусе, свидетелями которой была тысяча богов, следовало примерно наказать клятвопреступника. Изменнику объявлялась война, а так как теперь он стал подданным царя Чёрной Земли, то и тому тоже.
В дальнейшей части письма упоминался договор, ранее заключённый самим Алаксанду с великим лабарной. По нему троянский правитель обязан был предоставлять помощь лабарне в случае большой войны. Договор сей был выбит на серебряной табличке и хранился в храме Апаллиуны.
— Истинно так, — кивнул Алаксанду и процитировал по памяти, — если Ашшур или Мицри или Бабили объявят войну моему величеству, правитель Вилусы обязуется предоставить и колесницы, и лучников, и пехоту.
Хастияр не удивился тому, что приам помнит договор наизусть. Правитель, союзной страны обязан был три раза в год в дни праздников зачитывать текст договора перед народом.
— Да, таков приказ лабарны Муваталли, — важно подтвердил Хастияр, — Вилусе надлежит выделить воинов для похода в Амурру. Они войдут в состав объединённого войска Хатти. дабы положить конец…
Он не договорил. Поймал себя на мысли, что речь произносит будто правитель перед писцами. Для потомков свои славные деяния описывает.
«Проще надо быть, сын. С каждым человеком следует говорить на понятном ему языке».
Хастияр опустил табличку и закончил несколько иным тоном:
— В общем, пора прекращать это дело, происки мицрим надоели всем.
Алаксанду некоторое время молчал, обдумывая сказанное. Он изменился лицом, посерьёзнел, от утреннего веселья и следа не осталось. Наконец, спросил:
— Прости меня, достойнейший, мы далековато живём от страны Амурру и уж тем более от Чёрной Земли. Чем они вам так досадили?
«Вам». Ишь ты. Союзник, клятву давший, а всё же не «нам». Впрочем, подобного Хастияр ожидал. И отец наставлял: «Он попробует найти себе оправдание, чтобы избежать этой войны».
— Который год уже война тянется, ещё при деде нашего великого лабарны всё началось. В Чёрной Земле тогда правил Амун-Хатпи, коего они сами ныне зовут Безумцем. На редкость скверный был царь.
— У царей Чёрной Земли принято на сёстрах женится, — сказал Алаксанду.
— Вот именно, — кивнул Хастияр, — богопротивный обычай. Да и вообще, немудрено повредиться рассудком, когда даже боги их все со звериными головами.
— О богах их я наслышан, — кивнул Алаксанду, — да и про этого, как его, Амун…
— Амун-Хатпи, — подсказал Хастияр, — он себя ещё Эхнеитаном звал.
— Да. Кое-что слышал о нём. Немного, правда.
«Немного», ха! Наслышан он. И про обычаи, и про отношения с Хаттусой. Нет, не такой Вилуса медвежий угол, как пытается представить хитрый приам.
В другой раз Хастияр бы порадовался благодарному слушателю, который, вот радость-то, «слышал лишь немного», но наставления отца своего он хорошо помнил, а потому речь повёл, взвешивая каждое своё слово:
— Рассказывают, что Амун-Хатпи поведения был странного и на лицо нехорош. Как на престол взошёл, то первым делом сверг отеческих богов, разорил храмы и преследовал жрецов. Чем явно навлёк на себя и на свою страну гнев богов. Сначала женился он на двоюродной сестре, а потом и на дочери родной. Ну, не трудно догадаться, что с наследниками после такого дела у него не сложилось. Тогда мицрим из Яхмада[8] ушли, сами ушли, нам страну и отдали. А потом, когда он умер, из законных наследников осталась его дочь-жена. Вот эта самая царица Чёрной Земли просила лабарну Суппилулиуму Великого, чтобы он женил на ней своего сына. Сама просила, письма в Хаттусу присылала. А когда лабарна отправил к мицрим сына, эти подлые ублюдки царевича предательски убили! Мы начали войну и победили. Но от мицрим пришёл к нам мор, много людей умерло, даже сам лабарна и наследник его.
— Да, в те времена мор и до нас доходил, много людей умерло, — мрачно кивнул Алаксанду и спросил. — выходит, что хетты никакого зла «черноногим» не делали?
Вот оно. Вон что он хочет явно услышать. Не юлит, пытаясь от присяги уклониться, а хочет убедиться, что война предстоит праведная.
Хетты считали, что несправедливое причинение зла другому человеку возмущает основы мироздания и неминуемо обрушит на голову преступника гнев богов, о чём их даже специально просить не надо. Цари, свергая предшественников, всякий раз прилагали немало усилий на то, чтобы в глазах подданных и, что ещё важнее, богов, это деяние выглядело справедливым возмездием, но не корыстным властолюбивым злоумышлением.
«Это он причинил мне обиду».
«Он первый начал враждовать со мной».
«Он сам виноват».
«А я не виноват, я только защищался».
Когда же переворот заканчивался успешно, у захватившего Престол Льва заговорщика появлялся ещё один весомый аргумент в пользу своей невиновности:
«Если бы я был не прав, разве боги позволили бы мне совершить это деяние?»
Вся жизнь хеттов была пропитана верой в то, что насилие должно быть справедливым, иначе неотвратимо возмездие.
— Конечно, никакого зла наши люди им не делали, — торжественно заявил посол, — а сейчас мицрим причиняют нам зло — устраивают в Амурру и Яхмаде заговоры, перекупают наших подданных. Сам Тешшуб-Тархон, Бог Грозы дал хатти эту землю и все люди её вознесли за то ему хвалу, потому как двести лет хранят память о бесчинствах мицрим. Не осталось там дома, что не ограбил бы проклятый Манабхарра[9].
— Яхмад наш, — сказал молчавший до сих пор Гасс, — потому мы идём воевать с Крокодилом.
Алаксанду кивнул.
— Что ж, да будет так. Да исполнится сказанное в нашем договоре.
Хастияр удовлетворённо пригладил короткую бородку, и собрался было перевести разговор на более приятную тему, но вспомнил увиденное утром.
— Да, спросить хотел, а что это там за голова на ограде висит?
— Пират, — мрачно сказал Алаксанду, — Менетидом звали при жизни. Собрал всякий сброд, самых отъявленных уродов из Аххиявы. Видно, принимал тех, кого на родине из города изгнали. Разбойничали тут, то село на острове разграбят, то девок украдут, которые ракушки на берегу собирают. Долго я за ними гонялся, но вчера наконец-то достал и воздал по заслугам. Так что пусть башка Менетида повисит тут. Место у нас бойкое, купцов проездом много бывает. Из Аххиявы приезжают. Вот пускай и поглядят, как со мною связываться. Пусть люди Аххиявы про нас услышат! Чтоб тут не носило больше никого!
— Это дело нужное, — согласился с ним Гасс, — это боги одобряют.
Хастияр открыл рот, собираясь ещё расспросить об этом Менетиде, ибо никогда не пренебрегал возможностью узнать побольше о стране Аххиява, язык которой он как раз изучал, но Гасс его опередил и завёл речь о делах более приземлённых. О которых посол, конечно же не спешил вспоминать.
— Значит, так. Лабарна даёт стада овец и коров, а также вдоволь зерна союзникам на содержание их войск, а добыча делится, как заведено, обойдённым никто не останется. Ну, с земель Вилусы, как уговорено, не меньше, чем пять сотен колесниц.
— Столько дать не могу, — возразил Алаксанду, — мне надо берег охранять. Сами видите, что неспокойно у нас бывает. Этих менетидов меньше не становится, сколько голов не подвесь. Что же насчёт средств для похода — спасибо великому лабарне, но мне есть за что воинов прокормить. Мы тут люди не бедные, на хлеб просить не будем.
— Железа дадим, — продолжал Гасс.
— Это подарок дорогой, — оценил щедрость хатти Алаксанду, — за оружие из железа благодарим великого лабарну.
Поторговались за колесницы, сошлись на трёхстах пятидесяти. Обсудили и иные детали предстоящего дела и довольно быстро пришли к соглашению, которое устроило всех.
— Что ж. Да будет так, — сказал Алаксанду, — теперь, дорогие гости, не вернуться ли нам на пир? Признаться, мне совестно, что я увёл вас, уж очень не терпелось узнать цель вашего визита. Мои люди празднуют, а вы делами занимаетесь.
— Я думаю, не поздно это исправить, — улыбнулся Хастияр.
— Мы засиделись за делами войны, — сказал приам, — там, пожалуй, одни кости и пустые кувшины остались. Я отдам распоряжение, чтобы собрали новый стол в моих покоях. Располагайтесь пока, как у себя дома.
— Благодарю за гостеприимство, достойнейший Алаксанду, — вежливо поклонился Хастияр, — позволишь ли осмотреть дворец? Я впервые в Трое и имею один грех — излишне любопытен.
— Почему же излишне? — улыбнулся Алаксанду, — предполагаю, твой почтенный отец, многомудрый Тур-Тешшуб весьма ценит это качество.
— О да! — засмеялся Хастияр, — разве иначе назывался бы он Первым Стражем?
Приам лично сопроводил послов на открытую террасу, дабы сын Тур-Тешшуба мог полюбоваться видами, но прежде, чем они дошли до неё, Хастияр услышал песню. Пели на здешнем языке, на лувийском, на котором разговаривали жители побережья. Эта речь была родственна языку несили и хорошо понятна посланнику.
Такого голоса Хастияр не слыхал даже в столице. Молодой, немного низкий, густой, на удивленье сильный, он отражался от стен дворца. Он звучал, будто рокочущий водопад, таивший в себе грозную силу, а временами возвышался, рассыпаясь на тысячу медных колокольчиков.
В песне угадывалась легенда о Боге Грозы. О том, как однажды он исчез из мира и богов и людей, отчего наступили тяжёлые времена. В верхнем мире, в обители богов, бессмертные пировали, ели и пили, но не насыщались. А на земле наступила зима. С ней пришли холод и мрак, болезни и несчастья. Да такие, что мужи видели прекрасных дев, но любовью с ними не занимались.
Так бы и погиб наш мир, но землю и небо спасла Великая Богиня, прабабка всех богов. Она отправила на поиски Бога Грозы пчелу. Только она отыскала Бога Грозы и смогла вернуть миру и весну, и любовь, и радость.
В песне же, что заполнила собой помещения дворца, всё уже стало хорошо. Бог Грозы вернулся в наш мир. По его воле на землю пролился дождь, а на лугах зацвели цветы, зазеленели травы. И множество прекрасных девушек вышли собирать цветы. Да не одни, а следом за ними тут же увязались парни.
Не успел посланник подивиться необычным словам в давно известной истории, как увидел самого певца. В залу вошла компания здешней высокородной молодёжи. Девушки и парни, все в венках из свежей травы и крокусов. В самой середине, видимо, по достоинству занимая место предводителя компании, стоял сам певец — молодой парень, лет семнадцати на вид. Внешности самой обычной для этих краёв, светло-русые волосы, такие же светло-карие глаза. В плечах широк и сразу видать — руками крепок.
Самый обычный лувиец, парень с побережья. Но видно было, что пользуется он заслуженной любовью у девиц, ведь обнимал он сразу двоих. Одна играла на двойной флейте, а другая то и дело звенела маленьким бубном.
Увидев весёлую компанию, Алаксанду сразу же непритворно разозлился. Неудобно стало перед гостями из столицы. На приём у правителя, такой, как полагается ему быть, это было похоже меньше всего. Он прикрикнул на певца:
— Хеттору! А ну, иди на улицу песни петь!
Парень тут же замолчал, с явным недоумением уставившись на приама. Девицы опасливо отошли от него в сторону на пару шагов. Но Алаксанду этого показалось мало.
— Бестолочь ты великовозрастная! Кому я сказал! Иди уже! И остальных забирай! И не вздумайте мне сегодня на глаза показываться!
Компания тут же рассыпалась, каждый норовил спрятаться за другого и незаметно пробраться к выходу. Но одну пару Алаксанду остановил, указав на парня гостям:
— А это мой старший сын и наследник Куршасса!
Наследник Алаксанду поклонился хеттам, но Хастияра заинтересовал не он, а девушка, которая стояла рядом с троянским царевичем. Вот уж необычное зрелище! Ведь юная девица была не лувийкой, как все остальные, а настоящей критянкой. Одета она была в широкую юбку с оборками невообразимых оттенков пурпурного и жёлтых цветов и корсет ярко-жёлтого цвета, который оставлял обнажённой грудь. Поглядеть в глубоком вырезе было ещё не на что, девица была весьма юной, почти подросток. И довольно худой, так что ключицы торчали, отвлекая от соблазнительного выреза. Смуглая кожа, чёрные глаза и тёмно-каштановые волосы, уложенные в высокую затейливую причёску, перевитую бусами из жёлтого сердолика. Словно пташка из далёких краёв, из жарких стран, прилетела на землю Вилусы.
Девушка не осталась равнодушной к мужскому вниманию. Проходя мимо Хастияра, она с притворным безразличием рассматривала хетта, но то и дело поправляла причёску, теребила длинный локон, свисающий на грудь. Троянский царевич, конечно, ничего не заметил.
— Это всё подземный поток Вилусы, — сказал Алаксанду, едва молодёжь вышла наружу. — Говорят, он даёт особенные голоса нашим певцам и любовь к музыке. А на празднике Апаллиуны лучшей жертвой нашему защитнику считается хорошая песня. Вы уж извините, господа послы, мы не знали, что вы к нам приедете.
Оттого, что заставил хозяина ощутить неловкость, Хастияр тут же поспешил её сгладить:
— Отличные у вас певцы, а когда ещё веселиться, как не в молодые годы. А о походе за пределами столицы пока никто не знает.
— Странно было бы, если бы достойнейший Тур-Тешшуб допустил иное, — хмыкнул Алаксанду.
Хастияр поклонился приаму и вместе с Гассом отправился в приготовленные для них покои.
Пока хетты ждали ужина, спустились сумерки. Протянулись длинные бледно-лиловые тени. Заходящее солнце окрасило стены множеством оттенков бледного золота. С улицы потянуло прохладой и свежестью морского воздуха.
Ветер принёс не только весеннюю сырость, опасную для людей, чей возраст перевалил за полуденную черту и приближался к закату, но и голоса, уже знакомые Хастияру. Он выглянул в окно.
Под окнами дворца стоял Хеттору и две его музыкантши. Они что-то обсуждали. Посол прислушался.
— Никто из нас не достоин рядом с тобой петь, Хеттору, — говорила одна.
— Да, все, все поют хуже тебя, — соглашалась другая. Видно, ей не хотелось отстать от подруги, и она нахваливала парня, как могла.
Но им обеим было не понять, что ему сейчас нужны были не восторги. Ему нужна была певица.
— Так, девчонки, прекращайте! Стесняетесь? Тогда пойте вдвоём! Для этой песни женский голос нужен, а я не буду петь и за воина, и за его подругу. Мы же договорились выйти из ворот и пойти вниз по улице. Сейчас как раз все снова на улицу выйдут, ну, давайте, нас же весь город услышит!
Но девушки разом замолчали. Хеттору тут же приуныл, ибо весь его великолепный план расстроился. Похоже, сегодня не выйдет прославиться на всю Трою.
Но тут пришла помощь, причём с неожиданной стороны. Из-за угла выбежала девочка, лет десяти-одиннадцати. Она путалась в длинной праздничной юбке, видно, что взрослое платье на неё надели первый раз. Длинная рыжая коса растрепалась, и девочка стала похожа на маленького лисёнка.
Она подбежала к Хеттору, и почти выкрикнула:
— Я! Я могу с тобой спеть!
— Рута! Ты чего здесь? Иди домой. Родители ищут, небось. Я тебя отводить не пойду.
Похоже, Хеттору не воспринял её всерьёз. Да и музыкантши захихикали. Но напрасно. Девочка набрала побольше воздуха и запела, так, будто с каждым звуком она выдыхала собственную душу. Пожалуй, только опыт, только личный пример, может убедить сомневающихся в твоих способностях.
— Малая, ты сильна, — удивлённо сказал Хеттору, — а как дальше, знаешь слова?
Она закивала и снова запела. Тут уже музыкантши приуныли, ибо они достаточно понимали, кто и с кем достоин петь рядом.
— Из всех юношей, из всех воинов храбрых, ты, мой любимый, самый лучший!
Тут уже Хеттору не выдержал, взял девочку под руку и сказал музыкантшам. Ну, чтобы они ревновать не вздумали:
— Пойдём! Все вместе! Если мы с ребёнком споём, к нам вся Вилуса сбежится!
Хастияр, наблюдавший за сценой изо окна, засмеялся, увидев, как маленькая певица скривилась. Ну, да, после слов о ребёнке-то.
— Весёлый город… — задумчиво произнёс посланник.
Песенки, стало быть, любят. Интересно, какое войско соберут? Из кого? И таких вот, как этот Хеттору? Впрочем, на вид парень не слабый. Интересно, знает ли с какого конца за меч берутся?
Через несколько дней сомнения посланника в готовности к войне троянцев рассеялись. Вилуса отправляла воинов, которые не должны были посрамить великого царя и всю страну хеттов. Сто двадцать колесниц, более восьми сотен воинов, да ещё и обоз, выехали из города.
— Это такой «задаток», — объяснил послам Алаксанду, — дабы подтвердить мою клятву великому лабарне. Чтобы всё оговоренное воинство собрать потребно ещё полмесяца. Я приведу его лично.
— Общий сбор назначен у Тархунтассы, — ответил Хастияр.
Жители Вилусы вышли провожать воинов, земляков, которые отправлялись на юг, чтобы присоединиться к войску лабарны Муваталли. И шли они воевать не с соседом за спорные поля, ни с пиратами, что были врагом опасным, но привычным. Нет, шли они воевать с самой великой страной известного мира. После страны Хатти, конечно.
Войско троянцев шло воевать с царём Чёрной Земли, о неисчислимых богатствах которой самый дремучий козопас наслышан. И не о будущих сражениях в этот час думали воины, не о возможной смерти или увечье. Нет, предвкушали они, чтобы сокровища мицрим сменили хозяев.
Ворота города, все пять, были открыты. Наступил великий день, достойный остаться навечно в памяти здешних жителей. Так, под песни и приветствия народа, войско Вилусы покинуло город.
Целый день, до самого вечера, посланник и передовой отряд Вилусы двигались вместе по землям, подвластным приаму. К вечеру они достигли границ владений приама. Назавтра их дороги должны были разойтись. Хетты ехали к другим союзникам, в Милаванду, чтобы собрать их под началом великого царя. А троянцы сразу на соединение с основными силами.
Вечером, за ужином, Хастияр продолжал присматриваться к людям приама. Стараясь разобрать, кто из них чего стоит. Теперь он знал уже много о каждом. Знал, что у Алаксанду несколько жён, но наследником по праву являлся сын старшей жены Куршасса — парень умный, рассудительный и спокойный, несмотря на юный возраст. А певец, так удививший их своим голосом, сын покойного друга Алаксанду, которого он воспитал и заменил отца. Они были дружны с детства, как и их отцы. Но в отличие них, у сыновей всё вышло наоборот. Душой компании, заводилой и начинателем всяческих проделок числился Хеттору.
Вот и сейчас у него ни на мгновение рот не закрывался. Своими песенками, шутками да подначиванием троянских воинов, он успел уже здорово надоесть послам, особенно Гассу, который любил порядок, и подобные балагуры и нарушители дисциплины, никакого умиления у него не вызывали. Гасс с досады разламывал щепки и бросал их в костёр, ибо просто призвать к порядку молодого нахала он не мог. Хеттору был воином стражи Алаксанду и подчинялся только ему.
За дни, что прошли от прибытия послов до выступления авангарда, в Трое произошли серьёзные события. Узнав, что войско Вилусы идёт на войну, Куршасса посватался к Элиссе. Так звали ту юную девицу-кефтиу, которую Хастияр заприметил в первый день, дочку высокородных пахарей моря, что переселились с Крита на земли Вилусы. Теперь царевич вынужден был выслушивать шутки приятеля о том, дождётся ли его с войны невеста. И не надо ли ему потребовать, чтобы Элисса перестала одеваться по критской моде, привлекающей ненужное внимание со стороны мужчин.
— Ты думаешь, что отец её не дождётся нас и подыщет другого жениха? Не переживай, всё будет хорошо. Ты помолвку заключил? Подарок родителям давал? Приданое тебе дали? Невеста при свидетелях согласие давала? Значит, всё! Элисса твоя. А если семья её глупость сделает, да другому её отдаст, ничего, дело поправимое. Украдёшь, и всего делов! Ты же в своём праве! А я тебе помогу! Украдём Элиссу и домой, в Трою привезём! А? Как тебе такой план?!
— Дать бы ему по шее, — досадливо сказал Гасс.
— Нет, по шее на таких не действует, — ответил Хастияр, — я думаю, он от своих не раз получал за лишние разговоры.
Он обернулся и громко сказал, обращаясь к Хеттору:
— Парень, ты славно поёшь. Песни сам сочинял?
Хеттору только кивнул, озадаченный вниманием столь значительной персоны.
— Так-то у тебя вроде неплохо получается. Только не складно местами, спотыкаешься, будто на кочках. Ты грамоту знаешь какую-нибудь? Про героев у тебя хорошо выходит. Женщин и детей защищать — то дело благородное. Только не всякая война такова, даже праведная.
Хеттору ничего не ответил, только моргнул.
Хастияр сел спиной к троянцам, чтобы молодой музыкант не видел, как он над ним посмеивается. Он ожидал, что парень оскорбится и выдаст чего-нибудь в духе «ты сам-то сперва подобное сочини», но тот неожиданно заткнулся, будто и впрямь пристыженно.
Гасс пришёл в восторг — с тех самых слов Хеттору теперь говорил, лишь когда к нему обращались, и то очень тихо.
Только один верный друг Куршасса не оставил его. Он подсел поближе к Хеттору и спросил у него:
— Что это ты сам не свой? На этих что ли обиделся?
— Да не. Чего на них обижаться. Просто… Как он женщин и детей помянул… Я снова об этом малолетке подумал.
— О каком малолетке?
— Ну-у… Мы когда на пиратов вышли, да когда отец твой Менетида убил, там мальчишка какой-то выскочил. И как к его телу бросится, и давай обнимать мёртвого. Рыдал, как безумный. Не знаю, кто ему пират был, отец, брат или иной родственник какой. Приам мне велел башку Менетиду отрубить и забрать с собой, чтобы, значит, в городе вывесить на стене. Ну, я и отрубил. А этот малолетка на меня с ножом кинулся.
Он замолчал.
— А дальше что? — спросил Куршасса.
— Что… Я о малолеток руки марать не буду. Ему бы пинка дать и пускай катится на все четыре стороны, но он прямо нарывался.
— И ты его…
— Да нет, не убил. У меня в одной руке меч, а в другой факел. Ночью же дело было, как мы их прижали. Так вот, не резать же парня. А он с ножом. Ну я и отмахнулся от него факелом. Прямо по роже… Он заскулил и кубарем от меня покатился.
— И ты из-за этого себя поедом ешь?
— Ну как же. Отец вон твой — защитник народа. Я всегда на него походить хотел. А тут мальчишка…
— Да ладно, будет тебе, — у Куршассы всегда находилось слово, чтобы утешить лучшего друга, — не обращай внимания. Что тебе до пиратского щенка? Не увидишь больше никогда.
Так за ужином да разговорами наступила ночь. А когда она закончилась, пришло утро. И Бог Солнца, пастырь человечества снова выехал на небо на огненной колеснице. А во все стороны от него разбегались Страхи и Ужасы, давая дорогу божественному свету, начиная новый день.
Но не к Богу Солнца мысленно обращались сейчас в молитвах хетты и троянцы. Не к Богу Грозы, не к великому Пирве, что стоит на скале перуне и оттуда сверху правит миром. И не к тысяче иных богов и богинь.
Сейчас они просили удачи только у Ярри, Бога Войны. Ярри, господин наш, суровый воин на колеснице целиком из бронзы, вооружённый топором и копьём, мчал сейчас впереди войска. И лишь от его благосклонности зависела удача в будущем походе.
Приезд послов провёл черту, разделив размеренную жизнь города на «до» и «после». Троя теперь жила сборами, походом, будущей войной. Троя жила мыслями о том, кто уйдёт исполнять союзнический долг, а кто останется пахать и сеять, строить корабли, проводить купцов через проливы, защищать рубежи. Всё, что случилось «до», уже теперь казалось малозначимым. В иное время пересуды о разгроме пиратов Менетида не утихли бы и за месяц, а теперь троянцы, занятые делами будущей войны, о том и не вспоминали.
Но были и те, для кого именно это событие осталось единственно важным. Те, чья жизнь так же разделилась на «до» и «после», вот только сделал это не какой-то там посол, а троянский меч.
— Да, вот и закончилась твоя удача, сын Менетия, — оскалился широкоплечий лысый детина, что разглядывал потемневшую голову пиратского вожака, торчащую на шесте над частоколом, — зря, зря ты не слушал умного Писандра Маймалида. Теперь вот висишь тут, а Писандр ещё поживёт. Да, ещё поживёт.
Детина засмеялся.
— Писандр, — позвал другой голос, — уходить надо. Торчим тут у всех на виду…
— Не ссысь, — ответил Писандр, — сумерки уже, никто не шастает.
— И чего припёрлись-то сюда… — сказал второй, опасливо озираясь по сторонам.
— А назад ты как собираешься? Пёхом по морю? Сейчас стемнеет, остальные соберутся, корабль-то и угоним.
— Перебьют нас… Они вон Менетида на голову укоротили, а нас и осталась-то горстка. Говорю же, берегом надо уходить.
— Не ссы, Муравей, — повторил Писандр.
Он обернулся и поманил кого-то.
— Пошли, Лигерончик. Чего застыл, как истукан?
В нескольких шагах позади него стоял подросток лет двенадцати. Нескладный, угловатый, коротко остриженный. Не отрывая взгляда, он смотрел на голову Менетида и беззвучно вздрагивал. По грязным щекам градом катились слёзы. Вся нижняя часть лица подростка была изуродована скверного вида ожогом.
Писандр скривился.
— Да, Лигерончик, флейтист из тебя теперь будет так себе.
— И на кожаной флейте не поиграть, — усмехнулся второй, названный Муравьём.
— Я о ней и толкую, — хохотнул Писандр, — да и не с кем теперь. Менетиду, вон, аж до самой башки засадили! Понравилось, небось. Глянь, как лыбится! Так и сгниёт теперь с улыбочкой.
— Я не мужеложец… — процедил подросток.
Вышло весьма неразборчиво, с изуродованными-то губами.
— Ну да, ну да, — покивал Писандр, — то-то вы не разлей вода были.
— Ты не переживай, Лигерон, — сказал Муравей, — мы тебя утешим, ещё спасибо скажешь.
— Утешим, вестимо, — поддакнул Писандр, — утешителей хватит, не всех эти ублюдки перерезали. Ладно, пошли.
Пираты отвернулись от головы покойного вожака и двинулись к морю, к городской гавани, где, вытащенная на берег, стояла захваченная у них троянцами пентеконтера[10].
— Я не мужеложец… — еле слышно прошипел Лигерон.
В его руке появился нож.
— Я не мужеложец! — закричал подросток и бросился на пиратов.
Он всадил нож в спину Муравья. Пока тот, охнув, недоумённо поворачивался, Лигерон пролетел под его рукой, проворно прыгнул на не успевшего обернуться Писандра и, как заведённый, начал всаживать отточенную бронзу в неприкрытую доспехом плоть.
— Боги, он же убил меня… — испуганно пробормотал Муравей, — я не хочу…
Ноги его подломились, и он завалился набок.
Умный Писандр Маймалид умер сразу, ещё до того, как его товарищ упал, но Лигерона это не остановило. Совершенно обезумев, он продолжал терзать мёртвого пирата, и лишь когда на теле того не осталось живого места, вскочил и бросился бежать. В ночь. В никуда.
Огненная Ладья Миллионов Лет медленно спускалась к закатному горизонту, расплескав багрянец на половину неба. Старик Атум готовился к своей еженощной битве с Апопом. В иных землях тьма, что окутывала вселенную, приносила смертным тревоги, но в великом Доме Рамсеса, новой столице Священной Земли уходящий Атум дарил людям покой, отдохновение от дневной суеты.
Ибирану ценил ночи в Стране Реки. И здесь, в Доме Рамсеса, и в Белостенном Граде, и в далëком Уасите девственница с мешком золота могла хоть до самого утра прогуливаться по улицам и ничего плохого бы с нею не случилось. В Угарите, родном городе Ибирану, купец не рискнул бы выйти из дому в ночь без пары слуг с палками.
Лавку он снял очень дорого, в самом лучшем месте торговых рядов. Как обычно не удалось отвертеться от служителя «Дома серебра и золота», коего власти приставляли к каждому купцу из Яхмада, Джахи[12] и Ра-Тенну — «особой милостью Величайшего». Служитель бдительно следил, дабы гирьки на весах Ибирану случайно не усохли под палящим солнцем. Ибирану громко причитал, что в дни Великого Дома Сети доверия к гостям было больше и ныне совсем не выгодно стало возить драгоценный лазурит в Страну Реки.
— Если так, что же ты год за годом сюда ездишь, почтенный Ибирану? — бесстрастно интересовался служитель.
Купец лишь вздыхал и грустно соглашался. Действительно, кого он обманывает? Как ни славятся ювелиры его родины, а дороже, чем в Стране Реки лазурит нигде не сбыть. Вот и возит каждый год — сюда небесные самоцветы и янтарь, отсюда яшму и гранат. Правда вовсе не на торговле камнями его мошна отяжелела настолько, что можно и совсем без товара ездить. Но не стоит возбуждать ненужных подозрений, чай у Тур-Тешшуба глаз и ушей в Угарите не меньше, чем у мицрим.
— Надо бы промочить горло, — сказал Ибирану.
— Ослаб голосом, достойнейший? — усмехнулся чиновник-ремту[13].
— Позазывай-ка с моë, да поторгуйся, не так охрипнешь.
— Да уж, торговаться ты горазд, достойнейший Ибирану, любо-дорого послушать.
— Скажи, уважаемый, мне тут один знакомец посоветовал заведение некоего папаши Снофру. Не подскажешь, где находится?
— Подсказать-то могу, но стоит ли тебе туда идти?
— А что?
— Да то, что у папаши Снофру любят бывать знатные воины. Купцов не жалуют.
— А я всё же сходил бы. Говорят, пиво там подают какое-то необыкновенное. Спать теперь спокойно не буду, пока не распробую.
— То верно, пиво там знатное. Да и как иначе, подают-то его в двух кварталах от дворца. Объясню, конечно, но не советую. Уж не сочти, будто хочу принизить тебя, достойнейший.
— Я не обиделся, — добродушно ответил купец.
Он закрыл лавку и вручил чёрному, как головёшка мадаю[14] медное кольцо, весом в дебен[15]. Подумать только, стоимость мешка пшеницы за ночную охрану лавки всего за пять дней — ну грабёж натуральный, он же всей семьёй этот мешок не съест!
Проветриваясь на вечерней прохладе, что тянула с Великой Реки, Итеру-аа, Ибирану прошёл мимо пустеющих торговых рядов. Задержался у оружейных и охотных. Полюбовался на драгоценный пятнистый мех, обладатель которого, ныне почивший, не так давно оглашал окрестности грозным рыком. Теперь за его шкуру давали столько золота, сколько хватило бы купцу для того, чтобы не один месяц жить почти по-царски в дорогом Цоре[16].
Купец шёл в сторону дворца и на каждом шагу дивился, насколько с прошлого года разросся Пер-Рамсес. Будто вся знать решила переехать сюда из древнего Уасита, сплошные двух и трёхэтажные дома, один изящнее и роскошнее другого — жёлтый мрамор, розовый гранит, бирюзовые изразцы, расписанные яркими красками колонны. Повсюду финиковые пальмы, расцветающие сады. Городу всего шестой год, строить начали ещё при жизни Величайшего Сети. Ранее тут посреди зелёных лугов и пальмовых рощ располагался один только летний дворец и вот уже Дом Рамсеса вполне можно сравнить с муравейником.
Многолюдна и богата Страна Реки, нигде нет столько людей и столько золота. Глядишь на землепашца в одной набедренной повязке, вроде бедняк из последних — ан нет, на руке золотой браслет сверкает, а то и не один. И хорошо быть полезным мицрим, возвращаться домой на корабле, приятно отягощенным всяким добром.
Ныне в Доме Рамсеса Ибирану примечал необычно много воинов. Одни попадались навстречу, проходя в строю со щитами и копьями, другие праздно шатались по улицам безо всякого оружия, но купец без труда выделял их среди других жителей города и приезжих по манере держаться.
Дорогой питейный дом оправдывал свою репутацию. Тут было чисто и аккуратно, дым не ел глаза, что в подобных заведениях в Стране Пурпура практически не изживалось. Запахи витали исключительно приятные. Народу пока было мало, хозяин весьма учтиво и предупредительно поинтересовался у посетителя, что он желает выпить и съесть.
Пиво здесь и верно подавали превосходное. Жаренный гусь оказался отменно жирным, а компания подобралась приятная. Никаких высокомерных «знатных воинов», что недолюбливали купцов-чужеземцев Ибирану не застал. В зале отдыхало несколько крепких молодцев, но к купцу они отнеслись добродушно и даже предложили сыграть в сенет[17]. Удивились, что тот согласился. Может и собирались посмеяться, но Ибирану их разочаровал. Правда удача ему не слишком благоволила, он спустил пять серебряных дебенов, хотя поначалу выигрывал, но излишне увлёкся.
Ибирану не запирался в раковине, активно общался с хозяином, папашей Снофру, обсудил с ним последние слухи и сплетни Страны Пурпура[18]. Бесстыдно врал о своём путешествии за лазуритом в Страну Бахир, хотя на самом деле даже не представлял, где она находится, а камни перекупал на Пурате, реке, кою мицрим именовали Текущей Обратно.
Папаша Снофру тоже оказался приятным собеседником. Когда Ибирану упомянул, что в Угарите его именуют сыном Йама, бога вод, за бесстрашие в штормах, папаша прищурился и сказал:
— Как видно, бывалый ты человек, уважаемый. Пришёл бы завтра, глядишь ещё тут будут люди, жадные до повестей о дальних странах.
— Приду конечно же, — пообещал Ибирану, — а скажи, достойнейший, чего-то много в городе воинов, к чему бы это?
— Так воинство Сутеха отправляется на помощь «царскому сыну Куша»,[19] — ответил Снофру, — волнения опять там, как три года назад.
Назад он возвращался шатающейся походкой глубокой ночью при бледном свете обломанного диска Йаху. Никому и в голову не пришло ограбить хмельного чужеземца. Зато несколько раз по дороге тускло блеснул копейный наконечник мадая.
Следующий день прошёл в обычных торговых заботах, а вечером Ибирану опять отправился к папаше Снофру.
— Многолюдно сегодня, — сказал Сиванала.
Он остановился на пороге, обозревая зал и загородив проход.
— Ну чего встал, как истукан? — проворчал Автолик и бесцеремонно оттолкнул приятеля плечом.
Сиванала не обиделся, он нашарил взглядом папашу Снофру и приветствовал его:
— Живи сто лет, папаша!
— Пристало говорить «живи вечно», — проворчал Автолик.
— А я что сказал?
Бородатые чужеземцы в Доме Рамсеса никого не удивляли, жили они тут во множестве, однако больше на окраинах, что разрастались всё сильнее день ото дня. В дворцовом квартале, где располагалось заведение папаши Снофру ещё пару лет назад их сложно было встретить. Но с тех пор, как к Величайшему на службу поступили наёмники из народа шардана, живущие в северной стране за Зелёными Водами,[20] у папаши они стали появляться регулярно. Не дураки были выпить.
Сиванала числился у шардана старшим. Автолик не был его единоплеменником, он происходил из народа, живущего западнее, за Морем Тысячи Островов. Ремту называли этот народ акайвашта, а сами себя они именовали ахейцами.
Автолик прошёл к свободному столу и уселся на лавку и тоже поприветствовал хозяина.
— И ты живи вечно, достойный Атарику! — заметил ахейца Снофру, — чего желаете, господа? Как обычно?
— Как обычно, — шардана плюхнулся на лавку рядом с ахейцем.
Служанки папаши поднесли новым гостям кувшин пива и чаши. Сиванала ущипнул одну из них за крутое бедро. Девушка, одетая в платье-каласирис из полупрозрачного льна, тихонько взвизгнула, скорее для порядка, чем от испуга, и убежала. Сиванала проводил её взглядом и цокнул языком.
— Хороша корма. Я бы не отказался побыть там кормчим.
— Корма годная, — согласился Автолик, — но я ещё груди люблю, а она их почему-то не носит.
— Ха, достанься мне твоя кошка, я бы тоже на других не смотрел, — усмехнулся Сиванала, — давай выпьем. Я, знаешь, наконец-то распробовал это пойло.
— Тут есть и нормальное вино, — сказал Автолик.
— Да где хоть нормальное? Тут у них какое-то дерьмо бродит, а не виноград.
— Финики, — подсказал Автолик, — но у папаши есть и виноградное, я узнавал.
— Небось кувшин стоит, как мой меч, — скривился шардана.
— Меч всё же дороже, — усмехнулся ахеец, — но пиво, так пиво. Я тоже распробовал.
— Наливай. Так что там ты про суд-то говорил? — спросил Сиванала.
— Про какой суд?
— Ты вроде как красавиц судил.
— Красавиц? Бери выше, брат Сиванала — цариц! Стою, значит, в карауле, никого не трогаю, от жары страдаю. Вдруг вижу — плывут.
— Лодки?
— Не, царицы.
— Вместе?
— Не, порознь, с разных сторон. Хотя погоди, там вроде царевич сначала был? — задумался Автолик.
— Наследник?
— Не, другой, про которого все говорят, что умный.
— А, этот, как его Хамамет. Или нет, вроде Хамусет?
— Не, Хаэ-муа-сет, вот, — по слогам выговорил Автолик, — язык сломаешь.
— Это точно. И что?
— Ну вот подходит ко мне, значит, и давай расспрашивать.
— О чём?
— Да заковыристые всё вопросы. Верно же говорят, что умный…
— И не ответил?
— Не-а.
— Н-да. Тут и верно, как сразу ответишь-то. Надо выпить сначала.
— Наливай.
Выпили.
— Ну так, а чего царицы-то? — спросил Сиванала, который из путанной повести о ванактах и басилеях вообще ничего не понял.
— Царицы? А, ну потом они появились. С разных сторон. Обе со свитой девок. Как два войска. Я потом уже допёр. Это, знаешь, брат Сиванала — целое сражение было…
— Они стоят передо мной в трёх шагах, но на меня не смотрят, а будто, знаешь, друг к дружке примеряются, как бы ловчее копьём пырнуть. А я стою, ни жив, ни мёртв, как воды в рот набрал и про парня совсем позабыл. Тот мне чего-то говорит, я уже потом сообразил, что парень вроде предками своими похвалялся.
— На-ка, выпей, выдохни. Дальше-то, что было?
— Дальше? Дальше началось сражение.
— В волосы вцепились?
— Да не, ты что? Это же царицы. Беседовать начали. А я, значит, уши грею.
— Бесе-едовать… — разочарованно протянул Сиванала, который ожидал услышать увлекательную повесть про драку цариц.
— Ну да. Сыновьями принялись похваляться, и тонко так друг друга поддевают. Я и слов-то половину не понял. Умеют, знаешь, благородные. А потом нарядами меряться принялись.
— А дальше что? Померялись статями и к тебе обратились, чтобы рассудил? — продолжал допытываться Сиванала.
— Да не, ты что. Это же царицы.
— Тю-у-у! — возмутился Сиванала, — а я-то думал, ты и впрямь судил, какая из них прекраснейшая.
— И судил! — непреклонно вскинул голову Автолик.
— Ну да, левой рукой небось? — заржал Сиванала, однако не дал ахейцу обидеться, — давай лучше вмажем!
— Давай. За что? — спросил Автолик.
— Чтобы все враги лежали, а у нас бы всегда стоял.
— Это ты хорошо сказал. Выпьем.
Выпили.
Они успели уже неплохо набраться, и даже сбегать по разу в нужной чулан, когда на пороге питейного дома появился ещё один человек. К тому времени к ахейцу и шардана присоединились четверо сородичей последнего. Прибыло несколько ремту, которые влились в шумную компанию, занявшую большую часть зала.
Новый вошедший тоже быстро огляделся и прошёл к столу, который захватили шардана и ахеец.
В отличие от Сиваналы и Автолика, русоволосых бородачей, в коих за итеру[24] опозновались чужеземцы, этот третий прибывший был чистокровным ремту, да к тому же по расшитой одежде и браслетам явно угадывалось, что он высокого звания.
Звали его Аменеминет, был он сыном Уннефера и, несмотря на молодость, состоял в большом чине — личным возничим самого Величайшего, Рамсеса Мериамена.
Аменеминет увидел на два разлива меньше, чем двадцатисемилетний Рамсес. Во всём подлунном мире он единственный мог позволить себе обращаться к владыке Священной Земли безо всякого церемониала. Конечно, лишь наедине, но прочие о таком и мечтать не могли. Друг для друга они с раннего детства были не Рамсес и Аменеминет, а Сессу и Менна. Лучшие друзья, разделённые непреодолимой бездной происхождения, которую они не замечали.
Отец Менны Уннефер, верховный жрец Усера, не мог похвастаться высокородным происхождением. Предки его возвысились из ничтожества менее ста лет назад, когда Величайший Неферхеперура, ныне именуемый Безумцем, приказал отринуть отеческую веру, нарёк себя Сыном Атона и истребил недовольных из числа высших жрецов и воинов. Тогда ему и пришлось возвысить низкорожденных, дабы те заняли опустевшие посты в государстве. Когда же он умер и свет Амена-Ра вновь воссиял над Священной Землёй, эти низкорождённые никуда уже не делись, так и остались «новыми лучшими людьми».
Одним из них был военачальник, близкий к Величайшему Хоремхебу, повергшему власть ложного бога. Когда умер Хоремхеб, не имевший наследников, этот военачальник, дед нынешнего Величайшего стал новым владыкой Священной Земли.
При новой династии бедные свободные, немху, продолжили занимать высокие посты. Они, конечно же, были бесконечно благодарны своим благодетелям и даже самые великие из них называли себя убогими сиротами, вскормленными властителями.
Менна сел рядом с Автоликом. Приветить дорогого гостя поспешил сам хозяин заведения.
— Никак «Храбрейшие» гуляют, — сказал Менна, покосившись на шумную компанию.
— Точно так, господин. Сегодня ещё до заката благородные господа пожаловали, — ответил хозяин.
— Мне как обычно, Снофру, — сказал Менна.
Хозяин кивнул и удалился столь же стремительно, как подскочил. Возле возничего появилась служанка с подносом.
Ахеец наклонился к Менне и спросил:
— Этот, что ли?
Он качнул головой в угол, где скромно сидел Ибирану.
— Этот. Вчера объявил себя знатоком сенета.
— И как?
— Ну, не сказать, что слабак, хотя я малость обогатился.
— Стало быть, знаток сенета? — Автолик привстал, — сейчас проверим. Я тоже знаток.
Покачиваясь, он шагнул по направлению к Ибирану.
— Да сиди, куда тебя понесло? — попытался урезонить его Менна.
— Отстань! — отмахнулся Автолик, — я его сделаю. Слово верное знаю.
— Чего-то месяц назад тебе это слово не помогло, продулся вчистую.
— То было давно, — ахеец махнул ладонью перед лицом, словно отгоняя наваждение, — и неправда.
Менна покачал головой, отпил из своей чаши.
Автолик грузно шлёпнулся на скамью напротив угаритянина и, слегка заплетающимся языком предложил тому испытать удачу в преодолении ловушек Дуата. Тот согласился. Ахеец повернулся к хозяину заведения и щёлкнул пальцами, попросив принести складную доску и фишки для сенета.
Менна, Сиванала и другие шардана подсели рядом в качестве зрителей.
Загрохотали кости в стакане. Затанцевали фишки на доске. Менна хотя и увещевал своего приятеля-акайвашта не играть, но знал, что тот даже в крепком подпитии обладал острым умом. Иначе, зачем бы сам Верховный Хранитель взял этого чужака к себе на службу? А вот бедняге-финикийцу явно не следовало браться под хмельком за благородные игры, требующие не только удачи в бросании костей, но и работы ума. Нетеру сегодня явно были не на стороне торгаша. Даже, когда кости ложились удачно, он делал глупые, детские ходы и хитрый акайвашта вскорости подгрёб к себе все золото, что глупый купец вывалил на стол.
Автолик посмеивался и милосердно утешал купца, что мол, это удача, «сегодня я, а завтра ты», «приходи ещё, отыграешься».
Он повернулся к Менне.
— Вот видишь, а ты не верил. Я же говорил — слово верное.
— Кто же тебе его сказал-то? — усмехнулся Менна.
— Сама госпожа моя Миухетти мне его шепнула, да живёт она вечно. Слушай, говорит, Автолик, верное слово. С ним завсегда победишь.
— Это что там за госпожа такая? — раздался громкий голос, — Миухетти? Давно ли она госпожой стала?
Аменеминет повернулся к громогласному.
— А-а, это ты, Нибамен. Не лез бы лучше…
— А мне вот интересно, я и лезу, — привстал из-за стола здоровенный детина, названный Нибаменом.
— Чего тебе интересно?
— Давно ли эта кошка драная госпожой стала?
Автолик напрягся.
— Ты за языком своим следи. Уважаемый.
— Чего, Нибамен? Не дала она тебе, вот и бесишься? — усмехнулся Менна.
— Да ты… — задохнулся здоровяк, у которого ручищи в охвате были что бедро возничего.
Тот, однако не испугался.
— Следует тебя поучить манерам, — сказал возничий.
Здоровяк побагровел. Сжал кулаки. Было видно, что возничий не переживёт и одного удара вполсилы, но тот сидел себе спокойно и посасывал пиво.
Товарищи Нибамена потянули его за одежду.
— Ты что? Не связывайся, это же Менна.
Нибамен, кажется, тоже задумался о последствиях и перевёл взгляд на чужеземцев.
— Кто это тут у нас? А, необрезанные. Смотри-ка ты, даже на людей немного похожи.
— Примерно, как павиан на собаку! — хохотнул кто-то из приятелей Нимабена.
Компания заржала.
Шардана дружно встали из-за стола. Автолик грустно подумал, что сейчас будет мордобой, а у него, как назло, пол с потолком хотят поменяться местами. Однако язык побежал впереди мысли.
— Ты, я смотрю, большой любитель мэт разглядывать? Хочешь, свой поближе покажу? Ты, верно, удивишься.
Нибамен рванулся к нему. Автолик, уворачиваясь от удара, упал с лавки.
«Понесла-а-ась…»
От удара Сиваналы Нибамен даже не покачнулся, двинул в ответ и шардана перелетел через стол, сметая на пол кувшины, чаши и тарелки.
— А ну, прекратите! — заорал папаша Снофру.
Его не послушали. Единоплеменники Сиваналы не остались в долгу, дружно ринулись в бой. Нибамен отмахнулся от одного, но другой ударом в солнечное сплетение посадил его на пол. Семеро товарищей Нибамена бросились на выручку. Все они состояли в воинстве «Храбрейших», были отборными бойцами Величайшего, однако пятеро шардана, ахеец и Менна, которому тоже не удалось уклониться от драки, им оказались не по зубам.
— Прекратить! — раздался властный голос, принадлежавший на сей раз не папаше Снофру.
Чьи-то сильные руки как котёнка сгребли Менну и оторвали от лежавшего на спине воина, которого возничий лупил самозабвенно, не замечая ничего вокруг. Возничий отлетел назад, сломав спиной последнюю уцелевшую к этому времени скамью.
Этот же властный голос рявкнул два слова на языке шардана, отчего Автолик втянул голову в плечи, а Сиванала застыл, как истукан.
— Прекратить!
Один из «Храбрейших», тихонько подвывая, сидел на полу и потирал вывихнутую руку. Остальные смотрели гиенами, которые только что огребли ото львов. Сильно помятый Нибамен, кряхтя и держась за челюсть, поднялся на ноги.
— Что, Нибамен, теперь-то понял, почему не ты был назван «Носителем Щита», а эти пираты?
Менна выбрался из-под обломков скамьи и сел на задницу, встретившись с суровым взглядом человека, пресёкшего драку. Вздохнул.
— Тебе оказали великую честь, а ты всю семью позоришь, — злобно прошипел Анхореотеф, сын Уннефера, Верховный Хранитель Покоя. Левая рука Величайшего. Старший брат. Он был главой ири, Хранителей, что стерегут покой государства и скрыто оберегают его от внешних и внутренних врагов.
— Говорил я тебе, дошляешься по кабакам.
Анхореотеф полным презрения взглядом прошёлся по побитым «Храбрейшим».
— Хороши, нечего сказать. На одного больше и так позорно огребли.
Он посмотрел на шардана.
— А у вас верно память коротка? Или решили, что, если Величайший так высоко оценил вас, так вы уже своего нечестивого бога за бороду поймали? Или забыли, как стояли на коленях передо мной? Повторить?
«Непослушные шардана, коих никто не мог одолеть, начиная с вечности» под взглядом Верховного Хранители как-то даже в росте немного уменьшились.
На груди Анхореотефа висело «золото храбрости», три золотых мухи, полученные им два года назад. когда пираты, «нагло пришедшие с середины моря на своих боевых ладьях» были отслежены и окружены в тростниках. Его величество Усермаатра, да будет он жив, невредим, здрав, «победоносно взял их, благодаря доблестной силе своей» и привёл в Та-Кем. А особо поспособствовал тому Верховный Хранитель, которому пришла в голову светлая мысль не лить кровь нечестивцев, а использовать их.
Он позаботился о том, чтобы пленники, ставшие наёмниками, хорошо затвердили, что без его участия их необрезанные детородные причиндалы использовались бы писцами Величайшего для подсчёта численности покойников.
Рамсес принял их на службу в качестве «Носящих Щит», своей личной гвардии, вызвав непередаваемую словами ревность среди знатных воинов ремту. Их взаимная неприязнь не впервые вылилась в потасовку, отчего иные воинские начальники открыто ворчали, что напрасно Величайший связался с этими грязными нечестивцами. Следовало всё же отрезать им члены. Но Анхореотеф всякий раз заступался за своих подопечных и доказывал ценность приобретения.
— Из-за чего драка? — спросил Анхореотеф у Менны.
Тот в двух словах объяснил. Верховный Хранитель бросил косой взгляд на Автолика и повернулся к Нибамену.
— Я скажу один раз и повторять не буду. Если кто-то из вас ещё хоть раз станет поносить достойнейшую Миухетти, то из Куша уже не вернётся, даже если нехси вас не продырявят. Так и будете там киснуть без продвижения. А твой, Нибамен, невоздержанный язык точно приведёт тебя в Зал Двух Истин до срока. Всё понятно?
Воины торопливо закивали.
— А скажут, что их было пятеро… — пробурчал себе под нос Нибамен.
— Все убирайтесь с глаз моих! — приказал Анхореотеф, посмотрел на брата и добавил, — ты тоже.
— Как ты здесь… — начал было Менна, но брат отрезал.
— Вон отсюда! Я с тобой отдельно поговорю.
Участники побоища, понурив голову, потянулись к выходу. Папаша Снофру причитал о поломанной мебели и побитой посуде.
— Да не подвывай ты, папаша, — поморщился Анхореотеф, — заплатят тебе. В первый раз что ли?
Когда зал опустел, Анхореотеф прошёл к вжавшемуся в угол Ибирану.
— Живи вечно, достойнейший. Да присядь уже, всё закончилось. Извини за этих невежественных негодяев. И за моё опоздание извини. Никак не мог прийти раньше.
Ибирану повиновался, подсел к Верховному Хранителю. Тот молча взгромоздил на стол увесистый мешок, размером с человеческую голову. Внутри что-то звякнуло.
— Я весь обратился в уши.
Ибирану глубоко вздохнул, пригладил бороду и сказал:
— Мой господин, Муваталли очень зол и не скрывает своего желания посадить на трон Амурру Шапилиша.
Анхореотеф почесал гладко выбритый подбородок и прищурился.
— Я тебе зачем плачу? За пересказ слухов, которые уже до Куша дотекли?
— Прости господин, — стушевался Ибирану, — это, конечно же не всё. Муваталли в этот раз затевает нечто посерьёзнее попрания границ. Во все земли отправлены послы, они должны собрать к Тархунтассе огромное воинство.
— Насколько огромное?
Купец полез за пазуху и достал небольшой мешочек. Развязал и высыпал его содержимое на стол.
Анхореотеф увидел несколько фиников, кедровых орехов и фисташек.
— Что это?
— Финики, господин…
— Я не слепой, — повысил голос Анхореотеф.
— Это чтобы не забыть, господин, — заторопился Ибирану, — финик — это пятьсот колесниц. Фисташка — двести. А кедровый орех — сто. Вот эти «финики» придут из Хатти, Хакписа, Вилусы и Питассы. Эти «фисташки» из Киццувадны, Каркемиша, Митанни, а эти…
— Три тысячи семьсот, — перебил его Анхореотеф.
— Да, мой господин. Они соберутся в Тархунтассе через месяц.
Анхореотеф некоторое время молчал, потом пододвинул к Ибирану свой мешок.
— Твоя награда.
— Благодарю, господин, — купец принялся кланяться, мешок проворно прибрал, — я могу идти?
— Ибирану?
— Да, господин?
— Ты не спросил меня, что следует передать Теретсабу.
— Прости, господин. Думаю, я знаю, что нужно.
— Да ну, — приподнял бровь Анхореотеф, — и что?
— В Куше волнения, воинство Сутеха выступает туда.
— Верно. А воинства Амена и Ра пойдут в Амурру. Через локон Хонсу[25].
— Да, господин.
— Ступай.
— Благодарю, господин.
Купец поспешил к выходу. Анхореотеф некоторое время сидел неподвижно и будто завороженно смотрел на финики и фисташки. Затем сгрёб их ладонью, встал, подошёл к притихшему папаше Снофру и молча выложил перед ним на стол десять золотых колец. Папаша согнулся в поклоне. Анхореотеф вышел на улицу.
Он, конечно же, оказался здесь в этот час не случайно и то, что узнал, не могло ждать до восхода Хепри. Возле питейного дома его ожидала колесница. Верховный Хранитель взошёл на неё и велел вознице трогать. Тот не стал уточнять, куда следует ехать. Знал — во дворец.
Анхореотеф поднялся по широкой лестнице, миновал длинные освещённые лампадами коридоры, прошёл мимо стражи шардана на открытую террасу, с которой открывался вид на Великую Реку. Внизу мерцали огни города. Анхореотеф склонился на пороге.
— Да живёт вечно, Величайший!
Пер-оо, Великий Дом, фараон Усермаатра Рамсес Мериамен, да будет он жив, невредим, здрав, спать не ложился. Он ждал вестей, упреждённый Верховным Хранителем о появлении лазутчика. А вместе с ним ожидали ещё четверо — военачальники Небмехит и Урхийя, а также могущественный чати[26] Пасер, правая рука Величайшего. За длинным столом в одиночестве сидел Пентаура, глава писцов Сешат, что составляли тайнопись. Вокруг него на столе были разложены свитки и письменные принадлежности.
Вельможи, согласно своему статусу, носили одежды сусх — рубашки из тонкого отбеленного льна, широкие синдоны, куски яркой ткани, драпированной вокруг бёдер. Головы покрыты платками-клафтами. Фараон был одет скромнее, всего-лишь в юбку схенти и платок немес. На плечах его лежало широкое полукруглое ожерелье усех.
— Что тебе удалось узнать, Анхореотеф? — повернулся к вошедшему фараон, стоявший на самом краю террасы.
— Лазутчик сообщил, что Меченра собирает воинство гораздо больше обычного, — ответил Верховный Хранитель, — гонцы разосланы во все подвластные царства. Он приведёт три тысячи семьсот колесниц.
— Около тридцати тысяч воинов, — тут же прикинул военачальник Небмехит.
Фараон не возмутился тем, что Небмехит заговорил без позволения. Эта привилегия была дарована всем присутствующим. Они составляли малый совет Дома Маат, в который не входил разве что хуррит Урхийя, командовавший наёмниками из Джахи. Однако сюда его пригласили на правах равного.
— Насколько можно доверять лазутчику? — раздался негромкий голос.
Из тени в полосу света Йаху выступил невысокий полноватый муж, Пасер, сын Небнетеру, бывший ещё при Величайшем Сети «царским сыном Куша», человек, пределы власти которого сложно было вообразить
— В полной мере конечно же нельзя, — пожал плечами Анхореотеф, — но он достаточно златолюбив и прежде не пойман на откровенной лжи.
— Тридцать тысяч… — проговорил Рамсес, — мы не наберём и двадцати даже с воинством Птаха.
— Величайший, с молодёжью неарин у тебя будет даже больше двадцати тысяч воинов, — сказал Урхийя.
— И всё равно это в полтора раза меньше, чем у Меченры, — возразил Небмехит.
— Не лучше ли будет избежать войны? — осторожно спросил Пасер.
— Избежать?! — вспыхнул Рамсес, — да они одним укусом сожрут Бентешину и тогда все в Джахи и Ра-Тенну поймут, что я слаб, а значит можно рвать и более жирные куски! Нет, избежать невозможно.
— Это воинство собирается не для набега, достойнейший Пасер, — объяснил Анхореотеф, — а для завоевания.
Он подошёл к столу и высыпал на него «счётные орехи» Ибирану. Все приблизились и Анхореотеф начал перечислять, что запомнил.
— …Двести колесниц приведёт Шаттуара, столько же Талми-Саррума…
— О, Величайший, — подал голос, молчавший доселе Пентаура, — пять дней назад пришло донесение ири из Халепа — царь Талми-Саррума не сможет предоставить двести колесниц. Ири смог счесть у него не более ста пятидесяти годных.
— Прекрасно, — воодушевился Небмехит, — может и остальные цари не выполнят приказ Меченры.
— Возможно, — пожал плечами Пасер, — но не стоит недооценивать противника.
— А насколько противник оценивает нас? — спросил Рамсес.
— Лазутчик сам пришёл к выводу, что Священная Земля выставит не более двух воинств, — ответил Анхореотеф, — твой прозорливый наказ, Величайший, сработал. Даже «Храбрейшие» уверены, что воинство Сутеха отправится на юг, а не на север.
— Ему не известно про воинство Птаха?
— Я уверен, что нет, Величайший.
— Стало быть Меченра узнает, что у нас всего десять тысяч воинов? — уточнил Рамсес.
— Да, Величайший.
— Нечестивцы обнаглеют, — сказал Небмехит.
— Если поверят, — заметил Пасер.
— Обнаглеют в любом случае, — возразил Анхореотеф, — они ещё не свыклись с мыслью, что времена Безумца давно прошли. Но больше им никто Джахи без боя не отдаст.
Повисла пауза, вельможи посмотрели на фараона. Анхореотеф знал, что Рамсес восхищался фараонами предыдущей династии, правившими до безумного Эхнатона. Особенно Величайший хотел походить на Тутмоса Менхеперра, совершившего семнадцать победоносных походов и не потерпевшим за всю жизнь ни одного поражения. Эхнатон был слишком погружён в себя и свои попытки сломать миропорядок Маат, установленный с начала вечности, потому при нём воины ремту покинули все завоевания великих предшественников. Но свято место пусто не бывает, и его заняли хатти.
Однако теперь всё изменится. Ещё при Величайшем Сети начало меняться, а сын продолжит дело отца.
Рамсес долго молчал, а потом объявил.
— Моё прежнее решение остаётся в силе. Не позже десятого дня второго месяца шему мы выступим всеми силами. А вот куда двинемся и какие действия врага будем ожидать, нам и предстоит обсудить сейчас.
Обсуждение затянулось. Лишь когда порозовел престол Нут, Рамсес распустил малый совет.
Молодой фараон подошёл к краю террасы, остановился. сложив руки на груди. Гладь Великой Реки, чёрный гранит с белыми вкраплениями слюды, превратилась в тёмный лазурит, ещё неровный, не ведавший рук ювелира, а вскоре в светлую, отполированную лазурь.
Последняя звезда из блуждающих не хотела сдаваться наступающему всесильному свету, но сопротивляться ему было невозможно. Триединый в образе юного Хепри явил свою корону, огненный край светила стёр тёмные краски и подарил миру радость рождения нового дня.
Бог Солнца, господин мой, человечества пастух. Ты встаёшь из моря и восходишь в вышину небес. Царь земли и неба, господин мой справедливый. Ты над человеком и над зверем диким суд вершишь от начала мира. Если кто-то из людей поступит дурно, если вражду без причины затеет, если нарушит данные клятвы, ты один восстановишь справедливость. Только ты, господин мой, Бог Солнца, рассудишь по Правде. Ведь виновным не даётся победа.
Выиграть войну, победить могущественного врага и вернуться домой со славой, хотели все, кто собрался в лагере под Тархунтассой. И не просто желали, молились богам, а были уверены в исходе. Словно не на войну шли, а возвращались уже с победой.
Ведь иначе не могло быть. Разве может постичь неудача столь огромное войско, равному по числе и силе никогда не собирала ни страна хеттов, ни иные великие цари и страны.
Место для лагеря выбрали за городом, на равнине. Тархунтасса никогда бы не вместила столь значительное войско. Сейчас оно казалось огромным городом, уступавшим по числу народа в нём разве что самой столице хеттов.
Проезжая мимо шатров, множества воинов, пеших и колесничих, что пришли сюда по приказу великого царя, Хастияр чувствовал только гордость. За то, что он принадлежит к великой стране, способной вершить столь значительные дела. И ещё за то, что посланник сам приложил немало усилий для сбора союзников под началом лабарны. Престол Льва сумел привлечь на свою сторону союзников от Моря Тысячи Островов на западе, до Каркемиша на востоке.
В течение всей весны тысячи воинов собирались сюда, на юг, к Тархунтассе. Словно снег, растаявший по весне, стекает с гор в окрестностях Хаттусы, устремляется и мелкими ручейками и бурными потокам к морю. Так и отряды воинов шли, чтобы объединиться вместе и стать силой, способной сокрушить любого врага, даже войско Чёрной Земли, известной силой, древностью и огромными богатствами.
Наконец-то войско было в сборе. На сегодня, ровно в полдень, была назначена общая присяга и совет у великого царя.
До полудня было ещё достаточно времени, и Хастияр решил проведать тех, кто появился под Тархунтассой благодаря его стараниям. Дорога до расположения отряда троянцев оказалась неблизкой. Союзники стояли отдельно, не смешиваясь ни между собой, ни с основными частями хеттского войска.
Дорога пылила. Лето ещё только вступало в свои права, но солнце жарило уже не по-весеннему.
Едва Хастияр приблизился к лагерю Вилусы, как тут же на глаза ему попались знакомые лица. По его слову возничий остановил коней подле шатров. Здесь посланнику довелось стать свидетелем занятного зрелища.
Первыми, кого он увидел среди воинов Вилусы, оказались двое приятелей, Хеттору и Куршасса. Сейчас они были заняты делом, неподобающим для царевича. Наследник владыки сильнейшего из городов Запада и друг его пилили дрова. Верно, уже довольно давно. Взмокли и основательно извозились в опилках, но вид их что-то не очень соответствовал плодам трудов, будто и не работали они вовсе, ибо за разом к парням подбегали слуги из обоза, подтаскивали новые жердины и целые брёвна, а другие помощники забирали поленья и утаскивали туда, где вовсю шли приготовления к вечернему празднеству.
Хастияр улыбнулся и крикнул:
— Богиня Камрусепа шерсть чесала, смертным людям работать завещала! Богини Судьбы из той шерсти нитки спрядут. Кто трудился прилежно, тому долгую жизнь дадут. А кто попусту языком болтает, у тех года молодые убывают!
На мгновение перед приветствием он задумался, не оскорбят ли эти слова юношей. Такими незамысловатыми стихами его мать призывала дочерей к порядку, заставляя делом заниматься, а не вести пустопорожние беседы. Но всё же сказал. Шутка же. В Вилусе её знать не могли.
Куршасса разогнулся, вытер пот со лба и ответил посланнику:
— Да это не он наказанный, это я. А Хеттору мне помогает.
Хеттору только взглянул на посланника, и, не сказав ничего, вернулся к работе. А царевич продолжал рассказывать:
— Дело вот как было. Мы чуть с соседями не подрались. Они первыми тогда начали, я клянусь! Говорят нам — не вздумайте в плен попасть! А то царь мицрим узнает, что вы те самые люди, что подделывают янтарь и продают ему смолу вместо драгоценностей, тогда вам худо придётся.
— Да у нас в Трое только два ювелира есть, которые так умеют, и то, один уже состарился и видит плохо, — сказал Хеттору.
Он тоже выпрямился передохнуть и смотрел, как слуги споро увязывают поленья.
— Ну, потом, слово за слово, — продолжал Куршасса, — соседи не успокоились, и давай дальше. Потом сказали — как с великим царством воевать, как мицрим разбить, так нас зовут. А как горло драть и песни петь, так вы, троянцы, первые.
Хастияр невольно перевёл взгляд на Хеттору.
— Нет, Хеттору вообще там не было, — сказал царевич, поняв, что посланник именно того подозревает в нарушении порядка, — конечно, мы бы соседям показали, кто на что способен! Но тут отец пришёл! Он нас и разогнал, и соседи разом успокоились и замолчали. Ну, и сказал, что теперь мне и отвечать за всех, чтоб я научился сначала думать, а потом делать. Хотя, я считаю, что прав отец. Он царь, он за своих людей отвечает. Народ должен видеть, что царь может наказать сына на равных со всеми. И это правильно. Теперь, вот, работаю. А Хеттору мне помогать вызвался.
— Ну, а где приам сейчас? — спросил у него Хастияр.
— Они с их царём мировую пьют. Скоро, должно быть, закончат.
Хастияр отметил про себя, что первое благоприятное впечатление, которое произвёл на него правитель Вилусы, оказалось верным. Справедливый человек. И это правильно. А вслух сказал:
— Так что же вы, на присягу не пойдёте?
— Нет, успеем, нам уже немного осталось, — ответил Хеттору. А потом помолчал немного, и будто преодолевая робость, спросил у посланника, — у меня просьба к тебе, усамувами[27]. Ты не мог бы рассказать о Килласе, когда у тебя найдётся время?
— Похвальное желание, — усмехнулся Хастияр, — о нём я тебе расскажу, для такого дела у меня время найдётся. Ну, до встречи! Увидимся скоро!
Конечно, вряд ли в предстоящей им войне у посланника нашлось бы время рассказывать о человеке из Хаттусы, который сочинил множество песней, посвящённых богам. Но Хастияр дал себе зарок, что постарается объяснить парню из Трои, как должны выглядеть настоящие стихи.
На обратной дороге, уже перед самой площадью, где должны были происходить общий сбор войск и присяга, случилась у Хастияра долгожданная встреча. И он заметил этого человека первым.
— Хаттусили!
Он спрыгнул с колесницы и бегом бросился к высокому широкоплечему богато одетому парню. Совершенно не заботясь о том, как же посмотрят на него со стороны, не уронит ли он достоинство, положенное посланнику великого царя. Человек этот, коему Хастияр так обрадовался, был младшим братом великого лабарны. А ещё лучшим другом Хастияра. Вместе они провели самые счастливые дни детства и юности. Неразлучные прежде, ныне они не виделись более года.
Пока друзья обнимались, пока рассказывали друг другу, какие события случились в их жизни за время разлуки, Хастияр не переставал удивляться. Неужели этот воин, известный в Хатти и за её пределами, энкур[28] Верхних земель, царевич Хаттусили, и есть тот самый мальчик, которого много лет назад едва от ветра не шатало?
Ведь в детстве Хаттусили был слабым и болезненным ребёнком, так что даже отец его, великий Мурсили, второй с таким именем, не знал, выживет младший сын или нет. Хастияру, который был на пару лет младше царевича, тот казался ровесником. Пока однажды старшему брату, Муваталли, не приснился вещий сон, в котором богиня Шаушка[29] объявила свою волю царской семье. Она повелела отдать Хаттусили служить в её храм.
Так, постепенно, во время храмовой службы Шаушка, жизнь у царевича наладилась. Он посвящал всё больше и больше времени военным упражнения, со временем перестал болеть и делал большие успехи в учёбе. Так что вскоре они с Хастияром соревновались, кто из них лучше пишет на языке Бабили или знает больше слов из древнего языка черноголовых[30].
— А брат тебя хвалил, — рассказывал Хаттусили, — говорил, что ты молодец, и людей достаточно от союзников привёл, и не лишь бы кого. Все отличные воины! А я, знаешь, тоже постарался! Пять сотен! Пять сотен колесниц!
Хаттусили обернулся и обвёл рукой часть лагеря.
— Это всё мои!
Верно, даже беглого взгляда хватило, чтобы понять, насколько велико было войско, которое привёл наместник. Сотни воинов в это время выходили из лагеря в поле и занимали отведённое им место, строились в линию.
— Какие новости у тебя? — продолжал расспрашивать его Хаттусили. — жена молодая, скучает, когда тебе дома нет, наверное?
Он разговаривал с Хастияром, то и дело оборачиваясь на своих воинов, следя, всё ли правильно они делают, нет ли какого беспорядка. Хастияр в свою очередь расспрашивал приятеля о новостях.
— Ты же письмо прислал последний раз осенью, так? Писал, что всё у тебя хорошо, воюешь с каскейцами.
— Да! У нас, в Верхних Землях, на севере, такие дела делаются! Но, Шаушка, госпожа моя, без помощи не оставляет! Хотя, с нынешней войной это не сравнится! Мицрим — это наш главный противник. Каскейцы, это так, по мелочи!
Внезапно Хастияр замолчал, перестав и слушать, и вовсе обращать внимание на слова приятеля. Ведь к ним приблизилась колесница, на которой стоял воин довольно странного вида. Он был чуть ли не голову ниже Хастияра, но едва ли не вдвое шире. Внушительности воину придавала медвежья шкура, надетая наподобие плаща. Морда зверя была надета сверху на шлем, а передние лапы перекрещены на груди.
— Это кто? — негромко спросил удивлённый Хастияр у приятеля.
— А, это каскеец и есть!
— Каскеец?!
Удивлению сына Тур-Тешшуба не было предела, ведь каскейцы, жители гор, на севере от Верхних Земель, были давними врагами страны Хатти. Они то и дело вторгались в пределы великого царства, опустошали земли на севере, и не раз уже угрожали столице. Не одну сотню лет хетты видели в каскейцах только врагов, причём врагов беспощадных и диких. С которыми невозможен не только союз, но и любой договор.
— Это сотник мой, — небрежно сказал Хаттусили, будто речь шла не о том, что взял он в собственное войско дикого горца, а о какой-то незначительной мелочи, — я поставил его сотней каскейцев командовать.
— У тебя их сотня?!
— И не одна! — усмехнулся Хаттусили, — знакомься! Хамс-Хартагга, «внук медведя», по-нашему!
Ни малейшего желания знакомиться с горцем у посланника не возникло. Каскеец, похоже, это понял. Он в свою очередь бегло оглядел Хастияра. Верно, сразу отметил дорогое оружие, где золота было не меньше, чем бронзы. Узорчатые накладки на ножнах сверкали на солнце. Красотой их мог затмить только ярко-алый плащ Хастияра.
Хамс-Хартагге не очень понравилось бесцеремонное разглядывание своей персоны посланником.
— Э, генцувала,[31] дорогой, что смотришь? Медвэда нэ видэл? Нелза смотреть, нелза, — неразборчиво проговорил горец.
— Нельзя на них смотреть, нельзя, — зашептал посланнику на ухо Хаттусили, — если долго смотришь, значит, что-то против него замышляешь.
Хастияр несколько обалдело посмотрел на приятеля. Удивительно, как он смог перетянуть на свою сторону каскейских горцев? Спросил негромко:
— А правда, что у них молодёжь не сажают за стол с воинами, пока они не добудут голову несили?
— Не, неправда, — тоном заговорщика прошептал Хаттусили, естественно на языке черноголовых, чтобы сотник не понял его, — у них нет столов.
Он всё же решил наладить общение и сказал, указывая на каскейца:
— Хамс-Хартагга, первый поединщик у меня!
— Э, так уж пэрвый. Генцувала, дорогой, ты мнэ топор подарил. Как тепер пэрвым не быт? Тепер точно пэрвым буду! Хаттусили, брат цара мнэ топор подарил! Тепер и мнэ, как брат! Из желэза топор!
— Хамс-Хартага, да у тебя же получше нашего топор есть! Покажи!
Каскеец подчинился словам наместника и протянул Хастияру топор. Хастияр мельком взглянул на оружие каскейца. Топор оказался из кремня. И рассматривать особо не надо, точно, каменный. Хастияр слышал о таких, но вблизи видел впервые в жизни.
— От предков топор, предки мои в ном, — подтвердил каскеец.
— Удачу приносит! — согласился с ним Хаттусили, — предки с ним. Хамс-Хартагга топором рубит, предки ему помогают!
— Ничего себе, у тебя воины! — искренне удивился Хастияр, — я не удивлюсь, если у тебя вместо лошадей в колеснице Змей и его сыновья запряжены.
— Э, генцувала, дорогой! Если Змея встретим, то и ему голову срубим! — самоуверенно заявил горец.
— Срубим непременно! — согласился Хаттусили и добавил, — иди к своим, Хартагга. Сейчас брат мой уже будет выезжать.
Едва горец удалился, Хастияр спросил друга:
— Это он шкуру деда своего на голове таскает?
Хаттусили хохотнул.
— Не знаю, как-то не пришло в голову спросить.
— Слушай, как ты этого добился, расскажи?
— Расскажу, потом, — пообещал Хаттусили, — всё расскажу вечером, после совета. И ты мне свои новости расскажешь. Смотри, вон брат уже выезжает. Пойдём быстрей!
Тем временем жрецы установили в поле алтарь. На четырёх его сторонах был изображён Бог Грозы, убивающий Змея. Тонкий лист бронзовой чеканки заблестел под полуденным солнцем. Казалось, что фигуры Громовержца и Змея стали объёмными, вышли за пределы алтарного камня и ожили. Бог Грозы летел над облаками на огненной колеснице, поверженный Змей изгибался всем телом, пытаясь избавиться от копья, пронзившего сердце, но тщетно.
Войска хеттов и союзников выстроились в поле. Тысячи людей замерли, разговоры смолкли, словно подчиняясь неслышимому приказу. Наступила тишина, небывалая тишина. Войска застыли в ожидании.
И тут на поле появился царь. Великий лабарна Муваталли, Солнце, выехал на площадь на колеснице, запряжённой лошадьми белой масти. Они шли шагом, словно чувствую серьёзность и торжественность момента.
Колесница царя медленно проехала в центр площади, где стоял алтарь, откуда и начался объезд войск. Следуя ритуалу царских праздников, колесница лабарны двигалась по огромному кругу, повторяя движение солнца.
Первыми, к кому подъехал Муваталли, были мешеди, царская гвардия. Все они красовались высокими гребнями из конского волоса на конических шлемах.
Великий царь поднял руку, приветствуя воинов. А они ответили лабарне, словно один человек:
— Да здравствует великий лабарна, герой! Да славятся доблестные виночерпии и кравчие его! Да славится великое воинство его! И пусть до скончания времён великие земли Хатти простираются от моря до моря!
Муваталли двинулся дальше. Его колесница останавливалась возле каждого отряда, как хеттов, так и их союзников. И везде лабарну приветствовали тысячи голосов, дружно повторяя слова царского приветствия.
Славили Муваталли, Солнце, воины сарикува,[32] и отряды избранных асандули,[33] жители Хаттусы, Верхних и Нижних Земель, союзники из Милаванды и Трои, и даже каскейцы.
Тысячи воинов, лучников, колесничих и пеших, повторяли их. Они были людьми из разных народов, говоривших каждый на своём языке и молившихся родным богам. Но над их землями простёр крылья двуглавый орёл Хатти. И теперь они были объединены, словно один народ, словно братья, сыновья одного отца и одной матери.
Царская колесница объехала полный круг и вновь остановилась возле алтаря. Когда царь сошёл с колесницы, люди храма начали жертвоприношение.
Первой жертвой Богу Грозы, господину нашему, победителю Змея, стал чистопородный баран, белоснежный красавец. Следом за ним жертвенных баранов получили Ярри, повелитель битв, и Шаушка, защитница столицы хеттов. И тысяча иных богов и богинь хеттов, всем вознесли молитвы и принесли жертвы люди храма.
Только лишь бессмертные боги получили приношения от людей, началось то, ради чего собралось здесь великое войско — присяга.
На середину площади вышло двое молодых воинов. Они должны были читать слова священной присяги. К ним подвели двух человек, один был глухим, другой слепым. Воины начали громко, нараспев повторять слова торжественной клятвы.
— Если я посмею нарушить присягу и осушаться повеления великого царя, пусть я оглохну и ослепну, как эти двое!
— Да будет так! — хором ответило всё войско.
Следом в руках у воинов появились миски с пивным солодом. Высоко подняв их над головой, они сказали:
— Как будет это зерно размолото мелко, пусть так же я стану прахом, стоит только мне ослушаться приказов моих военачальников!
— Да будет так! — вновь прозвучало над площадью, эхом прокатилось от самой средины до краёв.
А потом воины взяли в руки мотки шерсти и прялки. И сказали:
— Пусть же в моих руках будет веретено вместо меча, и пользуются мною мужи вместо женщины, если я посмею предать моих товарищей, перед лицом которых я клянусь!
— Да будет так! — сказали воины с особым воодушевлением.
Никому из них не хотелось нарушить священную клятву, чтобы им пользовались мужи вместо жён своих. Несили, «наши», были людьми приличными, настоящими, и о всяких непристойностях напрямую не говорили. Оттого понять их могли не все и не всегда.
Поклявшись перед богами, великим царём и своими товарищами, множество воинов из самых разных племён и народов стали одним целым. Теперь они по-настоящему были объединены.
Когда присяга закончилась, военачальники хеттов и цари союзников проследовали в огромный царский шатёр на совет к лабарне. Расселись вокруг длинного стола.
Справа от лабарны сел его брат, а далее сын, Урхи-Тешшуб, незаконнорожденный, но единственный. Следом за ним разместился Сапарта, брат царя, «главный виночерпий». Сей титул означал, к недоумению чужеземцев, что обладатель его являлся верховным военачальником.
По левую руку от Муваталли сел Первый Страж Тур-Тешшуб и далее иные царские родичи, рангом пониже. Хастияр расположился не подле отца, а дальше, согласно чину и заслугам, не слишком ещё великим.
Согласно оным заслугам и древности рода по слову царского чиновника, «держателя лестницы» разместились и прочие военачальники, и союзники — правитель Трои Алаксанду, цари реки Сеха, Милаванды, Каркемиша, Апасы, и другие.
Все эти славные и достойные мужи встали, когда перед ними появился Муваталли и сказали разом:
— Да здравствует лабарна, Солнце! Слава!
Муваталли жестом пригласил всех садиться и начал совет. Первым делом зачитали перечень войск, что пришли из земель Хатти и союзников. Зачитывали долго, с величайшими подробностями, всех сотников поимённо упомянули. Здесь, под Тархунтассой, собралось огромное войско. Две с половиной тысячи колесниц, тридцать тысяч воинов.
Слова одобрения и восторга понеслись со всех сторон. Никто, ни цари, ни военачальники не скрывали радости — ведь нигде и никогда не собиралось столь значительных сил! Стало быть, победа над мицрим неизбежна!
Всеобщее удовольствие вызвала и речь лабарны — он благодарил союзников, что привели наибольшие и наилучшие отряды воинов. Среди прочих похвалу великого царя заслужил и троянский правитель, и Хастияр, за удачно исполненное дело по сбору союзников.
Щедро раздавая похвалы, лабарна скрывал раздражение — воинов и колесниц он ожидал гораздо больше. Все подвластные цари ещё до совета рассыпались в многословных витиеватых оправданиях. В полной мере выполнил наказ брата только Хаттусили, но и тут лабарна усмотрел ложку дёгтя в бочке мёда — значительную часть воинов Верхней Страны составляли дикие каски. В их выдающихся воинских умениях Муваталли не сомневался. А вот в верности и надёжности совсем не был уверен.
Следующие слова лабарны восторгов не вызвали совсем. Муваталли объявил:
— Приказываю всех в обозе, кто к войскам отношения не имеет, оставить в Тархунтассе, на обратном пути заберёте всех. В Яхмад идём налегке.
Военачальники переглянулись.
— Всех, этого кого, отец? — спросил Урхи-Тешшуб.
— Всех, это шлюх твоих, — резко ответил лабарна, — и не только твоих. Как я поступаю с теми, кто ослушается моего приказа, все помнят?
Согласились ли они безропотно с царскими словами, или всё ещё тайно надеялись весело провести время в походе, выяснять предстояло Первому Стражу.
Следом пришла очередь выступать Хастияру. Ему доверено было рассказать о причинах нынешней войны. Ведь решение сложных вопросов хетты начинали с рассказа об их причинах, о предыстории, о том, как дошли до жизни такой.
На память свою Хастияр никогда не жаловался, но сейчас читал с таблички, ибо дело очень уж серьёзное и боги следят внимательно, оценивая, праведное ли оно. Хастияр перечислял, сколько раз прежние правители Амурру поочерёдно переходили то на сторону Хатти, то на сторону Мицри. Нарушали клятвы, брали золото у нового хозяина, присягали ему, и вновь изменяли клятвам.
Не одна лишь страна Амурру грешила подобным. И иные правители городов Яхмада на протяжении последних десятилетий метались между двумя великими державами. Выбирали, под чьей рукой легче и сытнее живётся сейчас, чья страна сегодня сильнее. И чьё войско, Хатти или Мицри, будет под стенами города первым. Кому принести клятву, не сбить ли изображение двуглавого орла Хатти, едва лишь с юга донесутся слухи о том, как в Стране Реки собирается новый поход. И не повесить ли его вновь, едва воинство Престола Льва двинется на юг.
Когда дошёл Хастияр до происков нынешнего правителя Амурру, Бентешины, показалось ему, будто внимательно слушают речь только царь и Хаттусили. Остальные давно запутались, потеряли нить рассказа, да и забыли, кто и сколько раз кого предал. Принялись глазеть по сторонам, перешёптываться.
Следующим речь держал Первый Страж, Тур-Тешшуб. Его задачей было донести до собравшихся, какие силы находятся в распоряжении противника.
— По нашим сведениям, — говорил Тур-Тешшуб, — враг располагает двумя воинствами, называемыми «Амен» и «Ра», по именам богов мицрим.
«Начальник вестников» Шунашшура сидел рядом с Алаксанду и негромко «просвещал» соседа, который представлялся ему неискушённым провинциалом с края света. Шунашшуре это доставляло удовольствие. Вот и сейчас он в очередной раз прокомментировал слова Первого Стража:
— Перед войском «черноногих» несут вот такого золотого петуха на палке.
Он показал руками размеры «петуха». Алаксанду хмыкнул.
Слова эти Шунашшура вроде бы вполголоса произнёс, но их услыхали все.
— Это изображения богов, — заметил Первый Страж недовольным тоном.
— Петух? — удивлённо переспросил Хамитрим, второй двоюродный брат царя, «смотритель золотых колесниц», главный царский конюший, ведавший всеми делами колесничего войска, — орёл же. Почти как у нас, только голова одна. Орёл там бога Солнца изображает.
— Не орёл, а сокол, — возразил Хастияр.
— Это точно, — поддержал его «виночерпий» Сапарта, — именно сокол, а не орёл. Сокол орла слабее.
— Мы отвлеклись, — грозно сказал лабарна.
Военачальники притихли. Муваталли посмотрел на Первого Стража и кивнул ему.
— Также по сведениям моих разведчиков, — продолжил Тур-Тешшуб, — мицрим собираются вести войну одновременно с разными противниками. Они отправляют одно из воинств, именем «Сутех», на юг. Так что в Яхмаде их не будет. А общее число войск Чёрной Земли по численности составит примерно десять тысяч воинов.
Все снова возбуждённо зашумели. Чем дальше, тем новости лучше и лучше. Войско противника втрое меньше нашего! Было отчего обрадоваться. Союзники принялись поздравлять друг друга, словно Рамсес уже пришёл сдаваться на их милость.
Но тут взял слово Хаттусили. Он обратился к Первому Стражу:
— Скажи мне, усамувами, считаешь ли ты сведения разведчиков точными? Согласись, достойнейший, это выглядит подозрительным. О Доме Маат говорят, будто он имеет глаза и уши чуть ли не в каждом городе Страны Пурпура. Подозреваю, что их лазутчики должны были и наши силы счесть. Разве разумно мицрим идти на войну, троекратно нам уступая?
Тур-Тешшуб поклонился брату лабарны и ответил:
— Ты совершенно прав. Не стоит доверять сведениям, полученным только от одного человека. Хотя, он весьма любит золото и до сих пор ни разу не был уличён во лжи. Однако всякий торговец — суть человек греха хотя бы в мыслях своих. Я ожидаю прибытия ещё одного человека. Друг с другом они никак не связаны. Вскоре мы узнаем всё, и сможем проверить, насколько правдивы были слова моего главного лазутчика.
— Как скоро прибудет этот человек? — спросил Муваталли, — следует ли дожидаться его здесь?
— Нет, великий лабарна, — возразил Тур-Тешшуб, — встреча с ним условлена в устье Аранту[34]. Мы можем выступать.
— Прекрасно, — отметил царь.
Некоторое время посреди всеобщего молчания он рассматривал резные костяные башенки и фигурки воинов, расставленные на большой выделанной бычьей коже, разрисованной очертаниями земель.
— Мы собрались раньше, чем я изначально расчитывал. Значит, если мой приказ будет исполнен в точности, мы опередим воинства мицрим. И займём именно те позиции, которые дадут нам преимущество.
Великий царь указал на карту, где вместе сходились тонкие линии, обозначавшие землю, море и реки. В борьбе за обладание ими и предстояло вскорости скрестить клинки воинствам обеих великих держав.
Ночная тьма опустилась на землю, обещая прохладу, отдых от знойного дня. И тишину, передышку от мирских забот. Но покой не для военного лагеря. Потому, как только среди ночи Хастияра разбудил слуга, он ни мгновения не медлил. Слуга и сказать ничего не успел. Хастияр сразу понял — к царю зовут.
Уже перед входом в царский шатёр он встретил Хаттусили, который также торопился по зову брата. Когда они вошли внутрь, там уже сидели царь и Тур-Тешшуб. Судя по их виду, они спать не ложились. Муваталли тёр покрасневшие глаза, стараясь в тусклом свете масляной лампы разобрать, что написано на листке папируса, лежащего перед ним. Он попеременно смотрел то на листок, то на карту Яхмада.
— Заходите, — поприветствовал их Первый Страж, — садитесь, будем думать.
— Давайте вместе что-то решать, пока не поздно, — согласился с ним Муваталли.
— Плохие новости? — спросил Хастияр.
— Плохие, — ответил царь.
— Моё Солнце, — обратился к нему глава разведчиков, — не стоит ли сына твоего позвать на совет?
— Молод ещё, — ответил Муваталли и посмотрел на Хастияра.
Тот под тяжёлым царским взглядом невольно опустил глаза.
«Молод ещё».
Ну, помоложе будет сына Тур-Тешшуба, да. Но намного ли? Хастияр-то в его годы уже разок в Бабили съездил в составе посольства и на царские советы вполне себе был вхож.
— Я по уму людей выбираю, — ответил на невысказанный вопрос лабарна и добавил после недолгой паузы, — может и не ему наследовать. Может, появятся у меня другие наследники, от законной царицы, Богиня Солнца милостива будет ко мне и к стране нашей.
Первый Страж покачал головой, явно не одобряя слов своего государя. То, что единственный царский сын, пусть и от наложницы, до сих пор не был назван тукханти, наследником, Тур-Тешшуба весьма огорчало, ибо видел он в том корень возможной смуты. А смуту Первый Страж как раз в корне и предпочитал душить.
Настаивать на своём он ныне не стал, разговоры эти сейчас ни к чему были, они и без того велись меж ним и царём чаще, чем следовало. Причём без результата.
Обращаясь к вновь прибывшим, Тур-Тешшуб произнёс:
— Только что прибыл корабль из Цора, с человеком, которого я ждал. Новости такие — у мицрим не два, а три воинства. Каждое не менее, чем пять тысяч человек. «Амен», «Ра» и «Птах» — так и названы по именам богов. О первых двух мы знали, а «Птах», выходит, новое. В донесении первого лазутчика о нём ни слова.
Повисла пауза. Хастияр украдкой взглянул на отца. У того на скулах играли желваки. Было с чего — ситуации, подобные нынешней, Тур-Тешшуб воспринимал, как недопустимый промах. А каждый собственный промах был для него сродни оскорблению.
— Кто-то врёт, — сказал Муваталли, — мог ли твой купец Ибирану соврать, а? Вот никогда не врал, а сейчас врёт! Шутка ли, отыскалось пять тысяч воинов! Внезапно!
— То донесение из Угарита, где оно? — спросил Хаттусили.
Первый страж протянул ему лист папируса, письмо Ибирану.
Хастияр попросил новое донесение. Оба погрузились в чтение.
Хаттусили вдруг хмыкнул с досадой и возмущённо потряс папирусом.
— Попался бы он мне в руки! Вы послушайте, что он пишет — кони в царской упряжке прозываются «Победа в Уасите» и «Прекрасная Мут». Нам это зачем знать?! Он что, оплату за число знаков получает?
— Хаттусили, — сказал Тур-Тешшуб, — каждому лазутчику внушается — пиши всё, там разберутся. Иной раз истина сокрыта в таких мелочах.
— В кличках лошадей, да, — иронично покивал Хаттусили.
— Бывает, что и так.
— Подожди бушевать, — сказал другу Хастияр, — в одном оба донесения совпадают — о воинстве «Сутех» они сообщают одно и тоже. Ибирану писал, что их отправляют на войну на юг, в Куш. И сегодняшние новости ничего не говорят о том, что «Сутех» идёт сюда. Значит, оба наших разведчика говорят правду. А если кто и врёт, так это мицрим.
— Анхореотеф… — прошипел Первый Страж.
Муваталли некоторое время молчал, а потом всплеснул руками в картинном возмущении:
— Вот времена настали! То ли дело было при пращурах! Выходили герои меряться силой на честный бой. А теперь сидим вот, алеф, бет, гимель переставляем, крупицы истины в толкованиях вылавливаем. Да чтоб спалил молнией Бог Грозы всё царство Майаманы! Или потоп наслал.
— Так ты вопроси богов, — с усмешкой предложил Хаттусили, — отца же они услышали.
— Отец благочестив был, — буркнул Муваталли.
— А ты что, человек греха, что ли?
Муваталли не ответил.
Хастияр переводил взгляд с одного царственного брата на другого. Конечно, лучшим исходом для державы Хатти стала бы царская молитва, навроде той, что вознёс Богине Солнца благочестивый и возлюбленный богами Мурсили Великий. Испросил он бескровной для Хатти победы над восставшими нечестивцами и по слову его уронила Богиня на мятежный город камень небесный[35].
А ещё неплохо иметь в лазутчиках не купца какого-то там, а царицу, навроде младшей жены безумного Амун-Хатпи, которая так ненавидела великую супругу царскую, прекрасную Нефертити, что писала царю хеттов обо всех новостях Чёрной Земли, лишь бы навредить побольше царственной чете.
Жаль, прошли эти времена. А ведь казалось, что ещё чуть-чуть и двуглавый орёл накроет своими крыльями всю Страну Реки. Теперь двойную корону снова носит деятельный фараон. Не обделили его боги умом, да и сподвижниками одарили толковыми. Однако, при всех его достоинствах есть тут кое-что…
— Дай-ка ещё раз взглянуть, — попросил Хастияр у друга папирус Ибирану.
Его внимание привлекло описание ручного льва, любимца фараона. Толку от этих сведений для войны, конечно же, не было никакого. Или был?
Ибирану обстоятельно расписывал, что прозывается лев Убийцей Врагов. Что фараон любит кормить его самолично, и лев признаёт за хозяина его лишь одного. На всех остальных лев наводит ужас, потому и взял его царь мицрим с собой в поход. Хастияр так зачитался этими «ценнейшими» сведениями, что едва не прослушал слова своего отца.
Тур-Тешшуб говорил:
— А он самоуверен, наш молодой Рамсес. Неужели, он на самом деле начал войну сразу с двумя царствами и надеется победить?
Первый Страж всегда старался постигнуть суть вещей как можно глубже, а потому считал необходимым изучить языки соседей со всем возможным тщанием. Хетты (да и не только они, а вообще все народы) соседей называли, как самим себе привычно. Тур-Тешшуб же считал, что это отдаёт недопустимым в его служении высокомерием. Потому Рамсеса Мериамена не звал Риамассой Майаманой. И сына к тому приучил. Другие пусть так зовут.
— Он не просто самоуверен, он тщеславен, — сказал Хастияр, оторвавшись от папируса, — Рамсес любит пускать пыль в глаза, причём, и пыль должна быть золотой. Ещё не совершил он никаких значительных деяний, а уже наставил монументов в свою честь по всей стране. Потому, я думаю, если мы хотим, чтобы противник поступил, как выгодно нам, то и следует сказать ему то, что он хочет услышать. Что он сам о себе думает.
— Что ты предлагаешь, Хастияр? — спросил Муваталли.
Хастияр вежливо поклонился и вкратце изложил план.
Мувалалли цокнул языком.
Хаттусили скептически скривил губы и посмотрел на Тур-Тешшуба.
— Может быть, — задумчиво проговорил Первый Страж.
— Сомневаешься? — спросил лабарна.
— Нет. Пожалуй, нет.
— Ну-у… Я, пожалуй, тоже скажу — «может быть», — неуверенно заявил Хаттусили.
— Хорошо, — кивнул Муваталли. — Так и поступим. Так и будем действовать. И клянусь тысячей богов! Мицрим ждёт много неожиданностей!
— А в этом, как его, Тидаине, видал, как живут? — спросил Автолика Сиванала.
— Ну видал, — безо всякого выражения ответил ахеец, с которого за сегодняшний переход уже семь потов сошло.
— Не хуже ведь, чем в Чёрной Земле.
— Да нет, хуже, — не согласился Автолик и мотнул головой, отчего его качнуло в сторону, будто пьяного.
И не мудрено умотаться. Сколько земли уже ногами измерили. Ахейцу казалось, что он в жизни своей столько не протопал. Родина-то невелика, а в воинских походах он привык больше спиной работать. За веслом. Ну, руками ещё, но больше спиной. А тут уж почитай месяц пешком топать приходится, как из Чёрной Земли вышли. Хотя спина всё равно нагружена будь здоров. И щит за плечами и шлем там, мешок с полбяной мукой, другой с вяленым мясом, фляга из тыквы, топорик, скатанный шерстяной плащ. Чего только нет.
— Ну может и хуже, — неуверенно согласился Сиванала, — но чуть-чуть. Самую малость.
Автолик хмыкнул и поправил один из ремней, скрещенных на груди.
— И дворцы есть и храмы большие. А торговые ряды какие необъятные, видел же?
— Ну, видел.
— В Чёрной Земле поменьше будут.
— Ничуть не меньше.
— А я говорю — меньше. А торгуются как? Да я бы только за тем туда ходил, чтобы послушать, как торгуются!
— Ну-у… С другой стороны… — задумался Автолик, — тут леса вон какие. Тенистые, прохладные. А там одни тростники, да болота с зубастыми тварями. Не, прав ты, конечно, здесь тоже хорошо.
Он огляделся по сторонам. Птицы звонко щебетали, перелетая с ветки на ветку по своим птичьим делам. Ветер покачивал колючие синевато-зелёные и серебристо-серые кроны. Могучим кедрам не было дела до того, кто путешествует в тени их ветвей, купеческий караван или войско — все одно. Лишь бы не дровосек, охочий до драгоценного тела царя лесов. Храм нужно построить иль флот — вгрызается острый топор в жёлто-красную смолистую древесину, неся смерть столоктевому гиганту, ствол которого иной раз столь огромен, что охватить его могут, взявшись за руки лишь четыре человека. А то и пять.
— Вот и я говорю — хорошая тут земля, — твёрдо заявил Сиванала, — богатая. Сюда надо было идти. Глядишь, и по башке бы не получили.
— Ну не знаю. Сколько мы крепкостенных градов миновали? И воины тут в доброй чешуе. И колесницы есть и ладьи большие.
— Воины, конечно, имеются, — согласился Сиванала, — ну так и мы не пальцем деланные.
— А я согласен с Сиваналой, — сказал другой шардана, смуглый усач Тарвейя.
Из всех своих сородичей он выделялся самым длинным мужским достоинством. Усами, сиречь. А вы о чём подумали? Хотя… Прозванье-то своё, «Деревянный», он чай не за усы получил, да и вроде к плотницкому ремеслу отношения прежде не имел.
— С чем согласен-то? — спросил Автолик.
— С тем, что тут добычу взять проще. Тут люди копья живут, а черноногие — люди лука. Как по мне — лучше добрый меч против меча или копья, чем как тогда в тростниках. Просыпаешься, а в тебя сотни стрел метят. Пока добежишь — в ежа обратят.
— Там, в тростниках, нам не повезло просто, — сказал Сиванала, — богов надо было местных приветить по их обычаям.
— Ты потому в Тидаине в храм этой, как её там, Аштарт побежал? — спросил Автолик.
— Ну а то. Наши-то боги далеко. Разве же разглядит Великая Мать, куда сынов её занесло?
— Она и дома-то ничего не видит, — подал голос другой шардана, здоровяк Аннарумми, — стара видать стала Мать, глазами ослабла.
На богохульника зашикали:
— Ты чего, совсем из ума выжил, придурок?! Пасть свою поганую захлопни.
Он, однако, не унялся:
— Я вот дома две дюжины овец в жертву принёс, а уж сыра-то сколько жертвовал и не счесть. И что? Где сын-то? Девка на девке, куда мне их столько? И для половины приданого не собрать.
— А кому жертвы приносил? — спросил Автолик.
— Тиваду, вестимо, кому же ещё?
— А чего тогда Великую Мать поносишь? — спросил Автолик, — не она, стало быть, видит плохо, а Тивад.
Сиванала толкнул его в бок и озабоченно посмотрел вверх, где сквозь кедровые лапы пробивался слепящий взгляд Тивада.
— Ты сам-то язык придержи.
— Да ему-то что? — хмыкнул Тарвейя, — всем известно, что аххиява более всех Потейдаона почитают, Колебателя Земли. А Тивада и Тархона среди главных богов и вовсе не числят.
— Посейдона, — поправил Автолик, — а ваш Тархон, по-нашему Зевс, и мы его тоже чтим[37]. Масло ему жертвенное в свою очередь положено. Правда не в первую.
— О чём и говорю.
— О сыне, конечно, надо Тивада молить, — тоном знатока заявил Сиванала, — но ещё и Арму-Странника.
— Я и его молил, — ответил Аннарумми.
— Ну и как?
— Как… Каком кверху, — огрызнулся здоровяк, — Странник слышит. Сунул, вынул — понесла. С одного тыка, как два пальца обоссать. Пять раз сунул, пять раз понесла. Говорю же — слышит бог.
— Так чем ты недоволен?
— Ты тоже глухой, Сиванала? Я же тебе говорю — пять девок! Арма бабу непраздную хранит, а не сына обещает! А Тиваду плевать. Овец моих жрёт, сына не даёт.
Он погрозил небу кулаком.
— Вот вы богов своих хулите, а себя что, бессмертными уже считаете? — с беспокойством спросил Автолик.
— Наши далеко, — беспечно заявил Сиванала, — а местных мы не хулим. Мы их уважаем.
— И ублажаем! — хохотнул Тарвейя.
— Ну а что. Хорошие боги, как не уважить и не ублажить, — Сиванала широко улыбнулся и почесал недавно выскобленный подбородок, — вернусь домой, больше всего по храму Аштарт тосковать буду. Я в Тидаине её ух, как ублажил! Кедеши её — не бабы — огонь! А уж как извивались, как стонали! Не, брат мой Автолик, мне тут нравится.
Дорога прыгала вверх-вниз, взбираясь на бугры и ныряя в низины. Лес начал редеть. Голову колонны догнала колесница, на которой стоял Анхореотеф.
— К Шабтуне подходим, — сказал Верховный Хранитель Сиванале, — скоро уже будет брод.
Сиванала кивнул. По левую руку, всего в полёте стрелы от дороги под сенью старого леса Рабави, обгоняя войско, несла свои воды на север река Араунти. «Правильная» река с точки зрения ремту.
Войско, растянувшись в длинную пёструю змею, шло по Долине Кедра меж двух горных хребтов уже пятый день. Два дня топали от моря до южного входа в долину и столько же от Тидаина до поворота вглубь страны. В Тидаине, который здесь, в Стране Пурпура, называли Цидоном, Величайший устроил последний длительный отдых войска. Здесь состоялся очередной военный совет, после которого войско разделилось.
Воины «Сутех», а также неарин, наёмники из местных, под предводительством Урхийи двинулись дальше берегом моря, а все остальные пошли другой дорогой.
Рамсес собирался лично проинспектировать крепость из толстенных кедровых стволов, кою по его приказу возвели здесь год назад, во время не слишком удачного, но и не совсем уж провального прошлого похода. Крепость без затей прозывалась именем Величайшего Рамсеса Мериамена, да будет он жив, невредим, здрав. За год с ней ничего плохого не случилось. Нечестивцы хета, да обезобразит их Апоп, так далеко на юг в силах своих тяжких ещё не забирались. Но собирались. Маленький гарнизон весь год слал в Страну Реки вести об участившихся безобразиях в нижнем течении Араунти, там, где она переставала быть «правильной» рекой и поворачивала на запад, к морю.
Нечестивые хета одного за другим сговаривали местных царьков против ремту. Впрочем, ири Анхореотефа, Хранители Покоя, по большей части составлявшие гарнизон крепости, тоже не даром ели хлеб, обхаживали Бентешину, царя страны Амурру и весьма в том преуспели. Бентешина решил перебежать под защиту молодого фараона. Это очень не понравилось Муваталли, что и привело к нынешней войне, пока что бескровной.
Гарнизон встретил Величайшего с большой радостью. На севере уже вовсю лязгало оружие, отчего воинам было здорово не по себе. Все они понимали, что кедровая крепость хета на один зуб. Они и каменные города прекрасно умели брать.
Рамсес дал войску ещё день отдыха, после чего выступил к городу Кадеш, конечной цели похода. Именно здесь, возле крепости, запиравшей одну из двух дорог на север, он рассчитывал разобраться с нечестивым Меченру-Муваталли, кому же владеть страной Амурру.
Воинство «Амен», отягощённое самым большим обозом, вышло из леса Рабави первым. Возле городка Шабтуна, на расстоянии одной итеру от Кадеша располагался удобный брод. Воинство «Ра» шло следом, также на итеру отставая от авангарда. Воинство «Птаха» шло в арьергарде и находилось за две итеру от фараона, возле города Аронама.
Анхореотеф коснулся плеча возницы, тот стегнул лошадей, и колесница Верховного Хранителя покатила дальше.
У брода лес заканчивался и дальше, докуда глаз хватало, лежала зелёная равнина, ещё не побуревшая под палящими лучами солнца. То тут, то там в сочной зелени взгляд выхватывал пёстрые узоры, многоцветье конца весны, начала лета. Местами они разрывались чёрными лоскутами распаханной земли.
Вдали, чуть левее, почти сливалась с небесной синевой гряда холмов. Правее просматривалась молодая кедровая роща, а за ней вершина высокого холма, увенчанная зубчатой короной — стенами Кадеша. Впрочем, их на таком расстоянии могли разглядеть лишь единицы, самые зоркие отборные лучники.
— Где встанем-то, не говорили? — поинтересовался Автолик.
Сиванала покачал головой.
— Здесь надо вставать. До города ещё далековато топать. Не в чистом поле же ночевать.
— Твои слова бы начальникам в уши, — усмехнулся Автолик.
Впрочем, сами начальники с головой вполне себе дружили. По колонне начал распространяться приказ вставать на ночлег.
Возле брода на правом берегу Араунти на четыреста локтей над рекой и лесом возвышалась гора, заросшая можжевельником, который ремту называли драгоценным деревом уат. На вершине горы поставили шатёр фараона. Всё остальное войско разбило лагерь у подножия и на склонах.
Ночь прошла без происшествий, а на утро шардана в числе первых выдвинулись к броду. Раньше них на левый берег Араунти перешли только Хранители. Пара сотен с колесницами и Анхореотефом во главе.
— Солнышко светит, птички поют, — блаженно щурился Автолик, — вроде всё, как дома, а приглядишься — и небо не то и трава другая.
— Чем тебе небо-то не угодило? — Сиванала поёжился, — однако чего-то свежо сегодня.
— Хорошо-о, — протянул ахеец, — самое оно. К полудню так парить начнёт, что держись.
Они снова построились в колонну и спускались к броду по каменистой тропе, петлявшей по можжевеловой роще.
— А мне нормально, — сказал Сиванала, — и дышится-то как легко.
— Ну так можжевельник же, — объяснил Автолик, — чего удивляешься? Или он у вас не растёт?
— Растёт, — ответил за вожака Тарвейя.
— Да, — повторил Сиванала, — сразу сюда надо было идти.
— Нет уж… — в колонне шардана, человек за пять позади, раздался страдальческий стон, — чтобы я ещё раз в это место проклятое попёрся…
— Чего кряхтишь и охаешь? — спросил Автолик недовольного.
— Живот крутит, — простонал шардана, — всю ночь не спал! Все кусты тут обсидел.
— Э, Сиванала, — хохотнул Тарвейя и картинно зажал нос, — ты говорил, дышится легко?
— Да я подальше, — оправдывался страдалец.
— Что стряслось-то с тобой? — спросил Автолик.
— Траванули, проклятые!
— Местные, что ли?
Шардана не ответил, только поморщился.
— И как это они смогли?
— Да возле Аронамы. Я всего полкувшина молока выпил… Вроде не кислого… Ну, чуть-чуть…
— Сам дурак. Чего на других валишь?
— Ой, не могу, больше! — глаза воина лихорадочно заметались, — Сиванала!
Догадываясь, что за этим может последовать, вождь шардана брезгливо отшагнул в сторону и разрешил:
— Беги в кусты, пока прямо на дороге не обосрался.
Страдальца как ветром сдуло. Его товарищи, не замедляя шаг, тряслись от хохота.
— А ну хватит ржать! — скомандовал Сиванала, — по сторонам смотрите!
Они дошли до брода и осторожно начали переходить реку. На середине вода доходила до пояса.
Едва переправившись, двинулись дальше. Прошли довольно много, когда Автолик забеспокоился:
— Чего-то давно нет засранца. Не утоп ли?
— В дерьме своём что ли? — спросил Аннарумми.
— Видать, хорошо прослабило, — ответил Сиванала.
— Непонятная у него болезнь! — хохотнул Тарвейя, — не понятно, вставать уже или ещё посидеть!
Остальные прыснули.
Снова приблизилась колесница Анхореотефа.
— Держите глаза открытыми, — окликнул их Верховный Хранитель, — здесь уже налететь могут, оглянуться не успеешь.
И, верно, могут, на равнине-то. В лесу Рабави ремту почти не опасались нападения, ибо знали — нечестивцы хета опасны колесницами, а воинство Священной Земли напротив — сильно пехотой.
Анхореотеф укатил. Автолик толкнул Сиваналу в бок.
— Может сказать надо было?
— Про что?
— Про то, что у нас один потерялся.
Сиванала удивлённо вытаращился на ахейца.
— Тебе голову что ли напекло? Ты ещё самому про этого засранца расскажи. Да и не потерялся он, отстал просто. Догонит ещё. За нами войска ползёт — считать устанешь, куда он потеряется?
Следом за шардана переправился сам Величайший.
— Смотри, едет кто-то, — вытянул вперёд руку Тарвейя.
Автолик напряг зрение.
— Вроде не наши.
К голове колонны быстро приближались две колесницы, на каждой из которых отчётливо просматривалось по три человека. Так нечестивые хета ездят, по трое на колесницу. Ремту по двое. Анхореотеф, однако, не обеспокоился. Чего беспокоиться о двух колесницах?
Это были свои. Дозор Хранителей. А людей там шестеро оказалось, потому что ири везли двоих незнакомцев, одетых, как кочевники-шасу.
— Вот, увидели нас, бежать пытались, — доложил старший дозора.
— Кто вы такие? — спросил их Верховный Хранитель, лично выехавший навстречу, — вы из племён шасу?
— Мы были воинами великого царя Муваталли, — ответил один из шасу.
— Мы бежим от него, — добавил второй.
— Бежите? Почему?
— Царь прознал про могучее воинство мицрим и убоялся, — ответил первый, — а мы решили, что раз сам царь в нерешительности и смятении, то и нам с мицрим тоже воевать как-то не с руки. Вот и бежим.
— Бросили царя своего, значит, — с нотками презрения в голосе сказал Анхореотеф.
— Он не наш царь, — ответил второй шасу.
— Ваш-то ему служит, — напомнил Анхореотеф и спросил, — где войско царя стоит? За Кадешем? У старого города?
— Нет, господин, дальше, — ответил первый шасу, — мы от царя уже восемь дней бежим.
— Возле Халепа оно, — добавил второй, — цари Муваталли и Талми-Саррума вместе там сидят, раздумывают, как против мицрим воевать.
Анхореотеф кивнул и отправился на доклад к Величайшему.
Рамсес, выслушав его, довольно усмехнулся:
— Убоялся значит. Отлично. Пусть трясётся. Похоже, ему на роду написано заикой стать[38].
— Как-то это подозрительно, — нахмурясь, сказал Анхореотеф, — лазутчик должен был внушить Меченре иное. Будто мы слабы.
— Ты сам читал мне донесения ири, — напомнил Рамсес, — верно, Меченра не собрал тех сил, на которые рассчитывал. А сейчас не времена Безумца. Теперь все эти нечестивцы вновь, как в дни Величайшего Менхеперра рассчитывают одолеть воинства Реки не иначе как будучи в тройном превосходстве. Ну а зачем ещё он столько народу скликал?
Фараон оглянулся назад. Пехотинцы-менфит по пояс в воде переходили Араунти, тянули в реку упиравшихся ослов с поклажей. Те орали дурными голосами на всю округу. Мычали неторопливые волы, запряжённые в обозные телеги. У брода образовалось грандиозное столпотворение. Лёгкие колесницы-меркобт[39] без спрыгнувших и бредущих рядом возниц и лучников даже дна не касались, плыли за лошадьми, слегка притопленные.
— Продолжать движение, — распорядился фараон, — лагерь теперь разобьём у самого Кадеша. Здесь дождёмся остальных, включая и Урхийю, а тогда уж решим, куда дальше идти и где ставить силки на боязливого Меченру.
— Да живёт вечно Величайший! — вскинулся Анхореотеф так, что золотые мухи на его груди встревоженно звякнули.
Переправа протянулась от рассвета до полудня и только к вечеру воинство «Амен» подошло к Кадешу, обойдя его с северо-запада. Встали за небольшой речушкой, почти ручьём, вновь развернули шатры.
Здесь Рамсес намеревался ждать подхода остальных сил и разместился со всеми удобствами. Но едва сгустились сумерки и фараон собрался отдохнуть с одной из походных наложниц, как в первом отделении шатра, за пологом, прозвучал встревоженный голос Хранителя Покоя:
— О Величайший! Соблаговоли принять меня без промедления!
— Что случилось? — раздражённо спросил Рамсес.
— Беда!
Фараон с сожалением оторвался от наложницы и вышел к Верховному Хранителю.
— Они солгали! — быстро произнёс Анхореотеф, склонившись.
— Кто?
— Эти шасу. Они солгали. Меченра не в восьми днях пути, он здесь, у Старого Кадеша!
— С чего ты взял? — фараон ощутил, как по спине пробежал холодок.
— Только что поймали двух лазутчиков. Они поначалу пытались запираться, но допроса с пристрастием не выдержали. Меченра у Кадеша! И наблюдает за нами со вчерашнего дня. А может и раньше!
Рамсес почувствовал слабость в ногах, однако замешательство его длилось недолго. Трусом молодой фараон не был, и в панику не ударился.
— Анхореотеф, надо срочно поторопить воинства «Ра» и «Птах». Пусть идут скорее!
Колесницу в ночь по плохо знакомому полю посылать было безумием. До первой кочки доедет. Лучшим скороходом из тех, что состояли при походном дворе фараона, был кравчий, уроженец знойного Куша. Неутомимый в беге, он умчался к броду, где стоял лагерем отряд «Ра». В лагере «Амен» увеличили число бодрствующей стражи, воинам строго наказали смотреть в оба, разожгли вдвое больше костров, чем требовалось.
Фараон до самого утра не сомкнул глаз, возносил молитвы отцу своему, Амену Сокрытому о благополучном возвращении старших сыновей, ибо мальчики ехали с воинством «Ра», под началом военачальника Небмехита. Рамсес распорядился удалить их от себя, дабы не привыкали к привилегиям своего положения. Он сам с малолетства разделял лишения службы своего отца, ещё до воцарения деда.
— Брат! Они так подставились, я даже мечтать не мог! — Хаттусили впечатал кулак в стол и костяные фигурки воинов на карте испуганно подпрыгнули, — не иначе, за отцово благочестие и тебя боги одаривают!
— Будто я сам мало молил, — усмехнулся Муваталли, — будто я мало их кормил.
— Твоя правда, Солнце, — поддакнул Хамитрим.
— Кто же поведёт первую рать? — спросил «главный виночерпий» Сапарта.
— Видишь, как рвётся в бой? — улыбнулся царь, указав на брата, — он и поведёт.
На этом совете в Старом Кадеше, полузаброшенном, лишённом стен поселении к северо-востоку от Кадеша Нового, никаких особенных изысков воинского искусства никто не высказал. Тут и тому, кто совсем обижен умом всё ясно — мицрим сами себе присудили быть разбитыми. Ну кто ещё, как не боги несили надоумили этого царственного глупца разделить войско так, что никаким чудом ни одна из частей его не поспеет на выручку другой, буде ту станут избивать?
И обсуждать здесь нечего — как проследует «Амен» к Кадешу, да как выйдет «Ра» на равнину, так и надо именно это срединное воинство и бить первым делом.
За такой план все военачальники проголосовали почти единогласно. Засомневался только Алаксанду.
— А если не удастся с налёта срединное войско побить? — спросил приам, — если провозимся и два других в клещи нас возьмут?
Кое-кто из военачальников при словах этих возроптал. Царь Вилусы поймал несколько косых взглядов.
— Не бывать тому! — воскликнул Хамитрим.
Алаксанду только головой покачал, как видно с сомнениями не расстался.
— Побьём, достойнейший, не сомневайся, — сказал Хаттусили.
— Встанешь в этом лесочке, — сказал Муваталли брату, — возьмёшь воинов Верхней Страны, своих горцев и…
— Дозволь и нам участвовать в сём деле, великий царь, — подал голос Алаксанду, коему не понравилось, что его, видно, уже записали в трусы.
Лабарна повернулся к нему, прищурился, будто оценивал, потом посмотрел на Сапарту. Тот пожал плечами.
— Да будет так.
— Не подведём, великий царь.
Сапарта усмехнулся, а Хамитрим скривил губы.
— Хамитрим, — сказал лабарна родичу, — добавишь Хаттусили колесниц до тысячи.
— Будет исполнено, — коротко поклонился главный конюший.
— Выдвигаться следует начать на рассвете. Мицрим к полудню до этой рощи дотопают.
— Брат, — спросил Сапарта, — думаешь отряд «Амен» ничего предпринимать не будет?
За лабарну ответил Тур-Тешшуб, коему разрешалось брать слово вперёд царя и без особого дозволения:
— Первым не станет, будет ждать остальных. Но когда Рамсес узнает о нападении на «Ра», то, скорее всего, пойдёт на выручку.
Муваталли согласно кивнул.
— Вот тут мы переправимся и в спину ему ударим. А если «Птах» шустрее окажется, то ударим по нему. Потому основные силы будут здесь ждать.
Алаксанду снова поджал губы и негромко проговорил:
— А переправляться-то не быстро…
Его услышал только Талми-Саррума, царь Халепа. Усмехнулся.
— Все свободны, — прекратил совет Муваталли, — всем готовиться.
Едва Хаттусили вышел из шатра, Урхи-Тешшуб тут же последовал за ним. Но не успел он сделать и пары шагов, царь остановил его:
— Останься подле меня.
Едва остальные удалились из шатра, царь сказал сыну:
— Тебе в сражении участвовать не дозволяю. Останешься здесь.
Урхи-Тешшуб вздрогнул так, будто пощёчину получил.
— Отец, за что?! Я не понимаю… — неуверенно проговорил он.
— Что тут непонятного? — удивился Муваталли, — ты мой единственный сын, других наследников я не имею и рисковать твоей жизнью сейчас считаю неразумным. Останешься тут, другие воевать будут.
Царь отвернулся, считая разговор законченным. Сын подавлено молчал и не двигался с места. Муваталли снова посмотрел на него:
— Ты ещё здесь?
Урхи-Тешшуб поджал губы и осмелился возразить. Кажется, впервые в жизни:
— Отец! Великий царь! Позволь мне! Мой дядя и его воины идут добывать славу, а я остаюсь здесь. Они вернутся, и все будут восхищаться ими, а я…
— До тебя, что с первого раза не доходит, что ли? — царь поднял взгляд вверх, — Вурусема, госпожа моя, за что же ты меня так наказываешь?
Снова взглянул на сына.
— Ума, что ли царица небесная для тебя пожалела?! Здесь тебе стоять, до самого окончания! За славой они пошли! Восхищаться ими будут, когда вернуться! А все ли они вернуться, про то ты подумал?
Муваталли, как обычно, хотел отмахнуться от сына, но понял вдруг, что будет это ошибкой. Взяв себя в руки, он продолжил уже спокойным тоном:
— Истинный правитель должен наперёд просчитывать, на несколько шагов, всё взвешивать и отмеривать, советоваться с нужными людьми, а только потом действовать. Сгоряча рубить, на то ума не надо. А власть, это ответственность, это не слава, нет. И надо тебе это сейчас понять, пока власть не получил. Ибо потом поздно будет! А страной Хатти править, это наука тяжёлая, не всем, кто Престол Льва от отцов унаследовал, она по силам оказалась. У нас не страна царю служит, а царь своей стране. Это понять надо, тому примеров было предостаточно. Всё, после поговорим, у меня и без тебя дел достаточно.
Урхи-Тешшуб уже на середине отцовской тирады опустил взгляд. После побрёл прочь из шатра, чувствуя себя совершенно раздавленным.
Солнце медленно поднималось над горизонтом, прогоняя демонов ночи, открывая дорогу новому дню. Сейчас, в самом конце весны, зной ещё не давил нещадно, как в летние дни. Утренний воздух свеж и прохладен. Особенно здесь, в небольшой роще, где расположил свой отряд Хаттусили.
Когда-то давно по всей равнине и к югу, и к северу от Кадеша росли могучие кедры. Но, местные жители постепенно сводили на нет древние леса. Много лет назад, не меньше, чем с полсотни, вырубили и здешний старый кедровый лес. Но земля не терпит ран на теле, и мало-помалу они затягивались. На старом месте постепенно росли новые деревья, поднимались вверх, тянулись к солнечному свету. А под защитой стройных кедров, рос подлесок из переплетавшихся вместе кустов ежевики и лещины.
Роща служила хорошим укрытием для хеттских воинов. Со стороны, откуда ждали появления противника, колесницы хеттов должны были стать незаметными.
Враг не должен увидать, как готовят ему западню. Но птица и зверь прекрасно чувствовали присутствие давнего и самого опасного врага — человека. Потому в роще стояла необычная для утренних часов тишина. Не слышно было птичьего пения, будто лес покинуло всё живое.
Хаттусили посмотрел наверх, прикидывая, сколько прошло времени и как скоро должны были показаться первые воины мицрим. Над его головой почти сходились вместе ветки соседних кедров, образуя подвижный шатёр. Нет, пока ещё рано. Надо ждать.
Вдруг тень и солнечные зайчики заплясали над головой, полог шатра из хвои задвигался прямо перед глазами. Хаттусили вновь посмотрел наверх, стараясь разглядеть, из-за чего в безветренную погоду шевелятся ветки.
И встретился взглядом с чёрными бусинами глаз, что смотрели на него с расстояния не больше вытянутой руки.
Куница, серо-бурая с белой грудкой, будто шейный платок одет. Маленькая и юркая, она смотрела в упор на наместника Верхних Земель. Несколько мгновений куница разглядывала Хаттусили, а потом резко развернулась, и бросилась бежать вверх по стволу. Ещё через мгновение он увидел пушистый хвост высоко на дереве, а потом зверёк и вовсе пропал, потерялся между веток вечнозелёного кедра.
Хаттусили улыбнулся. Мысленно похвалил своих воинов. Молодцы. Сколько стоят уже, а в округе так тихо, даже зверушка не побоялась подойти ближе.
Никто не переговаривается, не пытается за шуткой или нарочито громкой бравадой скрыть страх, неуверенность. Никто не делает резких движений, не звенит оружие и доспехи. Даже кони стоят тихо, подчиняясь приказам возничих. Лишь некоторые нетерпеливо копытами бьют.
В самом лесу, под кедрами, стояла всего сотня колесниц во главе с энкуром Верхней Страны, а также две сотни лёгкой пехоты. Остальное войско разместилось ближе к реке в лишённой больших деревьев полосе, укрытое от взгляда с равнины выступом леса, будто острым мысом, далеко выдававшимся в зелёное море.
Словно каменные изваяния львов, охраняющие ворота столицы, замерли воины Хаттусили. Но они были живыми людьми, из плоти и крови. Которые пришли сюда, чтобы забрать жизни у врагов.
Тысячи мужей, все вместе похожи были на огромного барса, что готовился к прыжку. Застыв на месте, зверь примеривался, чтобы нанести один удар, который решит исход боя. Оставалось только дождаться жертвы, что беспечно шла в ловушку, расставленную слугами Престола Льва.
И, наконец, она появилась, пёстрая голова Иллуянки-Змея. Громадное тело ползло по равнине, как издали могло показаться степенно, неспешно. Но это впечатление было обманчивым.
Хаттусили приложил ладонь козырьком ко лбу.
— Быстро идут, — отметил он негромко, — и солнце не в зените. А эти вчера к полудню только переправились.
— Прознали, видать, про нас — проговорил возница.
— Не иначе.
Хаттусили прикрыл глаза. В воображении его, будто наяву, серо-бурая куница прыгала вокруг свивавшей пёстрые кольца гадюки. Гадюка шипела, качала головой, но храбрый зверёк стремительным волчком неуловимо крутился вокруг чешуйчатой твари.
Воинство «Ра» поравнялось с рощей. Мицрим шли скорым шагом. Все колесницы возглавляли колонну. Хаттусили дождался, пока они почти миновали засаду.
Он надел шлем, конический, с гребнем из конского волоса. Поднял руку. Усмехнулся.
— Ну что, станцуем?
Рука упала.
А в ставке великого лабарны в этот час всё вверх дном перевернулось. Ещё не показалась над горизонтом огненная корона Вурусемы, Богини Солнца, когда к Старому Кадешу прибыли несколько разведчиков из-под Шабтуны. Им пришлось целый день добираться к ставке по правому берегу реки, густо заросшему акацией и непроезжему для колесниц. Ещё и пленного тащили, который норовил вырваться и сбежать, за что был изрядно бит и вывихнул ногу в результате удачной (или наоборот неудачной, тут как посмотреть) подножки.
Разведчиков пропустили к Тур-Тешшубу без промедления.
— Пленный? — спросил Первый Страж, — отлично! Тихо взяли?
— Так точно, достойнейший! В кустах одиноко сидел, — хохотнул старший разведчик, — на корточках. За важным делом.
— Чего-то он излишне помятый, — заметил Хастияр, — перестарались? Да и протух, похоже.
— Силён и скользок, зараза. Крови нам попил, покуда дотащили. А что воняет, так-то не наша вина, он животом скорбен.
— Шунашшура! — брезгливо поморщившись, окликнул Тур-Тешшуб «начальника вестников», — запиши имена эти доблестных мужей. Достойны награды.
Он повернулся к пленному и сказал на лувийском языке:
— Ну а мы с тобой побеседуем.
Тур-Тешшуб с первого взгляда определил, что пленный был не из воинов-мицрим. Наёмник из Лукки, Арцавы или из долины реки Сеха. Почти что свой, но врагу служил, а, стало быть, это обстоятельство отягчающее.
«Язык», однако, несмотря на всю бедственность своего положения, оказался крепким орешком. Разговорить его смогли лишь, когда Хаттусили уже выдвинулся устраивать засаду. А когда заговорил, то поначалу ничего нового и не поведал. Спрашивали его Тур-Тешшуб и Хастияр попеременно.
— Как войско, в котором ты был, зовётся?
— Не знаю, — процедил шардана, сплёвывая кровь.
— Так уж и не знаешь?
— Не вру. Мне как-то дела не было, чего и как там «черноногие» зовут. У них имена для всего такие, что нормальный человек и не выговорит.
— Какой знак перед войском несут? — спросил Хастияр, — голову сокола золотую и круг большой на ней?
Пленный помотал головой.
— Другой.
— Голову мужа в шапке и на ней вроде как два пера здоровенных?
— Такой, да. А сокола этого вашего вроде следом несли. Но они далеко были. Я другие знаки замечал ещё в Чёрной Земле. Но, как крепость пограничную миновали, более не видел.
— А какие другие знаки? — спросил Хастияр.
— Ну… Лысый муж с бородой такой чудной. И зверюга ещё.
— Какая зверюга? — подался вперёд Тур-Тешшуб.
— Мерзкая такая. Морда вытянутая и уши длинные, будто у осла
Отец и сын переглянулись.
— Сутех… — прошипел Первый Страж, — красноглазая тварь…
— Осла, значит, сюда несли, но больше ты его не видел? — уточнил Хастияр.
Пленный кивнул.
Тур-Тешшуб потянул сына за рукав из допросного шатра.
— Рамсес переиграл нас, скрыл четвёртое войско, мерзавец. Они разделились и «Сутех» пошёл другой дорогой.
— По берегу, — кивнул помрачневший Хастияр.
— И выйти могут теперь куда угодно, даже в спину нам.
Оба поспешили в шатёр лабарны.
— Четыре? — поднял бровь Муваталли, — четыре воинства?
— Четыре, — подтвердил старший горевестник, с трудом переводя дыхание, чай не мальчик уже бегать.
— Может он врёт? Решил запугать нас?
— Не думаю.
Муваталли заскрежетал зубами.
— Надо предупредить Хаттусили! — воскликнул Хастияр, — он должен знать!
— Он уже начинает атаку, — проговорил лабарна.
— Дозволь мне, Солнце? — попросил Хастияр.
— Поспеши, — кивнул Муваталли.
Хастияр выбежал из шатра.
— Всех военачальников быстро сюда, — приказал Муваталли.
Тур-Тешшуб вновь, хотя и не по чину, лично побежал исполнять приказ. Собрались все быстро. Первый Страж кратко рассказал им о случившемся.
— Хамитрим, — приказал лабарна, — все колесницы Нижней Страны на помощь Хаттусили. И сам их поведёшь.
— Будет исполнено, великий царь! — склонился главный колесничий.
— Немедля!
Муваталли повернулся к Сапарте и царю Халепа:
— А вы начинайте переправу здесь.
— Всеми силами? — спросил «главный виночерпий».
— Нет, пехота останется.
Сапарта кивнул.
— Пока переправимся, построимся, они же нас обратно в реку скинут, — неуверенно проговорил царь Талми-Саррума.
— Они будут заняты, — возразил Муваталли, — Хаттусили их отвлечёт. Исполняйте!
Военачальники торопливо поклонились и покинули шатёр.
Хастияр тем временем кликнул Таркиниса, своего возницу:
— Готовы лошади?
— Готовы, господин, — подтвердил возница.
— Поехали! Царский приказ срочный! Ещё переправиться надо!
Конюшие подвели колесницу. Она была двухместной, стрелковой. На всё войско таких насчитывалось десятка три-четыре, в основном для разведчиков. Прочие несли на себе по три человека.
Лошади уже покрыты чешуйчатой бронёй сариам. Так именовалась и нижняя часть доспеха Хастияра. Облачился он в панцирь загодя, но верхнюю часть, гурпису, торопливо надел только сейчас, повязав на шею платок[40].
— Вперёд Таркинис, поспеши! — крикнул Хастияр, запрыгнув на площадку колесницы.
Возница стегнул лошадей. Хастияр ощутил привычный рывок поручня, и они понеслись к переправе.
Нет-хетер, колесничное войско отряда «Ра» двигалось впереди пехотной колонны. Лошади будто чувствовали нервозность возниц и рвались вперёд, их приходилось сдерживать. Нельзя отрываться от пехоты, иначе её мигом сожрут.
Небмехит не отрывал взгляда от кедровой рощи. Если поджидали его нечестивые хета, то только здесь могли укрываться. Развернуться для боя, однако, он не смел. Что, если там и нет никого, а весь удар уже в это самое время обрушился на лагерь Величайшего, да будет он жив, невредим, здрав? Нет, надо спешить.
Скороход с дурной вестью вынудил отряд «Ра» выступать бегом. Лагерь не стали сворачивать, бросили шатры, тяжёлые повозки, всех волов и ослов. На правом берегу Араунти остались лишь небоевые слуги, а воины по зову повелителя выступили налегке. Однако переправа всё равно отняла много времени.
Небмехит оглянулся на следовавшие за ним колесницы. На двух из них ехали сыновья фараона. Аменхетхоршеф и Парахерунемеф от царственной Нефертари Меренмут, и Хаэмуасет от Исетнофрет. Двенадцать, одиннадцать и десять лет. Воины… Их бы сберечь.
Мальчики были бледны, испуганы, но ехали молча. Лица серьёзные. Амеш даже сам правил лошадьми, показывал младшим братьям пример выдержки. Однако, если бы Небмехит приблизился, то услышал бы, что у отрока зубы стучат.
Да у него самого зуб на зуб не попадал. И на плоской, как доска, каменистой равнине, бывает, тряско летит лёгкая меркобт, а тут полно скрытых в траве кочек. Как целиться на ходу?
Молча. Не для того колесничие воины с шести лет учатся искусству стрельбы с летящей повозки, чтобы стенать и жаловаться.
Роща молчала. Не метались над кронами испуганные птицы, лучшие сторожа. Лишь пара перепелятников описывала круги над опушкой леса, высматривая полёвок, да одинокий ворон летел куда-то по своим делам.
Может и нет там никого?
«Нет, вы там сидите, ублюдки. Я знаю».
Хепри-скарабей продолжал катить по небу огненный шар к полуденному трону. Не так уж много до зенита осталось, до начала царствования Амена-Ра.
Небмехит вслушивался, надеясь различить звук идущего вдалеке сражения. Не слышал. Ветер шумит, скрипят колёса, кони негромко фыркают. За спиной мерно топают тысячи ног.
По кустам на опушке леса прокатилась какая-то странная волна и сразу же по ушам ударил крик мер-са,[41] сотника Херихора.
— Вот они!
Небмехит вздрогнул и выдернул из стрелковой сумы лук с загодя надетой тетивой.
«Вот они!»
Из рощи катилась, всё ускоряясь, лавина тяжёлых трёхместных колесниц. Ещё больше их, намного, намного больше, выворачивало на простор из-за выступа леса.
Небмехит похолодел.
«Как же много-то вас…»
— Все, слушай меня! Разворот вправо! В круг перед ними, не пускать к пехоте!
— Амен! — полетел над полем клич колесничих лучников «Ра», именуемых также «Изобильными отвагой».
Защёлкали кнуты возниц-кедженов и лошади понеслись вскачь, посолонь закручивая колонну колесниц в огромное кольцо.
— Мой господин! — обратился Небмехит к Амешу, — езжай с братьями в лагерь!
Он повернулся к идену, своему помощнику, и крикнул:
— Сенбу, спасай наследников! Головой отвечаешь!
Амеш поворотил колесницу налево. Так же поступил возница Хаэмуасета. Вслед за ними устремились три колесницы телохранителей.
Нечестивые хета стремительно приближались. С их стороны неслось визгливое улюлюканье, от коего кровь стыла в жилах. Небмехит не знал, что кричали это горцы-каски, а хетты мчались вперёд молча. Кони шли рысью, а следом за колесницами бежали легковооружённые воины суту.
С мощным выдохом выпрямились плечи луков ремту, согнуть которые — всё одно, что гирю в триста дебенов[42] выжать. Тростниковые стрелы, каждая с длинным бронзовым жалом, унеслись прочь.
— Амеееннн!!!
У нечестивых хета лучников мало. Их манера — ближний бой. Длинное копьё и дротики.
Гигантское колесо из колесниц ремту не успело и пол оборота сделать прежде, чем враг обрушился на колонну пехоты. Не удалось её прикрыть. Не успели.
Ремту не дожидались, пока их начнут топтать лошади и повозки, но и не пытались построиться для отпора. Даже менфит, ветераны походов Величайшего Сети никогда прежде ещё не оказывались в такой ситуации, что уж говорить о новобранцах-нефру, коих в отряде «Ра» было не меньше половины. Как не увещевал их Небмехит перед выступлением быть готовым ко всему и дать врагу достойный отпор, но удар колесниц, хоть и ждали его, всё равно вышел слишком внезапным и страшным.
Строя нет, фланги не прикрыты. «Изобильные отвагой» бросились врассыпную.
— Ярри! — загремело над полем имя повелителя битв, подхваченное тысячами глоток.
Лошади перешли на галоп. Лавина колесниц Хаттусили разделилась на два потока. Один начал огибать вращавшееся колесо ремту, а второй ударил по пешей колонне, прорвав её под углом. Хетты забрасывали врага дротиками и поражали длинными копьями.
— Аггатар! — заорал Хамс-Хартагга, стоявший на одной из колесниц в первой линии, — смерть!
Он на ходу спрыгнул на землю, и тут же ударом своего железного топора размозжил голову одному из бегущих. А следом ещё одному. Никто даже не пытался ему противостоять.
Горцы-каски, посаженные Хаттусили на часть колесниц Верхней Страны, последовали примеру первого поединщика. Началась резня.
— Акку сувана! Умри, собака!
Хартагга рубил направо и налево. Двое ветеранов-менфит и один из мер-са попытались организовать отпор. Собрали десятка два пехотинцев, встали в круг, закрылись щитами, ощетинились короткими копьями. Сотник свалил одного из горцев, но тут же пал сам, зарубленный Внуком Медведя.
Первый ряд хеттских колесниц промчался сквозь рассеянную колонну, как нож, сквозь масло, оставив за собой сотни трупов. Сбитые лошадьми, пронзённые копьями, зарубленные каскейскими топорами, воины «Ра» вплетали уродливый бело-красный узор в зелёный ковёр равнины. Верно со времён вторжения хека-хесут[43] столько воинов Страны Реки не представали разом перед судом Усера и Маат в Зале Двух Истин. Сбывались пророчества о том, что большими бедствиями Священной Земле грозит решение Величайшего Сети выстроить город для своего сына возле Хут-Уарет, проклятой столицы завоевателей.
Божественный Ярри первым же ударом собрал богатую жатву, но это было только началом. Тяжелые колесницы разворачивались по широкой дуге, а тех ремту, которые ещё пытались дать отпор, разметала следующая волна. За которой катила и третья.
Всего дюжину колесниц Хаттусили потерял в этой атаке. Все они перевернулись при крутых разворотах, ломая дышла, колёса, калеча лошадей.
Схватка затягивалась, лошади уставали, снова перешли на рысь. Да и как в галопе на такой скорости маневрировать? Колесницы мицрим, более лёгкие, вёрткие, понесли меньше потерь. Хотя Хаттусили практически сразу сумел их отсечь от пехоты, но и возиться с ними пришлось не в пример дольше, чем пешцев избивать.
Два огромных круга крутились один внутри другого. Ремту огрызались стрелами и довольно удачно. Хетты стремились приблизиться, сжать внешний круг, подобраться на удар копья.
Все свои немногочисленные колесницы с лучниками Хаттусили сразу же бросил против меркобт, ни одна не сражалась с пехотой.
Тут сражение догнал и Хастияр, и сходу в него включился.
— Вперёд, Таркинис!
Посланник растянул тугой митаннийский лук. Наконечник плясал непривычно сильно, не приходилось ещё стрелять в такой тряске. Впрочем, он не на состязаниях. Бей чаще, а там уж, как повезёт. Загудела отпущенная тетива. Стрела унеслась в цель.
Мимо!
И тут же вражеская стрела по касательной бессильно чиркнула по правому крылу гурпису[44].
— Врёшь! — захохотал Хастияр, накладывая на тетиву новою стрелу.
Тетива никак не хотела попадать в распил пятки. Колесница подпрыгивала на кочках. Лишь одна мысль в голове — не развалилась бы.
— В круг, Таркинис, в круг!
Хастияр выстрелил снова. А потом ещё и ещё. Стрел он выпускал втрое меньше, чем опытный лучник, но никогда себя таковым и не считал. Да и целиться направо, когда колесница всё время поворачивает в ту же сторону, как-то совсем не с руки. Врагу легче.
Но круг сжимался. Пара дюжин меркобт ремту, улучив момент, смогли вырваться из западни. Их вёл мер-са Херихор. Небмехит видел это и закричал:
— К Величайшему, Херихор! Прорывайся к Величайшему!
Но сотник его или не слышал, или не способен был понять. Сердце его, да и у всех, кто оказался на поле, рвалось из груди наружу. Перед глазами бешено вращался калейдоскоп перекошенных лиц, все они разом кричали. Храпели кони.
Колесницы сотника рванулись на юго-запад, на простор. Туда же бежали уцелевшие пехотинцы. Небмехит заскрежетал зубами.
— Давай тоже на прорыв! — крикнул он в самое ухо своему кеджену.
Тот повиновался, натянул поводья, разворачивая лошадей.
— Все за мной! — заорал мер-меша.
От нечестивцев хета его отделяло уже несколько шагов.
— Куда собрался?! — рявкнул Хаттусили и метнул в военачальника мицрим булаву.
Тот замер на мгновение, а потом завалился навзничь, раскинув руки. Прямо под копыта лошадей следующей колесницы.
— Вот так, — Хаттусили поудобнее перехватил длинное копьё и всадил в незащищённую бронёй шею ближайшей лошади вражеского военачальника.
Та покатилась кубарем, создавая завал для следующих меркобт.
— Вот так, — довольным тоном повторил Хаттусили, хотя в завал угодили и несколько хеттских колесниц.
Сражение заканчивалось. Хетты задавили врага, вдвое превосходя его числом. Остатки отряда «Ра» беспорядочно метались по полю. За ними с улюлюканьем гонялись колесницы с горцами.
Хаттусили снял шлем, утёр пот. Осмотрелся и увидел Хастияра.
— Ты как здесь оказался?
— Кричали, — усмехнулся Хастияр и покосился на рычащего неподалёку Хартаггу, который потрясал отсечённой головой одного из командиров мицрим, — с победой тебя, друг мой! Хотя пока и не полной. И у нас неприятности.
— Какие? — нахмурился Хаттусили.
Хастияр вкратце рассказал, что случилось.
— Зараза, — в сердцах сплюнул Хаттусили.
— Царь помощь пришлёт? — мрачно спросил подъехавший Алаксанду.
На лице его явственно читалось: «А я предупреждал».
— Не думаю.
— А это кто? — вытянул руку Хаттусили.
Хастияр обернулся. К месту сражения катил ещё один отряд во главе с Хамитримом.
Посланнику только и осталось удивлённо головой покачать.
— Не унывай! — приободрился Хаттусили, — сейчас мы и Риамассу уделаем! Не помогут ему красноглазые чудища!
Он повернулся к Алаксанду и сказал:
— Усамувами, я твои опасения помню. Мы красноглазых и зелёнорожих[45] ждать не будем. Немедля обрушимся на лагерь «Амен». Я во всю ширь развернусь и правым крылом твоих прикрою. А ты постарайся понезаметнее для мицрим проскользнуть ближе к реке и с тыла им наподдать.
— Сделаю, — кивнул приам.
— А ты, — сказал Хаттусили Хастияру, — езжай назад, о победе над одним воинством расскажи, да передай, чтобы брат мой с помощью не медлил. Нельзя ждать, пока мицрим соединятся.
— Нет уж, — возразил Хастияр, — ищи другого вестника, а я с тобой останусь.
Хаттусили внимательно взглянул на него и еле заметно кивнул.
Возница царского брата вывел его колесницу вперёд. Остальные выстраивались в четыре новых линии, которые, казалось, до самого моря тянулись.
— Ну, где там Змей! Выходы на бой! — потрясал топором Хамс-Хартагга.
— Госпожа моя, Шаушка, — прошептал Хаттусили, — знаю, не тебя, дарующую любовь, молить о победе. Но ведь ты никогда меня не подводила. Помоги мне своротить эту глыбу. Помоги и ты мне, Вурусема, госпожа моя. И ты господин мой, Тархон, Бог Грозы, помоги мне.
Он смотрел в ослепительно-синее небо, по которому лениво плыли белые облака. Где-то там в вышине, в этом недоступном алчности смертных, пустом, но таком вожделенном царстве пел жаворонок.
Ни одной грозовой тучи на горизонте. Видит ли Бог Грозы дела сынов своих или нет ему заботы до них, пришедших с мечом в чужую землю?
Поможет ли?
Хаттусили оглянулся дабы рассмотреть, что там за спиной, на юге. Не спешит ли на выручку врагу воинство с зеленокожим богом? Даже на борт колесницы взобрался, рискуя в полном доспехе оттуда сверзиться.
— Нет никого, — сказал Хамитрим, — мы поглядывали туда, когда к тебе поспешали.
Нет никого. Только недобитки сокологолового бога маячат вдалеке.
— Ну, поехали. Сдерём шкуру с Крокодила.
И стена колесниц двинулась вперёд. В новый бой.
Он пытался заснуть, но не мог. Долго лежал на спине, не смыкая глаз, потом переворачивался с боку на бок. Всё впустую. Сел в постели, позвал слуг. Двое из них, самые доверенные, бодрствовали, как и стража у шатра.
Запалили лампады. Рамсес приказал развернуть местепет, походный алтарь, вырезанный из кедра дом бога с четырёхскатной крышей. Слуги зажгли благовония. Удалились.
Усермаатра Рамсес Мериамен самолично сломал печати и извлёк из дома бога его статую в два локтя высотой. Опустился на колени, простёр перед собой руки ладонями кверху.
— Что же случилось, отец мой Амен? Неужто забыл отец сына своего? Совершал ли я что без ведома твоего? Разве не хожу я и не останавливаюсь по воле твоей? Разве преступал я предначертания твои? Что значит владыка Та-Кем, если чужеземец осмеливается преграждать ему путь!
Тонкие струйки дыма тянулись ввысь. Бог молчал.
— Что сердцу твоему, о Амен, хазетиу[47] эти ничтожные, не ведающие бога?! — вопрошал Рамсес, — разве не воздвиг я для владыки множество великих памятников? Разве не заполнил я дворы храмов твоих плененными в странах чужих? Разве не возвёл я храмы тебе на миллионы лет и не отказал всякое добро свое в завещании?
Амен Сокрытый молчал.
Рамсес бережно убрал статую в кедровый дом, закрыл дверцу, приложил свою печать.
И ещё долго стоял на коленях. Потом поднялся, вышел из шатра, дабы приветствовать восход Хепри.
Нут, Мать звёзд, поглотила детей своих. Лишь одна из них, Себа Джа, «пересекающая звезда» ещё ярко горела на куполе, вырезанном из лазурита, драгоценного камня хесбедж.
К фараону приблизился Анхореотеф, самолично обходивший лагерь вместе с несколькими шардана.
— О, Величайший, на том берегу замечено движение.
Рамсес кивнул, не взглянув на Верховного Хранителя. Он смотрел на юг. Некоторое время оба молчали. Слепящий диск оторвался от горизонта, разливая по вселенной рыжий свет. Анхореотеф поднёс ладонь ко лбу, прикрыл глаза.
— Хотел бы я, чтобы здесь оказался кто-нибудь из жрецов Мер-Уннут,[48] — задумчиво сказал Верховный Хранитель.
— Зачем? — спросил фараон.
— Ну как… Я слышал, чтобы стать одним из них, надо зрение иметь такое, каким и самые лучшие лучники похвалиться не могут.
— Хочешь рассмотреть, что там, вдали?
— Хочу.
— Как и я, — сказал фараон, — когда мой дед надел Двойную Корону, он уже очень ослабел глазами и ничего не видел вблизи, хотя далёкие предметы различал лучше молодых. Ты помнишь, Анхореотеф, того мастера, что делал глаза для погребальной маски сына Безумца?
— Нет, Величайший, не помню, — признался Анхореотеф.
— А я помню, Сессу, — раздался голос незаметно подошедшего Менны.
Анхореотеф взглянул на брата, ощутив странное чувство, смесь раздражения и зависти. Себе он такого панибратства не мог позволить. Никто не мог. Кроме этого раздолбая.
— Ты помнить не можешь, — ответил Рамсес, нисколько не возмутившись бесцеремонностью обращения и даже не посмотрев на Менну, — я был совсем мал, а ты ещё меньше.
— Я помню, — упрямо возразил Менна.
— Этот мастер сделал для деда такой хитрый маленький диск из горного хрусталя. Дед смотрел через него и разбирал письмена. А отец мне говорил, будто некогда один человек из братства Тути с помощью подобного диска смог приблизить к себе лик Хонсу.
— Почему же сейчас нет такого диска? — спросил Анхореотеф.
— Никто не смог повторить, — ответил Рамсес, — некоторые пытались, но эти хрустальные глаза только искажают предметы.
Рамсес, наконец, посмотрел на Менну и удивлённо приподнял бровь.
— Ты чего это?
— Битва будет, — объяснил Аменеминет.
Он был облачён в митаннийский чешуйчатый доспех ниже колен, который вообще-то возницам не выдавался, но кеджен Величайшего пользовался своим особым положением. В руках он держал круглый ханаанский шлем.
— Может и будет, — сказал фараон, — но вряд ли прямо сейчас. Пока её дождёшься, ты тут сваришься в этой чешуе.
— Да, жарко будет, — сказал Анхореотеф, — ни облачка.
Он поковырял носком сандалии твёрдую землю.
— Дождей, видать, давно не было.
Прежде, чем разбить лагерь, войско пересекло пшеничное поле, протянувшееся на запад от Араунти широкой полосой. Близился чтимый всеми в Джахи и Ра-Тенну праздник жатвы. Золотистые тяжёлые колосья налились силой Баал-Хамона. Может уже и пришёл этот день, но люди Кадеша, испуганные явлением войска Величайшего не решились выйти с серпами из-за стен. Если будет битва, тут поработают другие серпы. Не поздоровится пшенице.
Южнее располагалась полоса перепаханной ячменной стерни. Ячмень давно убрали, хоть что-то местным достанется.
— Разоблачайся пока, дурень, — сказал Рамсес, — а я по лагерю пройду.
Анхореотеф приказал шардана сопровождать Величайшего, а сам вышел в поле, будто в море по пояс. День обещал быть ветреным, ещё только рассвело, а по полю уже катились золотые волны.
Анхореотеф отломил один колос, задумчиво растёр в ладонях и сунул в рот несколько зёрен.
Хепри продолжал свой путь по небосводу. Лагерь проснулся и пришёл в движение. Закипела вода в прокопчёных котлах. Воины варили полбяную кашу, проверяли оружие, колесницы, запрягали лошадей.
На правом берегу реки разъезжали колесницы нечестивых хета. Не скрывались уже, но переправляться не спешили.
Сколько времени прошло в этом томительном ожидании? Час? Два? Три? Больше. Солнце приближалось к зениту. Началось время царства Амена-Ра.
Рамсес собрал военачальников. Вновь обсудили сложившееся положение. Что предпринять, так и не придумали. Разве что колесницу с вестником отправили на запад, навстречу Урхийе. Поторопить.
Фараон не выходил более из шатра. По нему видно было, что он не находил себе места, а тем самым во всё больший страх вгонял подданных. Он и сам это понимал, потому и удалился от чужих взглядов.
Анхореотеф ждал, отчаянно напрягал глаза, всматриваясь вдаль. Он увидел летящие колесницы первым, ещё до того, как они ворвались на распаханное поле и взметнули в воздух клубы пыли.
Колесниц было всего пять. Далеко позади них, на пределе зрения еле-еле различалось какое-то движение.
По спине пробежал холодок — Верховный Хранитель сразу всё понял.
Пять колесниц приблизились и Анхореотеф разглядел, кто стоит на них.
— Живы…
Он бросился к шатру фараона.
— О, Величайший!
Рамсес, который только и ждал этого возгласа, выскочил наружу, встретился взглядом с Верховным Хранителем, посмотрел на колесницы.
Амеш, белый, как мел, натянул поводья, но разгорячённые лошади продолжали бег. несколько воинов бросилось к ним, рискуя быть растоптанными. Остановили.
— Отец! — закричал Хаэмуасет и первым спрыгнул на землю.
Рамсес, наплевав на достоинство, бросился к сыновьям. Старший сын не выпускал поводья и отбивал зубами замысловатую дробь. Парахерунемеф и Хаэмуасет подбежали к отцу. Он рухнул перед ними на колени, раскинув руки, и заключил их в объятья.
— Вы живы… Живы…
Анхореотеф подбежал к Амешу, бесцеремонно хлопнул его по плечу и бросил коротко:
— Мужчина.
Перевёл взгляд на старшего из сопровождавших воинов, коего, конечно, хорошо знал. Идену[49] Сенбу сошёл на землю и упал на одно колено перед Величайшим, склонившись низко-низко.
— Говори, — приказал Рамсес, так и не поднявшийся с колен сам и продолжавший обнимать сыновей.
— О, Величайший, да живёшь ты…
— Короче!
— Они напали на воинство «Ра»! — заторопился идену, — мер-меша принял бой. Их очень много.
— Там десять тысяч колесниц! — размазывая слёзы по щекам проговорил Парахерунемеф.
Лицо Рамсеса окаменело.
— Сколько? — спросил он у воина.
— Их вдвое больше меша «Ра», — не поднимая глаз произнёс идену.
Анхореотеф скрипнул зубами.
— Да поможет Монту Небмехиту, — проговорил Рамсес.
Он встал.
— Всем приготовиться к бою! Анхореотеф?
— Да, повелитель?
— Ты останешься в лагере главным и будет защищать его. Я уверен, они попытаются ударить с нескольких сторон. Я с нет-хетер пойду на помощь «Ра». Мои сыновья останутся с тобой, Анхореотеф.
— Да живёт вечно Величайший!
Лагерь с ума сошёл. Все забегали, засуетились.
Фараон вернулся в свой шатёр вместе с Менной и двумя слугами.
— Подать броню.
Рамсес снял платок-немес, обнажив рыжие волосы. О том, что волосами своими Величайший подобен Сутеху, знали немногие. Если бы это не скрывалось, не исключено, что среди «старых лучших людей» Уасита, переживших Безумца, произрастало бы и множилось тайное недовольство. Слишком уж Величайший, да будет он, конечно же, жив, невредим, здрав, тяготеет к древней столице грязных хека-хесут. Род его происходит из этих мест, а всем известно, что проклятые завоеватели Сутеха весьма почитали. Воистину, не к добру это, ох не к добру.
Ему поднесли и помогли надеть длинную, ниже колен, рубаху, из нескольких слоёв простёганного льна. Снаружи она целиком была обшита квадратными бронзовыми пластинками, каждая с выпуклым кружком в центре. Несколько рядов пластинок были раскрашены попеременно охрой и синей краской, цветом вечности.
Рамсес облачался спокойно, без суеты, неспешно. Менна торопился и успел снова надеть броню раньше, а затем подал фараону синюю военную корону хепреш и тот водрузил её на своё чело. На мгновение их взгляды встретились.
— Ты боишься? — спросил Рамсес.
— Нет, — соврал Менна.
На лице фараона не дрогнул ни один мускул. Оно напоминало маску.
— Пошли.
Снаружи уже ожидала колесница. Четыре богато украшенных стрелковых сумы, забитых до отказа. Дротики, копьё, длинный меч-серп хопеш, «бычья ляжка». Треть клинка от рукояти до излома украшена тонкой чеканкой. Лошади Нехтуасит и Нефермут покрыты чешуйчатыми попонами, на головах их пышные султаны из страусиных перьев.
Менна взял в руки овальный щит с прямым скосом внизу. Щит был покрашен краской из камня мафкат,[50] а поверх золотом написаны священные имена Величайшего в знаке Сену[51].
Позади раздался низкий рык. Рамсес обернулся. К нему подвели молодого льва. Двое слуг удерживали цепь, приклёпанную к ошейнику. Фараон опустился перед львом на колено и спокойно почесал его за ухом, будто домашнего кота. Лев зевнул и отвернулся, всем своим видом выражая презрение к двуногому.
— Ты недоволен, Убийца? Не позавтракал? Это я так велел, я виноват, да. А иначе ты стал бы сытым, ленивым и вместо драки завалился бы спать.
Лев снова глухо зарычал.
— Да, угадал, нам сейчас с тобой предстоит добрая драка.
Он взял у слуг цепь и направился к колеснице. Убийца Врагов соблаговолил оторвать от земли свою царственную задницу и последовал за двуногим, вскормившим его с младенческого возраста.
Рамсес поднялся на площадку.
Нет-хетер воинства «Амен» выстраивалось в линию. Сотни пар глаз неотрывно взирали на Величайнего, как на живого бога, а сам он, не меняя каменного выражения лица смотрел на юг.
С той стороны медленно надвигалась стена колесниц. Нечестивые хета уже вступили на сухую пашню и большую часть их войска скрыло серо-жёлтое облако пыли.
Рамсес взял в руки хопеш и указал им в сторону врага, повернувшись к воинам ремту.
— Воины! Вот идёт жалкий хета Меченру, гораздый нападать исподтишка! Он побоялся выйти на честный бой и нанёс удар в спину. Но ему не помогут эти уловки, ибо сам Монту ныне обратился против него!
Воины взревели. Убийца Врагов тоже явил свой голос, ибо ему не понравился шум.
— Воины! Сражайтесь достойно Монту! Сражайтесь достойно отца нашего Амена! Ничего не бойтесь! Владычица Истин видит вашу доблесть! Если же отлетит ваша Ка[52] — да будет голос ваш правдив в Зале Двух Истин! Да избегните вы Стражницы Амет![53] Помните, что бы не случилось, все мы встретимся с вами на Полях Иалу,[54] в Земле Возлюбленных!
Воины потрясали луками и кричали. Кони переступали нетерпеливо.
Рамсес повернулся к врагу. Стена колесниц приближалась. Их было много. Очень много, гораздо больше, чем в нет-хетер воинства «Амен». Хета шли тихой рысью, не утомляя лошадей прежде времени.
Полуденное солнце выжигало глаза. Амен-Ра взошёл на свой трон, дабы наблюдать за битвой.
В глазах на миг потемнело. Рамсес покачнулся, судорожно вцепился в борт колесницы. Почувствовал, как на лбу выступила холодная испарина. Фараон сердито мотнул головой, отгоняя предательскую слабость.
Горячий воздух дрожал в полуденном мареве. Стена приближалась.
Все звуки умерли. Он очутился один в пространстве мертвой тишины, без тела, без мыслей… Может быть, это смерть?
Где же его воины? Вокруг сотни, тысячи лиц, они меняются, кружатся в бешеном калейдоскопе, растворяются в ослепительном солнечном свете. Он один, совсем один.
Вселенная молчала.
Прошла тысяча лет, а может быть две, он их не считал. Прошла целая вечность, прежде чем что-то произошло.
Тесный, сковавший его мир разбился вдребезги, рассыпался грудой разноцветного стекла, и Рамсес вернулся к реальности, на поле у стен Кадеша. И он увидел их — тысячи нечестивцев, пришедших измерить его силу, оспорить его царственное могущество. Воины двунадесяти языков. Он увидел их всех и каждого. Они были смертны. Они кричали, улюлюкали. Они тоже боялись его.
Фараон коснулся руки Менны, друга детства, стоявшего рядом. Как всегда рядом. Аменеминет стегнул лошадей. Колесница рванулась с места и в голове фараона прозвучал голос:
Хаттусили видел, что колесницы мицрим пришли в движение. Они не успели развернуть строй, задние ещё растекались в беспорядке на фланги, а передние уже ринулись в атаку. Он не стал их считать, прикинул на глаз, сколько успело построиться в линию. Наверное, не больше полусотни. Впрочем, крылья непрерывно прирастали новыми и строй вытягивался журавлиным клином. Хотя, нет, скорее зиккуратом «черноголовых». В отличие от Хастияра энкуру Верхней Страны лично Бабили лицезреть не доводилось, но учителя-то у него, царского сына и брата, были не хуже, чем у Хастияра. Правда, Хаттусили никогда не мог похвастаться такой же прилежностью и тягой к знаниям.
Итак, «зиккурат». Хаттусили и с мицрим до сего дня не сталкивался, но военные повадки врага изучать — это же первейшая обязанность царевича. Не то что сказки про всяких там Гильгамешей читать, как некоторые, которые по заграницам разъезжают.
Мицрим любят вести колесницы косым строем, лесенкой, чтобы, избегая ближнего боя, поворачивать направо и друг другу не мешать. Но сегодня явно не их день. Драться будут так, как он, младший сын Мурсили Великого решит.
— Идари, твой глаз верный, — обратился он к своему вознице, — сколько до них?
— Пятьсот шагов! — уверенно ответил тот.
Пятьсот. Лошади шли тихой рысью. Возницы вели колесницы на расстоянии в дюжину шагов друг от друга. А позади в полусотне шагов катила вторая линия. За ней третья. Хаттусили и припомнить не мог, чтобы ему доводилось читать о другой такой силище. Хастияр может читал.
Луки у мицрим хорошие, дальнобойные. Мало у кого такие есть. Искусны они с ними. Говорят, царь Амун-Хатпи, второй этого имени, гораздым стрелком был. Медную пластину толщиной в три пальца пробивал. Даже отца своего, знаменитого лучника, злодея и разорителя земель Тутмоса Манабхарру превзошёл. Да, в луках сила мицрим. Но стрелять они начнут шагов за полтораста, а то и меньше. И сколько стрел успеют выпустить?
— Четыре сотни шагов, господин! — крикнул Идари.
Хаттусили чуть отклонился назад, щит верного телохранителя Наттауры закрывал обзор. Слева держалась колесница Хастияра. Он по сторонам не глазел, сосредоточенно смотрел вперёд.
Двести колесниц слева, столько же справа. И позади две линии. Враг всё ближе, хотя тоже не спешит. К чему торопить время отсечения? Сойти с пути успеется[55].
Всё ближе… Хаттусили хорошо различал ярко-синий шлем одного из вражеских воинов.
— Идари, правь на этого, с синей башкой! Видишь?
— Да, господин! Триста шагов уже!
Триста. Мицрим удалось сильнее развернуть линию и вроде одно крыло обгоняет другое. Лесенку свою выстраивают? Пора ускоряться. Колесницы хеттов уже шли по недавно убраному полю, поднимая тучи пыли. Оси, хоть и смазанные загодя маслом и жиром, громко скрипели. Земля хорошо просохла, перепахана довольно равномерно, но всё же это не укатанная за годы и века дорога. Здесь качало сильнее, чем на лугу при избиении воинства «Ра». Дно колесницы, сплетённое из кожаных ремней, упруго пружинило.
Ну что? Время?
— Идари, гони!
— Хей! — возница стегнул лошадей.
— Вперёд, вперёд! Погнали! — кричали другие возницы.
Лошади побежали размашистой рысью. Вся линия, как единое живое существо ускорилась одновременно, никто не замешкался. Хаттусили поудобнее перехватил копьё. Скоро. Вот уже совсем скоро.
— Двести шагов!
Хаттусили увидел, как мицрим поднимают луки.
— Идари, в галоп!
— Гони-и-и!
— Ярри!
— Аме-е-ен! — неслось навстречу.
В воздухе зашелестели сотни смертоносных жал.
— Н-на!
Это орал слева, отпустив тетиву, Хастияр. С десяток хеттских стрел навстречу сотням. Быстрее надо проскочить!
Наттаура прикрыл себя и возницу четырёхугольным щитом, выпуклым сверху и снизу, вогнутым по бокам. На энкура не хватило. А тот без щита, вся надежда на госпожу Шаушку, да добрый доспех.
Мицрим, так и не успевшие развернуться в полной мере, били навесом, большей частью поверх своих же товарищей. Стрелы, описав в небе арки, посыпались вниз, забарабанили по щитам, конской и людской броне. А многие нашли беззащитную плоть.
Мир в одночасье взорвался рёвом тысяч глоток. Крики, вой, визг. Подламывались ноги смертельно раненных лошадей, ломались дышла, колёса, колесницы рассыпались, выбрасывая людей.
— Куда ты?! Не туда! — орал Хаттусили, — левее! Мне царь нужен!
Колесница царя мицрим неслась на Хастияра, а Хаттусили теперь не с руки его бить.
Вторая туча стрел. Да плевать, третьей не бывать! Ну, теперь в копья!
Нет, успели выстрелить и в третий раз. Задние и в четвёртый.
— Жри!
Длинное копьё Хаттусили сшибло наземь вражьего воина. Чужая колесница с одним возницей промчалась мимо. А слева другая, но без царя. Наттаура угостил её дротиком. Из щита его торчали три стрелы.
А царь-то где? Неужто Хастияр его…
Хаттусили закрутил головой. Нет, вон царь мицрим, промчался мимо и повернул вправо, как и другие, кому повезло проскочить меж зубьев хеттского гребня.
Не всем повезло. Некоторые не смогли отвернуть и столкнулись. Жуткое зрелище. Мясо.
Растопыренные пальцы двух рук вцепились в замок и теперь уж не разомкнутся. Две лавы повозок, что ещё мгновения назад неслись друг на друга в галопе, замедлились, а кое-где и вовсе остановились.
«Бегуны» пехерет бросились на хеттов, не давая развернуться и разъехаться, но тем только того и надо. Копьё и топор им милее лука. Горцы Хартагги вновь попрыгали на землю. Лучше на ней воевать, чем на этой шаткой повозке.
— Бей-убивай! — орал Хамс-Хартагга, вновь демонстрируя, что его-то самого убивать втроём-вчетвером надо, да и то не выгорит. Он лихо вертелся среди «бегунов», что ни удар, то смертельный.
— Гони, Менна! — кричал Рамсес, — уходи направо!
Он бил из лука, как заведённый, и легко оспорил бы счёт Хартагги. Что ни стрела, то точно в цель. Ну а как иначе? С малолетства наука лука — главная для высокородного воина ремту. Стрел в сумах на бортах хватает, и в целях недостачи нет.
— Сессу! — Менна прикрыл щитом повелителя от шального дротика, а стрела Хастияра безвредно чиркнула его по шлему. А был бы парик на голове — кранты Менне.
За спиной бушевал Убийца Врагов. Сначала он бежал возле колесницы, а потом улучил момент и сбил с ног зазевавшегося каскейца. Горец визжал, кровь била фонтаном. Один из соплеменников попытался помочь ему, но лев увернулся от копья, и второй бедняга был молниеносно загрызен.
Рамсес бросил всего один взгляд на любимца, однако, выпуская стрелу за стрелой, слышал — лев жив.
Менна, бледный, будто выдавили из него всю кровь, обвязал поводья вокруг пояса и правил одной правой рукой. Левой он держал щит и прикрывал фараона от хеттских дротиков. Возница Величайшего гнал коней, лавируя меж своих и чужих колесниц на такой скорости, что дух захватывало. На кураже, не думая, нырял в открывавшиеся промежутки, да так, что иной раз колесницы разъезжались на толщину пальца друг от друга.
Нечестивцы, видя синюю корону хепреш, лезли к колеснице фараона, как пчёлы на медведя. Где-то не очень далеко громоподобный рык Убийцы Врагов щедро наполнял сердца воинов невыносимым ужасом.
Рамсес пускал стрелу за стрелой, растягивал тетиву до уха без видимой натуги. Посылаемая им оперённая смерть находила нечестивых хета повсюду, куда он направлял взор. Он бил без промаха. Он царил в этой битве.
Отряд Хаттусили от стрел мицрим понёс потери невиданные в горных войнах на северной границе, однако, прорвавшись в ближний бой, спешно сравнивал счёт. Колесницы энкура Верхней Страны в центре почти все остановились, выпустив наружу осиный рой — сотни воинов-суту, без доспехов в одних только шлемах и белых длиннополых рубахах со щитами и топорами схватились врукопашную с «бегунами» фараона.
Совсем близко от Хаттусили две меркобт в попытке уклонения зацепились колёсами и рассыпались в щепки. В них влетела хеттская, а потом ещё и ещё с каждой из сторон. Образовался грандиозный завал.
Колесница Хастияра влетела в «мешок». Впереди тот самый завал, слева и справа толчея. Колесницы с людьми, без людей, без лошадей. Люди и лошади без колесниц. Не проехать, не развернуться. Здесь нашли свой конец уже девять колесниц, и шла даже не рукопашная — чудовищная резня.
Таркинис спрыгнул на землю, бросился к лошадям и левую потянул за подперсье, заставляя пятиться вбок. Дюжий мицри, от плеч до колен закованный в бронзовую чешую, выбрался из-под перевёрнутой колесницы. Не выказывая даже намёка на то, что при падении едва ли не все потроха себе отбил, он побежал к Таркинису, замахиваясь «бычьей ляжкой». Хастияр подхватил щит, одним движением распустил хитрый узел на поясе, что удерживал топор и кинулся на выручку вознице. Но прежде путь детине преградил один из легковооружённых суту, ударил копьём. Тот увернулся и одним ударом снёс бедняге голову. Лицо, ещё секунду назад живое, отражавшее тысячу мыслей и чувств, в один миг превратилось в застывшую мёртвую маску, уставилось в равнодушное небо. Тело ещё не успело упасть, а мицри схватился с Хастияром. В два удара обезоружил посланника. Тот попятился. Мицри мощным ударом хопеша надвое развалил его щит. Тут бы и настал конец сыну Тур-Тешшуба, да подоспел Хамс-Хартагга. Впрочем, гигант мицри, горой нависавший над широкоплечим, но невысоким каскейцем, должен был и его в два счёта сожрать. Несмотря на внушительные размеры, он двигался очень легко. Увернулся от топора Хартагги и, ударив в ответ, снёс топор горца с топорища. Того это не остановило. Он просто ткнул оставшейся в руках деревяшкой в лицо здоровяку. Прямо в глаз. Тот заорал, замешкался. Хартагга ткнул ещё раз, подскочил ближе, следующим ударом сбил с ног и уже лежащему добавил ещё несколько раз, превратив его лицо в кровавое месиво.
— Спасибо… — только и смог прохрипеть Хастияр.
— А, намуваи сувана, — прошипел горец, — топор сломал! Гнить тэбе в сальпе,[56] сын собаки!
Он вывернул из пальцев убитого хопеш. Цокнул языком.
— Вот то добрый шарпа![57]
— Господин! — крикнул Таркинис.
Он смог наконец развернуть и вывести лошадей из «мешка». Хастияр вновь запрыгнул на колесницу. Хартагга подмигнул ему, и хищно оскалился.
Таркинис стегнул лошадей, и они вновь понеслись в клубах пыли, где мелькали тени, с упоением резавшие друг друга.
— Правее, Менна! Правее! — кричал Рамсес.
Несколько вёртких меркобт Страны Реки с самыми отборными воинами и возничими пытались прорваться к западу, однако Хамитрим, командовавший на левом крыле, не дал им этого сделать, и Рамсес был вынужден отвернуть назад на пшеничное поле, описав сначала полукруг, а вскоре и целый круг.
Тяжёлые и не столь поворотливые колесницы Хамитрима едва ли смогли бы удержать прорыв врага, будь их число сопоставимо. Но их было больше, и они образовали громадную дугу, которая наполовину охватила всё воинство «Амен» и угрожала лагерю с запада. Однако, пока что только угрожала. Возобновить атаку хетты не спешили.
Схватка пехоты среди разломанных повозок и мечущихся лошадей затихла. Обе рати отхлынули друг от друга.
— Восстановить линию! — кричал Хаттусили, — быстрее!
Идари гнал колесницу военачальника на левое крыло, и царский брат оценивал последствия столкновения. Они были ужасны. Выбита треть возниц. Щитоносцы заняли их место. Множество повозок сломано, по всему полю носились обезумевшие лошади, а ещё больше их пали, утыканные стрелами.
Наттаура выдернул из щита одиннадцать стрел. Две из них прошили ему руку. Сжав зубы, он протолкнул их насквозь, обломил наконечники и только потом выдернул. Идари легко ранен в плечо. Самого Хаттусили госпожа его божественная пока что сберегла. Промчавшись вдоль строя, он увидел и Хастияра. Тоже живой, хвала богам.
Энкур добрался до Хамитрима, который занял место почти на самом краю левого крыла.
— Хамитрим, нужен ещё один удар! Надо окружить их!
— Смотри туда! — вытянул руку на запад главный колесничий, — видишь?
Облако вдалеке. Пылевое облако. Хаттусили сжал зубы.
— Это «Сутех».
— Они ударят нам в спину!
— Не успеют! Хамитрим, мы должны покончить с Риамассой прежде, чем они сюда доберуться! Ещё один удар! Ты же видишь, их меньше!
— Я вижу, — процедил главный колесничий, — вижу, как они бьются…
— Ещё один удар! Считай, что они ещё за три горы! Их нет, Хамитрим! Мы успеем!
Хамитрим сжал зубы. Не ответил.
— Идари, назад! — приказал Хаттусили, — начинаем!
Хастияр огляделся по сторонам, высматривая знакомых воинов. Прислушался. Львиного рыка не услышал.
— Неужто упокоили тварь? — пробормотал он негромко.
Ремту, пользуясь лучшей маневренностью меркобт, свои порядки восстановили быстрее. Обе рати отдалились друг от друга шагов на двести. Ремту снова на пшеничном поле. На том, что от него осталось.
Потери их были не меньше, чем у врага, а положение стало хуже — нечестивые хета нависали над правым крылом. Что происходило на левом, Рамсес и вовсе не знал.
Рамсес осмотрел свои стрелковые сумы. Пусты наполовину.
— Эй, подать мне стрелы!
Двое лучников-сенени отдали ему свои.
— Езжайте в лагерь, везите ещё, — приказал фараон.
— Сессу, надо прорываться на запад, — сказал Менна, облизав потрескавшиеся губы, — там наши. Видишь, пыль? Я уверен, это «Сутех».
Его щит также напоминал ежа. Хотя лучников у хета гораздо меньше, но синяя корона хепреш слишком привлекала внимание.
— Вижу, — процедил Рамсес, — но прорвутся немногие, а нечестивцы захватят лагерь. Я может и спасусь, но потеряю войско. А дети мои? Их убьют или обратят в рабов? Тому не бывать!
Он посмотрел на возницу.
— Менна, взгляни на меня. Взгляни на себя. Мы живы и невредимы! Истинно говорю тебе, всякая стрела, пущенная в мое величество, приближаясь ко мне, отклонялась и пролетала мимо! Отец мой Амен хранит меня! Монту хранит меня! И ты со мной спасёшься!
Он посмотрел на солнце. Прищурился.
«И когда озарилась земля, выстроил я отряды свои, я готов был к сражению, как настороженный бык. Я появился над ними, как Монту со своим победоносным оружием. Как налетающий сокол, я ринулся в битву, с уреем на челе моем, сокрушающим врагов, извергая огонь свой и пламя в лица их. Я был словно Ра, когда восходит он ранним утром, и лучи мои опаляли тела мятежников».
— Вперёд. Менна! — приказал фараон, — Амен!
— Амен!!!
На правом крыле, которое возглавил Алаксанду, сеча вышла не столь жаркой. Хеттские колесницы ввязались в бой, а тевкры и дарданы, составлявшие отряд Вилусы, прорвались к лагерю, как и наказал Хаттусили. Лагерь воинства «Амен» не имел палисада, но мицрим с юга прикрыли его импровизированной стеной из обозных повозок, потому Алаксанду пришлось сильнее отклониться к реке.
Правый берег запружен людьми и колесницами. Сапарта, увидев своих, начал переправу. Нужно отвлечь на себя мицрим, продержаться немного, а там и помощь подоспеет.
Тевкры и дарданы воевали иначе, чем хетты. На колеснице сражались вдвоём — возница и копейщик. У воинов и доспехи другие, не из мелких пластинок, а из кованной листовой бронзы. Сплошные панцири, с массивными наплечниками. Правда, не у всех такие. Дорогие они очень. Даже Хеттору носил панцирь-урод — нагрудник из Аххиявы с надетой поверх хеттской гурпису с чешуйчатыми крыльями-наплечниками. Шлемы у большинства тоже из Аххиявы, набраны из распиленных вдоль кабаньих клыков. Лишь у некоторых бронзовые. У Алаксанду и его сына шлемы венчали пышные плюмажи из окрашенного охрой конского волоса, а у Хеттору вперёд торчали изогнутые рога.
Колесницы Алаксанду, описав широкую дугу, устремились к шатрам.
— Апаллиуна! — закричал приам.
— Апаллиуна! — подхватили его клич Куршасса и Хеттору, которые мчались справа и слева от отца и воспитателя.
Их примеру последовал и весь отряд.
Менфит, которые построились было для отпора, дрогнули, как и при атаке на воинство «Ра». Первые колесницы ворвались в уже расстроенные порядки.
Хеттору первым же ударом копья пронзил насквозь какого-то нерасторопного воина. На скорости он древко не удержал, копьё вывернулось из пальцев. Он схватил второе. Навстречу помимо менфит в полосатых платках поверх плотных париков из пеньки, высыпали полуголые чёрные люди с луками. Нет, не загорелые, именно чёрные, как головёшки. Хеттору их впервые видел, даже не подозревал, что такие бывают. Хотя чему удивляться, против войска Чёрной Земли воюем. Скорее дивно, что там и обычные люди есть.
В воинов Алаксанду полетели стрелы. Две почти сразу отскочили от наплечника Хеттору.
— Ха! — воспитанник Алансанду ударил копьём прямо в лицо одному черномазому.
На этот раз сработал лучше, второе копьё не потерял. А кровь-то у них красная. И помирают они, как обычные люди. И разбегаются в страхе. Стало быть, побьём.
Колесницы, взяв хороший разбег, ворвались в лагерь на сотню шагов. Лошади и повозки сбивали высокие шатры начальства мицрим и низкие палатки воинов. Всё же это не в поле носиться. Завязли.
Хеттору спрыгнул с колесницы, пнул под ноги набегавшим менфит закопчёный котёл, висевший над костром. Те увернулись, но раскрылись, и юноша познакомил своё копье с печенью одного из незадачливых воинов. Второй же обрушил на кромку щита троянца двуручную секиру с большим полулунным клинком, да ещё и насаженным под ним на древко каменным шаром. Расколол щит пополам. Хеттору отшатнулся, отбросил остатки щита и ударил копьём, но лишь оцарапал врагу бок. Менфит размахнулся снова, троянец увернулся и, наконец, проткнул противника. Бросил беглый взгляд на левую руку — предплечье пересекала красная полоса.
Прозвучала громкая песнь серебра — воинская труба, зовущая в бой. Воины царя Чёрной Земли, оправившись от шока, наконец собрались и дали организованный отпор.
— Воины, вперёд! — кричал Анхореотеф, — все, как один!
— Стена щитов! — вторил ему Птахмери, хери[58] педжет пехоты, оставленный вторым по старшинству начальником в лагере.
Щитоносцы менфит восстановили разрушенный строй по обе стороны от прорвавшегося глубоко в лагерь клина Алаксанду. При поддержке лучников нехси и та-неху[59] пехота двинулась вперёд двумя сходящимися под острым углом линиями. Крокодилья пасть.
— Готовьтесь к встрече с Апопом, нечестивцы! — крикнул Птахмери, — вперёд «Храбрейшие»!
Челюсти крокодила начали сжиматься.
Тевкры и дарданы спешились и вступили в бой стенка на стенку. Лучшими воинами Алаксанду, что находились на острие атаки и прорвались в самое сердце лагеря, занялся лично Анхореотеф во главе с шардана.
— Ба! — воскликнул Алаксанду, увидев воинов в рогатых шлемах, — какие знакомые лица! Это ты, Сиванала?
— Он самый, приам! — оскалился вождь шардана.
— Теперь, значит, питаешься объедками со стола черноногих?
— Не угадал! Я теперь большой человек! Ем с золота, а сру в серебро!
— Ну так я тебе сейчас дам просраться, проклятый пират! Поймаю — копьё тебе в глаз, что землю видит!
Куршасса, не ожидавший от отца такого изобретательного сквернословия, заржал:
— Да чтоб из горла вышло!
— Дави черноногих говноедов! — взрычали троянцы.
— Хтору мэт, шат абу! — ответили ремту.
— Дави!
— Апаллиуна!
— Амен!
Челюсти сжались, но мясо добычи оказалось слишком жёстким. Заработали мечи и топоры, большие секиры и копья. Пошла потеха!
Встретив гонца Величайшего, Урхийя не раздумывал ни минуты.
— «Храбрейших» на колесницы!
— Как нечестивые хета поедем! — усмехнулся Нибамен, — по трое!
Он закинул за спину щит и запрыгнул на площадку колесницы. Втроём с возницей и лучником тут стало тесновато.
Всего один са «Храбрейших», двести человек, коих ещё называли нахуту-аа, «ударными ребятами» на колесницах воинства «Сутех» вполне себе поместился. Ещё место осталось. Кого взять в добавок, Урхийя тоже недолго обдумывал. Хотя и много лет он служил ремту и, как считалось, вполне познал и принял истинный миропорядок Маат, всё же по крови он был хурритом, чья родина — вот здесь, к северу от Кадеша. Своим он доверял больше.
— Неарин на колесницы!
Наёмников неарин, «молодёжь» по названию, но не очень-то и молодых, было в воинстве «Сутех» больше трёх сотен. Есть из кого выбрать, и выбор непрост. Все эти воины, младшие сыны своих отцов, с юности нанимались на службу к разным царям. Они не пахали и не сеяли, и знали лишь одно занятие — войну. Отборных среди них… Все.
Кому места не хватило, даже разобиделись. Там же драка, слава, добыча.
— Поехали! — распорядился Урхийя, — остальным спешить! Кто знает, как там дело идёт, может всем хватит.
Нет-хетер под знаменем длинноухого красноглазого бога рвануло на помощь Величайшему. Урхийя впереди задавал скорость и была она близка к той, с какой колесницы идут в атаку. Размашистая рысь. Лошади устанут. Но так лучше, чем прибыть к полному разгрому.
Когда войско разделялось в Тидаине, никто не предполагал, что все его части прибудут к Кадешу в один день. То была счастливая случайность, не иначе Благой Господин Баал-Хамон особо благоволил рыжеволосому царю Чёрной Земли. А раз так, то часть его удачи, конечно же достанется и хурриту-наёмнику.
Когда фараон предпринимал вторую попытку прорыва, колесницам «Сутех» оставалось пройти меньше итеру. Стены Кадеша Урхийя увидел через полчаса[60].
К тому времени уже очень сильно прореженный круг колесниц воинства «Амен» завершил пятый оборот, очередную попытку разорвать хеттскую дугу.
Рамсесу дважды подавали новые стрелы, их осталось всего два десятка. Больше нет и подать некому. Он трижды сходил с колесницы, вступал в бой на земле, щедро насытив хопеш кровью нечестивцев. Он так и не встретился с Хаттусили, но схватился в рукопашной и одолел какого-то другого высокородного воина в дорогущей броне и пурпурном плаще.
Он очень устал.
Колесницы нечестивцев вновь пришли в движение. Фараон понял одеревеневшую руку и дал сигнал к атаке. Менна, живой, хотя и дважды раненный, стегнул лошадей. «Победа в Уасите» и «Мут благая» храпящие, совершенно измученные, рванулись в последний бой во главе немногочисленных уцелевших меркобт.
Рамсес достал новую стрелу, растянул тетиву до уха. Отпустил. Ещё один жалкий хета раскинул руки и упал наземь. Фараон хищно оскалился.
Но они не бежали. Они неслись вперёд.
«Почему вы не бежите, почему не прячетесь от меня, подобного Монту, в час величия его?»
— Мой… — прошипел Хастияр, перехватив поудобнее копьё.
Стрелы у него давно закончились, да и копьё «неродное», подобрал с земли во время очередной вынужденной остановки.
Вот он, воин в синей короне, вновь прямо перед ним, как в самом начале боя. Ну теперь-то сын Тур-Тешшуба не промахнётся. Сколько можно промахиваться?
— Ты мой…
Вновь загудела отпущенная тетива, стрела фараона со свистом рассекла воздух и вонзилась в грудь вражеского возницы.
Таркинис охнул, покачнулся, откинулся назад, натянув поводья. Лошади дёрнулись влево.
— Н-на-а! — Хастияр метнул копьё в промчавшегося справа от него фараона.
Через мгновение левое колесо на скорости столкнулось c колесом другой меркобт и обе колесницы перевернулись, рассыпались. Неведомая сила выбросила Хастияра. Он беспорядочно кувыркнулся в воздухе и упал на спину. И не на ровную землю, а на оторванное колесо другой колесницы, нашедшей свой конец раньше.
В спине что-то хрустнуло и тело пронзила острая боль. Сознание едва не померкло, но всё же он каким-то чудом удержался на краю. Попытался встать и понял, что не может.
— Суте-е-ех! — донёсся далёкий клич сотен глоток.
Беспомощное состояние не отняло способность думать и думать быстро. Хастияр сразу всё понял — на поле появилась новая сила.
«Вот и конец… Не сумели…»
Ни облачка на небе.
«Мы согрешили, мы пожелали большего, чем дано было нам и Бог Грозы отвернулся от нас».
Ни облачка… Ослепительный, но равнодушный взгляд Вурусемы… Нет, это не она. Не она…
Бог мицрим ныне правит в небе. Амен-Ра сияет.
«Будет ли тело моё предано огню? Будут ли кости мои опущены в очищенное масло в серебряном кувшине? Будет ли трижды подано вино душе моей? Или сгнию я здесь без погребения, как тысячи братьев моих?»
— Сессу, смотри! — восторженно возопил Менна, — они уже здесь!
Рамсес блаженно прикрыл глаза.
— Слава тебе, отец мой Амен на миллионы лет!
Нет-хетер «Сутех» обрушились на «жалкого хеттского врага» всей своей нерастраченной мощью.
Подле Хастияра остановилась колесница.
— Вот он, господин!
— Хастияр!
Знакомый голос. Такой далёкий. Он уже звучит с той стороны…
— Хастияр!
— Хатту… сили?
— Это я! Ты жив, хвала богам!
— Это… ненадолго…
— Чушь несёшь! Я вытащу тебя! Наттаура, помоги.
Его подхватили подмышки. Тело вновь пронзила боль, он скривился. Занесли на колесницу и уложили кое-как. Не очень-то здесь полежишь.
— Наттаура, гони!
Их двое. Где третий? Погиб?
— Что… происходит?
— Сутех… — процедил Хаттусили, — ещё зеленорожие подоспели. Там даже «Ра» недобитки есть.
— А Рамсес?
— Я не смог, брат. Обломал о него все зубы. Хамитрим погиб. Риамасса зарубил его лично.
— Мы не смогли… — прошептал Хастияр.
— Амен! — неслось над полем, — Амен и Сутех!
Всё ближе.
— Господин, надо отходить! — крикнул кто-то.
— Вижу. Мы не смогли додавить одного Риамассу, против всех нам не сдюжить. Всем отступать!
— Алаксанду оказался прав… — прошептал Хастияр, — нас взяли в клещи.
— Алаксанду… Знать бы ещё, что с ним.
— Навались! — кричал Куршасса, — сейчас проломим! Ещё чуть-чуть!
Вокруг него бранились, сбивая дыхание, седеющие бойцы, взявшие копья в руки, когда Куршассы ещё даже в задумке его отца не было. Они знали — случись что с парнем, Алаксанду из-под земли достанет. Однако драка случилась едва ли не самая жаркая на их памяти, и устоять на месте, не говоря уж о том, чтобы «навалиться», не было никакой мочи. Первоначальный успех длился недолго. Мицрим устояли, смять их не получилось.
— Надо отходить! — прокричал один из воинов юноше, — не осилим!
— Ещё немного! Сейчас подойдёт помощь!
— Их тоже больше стало!
Прикрываясь щитом и методично работая копьём, красно-бурым от крови, Хеттору молил всех богов одновременно, чтобы не позволили ему обо что-нибудь споткнуться. Тут этого добра хватало — растяжки палаток, котлы, угли. Находясь на волосок от смерти, отражая удары врагов, троянец не прекращал зубоскальство:
— Девки! Я! Вас! Всех! Люблю!
— Почему… — выдохнул Куршасса, нырнув в ноги всклокоченного полуголого дикаря, непохожего на воинов-мицрим, — девки?
Иззубренный клинок царевича наградил та-неху страшного вида раной на бедре.
— Ну а кто ещё, — Хеттору отбил краем щита чужое копьё, — глаза красит?
И, верно, ведь у всех поголовно глаза чем-то подведены.
Хеттору бил, не разбирая цели — щит, тело, перекошенное злобой лицо, что на пути окажется, и орудовал своим копьём с невообразимой быстротой. Куршасса не отрывал глаз от наседающего врага и не видел друга, но знал, что тот жив и рядом: Хеттору трещал без умолку, каким-то чудом не сбивая дыхания.
— На-ка за щеку, красивая! — Хеттору вогнал наконечник копья в лицо очередному вражескому воину.
— Хеттору! — рявкнул приам, — не расслабляйся! А то до смерти залюбят!
— Как можно, отец?!
Он давно называл воспитателя отцом, родного-то плохо помнил. Алаксанду такое обращение одобрял.
— Да и мне ж не впервой! — добавил воспитанник.
— Девок портить? — крикнул Куршасса.
— А то!
Вот засранец, сопля зелёная, а поди ж ты, не впервой ему. И ведь во всех смыслах. Вымахал парень и справным воином стал, а казалось одни песенки с девками на уме.
Алаксанду знал, что пасынок с любым оружием ловок. И в бою прежде бывал, смерть видел. Но не в таком бою, ох не в таком… Все прочие стычки с пиратами аххиява были каким-то… Несерьёзными, что ли. В сравнении с этой мясорубкой. Алаксанду и сам в такую впервые угодил.
— Хеттору! Здешних девок я тебе портить дозволяю! А дома чтобы ни-ни!
«Это если доберёмся домой. А то чего-то уже пятимся, похоже».
Мицрим и, верно, начали теснить троянцев. Тем бы точно не сдюжить, но тут наконец подоспела помощь. Царь Халепа Талми-Саррума со своими людьми и «главный виночерпий» Сапарта, не меньше двух сотен колесниц.
— Держитесь братья!
— Ага, ребята! Подмо…
Хеттору не договорил, сорвавшись в семиэтажную брань: его копье наконец сломалось и троянец, не теряясь, ткнул обломком прямо в лицо своего противника.
На Алаксанду налетел очередной мицри, здоровый детина, лишившийся оружия. Из высокородных, не в стёганке, как все, а в бронзовой чешуе. Он прорвался почти вплотную к приаму и двинул его краем щита в лицо. Алаксанду отшатнулся и едва не упал. Сумел удержаться на ногах и, когда здоровяк вцепился ему в горло, пырнул его мечом снизу вверх под чешуйки доспеха.
— Твою… за ногу… — приам отпихнул труп и выплюнул выбитый зуб.
В двух шагах от него один из телохранителей, немолодой седобородый воин выдавливал глаза чернокожему. Тот орал нечеловеческим голосом и безуспешно пытался оторвать руки троянца от своего лица.
— Не надо… — потрясённо повторял какой-то мальчишка мицри, не старше Хеттору. Трясущимися пальцами он пытался запихать в свой распоротый живот вываливающиеся кишки, — не надо…
— Хеттору, ты жив? — крикнул приам, не найдя пасынка, — чего замолчал?
— Жив!
— Я тоже! — откликнулся Куршасса.
— Навались! — прокричали сзади.
Алаксанду узнал голос Сапарты и почти сразу почувствовал, что теперь уже враг попятился.
— Вперёд, ещё немного!
Помощь продолжала прибывать и хотя мицрим дрались, как бешенные звери, всё же начали понемногу отступать. Вскоре Алаксанду, который, как ему казалось, на острие атаки провёл целую вечность, смог остановиться, уступить место в строю свежим воинам Сапарты. Хеттору и Куршасса тоже выкатились из боя. Оба живы и практически невредимы, если не считать неопасных порезов на руках и ногах.
Приам дышал тяжело, давно уже не мальчик так махаться. Сыновья, родной и приёмный, выглядели получше.
— Э, ты смотри что творят! — воскликнул Хеттору.
Приам поднял голову. Несколько десятков хурритов из войска Талми-Саррумы шарили по палаткам мицрим. Набивали добром мешки и корзины. Глядя на них и троянцы, стоявшие в задних рядах, занялись тем же.
— Прекратить грабёж, мерзавцы! — закричал Алаксанду.
Его никто не слушал. Более того, он увидел, что сам царь Халепа руководит обчищением шатра какого-то высокородного начальника. Его люди тащили к царской колеснице резные лакированные сундуки и серебряную посуду.
— Ах вы сучьи дети! Мы тут кровь проливаем, а они…
— Так ты не стой, Алаксанду! — крикнул Талми-Саррума, — чего теряешься? Победа же!
— Где ты победу увидал, мерзавец?! — зарычал приам и рванулся к хурриту.
Тот побагровел, схватился за меч. Куршасса удержал отца, а Хеттору встал между ним и хурритом.
В это самое время где-то на противоположной стороне лагеря запела труба и раздался слитный клич:
— Сутех!
Алаксанду вздрогнул, повернулся.
— Это ещё что такое? — нахмурился Хеттору.
Анхореотеф из последних сил отбивался возле самого шатра Величайшего вместе с горсткой шардана. Только что он приказал увести сыновей Рамсеса. Но куда увести? Он знал, что лагерь окружен. Он молил лишь об одном — явиться в Зал Двух Истин в как можно большей компании ублюдков, нашедших смерть от его руки. И желательно успеть увидеть, как их сожрёт Стражница Амет. А там можно и в Та-Мери, Землю Возлюбленных. То, что голос его будет правдив, Анхореотеф не сомневался.
И тут, как видно, Всеблагие Нетеру[61] его услышали. Вот только распорядились иначе.
— Сутех!
Анхореотеф вздрогнул.
— Наши? Наши! Навались! Сейчас погоним!
— Куда ещё? — прохрипел Сиванала, — сдохнем все… Бежать надо…
— Куда бежать, дурень?! Там помощь пришла!
Автолик, трижды легко раненный, ничего не соображавший от потери крови и усталости, раскрылся и едва не схлопотал в печень троянское копьё. Его в последний момент оттолкнул Тарвейя.
Ахеец рухнул на колени. Обессиленно опёрся на изрубленный щит. Огляделся. В нескольких шагах от него лежал здоровяк Аннарумми. Застывшие глаза смотрели в небо.
Автолик смотрел на него. В голове никаких мыслей, кроме одной:
«Вот сейчас и меня кто-нибудь приложит. Так же лягу. Отдохну…»
— Вставай, брат! — рявкнул над ухом Сиванала, — и верно помощь! Смотри!
Ахеец оглянулся.
— Сутех! — повторился клич уже совсем близко.
— Суте-е-ех!
Он увидел, как к ним бегут «Храбрейшие». И первым из них… Нибамен?
Автолик тяжело встал на одно колено, а потом и на ноги.
«И помереть спокойно не дадут».
В сражении вновь наступил перелом. Натиск «ударных ребят» оказался неудержим. Троянцы, хетты и хурриты попятились. А когда от молодецкого удара Нибамена пал «главный виночерпий» — побежали.
Но приам Вилусы не побежал. Он вновь сплотил вокруг себя самых стойких воинов и принялся отступать к реке, сохраняя строй.
— Так вам, сыны шакала! — бушевал, срывая голос, Анхореотеф, — возлюбившие овцу пуще жены!
Его щит, украшенный глазом Хора, был весь изрублен. От его края почти до самого центра пробежала трещина, на честном слове держался. В конце концов пришлось его отбросить. Анхореотеф левой рукой вытянул из ножен короткий меч с листовидным клинком. И сразу же удачно ткнул им под наплечник очередного нечестивца. Тот отшатнулся и, потеряв равновесие, завалился назад, сбив с ног двоих своих товарищей.
— Ага!
Анхореотеф, развивая успех, устремился в разрыв вражеского строя. За спиной будто крылья выросли. Он видел, уже не первый раз за время боя, пурпурный плащ предводителя нечестивцев. Он рвался к нему. И прежде пытался добраться, но не получилось. Сейчас получится.
Работая двумя клинками, Анхореотеф одного за другим отправлял троянцев на корм Стражнице.
Вот, наконец и предводитель. Он вооружён таким же, как у шардана длинным мечом. Им удобно колоть, а хопешем лучше рубить, хотя и уколоть тоже можно. Что Анхореотеф и сделал. Сверху вниз, над щитом нечестивца.
Алаксанду отшатнулся.
— Отец! — закричал Куршасса и бросился на помощь.
Его перехватил Сиванала, работавший справа от Верховного Хранителя. Хеттору тоже рванулся к приаму и пропустил удар кромкой щита по шлему. Прямо в лоб, где рога крепились. Это Автолик отличился. Хеттору упал на спину. В глазах потемнело. Он мотнул головой. Ремешок шлема, уже надорванный к тому времени, наконец-то лопнул и шлем свалился. Троянцу наступили на левую руку. Он взвыл, дёрнулся. Кого-то уронил.
Анхореотеф обрушил на Алаксанду «бычью ляжку», а когда тот прикрылся щитом, выбросил левую руку с коротким клинком и его кончик рассёк приаму щеку.
— Отец! — продолжал орать Куршасса.
Анхореотеф сбил приама с ног. Шагнул вперёд… И лицом к лицу встретился с поднявшимся Хеттору. Ударил его коротким мечом, но тот отклонился и в ответном выпаде всадил меч меж чешуек панциря Верховного Хранителя. Под рёбра.
Анхореотеф охнул. В глазах его застыло удивление. Он ткнул троянца хопешем подмышку, не целясь, но промахнулся. Хеттору ударил его открытой ладонью в грудь, а сам отшатнулся. Очень вовремя, иначе клинок Автолика напился бы из его горла.
В это же мгновение Куршасса пронзил насквозь Сиваналу и схватился с Тарвейей.
Анхореотеф рухнул на колени и завалился набок. Алаксанду поднялся и отбросил Автолика.
Ремту замешкались, и троянцы смогли восстановить строй, прикрылись щитами. Хеттору оттёрли назад. Он чувствовал, что в момент толчка что-то зацепил пальцами на груди Анхореотефа. Какую-то цепочку. Так и держал в руке, не осмеливаясь взглянуть. Некогда. Ремту во главе с Нибаменом вновь начали наседать.
— Отходим! — командовал Алаксанду.
Пятясь и огрызаясь, троянцы добрались до своих колесниц. Атака хеттов и их союзников окончательно захлебнулась. Началось повальное бегство.
Приам с сыном запрыгнули на площадку колесницы. Хеттору на другую.
— Гони! — велел он вознице, — к реке!
— Нет! — крикнул Алаксанду, — там давка!
Ремту сбрасывали войско нечестивых хета в воду. Царь Талми-Саррума, стоя по пояс в воде, судорожно стаскивал с себя панцирь, а вокруг него шла рубка.
— Прорываемся той же дорогой, как пришли! — приказал приам, — вперёд!
Возница стегнул лошадей.
— Ну, родные, выносите!
Лошади рванули с места. Возле головы Хеттору свистнула шальная стрела. Затем ещё одна. Он уже не обращал на них внимания. Не смотрел назад.
Разжал кулак. На мозолистой, бурой от своей и чужой крови ладони тускло блеснули три золотых мухи. «Золото храбрости».
Всю свою последующую жизнь он втайне гордился тем, что отступление не превратилось в повальное бегство и избиение бегущих. И во многом, конечно же, обманывал себя, не в силах признать, что, повернувшись к Рамсесу спиной, хетты понесли потери больше, чем в бою лицом к лицу. Так было и прежде, так всегда будет и впредь: побежал — пропал.
В клубах пыли метались колесницы, обезумевшие кони, освободившиеся от упряжек. Сразу нескольким хеттам пришла в голову мысль спасаться верхом. Хаттусили довелось увидеть и вовсе небывалое — кто-то из его воинов не просто сумел распряжённую лошадь оседлать, а при этом ещё и умудрился поразить копьём одного из колесничих врага. Хаттусили успел подумать, что надо бы отличить храбреца, да толком лица его разглядеть не смог.
Организованно выйти из боя удалось лишь весьма небольшой части войска, ибо разбитое атакой воинства «Сутех» левое крыло Хамитрима в пылевой завесе отклонилось западнее и отделилось от Хаттусили. Именно этот отряд нарвался на спешащее на помощь своим воинство «Птаха». Именно их преследовал и Урхийя. Вот там почти никто не спасся. А энкур Верхней Страны достиг реки благополучно.
Враг не воспрепятствовал его переправе, потому Хаттусили и не пожелал в дальнейшем считать себя побитой собакой.
Вернувшись в лагерь, он тотчас же принялся разыскивать брата, но оказалось, что найти великого царя в стане собственного войска, задача нелёгкая. Никто не знал, где сейчас Муваталли.
В стане хеттов не осталось порядка. Вместо единой силы, спаянной дисциплиной, хетты и их союзники превратились в беспорядочную толпу. Сейчас множество людей металось по лагерю, бежало в разные стороны. Попытки наместника остановить панику ни к чему не привели.
Тем, кто смог выбраться из разгромленного лагеря воинства «Амен» и уйти от стрел мицрим, столкнулись с новой бедой. Это были воды Аранту, в потоке которой нашли смерть те, кому не достало сил на переправу. Словно новый приток добавился к реке, ручей из человеческой крови.
Среди тех, кто сумел переправиться и вернуться обратно, пожалуй, не осталось никого, кто не был бы ранен, кто не пострадал в битве. Хаттусили был исключением, чуть ли не единственным из войска Хатти, кого не коснулось оружие противника. Ничем иным, как милостью богини Шаушки он это не объяснял.
Разыскивая брата, Хаттусили, пару раз дал в зубы кое-кому из больших начальников, как видно, замаравших свои рубахи, даже не побывав в бою.
Наконец, на глаза ему попался Гасс. Он оказался единственным, кто сохранил невозмутимость перед лицом взбешённого энкура, и своим хладнокровием остудил его пыл.
Весь день Гасс проторчал в лагере. Он командовал пехотой, которую Муваталли так и не двинул в бой. Он видел избиение своих товарищей на противоположном берегу и скрежетал зубами, не в силах им помочь.
Увидев царского брата, он рассказал ему, что видел сам, что сообщил пленный шардана, и в голове у наместника осколки сложились в целый кувшин, наполненный горечью. События выстроились в ряд. Он понял причину бездействия брата. Понял, но принять не смог.
Муваталли нашёлся на берегу Аранту. Он стоял вместе с Первым Стражем, и участвовал в чём то, что Хаттусили смог разглядеть только лишь, когда приблизился.
Все суетились вокруг царя Халепа. Талми-Саррума смог перебраться на другой берег, но наглотался воды и едва не утонул. Его воины смогли вытащить царя на берег, но что делать с потерявшим сознание человеком, они не знали. Его взяли за ноги, подняли и долго трясли, чтобы вышла вода.
От такой помощи иной бы скорее помер, но царя Халепа оказалось вот так запросто не уморить. Он пришёл в себя.
В тот самый момент на берегу и появился Хаттусили. Едва увидев брата, живого и невредимого, Муваталли бросился ему навстречу. Наверное, чтобы обнять на радостях. Но Тур-Тешшуб помешал царю. Ибо выражение лица у Хаттусили было таким, что ответ на братские объятия мог стать каким угодно, даже остро отточенной бронзой.
Первый Страж встал между царём и его братом. И это случилось вовремя. Помедли он хотя бы мгновение, всякое могло бы произойти.
Хаттусили пришлось довольствоваться словесным выяснением отношений. Первый Страж и стал первой жертвой.
— Ну, что? Разведчики, проморгали, а? Целое воинство мицрим потеряли? Ну, и как теперь твоим шпионам верить? Не хочешь разыскать угаритянина да выспросить, сколько ему Анхореотеф доплачивает за сказки про львов, да про лошадок? Где сейчас эта тварь, этот выкидыш змеи Тиамат?
— Да, и до него дошло, — на удивление спокойно сказал Муваталли, — а я понял только недавно, на кой купец написал всю эту ерунду. Чтобы мы подумали, раз он мелочи знает, про льва и про упряжку, значит, и в главном не соврал.
— А я вот только одного всё ещё не понимаю, — сказал Хаттусили, обращаясь к брату, — ты-то зачем простоял тут без толку? А? Ума не хватило пехоту послать? «Сутех» ждали? Боялись, что они вам в спину зайдут? А они к нам пришли! Знаешь, сколько у меня людей погибло? Мы победить могли! Полшага до победы оставалось!
— Где мой сын? — Тур-Тешшуб только сейчас задал этот вопрос. Ведь решалась судьба всего сражения. Кажется, проигранного, в том числе и по его вине.
— Привезли, — Хаттусили небрежно махнул рукой в ту сторону, где находились шатры царя и Первого Стража.
И тут же испугался собственных слов. В глазах у Тур-Тешшуба мелькнуло нечто такое, чего от подобного человека никак не ожидаешь. Словно сам он умер, едва допустив мысль о гибели сына.
— Нет, он жив! — поспешно сказал Хаттусили, — зашибло его сильно, да. Но как я его привёз, так он на своих ногах до шатра дошёл. Три шага, но, думаю, обойдётся. Видал я людей с хребтом поломанным, уберегли его боги от такой участи.
После этих слов Хаттусили осознал, что и сам-то с ног валится. Устал смертельно, сил совсем не осталось. Даже на то, чтобы пререкаться с братом. Потому он прямо тут и сел прямо на прибрежный песок, заросший травой. Будто потерял к творившемуся вокруг хаосу всякий интерес.
А Муваталли напротив, будто эстафету от него воспринял деятельность — отвернулся от брата и отправился наводить хоть какое-то подобие порядка в войске. Кто там знает, на что решится сейчас окрылённый Риамасса. А ну как придумает продолжить сражение?
Самим же хеттам подобное мероприятие было уже не под силу. Оставалось только ждать, готовиться к обороне, защищать правый берег Аранту.
Однако мицрим, силы которых приумножились уже не только колесницами, но и подошедшей пехотой двух воинств меша, продолжать тоже не спешили.
Наступила ночь. На берегах реки, разделивших два великих войска, зажглись костры. Только они освещали ночное небо. Боги солнца, которым поклонялись люди из обеих великих держав, покинули смертных. Одних до утра, а иных, истёкших кровью, навечно.
А на следующий день, на левом берегу реки, который теперь всецело принадлежал войску фараона, всё пришло в движение. Но это не было подготовкой к новой атаке, нет.
Воины Страны Реки считали убитых. Своих и чужих. Судьба погибшего противника была незавидной и после смерти. Мёртвым хеттам отрубали правые кисти рук, а тела выбрасывали в реку. Запах человеческой плоти, пролежавшей больше суток на жаре, и запёкшейся крови стоял над полем. Тот, кто хоть однажды услыхал его, уже вряд ли забудет.
Конечно, воины фараона слышали его не раз. Но, чтобы убитых было так много, это было впервые. Тем более, что возиться с телами противника нашлось не так уже много желающих. Большинство тех, кто пережил жестокую сечу, были ранены, да и привлечь к подобной работе могли не всех.
Посмертную судьбу своих павших воинов решил фараон. После того, как к полудню закончили подсчёт погибших, Рамсесу пришлось принять решение, после которого он не смог находиться в разгромленном лагере и удалился ото всех.
Потери были огромными, и речи не было о том, чтобы продолжать сражение. Тем более, что и на следующий день после сражения умирали раненые. Таких чудовищных потерь Страна Реки не знала несколько веков, но страшно было не только это. Самая жуть заключалась в том, что снарядить павших для достойного посмертия не было никакой возможности. Сколько ни было при войске бальзамировщиков, а подготовить сах[62] всех павших совершенно невозможно. И не найти столько телег, чтобы вывести их всех на родину, дабы упокоились в семейных гробницах.
Подобающее погребение было уготовано лишь павшим военачальникам. Рядовых же воинов попросту предали земле. А ведь иные из них числили себя весьма высокородными, не беднота, участь коей — довольствоваться двумя локтями земли на западном берегу Великой Реки. В нынешние совсем не бедные времена, когда уже и строитель гробниц для знати сам себе может добротную мастабу[63] позволить, довольствоваться простой ямой — это самое худшее, что может приключиться с ремту в его земной жизни. И вот приключилось сразу со многими тысячами.
Войн без потерь не бывает. Всякий воин ремту обязан предполагать такой исход, самый неприятный из возможных. Дабы облегчить свою посмертную участь, каждый имел при себе небольшую статуэтку, ушебти, «ответчика», коему предстояло исполнять за хозяина всю работу там, на Полях Иалу. А в одежде у всех была зашита полоска папируса со словами «Нефер-Неферу,[64] ди уат хеб неджем Та-Мери Аменети таа аха…» — «Прекраснейшая, даруй путь радостный и сладкий на запад в Землю Возлюбленных отважному воину…».
В могилы покойников укладывали без извлечения внутренностей, без гробов, даже без пеленания. Едва ли не штабелями. Изо всей положенной утвари лишь небольшие чаши, да алебастровые изображения жаренных гусей, дабы не пришлось Ка, призрачным двойникам воинов, испытывать жажду и голодать, питаясь испражнениями. И всё.
Потери были столь велики, что приказал его величество похоронить лучших воинов своих, словно бездомных бродяг, торопясь, чтобы кости их не достались шакалам. Потому и удалился от всех Рамсес, ибо хоть и был он богом для своих подданных, но в нынешней ситуации лучше быть богом отсутствующим.
Прошёл и этот день. Западная часть неба вновь приобрела багрово-пурпурный оттенок. Наверное, завтра будет ветреный день. Но для Рамсеса цвет закатного неба означал только кровь Атума, умирающего бога солнца.
Фараон стоял на берегу и смотрел на противоположную сторону. Сейчас ему не нужен был кусок хрусталя, чтобы различить, что происходило у противника, ибо он видел ясно, наверное, не только глазами, но и внутренним зрением, зрением собственной души.
С правого берега доносился… не плач, нет. Волчий вой. Проклятия.
Когда хетты увидели, как осквернённые тела их товарищей враги выбрасывали в реку, а отрубленные руки складывали и пересчитывали, едва не взбунтовались. Царю и военачальникам стоило больших усилий удержать их в узде.
Рамсес смотрел на два огромных погребальных костра. То были костры царских двоюродных братьев, Хамитрима и Сапарты. Меж кострами стоял человек. Его красная фигура, освещённая мятущимся пламенем и багровым светом Атума, была неподвижна. Фараон не мог рассмотреть его лица, однако, каким-то образом знал, кто это.
«Вот он, жалкий поверженный враг и с ним все страны чужеземные. Не осталось ни одной страны, которую не привел бы он с собою из дальних краёв, и каждую из. них с правителями её, и каждого из них с войском его и множеством колесниц. Бесчисленные, как саранча, покрыли они горы и долины. Жалкий враг не оставил серебра в стране своей, он забрал всё её достояние».
Рамсес закрыл глаза, но продолжал видеть огонь. Сама река Араунти горела под его ладьёй, будто шёл сейчас четвёртый час ночи и достиг он, не Рамсес Мериамен, но сам Ра четвёртых врат Дуата,[65] что предваряются огненной рекой. И отблески пламени плясали на чешуе змея Херрета.
Нет, чешуя принадлежала не змею. Рамсес, не поднимая век, видел неподвижное тело Анхореотефа, Верховного Хранителя Покоя, верного сподвижника. Смотрел на красное золото чешуи его панциря. Откуда-то из-за пределов вселенной ушей его достигали рыдания Менны, обнимавшего брата.
Так говорил преданный друг, возница и щитоносец?
Не так.
— Я найду тебя, тварь! Всю землю перерою! Отыщу даже в Дуате, ублюдок! И не ты один, весь народ твой заплатит мне на кровь брата!
Так говорил Менна. У него дрожали губы, а малахитовая краска, коей был начертан вокруг глаз знак Уаджат, растекалась по щекам.
Рамсес молчал. Он не мог постичь того, что чувствовал сейчас Менна. Даже когда утомился[66] Великий Сети, никто не видел рыданий наследника.
Не открывая глаз, Рамсес видел строки, написанные ярким пламенем, складные, будто слова божественных гимнов. И оставляли след они, но не как письмена, выбитые по его приказам на стенах храмов. Ибо даже камень однажды разрушится. Нет, они были выжжены навечно, на миллионы лет, ведь написала их в его душе, словно на листках папируса, не иначе, как рука самого бога.
Думал его величество, что подобен он Монту. Что нет силы, способной совладать с ним. Сотни тысяч врагов лишатся силы, и обратятся в бегство, едва завидев его величество. Но вражеские военачальники обманули его величество, словно неразумное дитя. И едва не погубил он войско.
Аменеминет умолял фараона возобновить сражение, «пока жалкие нечестивцы не сбежали». Он приводил миллион доводов в пользу того, что потребно ещё одно усилие и враг будет уничтожен и страна его утонет в слезах женщин. Менна горел жаждой мести.
Хери педжет Птахмери молчал. Урхия, сосчитавший всех, кто ещё мог держать оружие, молчал. Они исподлобья взирали на Величайшего.
Рамсес молчал. И смотрел на человека, стоявшего меж двух костров.
Старший сын Мурсили Великого смотрел на своего врага. Он видел лишь тёмный силуэт в короне хепреш на фоне багрового раскалённого диска, коснувшегося горизонта. Треск пожираемого огнём драгоценного кедра заглушал слова молитвы, что шептал лабарна, Солнце:
Рамсес вдруг очнулся от оцепенения. Он ощутил запах, который преследовал его с самого утра. Запах крови и недавней смерти. Он исходил от Менны, стоявшего в трёх шагах позади. На поясе у него висела отрубленная рука хеттского воина. Рамсес вспомнил, что Аменеминет говорил, будто станет носить её до тех пор, пока не найдёт убийцу брата и не отомстит.
Фараон почувствовал, как его внутренности выворачивает наизнанку. Желудок свело спазмом, подвело ещё раз. Он с трудом сдержался. Тошнота давила, никак не хотела отступать. На счастье, он давно уже ничего не ел.
Рамсес ощутил слабость, от которой подкашивались ноги, и темнело в глазах. Вчерашнее необычайное единение с богами ушло. Сейчас он был просто человек, слабый и жалкий, страдающий от немощи собственной плоти.
— Проваливай отсюда, Менна. И не смей показываться мне на глаза, пока носишь при себе эту дрянь.
Он брезгливо указал на отрубленную кисть. Менна отшатнулся, услышав необычную грубость царственного приятеля, лучшего друга с детских лет.
Так вновь фараон остался один. Тогда и принял он решение, о котором наутро узнали все. И его воины. И хетты, которые увидели, как войско мицрим сворачивает лагерь и уходит обратно на юг. Оставляя им поле недавней битвы.
Остро отточенная палочка из слоновой кости мелькала в руках писца, оставляя россыпь чёрточек на сырой глине. На первый взгляд, для людей несведущих, клинописные знаки напоминали следы воробьиных лапок, беспорядочно рассыпанные по табличке. Но только не для писца царского архива, прекрасно владевшего грамотой, причём не на одном языке, а сразу на многих.
Сначала слева направо, так шёл первый ряд знаков. Потом писец доходил до края таблички, и клинописные чёрточки шли в противоположную сторону, справа налево. Для того, чтобы на противоположном краю глиняного листа развернуться и снова пойти обратно. А что, всё понятно! И всяко уж мудрее письма мицрим, где направление чтения надо сначала определить по тому, куда смотрят изображения богов, людей и животных.
И получается быстро, писец успевал записывать за царём, то, что приходило правителю на ум. Муваталли сосредоточенно диктовал писцу, с самого утра и почти до полудня. Уже не первая табличка была заполнена, приказы хеттского правителя, вернувшего власть над неверными подданными Амурру, сыпались один за другим.
— А изменника Бентешину повесить на собственных воротах, — диктовал царь.
— Брат! Не торопись!
Хаттусили тут же, почти бегом подскочил к трону правителя Амурру, который занимал лабарна.
Мешеди, стоявшие у трона в полном вооружении, даже не дёрнулись.
Наместник наклонился к Муваталли и обратился к нему вполголоса. Великий царь в меньшей степени сдерживал себя и отдельные слова, а порой и целые фразы долетали до Тур-Тешшуба и Хастияра, что стояли к трону ближе всех, не считая писца.
— Что ж ты его защищаешь? Разве знал этот пёс прежде палку? Нет, катался, как сыр в масле. Дань платил меньше, чем Шаттуара и Талми-Саррума, хотя земель у мерзавца больше.
— У Шаттуары больше, — возразил Хаттусили, — у Талми-Саррумы один Халеп с окрестностями.
— Вот именно! У Талми и земля не такая богатая, как у презренного предателя! Что ему недоставало? Задницу свою тяжко в Хаттусу ежегодно таскать? Так я его в Тархунтассе принимал! Воевать за Хатти не хотел? Так его о том и не просили ни разу! Пёс неблагодарный!
Каждое слово великий царь подкреплял ударом по подлокотнику кресла, для убедительности.
Подлокотник, вырезанный из кедра в форме львиной головы, по образцу каменного Престола Льва в Хаттусе, жалобно поскрипывал.
Хаттусили ещё больше понизил голос, так, что его и писец уже не слышал. Только по тому, что отвечал ему Муваталли, и можно было догадаться о том, какие доводы в споре приводил брат.
— Да, я это знаю! — отмахнулся царь от очередного аргумента.
Хаттусили добавил что-то ещё.
— И это понимаю.
— Шапилиш не просто себе на уме, — сказал Хаттусили громче, — он со шпионами Анхореотефа якшался не меньше.
Сам Шапилиш, стоявший здесь же, при этих словах вздрогнул.
— Ну а теперь не будет!
— С чего бы вдруг?
Шапилиш мгновенно вспотел, и едва не бухнулся на колени.
— Алаксанду клянётся, будто его пасынок лично заколол Рыболова. Другие тоже подтвердили.
Хаттусили заломил бровь. «Рыболовом Нетеру» звали Верховного Хранителя сами мицрим. Потому как в сетях его трепыхалась рыба исключительно царственная.
— И ты о таком молчишь?
— Ты не спрашивал, — подал голос Тур-Тешшуб.
Хастияр удивлённо покосился на отца. А как догадаться спросить о таком? Ему не нравилось, как после битвы переменилось отношение великого царя к брату. Будто он его виноватым назначил в этой недопобеде, хотя тот и потрудился больше всех, чтобы хоть такая была. Муваталли не делал тайны из смерти Анхореотефа, просто не счёл нужным сказать о том брату. Подумаешь, экая важность.
Хаттусили скрипнул зубами, пережёвывая эту новую данность. И о Анхореотефе, и о брате.
— И ты думаешь, одного Рыболова упокоили, так другого не будет?
— Будет, — ответил Тур-Тешшуб, — но может и не сразу такой хваткий.
Шапилиша великий царь собирался сделать новым правителем Амурру. Завтра его собирались приводить к присяге, текст был уже подготовлен посланниками. Сейчас мастера трудились над изготовлением серебряной таблички, на которой будет навечно записана присяга. Для того, чтобы она вернее соблюдалась, Престол Льва оставлял в Амурру сильное войско. А Первый Страж, Тур-Тешшуб немало своих людей, опытных и ловких в тайных делах. Казалось, и судьба изменника была определена, и ждала его заслуженная казнь.
— Я понимаю, если новый правитель будет знать, что в наших руках его соперник, и мы всегда способны найти замену, он будет опасаться нарушить клятвы куда больше, — сказал Муваталли, — ну, и ты должен понять! После того, как погибли наши родственники! Это всё его вина! Смерть воинов Хатти и воинов наших союзников, это его вина! Меня не поймут, если я оставлю в живых предателя.
Хаттусили вновь пустился в объяснения. Военачальники, писцы и царедворцы, что присутствовали на этом оглашении приказов, по воле наместника, превратившемся в спор и совет, внимательно вслушивались в слова братьев. Все, кроме Хастияра. Ему было безразлично, о чём там спорили царственные родственники. Спина болела так, что стоять прямо хоть немного он не мог. Приходилось ходить, садиться, но боль не проходила. А тут и вовсе не очень-то походишь. Угнетала мысль о том, что так и останется, что быть теперь ему увечным всю жизнь.
— Месть, это не выход, не средство, чтобы достичь цели. Тех, кто погиб, месть не вернёт, — вдруг сказал Хаттусили в полный голос.
Он выпрямился и обвёл взглядом присутствующих.
— Мстят только слабые, тот же, кто по-настоящему силён и уверен в себе, до мести не опустится.
Муваталли поморщился и посмотрел на Тур-Тешшуба с такой гримасой, будто хотел сказать: «Ну вот смотри, он не меня стыдит, он трон шатает».
Первый Страж кивнул, будто соглашаясь с царём, однако соглашался он с его братом.
Пожалуй, так было всегда, такого мнения испокон веков придерживались в стране хеттов. Да, не всегда, не каждый способен был отказаться от мести побеждённому противнику. Но одно дело понять и принять того, кто не в силах отринуть месть, и совсем другое — одобрить. Марать руки, добивая поверженного врага, считалось недостойным.
— Ладно, будь по-твоему! — Муваталли вновь изо всех сил стукнул по подлокотнику, — забирай себе этого презренного негодяя, коли он тебе так люб! Теперь ты отвечаешь за его жалкую жизнь. Пусть посидит под охраной твоих каскейцев. Может, жалеть будет, что я его на воротах не повесил.
Если бы здесь случился Хамс-Хартагга, переживший битву, но на приём не приглашённый, он бы, наверное, усмехнулся и заявил, что царь Солнце делит шкуру неубитого медведя. Ибо изменника Бентешину ещё надлежало изловить. Находился он не в Кадеше, а в Цумуре, на побережье. Муваталли сие обстоятельство не смущало. После ухода войска Рамсеса и собственного торжественного вступления в город, ставший свидетелем невиданной бойни, он уже в полной мере ощущал себя хозяином этих земель. Всей Долины Кедра и даже дальше, куда воины Бога Грозы ещё не вступали.
Великий царь оглядел собравшихся. Самый большой зал дворца Никмандду, властителя Киндзы,[67] где царь царей вершил судьбу страны Амурру, не вместил бы всех призванных лабарной, Солнцем. Их набралось больше ста человек, потому Муваталли приём устроил во дворе, под пристальным взглядом Вурусемы.
Места перед троном заняли военачальники и важные царедворцы. По бокам, среди колонн выстроились воины мешеди. Сам царь Никмандду смиренно стоял среди «лучших людей» своего города, далеко не в первом ряду. Ни жив, ни мёртв, он прикидывал, не вздумает ли Муваталли обвинить и его в сговоре с Крокодилом. Оснований тому было предостаточно, люди Анхореотефа были вхожи во все дворцы к северу от Долины Кедра до самой Киццувадны.
Царедворцы изо всех сил пытались скрыть чувства, делали вид, что размолвка между братьями их вовсе не касается. Хаттусили, напротив, своим видом выражал торжество из-за выигранного спора. Царю это не понравилось вовсе. Чтобы скрыть раздражение, Муваталли сказал брату, указывая на Хастияра:
— Ты лучше на своего друга погляди! Пока ты со мной из-за этой мелкой твари препираешься, ему же совсем худо!
Лабарна, великий царь хеттов, назывался Солнцем, но власть его не была подобием божественной, которой наделял своих правителей народ Чёрной Земли. Нет, царь хеттов вынужден был считаться с мнением представителей царского рода и главных чиновников. Но и ответственность за решения, подчас ошибочные, делилась между царём и власть имущими. Потому и разногласий в царском роде хватало, как и способов погасить едва начавшуюся ссору.
— Хастияр! Ты свободен! Иди, отдыхай!
Царь обернулся к своему сыну и сказал ему, указывая на молодого посланника:
— Вот! Гляди на него, учись! Недужен, а стоит здесь, не жалуется!
Урхи-Тешшуб скривил губы.
Царь махнул рукой, разрешая посланнику уйти. Хастияр медленно побрёл к выходу. Он успел лишь заметить обеспокоенный взгляд отца. А до остальных ему дела уже не было, не до того.
Покидая двор, Хастияр услышал слова царя, обращённые к брату:
— Угаритянина ты бы тоже трогать не стал? Совсем ведь он невиноватый?
— Нет, вот с ним бы я с удовольствием побеседовал, — ответил Хаттусили.
— Я уже отправил надёжных людей в Угарит, — доложил Тур-Тешшуб.
Хастияр вышел наружу из дворца. Сел прямо на ступеньки, прислонившись спиной к колонне. Камень, нагретый за целый день солнцем, медленно отдавал тепло. Стало легче, боль отпустила, но Хастияр уже понимал, что продлится это недолго.
Так прошло совсем немного времени. Наверное, немного. Но прийти в себя прямо здесь, прямо на ступенях он не смог. Прямо перед ним появился Гасс.
— Хорошо, что я тебя встретил, — сказал Гасс, — все у лабарны сейчас, а мне помощь нужна.
Он указал Хастияру на дворцовые ворота, возле которых стояли два десятка мужчин.
— Это здешние жители, к царю пришли. Хотят что-то, а что, я плохо на их языке понимаю. Я же не могу их к лабарне просто так пропустить, не зная, в чём дело.
— Пусть сюда идут, — сказал ему Хастияр.
Сейчас он понял, что встать и разговаривать с людьми Амурру, так как это должно царскому посланнику, он сейчас не сможет.
Жители Амурру подошли к ступеням дворца. Хастияр оглядел их. Два десятка мужчин, всё больше немолодых, многие вовсе седобородые старики. Одеты в плащи из тёмной шерсти, по виду простые крестьяне. Но впечатление это обманчивое. У одного на руке золотой перстень с бирюзой, у другого толстая серебряная цепь, скрытая под плащом из грубой ткани. Ну, и сандалии на ногах, из хорошо выделанной кожи, дорогие такие, почти у всех.
— Зачем вы пришли к лабарне Солнцу? — спросил их Хастияр без всяких церемоний.
Амореи переглянулись. Тогда вперёд вышел один из них, внимательно оглядел в свою очередь Хастияра. Молодой человек, который сидел на ступеньках дворца, особого раболепия амореям не внушил.
— Вы, значит, сейчас победили? — спросил у Хастияра местный житель.
— Победили! — разом ответили оба хетта.
Да, именно этот вопрос более всего занимал хеттов — кто же победил в сражении? Вслух, конечно, говорили — да, победили мы, ведь Амурру снова наша. А что каждый думал на самом деле, о том было посторонним неизвестно.
— Прошение у нас к великому царю! — люди Амурру подошли поближе, намереваясь пройти внутрь дворца.
Хастияр понял, что надо брать инициативу в свои руки. И сказал, указывая на одного из амореев, который единственный из всех пришёл босым:
— Ты говори! Слова твои я передам лабарне Солнцу, если они покажутся мне важными!
— Помоги нам, господин! — аморей начал низко кланяться посланнику, — нет жизни никакой! Работаешь, работаешь от зари до зари! А тут война! Сначала воины мицрим пришли — грабят! Потом воины хеттов пришли — грабят! Куда нам, сирым, деваться!
— Изложите дело спокойно! — сказал им Хастияр, подражая тону судей, — сложное дело не усложняйте ещё больше. Говорите по порядку!
— Господин! — продолжил аморей, — сначала пришло войско фараона. Его воины отобрали наш хлеб и девок наших попортили, что дочерей, что невольниц. Потом пришёл царь царей, великий царь хеттов. А его воины…
— Что, наши тоже всех изнасиловали? — переспросил у амореев Гасс.
Хастияр перевёл его вопрос.
— Нет, нет! — поспешно замотали головами амореи. Видать знали обычаи хеттов, в государстве которых за подобное полагалась смертная казнь, — но скотину порезали всю!
— Так чего же вы просите у великого царя? — Хастияр начал чувствовать, что ему опять становилось худо и пора заканчивать разговоры.
— Хотим, чтобы великий царь заплатил нам за хлеб, за женщин, и за наш скот — и за лошадей, и за овец, и за всё наше имущество.
— О, мы ещё и за воинов фараона должны заплатить! Ничего себе! — возмутился Гасс, когда Хастияр рассказал емё, чего они просят.
Амореи согласно закивали. Лица их выражали только одно — заплатите нам за имущество, которое было у нас и которого не было, а иначе… Что они иначе сделают, Хастияр не придумал. Следом за мицрим побегут?
— Это дело важное, — согласился Хастияр. И подумал, что в первую очередь надо сказать об этом отцу. Хотя, к каждому из землевладельцев страны Амурру, которые сейчас изображали бедных крестьян, шпиона не приставишь.
Вспоминая об этих событиях, оба участника посчитали, что случились они только лишь по воле богини Шаушки, не иначе. Но тогда им было не до толкований божественной воли.
Войско хеттов возвращалось обратно. Страна Амурру была надёжно замирена, великий царь оставил там немало сил, чтобы порядок и в дальнейшем поддерживался. Тех же, кому повезло остаться в живых после великой битвы, ждала дорога домой.
Союзники хеттов из стран запада уже покинули хеттский лагерь. Сейчас Алаксанду и его воины были на пути в Трою. А великий царь хеттов, его родственники и приближённые уходили последними из земли Амурру.
Хаттусили должен был последовать в столицу за братом, но медлил, да и пытался не показываться на глаза великому царю. Ссора между братьями не стала тайной ни для кого в хеттском войске. Потому большую часть времени он проводил с давним другом, развлекая Хастияра воспоминаниями о временах детства. Выздоравливал Хастияр медленно, оттого и пребывал в отвратительном настроении. В чём они с царским братом были единодушны. Видно было, что шутил Хаттусили через силу.
Наконец, когда все дела в стране Амурру завершились, Хаттусили вновь пришёл к приятелю.
— Ну, значит, завтра уезжаем. Но чувствую я, если вместе с братом поеду, мы опять поссоримся, на этот раз навсегда. А мне бы этого не хотелось. Муваталли отходчивый. Он не может долго держать обиду. Потому надо мне где-то бурю переждать. Не в Хаттусе, конечно. И к себе в Верхние земли я не хочу сейчас ехать. Надо где-то нам развлечься. Хоть где-нибудь, вот безразлично, где, лишь бы не дома. Да и после того, как мы так опозорились, у меня на душе погано по-настоящему. Будто там свиньи завелись и гадят. Давай, думай, куда нам деваться и что брату скажем.
Хаттусили подмигнул приятелю, будто им снова было лет по тринадцать. Ведь именно Хастияру приходилось придумывать оправдания, когда известия об их проделках и похождениях становились известными старшим. Удивительно, но в правдивость слов Хастияра верил даже сам великий царь Мурсили. Ну, или делал вид, что верил.
— Ну, можно к родственникам моей жены поехать. Дорога от царского пути в сторону сворачивает. Но если ты собираешься развлекаться во все тяжкие…
— Нет-нет, всё будет благопристойно, — заверил его Хаттусили.
— Ну ладно. Там есть храм Богини Солнца, известный на всю округу, — Хастияр задумался ненадолго, а потом продолжил, — мы едем в город Лавацантию, совершить жертвы в храме Богини, чтобы испросить у неё поддержки в дальнейшей войне с фараоном. Ну, и помолиться о моём выздоровлении.
Он не назвал Богиню по имени. Не следовало так поступать без нужды, потому и Тархона хетты чаще звали попросту Богом Грозы. Но была и иная причина — в Лавацантии правила не Вурусема, ибо то был не хеттский, а хурритский город.
— Заодно навестим моих родственников по браку, — добавил Хастияр, — обрадуем новостями.
— О победе, что ли? — криво усмехнулся Хаттусили.
— О том, что у их родных в Хаттусе всё хорошо.
— Ага, несколько месяцев назад было.
Хастияр не ответил. Хаттусили подумал немного и заявил.
— Хорошая идея. Вот, узнаю тебя прежнего. Что же, теперь брат не сможет мне отказать!
И верно, не отказал великий царь.
Войско хеттов двинулось в столицу. По пути воины распевали песню, сочинённую Хастияром. Полюбилась она многим:
Хаттусили и Хастияр направились в сторону города Лавацантия, куда вскоре и прибыли они благополучно. У ворот города остановились и Хаттусили отправил своих людей с письмами и печатями к правителю, ибо невежливо людям знатным являться вот так, незваными. Следовало хотя бы глашатаев вперёд заслать.
Лавацантия подчинялась царствующему жрецу по имени Пентисарис. Он и был родственником по браку Хастияра, приходился его жене вроде бы дядей. Впрочем, в хитросплетениях родственных связей во все времена находилось мало желающих разбираться по-настоящему.
Едва правитель Лавацантии получил весть о прибытии гостей, ворота города распахнулись перед младшим братом лабарны и дальним родственником. Город был невелик, если сравнивать с Хаттусой, и даже Трое уступал. У входа в главный храм, сердце города, их встретил Пентисарис.
Правитель был уже немолодым человеком. Давно облысел, но кто того не знал, не угадал бы — голову жреца прикрывала высокая шапка, обшитая золотыми бляшками в виде звёзд. Такие же золотые звёзды блестели на его плаще тёмно-синего цвета. На обоих приятелей он произвёл самое благоприятное впечатление. Во всяком случае, они решили, что общество любого человека, никак не связанного с войной и прочими государственными делами — это уже прекрасно.
Тут и оказалось, что попали они прямо с колесницы на праздник. В храме великой богини начались торжественные моления. Как не пригласить на них сказавшихся паломниками. Конечно пригласили.
Статуя Богини отличалась от большинства тех, что стояли в Хаттусе и иных хеттских городах. Сидела она не на троне, а на спинах леопардов, положив руки каждому на загривок. Изваяние было очень древним, вытесанным не столь искусно, как в нынешние времена. Лицо Богини, сработанное довольно грубо, лишь слегка проступало из камня, а её обнажённое тело было телом немолодой женщины, родившей за долгую жизнь множество детей. Ныне мастерство каменотёсов умножилось многократно, но заменить статую никому и в голову не приходило.
Верховный жрец совершил возлияния вином и душистым маслом у алтаря. Храмовое помещение наполнилось запахами благовоний из далёких стран. Ладан и корица, розовое масло дразнили, кружили голову. Дымные ленты взвивались от курильниц вверх. Под самым потолком храма они встречались между собой. В самую высь поднимались песни храмовых девушек. Солнечные лучи, проникая в маленькие, но часто устроенные под крышей световые отверстия, насквозь пронизывали пространство храма, мельчайшие пылинки кружились в их свете.
Помогала верховному жрецу его дочь. Жене Хастияра приходилась она двоюродной сестрой. Прежде он её видел всего однажды, на собственной свадьбе и толком не запомнил. Теперь, как ни разглядывал он девушку, наследственного сходства между сёстрами не находил. То есть Пудухепа, так звали дочку жреца, была такой же высокой и темноволосой, с тонким профилем, как и многие уроженки здешних краёв. Но выглядела очень серьёзной, даже какой-то неприступной. У его жены Аллавани был лёгкий, весёлый характер. Она обязательно улучила бы момент, чтобы над чем-нибудь посмеяться, да обсудить знакомых. Пожалуй, даже на храмовом празднике нашла бы повод для шуток.
Дочь Пентисариса, напротив, была настолько погружена в священнодействие, что казалась не человеком, а тенью божественного изваяния. Если бы не юный возраст, венок из маков на голове, да белое платье, отороченное алой тесьмой, девушка показалась бы Хастияру такой же статуей, одним из воплощений Богини.
Посланник переминался с ноги на ногу, он пытался проникнуться духом близости с божеством, но ничего не выходило. В голову приходили мысли о чём угодно, только не о божественном и священном. Никакого благоговения в мыслях. А Хаттусили, напротив, внезапно оказался всецело занят исключительно храмовой церемонией. Юность вспомнил, решил Хастияр. Годы, которые он провёл, будучи жрецом Шаушки-Иштар.
Церемония в храме закончилась, и хозяин пригласил гостей в свой дом. Слуги верховного жреца времени не теряли, пока шли моленья в храме, они успели приготовить стол, достойный гостей из столицы, да ещё и из царского рода.
Хастияр расположился удобно, настолько, насколько смог усесться в кресле, не мучаясь от каждого движения. Выслушав приветственные речи верховного жреца, он выпил первую чашу, и приготовился развлекать собравшихся. У него имелось одно правило — если не знаешь, о чём говорить в незнакомой компании, рассказывай о путешествиях. О дальних странах, о чужих обычаях, о трудностях дороги. И любопытно для всех, и не обидишь ненароком, заведя разговор о вещах, возможно для хозяев неприятных.
К несказанному удивлению, Хастияра, ныне от этой обязанности его освободил Хаттусили. Приятель только и делал, что говорил за столом. Сначала рассказывал о столице, немного о недавней войне. Но больше всего о своей вотчине в Верхних землях. О горах и водопадах, о быстрых реках и зелёных долинах. Причём, каждый раз он обращался к дочке жреца, словно убеждая её, что владения энкура — это лучшее место на земле.
По словам приятеля выходило, что жизнь там легка и приятна, погода замечательна. И ни в какое сравнение не идёт с южными краями, с их изнуряющей жарой, откуда они возвращались. В Верхних землях снег зимой бывает, представляете? Вы знаете, что это такое? Всю землю будто пушистое покрывало укутывает, белое-белое. Никакой самый лучший отбеленный лён или шерсть не сравнятся. А дикие каскейцы, которые во всех землях Хатти считались воплощением всех мыслимых ужасов, на самом деле не опаснее овечек.
Пудухепа раз за разом кивала, задавала ему вопросы. То о количестве людей, населяющих города на севере, то о ремёслах и торговле, которые преобладали в той местности. Но больше всего её заинтересовали храмы.
Пока наместник подробно расписывал, как он восстановил храмы Бога Грозы в землях, освобождённых от разбойников, остальные гости напились. Ну, не так основательно, как это сделал посланник, но прилично. А Хастияр решил, что ему не возбраняется. Опять же, выпьешь, и сразу боль отступает.
Потому едва не прослушал часть разговора, как оказалось, самую важную.
— Да, верно, что Богиня Солнца города Аринны, это царица тысячи богов страны хеттов, — говорила дочка жреца в ответ на какое-то замечание Хаттусили, — но в стране кедров царицу богов называют Хеба. А жертвы богиням Иштар, Шаушке, и Инаре, победившей Змея, приносят раздельно.
Она замолчала на мгновение, а затем продолжила изменившимся тоном, будто произносила божественный гимн:
— Иштар в Ниневии правит, богиня Маат госпожа земли мицрим. В Аххияве чтят владычицу Атану. Богиня Солнца города Аринна — царица земли Хатти, а в Бабили правит Мардук.
Хастияр даже жевать перестал, подивившись распевности речи Пудухепы. Голос её звучал ниже, чем у Аллавани, которая, когда смеялась — будто колокольчик серебряный звенел. Грубым его назвать язык бы не повернулся, но представить Пудухепу, поющей песни девичьи о любовных переживаниях, Хастияр не смог.
— Ты, госпожа моя, и клинописью, и речью народа Бабили владеешь свободно? — спросил посланник, мысленно обругав себя за слегка заплетающийся язык.
Она кивнула, медленно, будто с недоумением, словно речь шла о вещах всем известных и само собой разумеющихся. Будто гость решил спросить, знает ли она, что солнце по утрам встаёт на востоке.
— А книги какие любишь читать? — спросил Хаттусили, — про Гильгамеша читала?
Хастияр бровь заломил. Вот уж от кого не ожидал вопроса про книги.
— Конечно читала, — ответил он за девушку, внимательно разглядывая остатки вина на дне собственной чаши, — будто на аккадском что-то ещё, кроме как песен о героях записали.
Приятель искоса поглядел на него и придвинул поближе к посланнику блюдо с жареной уткой.
Пудухепа, нисколько не смутившись, ответила:
— Читала, но полагаю большую часть истории о Гильгамеше досужими выдумками. Я больше люблю божественные гимны, что написала Энхедуанна.
— Это хорошо, — тихо сказал Хастияр, больше не рискуя мешать приятелю беседовать с девицей, ибо понял, что уткой ему надлежало заткнуть рот, — гимны, это правильно.
— Энхедуанна, это благородная женщина была, дочь великого царя, — Хаттусили решил блеснуть познаниями, показать, что не из дремучего леса вышел.
— Дочь Саргона Великого, — подтвердил Пентисарис.
— А про тебя, усамувами Хастияр, верно ли говорят, будто ты на языке мицрим читаешь? — спросила Пудухепа.
— Читаю.
— А что они пишут?
— Разное, — пожал плечами Хастияр, — о своих богах сказки слагают. Поучения пишут для юношества. Очень любят всех поучать.
— Поучения, это хорошо, — вставил Пентисарис, — юношеству без поучений никак нельзя, а то стариной пренебрегают.
— Ещё страсть как любят пророчествовать, — продолжил Хаятияр, — и предостерегать.
— О чём? — спросил Хаттусили.
— О чарах женских, например, — ответил Хастияр, искоса взглянув на друга.
Тот крякнул, будто поперхнулся, а Пудухепа опустила глаза. Хастияр выпил ещё вина и добавил:
— О путешествиях пишут.
— О путешествиях, это интересно, — сказала Пудухепа.
— У них не очень, — заметил Хастияр, — они обычно о страданиях и злоключениях во время путешествий пишут. Вообще, о страданиях у них много. Читал я как-то, как парень к девушке в рабство попал, потом она к нему, потом снова он к ней в рабство. Мне один мицри папирус с этой повестью за большие деньги продал. Говорил, в Чёрной Земле едва успевают переписывать, как горячие пирожки расходится, на всех рынках нахваливают. А ещё они там жену женой не называют, а мужа мужем.
— А как же? — спросил жрец.
— Жена у них — «возлюбленная сестра»[68]. Для них с сестрой родной возлечь — это нормально.
— Тьфу ты, — поперхнулся жрец, — стоит ли такое в приличном обществе пересказывать? Не зря мицрим боги покарали! Потому они и проиграли нашему великому царю! Не иначе, как боги отвернулись от фараона!
— Воистину не стоит. Прости меня, усамувами, что оскорбил твой дом подобными речами, — повинился Хастияр, — верно, довольно о мицрим, лучше о чём-нибудь более пристойном поговорить.
Тему сменили, но посланник всё равно никак не мог уняться. Слегка наклонился к Хаттусили и сказал негромко:
— Вот уж не подозревал, что кроме красоты, тебе в женщинах нравится ещё и развитый обширным чтением ум.
«Шепот» его не услышал только совсем глухой, а таких за столом, похоже и не было. Пудухепа покраснела. Хаттусили наступил Хастияру под столом на ногу. Тот, наконец, совсем заткнулся.
Остаток вечера, что провели за столом, беседовали между собой только двое, Хаттусили и Пентисарис. Обсуждали, как изменятся теперь цены на зерно и лён. Посланник, кажется, там же и задремал. Временами Хаттусили и Пудухепа украдкой ловили взгляды друг друга и каждый раз поспешно отводили глаза.
Из-за стола расходились уже в темноте. Отец провожал Пудухепу до дверей её комнаты. Впереди шла старая нянька девушки, Нинатта, несла светильник.
По дороге, отсчитывая ступеньки, полагаясь больше на память, чем на слабое освещение, верховный жрец обратился к дочери:
— Я тебя, Пудухепа, всегда хвалил. А сегодня похвалю особо. Вот правильно ты делаешь. Если тебе мужчина понравился, ты не теряйся. Говори ему сразу, что-нибудь умное, даже слишком. Что-то, о чём большая часть людей и не догадывается, да и понять неспособна. Чем заумнее, тем лучше.
— Так разбежаться могут женихи, — ответила ему вместо дочери нянька. — вот услышат что-нибудь такое, на что у самих ума не хватает, и испугаются. Не всякому разумная невеста сгодится. Особенно, если сам глупцом уродился.
— И такие бывают, — согласился Пентисарис, — только всякие болваны нам в женихи не нужны, чем быстрее она их разгонит, тем лучше. Нам люди умные нужны. Такие не испугаются.
— И то верно говорите, господин, — Нинатта поставила светильник на каменный выступ у двери и открыла комнату Пудухепы, — ведь кто девиц боится, да ещё и таких разумных да милых, как наша лапушка, от того, как от мужчины, толку тоже немного будет. Так от веку, от самой Богини заведено.
— Да благословит она твой сон, дочка, — верховный жрец наклонился к дочери и поцеловал её в лоб.
Няня задержалась. Пудухепа села на стул и Нинатта принялась расплетать её косы. Девушка взяла со столика бронзовое зеркало.
— Он понравился тебе? — спросила няня, проводя по волосам девушки резным костяным гребнем.
Пудухепа не ответила, но няня, несмотря на слабый свет лампы и пляску теней на лице девушки увидела в отражении, как та опустила веки и улыбнулась.
— Доброй ночи, моя милая, — няня поцеловала девушку и удалилась.
Одним послала здешняя Владычица сон и благословение, а тем, кто с судьбой встретился, спать не положено. Только вести разговоры в достойной компании об удивительном знакомстве.
Поняв, что заснуть он сегодня не сможет, хотя было уже далеко за полночь, Хаттусили бесцеремонно заявился в покои, отведённые другу. Обычно немногословный, сегодня он, не иначе как от вина, никак не собирался заткнуться. Говорил безостановочно и всё время повторялся. Раз десять похвалил Хастияра за то, как удачно он выбрал город, в котором они собрались пересидеть неспокойное время. Какие тут люди приятные.
Хастияра клонило в сон и голос друга долетал до него из-за края мира, который ко всему прочему ещё и вращался. Это состояние он очень не любил и, предвидя утренние страдания, горестно вздохнул:
— Это ж сколько я выпил-то? А, главное, зачем?!
Однако, к великому удивлению, а именно это чувство Хастияра не оставляло всё время пребывания в Лавацантии, похмелье поутру его не посетило. Чем он тут же и поделился с приятелем.
— Вино у них не простое, выходит. Особенное вино, из храма. Надо домой такого привезти.
— Да, вот что меня удивило, — сказал Хаттусили, — если бы я, как и ты, стихи писал, то выбрал бы младшую из сестёр. Повезло мне, что ты с Пудухепой раньше не встретился.
— Меня всё устраивает, — ответил ему посланник, — ты не помнишь, что я говорил вчера?
— Да чушь какую-то нёс про сказки мицрим. Пророчества и предсказания.
— Не помню… Странно, а голова не болит совсем.
— Предостережение о женских чарах помнишь?
— О женских чарах?
Хастияр задумался, затем просветлел лицом.
— А, это, что ли? Это из «Поучений Птахотепа».
Он продекламировал с выражением:
Хаттусили усмехнулся.
— Обходи с опаской женщин? Нет, брат… Ты видал, какая она?
Хастияр вдруг подумал, что не только с другом происходит нечто удивительное, но и с ним самим. Он совсем не чувствовал боли в спине, она вдруг отступила и полностью исчезла, впервые за много дней после сражения.
— А ведь это настоящее чудо, — сказал он, — именно за этим мы и ехали сюда, во всяком случае так объясняли великому царю наш отъезд. Ничем иным, как чудом Богини, я объяснить не могу.
— Да, это её знак, — рассеянно согласился Хаттусили.
Ночь заканчивалась, небо светлело на востоке. На небе зажглась звезда Иштар. Светлая Царица Неба приветствовала пробуждающийся мир. На грани перехода ночи в утро, между тьмой и светом, в лучах звезды Богини будто рядом с ними оказалась темноволосая девушка в белом платье, в венке из алых маков.
Прошло полмесяца. Хаттусили и Пудухепа виделись и говорили каждый день. После каждого свидания Хаттусили не ходил — летал.
Наконец, нагостившись, друзья собрались отбыть в Хаттусу. Накануне Хастияр раздобыл дощечку, покрытую сырой глиной и палочку для письма. Чего-то сочинял, бормотал себе под нос, временами мечтательно глядя в небо. За этим занятием его и застал Хаттусили, который пропадал где-то всё утро. Бесцеремонно заглянул через плечо и начал читать затейливую вязь клинописных знаков.
— Пока довольно о свиданье, что состоялось после… — это ты о чём?
— Не подглядывай! — возмутился Хастияр.
— Да ладно, тебе! Покажи!
— Не покажу. А то будет, как всегда.
— Это как?
— Вот так. Скажи ещё, ни разу над песнями моими не смеялся. Лучший друг, тоже мне.
Хаттусили вздохнул и сел рядом. Хастияр спросил его:
— Ну, что? Она согласилась?
— Да!
— А отец? — спросил Хастияр.
— Он тоже. Мы завтра уезжаем, в столице я всё к свадьбе подготовлю, а невеста приедет следом. Так мы сговорились.
— Так чего же ты такой мрачный?
— А всё из-за тебя! Отчего ты меня одного оставил? Мог бы со мной к отцу свататься пойти. У меня там колени тряслись. Почему-то. Сам не понимаю, почему.
— Да ладно? — удивился Хастяир, — при Киндзе не тряслись, а тут…
— Да, вот так! — резко ответил Хаттусили, — а при Киндзе не тряслись и вообще никогда не тряслись!
— Нет, я не мог с тобой пойти. Во-первых, ты без меня прекрасно справился. Видишь, даже волнение поборол.
Он хотел сказать «страх», но передумал.
— Во-вторых, я твой друг, но и невесте родственник! Я не могу беспристрастно судить!
— Чего судить-то?
— Ну как? Достоин ли ты её.
Хаттусили посмотрел на него исподлобья:
— А что, сомнения есть?
— Нет сомнений, не переживай. Я сказал неудачно. Просто ты сам должен был это сделать. А что сомнений нет, я тебе докажу. Смотри вот, сочинилось у меня. Ещё ведь не знал, что они оба дадут согласие!
Хастияр начал читать:
В стране Вилуса, близ города Троя, есть подземный источник. Троянцы его весьма почитают, зовут священным и приносят жертвы, как божеству. Из-под земли он бьёт, разливаясь искристыми струями, звенит, как струны лиры.
Троянцы говорят, что обладает он особенным даром, ведь его вода делает голоса здешних певцов замечательными, наилучшими во всей округе. Потому и славятся музыканты из Трои, зовут их петь и на деревенские праздники, и во дворцы царей соседних держав.
Чужеземцы, которых в Трою приезжало немало, тоже пробовали воду священного источника. Хотели получить такой же звонкий голос. Но почему-то ничего у них не выходило.
И в холода, которые время от времени случаются на земле Вилусы, он не замерзает. И в жару, которая стоит сейчас, в конце лета, даёт прохладу. Если кто-то из троянцев долго отсутствовал дома, то первое, что он сделает, вернувшись на родину — принесёт дары источнику и выпьет благословлённой богом чистейшей воды.
Хеттору поступил, как заведено. По возвращению из похода он пришёл к источнику и из него напился. Поблагодарил богов за удачу на войне и за то, что помогли благополучно вернуться на родину.
На обратной дороге он только и думал, что вот теперь прославится на весь город. Многим ли посчастливилось победить такого знатного воина, как тот вельможа мицрим? Ведь пока воины Вилусы стояли после сражения в хеттском лагере, только и разговоров было, что какой-то молодой троянец убил некоего знатного воина, не иначе, как приближённого самого фараона.
Но слава прошла мимо. Только троянцы въехали в ворота родного города, честолюбивые мечты Хеттору развеялись, как утренний туман. Нет, конечно, и ему были рады. И схватку с тем вельможей обсуждали. Два-три человека.
Вернувшись домой, Алаксанду сделал вид, что великий поход, из которого они возвратились, на деле ничем не отличался от рядовых стычек с пиратами. Ещё бы, далеко не всем довелось поклониться родному порогу, обнять близких, а добыча, на которую надеялись, оказалась совсем не велика. Уж никак не покрывала жертву кровью, что принесли троянские воины.
Алаксанду принялся приводить в порядок домашние дела. И главным стала свадьба наследника. Как ни подшучивал Хеттору над приятелем, невеста того дождалась. Вскоре после возвращения из похода Элисса и троянский царевич поженились. Первые дни после свадьбы Куршасса проводил с молодой женой.
Самого же Хеттору дома тоже ожидали новости. Вот его-то как раз обе музыкантши и не дождались, замуж за купцов вышли. И теперь при встрече делали вид, что знать его не знают. Хотя прежде от него не отлипали, а соперницам норовили волосы повыдирать. Следили зорко, чтобы никакие иные девицы глазками в завидного жениха не стреляли.
И вдруг оказалось, что жених-то не особенно и завидный, получше нашлись. А прежде не одни лишь песни пели, но как-то быстро в разлуке чувства отгорели, полугода не прошло. Теперь отворачивались. Вот так. Подумаешь, царский пасынок, тут иные торговые люди, что везли с заокраинного запада и севера драгоценные олово и янтарь, состояния такие имели, царям и не снилось.
И вот теперь, вернувшись с войны, он стал понимать, что Троя — всего лишь один из городов в огромном мире, причём не самый большой и важный. Оказалось, что есть вокруг множество других земель, в которых кипит жизнь, и столько там дивного, куда уж там родной Вилусе.
Эти мысли не давали ему покоя несколько дней, пока не оформились в решение. С ним и пришёл он к Алаксанду.
Приам был занят беседой с купцом, который недавно вернулся из Аххиявы. В другое время Хеттору обязательно бы полюбопытствовал, какие там новости. Но сейчас он настолько занят был собственными мыслями, что пропустил мимо ушей рассказ купца, что же там сейчас происходит в Фивах. Услышал обрывок фразы отчима:
— Где он сейчас?
— Вернулся пока в Эфиру.
— А бог ему что сказал?
— О том не слишком распространяется, но обмолвился, будто Отвращающий посоветовал ему искать помощи у праматери Персеидов?
— То есть в Микенах? — уточнил Алаксанду.
— Нет, — возразил купец, — не у самих Персеидов, а у их праматери.
— Это, как? — удивился приам.
— А кто ж его знает, — развёл руками купец.
Закончив разговор с купцом, Алаксанду соблаговолил обратить внимание на пасынка:
— Ну, чего тебе? Зачем пришёл?
В ответ Хеттору, сделавшись вдруг косноязычным, начал многословно и сбивчиво изливать отчиму свои путанные мысли. Мол, осень началась. Разбойных аххиява бог их, Колебатель Земли, до весны теперь ровно на заднице продержит. Чтобы границы в это время кто попрать пытался, и не припомнить, а стало быть, в его, Хеттору сидении дома и нет нужды.
Приам очень быстро потерял нить разговора.
— Ты чего хочешь-то, о юноша, златоязыкий? — спросил он насмешливо.
— Отпусти меня, отец, прошу. До весны отпусти. Как-нибудь обойдётся Троя без меня зимой. А к новому году, как цветы распускаться начнут, я и вернусь.
Алаксанду задумался, пристально разглядывая воспитанника.
— И куда ты собрался? В Хаттусу?
Хеттору вздохнул. С детских лет его не удавалось скрыть ни одной мысли от человека, заменившему родного отца. Кивнул.
— Песни петь собрался? Дома не поётся уже?
Хеттору, по тону отчима заподозрил, что тот недоволен и вмиг лишился всей своей решимости.
— И ничего зазорного здесь нет, — пролепетал он смущённо.
На самом деле он опасался не того, что отчим его не отпустит. Нет, боялся он, что песни его в столице Хатти окажутся никому не нужны.
Он не мог ни отогнать эту мысль, ни примириться с ней. Боялся ехать и жаждал одновременно.
— Вижу, что не поётся, сын, — неожиданно мягко сказал Алаксанду.
Хеттору взглянул не него с удивлением, будто подвоха ждал.
Алаксанду вздохнул. Он надеялся, что воспитанник, побывав в настоящем сражении, повзрослел и выбросил из головы юношеские глупости. Но видно — дома его не удержать. Оставалось только помочь ему в будущем путешествии.
— Смотри мне. Я тебя знаю, такие, как ты вечно норовят в нехорошую историю попасть!
Алаксанду помолчал немного, что-то обдумывая, и продолжил уже спокойным деловым тоном:
— Наших людей в столице живёт мало, но кое-кто есть. Остановишься у одного земляка. Табличку дам, напишу, что и как. Первым делом разыщешь сына Тур-Тешшуба, если он в столице. Он тебе по дороге голову сказками да песнями морочил, вот теперь пускай за тебя и отвечает!
С отеческим напутствием, припасами на дорогу, да мечтами о великой славе, отправился троянец покорять столицу. Возничего с ним приам не отпустил, лошадьми Хеттору правил сам.
Над городом дул ледяной ветер, он нёс дыханье севера, приближал скорую зиму. Здесь, в горах вокруг Хаттусы было куда холоднее, чем дома. Ветер теребил края плаща, ерошил меховой воротник её жреческого одеяния. Но Пудухепа холода не чувствовала. Она спокойно стояла на площади перед храмом Богини Солнца, словно не было вокруг неё многотысячной толпы здешних жителей и паломников, что пришли в столицу на праздник издалека, со всех краёв огромной страны.
Будто и не было вокруг домов и городских стен. Словно стояла она на краю леса, любуясь каштанами и дубами, что теряли последние листья. Вдыхала прохладный горный воздух, пила его как воду из родника.
Но шум толпы, собравшейся перед храмом, не давал забыться. Ведь сейчас она, Пудухепа, жена наместника Верхних земель Хаттусили, выполняла обязанности царицы и верховной жрицы страны Хатти.
По возвращению Хаттусили в столицу братья помирились. Знаком полного согласия, которое отныне должно было царить между родственниками, стала особая милость великого царя. Молодой жене Хаттусили доверено было исполнять обряды в главных храмах, заменяя правительницу.
Уезжая из Лавацантии, наместник сговорился с отцом Пудухепы о скорой свадьбе. Лишь только он успел подготовить всё, как должно к предстоящей церемонии, в столицу приехала невеста.
Месяц назад они поженились, и с тех пор жизнь в Хаттусе стала для неё чередой пиров и храмовых церемоний. На праздники в этом году в столице не поскупились, провели с особенным размахом.
Великий царь принял решение временно переехать со всем своим двором на юг, в Тархунтассу, чтобы находиться поближе к противнику. Ибо Муваталли намерен был продолжить войну с фараоном и довести её до победы.
Однако ныне он с огромной свитой прибыл в Хаттусу, ибо пришло время великого праздника нунтариясха и лабарна, Солнце, совершал объезд по всем своим землям.
Начался праздник по традиции в городе Катапе большим собранием правителей городов и земель и жертвами Цитхарии, богу древних хаттов. На четвёртый день царь отбыл в путешествие вместе со священным руном и изваянием Цитхарии. Весь объезд занимал двадцать дней. На всём пути царь отдавал должное всей тысяче богов страны Хатти. Завершался праздник в Хаттусе.
Служители храма с усилием подтащили к алтарю жертвенную овцу. Несмотря на путы, она отчаянно вырывалась, предчувствуя последние мгновения собственной жизни. Пудухепа ухватилась на снежно-белую шерсть чистопородной овцы, её рука сжала рукоять кинжала. Ещё мгновение, и кинжал легко перерезал горло овечке. Богиня Солнца получила подарок от верной слуги её.
Народ на площади разом ахнул, а потом разразился приветственными криками. Так легко и точно новая верховная жрица смогла зарезать овцу, что ни одна капля крови не испачкала её белый плащ. Несомненно, это было благим предзнаменованием.
Пожалуй, так разом подумали паломники, которые стояли перед алтарём. Хеттору не был исключением. Он решил, что это хорошая примета, и боги явно сулят удачу. Конечно, и ему должно повезти. Ведь сегодня вечером он должен петь в царском дворце, перед самим лабарной.
Потому он внимательно разглядывал Муваталли и его приближённых, которые стояли сейчас перед алтарём. Старался угадать, что ему ждать от предстоящего выступления.
Хоть молодой троянец и сумел растолкать народ и занять место поближе к алтарю, всё равно стоял он довольно далеко от великого царя. Мешеди не подпустили бы никого из толпы.
Хеттору без труда узнал лабарну и его брата хоть сейчас они и были без доспехов, в ярких праздничных одеждах. А вот молодой парень, который стоял чуть сбоку от лабарны, был ему неизвестен. Он толкнул под руку соседа, торговца шерстяными тканями из Хаттусы, с которым успел познакомиться, пока стоял рядом, и спросил его:
— А кто это такой стоит, вон там?
— Так Урхи-Тешшуб, сын нашего царя от наложницы, — ответил ему сосед.
— Ключница, что ли его родила? — Хеттору решил узнать о царской семье всё, даже малейшие подробности, чтобы на пиру не попасть впросак.
— Почему, ключница? — не понял его сосед, — просто девка красивая была.
Пудухепа запела гимн в честь Богини Солнца. Подпевал ей хор из девушек-жриц, так что голоса разносились на всю площадь, от края, до края. Слышно было хорошо, только слов не разобрать, ведь пели жрицы на неизвестном для троянца языке.
— А что она поёт? — вновь поинтересовался Хеттору у торговца, — и отчего ничего не понятно?
— Богов благодарит, — пояснил он, — за урожай, за то, что дали и зерно, и вино, и приплод домашнему скоту. А чего тебе не понятно? Ты приезжий, ведь? Откуда будешь?
— Из Вилусы я, — пояснил Хеттору, — из Трои.
— Ишь ты, издалека. — торговец потёр уши, что заледенели от ветра, и объяснил парню, — это древний язык хаттов, на нём гимны богам слагают, к Богине Солнца обращаются и службу в храмах ведут. Так-то на нём почитай никто и не говорит уже, только жрецы. А вот так, как мы с тобой, скажем, по-простому побеседовать, уже никто не может. На рынке уже бы и объясниться не вышло.
Торговец ещё немного пригляделся к парню из далёкой и малоизвестной Трои и начал рассказывать. Ведь как лестно почувствовать себя столичным жителем, лишний раз просветить приезжих и прихвастнуть собственной причастностью к сильным мира сего.
— У нас в Хаттусе народ образованный, аж страшно делается иной раз. Грамотные! Ну не все, конечно, но через одного точно. Ты вот сколько языков знаешь?
— Три, — посчитал в уме Хеттору, — точно, три. На нашем, на лувийском говорю. Опять же, на хеттском, ну, и на языке людей Аххиявы знаю. Они к нам часто приезжают. Чаще торгуют, ну и разбойничают бывает.
— Э, парень. Таких у нас в столице и на рынок луком торговать не возьмут. Ведь кого к нам только не приезжает! И каждый норовит по-своему болтать! Поди, разбери, что надо. Так хочешь, не хочешь, а на четырёх-пяти языках враз заговоришь! Тут слово, там другое. А писцы! А посланники! Страсть, какие грамотные!
— Это мне известно, — сказал Хеттору.
Между тем, храмовая церемония закончилась. Её участники начали постепенно расходиться. Только сейчас троянец и заметил Хастияра, который махал рукой ему. А потом указал мешеди на парня, чтобы пропустили без помех. Хеттору начал пробираться к алтарю, по дороге расталкивая паломников, которые шли в противоположную сторону, к выходу. Хеттору успел разглядеть, что посланник стоит под руку с молодой красоткой. Она премило болтала с верховной жрицей, приносившей жертвы Богине Солнца.
— Ну, что, готов? — вместо приветствия спросил Хастияр у троянца, — ты, главное, не переживай и сам в разговоры не встревай, говорить будешь, когда спросят. А то у нас тут во дворце всё сложно. Но, если лабарна спросит о сражении, ни в коем случае не говори о неудаче! Мы славно победили! Только так!
Хеттору понимающе кивал, соглашаясь со всем. А сам он чувствовал такое волнение, нет, пожалуй, страх, с которым беспокойство перед боем и в сравнение не шло. Тем более, что ему предстояло петь не в начале пира, а стоять едва ли не до самой ночи.
Гости лабарны, его родственники, высшие чиновники страны хеттов и посланники уже собрались и занимали места за столом. Пока они рассаживались, Хастияр разглядывал Пудухепу. Да, она по-прежнему удивляла его, привычному к укладу множества разных народов. Окунувшись в придворную жизнь, она быстро освоилась в столице. Конечно, в Лавацантии ей дали прекрасное воспитание, но подобная уверенность в себе, непосредственность в обществе была редким природным даром.
При ней придворные девицы прекращали хихикать, почтенные матери семейств с уважением обращались к этой совсем ещё юной женщине. Служители храмов по достоинству оценили её знание божественных гимнов и обрядов, а посланники других стран её доброжелательность, любопытство и прекрасное знание аккадского языка, который был языком общения самых разных стран.
Словом, его друг сделал прекрасный выбор. Влюбился в женщину, которая не только отвечала его личным вкусам, но и обладала необходимыми достоинствами жены человека из царского рода.
Хеттские женщины, в отличии от женщин соседних держав, не появлялись на людях полуодетыми. Они предпочитали длинные просторные платья и плащи, основательно скрывающие фигуру. Возможно, причиною тому была не столько природная скромность, а скорее прохладная погода в стране Хатти. Зато они нередко не знали меры, в вышивках и украшениях. Но ей похоже и этого удалось избежать. Никто, глядя на Пудухепу, не назвал бы её вульгарной.
— Кто там в малиновом уборе с послом Ашшура говорит? — Хаттусили хлопнул по плечу друга, выведя его из задумчивого состояния, — моя жена!
Он устроился в кресле поудобнее и наклонился к Хастияру, зашептав ему на ухо:
— Я жду с нетерпением! Ты это отлично придумал! Парень не подведёт?!
— Вроде бы, не должен, — таким же тоном ответил ему посланник, — вот сейчас мы всем устроим!
— Да! Будет весело! Почти, как раньше! Хотя нет, стало лучше! Ведь с нами теперь прекрасные женщины!
Сегодня у Хаттусили было отличное настроение, и ничто не способно было его испортить.
— Не стоит смеяться над шуткой, пока её не рассказали! — Аллавани заняла место рядом с мужем. Конечно же, она была посвящена в подробности предстоящего развлечения.
Пожалуй, она выглядела привлекательнее, чем её двоюродная сестра. Аллавани обладала добродушным характером. Хотя она и была довольно неглупой, но нередко ошибалась в людях, ведь всегда пыталась отыскать в них нечто хорошее. У Пудухепы же, несмотря на великое множество достоинств, имелся и один существенный недостаток — любовь к острым, язвительным шуткам. Лучше бы не становиться их мишенью.
Между тем, начался пир. Муваталли, великий царь Хатти, любил повеселиться и выпить в достойной компании. Добродушный он был человек, хоть и принуждавший целые страны к подчинению себе против их воли. То было подлинное суждение о его персоне, составленное шпионами мицрим. Тур-Тешшубу стало известно об этом несколько лет назад, когда его люди сумели распутать одно давнее дело, сложную многоходовую интригу людей фараона. Всякий раз, когда оказывались на праздниках у лабарны, и Тур-Тешшуб, и его сын вспоминали эти краткие и точные слова из донесения лазутчиков Анхореотефа.
Сейчас Муваталли и Первый Страж разговаривали между собой, обсуждали планы дальнейшей войны с фараоном, которую они планировали продолжать весной, но уже совсем иными способами. Эти двое настолько хорошо понимали друг друга, что кажется, обходились почти уже без слов. Во всяком случае, если бы сейчас за столом появился один из соглядатаев фараона, он и близко бы не понял, что бы это всё значило.
— Это не очень, было уже, — так говорил лабарна, когда Первый Страж передвигал по столу две серебряных чаши, столкнув их между собой.
— А это мне нравится, — Муваталли довольно рассматривал, как Первый Страж меняет чаши местами, переставляет их между собой, двигает их вокруг кувшинов с вином.
Урхи-Тешшуб сидел один, сам по себе. В компанию к отцу и дяде его не брали, а примкнуть к кому-то другому ему не позволяла гордость. Всякий раз он оборачивался, глядел через плечо на жену дяди. Ведь Пудухепе доставалось внимание и почёт, которого его собственная мать, будучи женщиной простой и незнатной, была лишена.
В зал вошли танцовщицы в ярких платьях, в руках они держали трещотки и бубны. Девушки, кружились, отбивая такт ладонями. Вскоре, простенькую мелодию подхватил весь зал.
Когда танец закончился, девушки выпорхнули из пиршественной залы и гости принялись обсуждать их достоинства. Эти танцовщицы происходили из знатных семей. Больше всего гостям понравилась дочь Шунашшуры, «начальника вестников». А лучшей танцовщицей в Хаттусе почиталась совсем юная дочь погибшего Сапарты, но здесь она не появилась, до сих пор соблюдала траур по отцу.
— Да, танец, это достойное развлечение для благородных людей, — заметил Урхи-Тешшуб.
— И не благородных тоже, — добавил его дядя.
— Разве неблагородный способен постичь это высокое искусство? — спросил Урхи-Тешшуб, — он же целыми днями занят тяжёлой работой. Ему некогда танцевать.
— Ты не прав, — возразил Хаттусили, — отличный танцор запросто сыщется и в самом захудалом роду.
— Да и благородство многими по-разному понимается, — сказал Хастияр, — например, наш Хамс-Хартагга свой род среди касков считает высоким, но я сомневаюсь, что даже самый бедный из угула-лим[70] нашего языка сочтёт Хартаггу выше себя.
— А кстати, Хамс-Хартага здорово пляшет! — добавил Хаттусили.
Присутствовавшие женщины засмеялись. Урхи-Тешшуб исподлобья смотрел на веселившуюся компанию, твёрдо уверенный, что они желают поддеть исключительно его одного.
Пока гости ещё не слишком напились и способны были отличить песню от воя бродячей собаки, следовало звать гостя из Вилусы. Хастияр вышел из зала и вскоре вернулся вместе с троянцем. Посланник вновь сел на своё место, предоставив кравчему назвать имя певца.
— Хеттору из Трои!
— О, ещё один лувиец приехал песни петь, — сказал Урхи-Тешшуб недовольным тоном, — едут и едут всякие, лувийцы, хурриты, даже каски. На рынке только одни люди из Хайясы стоят, местных почитай, нет никого. А столица-то не бесконечная.
Он во многом прав был. Не так давно царские писцы в городе пятьдесят тысяч человек насчитали. Таких больших городов и нет нигде в мире. Разе что Бабили. Некоторые сказывали, что и у мицрим весьма многолюдно, да кто там бывал, кроме купцов? А те — известные врали, верить им нельзя.
— Да будет тебе, достойнейший тукханти. Стоит ли так отзываться о людях, кои так высоко чтят твоего отца, что видят именно в Хаттусе лучшую для себя долю? — мягко попытался урезонить наследника один из вельмож.
Он назвал царского сына титулом, до сих пор тому не данным, ибо уже прикидывал, кого ожидать следующим лабарной
— А что, неправду говорю? — повернулся к нему Урхи-Тешшуб, — понаехали всякие, кто попало, скоро придётся городские стены расширять.
Неизвестно, кого наследник престола именовал «понаехавшими», но Пудухепа, похоже, приняла его слова на свой счёт. Она что-то негромко сказала мужу.
Хаттусили взял её за руку, покосился на брата. Тот слова сына пропустил мимо ушей и сын продолжил ворчать, хотя и не особенно много выпил сегодня:
— А союзнички-то подвели нас. Вот из-за них-то мы и проиграли фараону.
В зале стало очень тихо. Царские родственники, чиновники и иноземцы будто за один миг льдом покрылись, замерли на месте, замолчали.
Великий царь Муваталли медленно повернулся и посмотрел на сына. Но тоже ничего не сказал.
Хеттору не знал, что ему делать дальше. Повернуться и уйти сейчас? Вроде бы, нельзя. Он повернулся к посланнику в поисках поддержки.
Ну, пора было вступить в дело тому, кто его и затеял. Хастияр поднялся и как бы извиняясь, обратился к гостям:
— Простите, дорогие гости, я не объяснил, кого позвал сюда. А ведь это славный и сильный воин, хоть и юн годами. Это воспитанник троянского приама. Сей доблестный юноша победил самого Анхореотефа, чем, верно, избавил нас от множества неприятностей в будущем.
Хаттусили привстал со своего места и указал на странное украшение, три золотых мухи на цепочке, которое висело на шее у троянца. И начал объяснять, якобы для жены и Аллавани:
— Смотрите, что у него. Это вещь ценная, но не столько по весу, сколько по значению. То награда, кою царь мицрим дарует своим наилучшим воинам. Выходит, троянец оказался куда сильнее, чем сам прославленный Анхореотеф!
— Ещё я не сказал, что лучшего певца и не слышал нигде, — продолжал Хастияр, — ни в стране Хатти, ни за её пределами.
— Хастияр, ты хочешь, чтобы мы на слово тебе поверили? — улыбнулась Пудухепа, — пусть он споёт!
Ну, и как петь после таких речей? Одна половина Хеттору возликовала от похвал, а другой захотелось с досады кое-кому по роже заехать. Вот только непонятно, кому сильнее — посланнику, что притащил сюда, или этому чванливому юнцу, что облил поносными речами.
Но, деваться некуда. Отступать поздно. Что ж, чуть-чуть позора и всё закончится. Вот достойная кара богов для тех, кто желает пустой славы.
С подобными мыслями, желая оказаться сейчас даже не Трое, а где-нибудь на краю света, Хеттору начал петь. Слова он сочинил сам, когда вернулся домой после великой битвы.
Ну, а волнение и буря самых различных, противоположных и не сочетаемых чувств, придала его голосу такой силы, какой парень и сам от себя не ожидал.
Хеттору продолжал петь, он постепенно начал понимать, зачем посланник решил выбрать из его песенок именно эту. Но, он продолжал, постепенно песня увлекала его за собой.
Тут уже Хастияру стало стыдно за себя, ибо как они вдвоём не бились над рифмою, местами выходило ужасно[71]. Ну, что поделать, хоть языки, на которых говорили и хетт, и троянец были похожи, стихи на лувийском посланник писать не умел.
Но гости не особо вслушивались в стихотворный строй. Их увлёк сюжет, стало любопытно, что дальше будет. А там события набирали обороты. Пока герой воевал, его невесту родня насильно, против воли, выдала за богатого купца. Как девушка не умоляла их, родственники поступили против обычая. Так возлюбленная троянского героя оказалась в дальних краях, в плену у немолодого мужа.
Но тут закончилась война и парень вернулся обратно:
Тут уже проняло даже самого лабарну. Муваталли даже привстал с кресла, чтобы рассмотреть поближе троянского певца.
— Парень далеко пойдёт, молодец, — сказал великий царь.
— Да я его прибью дома за подобные шутки, — мрачно сказал Первый Страж.
— Кого, троянца? — не понял Муваталли.
— Нет, сына своего.
— Напрасно ты так говоришь. Он молодец, такого отличного певца разыскал. И воин славный. Нет, ты только послушай! С таким-то голосом. Дома-то все девки его, не иначе.
Пудухепа жестом подозвала одного из слуг мужа и что-то шепнула ему на ухо.
Хеттору продолжал петь, он чувствовал, что всё оказалось не таким позорным, как он подумал сначала. Слушатели оказались благосклонными. А вот для героя песни наступили печальные дни. Ведь возлюбленная оказалась не где-нибудь, а за морем, в далёкой Аххияве. Тогда герой собрал приятелей, всегда готовых помочь восстановить справедливость. Отправился с ними за море, и похитил собственную невесту. Украл её у мужа и привёз обратно, домой, в Трою.
— Вернёмся домой мы, моя дорогая,
— Нас примет обратно Вилуса родная…
Окончание песни потонуло в восторгах слушателей. Гости выражали восхищение, как умели. Больше всех старался великий царь. Ещё бы, как ни окончилась война с фараоном на самом деле, отныне будут петь песни о ней, только как о великой победе. Это Муваталли представлял себе очень хорошо.
Ещё не успели стихнуть приветствия, не успел Хеттору толком прийти в себя после внезапно свалившейся на него славы, встала Пудухепа и подошла к певцу.
— Благодарю тебя! Ты лучший, кого я слышала. Пусть с тобою всегда будет милость богов и удача. А поскольку ты храбрый воин и прекрасный певец, я сделаю тебе подарок. Ведь, все, кто понаехали в Хаттусу, должны поддерживать друг друга. Ты герой и о героях песни сочиняешь! Вот мой тебе дар!
После её слов слуга внес в залу нечто, завёрнутое в вышитую ткань. Пудухепа взяла свёрток, развернула и протянула троянцу.
Подарок оказался лирой. Прекрасным изделием искусных мастеров. Лира была вырезана из цельного черепашьего панциря. Сквозь него была протянута золотая нить, которая образовала изящные узоры. В тени кедровых веток разлеглись два льва.
К Хеттору подошёл посланник и, расчувствовались, обнял. Поздравил с победой.
— Ну, ты и гад, — только и сказал ему Хеттору, — хоть бы предупредил.
— Всё это из-за женщины, — Хастияр наклонился к нему поближе и пояснил, — мы обязаны были её защитить от оскорблений одного болвана.
Троянец мельком взглянул на Пудухепу, которая стояла рядом и сияла от счастья, ярче, чем золотые цепочки на её груди и в волосах.
— Я не завидую её врагам, — только и сказал он.
Но Пудухепа продолжала улыбаться, хотя прекрасно слышала его слова. Потому и сказала громко, так, что весь зал услышал:
— На лире есть узор, он нарисован не просто так. Здесь кедры моей родины и львы Хаттусы. Они тебе удачу принесут! И клянусь Богиней, твоё имя теперь уж точно не забудут!
Брат был последователем знаменитого чати Рехмира, правой руки великого Тутмоса Менхеперра. Книгохранилища содержали десятки поучительных свитков о его жизни и почтенный Уннефер с малолетства «скармливал» их обоим сыновьям. Вот только Анхореотеф впитывал учение, как губка, а Аменеминет отлынивал.
Рехмира слыл ранней пташкой. Едва розовели пилоны Ипет-Сут[72] под лучами юного Хепри, как всемогущий чати уже прогуливался по сонным улицам Уасита. Разговаривал сам с собой и обдумывал многочисленные дела. Когда иные высокородные, никем не принуждаемые к работе от зари до заката, ещё только садились за утреннюю трапезу, Рехмира успевал сделать множество дел.
Анхореотеф брал с него пример и старался работать с раннего утра. И голова лучше соображала, да и солнце жарило ещё не так жестоко. Около полудня он позволял себе отдохновение и потом возобновлял труды, едва Атум начинал спускаться к западным горам.
Менна же по своему обыкновению по утрам страдал похмельем после ночных кутежей. Ныне же, оказавшись по воле Величайшего на месте своего брата, он попытался воспринять его распорядок дня. Получалось… трудно.
— Аменеминет, сын Уннефера! Ныне получаешь ты титул Верховный Хранитель Покоя. Да будешь ты держащим опахало по правую руку от моего величества! — провозгласил Рамсес Мериамен после возвращения в Та-Кем.
— Великая честь! — прослезился безутешный отец, потерявший старшего сына, гордость свою, — недостойны её мы, никчёмные сироты, вскормленные из рук Величайшего, да будет он жив, невредим, здрав!
«А ты только всю семью позоришь…» — услышал Менна.
Отец, верховный жрец Усера, в одночасье постарел на десять лет. Осунулся, взгляд потускнел.
После возвращения Менна сопроводил тело брата в Уасит, где сах доблестного Анхореотефа упокоился в давно отстроенной семейной гробнице. Менна провёл на юге месяц. Потом вернулся. Надлежало перенимать дела. Они обрушились на его голову, как неиссякаемый водопад.
Голова шла кругом, но он добросовестно вникал. Каждый день, по много часов проводил в компании Пентауры, начальника писцов Сешат, ведавшего всей тайной перепиской с послами и лазутчиками. Научился понимать тайнопись. Спешно восстанавливал в памяти познания об аккадской клинописи, на которой велась переписка с Бабили. Принимал посланников, тех, чей ранг дозволял разбирать дела без личного участия Величайшего. Слушал доклады Хранителей. После полудня сам докладывал о срочных делах фараону.
В середине сезона перет,[73] «времени всходов», Рамсес объявил, что в обязанности «держателя опахала» входит также надзирание над строительством заупокойного храма его величества.
И Аменеминет с головой погрузился в дела строительства, что велось с самого воцарения Величайшего, начатое его вторым указом. Там, в общем-то ещё только фундамент обустроили.
В этих делах ему неожиданно горячо принялся помогать Хаэмуасет, который, несмотря на юность, проявлял поистине недетский ум. После пережитого при Кадеше он как-то сразу повзрослел. Теперь их часто видели втроём, ещё и с Пентаурой.
Ежедневно по утрам они просматривали и обсуждали новые и новые наброски будущих барельефов храма его величества.
В середине сезона шему, спустя почти ровно год после битвы при Кадеше, Пентаура принёс длинный свиток.
— Что это? — спросил Менна.
— Поэма. О Кадеше.
— Кто сочинил?
— Многие места сам Величайший, да будет он жив, невредим, здрав, — ответил писец.
— А иные?
— Да есть тут… — замялся Пентаура, — сочинитель один.
— Понятно, — усмехнулся Хаэмуасет, — от скромности утомишься, Пентаура.
— Я только переписал, — заявил тот смущённо.
Менна развернул свиток, бегло просмотрел первые строки восхвалений, еле слышно прожевал губами:
— И вот направился его величество на север, и войско его и колесничие его с ним. Выступил он в поход в год пятый, второй месяц шему, день девятый. Миновал он крепость Джару, мощный, как Монту, в своем продвижении вперед, и все чужеземные страны трепетали пред ним, и правители их приносили дары свои, а все непокорные пришли, согбенные в страхе пред могуществом его величества.
Оторвался от свитка и сказал:
— А я не помню, чтобы кто-то с дарами приходил.
— Так принято писать, — заметил Хаэмуасет.
Менна вернулся к чтению.
— Смотри, Пентаура, — Хаэмуасет протянул писцу кусок папируса, — это я расспросил Нибамена, а потом Сапинеб с моих слов нарисовал.
Пентаура посмотрел на папирус.
— Что это они делают?
— Воду выливают, — хохотнул Хаэмуасет.
— Из человека?
— Нибамен рассказал, будто это сам царь Халепа. Говорит, тот воды наглотался, когда спасался от «Храбрейших». Всё войско наше потешалось. Жаль, я не видел.
Пентаура взглянул на Верховного Хранителя. Тот, почувствовав его взгляд, оторвался от папируса и сказал:
— Я не был возле реки, мы с Величайшим гнали колесницы нечестивцев.
После чего снова погрузился в чтение.
— Смотри-ка, верхом скачут, — отметил Пентаура, продолжив разглядывать рисунок.
— Надо тоже попробовать так, — сказал Хаэмуасет.
— Это недостойно царского сына, — заметил Менна назидательным тоном, не прерывая чтения, — подражать жалким, поверженным нечестивцам.
Пентаура улыбнулся — Менна уже невольно говорил словами поэмы.
— И многократно было доказано, — добавил Менна, — верхом ездить неудобно, а уж сражаться и вовсе невозможно. Не сравнить с колесницей.
— Так это потому, что все пытались, как на осле, в кресле, — возразил Хаемуасет, — а ты посмотри, как здесь. Они прямо посередине спины сидят.
Менна посмотрел. Скептически хмыкнул:
— Так может это выдумки Сапинеба? Он же сам не видел.
— Зато Урхийя видел, — возразил Хаэмуасет, — я с его слов всё подробно Сапинебу рассказал.
Менна только головой покачал. Дотошность царственного мальчишки его восхищала и поражала. Сам он в его возрасте только об играх помышлял, да ещё вкусно поесть. Потом, конечно, к увлечениям прибавились девки, но Хаэмуасету пока рано о том думать. Там, под схенти ещё ничего не заколосилось.
Он вернулся к папирусу. Хаэмуасет и Пентаура принялись обсуждать, куда пристроить рисунок Сапинеба. На столе перед ними, будто кусочки мозаики громоздилось множество обрывков папирусов, на которых были изображены различные детали сражения.
Через некоторое время Верховный Хранитель удивлённым тоном проговорил:
— Щитоносец мой Менна, видя меня окруженным множеством колесниц, смутился сердцем, и великий страх сковал его тело…
Он вопросительно взглянул на Пентауру. Тот пожал плечами.
— Его величество, да живёт он вечно, пожелал написать так.
— Ну, Сессу… — пробормотал Менна и продолжил читать, — …и сказал он моему величеству: «Владыка прекрасный мой, могучий правитель, великий спасатель Та-Кем в день битвы, мы с тобою одни средь врагов. Смотри, покинули нас войска и колесничие, а ты продолжаешь сражаться, спасая их — ради чего?»
Верховный Хранитель снова посмотрел на писца. На сей раз пауза вышла длиннее.
— Покинули?
Пентаура развёл руками.
— Да как же он так… — проговорил Менна, — «…что с вами, военачальники мои, войска мои и мои колесничие, не умеющие сражаться?! Разве не возвеличивается человек в городе своем, когда возвращается он, проявив доблесть пред владыкой своим? Славой осиянно имя такого воина отныне и впредь. Почитают человека искони за могучую длань его! Разве я не творил вам добра, что покинули вы меня одного средь врагов?! Разве не ведали вы сердцем своим, что я щит ваш, стена ваша?! Что скажут, когда разнесется весть, что оставили вы меня одного безо всякой поддержки?! Не пришел ко мне ни военачальник, ни старший воин, ни рядовой подать руку помощи! В одиночку сражался я, побеждая тьмы чужеземцев, лишь великие кони „Победа в Уасите“ и „Мут Благая“ пребывали со мною. Только они поддержали меня, когда сражался я в одиночестве против множества иноземных стран».
Менна замолчал.
— Это точно не ты писал?
— Нет, господин. Это слова самого Величайшего, да живёт он…
— То есть он всех в одиночку победил? Войско наше в ужасе бежало, а я дрожал в страхе и смутился сердцем?
Писец не ответил.
Менна встал, медленно подошёл к дворцовой новинке Пер-Рамсеса, окну, искусно вырезанному из песчаника. Через прорези, сформированные крестом Анх, знаком жизни, и крыльями соколов пробивались лучи солнца. Верховный Хранитель долго молчал.
— Герой должен быть один, — тихо сказал Пентаура.
Менна скрипнул зубами. Постоял ещё немного, будто не зная, куда себя деть, а потом удалился. Царевич и писец проводили его взглядами, а затем вернулись к своему занятию.
— Вот этих нечестивцев давай сюда, — сказал Хаэмуасет, — их как будто свои из воды вытаскивают.
Менна медленно шёл по длинному переходу-колоннаде между дворцовыми зданиями. Задумчиво разглядывал стену, барельеф, расписанный яркими красками. Художники изобразили здесь поход Величайшего Сети в Яхмад «по путям Хора». Под громадной фигурой фараона на колеснице ютились надписи, названия взятых им крепостей. В их числе и Кадеш. Не покорившийся сыну, он в своё время сдался отцу, чтобы снова отпасть, едва великий Сети утомился. Так всегда поступали народы нечестивых стран — надеялись, что новый фараон окажется слабее предыдущего.
Ну и как? Сбылись их ожидания?
Перед колесницей Сети во множестве толпились ничтожные в сравнении с ним фигуры чужеземцев. У каждого за спиной связаны локти. Ни одного воина ремту не стояло позади фараона. Он в одиночестве победил всех этих жалких хазетиу.
Аменеминет подумал вдруг, что по пальцам может сосчитать виденные картины сражений, где Величайшего, сокрушающего многочисленных врагов, сопровождали другие воины ремту. И никогда это прежде не вызывало недоумения, а тем более обиды. Таков порядок вещей. Фараон — воплощение Хора Хранителя.
Так почему же сейчас на душе скребут кошки? Потому, что он участвовал в битве и собственными глазами видел, как всё было на самом деле?
Его величество пожелал считать, что «неверные воины покинули его». Дабы оправдать отступление и недостижение целей похода? На рисунках Сапинеба из скошенных врагов можно снопы вязать, а надписи будут содержать упрёки. Вроде и победил, а если подумать…
Но если взглянуть с другой стороны?
«Я не обманывал там, где обитают две истины».
«Я не выставлял своё имя для почестей».
Уже здесь противоречие, не говоря о прочих грехах, требующих оправдания.
— Поистине, тяжесть опахала не сравнить с Двойной Короной, — пробормотал Аменеминет.
И опахало-то, что ни день, то неподъёмнее становится. Никогда Менна не забивал себе голову вещами, которые не исчезали теперь из мыслей Аменеминета.
На лестнице, что вела в покои, где он ежедневно в полдень давал отчёт фараону, Менна догнал невысокого полноватого мужчину. Чати Пасер тоже торопился к Величайшему. Он пыхтел, опираясь на посох и обливался потом.
— Живи вечно, достойнейший! — приветствовал его Менна, — позволь подать тебе руку?
— Благодарю, достойнейший, но право слово, не стоит, — отказался Пасер.
Иные только и рады достатку и знатности рода, возможности не утруждать себя вовсе или хотя бы облегчить бремя телесной оболочки. Но только не Пасер. Никогда он не воспользуется помощью слуг. Всё сам. Всегда.
Рамсес только что посетил женский дом и пребывал в благодушном настроении. Доклад чати о расходах и доходах Дома золота и серебра он слушал вполуха. Отчёт сей перед фараоном должен бы держать «Смотритель царских кладовых», но он заболел. Менна подумал, что скорбный животом хери-ведья свой отчёт обычно читал, а Пасер говорил без папируса, по памяти перечисляя просто какое-то чудовищное количество цифр. Без запинки.
Рамсес покивал и жестом дал понять, что всем доволен. Заговорил Менна. Пожаловался на задержку с постройкой двух новых барж для обелисков, что допустил хери-хенит[74] Меджеди. Менна с ним лаялся накануне. Хотя Знаменосца Великой Зелени тоже можно понять. Ему бы нести стражу в тростниках, а лучше какой-нибудь Тисури осаждать, а он вместо боевых ладей камневозы строит.
Менне показалось, что про обелиски Рамсес слушал внимательнее. Он уже давно заметил, что Величайший стал сильнее интересоваться строительными делами, нежели иностранными.
Что ни скажи, ответ один — «реши сам, Менна». Нет, это, конечно, хорошо, но как-то странно. Непривычно. Аменеминет не мог припомнить, чтобы брат так много внимания уделял заупокойному храму. Хотя, по правде, он понятия не имел, чем Анхореотеф занят в большей степени. Жизнь брата протекала где-то там… в стороне от кабаков.
Стоит ли говорить про дела в Ра-Тенну?
— Реши с Меджеди сам, Менна. Только миром, от вашей войны у меня голова болит. Я доволен сказанным, вы свободны.
Да, наверное, не стоит.
И вот тут он об этом пожалел.
— О, Величайший, да живёшь ты вечно, — поклонился Пасер, — прости, что лезу не в своё дело, но, как видно, Верховный Хранитель забыл упомянуть о небольшой проблеме.
— О какой? — спросил Рамсес.
— На днях стало известно о волнениях в стране Моав,[75] — ещё ниже склонился чати.
Он посмотрел на Менну, как бы говоря: «Ну, а дальше ты».
— Волнения? — спросил фараон.
Менна скрипнул зубами.
— Есть основания полагать, что там мутят воду люди Меченры.
— В стране Моав?!
Удивление понятно. Если так пойдёт, где «волнения» возникнут дальше? В Хазете?
Аменеминет смотрел на Рамсеса. Год назад в похожих обстоятельствах тот метал молнии, совсем, как главный бог нечестивцев, а ныне… поджал губы.
И этот новый Сессу сына Уннефера всё равно не удивлял. Слишком хорошо они знакомы.
Рамсес не хочет воевать. Менна давно это почувствовал. Вовсе не по причине забывчивости он умолчал о восстании.
Рамсес прошлый уже планировал бы поход. Рамсес нынешний вопрошающе взирал на Верховного Хранителя. Он ждал предложения. Решения.
— Я думаю, там всё можно решить наёмниками, — сказал Менна, — за глаза хватит. Доносят, что пока лишь покраснели угли и пламя заниматься не спешит. Урхийя справится один.
— Прости меня за дерзость, о Величайший, — вновь заговорил Пасер, — я далёк от ратных дел, но, как мне кажется, здесь пока нет потребности в отправке воинов.
— Что ты предлагаешь? — спросил Рамсес.
— Могучий Анхореотеф, да будет голос его правдив, — Пасер поклонился Менне, — нередко вспоминал, что при дворе Величайшего Менхеперра любили говорить: «Стрела и яд никогда не подводят». Я думаю, таким образом проблему можно решить и сейчас, раз пламя ещё не разгорелось, как выразился Верховный Хранитель.
— Что скажешь? — спросил друга детства Рамсес.
— Высокий чати прав, — поклонился Менна, — я решу эту проблему. Смутьяны умрут.
— Да будет так, — расслабленно сказал Рамсес, — вы свободны.
Покинув покои фараона, они задержались на краткий миг. Взглянули друг на друга. На лице Пасера Менна не видел ни тени улыбки или какого-либо ликования, превосходства. И оттого его лишь сильнее захлёстывало раздражение.
На следующее утро Пентаура заявился к Верховному Хранителю ни свет, ни заря. И не в хенерет, малый зал заседаний Дома Маат, а прямо в личные покои. Вид при этом имел весьма запыхавшийся.
— Ты чего? — удивился Аменеминет.
— Там посольство прибыло, господин, — не отдышавшись, как следует, доложил Пентаура, — вчера на закате причалили.
— Посольство? Откуда?
— Из земель акайвашта. Сам царь Та-Ипет пожаловал.
— Та-Ипет? Смотри-ка. Акайвашта я ещё не принимал. Или честь сию надлежит мне отдать Величайшему? А, Пентаура?
— По моему ничтожному разумению, — склонился Пентаура, — приветствовать старшего земель акайвашта надлежит Величайшему.
Вот так. Не «царь» и уж тем более не «великий». Просто «старший».
— Скажи ещё, он Меченре равен.
— А-бити Меченра зовёт владыку акайвашта братом, — ответил Пентаура, — а он не каждого нечестивого царя так зовёт.
— Даже так? — удивился Аменеминет, который далеко ещё не все премудрости взаимоотношений между Священной Землёй и её соседями успел постичь.
— С другой стороны, — возразил сам себе Пентаура, — насколько я помню тамошнее дело, твой достойнейший брат, да будет голос его правдив, не пожелал звать этого правителя а-бити. Были донесения, что и Теретсаб в письме к правителю Киццувадны, содержание коего стало нам известно, выражал сомнение, что старшего земель акайвашта пристало звать братом.
Аменеминет приподнял бровь. Было чему удивляться — редкое единодушие непримиримых врагов.
— Стало быть, брат мой этого царька достойным не считал?
— Скорее, его предшественника.
Менна встал, прошёлся по комнате, сложив руки за спиной.
— Ты упомянул некое тамошнее дело? Что за дело?
— Существуют записки твоего брата и многих его предшественников о делах в Та-Ипет. Они собраны в одно место. Некоторые папирусы хранятся там триста лет.
Аменеминет уже знал, что архив Дома Маат ведётся по всем «Девяти лукам»[76]. Как горделиво утверждали писцы Сешат — «от начала вечности». Знал, но всё ещё удивлялся.
Некоторые папирусы представляли собой описание земель и городов. Другие были просто списками правителей с пометками, кто кого родил или убил. Где-то пометок было больше, где-то меньше.
Читая подобные папирусы, Менна чувствовал себя самозванцем. Он никак не мог придумать применения этих списков царьков давно съеденных стражницей Амет. Но их всё же зачем-то составляли.
— Чем же эти задворки так важны? — спросил он писца.
— Важны — не важны, мой господин, но интересны. Особенно Величайший Небмаатра интересовался делами в Та-Ипет, отправлял послов и лазутчиков.
Поистине утро открытий. Давний интерес Та-Кем к Стране Пурпура и Кедра неудивителен, а вот что в земле акайвашта заинтересовало его предшественников? Это же, во-первых, Апоп знает где. Оттуда иногда являются нечестивые пираты. Они дики и трудно укротимы, но их, к счастью, немного. И, во-вторых, они весьма бедны, оттого и норовят ограбить Священную Землю.
Менна осознал, что ничего об этой земле не знает, хотя, казалось бы, немало времени убил, пьянствуя и приятельствуя с человеком оттуда.
Царя, пусть даже он властитель худосочного стада, следует принять Величайшему, но Верховный Хранитель должен стоять по правую руку с узким опахалом из перьев сокола. И не просто стоять — знать о причинах и целях сего визита едва ли не больше, чем сам визитёр.
— Ты сказал, есть записи?
— Да, мой господин.
— Пусть доставят в хенерет. Я чуть позже прибуду туда.
— Будет исполнено!
Когда он появился в малом зале Дома Маат, там уже стоял внушительный сундук, который пришлось тащить четверым слугам, не иначе. Внутри были аккуратно сложены десятки свитков в кожаных футлярах.
У Менны руки опустились. Решительно непонятно, с чего начать. Он развернул один свиток, повращал глазами и свернул обратно. Спас его Пентаура. Перебрав пару-тройку, беззвучно шевеля губами он, наконец, ткнул пальцем в один из них.
— Вот этот. Самый первый, — он протянул Верховному Хранителю свиток.
Менна принял его аккуратно, было видно, что папирус очень стар. Сколько же ему? Лет триста? Около того.
— Я пока разложу их по порядку, — сказал Пентаура и еле слышно пробормотал себе под нос, — если смогу.
Менна сел за стол и погрузился в чтение:
«Небетта Анхемнут, царственная дочь Владычицы Земли, младшая из сестёр Избавителя, на одном из многочисленных пиршеств, данных праведногласым Яхмосом Небпехтира после взятия Хат-Уарита, свела знакомство с наёмником из-за Великой Зелени именем Дана. Сей высокородный муж, приведший вместе с братом своим одиннадцать ладей, весьма отличился в битве с кефтиу на водах и хека-хесут на суше, за что был щедро награждён золотом и скотом.
Царственная Небетта и оный Дана возлюбили друг друга. Тогда Дана явился пред очи Величайшего, пообещав вернуть всю добычу, золото и стада, лишь бы только согласился Избавитель и Объединитель отдать ему единокровную царственную сестру, дочь Отважного Секененра.
Величайший Небпехтира,[77] сам будучи юным, зная о любви сестры своей, дал согласие. В качестве приданого он выделил жениху несколько ладей, множество мастеров и каменщиков, дабы Дана выстроил на своей родине дворец, достойный царственной дочери великого Секененра Таа Отважного, а также храмы Нетеру. Великая праведногласая Яххотеп одобрила сей союз, сказав, что для Священной Земли хорошо иметь на севере союзника против Кефтиу».
Менна посмотрел на писца.
— А вот список царей Муканы, — сказал Пентаура и протянул ещё один обрывок папируса, — его составил праведногласый господин Мерихор, когда вернулся из своего первого посольства к акайвашта.
Менна посмотрел на список.
— Пересу? Я слышал это имя от Атарика. Его считают не просто царём, а великим воином, героем.
— Царей Муканы акайвашта теперь зовут потомками Пересу, его действительно чтят великим героем, — сказал Пентаура, — но на самом деле они потомки наёмника Даны и Величайшего Секененра Таа.
— А потому Священной Земле всегда было интересно, что там происходит, на краю престола Геба? — догадался Аменеминет.
Понятно теперь. С точки зрения ремту более справедливо наследование по материнской линии. Потому фараоны прошлой династии так любили жениться на сёстрах.
— Да, мой господин, — кивнул Пентаура, — именно так. Особенно много записей о делах акайвашта составлено в годы Величайшего Небмаатра Аменхотепа[78].
— Почему? — спросил Аменеминет.
Пентаура последовательно развернул несколько свитков, отыскивая нужный.
— Вот, здесь говорится, что в Дгеисе расплодились нечестивцы сверх всякой меры, поклоняются рогатому Баалу и приносят человеческие жертвы.
Пентаура посмотрел на Верховного Хранителя и добавил:
— Они усилились и начали угрожать нашим союзникам, потомкам Секененра.
— Атарик мне говорил, что акайвашта не поклоняются Баалу, — удивился Менна.
— Они его зовут иначе, — объяснил Пентаура, — господин Мерихор называл имя Загрей. Здесь где-то должно быть это записано.
— Такое имя слышал, — кивнул Менна.
Слышал, да. Бывший собутыльник пару раз упоминал.
— Я думал, это хороший бог. Атарик говорил — он вино любит.
— Этого демона Дуата, противного установлениям Нефер-Неферу[79] как раз и чтят в Та-Ипет. Вернее, чтили.
— Ты только что сказал, будто в какой-то Дгеисе.
— А это одно и то же, — ответил Пентаура, — Дгеису построил нечестивый Кадума из царского рода Тисури, и власть Рогатого в тех краях смог насадить. Там поселились многие из Страны Пурпура. Величайший Небмаатра очень негодовал, немало золота потратил, чтобы оградить потомков Секененра от этой напасти, но ни яд, ни стрела не брали нечестивцев из рода Кадумы. Когда же праведногласый Небмаатра утомился и Двойную корону принял Безумец…
— Понятно, — перебил Менна, — нечестивцы получили большую передышку. А потом что было?
— При Величайшем Сетепенра Хоремхебе мы помогли нашим друзьям свергнуть нечестивых царей, потомков Кадумы. После победы воцарился достойнейший Аменатон, друг Маат.
— Друг Маат?
— Так повелел называть его Величайший Хоремхеб.
— Однако, от имени этого «друга» попахивает безумием, — заметил Менна.
— На самом деле его зовут не так, — возразил Пентаура, — просто имена этих акайвашта невозможно выговорить нормальным людям.
— Это точно. Атарик тоже поначалу постоянно огрызался, что его зовут иначе. «Сам себе волк». Кто хоть такие имена выдумывает?
— Отца нашего повелителя особенно позабавило, что брата царя звали так же, как него, — сказал Пентаура.
— Его звали Сети? — удивился Аменеминет.
— Да.
— Подумать только… Аменатон и Сети. Нечестивые царьки.
— Не такие уж и нечестивые. Аменатон не зря был назван «другом Маат». Он посетил Уасит, его водили в храмы, он общался со жрецами. Я думаю, проживи сей царь дольше, вполне мог бы принять праведный миропорядок Прекраснейшей.
— А почему он изменил имя города, данное основателем?
Пентаура пожал плечами.
— Некоторые считают, что достойнейший Аменатон, побывав в Уасите, так впечатлился пилонами великого храма, что свой город назвал Та-Ипет. В честь Ипет-Сут[80]. При нём старый город Кадумы значительно расширился. Миухетти утверждает, что это теперь крупнейший город в землях акайвашта.
Менна усмехнулся:
— Губа не дура. Как теперь этого достойнейшего «старшего из акайвашта» представлять Величайшему? Царь земли избранных? Кстати, как его зовут?
— Эдип.
— Не многовато ли чести этому Эдипу, именоваться царём земли избранных перед Величайшим?
— Может и многовато, — пожал плечами Пентаура, — и я не уверен, что он «достойнейший».
— Почему?
— Он не наследник «друга Маат». Род Аменатона пресёкся. Его не продолжил и брат.
— У них не было потомства?
— Было, и при том многочисленное.
— Куда же оно делось?
— Всех их убили неизвестные злодеи.
— Вот как? Какие-то заговорщики?
— Вряд ли. Праведногласый Мерихор предположил, что за убийством стоял Кукуннис, нечестивый царь Таруисы.
— Что?
Аменеминет отодвинул папирус, посмотрел на писца.
— Таруиса…
Лицо Верховного Хранителя потемнело.
— Значит, этот мерзавец убил друга Маат…
— Нет доказательств… — возразил было Пентаура, но Менна его не слушал.
— Что ж, он поплатится. Клянусь.
— Если виновник царь Таруисы, то он давно умер, — заметил писец.
— Что было дальше? — непреклонным тоном спросил Аменеминет.
— В Та-Ипет вернулся свергнутый царь из рода Кадумы.
— Возлюбивший рога? — хищно оскалился Менна, — этот царёк Эдип его отпрыск?
— Нет, господин. Он не царского рода. Простолюдин. Возвысился и убил нечестивца.
— Что ж, рога торжествовали недолго, уже хорошо. А этот цареубийца зачем пожаловал?
— Миухетти обещала ему помощь.
— Что? — удивился Менна, — а она тут каким боком?
— Ну, когда она три разлива провела…
— Я имею в виду — кто ей позволил такое обещать?
Пентаура пожал плечами.
— Господин Анхореотеф, да будет голос его правдив, одобрил её слова и действия. Они долго беседовали с глазу на глаз, когда она вернулась.
Он огорчённо вздохнул.
— И почти ничего не записали.
Аменеминет облизал губы, покусал их, переваривая услышанное.
На пороге хенерет возник человек Пасера. Склонился в поклоне.
— Чего тебе? — спросил Аменеминет.
— Высокий чати распорядился уведомить тебя, господин, что в десятый час дня Величайший примет прибывшего старшего из акайвашта. Высокий чати просит тебя не опаздывать.
Менна скрипнул зубами. Просит он. Ещё только полдень. До вечера далеко.
— Высокому чати и, тем более, Величайшему не придётся меня ждать.
Он повернулся к Пентауре.
— Найди Миухетти. До приёма я хочу успеть поговорить с ней.
Кот прыгнул на покрывало, замурчал. Он царапал когтями тонкую льняную ткань, а потом вцепился в кисточки бисерного пояса. Кот пытался привлечь внимание хозяйки, но пока безуспешно. Миухетти сейчас мыслями была далеко отсюда.
Наконец кот вцепился зубами в тонкий поясок и потянул его к себе, отчего Миухетти вздрогнула и едва не расплескала чашу с вином, которую держала обеими руками.
— Маи! Что ж ты делаешь, негодник!
Она взяла кота за загривок и положила на колени, почёсывая за ухом. Маи довольно заурчал, а хозяйка вернулась к созерцанию винной глади. Время от времени Миухетти прикладывалась к чаше, выпивая всего лишь по маленькому глотку. Оттого вино как бы не заканчивалось, хотя в голове у неё шумело уже основательно.
Вино было крепче привычного, настоянное на гранате, сладкое и тягучее. Такого же оттенка, как и волны на закате, что и ныне плещут, омывая «остров прекрасный среди винноцветного моря».
Он теперь навсегда в её памяти, этот багровый закат, красные волны. Вовсе не свет заходящего солнца сделал их такими, нет. Остров истёк кровью.
По мере того, как чаша пустела, Миухетти всё больше погружалось в бездну собственной памяти. Взглянуть в которую она давненько не решалась, потому как знала, что скрывается на её дне. Потому хотела и боялась одновременно оказаться там, в давнем прошлом.
Первое осмысленное воспоминание маленькой Амфитеи — дворцовый двор. Она сидит на подушке в ложе великих жриц и пытается разглядеть, что там во дворе происходит, на что смотрят все взрослые. Но куда ей. Маленькой девочке ничего не видно из-за высоких причёсок и пышных платьев знатных женщин. Потом кто-то берёт её на руки и ставит на самый край заграждения.
И с этого мгновения воспоминания становятся потрясающе яркими, будто только этот день был в её жизни настоящим, остальное же оказалось сном.
Миухетти вздрогнула. Её мир вернулся к ней снова. Сейчас он существовал лишь в памяти. В памяти немногих.
Больше она их не видела. Её спас Мерихор, увёз на свою родину, заменил отца. Чёрная Земля стала домом, а она сама — её тайным оружием, одной из хранителей трона.
Миухетти провела по волосам. Пышный парик из множества тонких косичек сейчас особенно мешал ей. Она развязала тонкую ленту, удерживающую парик и сняла его. Сразу стало легче, словно давняя тяжесть разом отпустила.
Её собственные волосы, иссиня-чёрные, вьющиеся, рассыпались по плечам. Теперь уже никто не принял бы её за женщину из Чёрной Земли, теперь она снова была Амфитеей из Кносса.
Хотя нет, оставалось ещё ожерелье из множества рядов стеклянных бусин, цветом неотличимых от бирюзы. Но его пусть снимает Автолик, в конце концов, за этим же и звали.
У неё было несколько мужчин. Первым стал молодой воин из числа «Храбрейших». Она не любила его, просто съедало любопытство, не терпелось узнать, как оно бывает между мужчиной и женщиной. Мерихор отнёсся к этому спокойно. Тут вообще все спокойно относились к таким вещам. Но было нечто, в чём она боялась признаться даже себе. Из всех мужчин, что у неё были, из всех любовников она оказалась неравнодушна только к одному племени. Только мужчины из народа ахейцев, из народа погубившего её дом заставляли сердце биться сильнее. Безотчётный страх давно превратился в страсть, ведь она победила его подобно той танцовщице из детских воспоминаний.
Скрипнула дверь и в комнату вошёл мужчина. Бросил взгляд на столик с кувшином и чашей. Усмехнулся.
— Чего-то я устал, Хетти. — сказал Автолик.
— Скажи ещё, что всех сил мужских ришился.
«Ришился». Она очень хорошо говорила на ахейском языке, но нет-нет, да проскальзывал в речи трудно истребимый критский говорок. Не выговаривали критяне «л». Как, впрочем, и ремту. Но она научилась и нечасто выдавала себя. Возможно, тому способствовала кровь, что текла в её жилах. Царский род Кносса уже двести лет, как наполнился кровью захватчиков ахейцев, что пришли на остров, когда ослабела власть потомков Миноса, первого с таким именем. Кара богов настигла великую морскую державу. Колебатель земли Потедайон, Посейдон рассердился на своих детей и разрушил древние дворцы. Их отстроили заново, он разрушил их опять. Захирел род Миносов и пал под мечами ахейцев. Они стали хозяевами Крита. Настоящие критяне ещё жили на острове во множестве, но уже под властью ахейцев. Впрочем, завоевателям пришлись по душе обычаи богатых, изобильных прекрасными удивительными вещами островитян. Они сами стали Миносами. Так звался и дед Амфитеи.
— С тобой лишишься, да. Ты кого угодно досуха выпьешь.
— Потом оживлю, — она улыбнулась. На сей раз выговорила правильно.
— Привет, Маи, — Автолик сел на край её ложа и рукой подразнил кота, — ну-ка, не кусайся. Ишь, защищает он тебя.
— Мр-р?
— Ревнует.
Автолик рухнул на спину. Ложе с опаской скрипнуло.
— Да я, Хетти, не телом устал. Душой.
— Я вижу, — она наклонилась над ним, — что-то тяготит тебя.
— Тяготит, да. Что я здесь делаю, Хетти?
— Ты здесь со мной. Я люблю тебя, а ты меня.
— А это точно любовь?
— С чего вдруг сомнения?
Он не ответил.
Она встала, подошла к столику, где лежало бронзовое зеркало. Сняла браслеты. Здесь стояли баночки и коробочки. В одних толчёный малахит для чернения глаз, рисования знака Уаджат. В других душистое масло для кожи, шарики кифи для чистоты дыхания. Автолик понятия не имел, для чего нужна большая часть вещей на этом столике.
Он встал, приблизился к ней и прикоснулся к застёжке ожерелья.
— Я следовал за другом, Хетти. Теперь его нет. Что я здесь делаю?
Освобождённое ожерелье соскользнуло в подставленные ладони женщины. Она обернулась. Приложила палец ему к губам, а потом мягко толкнула ладонью назад, на ложе.
— Не говори ничего…
Распустила поясок. Расстегнула фибулы на плечах. Лёгкая ткань скользнула к ногам.
Потом они лежали, обнявшись, лишившись сил и она задумчиво водила пальцем по его груди. Автолик смотрел в потолок. Миухетти видела, что он сейчас опять не с ней, где-то далеко.
— Ты помнишь свою мать? — спросила она, приподнявшись на локте и посмотрев на него.
— Нет. Она умерла родами. Мне потом говорили, что мать разгневала Владычицу Зверей,[81] красотой своей возгордилась, бахвалилась. Вот Лохия и не пришла. Ещё один хрен мне втирал, будто богиня стрелой моей матери рот заткнула. Так я с ним поспорил, что это враньё. Из стрелы некудышная затычка, она же тонкая.
Он замолчал.
— И как? — спросила Миухетти.
— Проспорил. Хорошая оказалась затычка, он так и не заговорил больше.
Миухетти улыбнулась. Некоторое время оба молчали.
— Как её звали?
— Хиона, — нехотя ответил Автолик.
— А твоего отца?
— Неужто не слышала? — повернул он к ней голову.
— Слышала. От Тарвейи.
— Что же тогда спрашиваешь?
— Дивлюсь просто. Не встречала прежде сына бога.
Она провела пальцем по длинному шраму на груди Автолика.
— Ты вроде смертный.
— Я лист на ветру. Куда ветер дует, туда меня и несёт, — сказал Автолик, — потому и сказал Сиванале при знакомстве, что отец мой сам Трёхглавый[82]. Нет другого человека, что сложил бы на перекрёстках больше камней, чем я. Отцу во славу.
— Что же за отец такой, что сын его именем называется только в пьяной компании, а среди людей достойных никогда? — укоризненно спросила Миухетти.
— Тарвейя достойный, — сказал Автолик, — и Сиванала таков был.
Он замолчал так надолго, что она решила, будто уже ничего от него и не добьётся, когда он вновь заговорил:
— Я сын своего деда, — негромко произнёс Автолик и отвернулся.
Она молчала, разглядывая его затылок, потом мягко потянула за плечо. Он снова перевернулся на спину. Миухетти положила голову ему на грудь, прижалась всем телом. Он погладил её волосы.
Слова были не нужны.
— Аменеминет посылает меня за море, — сказала она после долгого молчания.
— Почему тебя? — удивился Автолик.
— Больше некого.
— Как некого? Во всей многолюдной Чёрной Земле больше не найдётся, кого послать за море? Что-то не верится.
— Не найдётся, — подтвердила Миухетти, — тому есть причины. Не хочу сейчас об этом говорить. Этот вечер у нас последний. Я не знаю, на сколько мы расстанемся.
Автолик поджал губы.
— Мр-р? — решил напомнить о себе Маи, про которого все забыли.
— А ты, малыш, останешься дома, — сказала Миухетти.
Кот некоторое время, не мигая, смотрел на неё, а потом отвернулся и принялся умываться.
Автолик долго молчал, а потом произнёс:
— Тебе говорили, что ты подобна мужу?
— Что? — возмущённо приподняла бровь Миухетти, — я подобна мужу?
Она перекинула через него ногу и уселась сверху. Соблазнительно обвела кончиками пальцев груди, от чего у Автолика вновь дыхание перехватило.
— И много мужей могут таким похвастаться?
Автолик засмеялся:
— Амфитея, ты мёртвого разбудишь!
Миухетти скосила глаза вниз.
— И верно, просыпается! Он не умер, просто спал.
Она подалась вперёд и промурлыкала:
— И вот опять поднимает голову грозный змей! Но храбрый герой снова сразится с ним!
— Хетти… — выдохнул Автолик, — герой не должен быть один. Я еду с тобой. Менна мне не откажет.
— Дурак…
Она зажмурилась. Приподнялась и опустилась. А потом снова и снова.
— Молчи…
Снова и снова.
Волны набегали на песок, одна за одной, снова и снова. Ветер гнал их к берегу, там они разбивались тысячами брызг. Ветер принёс свежесть, охлаждая землю перед приближением ночи.
Хотя сейчас стояло лето, Миухетти казалось, будто ветер принёс за собой ледяной холод, немыслимый на побережье. Она куталась в шерстяной плащ, недоумевала, отчего с ней это происходит. Ведь не могла же она настолько привыкнуть к жаре Чёрной Земли, что замерзала даже от лёгкого ветерка.
Пока не поняла очевидную вещь — дрожала она не от холода, а от злости. Которую сдерживала с огромным трудом вот уже двадцатый день путешествия.
На самом деле дорога была лёгкой. Ни штормов на море, ни встреч с лихими людьми на берегу. Путешествие могло бы показаться приятной прогулкой, если бы не попутчик.
Вот и сейчас Миухетти прохаживалась по хрустящей гальке, разглядывала корабли, вытащенные на берег. Две боевых ладьи ремту, одна посольская и чуть поодаль от них ещё одна, фиванская, принадлежащая царю Эдипу. Слуги готовили ужин, и до неё доносились запахи жареного мяса.
Сейчас, вечером уже хотелось сесть и спокойно поужинать, но Миухетти согласна была лечь спать голодной, лишь бы не встречаться с Эдипом. Пусть люди ремту ужинают в своей компании, а фиванцы где-нибудь далеко, поближе к их родине.
Миухетти сделала вид, что рассматривает морскую гладь и не слышит, как её зовут к ужину. Но эта маленькая уловка оказалась бесполезной, за ней прислали слугу.
— Госпожа, всё уже готово. Ждут только тебя.
Пришлось идти. Миухетти с досады пнула большой круглый камень. Сандалия слетела с ноги — тонкий ремешок не выдержал такого обращения. Пришлось Миухетти идти по крупной гальке наполовину босиком. Среди обточенных морем камней обнаружился один недостаточно округлый и конечно же она на него наступила. Поморщилась от боли и к костру подошла, прихрамывая. Ей казалось, что все смотрят на неуклюже ковыляющую посланницу с насмешкой. Особенно Эдип. И оттого раздражение только усилилось.
— Вы же не на пиру, где не начинают есть без церемоний, — сказала она ожидающей компании.
— Почтение к высокому начальству не позволяет оставить его голодным, — улыбнулся Ассуапи, высокий мужчина лет сорока, выделявшийся слегка посеребрёнными висками.
— Да какое хоть я «начальство»? — махнула рукой Миухетти.
— Высокое, — подтвердил хери-хенит Меджеди.
Знаменосца Великой Зелени спровадил с посольством Рамсес, чтобы они с Менной друг друга не поубивали. Оба оказались чрезвычайно довольны этим обстоятельством. Меджеди, всем и каждому рассказывал, что вдали от моря чувствует себя рыбой, выброшенной на берег, потому он с большим энтузиазмом погрузился в заботы подготовки посольства и лично возглавил один из кораблей, «Убийцу змей».
Так звали самую большую боевую ладью. Прежде она носила другое имя, но перед отправкой посольства Аменеминет повелел изменить его. Почти никто не понял, зачем Верховному Хранителю это понадобилось, только Пентаура заподозрил истинный смысл переименования и шепнул свою догадку Миухетти. Она склонялась к тому, чтобы с ним согласиться.
«Убийцей змей» звали Мафдет-мстительницу, «Великую Царапающую». В общем-то подходящее имя для ахат, боевой ладьи, на длинном носу которой красовалась оскаленная львиная морда.
Вторая ахат также была «львицей» по имени «Красный ветер». Так её звали для простоты, ибо полное имя звучало длинно и весьма помпезно, впрочем, это было в духе ремту — «Поражающее нечестивцев красное дыхание Сехмет». При наречении корабля умолчали, что нетеру-львица, хозяйка пустынь своим жарким дыханием не каким-то там нечестивцам вредила, а самим ремту. «Нечестивцы» же, та-неху, Сехмет чтили превыше других нетеру. Зачем такое «пустынное» имя досталось ладье, о том история умалчивает. Наверное, от большой любви ремту к зажигательным стрелам.
Третья ладья, посольская, не военная, именовалась не столь хищно — «Госпожой звёзд». Нос её украшала вырезанная из кедра и позолоченная фигура Исет[83]. Без непременного покрывала, правда.
«Великая волшебством» Исет, которая очаровывает, но не может быть очарована, также была призвана оберегать посольство не случайно. Посланнице Верховного Хранителя, как и её божественной покровительнице предстояло победить врагов Священной Земли не мечом, но «чарами своих уст».
Как у неё это получится, Миухетти не имела ни малейшего понятия. Покровительницей своей она хотела бы видеть дарящую радость и плотскую любовь Кошку Бастет, но оказавшись приёмной дочерью посла и одной из Хранителей трона, она не могла избрать иной путь.
Меджеди протянул ей миску полбяной каши с луком. В морском путешествии, да и в сухопутном не до излишеств. Чаще всего каша без мяса, лук да чеснок. И пиво. Хоть и посольство, но чай не царский двор в походе. Впрочем, в этот раз удалось разжиться в селении неподалёку бараном. Местные не особенно жаждали расставаться с ним, но вид воинов на берегу убедил их, что всего один баран, за которого хорошо заплатили — приемлемый убыток.
«Высокое начальство». В словах Меджеди она не услышала усмешки, но додумала её сама. Да, хери-хенит и уахенти[84] других ладей почитали её главной, так повелел Аменеминет, но то было уместно лишь у ремту, и ещё кефтиу-критян. Для тех и других женская свобода обыденна. Нет ничего необычного в женщине, возглавлявшей мужей. Такое хоть и не сплошь да рядом бывало, но случалось. На Крите особенно. А для Эдипа и его людей подобное просто невероятно и возмутительно — баба-посол. Всё у этих раскрашенных не как у людей. Да и все они там бабы, глаза красят.
Потому для акайвашта послом прозывалась вовсе не Миухетти, а Ассуапи.
Муж сей был человеком интересной судьбы. Один из лучших придворных врачей, посвящённый Сехмет[85] и Анпу, знаток целебных и ядовитых трав, Ассуапи в нынешнем путешествии, да ещё будучи облечён несвойственными обязанностями, чувствовал себя не в своей тарелке.
Как и большинство ремту, чей род занятий не был связан с войной и торговлей, прежде он в зрелом возрасте никогда не покидал пределов Чёрной Земли, отчего дивился многим вещам. Однако родился и первые годы провёл в стране, куда ехало посольство. Отец его, Исхиотеф, происходил из рода потомственных врачей. Триста лет назад его предок покинул родину, богатый город Сау,[86] и отправился вместе с наёмником Даной и его женой Небеттой Меренмут в земли акайвашта. Ремту, что сопровождали царственную чету, расселились в нескольких местах. Некоторые основали город, известный теперь, как Афины.
Там, в Афинах и жил отец Ассуапи, покуда не решил отправиться на родину предков, учиться у тамошних врачей, лучших в подлунном мире. И вот его сын возвращался, как посол. К делам дипломатическим он прежде не имел касательства и избран был не из-за подходящего происхождения и знания языка акайвашта, но как охранитель Миухетти. Он призван был уберечь Амфитею от печальной участи её отчима, Мерихора, предыдущего посла в Фивах.
Ещё не вполне понимая, как будет играть роль посла, в кругу соотечественников Ассуапи не пытался его изображать, всецело признавая главенство Миухетти, против коего не возражал и Меджеди. И даже Автолик так некстати напросившийся в путешествие. Его самолюбие не задевало то, что женщина, неоднократно виденная им голой, вздрагивавшая и красневшая от его прикосновений (наедине совсем по другой причине, нежели на людях), тут всем верховодит. По крайней мере он так ей говорил, а что уж думал на самом деле…
Время, что они провели в пути, сблизило этих непохожих друг на друга людей. Для Меджеди посольство в страну акайвашта представлялось прогулкой, долгожданным глотком свежего морского воздуха. Больше всего он радовался, что за морем он никак не будет пересекаться с Верховным Хранителем.
Но сейчас всех больше занимал ужин. И хорошее вино из здешнего винограда, которым посольство разжилось на предыдущей стоянке.
— А скажи мне, достойнейший Ассуапи, — обратился флотоводец, — не вредно ли есть на ночь жареную баранью ногу?
— Нисколько, — ответил придворный лекарь, разрезая ножом ту самую баранью ногу, — наоборот, от этого прекрасно зажаренного куска мяса будет только польза. Ведь голод куда вреднее для здоровья, чем сытость. Ибо людей, умерших от голода, куда больше, чем от излишеств.
Флотоводец только рассмеялся в ответ. Миухетти слушала их шутки и только досадовала ещё сильнее. Ей, Автолику и Эдипу, собравшимся за ужином на морском бережку, было ничуть не весело.
Она искоса рассматривала Эдипа и недоумевала. Этот ещё довольно молодой человек изменился до неузнаваемости за те три года, что прошли с их последней встречи. Растолстел и казался значительно старше своих лет. Эдип постоянно кичился своим царским титулом. А главное, на любые попытки заговорить с ним и напомнить о давнем долге отвечал презрительным молчанием.
Сын простолюдина, а ныне новый властитель Та-Ипет, Семивратных Фив, он притязал на большее, нежели титул басилея. Требовал почёта и уважения. Соседи должны величать его ванактом, как предшественников, никак иначе.
Соседи не спешили. На Пелопсовом острове титул ванакта сейчас носил владыка Микен. Фивы микенцы давно не считали ровней, даром, что город сей гораздо крупнее.
Афиняне смотрели исподлобья. Орхоменцы открыто насмехались, уже позабыли о давнем битье и гибели собственного басилея от фиванского меча. Несколько лет уж прошло, а Фивы с тех пор, не сходя с места, неудержимо катятся куда-то вниз. Величайший ахейский город, с коим при братьях Амфионе и Зете никто не мог соперничать, пал в полное ничтожество при следующем ванакте, Лае.
Когда тот воцарился, вновь расцвело изведённое Амфионом, Другом Маат, поклонение рогатому Загрею. Как оказалось, кровавый культ, принесённый выходцами из Страны Пурпура, пустил крепкие корни.
Кратким мигом пролетели годы власти Амфиона. После таинственного убийства всей царской семьи и возвращения изгнанного рода потомков Кадма-Кадумы, отца-основателя, Фивы вновь наполнились мрачными слухами о пропавших детях, человеческих жертвоприношениях и безумных оргиях.
Ванакт Лай, сын Лабдака, потомок Кадма-тирянина презирался всеми не только за то, что царём был совершенно никаким, но и «благодаря» прочно закрепившейся за ним «славе» мужеложца, отчего двора его стали сторониться высокие послы Хатти, для коих подобное представлялось тем дном бездны нечестия, ниже которого и падать некуда. Редкостное единодушие с ними являли и исконные враги, люди Чёрной Земли.
Последний посол ремту, благородный Мерихор, преодолевая брезгливость от необходимости общаться с нечестивцем, пытался всё же сподвигнуть его на борьбу с Рогатым и вновь обратить Фивы в дружественный Дому Маат город, но безуспешно.
На этом месте Миухетти, рассказывая Автолику о фиванских делах, ему известных по многократно перевраными слухам и сплетням, что разносятся по языкам досужими людьми, затыкалась намертво.
Автолику удалось вытянуть из неё, что за Эдипом есть некий должок и он только ей одной и обязан своим возвышением.
— Хетти, ты знаешь, как в Стране Пурпура принято? — пытался устыдить её Автолик, — сказал «алеф» — говори «бет».
Бесполезно. Нахмурилась, отвернулась и будто воды в рот набрала.
Он попытался сам допытать Эдипа, но тот вёл разговор крайне высокомерно, а при намёке на некий долг вспыхнул:
— Чего? Совсем спятила баба! А заикнётся кому про Сфингу, так никто ей не поверит! Иных уж нет, а те далече!
Сфинга, «душительница». Это имя Автолик слышал краем уха. Не на родине, а за морем, в Милаванде, когда вскоре после знакомства с шардана решил присоединиться к ним. Купцы врали, будто некий вожак лихих людей с Истма избавил Фивы от какого-то чудища, за что получил от благодарных жителей города царский трон, ранее опустевший. И царскую вдову в придачу.
Звучало это, конечно, как обычные байки, не правдивее сказок про потерянных и воротившихся через много лет царских детей, тайно воспитанных верными слугами, а то и вовсе медведями. Такое по обе стороны Моря Тысячи Островов сочиняли. Послушать занятно, но кто же в здравом уме поверит?
Что там на родине творится, он мало интересовался, но знал, что в Фивах сидит нечестивец Лай, а тут вон как оказалось, уже Эдип какой-то на его месте. Сфинга ещё какая-то.
Миухетти на расспросы о Сфинге только раздражалась и впервые между ней и Автоликом пролегла тень обиды и недоверия.
Постепенно, пытая то одного, то другого посла, даже некоторых слуг, он выяснил, что дела у нового фиванского правителя шли прескверно и в Чёрную Землю тот приехал просить помощи, каковую ему, оказывается, Миухетти обещала. Ничего себе открытие.
Приехать-то приехал, да не добился ничего. Нет, встретили радушно, честь по чести. Осыпали дарами. Назад вёз несколько десятков сундуков из драгоценного кедра с резными священными именами Величайшего в знаках Сену. Полны сундуки всяким добром. Вон, одних дорогих панцирей полсотни.
Вот только рассчитывал он на большее. И это самое большее ему, похоже, даже пообещали, но в обмен на некую службу, каковую он исполнять не очень-то желал.
Миухетти открылась, что и обещал-то помощь вовсе не Величайший, который ограничился подарками и благодушным обращением. Обещал Аменеминет. Тайно от фараона. Рамсес об отправке посольства знал, но не вникал в детали, что и зачем.
«Реши сам, Менна».
Больше Автолик ничего не выяснил и потому пребывал в расстройстве, съедаемый любопытством и тревогой. А Эдип чувствовал себя оскорблённым и вымещал раздражение на Миухетти, постоянно норовил поддеть её, но тонко, чтобы не нарваться на заступничество Автолика, которого ни венец ванакта, ни его воины не остановили бы.
Спасало его то, что Автолик покамест мало что понимал в Эдиповых намёках, а ремту и того меньше.
— У нас в Фивах, ни за что не позовут к царскому столу людей низкого происхождения, — вещал Эдип, закусывая вино куском баранины, — ведь лишь только благородные, почтенные люди достойны находиться рядом с особой царской. Потому, всякие бродяги, не имеющие собственного дома, блудницы, которые ведут жизнь, несовместимую с достоинством жены и хозяйки дома, к царю не допускаются. Только уважаемые, повторюсь, почтенные люди.
Автолик усмехнулся, наклонился к Ассуапи и громким шепотом, который прекрасно услышали все, произнёс:
— Сейчас снова начнёт про «мамашу».
Так он окрестил царскую жену, доставшуюся Эдипу от Лая, ибо, покопавшись в памяти, прикинул, что она, вроде бы, как говорили, должна была сильно постарше нового муженька быть.
Ассуапи спрятал улыбку. Эдип свирепо сверкнул глазами, но продолжил:
— И супруга моя, царица Иокаста, женщина почтенная, достойнейшая из достойных! Сколь приятна совместная жизнь с благородной женой, хранительницей домашнего очага! Ведь она помышляет только о благополучии дома и печётся, дабы царский дом содержался в отменном порядке. Чистота, достаток, а также прекрасный стол — вот что царит в нашем жилище благодаря моей дорогой супруге!
Следом Эдип принялся расписывать царские обеды, блюдо за блюдом. Он подробно останавливался на каждом, на качестве хлеба, на белизне муки. На том, как царица Иокаста самолично надзирает за рабынями, которые мелют муку и пекут хлеб. На его счастье, стало уже совсем темно, и Эдип не мог разглядеть, как на него смотрят лекарь и флотоводец.
Переводя взгляд с Миухетти на Эдипа и обратно, Автолик раздумывал, что же их могло связывать. Ныне-то взаимная неприязнь через край била.
«А не делила ли ты, Кошка, с ним прежде ложе?»
С этаким толстяком? Да, зная её, такое предположение иначе, чем бредом и не назвать.
Однако, «Сам себе волк» такое прозвание носил заслуженно. Не только хваткой отличался, но и острым умом, наблюдательностью и проницательностью. Он видел, как движется Эдип, как кладёт ладонь на рукоять меча. То был воин, в недавнем прошлом умелый, опытный. И сейчас он жиром заплыл не от привычной лености, а потому что долго жаждал сытой жизни в достатке и когда дорвался до неё — не смог устоять перед многочисленными соблазнами.
В беге или долгой изматывающей борьбе он бы задохнулся, но в краткой сшибке и сейчас вполне способен все кости переломать. Опасный человек. Не стоит недооценивать. Потому Автолик, посмеиваясь над фиванским ванактом, держался начеку.
«Каким же ты был? Могла бы тобой прежним увлечься Кошка?»
Неизвестно, что тут хуже. Встретить бывшего любовника своей женщины или самому стать её прошлым. От таких малоприятных размышлений Автолик всё чаще прикладывался к вину, а с Миухетти говаривал реже и спать уходил куда-нибудь подальше. Миухетти стало не хватать его по ночам. Но первой, она, конечно же, мириться не пошла и тоже стала больше обычного заглядывать в чашу.
Эдип, тем временем, похвалялся наследниками, родившимися год назад.
— Двойня? — переспросил Ассуапи, — скажи, о достойнейший, я слышал, будто твоя царственная супруга — женщина не юная, если не сказать…
— Старуха, ты хотел сказать? — свирепо сверкнул глазами Эдип.
— Прости, достойнейший, я вовсе не хотел оскорбить…
— Да, не сопливка какая, которая только кровь уронила, как её замуж выдают. Зрелая женщина. Но не старуха! Ни одной морщины нет на её лице!
— Старое вино с годами только лучше, — усмехнулся в сторону Автолик.
— Однако, всем известно, что рожать лучше раньше, чем позже, — осторожно заметил Ассуапи, — я беспокоюсь о здоровье твоего потомства.
— Злоязыкие люди говорили, будто супруга моя царственная бесплодна, но это не так, — вскинул голову Эдип, — двумя сыновьями одарили меня боги! Любому дураку теперь ясно, что лежала на Иокасте тень проклятия нечестивца Лая. Ныне же боги благоволят Фивам, и я уверен, что и хвалёную плодовитость Ниобы, жены Амфиона, посрамит моя царица!
Ассуапи покачал головой и ничего не сказал. Эдип посмотрел на Миухетти и продолжил вещать:
— Иокаста — вот образец для подражания для всякой жены, не то, что некоторые! Падшие женщины, которые полезному ремеслу не обучены. Умеют только на ложе кувыркаться да стонать, так, что половина города слышит. Моя жизнь, к счастью, от шлюх избавлена.
Пальцы Миухетти сжали бронзовую рукоять кинжала на поясе. Автолик скосил на неё глаза, потом посмотрел на Эдипа. На скулах его играли желваки.
— Печально, что в столь молодом возрасте люди утрачивают мужскую силу и ценят женщину, только как повариху. Не беда! У достойнейшего Ассуапи всегда найдётся лекарство от недуга, — сказала Миухетти.
Эдип не успел ответить ей, вмешался врач:
— Нет, госпожа. Я-то могу полечить больного, но только по его собственной воле. Пусть больной сам придёт и попросит вылечить его от мужской слабости. Снадобья нужные у меня имеются, только вот насильно лечить нельзя. Недужные есть?
Кинжал остался в ножнах. Фиванский царь Эдип поднялся на ноги, и слегка поклонившись, покинул достойное собрание.
Молчание нарушил Меджеди. Он многозначительно посмотрел на Миухетти и спросил:
— Госпожа моя, тебя две «львицы» сопровождают за тем, чтобы ты самолично за острое хваталась? По чину ли тебе? Ты же знаешь, я за своих кого угодно удавлю. Царёк он там или кто.
— И он не пальцем делан, — возразил Автолик.
— Возможно, — неожиданно легко согласился Меджеди, — но нас больше.
— Латай вас потом, — мрачно сказал лекарь Ассуапи, — у меня только две руки, и ниток на всех не хватит. Да и что потом Верховному Хранителю говорить? Ири на подначки повелись, как дети малые, о долге и воле Величайшего позабыв? Да плевать, что он несёт. Верховный Хранитель счёл его важным для Дома Маат и Священной Земли, стало быть, нам следует приложить все усилия…
— Верховный Хранитель далеко, — перебила врача Миухетти.
— Меня так это только радует, — хмыкнул Меджеди.
— И с берегов Священной Реки видно не так хорошо, как отсюда, — добавила Миухетти.
— Ты, госпожа моя, считаешь, что Верховный Хранитель ошибся? — спросил врач.
— Его достойнейший брат, да будет голос его правдив, и то ошибался иногда, — ответила посланница, — Аменеминет же неопытен. Многих вещей не знает, иных не видит. Итеру-аа течёт из начала вечности, а всё одно, от разлива к разливу воды её иные чем прежде, хотя на вид и такие же. Слова мои о полезности Эдипа достойнейший Анхореотеф услышал три года назад.
— Всё изменилось? — спросил Ассуапи.
Она кивнула.
— Он очень изменился.
— Я вам говорил! — наклонился вперёд и понизил голос Меджеди, — с таким, как Эдип, толку не будет. Кто бы он ни был прежде, сейчас это не вождь воинов, а так, не пойми кто, при своей «мамаше».
— По правде-то ты верно говоришь, — согласился с ним Ассуапи, — не лечится такое, безнадёжный случай.
— Зря насмехаетесь, — покачал головой Автолик, — я вижу в нём силу. Но вы правы в том, что он не союзник и даже не попутчик. А Фивы — место проклятое.
— Ты прав, — согласилась Миухетти, — союзников надо искать в Микенах.
— Почему не в Афинах? — спросил Ассуапи.
Амфитея бросила на него быстрый взгляд, поджала губы, коротко мотнула головой.
— В Микенах, достойнейший, — сказала она твёрдо.
— В Микенах и ванакт настоящий, — кивнул Автолик, — не то, что некоторые.
— Но там тоже всё непросто, — вздохнула Миухетти.
— Разберёмся, — уверенным тоном сказал врач, — в Микены, так в Микены.
В те дни, когда полуденное солнце только-только оказалось за спиной, Эдип ещё надеялся, что от Миухетти будет польза. Не дал фараон воинов, не завалил золотом, на которое можно было бы их купить, так хоть может Кошка своими сладкими речами повиснет на ушах Персеидов? Хотя бы лавагета-изгнанника[87] вернуть, ведь не Эдип же его изгнал, он его и в глаза не видел, наслышан только. И о доблести, и об искусстве военачальника. А ещё о том, что Персеиды родственничка терпеть не могут, но тот почему-то всё равно сидит у них под боком и в Фивы возвращаться не горит желанием.
Когда в дымке за кормой растаял Тир, он же Цор и Тисури, родной город Кадма, Эдип ещё пытался добиться у Миухетти ответа, что она намерена делать, как собирается исполнять своё обещание помощи. А она отвечала вопросом на вопрос. Дала понять, что сначала нужно фараону службу сослужить, а уж потом и поддержка будет.
«А может и не будет», — додумал Эдип, — «легка ты на обещания. Почти, как на передок».
Как-то совсем не просматривалось общности интересов, а чем дальше, тем более очевидным становилось, что с «черноногими» и лживой предательской Кошкой ему не по пути.
Когда достигли южной оконечности Китноса, ладья Эдипа обогнула мыс и взяла курс на северо-запад, к Лавриону, до коего уже рукой подать было, а корабли ремту отравились на запад, к Гидрее, Питиусе, и вскоре вошли в Арголидский залив. Цель путешествия приближалась.
Знаменосцу Великой Зелени так понравилось общение с придворным лекарем, что он давно уже перешёл на «Госпожу звёзд», оставив командование на «Убийце змей» заместителю. Теперь эти двое только и занимались обсуждением всевозможных недугов, мнимых и действительных, коими страдала многочисленная родня Меджеди, а в первую очередь его жена, дама высокородная, вздорная и мнительная. Может он и в море-то сбежал от неё, а вовсе не от Верховного Хранителя. Кроме того, Ассуапи оказался неиссякаемым источником всевозможных занимательных историй.
Больше всего Меджеди потрясла байка о том, как некий молодой ученик в оазисе Cетх-Аму[88] по небрежности налил зловонную «воду Амена» в сосуд, на стенках которого оставался порошок для прижигания ран, приготовленный по просьбе одного врача. Сосуд забыли почти на месяц, а когда один из жрецов обратил на него своё внимание и попытался отскрести странную чёрно-бурую корку со стенок, неведомая сила разорвала беднягу на куски. Причину и следствие тогда долго не могли связать.
— Вот бы на стрелы такое наносить! — восхитился хери-хенит.
— Враги весьма порадуются, — усмехнулся врач, — ибо воинство Величайшего само себя изведёт.
Когда вдали показался скалистый мыс, скрывавший портовый городок Навплию, обе «львицы» вышли вперед.
— Разве не нам следует причалить первыми? — удивился Ассуапи.
— Это для безопасности, — пояснил Меджеди.
— Нам что-то может угрожать? — встревожился врач.
— Здесь осторожность не повредит. Эти воды кишат пиратами.
— Кем? — не понял Ассуапи.
На языке ахейцев он не говорил большую часть жизни, множество слов позабыл.
Миухетти пояснила.
— Вот там, на той стороне залива лежит Лерна, — она указала рукой на запад, — это настоящее разбойное гнездо. Его давно уже облюбовали телебои, «далеко живущие». Так местные называют островитян.
— Это они и есть пираты? — спросил врач.
— Да. Когда-то так называли разбойников с острова Тафос. Микенские ванакты долго воевали с ними и даже вроде бы совсем извели, когда погиб царь телебоев Птерелай. Но потом телебои возродились и снова захватили Лерну. Сейчас так зовётся народ не с одного острова, там разного сброда собралось. Они многочисленны. Их называют Гидрой. Одну голову срубишь — две новых вырастут. А всё потому, что Аргос и Златообильные Микены поблизости. Есть, чем поживиться.
— Раз они так близко, то верно нападают и на наше поселение?
— Бывало. Ещё Величайший Хоремхеб повелел держать здесь, в Пер-Атум, гарнизон, половину са. Воинов сменяют каждый год.
— И этого хватает для защиты от разбойников?
Миухетти пожала плечами.
— Насколько мне известно, после одной хорошей драки лет тридцать назад, сама Навплия больше не подвергалась нападениям. Тогда телебоям преподали урок, и они его всё ещё помнят. Однако окрестные воды ими кишмя кишат и мореплавание здесь опасно, города опасаются, но корабли грабят.
— Что же их привлекает? Ведь Микены и Аргос стоят в глубине суши. И они защищены крепкими стенами, которые морским разбойникам уж, верно, не по зубам.
— Пер-Атум и привлекает. Как завещал Навплий, внук Даная, город своего имени, что мы зовём Домом Атума, в вечное владение потомкам ремту, которые пришли сюда с его дедом…
— Данай, это тот самый? — перебил Ассуапи.
— Да, тот самый Дана, зять Величайшего Секененра. Так вот с тех пор здесь наше торговое поселение. Сюда и олово с запада везут и янтарь с севера.
— Вот только, насколько мне известно, Таруисе Пер-Атум не соперник, — присоединился к беседе Меджеди.
— Почему? — спросил врач.
— Да вот так сложилось, — пожал плечами хери-хенит, — основные торговые пути через Таруису проходят.
— Это потому, что ахейцы разорили Крит, — мрачно сказала Миухетти.
— Это потому, что владыки наши не очень-то держатся за этот край земли, — возразил Меджеди, — некоторые советники Величайшего считают, что нет смысла нам на этих берегах закрепляться.
— Кто так считает? — спросил Ассуапи.
— Пасер, например.
— Почему?
— Далеко. Край света. Моя жена, как узнала, что я в Дом Заката еду, так изревелась вся. По ней это где-то уже совсем рядом со входом в Дуат.
— Так и есть, — улыбнулась Миухетти, — говорят на том берегу залива, в болотах Лерны лежит вход в царство Скотия[89]. На Дуат оно, правда, не похоже.
Она заметила улыбку Автолика и смутилась.
— Так говорят!
Тем временем корабли обогнули мыс. Впереди уже были видны выбеленные солнцем домики Навплии. «Львицы» подошли к портовым причалам. В Пер-Атум их было обустроено полдюжины и два заняты торговыми ладьями. Несколько моряков спрыгнули на дощатый настил, поднятый на сваях, поймали брошенные канаты и намотали на выступающие «пеньки». «Госпожа звёзд» от своих защитниц отстала ненамного.
Их встречали. Собралась большая толпа зевак, одетых весьма разнообразно. Загорелые дочерна полуголые островитяне и жители большой земли в набедренных повязках до колен. Можно подумать, что бедняки, но нет — юбки пестрят многоцветными узорами, бисером и бахромой. Среди ахейцев много ремту, коих можно узнать только по крашеным глазам, ибо одеты они так же, как местные. Некоторые нацепили льняные китуны[90] и завернулись в шерстяные плащи-фаросы, даром, что жара. Чего не стерпишь ради демонстрации важности и зажиточности.
Были тут и женщины, много, и по ним особенно хорошо было видно, насколько зажиточна Навплия — не каждой по достатку длинное платье невероятно сложной формы с пышными разноцветными юбками, имевшими бесчисленное множество складок. Рукава короткие. Платье туго обтягивает талию, на груди большой вырез, она обнажена полностью, а соски у некоторых модниц подкрашены алым. Длинные волосы уложены в пышные причёски с вплетёнными яркими лентами. Критская мода. На самом Крите уже мало кто так одевается, обеднел остров сильно, ну так ахейцы-завоеватели её переняли. Впрочем, и здесь жёны простых землепашцев, ремесленников и рыбаков носят платья попроще. От мужских рубах они отличаются лишь длиной, да вышивкой.
Ванакты Микен свято соблюдали установления Данаева внука, и Пер-Атум управлялся колонистами-ремту. Чиновников-ахейцев из столицы тут не было.
Столица царства — Микены, но власть ванакта оспаривает Аргос. В Микенах сидят Персеиды, а в Аргосе правит кровь Персеева дядьки Прета. Наследники последнего мечтают стать ванактами, считают себя несправедливо обойдёнными, ибо сам Прет был близнецом Персеева[91] отца Акрисия, и кто из них старший не очень-то и понятно. Рвётся Аргос, новый город, к власти. Тесно ему под рукой древних Микен.
Аргос к Навплие ближе, но портовый городок прикрывает с севера Тиринф, тоже вотчина Персеидов. При жизни Персея микенцы тут всё подгребли под себя. Был царь глыбой, настоящим титаном. Столько сейчас про него сказок насочиняли, что истина безнадёжно погребена под их спудом. Однако всеобщее уважение к нему было таково, что затмило даже могучую, поистине циклопическую фигуру Пелопса Древнего,[92] первого этого имени, любимца богов, давшего своё имя огромному полуострову.
Когда умер великий герой, две ветви Данаева древа в мире не ужились. Который год уже тлеет усобица меж Аргосом и Микенами, как будто внешних врагов им мало.
Как ни странно, это ахейское немирье Навплие не особенно вредило и даже наоборот. Ни та, ни другая сторона не решалась прибрать город к своим рукам, в равной степени опасаясь ответа близкого противника и заморского царя. Гарнизон ремту исправно сменялся, а то, что стояла тут всего сотня воинов — так по местным меркам это очень даже ничего. Ну и откуда бы знать ахейцам, что в Чёрной Земле про Пер-Атум, Дом Заката, вспоминают редко и немногие?
Посольство приняли очень радушно, колонисты закатили пир, изо всех сил старались не ударить в грязь лицом. Миухетти видела, что их очень смущает мысль, а ну как высокие послы сочтут их невежественной темнотой с края мира. С жаром обсуждали привезённые новости. Особенно бурно битву при Кадеше.
Автолик, как участник сего дела немедленно оказался в центре внимания. Он украдкой посмеивался — для колонистов масштабы великого побоища были совершенно невообразимы. Впрочем, он быстро поймал себя на мысли, что ведь и сам был таким всего три года назад. Война в его понимании — молодецкий набег, похищение скота и женщин. А если в битве погибло человек сто, то есть две полных команды пентеконтеры, то это просто какая-то чудовищно-кровавая резня, а не аристия героев с непременной мономахией[93].
Меджеди отдыхал, со всеми пил и вёл приятные беседы. Автолик от него не отставал. Миухетти переживала душевные метания. Знакомые бухточки с прозрачной, как слеза, бирюзовой водой, скалы, кривотелые пушистые сосны, можжевельники пробуждали воспоминания. Кто она? Снова Амфитея или ещё нет? А может уже точно нет, навсегда? Сходные чувства испытывал и врач. Он тоже будто чего-то особенного ждал от этих берегов. Здесь его родина (ну, почти), или всё же не здесь?
Впрочем, пребывание послов в Навплие надолго не затянулось. На четвёртый день они продолжили путь. Далее он лежал по суше.
Крепость возвышалась над равниной, словно скала. Она закрывала от посягателей с моря внутренние города, и была последней твердыней на пути неприятеля, если бы вражеское войско вторглось со стороны суши. Казалось, что построили её не люди, а какие-то неведомые силы, что смогли сдвинуть с места и сложить в крепостные стены огромные камни.
Можно предположить, что внутренне убранство крепости должно бы соответствовать её воинственному и суровому духу. Однако Миухетти знала — Тиринф построили для воинов, которые ценили удобство и не отказывали себе в простых житейских радостях.
Встречали их с почестями, которые причитались посланникам самой важной страны известного мира. Да ещё и связанной давней дружбой и торговыми путями с ахейскими землями.
Впереди всех, во главе посольства ехали на колеснице Ассуапи и Меджеди, она же делила колесницу с Автоликом, ехала на несколько шагов позади придворного лекаря. Теперь все почести должны были достаться ему.
Сопровождал их целый караван осликов, нагруженных всяким добром, ценными подарками из Чёрной Земли. Моряки ремту на время стали караванщиками, управляясь с вьючными ослами с не меньшей ловкостью, нежели с парусом.
Поглядеть на почтенных послов далёкой и сказочно богатой земли вышли, похоже, все жители нижнего города. Множество людей всех возрастов и званий стояло по обе стороны дороги, приветствуя высоких гостей.
Миухетти старалась не глядеть по сторонам, не обращать внимания, как её обсуждают здешние жители. Утром она долго раздумывала, какой наряд ей выбрать — здешний, ахейский или одеться, как знатная женщина Чёрной Земли.
Остановилась на втором, одновременно ругая себя — как она, Хранительница Трона, призванная организовать небывалое предприятие, думает только о тряпках. Нет, наряд ремту ей шёл больше, делал красивой и загадочной.
Посольство проехало по улочкам нижнего города и вот они раздались в стороны, расступились, будто толпа людей, впустив процессию на простор. Они очутились у подножия холма, на котором возвышались стены дворца-крепости. Цитадель Тиринфа была вытянута с севера на юг. Ворота располагались в восточной стене, но дорога взбиралась к ним, посолонь огибая весь дворец. Иначе не подобраться, скалистый холм весьма крут.
Миухетти видела — на стены высыпало множество людей. Некоторые приветственно махали оливковыми ветвями. Гонец из Навплии ещё третьего дня прибежал в Тиринф, предупредил о скором прибытии гостей. Тут ехать-то всего ничего, хозяева, конечно же, приготовиться успели. А послы ванакта Чёрной Земли — гости, дороже каких и не бывает никого. Послы Хатти только сравнятся.
Колесницы, караван ослов, и не меньше сотни человек неспешно, сохраняя достоинство, огибали стены.
На восточной стороне стены дорога продолжилась длинной пологой лестницей. Здесь пришлось сойти с колесниц. На верхних ступенях ожидали встречающие во главе с правителем города — мужем среднего роста и сложения, лет сорока на вид, одетым в пурпурный фарос и высокий венец, отделанный золотом.
Рядом с ним стояли две немолодых знатных женщины. Она из них, та, что постарше, смотрела на Миухетти так, будто только её из всего посольства и видела. Ладонь держала на груди, будто пыталась унять разошедшееся сердце.
Миухетти не сдержала улыбки. Она почувствовала, что и у неё в груди разливается приятная теплота, восторг долгожданной встречи.
Её взгляд скользнул по лицам встречающих, она искала кое-кого ещё, но не увидела. Вот и первая ложка дёгтя, первое беспокойство. Почему их нет? Всё ли благополучно?
Послы и свита поднялись почти на самый верх. Ассуапи шёл первым, за ним следовал слуга с громадным зонтом на длинном тяжёлом древке. Остановился посол, не дойдя десяток ступеней. Не слишком низко, ибо здесь они были уже не круты.
Вперёд вышли два глашатая. Один из них — главный писец посольства. Второй — ахеец из Навплии. Несмотря на то, что послы на местном языке говорили прекрасно, представляться самим — уронить достоинство.
— Вижу ли я сильномогучего басилея Тиринфа? — первым заговорил ахеец из свиты посла.
Он, местный житель, конечно, басилея знал и видел, но обратиться следовало именно так.
— Перед тобой сильномогучий басилей крепкостенного Тиринфа Ликимний, сын Электриона, внук Персея, — ответил выступивший навстречу глашатай встречающих и величавым жестом указал на Ликимния.
Некогда нынешний басилей Тиринфа был младшим из девяти сыновей микенского ванакта Электриона, да ещё и незаконным. Остался единственным, кто пережил войну с телебоями, да и то лишь потому, что летами мал был, чтобы воевать.
Ахеец отшагнул в сторону, пропуская вперёд ремту.
— Смотри, о достойнейший правитель славного Тирину! — провозгласил тот, — так говорит Его Величество, Владыка Обеих Земель Канахт Меримаат Усермаатра Рамсес Мериамен, сын Ра, любимец Амена, воссиявший на троне Хора на вечные времена!
Глашатай сделал паузу, а его помощник принялся переводить.
— Так говорит Рамсес Мериамен, — продолжил ремту, когда тот закончил, — отправил я ныне в земли акайвашта посла своего, высокородного и достойнейшего Ассуапи, сына Исхиотефа, дабы приветить владык акайвашта.
— … достойнейший Асклепий, сын Исхия, — перевёл ахеец.
— Так говорит Рамсес Мериамен — повелел я слуге своему Ассуапи — скажи владыкам земель акайвашта, всем, кого встретишь, ныне я, Рамсес Мериамен, пребываю в здравии и силе. Мои дома, мои сыновья, мои воины, мои лошади, мои колесницы и все во всех моих землях здоровы и процветают! Ныне и правителям акайвашта посылаю я дыхание жизни и дары, дабы процветали они в мире и братстве со мной!
Ассуапи, стараясь скрыть волнение и избежать суеты, неторопливо взмахнул рукой, открытой ладонью к Ликимнию, и посторонился, пропуская слуг, которые выставили вперёд пять сундуков и откинули крышки.
Тут было бронзовое оружие, сделанное искусными оружейниками. Сосуды из фаянса, расписанные иероглифами, значение которых осталось хозяевам города неизвестным. Украшения из золота, бирюзы и лазурита, достойные одних лишь цариц. А также прекрасные льняные ткани, благовония и ещё множество замечательных и дивных вещей.
Ликимний степенно кивнул, спустился на три ступени и, сохраняя важные вид, принялся держать ответную речь, которая продолжительностью своей затмила только что произнесённую глашатаем посольства.
Меджеди в это время, задрав голову, осматривал стену цитадели, дивясь, что, оказывается, не только в Стране Реки умеют возводить столь могучие крепости, поистине не уступающие несокрушимым Джару, Семне и Кумме.
Наконец, положенные речи были произнесены, никто в грязь лицом не ударил, достоинства не уронил. Радушный хозяин пригласил послов внутрь. Они прошли ворота, повернули налево, оказавшись в узком коридоре. Прошли ещё одни ворота, затем большие пропилеи[94] и оказались в первом внутреннем дворе. Здесь слуги басилея захлопотали вокруг посольской свиты. Ослов надо разгрузить, дары принять и учесть, людей устроить.
Послы этого не стали дожидаться. Пройдя вторые пропилеи, они попали в главный двор, с колоннадой по периметру. Здесь находился вход в большой мегарон, просторный зал, центр которого занимал огромный очаг. Крыши над очагом не строили, и дым свободно выходил наружу.
Стены главного зала были расписаны яркими красками, которые радовали глаз. Три охотничьи собаки преследовали кабана. Гончие настигали его, и шансов на спасение у него уже не осталось. Ведь на противоположной стороне его поджидали охотники с копьями и луками. Знаком того, что хозяева дворца могут похвастаться не только нарисованными трофеями, была кабанья туша. Она висела над очагом очаге, а по всему залу от неё шёл приятный запах жареной вепрятины. В очаге вместе с поленьями горело множество душистых веточек и трав.
Клыки вепря, конечно же, добавились в набор чьего-то нового шлема.
Мужи удалились в мегарон. О чём будут разговоры в главном зале? Миухетти могла бы их заранее пересказать. Она так живо представила себе, как Меджеди рассказывает ахейцам об охоте в тростниковых заводях, о диковинных зверях, живущих в Чёрной Земле. А здешние аристократы будут раз за разом изумляться, слушая охотничьи байки. Их собственные истории о затравленных кабанах и оленях самим покажутся детскими играми. Разве можно сравнить какого-то там кабана с невероятным зверем пахема, что живёт в воде, ест траву, но бывает столь свиреп и неукротим, что способен приличного размера лодку перевернуть.
А Автолику конечно же придётся поддакивать флотоводцу, ведь соплеменнику ахейская знать поверит на слово куда больше, чем чужеземцам.
Миухетти осталась с пожилой женщиной, которой улыбалась у ворот.
— Милая моя! — воскликнула женщина, раскрыв объятья.
Миухетти шагнула навстречу. Женщина обняла её и расцеловала.
— Амфитея, девочка моя!
— Алкмена!
— Я и не чаяла, что ещё увижу тебя!
— Боги милостивы, вот я и вернулась. А где мальчики? Не видела их.
Алкмена помрачнела.
— В походе оба. Ванакт покоя не даёт. Где-то возле Псофиды, на горе Эриманф. С кем-то из младших Пелопидов ванакт опять что-то не поделил. С Капреем[95] вроде.
— Для того ведь и принял, чтобы покоя не давать, — сказала Миухетти.
Алкмена вздохнула. Предложила Миухетти искупаться с дороги, на что та охотно согласилась, ибо знала, что Алкмена обладает роскошной большой медной ванной — подарком Мерихора. У других-то басилеев глиняные, поменьше. Уж ей-то, конечно, поплескаться дадут вволю.
Она решила заодно переодеться в ахейский наряд. Как раз в тот, что отвергла утром. Теперь Миухетти решила, если она наденет ахейское платье, то здешние женщины лучше к ней отнесутся и будут откровеннее. А здесь она может узнать то, о чём не скажут в главном зале.
Платье из плиссированного льна, парик и многорядное ожерелье усех Миухетти сменила на другое, сшитое по критской моде. Здесь, в ахейских землях, женщины издавна одевались, подражая моде критских дворцов. Широкая юбка ярко-синего цвета казалась ещё объёмнее из-за множества оборок с блестящей вышивкой. Узкий корсет обтягивал и без того тонкую талию, приподнимая высокую грудь. Волосы, завитые в тугие локоны, отдельными прядями спадали на шею и обнажённую грудь.
Алкмена была уже в годах. Как не украшала причёску золотыми бусами, видно было, что седых волос у неё уже не меньше, чем чёрных. Хотя и оделась она в платье, похожее на критское, обнажать грудь уже и не пыталась. Молодухи пускай красуются. Она набросила на платье сверху расшитый льняной плащ, скрывающий фигуру.
Алкмена ласково встретила гостью и усадила Миухетти в кресло рядом с собой. Миухетти вздохнула, покрасоваться не перед кем. В Доме Прялки собрались одни женщины. Хозяйка, жена Ликимния царица Перимеда, Алкмена и её дочь Лаонома. Последней на вид было всего лет пятнадцать, рослая девица, лицом и статью похожая на мать, казалась уже совершенно оформившейся. Она не скрывала грудь, довольно развитую для юных лет.
Лаонома была племянницей царицы. Та приходилась родной сестрой её отцу.
Алкмена и её дочь изяществом и стройностью не отличались. Обе они были довольно крепкого телосложения и больше всего обликом походили на роспись на противоположной стене, которую разглядывала Миухетти. Там изображены были две женщины, которые правили колесницей. Такие же дородные, крепко сложенные, точь-в-точь, как Алкмена и её дочка. Только одетые в простые платья, не выставлявшие грудь напоказ.
Хотя за столом сидело всего четыре женщины, в служанках во дворце Тиринфа недостатка не было. Они подавали блюда, двое девушек играли на флейтах, ещё трое танцевали для хозяев и гостьи. Словом, было весело, для тех, кто не видал лучшего, не бывал на пирах знатных людей в Чёрной Земле.
— Кушай, кушай, дорогая! — Алкмена то и дело подвигала к гостье блюда с кусками жареной свинины и козлятины, — после такой долгой дороги по морю, надо хорошо наедаться. Вы же там совсем оголодали, все знают, какая в море еда. Одна сухая лепёшка на весь день!
Миухетти слушала добрую женщину да брала с блюда по одному кусочку мяса. Но тут, с самого краю стола она заметила блюдо, вкус которого помнила ещё с детства. Мелко нарубленные листья свёклы и хрен были заправлены толчённым гиацинтом. Кусочки гиацинтовых луковиц вперемежку с оливками были разложены по краю блюда. Им Миухетти и занялась.
— Вот ты погляди, как в настоящих дворцах себя ведут, — Алкмена зашептала на ухо дочери так, что её и служанки услышали, не говоря уж о гостье, — ест, как птичка клюёт! Одну зелень. А ты, свинину жареную трескаешь! Ишь, как разнесло-то за лето тебя, не успеваем платья шить.
Знатная дама, она пряла и ткала сама, вместе с дочерью и рабынями. Так заведено во всех ахейских домах. И Перимеда, да и жена самого ванакта так поступает. Потому женская половина — Дом Прялки даже во дворце.
— Мама, ты чего, оставь! — обиделась Лаонома и посмотрела на мать укоризненно. Ведь и мать худобой не отличалась, и в молодости, и сейчас. О чём не раз говаривала дочери, что нет мол, красоты в худобе, кушай, доченька, лучше. Чай не простолюдины, чтобы голодать.
Миухетти изо всех сил старалась не засмеяться, наблюдая за ними. Чтобы не расстраивать Лаоному, которую помнила ещё совсем девчонкой, она тоже взяла с блюда кусок свинины пожирнее. Но Алкмену это ещё больше подвигло воспитывать дочку:
— Вот, гляди на Амфитею и учись! А то, как сыщем тебе осенью жениха, так в новом доме такую засмеют. Скажут, вроде из дворца невеста, а повадки, как будто коз да свиней пасла!
— А что же, есть жених на примете? — спросила Миухетти у царицы.
— Нет ещё, но как мальчики вернутся, сыщем.
— Так, неизвестно, какой муж попадётся. Может, такой, что тощих не любит! — Миухетти решила подыграть девушке.
— И то верно, — согласилась Алкмена, — кто его знает, может, скажет, тоща невеста, кожа да кости.
— Толстый сохнет — худой сдохнет, — улыбнулась Миухетти.
Лаонома смотрела на неё, скрывая зависть. В критянке ни капли лишнего жира не было. Девушка знала, что Амфитея и колесницей правит, и лук легко натянет, да не детский, а боевой.
— Да-да, вот верно говоришь, — мигом переобулась Алкмена, даже того не заметив, — все ж знают, худые-то долго забеременеть не могут, да родами нередко мрут. А ты что же, Амфитея, милая моя, не родила ли ещё ребёночка?
Тут уж Миухетти пожалела, что в разговор этот вмешалась. Что ответить этой женщине, для которой она словно вторая дочь, притом старшая и чуть ли не любимая? Не рассказывать же в самом деле о снадобьях, что умели делать лекари Чёрной Земли. Которые позволяли заводить любовников, да не беременеть.
— Нет, не родила.
Алкмене в её ответе послышался грустный вздох (а может так оно и было, хотя Миухетти и сама того не поняла). Она поспешила утешить:
— А, ну тогда родишь ещё. Только хорошо есть надо уже сейчас. Кушай, вот сыр у нас свежий. Самый лучший во всей округе, угощайся!
Лаонома спросила:
— А мужчина есть?
Миухетти улыбнулась.
— Есть.
— И каков он? — мечтательно поинтересовалась Лаонома.
— Да ты верно видела его, выходила же встречать. Мы с ним вместе на колеснице стояли. Он в свите посла, меня с собой за море и взял.
— Этот, стало быть? — прищурилась Алкмена, — хорош парень на вид, да.
— На ложе-то как он? — шепнула Лаонома еле-еле слышно.
Алкмена однако, услышала, всплеснула руками.
— О чём думаешь, сопливка?
— А что? — вскинулась та с вызовом, — половина подруг уже замужем давно, и ты сама мне говорила, что ванактиссу Никиппу в тринадцать замуж выдали.
— Может потому и ванакт наш такой хилый уродился, — хмыкнула Перимеда.
— Вот именно, — поддакнула Алкмена.
— Замуж, это одно, — добавила Перимеда, — а любовные утехи — другое. Мы же не фракийцы какие.
Она многозначительно посмотрела на Миухетти и добавила:
— Те девство до брака вовсе не хранят, а мужи их гордятся, если жена до законного брака успела родить неизвестно от кого.
— Почему гордятся? — спросила Миухетти, которая этого не знала.
— Плодовитость подтвердила, значит и замуж можно взять, — ответила Перимеда.
— Дикий народ, — вздохнула Алкмена, — была у меня рабыня оттуда. Ох и дикая тварь…
— Это та самая? — спросила Миухетти.
Алкмена кивнула. Миухетти поджала губы.
— А любовные утехи у тебя, Лаонома, могут и вовсе не случиться, — сказала Перимеда, — какой жених будет. А ну как братья тебе подберут знатного, да седого? Какие с ним утехи, сунул, вынул, да спать. Хорошо будет, если есть, что сунуть. А то вон Иокаста Фиванская чуть не до седин без ласки просидела при мужеложце своём.
— Я лучше удавлюсь, чем такой муж, — мрачно заявила Лаонома и вновь посмотрела на Миухетти, одним взглядом вопрошая: «Ну так что там про ложе-то?»
Миухетти подмигнула девушке и движением губ беззвучно сказала краткое слово. Та поняла и залилась краской.
— Как звать-то его? — спросила Алкмена.
— Автолик.
— Автолик? — удивилась Алкмена, — это не тот ли, который с Парнаса?
Миухетти удивилась, припоминая, что он говорил ей о своей родине. И верно ведь, дед его Дедалион на горе Парнас жил.
— Да вроде тот, — ответила она осторожно.
Алкмена только головой покачала. Нахмурилась.
— А что? — недоумённо спросила Миухетти.
— Не слышала ты разве, какая молва о нём?
— Нет.
— Если этот тот самый Автолик, конечно. Он себя сыном Гермия Трёхглавого зовёт.
— Такое говорил мне, да.
— Молва о нём идёт… Разная.
— Дурная?
— Ну почему. Есть и хорошая. Щедро он, знаешь ли, осыпан хулой и хвалой. Воин отменный, при этом прост, не заносчив. Друг верный. Тем, кто дорог ему, не раз на помощь приходил. Хитрец и плут, клятвопреступник. Клятвы нарушает, что и не подкопаешься, не обвинишь. Стада красть так умеет, что не поймали не разу.
— Раз не поймали, как же доказали, что он?
— То-то и оно, что не доказали, — вздохнула Алкмена, — но подозревают. Я ведь сразу и не узнала его, давно не видала. Он ведь ещё там, в Фивах, частенько появлялся, с мужем моим дружил, хотя годами мальчикам ровесник. Амфитрион даже просил его борьбе их учить. Представляешь? Этакий сопляк, а взрослые мужи, воины, его в учителя для сыновей приглашают.
— Не встречала я его в Фивах, — сказала Миухетти.
— Так это давно было. Ещё до того, как Мерихор…
Она замолчала. Миухетти и Лаонома тоже молчали. Критянка смотрела на дно опустевшей чаши. Кусок в горло больше не лез.
— Жертвы надо принести, — сказала Алкмена, — тень Мерихорову покормить. Благороднейший муж был. Чую я, не просто так вспомянулся. Да и ты вернулась. Что-то опять будет.
Миухетти не ответила.
Всякий житель Микен, будь он простолюдин, или знатный человек, иначе как Златообильными родной город не называл. Повелось это не с давних времён, когда жили деды и прадеды. Нет, это стало приметой нынешних дней. Никто и не припомнит, как это случилось, только называть сейчас город иначе, по-простому, никак нельзя. Недостойно это для вотчины ванакта. Великому царю положено жить в богатом и могущественном городе, отличаться от иных городов пышными титулами и древней славой.
Всего этого было в Микенах в изобилии и с каждым годом преумножалось. Немало тому способствовали и неприятности, что по воле богов, никак иначе, постигли их давнего соперника, Семивратные Фивы.
Один за другим, вот уже который год подряд славные мужи покидали Фивы, не выдержав власти нечестивого Лая. Да и после его гибели исход из Фив не закончился. Новый царь Эдип оказался слабым, хоть и не замешан был в нечестивых делах предшественника. Влияние Фив с каждым годом таяло, а микенское, напротив, росло.
Разговоры о том, что микенскому басилею более пристало именоваться ванактом, нежели правителю Фив, начались ещё при Персее, но тогда в большой силе был Амфион, коего поддерживала Чёрная Земля, и далее разговоров дело не зашло. Сыновья Персея, Алкей и Электрион отцовское влияние не унаследовали и великоцарского титула не осмелились принять, но, когда трон достался третьему сыну, Сфенелу, начался Лаев закат Фив. Вот Сфенел и стал первым микенским ванактом, хотя до великого отца и ему далековато было.
Лай и Эдип с таким положением дел, конечно, не согласились, но нынешнего правителя, Эврисфея, сына Сфенела, это ничуть не смущало. Он и не думал признавать верховную власть Семивратных Фив, почитая себя единственным ванактом. Ведь, не иначе, как сами боги отвернулись от фиванцев, и подарили удачу ему одному.
А удача и, верно, была велика. Микены настолько переполнились народом, что стали тесными для жителей. Особенно много людей переселилось сюда за последние три года. Купцы, ремесленники. Немало воинов последовало за фиванским лавагетом Палемоном, что вдрызг рассорился с Лаем незадолго до смерти нечестивца. Многие думали, что по воцарении Эдипа Палемон остынет, но тот о возвращении, похоже, и не помышлял, чем порождал множество пересудов. Великий царь, хоть службу его и принял, но отнёсся неласково. Тому были веские причины, о которых в ахейских землях знала каждая собака, а оттого поведение лавагета, безропотно сносившего высокомерие Эврисфея, для простого люда было совсем загадочным. Чего только не предполагали на этот счёт.
Эврисфей Палемона не выносил и очень боялся, хотя тот ни словом, ни делом на его власть не посягал. Сидел себе в Тиринфе. В Микенах ему было запрещено появляться без нужды, да он и сам не рвался. Но даже на таком удалении у Эврисфея на душе было неспокойно.
Ныне же Палемон, начальствуя над микенским войском, находился в походе, где-то в Элиде и ванакт дышал свободнее, погрузившись в обыденные дела.
Микены разрослись. Требовалось расширять городские стены. Над этой задачей и размышлял сейчас сын Сфенела, сидя в главном зале дворца. Помогал ему в столь важном деле геквет[96] Амфидамант, тесть и первый советник, муж, почтенный годами и заслугами.
Эврисфей внимательно разглядывал план перестройки города, начерченный на листе папируса братьями Агамедом и Тофонием, знаменитыми зодчими, недавно построившими сокровищницу элидского басилея Авгия.
Эврисфей задавал вопросы, Агамед пояснял:
— Вот здесь, значит, развалим, а сюда перенесём.
Амфидамант, важно поглаживая окладистую бороду, время от времени поддакивал:
— Да, вот так и надо!
— А гробницы предков? — спросил у него Эврисфей, — их тоже надо стеной обнести. Нельзя за стенами оставлять.
— Это да, никак нельзя, — согласился с ним Амфидамант.
— Дальше, ворота я хочу, чтоб главные ворота были такими, особенными. Какие только в столицах великих царств есть. Чтоб каждый въезжал в город, и видел, как сильна власть, как богат мой город.
— Да, особенные ворота нужны, — соглашался с ним тесть.
— Вот, посмотри, великий царь, — Тофоний достал доску, на которой углём были нарисованы будущие городские врата.
— Это львы? — спросил Эврисфей.
— Они самые, — подтвердил Агамед.
— А велики ли врата будут? — спросил Амфидамант.
— Вот, господин, смотри, — Тофоний быстро набросал внутри врат человечка, — два человеческих роста будет. И колесница легко проедет.
Геквет снова пригладил бороду, удовлетворился ответом.
— Какого же веса будет притолока? — спросил Эврисфей, — выглядит она внушительно.
— Я думаю, где-то сорок тысяч мин, — ответил Агамед.
Ванакт только головой покачал.
— Как же сдвинуть такую глыбу?
— Это уж наша забота, великий царь, — сказал Тофоний, — твоё золото всё решит, все твои чаяния осуществит. Мастеров завезём самых лучших, из Лукки. А гастрохейров[97] у тебя, как я гляжу, ныне хватает.
— Экие расходы предстоят… — поморщился Эврисфей.
— Ничего. Ныне не бедствуем, — важно заявил Амфидамант.
Чтобы лучше думалось, ванакт и его тесть то и дело прикладывались по чуть-чуть к чашам с вином. Оно слегка отдавало запахом сосновой смолы, которой были закупорены кувшины.
Эврисфей закусывал вино кусочками сыра. Причём сыр у ванакта был не простой, а как и положено столь знатному человеку, редкая диковина. Привозили его из таких дальних краёв, что и не представить себе. Вроде бы, есть такая земля на самом краю света, на севере от Янтарного берега. Там вроде бы летом не заходит солнце, и ночи вовсе не бывает, только сумерки. А славна эта земля молоком, сыром и маслом. Продают это всё торговым людям, что едут по Янтарному пути. Как раз по дороге, с севера на юг и едят купцы сыры с далёкого севера. До самой Вилусы хватает.
Конечно, такая дальняя дорога не прошла бесследно для головки сыра. Как не выдерживали её северяне, как не солили, но в Микены сыр попадал уже слегка покрытый белой плесенью. Да и запах его немного отличался от того, что ели ахейские пастухи, причём не в лучшую сторону.
Но ванакта это ничуть не смущало. Он с удовольствием жевал кусочки сыра, запивая их вином. Любезно предлагал его тестю, но тот от угощения отказывался.
— Да ты распробуй, зря брезгуешь, — говорил Эврисфей, — как сыра этого поешь, так у вина знаешь какой вкус становится? Терпкий, слышно всё, и виноград, и смолу, и какие травы с виноградником рядом росли. Нет, нашим козопасам ни за что такой сыр не сварить, это только в дальних странах такие умельцы есть.
Он отпустил зодчих, не поскупившись на похвалу и посулы щедрой оплаты. Те, свернув свои папирусы, забрав липовые доски, с поклоном удалились. В дверях столкнулись с гонцом.
Тот остановился на пороге мегарона, согнулся в поклоне.
— Важные вести, великий царь!
— Говори, — разрешил ванакт.
Тот заторопился, захлёбываясь от радости:
— Победа, великий царь! Побили наши Эриманфского Вепря! Возвращается войско! К городу уже подходят. Слава великому герою Палемону!
Эврисфей поморщился. Небрежно махнул рукой.
— Ступай.
Как только гонец удалился, Эврисфей вскочил и начал ходить по мегарону, взад-вперёд, время от времени задевая тестя широкими полами пурпурного одеяния. Микенский ванакт при ходьбе слегка прихрамывал на левую ногу. Сказывалось родовое увечье. Тяжёлые были роды у его слишком юной матери.
— Чего ты забегал? — спросил Амфидамант.
— Третья! Подряд!
— Так это же хорошо. Капрей хоть и мелочь, а всё же Пелопид. Очередной шажочек сделали. Теперь Авгий ещё хуже будет спать. Ты-то чего напрягся, зятёк?
— Он побеждает, — процедил Эврисфей, — народ его любит.
— Не стоит раньше времени переживать, зять мой, — сказал Амфидамант, — Алкид тебе ничем пока не угрожает.
— Пока не угрожает, это верно сказано, — Эврисфей уселся на трон обратно и изо всех сил сжал подлокотники, — и не зови его так! Он не сын Алкея!
— Сын, не сын, — спокойным тоном рассуждал Амфидамант, — сейчас ничего тут не доказать. Разве что у Алкмены вытянуть признание. Да и тоже мне, тайна. Я всё равно не вижу здесь поводов для беспокойства.
— Почему?
— Потому что я в людях понимаю. Палемон — простак. Просто добродушный верзила.
Эврисфей горько усмехнулся.
— Простак… Ни одно застолье в городе не обходится, чтобы этого простака не восхваляли. Мужи как соберутся за столом, так первой здравицу провозглашают за Алкида. Сын Алкея он для них! И подвигами его похваляются, будто бы он за это им приплачивал. А женщины? Едва его завидят, так из платьев лезут.
— Так потому и любят, что простак. Свойский. Вот младшенький Алкмены, это да. Торчит в тени, а на басилея куда больше похож.
Эврисфей обиженно скривил губы. «Куда больше похож…» Тестюшка дорогой ни во что его, ванакта, не ставит. Никогда не ставил и никогда не будет. И ведь на здоровье не жалуется, зараза. Никак не помрёт.
— Ификл — сын Амфитриона, — буркнул ванакт, — это знают все, и никто никогда в том не усомнится. Фиванец здесь никаких прав не имеет.
— Он имеет влияние на брата, — наставительным тоном заявил геквет, — напрасно ты меня тогда не послушал. Вот его-то как раз опасаться стоит.
— Нет. Это слишком рискованно, — мотнул головой Эврисфей, — открыто я не трону его и пальцем.
— Яд? — пожал плечами Амфидамант.
— Все всё сразу поймут. Народ взбунтуется, и никакая стража не защитит меня от Палемона.
Амфидамант задумчиво пригладил бороду. Видно было, что он и сам в своём предложении не очень-то уверен.
— Ладно. С этим спешить не следует. Обмозгуем ещё. Хорошо бы их как-то разделить.
Он помолчал немного и добавил:
— У Пелопса выводок большой. На десяток алкидов хватит.
Эврисфей бросил на тестя взгляд исподлобья. Нарочно ведь злит.
— А ты не теряйся, — сказал Амфидамант, — он всего лишь лавагет. Его дело крушить черепа дубиной. А ты здесь власть! Ты правишь по закону, и все, от батраков на поле до предводителя воинов тебе подчиниться обязаны. А чтобы не зазнался наш не-пойми-чей-сын, в любых победах его ищи ты изъян. Его нельзя не обнаружить, если захотеть.
Эврисфей буркнул в ответ нечто неразборчивое.
— Ладно, — сказал Амфидамант, — пойдём. Встречать надо героя нашего.
Солнце нещадно жарило с раннего утра. Автолик, укрыв голову полой плаща и обливаясь потом, погрозил кулаком огненной колеснице Хавелиоса[98]. Та лениво, но неудержимо приближалась к зениту и ещё до того, как достигла его, ахеец, восседая на осле, въехал в Нижний город и почти сразу оказался в оживлённых торговых рядах.
Микенская агора, заставленная лавками с полотняными или соломенными навесами, запруженная телегами, щедро удобренная навозом, конечно, не могла соперничать с виденными Автоликом поистине огромными рынками в Пер-Рамсес или финикийских городах, но всё равно впечатляла.
Чего тут только не было! Микенские расписные амфоры соседствовали с афинскими. Одни продавали пустыми, а рядом стояли другие, заполненные финиками, миндалём, оливками, кориандром и шафраном. Масляные лампы и сотни амфор с маслом. Тюки с тканями. Мечи «чёрной бронзы»[99] с Крита и среди них пара железных клинков из Хайасы. Благовония. Духи, сделанные в Пилосе из терпентинной смолы, привезённой из Ханаана. Бусы из стекла, агата, сердолика, кварца, фаянса. Чёрное дерево из Куша. Слитки тирийского стекла. Лениво жующие сено козы. Суетливые, испуганно блеющие овцы. Невозмутимые волы с кольцами в ноздрях. Неповторимые ароматы. Какому-то ослу приспичило поорать. Дюжина местных псов это не одобрила, зашлась лаем.
Услышав собрата, ушастый «скакун» Автолика с чего-то решил, что хватит терпеть этого двуногого и, не дойдя два десятка шагов до ряда низких деревянных надолб, где скучала на привязи другая вьючная скотина, встал намертво. Автолик некоторое время пытался сдвинуть его с места, а потом просто махнул рукой и отправился гулять по рядам.
Он не желал ходить хвостом за Миухетти и вызвался ехать в Микены вперёд послов. Осмотреться.
— А скажи-ка, почтеннейший, чего желаешь получить за эту козу? — на очень неплохом ахейском вопрошал некий муж, по виду купец из Страны Пурпура, за которым раб нёс целую кипу рубах.
Владелец козы показал два пальца.
— Два? Чего два? Две меры? Ячменя что-ли?
— Ячменя четыре будет, а я тебе две «горсти» показываю.
— О горе мне! — возопил финикиец, — видно в немилости я у Благого Господина, раз насылает он на моём пути людей нечестных!
— Это почему нечестных? — возмутился владелец козы.
— Как почему? Ведомо мне, что у вас, аххиява, две «горсти»[100] дают за полновесный сикль Бабили или кедет Мицри, но этой тощей козе красная цена полсикля!
— Ну что ты, почтеннейший! Как можно за эту полную здоровья дщерь богоравной Амалфеи отдать полсикля? Две трети! Всех богов зову в свидетели, себе в убыток отдаю!
— Прости, уважаемый, а Амалфея, это кто?
— Коза это, — подсказал Автолик финикийцу, — бога одного вскормила, из младших, Зевса Диктейского.
— Кому и младший, а вот куреты говорят, что это самый заглавный бог и есть, — прокряхтел широкоплечий детина, грузивший на телегу туго набитые мешки.
— Ха, да много понимают твои куреты, — возразил ему возчик, — дикий народ и боги им под стать.
— Может и дикий, да ныне Ойней Калидонский только свистнул, как целая толпа героев сбежалась, а наш-то ванакт едва собрал войско на Капрея. И Палемон опять, говорят, отбрыкивался.
— Ну раз коза богоравная, то я, пожалуй, готов за такую отдать вот этот платок, — решился финикиец, — в Цидоне ткали, возьмёшь?
— Не, — возразил владелец козы, — рубаху нарядную давай. Вон ту.
— Как можно, уважаемый! Эта рубаха трёх коз стоит. Ну двух, если уж они богоравные. Платок бери. Смотри, какой! Жене подаришь, никого краше вокруг не будет.
Селянин, колеблясь, почесал бороду.
— Бери платок, — шепнул Автолик, — платок сикль стоит.
— Ладно, по рукам, — не слишком довольным тоном проскрипел владелец козы.
— По рукам, достойнейший, по рукам! — обрадовался финикиец тому, что удачно облапошил селянина.
Тот принял платок, мысленно хваля себя за то, что удачно впарил козу доверчивому чужеземцу. Дщерь богоравной Амалфеи, хе. Если по возрасту, то уж точно. Дотянет до вечера — уже хорошо.
— Смотри, Ктеат, — позвал он приятеля, показав платок, — настоящий сидонский
Тот прищурился, оценивая.
— У кого купил?
— Вон, у того простака из «пурпурных».
— Ха, дурень! Сам ты простак! Это же Астпил! Троянец он!
— Троянец? — опешил бывший владелец козы.
— Ну да! И платок троянский. Не знаешь разве, что все «сидонские» рубахи на самом деле ткут в Трое на Малой Дарданской? Эх ты, деревня…
Троянец Астпил, тем временем передал козу рабу и вновь принялся зазывать покупателей. Неподалёку торговца тканями перекрикивал его соотечественник, пытавшийся впарить какому-то зеваке «настоящее ожерелье менат из Чёрной Земли».
— … Для мужской силы знаешь, как полезно? Носи каждый день и сможешь с женой десять раз за ночь, не вынимая.
— Да ладно?
— Точно говорю. Зять мой с убитого мицри снял при Киндзе. Так у того, даже мёртвого приап стоял.
— Врёшь!
— Чтоб мне провалиться! Вон, почтенный Астапи не даст соврать.
— Верно, так и было, — поддакнул тканеторговец Астпил, — не будь я Астапи-сидонянин.
— А Кадеш-то Киндзой хатти зовут, — встрял Автолик, — и троянцы ещё.
— Тебе-то какое дело? — недовольно поморщился Астпил.
— Да никакого. Только ожерелье это женское. При родах помогает, — усмехнулся Автолик.
— А, уважаемый, не покупаешь, так проваливай, — огрызнулся мнимый «финикиец», — а то кликну рабов с палками.
— Как бы тебя самого не отделали за обман, — кивнул Автолик в сторону рыночной стражи, — ты не у себя дома.
Купец раздражённо отмахнулся от него, как от назойливой мухи и давай себе дальше заливать зевакам про волшебные амулеты из драгоценного лазурита (на самом деле синего тирийского стекла).
Автолик вскоре уже грел уши в другом разговоре. Неподалёку собрался кружок мужей, обсуждавших последние новости. Народу всё прибывало. Тут каждый с каждым говорил, шум-гам стоял, половину слов не разобрать.
— … А что там про Ойнея Калидонского?
— Вы слыхали люди? Сынок-то Ойнея решил Фивы ограбить!
— Да ну?! А животик не надорвёт?
— … А я не люблю горох…
— … Горшки, горшки расписные!
— … Созвал куретов и давай, говорит…
— … И то верно, живот от него пучит.
— … Шафран ещё в тесто надо добавлять, а сверху кунджут сыпать…
— … Рубахи нарядные! Шафрановые, царские, налетай, торопись!
— … И верно, надорвёт! Против Фив и Орхомен не сдюжил. Самого басилея Эргина по дурной башке так приложили…
— Палемон наш и приложил!
— … Горшки!
— … А куреты, что?
— … Какой Палемон, не было его там!
— … Пять мин меди надо…
— … А я говорю, был!
— … Три горсти, три!
— … Здесь пять вертелов только, а шестой куда зажал?
— … Верно, был Палемон. Амфитриона там как раз убили.
— … Вор! Держи вора!
— … Вот именно, Амфитриона, он лавагетом тогда был, а Палемона не было.
— Чего ты мне заливаешь? Конечно, был, я точно помню, это же и было почти вчера.
— … Вот туда побежал!
— … Да ладно врать, восемь лет прошло.
— … Всё украли! По миру пойду! Рубах расшитых три, поясов наборных два…
— … Так что про Ойнея-то?
— … Ну вот Ойней решил теперь по башке получить, как Эргин.
— … А пиво они варят из киперы.
— … Это критяне-то?
— … Всё, что нажито непосильным трудом! Рубах расшитых пять…
— … И как такое пьют-то?
— … Да не Ойней, а сын его, Мелеагр. Созвал героев. Со всех краёв света сбежались! Хана Эдипу! Это ему не со Сфингой воевать!
— … Дикий народ…
— … Сфинга-то пострашнее будет!
Автолик насторожился и, бесцеремонно работая локтями, поспешил приблизиться к толковавшему про Сфингу.
— А ты её видел?
— Не, её Архилох видел.
— И какова?
— Чудище страшенное, говорит, лев с бабьей головой и титьками!
— Враки!
— Не враки, Архилох врать не станет, я тыщу лет его знаю!
— Война, стало быть, будет.
— А Эдип-то, говорят, по весне за море сбежал.
— Чего там забыл?
— Помощи побежал просить у ванакта Чёрной Земли.
— Ну тогда Мелеагру твоему хана, раз уж Эдип Сфингу уделал.
— Не мой он.
— … Стой, куда прёшь, свинопас!
— … Сказано же — если кто запряжёт пару быков, то стоимость найма — две меры ячменя…
— … Ты кого свинопасом назвал?! Да ты знаешь, кто я? Да я…
— … Так что там про Сфингу? — крикнул Автолик, пытаясь пересилить шум толпы.
— … Это кем ещё сказано?
— … Закон так говорит.
— … Про Сфингу доскажи!
— … Нету такого закона.
— … Ну прости меня, свинопас богоравный!
— … А я говорю — есть.
— … И где?
— … Да не будет войны, они там перепились все.
— Кто?
— Молодцы, которых Мелеагр созвал.
— Верно, я тоже слышал. Перепились и на охоте друг друга все поубивали.
— Прямо все?
— Точно, никого не осталось!
— А говорят, там вепрь…
— … За морем, у кетейцев…
— Ха, за морем! А мне-то какое дело до заморских законов?
— … Вепрь за морем?
— … У куретов пьёт, гуляет!
— … Сам ты вепрь, я про закон толкую.
— … Есть закон, ещё ванакт Электрион с кетейцами договор заключил…
— … Да что про Сфингу говорить? Она людей Лаевых в числе великом порешила, а потом Эдип её.
— … Дриопы, говорят, тоже Зевса больше других богов чтут.
— … Да не дриопы, а селлы и не в Дриопиде, а в Додоне.
— … А Мелеагр, говорят, копьём своим не вепря, а деву…
— … А кто она такая?
— … Дубу поклоняются и по шелесту листвы гадают…
— … Так сказали же, чудовище. Архилох видел.
— … Что каждую меру следует сиклем Бабили сверять…
— … Уестествил!
— … И не чудовище вовсе, а баба!
— Точно баба, титьки — во такие!
— У кого?
— У девы, у кого ещё.
— … Насмерть?!
— Кого?
— Деву?
— Не, по осени свадьба!
— Говорят, в Фессалии.
— Что в Фессалии?
— Да свадьба же. Мелеагр женится.
— А почему в Фессалии-то? Он же калидонец.
— Да кто же его знает. Но люди говорят, что куча молодцев в Фессалию собираются. Погулять.
— А на Эдипа уже не хотят?
— … Племянник басилея зазывает. Хорошо там говорит, в Фессалии.
— Какого басилея? Пелия?
— … Хорошо, да! Говорят, и дриопы собираются. И афиняне. И даже аргосцы. Амфиарай-аргосец вроде едет.
— Аргосцы будут, а наши нет, что ли?
— … И куреты, куреты тоже!
— … Задрал ты уже со своими куретами!
Внимание Автолика привлёк мальчишка, который сломя голову летел от цитадели и орал:
— Едут! Едут!
— Кто едет? — спросил Автолик.
Ему не ответили. Люди пожимали плечами. Наконец, кто-то предположил:
— Не иначе войско возвращается.
— Войско! — подтвердил мальчишка и умчался.
— Войско? — переспросил Автолик, — чьё?
— Наше, вестимо. Надеюсь, побил Палемон Капрея, — ответил случайно оказавшийся рядом знаток.
— Конечно побил, — уверенным тоном заявил ещё один человек, — раз уж он Гидру упокоил, чего ему теперь с Хрюкалоном долго возиться.
— А что за Гидра такая? — переспросил Автолик.
Случайный собеседник посмотрел на него, как на диво дивное. Совсем парнище не знает, что в мире-то творится, а вроде на чужеземца не похож.
— Да разбойные в Лерне.
— Палемон их перебил? — уточнил Автолик.
— Да уж больше года прошло.
— Едут! Близко уже!
Любопытная толпа потекла вокруг стены цитадели к северным воротам. На войско смотреть. Автолик оказался в первых рядах.
— Палемон! Смотрите, Палемон наш!
— Алкид! Алкиду слава!
По северной дороге пылило войско. Довольно большое, оно растянулось в длинную пёструю змею. Позади слуги воинов гнали стадо коров и вроде бы пленных.
Редко Микены такую рать выставляли, а уж чтобы в поход идти, шутка ли, в Элиду, за тридевять земель, так и вовсе в первый раз. В прошлом и позапрошлом годах ради заварух в Немее и Лерне собрали куда меньше народу.
— Да какой он Алкид? Только дурак не знает — не сын он Алкея, а отец-то его настоящий…
— А ну пасть захлопни! Ишь чего удумал, лавагета хулить!
— Смотрите, вот он! Вот, кто Персеид настоящий, не то, что…
Впереди катила колесница, на которой возвышался здоровенный муж, шириной плеч способный посрамить самых могучих богов. Мужа покрывала львиная шкура вместо плаща. Голова царя зверей служила ему шлемом. Колесницей правил подросток лет четырнадцати.
— Это кто там загавкал такой борзый? Ванакта хулить?
— И верно, какой из него Персеид.
— Это ты сейчас про кого, уважаемый?
— И вовсе не сын Алкея Палемон, мне Архилох говорил.
— Верно! Архилох врать не станет!
— А твой Архилох что, лампу держал, пока Амфитрион Алкмену трахал?
— Эй, неуважаемый, захлопни-ка свою поганую пасть, — посоветовал Автолик микенцу, неверующему в правдивость слов неведомого Архилоха, хотя, по справедливости, следовало набить морду совсем другому.
Толпа расступилась, пропуская колесницу лавагета в цитадель. Автолик с улыбкой проводил взглядом воина в львиной шкуре. И тут кто-то сзади двинул его по плечу, да так сильно, что «Сам себе волк» еле на ногах устоял. Резко обернулся, схватившись за короткий меч, укрытый под плащом.
— Радуйся, Волчище! Как ты здесь? Какими судьбами? — воскликнул высокий крепкий муж в панцире и шлеме с рогами.
— Ификл? — Автолик отпустил рукоять меча, расплылся в улыбке и протянул руку.
Они сцепили предплечья, и воин в рогатом шлеме снова хлопнул Автолика по плечу. «Сам себе волк» попытался освободиться, но улыбающийся Ификл не отпускал. Тогда Автолик круговым движением руки вывернулся, а потом сам захватил руку воина и попытался сделать бросок проворотом, но неудачно. Ификл освободился. Рассмеялся.
Автолик тоже засмеялся.
— Могуч! Не чесал пузо в праздности! Вон сколько мяса.
— А ты чего-то отощал, — критически осмотрел его Ификл.
— Я волк, меня ноги кормят, мне тяжелеть нельзя.
— Спорим, не уронишь меня, как не вертись?
— Посмотрим ещё, — хмыкнул Автолик, — ты как сзади-то очутился? Я ожидал тебя со всеми.
Он мотнул головой в сторону подходящего войска и добавил:
— И чего ты в медянке-то? Не запарился?
Он ткнул воина пальцем в панцирь. Ификл сразу перестал улыбаться.
— Да вот… Предположили мы «тёплый» приём. И я решил вперёд просочиться. Осмотреться. Тут, брат, в Златообильных, ныне всего можно ожидать.
— Стрелы с двух стен? — спросил Автолик, понизив голос, — не Тиринф же, тут так не выйдет.
— Оно, брат, по-всякому выйти может. Мы здесь с мечом в изголовье спим чаще, чем в походе.
Он осмотрелся по сторонам и спросил:
— Ладно, ты сам-то как здесь? Я слышал, ты подался за море.
— Было дело. Сначала в Милаванду, а потом и вовсе на край света занесло. В Чёрную Землю, потом к «пурпурным». В битве с хатти побывал. Народу страсть, как много полегло. Сам чудом уцелел. Слыхал про это дело?
— Не-а, — ответил Ификл.
— Как вы тут живёте… — деланно закатил глаза Автолик, — ну чисто дикари.
— Э-э, ты это самое… — обиделся Ификл.
— Да шучу, не закипай. Я, брат, с посольством приехал. Немного вперёд вот забежал. Осматриваюсь.
— С посольством? Ишь ты. Это чьим же?
— Послы ванакта Чёрной Земли прибыли.
— Кто? — посерьёзнел Ификл.
— Ты, верно, удивишься, — загадочно улыбнулся Автолик.
— Хорошо бы удивиться приятно, — сказал Ификл, — а то в последнее время все удивления неприятные.
Он осмотрелся по сторонам. Войско уже входило в город, а лавагет укатил ко дворцу.
— Ладно, пошли. Не все дела завершены. Встречу позже отпразднуем.
Дворец возвышался над Нижним городом на семьдесят локтей и проехать к нему на колеснице было невозможно.
Палемон, сын Алкея, микенский лавагет, сошёл с колесницы возле лестницы, поправил львиную шкуру, служившую ему вместо плаща и шлема, подхватил здоровенную дубину. Следом на землю спрыгнул юноша-возничий. Подбежавшие слуги тут же увели коней. Из толпы к брату протолкался Ификл.
Так, втроём, два здоровенных воина и юноша они двинулись по лестницам вверх. Народ потянулся следом. На дворцовом крыльце ожидали ванакт с первым советником и другими гекветами.
Братья остановились перед ними.
Никто не начинал речи первым. Обе стороны чего-то ждали.
Воины Алкида подвели к лавагету человека в дорогой, но мятой и запылённой одежде. Тот косил по сторонам затравленным взглядом.
— Радуйся, великий царь! — наконец заговорил Алкид, — перед тобой Эриманфский Вепрь, Капрей, сын Пелопса! Он покорно взывает к твоей милости.
Ификл толкнул вперёд Капрея.
— Взывай.
— П-по… покоряюсь… — заблеял Вепрь, — молю о милости, великий царь…
Ификл сзади положил на плечо Капрея свою могучую длань, вынуждая того опуститься на колени.
— Что же ты творишь, невежа?! — воскликнул Амфидамант, — а ну отойди от этого достойного мужа, о несчастный. Не тебе его позорить, дуболом!
— Да-да, отойди, — пролепетал Эврисфей, — не по чести…
Он махнул рукой, отгоняя Ификла, будто назойливую муху. Тот хмыкнул и шагнул назад. Всё это время лицо Алкида оставалось каменным, а юноша, стоявший между братьями, усмехнулся.
— Поднимись, о достославный сын Пелопса! — воскликнул Амфидамант, — ты здесь не пленник, но гость! И прости этих тупых костоломов.
Геквет спустился с крыльца навстречу Капрею, помог ему подняться и принялся утешать, ещё пару раз посетовав на «грубых дуболомов».
— Добычу-то не оглашать, что ли? — лениво поинтересовался Алкид.
— Оглашай, — разрешил Амфидамант.
— Лихас? — позвал Алкид.
Подле него появился молодой человек, постарше юноши-возничего года на три. В руках он держал табличку, с которой начал зачитывать. Список добычи оказался весьма основательным. Были там и невольницы, и кони, и овцы, и козы. Было и оружие, бронзовые мечи, кинжалы, щиты и копья. Причём отдельно писец перечислил оружие, пригодное к использованию, а затем другое — сломанные мечи, затуплённые наконечники, пробитые панцири. Все они годились на переплавку.
Эврисфей внимательно слушал, но молчал. Наконец, сказал лавагету:
— А отчего рабынь так мало? И почему не написано про каждую, в каком деле она мастерица? Прясть, ткать умеют?
— В каком деле мастерицы? — беспечно ответил ему Алкид, — в одном точно пригодны. А про то, умеют ли ткать да прясть, я не спрашивал. Может, и умеют.
Несколько гекветов неодобрительно покачали головами.
— Надо знать, всё надо знать, — заметил один из них, — как такое не считать-то? Опять же, на содержание воинов какие средства идут! Сколько зерна, мяса да вина они съедят и выпьют. А оружие? Это же расходы! Потому, о добыче прежде всего думать надо. Рабыни нужны, чтоб лён мяли, шерсть пряли да ткали.
— Вы там что, одних гулящих похватали? Себе на ложа? — возмутился Амфидамант, — таких здесь нам не надо. От них прибыли нет, одни вопли по ночам. Работницы нужны. Сколько шерсти да льна спрясть надо, чтоб хоть один сломанный меч окупить?
Царь ни слова не сказал, и братья молчали. Смотрели исподлобья, нагло и насмешливо, чем одновременно раздражали и пугали ванакта. А особенно, как ни странно, этот сопляк рядом с ними. Было в нём что-то такое… Щемившее царское сердце недобрым предчувствием.
— Вижу, порядка у тебя в войске нет, — сердито сказал Амфидамант, почувствовав, что ванакт дал слабину, — чисто разбойники какие. А учёт надо в войске вести, это первое дело.
— У меня писец пишет, — раздражённо сказал Алкид, мотнув головой в сторону Лихаса.
— Писца п-п-проверять надо самому, — выдавил из себя ванакт, — я завсегда своих писцов п-п-проверяю. Мало ли чего они припишут или не допишут. Вот спроси у меня, сколько всего овец на дворцовых землях?
— Ну, спросил. Сколько?
— Одиннадцать тысяч двести тридцать четыре штуки. Вот так надо!
— Давай-ка сюда твои таблички, — велел Амфидамант, — что на нынешний день имеем? Что у тебя с колесничным войском?
Лихас начал читать другую табличку, которую он предусмотрительно принёс с собой. Колесниц в Микенах числилось двести девяносто восемь. Лошадей, обученных и пригодных для упряжки вдвое больше, соответственно. А вот с колёсами вышла незадача. Колёса снимали с колесниц, когда в них не было нужды. Чистили, чинили оси, потому и учёт им вели отдельно.
Выяснилось, что есть в наличие два лишних колеса. А колесницу к ним сыскать не удалось. Писец растерянно всматривался в табличку, вертел её в руках. Но колёса никак не могли найти причитающуюся им колесницу.
Алкид отобрал у писца табличку, начал читать сам. Но всё было также безрезультатно. Амфидамант с довольным видом рассматривал их мучения. Ванакт переминался с ноги на ногу и изо всех сил пытался сохранять невозмутимость, положенную царственной особе.
Осознав бесполезность занятия, Алкид вернул табличку писцу. Лихас взял её в руки, зачем-то перевернул и неожиданно обнаружил, что на другой стороне тоже что-то написано.
— Вот же! Колёса от колесницы, покрашенной в красный цвет. Дна нет, поводья отсутствуют. К употреблению непригодна! — объявил он радостно.
— Да, порядка нет, — вздохнул Амфидамант, — почерк у писца ужасный, сам разобрать не может, что написал. Хотя, кому я это говорю. Бесполезно. Ладно, свободен лавагет. Ешьте, пейте царское добро. Обнищают из-за вас Микены, раздолбаев эдаких. Ступайте.
— Отпускает ли нас великий царь? — сурово поинтересовался Ификл.
— Отпускаю, — разрешил ванакт и некрасиво дёрнул плечом.
Алкид, в очередной раз не дождавшись от царя заслуженной похвалы и награды, развернулся и двинулся прочь.
Покинув дворец, он, в свою очередь обнялся с Автоликом.
— Ну что, в Тиринф едем? — спросил Ификл, — мать там наверняка извелась вся. Там и вмажем за встречу. Мне тут комок в горло не полезет.
— Нет, — возразил Автолик, — мне никак нельзя. Завтра сюда послы приедут.
— Какие послы? — спросил Палемон.
Автолик быстро пересказал ему то, что уже поведал Ификлу и добавил ещё кое-каких деталей, но имена послов не назвал.
— Расскажу, всё расскажу, — пообещал он, — сколько лет не виделись. Говорить теперь, не переговорить. Только где?
— У нас в Микенах дома нет, — сказал Ификл, — мы тут не задерживаемся.
— Давай к Аргею, — предложил Палемон.
Аргеем звали старшего сына басилея Ликимния. Он тоже ходил с братьями в поход. Так же, как и они постоянно жил в Тиринфе, но имел дом и в Микенах.
Отправились к нему и всю ночь там гудели. В мегарон Аргея набились воины, коих Палемон особо отличал, да и вообще немало микенских мужей пожелали присутствовать на пирушке.
Лавагета здесь действительно очень любили. Многие из тех, кто терпеть не мог ванакта, а особенно его первого геквета, тайком шептались, что следовало бы царём звать Палемона. Дескать, прав он имел куда больше. И ванакт и Амфидамант о таких разговорах знали и иной раз заснуть не могли, всё думали, как бы их извести. Разговоры. Лучше вместе с их причиной, но, чтобы без убытка для себя.
У великого Персея было три сына — Алкей, Электрион и Сфенел. Когда Персей умер и Алкей стал басилеем Микен, он попытался сблизиться с Фивами и женился на Гиппономе, дочери Мекенея, одного из гекветов царя Лая.
Её имя, «Пастушка», Алкею не нравилось и он переименовал молодую жену в Алкмену, «Сильную во гневе», ибо девица отличалась бойким нравом. Её мнения насчёт этого брака, конечно же никто не спросил, а зря. Невеста давно уже путалась с молодым фиванским лавагетом Амфитрионом, другом её брата Креонта. Тот тайно последовал за ней в Микены и так случилось, что, когда Палемону Алкиду не было и полугода, Алкей помер.
Сразу, конечно, поползли слухи, что это его Амфитрион с Алкменой приморили. Слухам поверил Электрион, наследовавший брату. Он попытался убить Амфитриона, но сам пал от его руки.
Царём стал третий брат, Сфенел, а Амфитрион и Алкмена бежали в Фивы, под крыло Креонта. Там родился Ификл. С Палемоном они оказались погодками. Оба лицом были похожи на мать, отчего не утихали пересуды, кто же истинный отец Палемона[101] — Алкей или Амфитрион?
Ныне лавагету исполнилось тридцать три года. Он покинул Фивы вместе с братом и матерью из-за нечестия Лая и нашёл пристанище в Тиринфе у Ликимния, с которым был дружен несмотря на то, что Амфитрион стал причиной смерти отца тиринфского басилея.
Эврисфей почуяв угрозу, поначалу хотел немедля прогнать опасного вроде-как-родственника, но тесть его присоветовал принять Палемона. Тот был знаменит, как воин и полководец, отличился в войне с Орхоменом. Грех разбрасываться такими людьми, а замыслы Амфидаманта были весьма грандиозны. Хотел он для внуков своих полностью прибрать к рукам «Пелопсов остров». И пока неплохо получалось. Все города окрест Микен надёжно подчинены, даже Лерна от телебоев очищена. Вот уже и по далёкой Элиде ступают микенские воины. Хорошо же? Можно и потерпеть покамест неудобного вроде-как-родственника. Тем более, что Палемон действительно на трон не посягал.
Зато другие за его спиной посягнуть были не против.
Всё это Автолик хорошо знал и ничему не удивлялся.
Во время пирушки он пил совсем мало, только чтобы горло промочить и язык не отвалился. Давно ему не приходилось так много говорить. Рассказывал без остановки. Как оказалось, у него новостей было куда больше, чем у братьев. Те тоже почти не пили. Впрочем, Автолик знал, что им это вообще не свойственно. Вот Аргей с несколькими ближними воинами, те да, гульнули до совершенно невменяемого состояния
Наутро дом Аргея был завален десятками похрапывающих тел. Немногие, кто нашёл в себе силы разлепить веки, тут же норовили поздороваться с кувшином. Некоторые ещё ночью обняли горшки, но не с тем, чтобы влить в себя спасение от похмелья, а наоборот, кое-что вылить, отчего по дому распространялся кислый запах.
Послы прибыли задолго до полудня. Как видно, выехали на рассвете, а ехать тут недалеко и дорога накатанная. Как их встречали, ни Автолик, ни сыновья Алкмены не видели, из дома не вышли. Врач с флотоводцем стоически принимали почести, а Миухетти, конечно же легко сей участи избежала и быстро выяснила, куда делся её мужчина. Заявилась к Аргею, как к себе домой. А вот от её поведения, едва она переступила порог мегарона (где женщинам вообще-то не полагалось появляться) Автолик дар речи потерял.
— Иолай! — Миухетти едва не завизжала от восторга, — вымахал-то как! Дай-ка я тебя!
Она в одно мгновение оказалась возле юноши, сидящего на лавке, и заловила его в объятья. При этом нос юного отрока ткнулся прямиком в обнажённую грудь тёти Амфитеи.
— Вот это свезло мелкому! — заржал Алкид.
— Сам ты мелкий, дядя, — возмущённо огрызнулся Иолай, сын Ификла, освободившись.
— Уж я-то да! — продолжал хохотать Алкид.
— Амфитея! — Ификл оторвал женщину от сына, подхватил, как пёрышко и закружил по комнате, — как ты здесь оказалась?!
— Она со мной, — сказал Автолик, — я же говорил, что удивитесь.
— С тобой? — переспросил Алкид.
— Она — моя женщина.
— Да ладно? — Ификл поставил Амфитею на пол и уставился на неё так, будто впервые увидел, — ты спуталась с этим проходимцем?
Она со смехом кивнула.
— Я возмущён, — заявил Ификл, — я был уверен, что ты любишь только меня.
Забулькало вино. Алкид наполнял чашу. Миухетти покосилась на него и сказала:
— Я вас обоих люблю. Как братьев. И вы это знаете. Всегда знали.
— Всё-таки свезло мелкому, — сказал Ификл, и мотнул головой, вот только в сторону Автолика, а не Иолая.
«Сам себе волк» в сравнении с могучими братьями и правда выглядел не слишком внушительно, хотя тощим его никак нельзя было назвать. Просто эти двое — что циклопы.
— Благословляю вас, дети мои, — сказал Алкид странным голосом, как показалось Автолику мрачным, и выпил.
— Чего это с Палемоном? — спросил Автолик Миухетти позже, когда они покинули дом Аргея, — вроде рад был тебе… а вроде и нет.
— Мегару вспомнил, как видно. И Теримаха, — ответила Миухетти.
— Он что, тебя винит?
— Нет, конечно. Просто… если бы Мерихор не появился в Фивах… А я просто напоминаю Палемону об этом. Одним своим существованием.
— Он подкатывал к тебе?
— Оба подкатывали. В прошлой жизни.
— И почему ты их отшила?
— Я не знаю, — вздохнула Миухетти, — это не объяснить.
— Про Эдипа тоже не объяснить? И Сфингу?
Она посмотрела на него исподлобья, но ничего не ответила.
Братья совсем не удивились тому, что посол — Амфитея. А вот Эврисфею ещё только предстояло это осознать.
После торжественной встречи, когда послам фараона оказали все положенные почести, когда вручены были подарки микенскому ванакту, выпиты реки вина, произнесено множество здравиц в честь гостей и хозяев, царь задался вопросом — что же на самом деле нужно было посольству великого правителя Чёрной Земли?
Ради чего посольство проделало весь долгий путь, что же явилось истинной его причиной. Конечно же, не желание фараона донести, что он здоров и благополучен и желает всяческих благ ахейскому собрату.
Потому царь Микен и пригласил Ассуапи для беседы в свои личные покои. Конечно, их встреча состоялась не наедине. Как всегда, рядом с царём находился Амфидамант.
Царь любезно встретил Ассуапи и по своему обыкновению предложил ему чашу вина с диковинной закуской — сыром из дальних северных краёв. Чтобы не оскорбить хозяина, Ассуапи пришлось отведать странное кушанье. Тут же он решил про себя, что ремесло лекаря куда безопаснее, чем высокая должность посланника. Ведь лекарь всегда может наставительно рассказывать, какие блюда полезны для здоровья, а какие нет. А не травиться неизвестно чем ради обычаев гостеприимства.
Эврисфей и Амфидамант вопросительно смотрели на него, ожидая, когда же посланник перейдёт к настоящему делу. Ассуапи не привык вести разговоры подобного рода. Потому тут же и решил снять с себя ответственность и препоручить дело настоящему послу.
— Если царь желает услышать слова его величества, господина моего, да будет он жив, невредим и здрав, то пусть призовёт к себе достойнейшую Миухетти. Ибо её прислал сюда его величество, дабы она донесла их до слуха его царственного брата.
Эврисфей и Амфидамант переглянулись, так как не ожидали подобного развития событий. Чудо из чудес — царь великой страны отправляет своим посланником женщину! Каких только странных вещей не бывает на свете. Только вчера им казалось, что самой необычной вещью была шкура лошади, в чёрную и белую полоску, подаренная фараоном.
А вот и нет! Бывают вещи на свете куда удивительнее. Но на то и чужедальние страны, чтобы жизнь в них отличалась во всём от жизни на родине.
— Говорить с бабой?! — бушевал Амфидамант наедине с зятем, — неслыханно!
Вновь надев маску любезности, врача попытались образумить, воззвали к его самолюбию, что в общем-то можно было счесть оскорблением.
Безрезультатно. Пришлось принять всё, как есть. Послали за Миухетти. Фигура посла Асклепия в глазах ванакта и геквета была умалена до полного ничтожества.
В это время достойнейшая госпожа Миухетти, тайный посланник фараона, спешно переодевалась в своих покоях. Как только Ассуапи позвали к царю, она поняла, что наступил решительный день. Сегодня и следовало уговорить Эврисфея начать поход против врагов фараона.
Но стоит поторопиться, и тут же всё пойдёт не так. То ожерелье никак не желало застёгиваться, то и дело соскальзывало с шеи бирюзовой змейкой. То браслеты куда-то запропастились из шкатулки с украшениями. На их поиски Миухетти потратила немало времени, пока не обнаружила, что успела их надеть первыми. К счастью, белое льняное платье и такая же накидка, были на месте. Она хотела ещё подвести глаза, нарисовав знак уаджат, но поняла, что не успеет. На пороге её покоев появился слуга, присланный Эврисфеем.
С ним Миухетти и отправилась к царю. Зачем было ей наспех переодеваться?
Что же, тому была причина. Когда она ходила в ахейском платье, все были добры и любезны с ней. Старались угодить и понравиться. Вот только ахейскую женщину никто не воспринимал всерьёз.
Ей же требовалось иное отношение. Миухетти надеялась, что наряд чужеземки, знатной женщины из Чёрной Земли, поможет ей произвести нужное впечатление.
Едва она вошла в царские покои, тут же увидела, как обрадовался Ассуапи. Ещё бы, теперь ему не придётся изображать из себя неизвестно кого и делать то, о чём не имеет ни малейшего представления. Но самой Миухетти следовало решить, как именно ей провернуть интригу и выполнить поручение Менны.
Потому она постаралась придать лицу выражение холодного безразличия и загадочности, подобно Сфинксу, чтобы никто не заподозрил её в обычных женских слабостях.
Эврисфей любезно приветствовал её. А царский тесть напротив, начал бесцеремонно рассматривать Миухетти, от пышного парика до сандалий, украшенных стеклянными бусами. Ладно бы, он взглядом пытался залезть под платье, но нет, Амфидамант будто бы хотел заглянуть в её мысли.
Миухетти пригубила вино, предложенное царём, и откинулась на спинку кресла. Её пальцы изо всех сжали резные подлокотники, украшенные фигурками из слоновой кости. Пожалуй, сейчас ей стало не по себе, будто она собиралась прыгнуть в воду с большой высоты. Улыбнулась в ответ. Заставила себя улыбнуться. И обратилась к царю как можно более безразличным тоном:
— Благодарю тебя за приглашение, великий царь.
— Это лишнее, мы сказали друг другу множество любезных слов. А теперь, достойнейший посланник, — после этих слов Эврисфей слегка хмыкнул, — хотелось бы услышать те слова, что поручил передать брат мой, великий царь Чёрной Земли.
Верх невежества. Прямо, в лоб, без всяких предисловий, да ещё и назвал его величество братом. А до равенства статусом с фараоном микенский ванакт никак не дотягивал. Ну, ахейцы, известные дикари, так говаривали во времена её детства на Кноссе. Потому, Миухетти спокойно продолжала:
— Главные слова, что поручил передать нам его величество, да будет он жив, невредим и здрав, уже известны великому царю. Его величество желает брату своему, — и тут уже Миухетти не удержалась, хмыкнула точно так же, подражая Эврисфею, — здоровья и всяческих благ, кои пребудут с ним по милости богов, что чтят в земле ахейцев и в Чёрной Земле.
Эврисфей поднял брови, явно выражая удивление, что посланница умеет вести беседы с царями, а не только мило улыбаться. Миухетти тут же воспользовалась этой ситуацией, словно военачальник, который нащупал брешь в обороне вражеской крепости.
— Но дороже всех иных благ, что дарованы богами обоим великим царям, это дружба между ними. Великий дом издавна ценит ахейских правителей и не забыл помощи. Хоть и случилось это лет триста назад, но в Чёрной Земле помнят, как ахейские воины помогли нам победить нечестивцев.
Тут уж Ассуапи, на которого все перестали обращать внимание, начал поддакивать ей, вспоминая подробности тех самых событий. Миухетти обрадовалась и такой помощи от придворного лекаря. В конце концов, старинные свитки о событиях прежних времён рано или поздно пригодятся учёному человеку, будь он лекарь или посол великих правителей.
— Да, славные были времена, жили тогда великие воины, — соглашалась с ним Миухетти, — но и в наши дни ничуть не хуже. Уже и сюда, в Микены донеслись вести о победе его величества над царём нечестивых хеттов. А за морем, в Чёрной Земле знают наслышаны о храбрых ахейских воинах, и о прославленном Палемоне Алкиде, который победами своими успел завоевать заслуженную славу.
Слова об Алкиде она произнесла с особенным удовольствием, предвидя реакцию. И не ошиблась, царь дёрнулся всем телом, будто из кресла, на котором он сидел, внезапно вылез наружу гвоздь.
— А с давних времён заведено так, и меж царей, и меж воинов. Кто называет другого другом и братом, у того и враги общие. Ведь иначе нельзя. Разве брат не заступится за брата, разве воины не стоят друг за друга, словно дети одного отца? Ведь истинное братство, истинная дружба бывает не только в богатстве и счастье. Истинное братство — это помочь одолеть врагов брата своего.
Миухетти слегка наклонилась, чтобы быть поближе к царю. Да так, что Эврисфей услышал, как пахнут её духи. Ароматы роз и лотоса перемешались в них с запахом можжевельника и хвои.
— А враг у великих царей сейчас один — царство Хатти. С ними и воюет сейчас его величество Рамсес Мериамен, и раз за разом побеждает. Но далеко от Чёрной Земли до земель Хатти. Ахейцы же ближе к земле хеттов, вернее, к землям их подданных и союзников. И те тоже не друзья, но давние соперники ахейским правителям. Вот, Троя, например. Известна она своей беспримерной наглостью. Не раз и не два приам троянский влезал в здешние дела. И это плохо заканчивалось для тех, кто доверял приаму и людям его. А купцы Трои?! Чем не разбойники. Всю торговлю с севера на юг в руках держат. За свой товар полным весом серебра берут, а за здешний — самую малость дадут. У кого прибыль была от торговли с троянцами? Таковых в Микенах отродясь не было. Одни убытки от людей приама.
Эврисфей тут же подался ей навстречу, задел столик, что стоял между их креслами. Так, что разлилось вино из чаш, выплеснувшись через край. Вино закапало со стола на пол. Миухетти чуть отодвинулась, но поздно. Пара капель упала на подол её платья, безнадёжно испортив белоснежный лён багровыми пятнами.
Но сейчас даже эта неприятность неспособна была испортить Миухетти боевой настрой. Она словно поймала попутный ветер, и неслась дальше.
— Так что слова его величества таковы. Просит он брата своего, великого царя ахейцев одолеть презренного союзника нечестивого царя хеттов. Пойти походом на Трою. А у тебя и великий воин есть для такого дела, славный Алкид. И войско твоё возьмёт в Трое богатую добычу, и от соперников в торговле ахейцы избавятся навсегда. Ну, и главное. Не забудет его величество подобной помощи, и богатства Чёрной Земли прольются на дом твой, словно воды великого Хапи, и будет золота у тебя не меньше, чем песка на морском берегу.
Это уже Миухетти добавила от себя. На золото Менна только намекал. Но, вдруг ванакт не догадается, что фараон ему золото посулил. Объяснять надо для непонятливых.
— Достойнейшая госпожа Миухетти! — сказал Амфидамант, который за время беседы не проронил и слова, только прожигал её взглядами, — ванакт услышал слова брата своего.
— Вы мои гости, ешьте, пейте, веселитесь в моём доме! — Эврисфей вновь заговорил любезным тоном, — ни в чём вам отказа не будет. Что пожелает душа ваша, тут же будет для вас доставлено!
После подобных слов посланникам следовало удалиться, что они и сделали, поклонившись любезному хозяину, микенскому царю Эврисфею, сыну Сфенела.
Колесницы на бешеной скорости заложили очередной крутой вираж под восторженный рёв толпы и тут случилось страшное — первые две зацепились друг за друга и рассыпались. Один возница не выпустил вожжи, и разгорячённые лошади потащили его по земле. Второму повезло ещё меньше, его растоптали в кровавое месиво преследователи. Толпа выдохнула в ужасе, но он был лицемерным — толпа жаждала увидеть катастрофу.
У Миухетти сжалось сердце — там ведь Алкид мог быть. Хвала богам, что отговорили. Эврисфей долго доказывал ему, что это уронит и его положение, и положение ванакта перед гостями. А на самом деле он опасался, что Алкид как обычно победит, и тем умножит свою славу.
Игры Кронии ныне проводили с большим размахом. Все двенадцать дней от нового года не прекращались пиры, состязания мужей, кормление богов и народа. Богам, как водится, горелые кости, народу жареное мясо. Много мяса. Очень много. Даже зажиточные землевладельцы телесты в иные праздники не устраивают такого обжорства, как микенская беднота в Кронии после царской гекатомбы. Хочешь, не хочешь, а сотню быков забей. Святое дело. Как ни прижимист Эврисфей, а не отвертеться. Беднота спешила на весь год отожраться.
Много дней миновало с тех пор, как Миухетти намекнула Эврисфею о походе на Трою. За это время царь так и не дал ответа, согласен ли он на войну с заморским соседом. А как наступил новый год, для Миухетти прошедшие дни слились в сплошную череду праздников, пиров и множества иных развлечений.
На каждом из них ей оказывали почести. Она сидела рядом с царём, и чествовали её, как правительницу из далёкой страны. Вслед за пиром следовала охота, где посланница фараона выезжала на колеснице. Потом состязание между сказителями, где Миухетти должна была выбрать победителя. Потом гостей веселили певицы и танцовщицы.
Ванакт и его первый геквет во всём старались угодить, но как-то через чур показно, не искренне, будто в насмешку.
Баба-посол. Глупость-то какая.
Ни малейшей возможности опомниться и спросить Эврисфея, какой же будет его окончательный ответ, у Миухетти не было. Намёки же царь раз за разом игнорировал, отшучивался, мол, не время сейчас о войнах и походах думать.
На колесничных ристаниях Эврисфей строго настрого приказал беречь царское добро. На поворотах друг друга не подрезать, упряжь беречь, если уж победить не суждено, то лошадей не загонять, с поражением смириться. Рачительный хозяин. Всё-то у него сочтено и по полочкам разложено в примерном порядке. А война — это убыток и беспорядок. Зачем такое?
Не, конечно, война с каким-нибудь Капреем, это новые рабы и стада. Но вот с Троей воевать… От одной мысли уже несварение желудка и головная боль. Хорошо, что не понос. Это, ж не Немея или Лерна. Это Троя. Понос тут такой прихватит… Кровавый.
С другой стороны, как «черноногим» откажешь? Нет, попробовать отказать, конечно, можно. Войной-то чай не пойдут. Далеко. Но дела торговые пострадают. Эта вредная баба всё в красках расписала, всё сочла и предъявила, ни один писец не подкопается.
Головная боль, короче.
Так и лился через край сладкий тягучий и липкий мёд царского обхождения. Казалось, не иссякнет он вовсе. А голова очень скоро стала болеть у посланницы. Благодаря Палемону и Ификлу воины микенские приняли её в свой круг, чего ни для одной женщины не делали. В этом кругу было принято пить до дна полными чашами. Чем она теперь и занималась под приветственные крики воинов. Который день.
На людях она улыбалась, а в кругу своих раздражалась.
Для игр выбрали место за городом, подготовили площадку для колесниц. Высокие гости расселись с удобствами на террасе дома одной из царских усадеб. Люди попроще разместились вокруг площадки для гонок. Глашатай объявил царскую волю, да начнётся, мол, празднество и потеха мужей-героев.
Глашатаем ванакта ныне стал Капрей Пелопид, бывший элидский басилей из мелких. Такой вот ему почёт. А может унижение. Ванакт с ним ласков. Как со зверем приручаемым, который палкой уже получил и когти спрятал.
Колесницы разобрались друг с другом и покинули ристалище. Победил муж по имени Андрей. Одни зрители друг друга поздравляли, а другие со вздохами отдавали новым хозяевам перстни и кинжалы. Миухетти вручила победителю награду — золотую чашу, украшенную бирюзой и сердоликом.
Капрей объявил состязание борцов. Алкид великодушно опять не участвовал, как и Ификл. Вышел Автолик косточки размять, да всех и победил, за что был одарен приглашением разделить чашу вина и беседу с самим ванактом.
После нескольких фраз ни о чём, Эврисфей, неожиданно для Автолика поинтересовался:
— А скажи, достойнейший — справедливо ли то, что говорят о тебе?
— Смотря ведь, что именно, великий царь.
— Будто зовут тебя мужем, преисполненным мудрых советов.
— И козней различных, — добавил Амфидамант.
Автолик усмехнулся.
— Любят люди досужие преувеличивать.
— Ну-ну, не скромничай, — сказал Эврисфей, — люди попусту болтать не станут.
— Говорят ещё, что ты клятвы искусно нарушаешь, так, что и не обвинишь тебя.
— Чего ты хочешь, великий царь? — спросил Автолик.
— Вопрос в том, чего я не хочу.
— Чего же не хочешь?
— Не хочу с Чёрной Землёй ссориться. И с Троей воевать тоже не хочу. Хлопотно это весьма. Совета хочу.
— Какого?
— Как мне разрешить сие затруднение.
Автолик долго не раздумывал.
— Тут, великий царь, нет ничего сложного. Сделай так, чтобы кто-то воевать Трою всё же отправился, но, чтобы ты к тому не был причастен.
— И как же сделать такое «несложное»? — удивился Эврисфей.
— Слышал я давеча, будто собираются в Куретии лихие люди.
— Наслышаны и мы о том, — подтвердил Амфидамант.
— Они то ли Фивы грабить собрались, то ли Фессалию, — сказал Автолик.
— Ну, то дело такое… — сказал Эврисфей, — нам с любой стороны хорошо.
— Что же хорошего? — возразил Амфидамант, — если против Эдипа, то хорошо, да. А если против Пелия… Пелий-то податлив. Думаю, вполне созрел он ванактом тебя именовать, а не Эдипа. Вот каков племянничек окажется, если выгорит у него дядюшку свергнуть, то вопрос. А выгореть-то может. Буйных развелось страсть, как много.
— Так может сплавить буйных-то? — спросил Автолик.
Амфидамант посмотрел на него очень внимательно, а потом скосил взгляд в сторону, туда, где сидел сын Алкея.
— А говорят-то про тебя справедливо, — произнёс он после долгой паузы.
Скала, чьи отвесные склоны куда неприступнее любых крепостных стен, возвышалась над городом и над всей равниной Аттики, но людям этого показалось мало, и они увенчали её цитаделью. Могучие стены, сложенные из тяжёлых каменных блоков, представлялись деянием не обычных людей, пусть даже они славились искусными мастерами, но могучих гигантов.
Потому афинская крепость считалась неприступной твердыней, надёжным укрытием для царского дворца и храмов покровителей города — Владычицы Атаны и Посейдона. Под защитой крепости разместились и дома царских приближённых, просторные склады для припасов и помещения для слуг дворца.
Хоть и сильна, и надёжна афинская цитадель, всё же она проигрывала и Микенам, и Фивам в богатстве и влиянии. Но в Афинах имелось то, чем не мог похвалиться ни один ахейский город, хотя это и казалось пустяком. Это прекрасный вид, который открывался со стен крепости на окружающую равнину.
У самого подножья скалы теснились маленькие домики нижнего города, где жили кузнецы, горшечники и литейщики. Чуть поодаль от них находилась рыночная площадь, которая шумела от рассвета и до полудня. А дальше, сколько хватало взгляда, росли виноградники и оливковые рощи, блестели золотом на солнце пшеничные поля. Сейчас, в самом начале осени небо раскинулось над миром смертных такой же бездонной синевой, как и летом, но жара спадала с каждым днём, воздух становился прохладным и свежим. Потому равнина Аттики прекрасно просматривалась со стен цитадели до самого края, до горизонта. А там, за краем неба, будто уже и не существовало иных стран, да и не было нужды знать о них. Ведь боги ничего не смогли сотворить лучше, чем землю Аттики.
Впрочем, прекрасный вид, от которого так захватывало дух в первые дни пребывания Хастияра в Афинах, сейчас его уже нисколько не волновал. Ко всему на свете привыкают, даже божественная красота может наскучить. Тем более, что хеттский посланник последнее время только и думал о собственной ошибке. О том, что привело к провалу тщательно продуманной интриги, начало которой было положено двадцать лет назад.
А тогда всё складывалось, как нельзя лучше и будто само собой. Тесей, нынешний правитель Афин, в ту пору был совсем ещё молодым человеком. Но уже успел снискать славу великого воина. Ведь это он сумел захватить и разграбить дворец Кносса, чем прославил своё имя среди всех земель, населённых ахейцами.
Но позже оказалось, что организовать поход и привезти домой добычу, куда проще, чем управлять захваченными землями. Да и земли Аттики требовали постоянного внимания правителя. Нужно было содержать войско, одаривать его, даже когда не предпринималось славных походов. Необходимо заводить писцов и чиновников, которые собирали подати с окрестных земель, вели учёт доходам дворца. Покровительствовать афинским купцам, защищать их интересы в соседних землях. А ещё перестроить цитадель, укрепить её стены, и украсить дворец, придав ему блеск, достойный истинного правителя.
На всё это нужны были средства, за ними Тесей и решил отправиться в далёкую страну Хатти. Тогда, двадцать лет назад, молодого афинского царя с почётом принял прежний лабарна Мурсили. Во время торжеств в Хаттусе, Тесей познакомился с племянницей царя хеттов. Девушка весьма понравилась ахейскому правителю, и это отлично соотнеслось с далеко идущим планами Престола Льва.
Так Тесей женился на девушке из царского рода по имени Асмуникал, а в качестве приданного афинские купцы получили право беспошлинной торговли во всех портах, что подчинялись великому царю хеттов, от Трои до Угарита. А Престол Льва получил прекрасную возможность заиметь в будущем ахейского правителя, сына Тесея, который будет хеттом по крови и по духу, верным Престолу Льва. А для такого дела Хаттусе и средств не жалко было, ведь великое царство любило и умело играть вдолгую. Не то, что иные правители-однодневки, которые ради сиюминутной выгоды жертвовали интересами государства.
Поначалу всё складывалось как нельзя лучше. Асмуникал, которую афиняне прозвали Антиопой за излишне самостоятельный характер, родила сына. Афины богатели на торговле, выходя в один ряд с древними ахейскими городами. Но затем случилось большое несчастье. Критяне подняли восстание в Кноссе. Тесей спешно отправился подавлять его. А в это время в Афинах умерла его жена, кажется, от преждевременных родов.
Разгромив критских повстанцев, Тесей столкнулся с проблемой — как управлять завоёванной страной, не устраивая раз за разом морские походы и резню.
Решение, как же придать грабежу вид законности, пришло само собой. Чтобы укрепить власть над Кноссом, Тесей женился на критской царевне Федре, дочери последнего из Миносов. Новый брак поставил под сомнения права на трон старшего сына, Ипполита. Получалось, что все усилия Престола Льва могли пойти прахом. Поставить своего царя в Аххияве хеттам пока не удавалось.
У Федры родился сын, которого считали будущим царём Афин. А сына хеттской царевны держали подальше от Афин, чтобы не мешался и не напоминал, как много задолжал Тесей хеттской державе.
Однако у хеттов до Аххиявы довольно долго не доходили руки и вот только теперь Хастияра отправили в Афины — взыскать долги с афинского царя, вернуть из тени «правильного» наследника, узнать, что из себя представляет Ипполит. Сможет ли он стать верным союзником Хаттусы. Хоть и продолжалась война с фараоном, но Престол Льва вновь задумался о своих западных окраинах и той политике, которая раз за разом приносила хеттам выгоду.
Третий месяц находился Хастияр среди ахейцев, и пребывание в Аххияве принесло ему немало неожиданностей. Ведь сколько дома не узнаёшь о дальних странах, всё будет мало. И чужбина неизменно удивляет.
Сын Тесея, Ипполит, с лихвой оправдал ожидания, ибо оказался он хеттом не наполовину, а целиком и полностью, подчас больше, чем иные жители Хаттусы. Бывало, что хетты нелестно отзывались о родной стране или правителях. А для Ипполита Хаттуса была олицетворением всего самого лучшего на земле, ну, а Афины, соответственно, вместилищем всех мыслимых пороков.
Ещё бы, ведь парень по воле родного отца провёл несколько лет вдали от дома, в жалком городишке. Только перед самым приездом Хастияра, царевича вернули в Афины. Не иначе, Тесей, кое-что заподозрил. Да и не хотелось ему терять приданое первой жены, и доходы, которое оно приносило.
Потому Хастияру без труда удалось привлечь на свою сторону царевича. И за то время, что посланник провёл в Афинах, он всячески старался утвердить Тесея в мысли, что следующим басилеем непременно должен стать сын Антиопы-Асмуникал, а вовсе не сын Федры.
Дней двадцать назад посланник узнал о посольстве фараона к микенскому ванакту. Эти сведения были настолько важны, что ему пришлось самолично отправиться разведать цели посольства фараона.
Вчера под вечер он вернулся в Афины, и будто обухом по голове был оглушён страшными новостями. Вся его миссия пошла насмарку. Хастияр впал в отчаяние, но едва ли окружающие смогли бы угадать его состояние, ибо внешне он по-прежнему оставался невозмутим. Почти.
Он не рвал волос на голове, а раздумывал, как можно было бы предотвратить случившееся. Ничего уже не исправить, но только дурак не попытается извлечь урок даже из самой скверной ситуации.
— Господин! Он пришёл. Прикажешь звать сюда?
Хастияр кивнул слуге, разрешая впустить гостя. Тот вышел наружу и вскоре вернулся вместе с человеком средних лет. Даже беглого взгляда хватило посланнику для понимания, что гость — образованный человек, и умом не обижен. А эти два качества далеко не всегда сопутствовали друг другу.
— Радуйся, господин.
— Радуйся и ты, достойнейший Асклепий, — по-ахейски ответил на приветствие посланник.
Гость поклонился Хастияру. Люди посланника звали его на хеттский манер — Ассулапийя, но сын Тур-Тешшуба уже в совершенстве изучил язык аххиява и не коверкал местные имена.
По роду занятий Асклепий был лекарем. Причём знаменитым, прославившимся на всю Аттику, хоть и приехал сюда совсем недавно. Прослышав, что он прибыл из Чёрной Земли, к нему потянулись местные врачи. За наукой. Он никому не отказывал, щедро делился знанием.
Асклепий обратился к хеттскому посланнику без всяких предисловий, напрямую:
— Господин! Мне сказали, что зовут к больному. Но твои люди заплатили серебром сразу же, только я пришёл сюда. Я всё ещё не понимаю, в чём здесь дело, кого я должен вылечить. Помощь врача не требуется? Подозреваю, что звали меня, не как знатока лекарского ремесла, а зачем-то иным.
Верно, хетту не нужен был лекарь, от Асклепия требовалось нечто совершенно другое. Но Хастияр не привык начинать важные разговоры так, напрямую. Только лишь подбираться к цели окольными путями.
— Почему же? Мне бы хотелось поговорить именно о болезнях. О больных, о том, как возникают такие безнадёжные случаи, что ни один лекарь не вылечит. И о тех людях, что молоды и полны сил, но сводят счёты с жизнью.
— А, вот ты о чём, господин, — Ассулапийя догадался, на что намекает посланник, — да, два траура в доме. Вернее, даже не два, а три.
Хастияр уже знал, что Асклепий — афинянин и здесь у него полно родичей, но в малолетстве он был увезён родителем в Чёрную Землю. И вот вернулся.
Интересно, в качестве кого?
Мысль о том, не связан ли врач с тем посольством, у Хастияра, конечно, возникла сразу же, но подтверждений тому не нашлось. До Навплии он не доехал, его догнал слуга с вестями о Федре и пришлось срочно возвращаться. Но все, кто смог что-то рассказать ему о послах, уверяли, что большие ладьи с львиными мордами уже отбыли восвояси. Однако, Хастияр не был бы сыном своего отца, если бы не заподозрил во враче шпиона. Надо бы придумать ещё повод для беседы. А лучше не одной.
— Рад, что ты меня понимаешь, — кивнул хетт.
Ахейцы часто путались в его излишне витиеватых речах, ждали слов куда проще.
— Ведь с этой старушкой, кормилицей Федры, именно ты сидел перед смертью. Хотелось бы узнать, что с ней случилось?
— Умерла от горя. Внезапно заболело сердце, потом отнялась речь, затем и половина тела утратила чувствительность. Сознание пропало, и сутки не прошли с тех пор, как богам отдала душу кормилица царицы. Не вынесла потери Федры, что ей ближе дочери была. Последние слова, с которыми она вступила во мрак предсмертной ночи были: «Я умираю, иду за Федрой вслед. И с нами, последними в подлунном мире из дочерей державы, погибнет слава Крита».
— О, и ты туда же, достойнейший, — Хастияр сжал пальцами виски, будто у него болела голова, — я уже сутки хожу по Афинам, всех расспрашиваю. И будь то знатный человек, или простолюдин, вот только что-то они говорили, как обычные люди, но стоит упомянуть Федру или Ипполита, как тут же переходят на какой-то пафосный слог и при этом закатывают глаза. Что за странные обычаи у вас в Аххияве? Похоронные? Признаться, я о таких не слышал прежде.
Асклепий пожал плечами. Вряд ли он смог бы это объяснить, и просто начал пересказывать хетту то, что тот слышал за прошедший день много раз. Рассказ его внёс некоторые подробности в то, что уже стало известно Хастияру. Слушая лекаря, он невольно вновь погрузился в воспоминания недавних событий.
Время, которое Хастияр провёл в Афинах, он употребил на то, чтобы Ипполит заслужил уважение афинян и был признан наследником. И сам царевич старался произвести самое лучшее впечатление на здешних жителей, чтобы со временем они сами захотели его сделать царём после смерти Тесея.
Но через несколько дней после приезда посланника, Ипполит стал ему жаловаться на странное поведение мачехи. Куда бы он не пошёл, Федра раз за разом встречалась ему на пути. Происходило это как бы случайно. Она то придиралась к нему по пустякам, то защищала его перед Тесеем. А однажды прислала к нему свою кормилицу, которая передала царевичу письмо. Письмо было написано старинными критскими письменами, которые на вощёную табличку были нанесены по спирали, закручиваясь от центра к краям, словно огромная раковина. Ни Хастияр, ни Ипполит не смогли прочитать письмо, ибо языком критян не владели.
Хастияр вскоре забыл об этом и перестал обращать внимание. А затем ему пришлось уехать. Не раскрывая себя, он побывал в Микенах, Немее и Мидее, узнал, что посольство вроде бы уже отбыло, а ванакт собирается отправить воинов в Фессалию, помочь басилею Пелию, коего надеется привести под свою руку из-под Эдиповой. С тем и вернулся обратно. Вроде бы и поводов для особого беспокойства не обнаружил, но почему-то не покидало ощущение, что удалось увидеть лишь самую верхушку скалы, скрытую приливом.
В Афинах же за дни отсутствия Хастияра произошло следующее: Федра, как оказалось, давно уже была влюблена в пасынка. Пока он жил в удалении от Афин, она изо всех сил старалась изгнать его из своих мыслей, но едва Тесей вернул сына ко двору, совершенно потеряла голову и решилась признаться ему в запретной страсти.
Царевич отказал мачехе. Тогда она оклеветала его перед отцом, обвинив в изнасиловании. Тесей, не разобравшись в деле, поверил жене, и изгнал сына из дома. А Федра, как только поняла, что Ипполита больше никогда не увидит, повесилась. А перед смертью написала записку. На сей раз на ахейском языке, где рассказала всю правду. Тесей вроде бы решил вернуть сына обратно, но не успел. Ведь по словам его лавагета, царевич Ипполит по дороге разбился на колеснице. Хотя ни тела, ни разбившейся колесницы никто не обнаружил.
— Н-да… Тут просто так, с наскока не разберёшься, — Хастияр подумал вслух, явно не справляясь с потоком противоречивых мыслей и чувств, — надо выпить, почтенный Асклепий.
Они выпили. Раз, потом ещё раз, но история о любви Федры к Ипполиту не прояснилась. Потом уже просто так выпили, без повода. А потом Хастияр сказал:
— Здесь осталось много непонятного.
— Отличное у тебя вино, господин посол, — сказал врач, — да, непонятного хватает. Всем интересно, отчего всё-таки Ипполит мачеху отверг? Она не сильно-то и старше его была, и красавица при этом, каких поискать.
— Вот тут-то всё понятно, — ответил ему хетт, — ведь спать с мачехой при живом отце, по нашим обычаям, это большой грех. Да, и за измену жену и её любовника Тесей бы просто казнил. Никому не хочется умирать позорной смертью. Вот что с Федрой случилось?
— Это уж ко мне, — важно сказал Асклепий, — душевная болезнь. Именно она стала причиной её самоубийства. Люди часто недооценивают недуги рассудка. Думают, если не переломаны руки или ноги, если нет лихорадки, значит, человек здоров. А вот и нет! Хуже нет, чем лишиться разума. Похоже, с Федрой так и случилось. По воле судьбы она стала женой мужчины, которого ненавидела. И жила с ним по принужденью, что стало причиной душевного заболевания. А пасынок, считай, случайно подвернулся. От одиночества в него вцепилась, а он и знать не знал.
— Похоже, — согласился с ним посланник.
Постепенно обстоятельства дела прояснялись. Оставалось узнать, куда подевался Ипполит. Возможно, отправился искать посланника, да разминулись они. Что же, разыскать его может быть ещё удастся. Вот только вернуть в Афины, как наследника, уже вряд ли получится. Не зря его объявили мёртвым, хотят избавиться всеми способами.
Хастияр чувствовал, что глаза у него слипались, от вина, от усталости, и от лишних чувств. Главным из которых было разочарование, ведь Хаттусе не удалось поставить своего царя в землях Аххиявы. Придётся отобрать у Тесея всё, что давали хетты. Раз нет наследника, значит нет смысла помогать Афинам.
— Благодарю тебя за помощь, почтенный Асклепий, — сказал хетт, — было бы очень любопытно ещё с тобой переговорить. Досадно, что пришлось нам поучаствовать в этой, довольно неприличной истории, по нашим меркам. Надеюсь, в Афинах её вскоре забудут.
— Не надейся, господин. Я тебя огорчу. Люди охотнее всего запоминают как раз скандальные и неприличные истории. Они куда лучше задерживаются в памяти, нежели достойные дела. Ведь люди, как ты говорил, по своей природе грешны.
Дождь шёл с самого утра, не переставая. Струи воды шуршали по крыше, бились в полузакрытые ставни. Хоть дворец и был надёжным укрытием от непогоды, не сравнить с жилищем бедняков, но сырость проникала и сюда, отнимала последние капли тепла.
Алкмена, как заботливая хозяйка, приказала поставить жаровню с горящими углями к Миухетти поближе. Но она давала мало тепла, а от сырости ничто не спасало. Даже плотный шерстяной плащ, в который Миухетти закуталась от горла до щиколоток. Да, далеко отсюда до Чёрной Земли с её благословенным солнцем. Сейчас Миухетти вновь захотелось вернуться туда, в мыслях вот уже который день она называла берега Хапи домом.
Причин для подобной перемены в мыслях было множество. И зимние дожди были не единственной и не главной среди них. Истинной причиной, заставлявшей её на людях жаловаться на холод, было одиночество. Автолик уехал на север, сговаривать ахейских воителей идти в невиданный заморский поход. Ей же он дал понять, что среди прославленных ахейских мужей она будет лишней. Там её никто не воспримет всерьёз, никто не будет прислушиваться к словам Миухетти. Наоборот, Автолику придётся то и дело ограждать свою подругу от домогательств новых побратимов.
— Если хочешь достичь успеха и выполнить поручение Верховного Хранителя, просто не приезжай туда. Здесь останься, — так он сказал ей при расставании.
Она осталась в Тиринфе, на попечении Алкмены, страдая от одиночества и ненужности. Проводила дни в Доме Прялки, вместе с Алкменой и царицей Перимедой. Они занимались рукоделием, устраивали обеды для знатных женщин, где развлекались пением и танцами. Но этот образ жизни, привычный для ахейских женщин, казался Миухетти однообразным и скучным. Хотя обе хозяйки старались, чтобы Миухетти ни в чём нужды не испытывала и веселили её, как умели.
Сегодня они вновь сидели вчетвером, как обычно рядом с Миухетти уселась Лаонома. Девушка ходила хвостиком за Миухетти, старалась подражать ей во всём. Она пыталась перенять у Миухетти манеры знатных женщин Чёрной Земли, известных во всём мире изяществом и красотой. Сегодня Миухетти начала делать ей подарок — ожерелье из бисера и стеклянных бус. Подарок должен был в точности повторять украшения цариц Чёрной Земли.
Как ни странно об этом узнать, но было умение, в котором Миухетти оставила бы далеко за собой любую здешнюю женщину. Она умела отлично плести из бисера. Научиться этому её обязал приёмный отец, но не для того, чтобы юная Миухетти владела изящным ремеслом. Просто не раз и не два Верховный Хранитель отправлял её под видом мастерицы в женский дом фараона, чтобы выведать секреты прекрасных любимиц величайшего из царей.
Миухетти привычно отсчитывала разноцветные бусинки, которые одна за одной складывались в изящный узор. Остальные пряли шерсть, развлекаясь разговорами.
— Вчера приходил мастер, что духи для меня делает, — рассказывала Перимеда, — говорят, он в наших краях самый лучший. До сих пор жил в Афинах, и сама царица Федра духи ему заказывала. Считай, едва ли не только с её заказов и жил. Царица ему приплачивала щедро, чтобы таких духов, как у неё, больше ни у кого не было. Так он мне такие вещи рассказал, что там у них в Афинах случилось.
— Так как там всё было? — нетерпеливо спросила у неё Лаонома.
— Ох, беда мне с тобой, — вместо царицы ответила Алкмена, — смотрю, так и тянет тебя всякие неприличные истории послушать. Чует моё сердце, не услежу. Да что там, не выдали тебя замуж осенью, теперь жди беды. Мальчикам недосуг, некогда было тебе жениха сыскать. А всё ванакт, из-за него и дома толком не погостили. Торопились, в поход их, видишь ли, Эврисфей отправил. А благодарности от ванакта не дождёшься.
Алкмена отложила прялку в сторону, чтобы размять шею и плечи, которые затекли от долгого сидения в кресле. Да и раздумала. Благие пожелание тут же забылись, ведь она тоже услыхала историю несчастной Федры. Но вскользь, без подробностей. А тут приехал целый мастер из Афин, который лично знал царицу и был в то время в городе. Потому Алкмена и не удержалась от вопросов, хотя и назвала эту историю неприличной:
— Так как же там всё происходило на самом деле? Из-за чего Федра повесилась?
Бусины посыпались на пол, сложились сами собой в пёстрый узор. Лаонома бросилась собирать их. Пока девушка отвлеклась, Перимеда важно, со знанием дела принялась пересказывать скандальную историю:
— Дело было так. Федра влюбилась в пасынка. Без памяти влюбилась, будто не замужняя женщина, а глупая девчонка.
— Он красивый был? — спросила у неё Лаонома, которая собирала по полу бусинки.
— Не знаю точно, ведь я же эту историю от мужчины услыхала. Куда ему понять. Но молодой, разумеется, моложе мужа. Выходит, Тесей жене наскучил, а может всё гораздо хуже. Может, она его всю жизнь ненавидела, жила с ним и ненавидела. Ведь он же её дом на Крите разорил. Да, я думаю, в том и была причина.
— Не только в ненависти, — не согласилась с ней Алкмена, — без страсти здесь не обошлось. Ведь если отца ненавидишь, то и к сыну нет причины относится хорошо. Значит, любовь была.
— И ещё какая, истинная страсть, от которой теряют голову, — Перимеда вовсе не намерена была спорить, увлёкшись пересказом новостей, — она сама ему в любви призналась! И требовала ответной страсти. Вы представляете? А он ей отказал!
— Почему? — удивилась Алкмена.
— Да, я тоже удивилась. Неслыханное дело, мужчине предлагают переспать, а он отказывается! Вроде бы, потом он ссылался на обычаи и веру, которые он унаследовал от матери своей. Из-за них и отказался Ипполит спать с мачехой.
Перимеда откинулась на спинку кресла и начала обмахиваться шерстью, наподобие опахала. От новостей она раскраснелась, и словно бы не чувствовала холода. Настолько её увлекли новости и внимание слушательниц. Они с нетерпением ждали продолжения, потому царица и не стала медлить:
— Вроде бы, не смог он нарушить обычаи и оскорбить богов. Ведь веру матери он, все слышали, ставил куда выше, чем иные установления. Говорят, что так. Но это не точно! Знаете, там такой скандал был! Мне мастер пересказывал, будто все Афины слышали, как Тесей с сыном друг на друга кричали. Ох, они друг другу и наговорили, всё припомнили! И мать, первую жену Тесея, и всё, всё! Такой скандал! Мне и не передать!
Но Перимеда попыталась, она пересказывала содержание скандальных речей, которыми обменивались Тесей и Ипполит. Словно становилась на сторону каждого, меняя и голос, и выражение лица. Миухетти следила за её рассказом, не проронив ни слова.
— А он сейчас о том нисколько не переживает, — заметила Алкмена, — чего ему из-за женщины переживать, когда все земли ахейские гудят, как пчелиный рой потревоженный? Все сбор героев в Фессалии обсуждают. Вот и он в поход собрался.
— В поход? — спросила Миухетти.
— Ну да. С нашими. Вчера новость мне рассказали.
Лаонома закончила собирать бисер. Она отряхнула с юбки пыль и подала Миухетти её коробку для бус.
— Амфитея! Что с тобой?! — ахнула девушка.
Миухетти сидела бледная, будто кровь в одно мгновение покинула её тело. Казалось, ещё немного, и она потеряет сознание. Миухетти изо всех сил вцепилась в подлокотники и смотрела прямо перед собой, будто видела нечто ужасное, невидимое для остальных.
Больше она их не видела. Не видела… Все сошли тенями в царство Аида, Дия подземного.
И тому причиной — он. Трезенец, сидящий ныне в Афинах, именующий себя басилеем.
Он убил отца и мать Амфитеи. Погубил, бросив на острове Наксос Ариадну, дочь Миноса, сестру Девкалиона, что влюбилась без памяти в убийцу своих родичей.
И вот из-за него умерла Федра. Вторая сестра Девкалиона, самая младшая из детей Миноса. Тётка Амфитеи. Родная кровь. Последняя.
В Доме Прялки началась суматоха. Царица позвала на помощь служанок, которые суетились без всякой пользы. Они метались по комнатам, не могли найти ни чашу, ни вино, ни воду, чтобы налить Миухетти. Перимеда прикрикнула на них, но вышло только хуже. Вино и чаша нашлись, но при попытках налить, вино тут же расплескалось. Да прямо на платье Миухетти. Никто не знал, чем помочь ей.
Алкмена, перепуганная не меньше остальных, нашла правильное решение:
— Лекаря ищите! Пусть лекаря найдут! Есть ли у нас в городе лекарь?!
Словно сама мудрейшая Владычица Атана, покровительница обитателей дворцов, внушила Алкмене эти мысли. И тут же пришла на помощь.
На пороге появился Ассуапи.
— Кто звал лекаря? Кому здесь плохо? — спросил он у женщин.
— Амфитее плохо! — сказала Лаонома.
Врач подошёл к Миухетти, которая не упала в обморок только потому, что сидела в кресле. Ассуапи взял её за запястье, и начал считать биение жилки. Рука у Миухетти вздрагивала, она никак не могла прийти в себя.
— Как ты вовремя, достойнейший, — сказала Перимеда, — когда ты вернулся?
— Только что. И к вам первым делом, а вы тут в обмороки падаете.
— Мы не падаем! — возмутилась Лаонома.
— Это всё от худобы, — уверенно заявила Алкмена, — бедняжка совсем мало ест.
— Что случилось, госпожа моя? — спросил лекарь.
Однако Миухетти ответить не могла. На помощь ей пришла Лаонома. Она довольно связно пересказала Ассуапи, что Миухетти сделалось худо после рассказов о происшествии в Афинах. А потом, следуя указаниям лекаря, открыла настежь ставни, предварительно закутав Миухетти в тёплый плащ. И налила воды, и принесла ей миску с мёдом.
Ассуапи одобрительно поглядывал на девушку, такой помощницы давно ему уж не хватало. И говорил, будто сам с собой:
— А то, что, как видите, вовремя — так потому, что лекарское дело для меня не ремесло, а воля благих Нетеру, не иначе. Ведь не первый раз я вот так оказываюсь, в нужное время в нужном месте. В Афины ехал землю предков повидать, а нежданно узнал кое-что полезное для Верховного Хранителя.
— Что? — прошептала Миухетти.
— Мы тут с посольством, и враги наши тоже, как оказалось. Свёл я в Афинах знакомство с посланником хета!
Ассуапи внимательно взглянул на Миухетти, но она смотрела на него безо всякого выражения. Не впечатлилась новостью. Однако спросила:
— О чём вы говорили с ним?
— О разном. Он молод, но настырен. Хитёр. И говорит прекрасно. Со всем обхождением и участием. Хочешь, не хочешь — всё ему расскажешь и не заметишь, во всём признаешься! — Ассуапи хохотнул, — в чём и замешан не был! Но я устоял!
Миухетти понемногу приходила в себя. Ассуапи принялся выговаривать своей начальнице:
— Чего надумала? Из-за чужих несчастий переживать! За своё здоровье беспокойся! Да, история с Федрой, это страшное несчастье. Но я был рядом с ней в те самые последние мгновенья. И могу свидетельствовать, что царица была безумной. А помешалась она от того, что сама себя поедом ела. Пришлось ей стать женой Тесея, Данью. Она спасла тем самым родину, так рассказывали, но мужа ненавидела. Противоречивые страсти, и мысли, и желания, стали причиной душевного расстройства. Тут пасынок ей подвернулся. Наверное, царица думала, что он-то на её любовь ответит, да не сложилось. Несчастья следовали друг за другом. Только вот муж её, Тесей, он был причиной её горя.
Миухетти медленно кивнула.
«А сколько ещё горя он принесёт…»
Огонь возникает из ниоткуда, в мгновение ока. Ничто не в силах его удержать. Поднявшийся ветер раздувает языки пламени. Ища спасения, мечутся тени. Рушатся стены, но рождаемый грохот не способен заглушить крики, ужас, отчаяние, боль. Повсюду смерть. Дым течёт, струится по истекающим кровью улицам Трои…
«А сколько горя принесу я?»
— Нефер-Неферу, что же я творю? — прошептала Миухетти потрясённо.
— … я тоже надумал поехать к ним. Автолик обрадуется, я там всё же буду полезен, — голос Ассуапи звучал будто с другого края мира, — в таких предприятиях всегда войску урона больше не от вражьих стрел, а от поноса. Об этом сказители не рассказывают юношам, а то бы желающих стать знаменитыми воителями поубавилось. А Хастияр звал меня в царство Хатти. Знаешь, госпожа моя, мне показалось, он решил, будто я шпион.
Смешок.
— Но я всё равно хотел бы поехать. Он говорил, что царю Меченре нездоровится. Вдруг смогу помочь? Глядишь, поубавлю его ненависти к Та-Кем. Благое ведь дело?
Сквозь раскрытые ставни дул холодный ветер, временами заливало дождём. Алкмена, которая оказалась на сквозняке, вздрогнула от холода.
— А нашим мальчикам сейчас приходится на голой земле спать, — сказала она тревожно.
— Эх, госпожа, не всё так просто, — не согласился с ней Ассуапи, — воины хоть знают, на что идут. Они готовятся к походам с юности. А на войне всего тяжелее тем, кто к битвам не приучен. Жёнам да детям, они страдают больше всех. Иные всю жизнь. Верно, госпожа моя?
Вопрос был обращён к Миухетти, которая вновь замолчала. Её лицо окаменело. Она вновь уставилась в одну точку.
«А ведь это справедливость, да, Нефер-Неферу?»
Владычица Истин, прекрасная женщина с белым пером в волосах медленно кивнула.
«Значит вот какова она. Остановиться на краю пропасти. Ты хочешь отомстить, Аменеминет?»
«Таковы государственные интересы», — прозвучал в голове голос Менны.
«Да. И я тоже хочу. Но не женщинам, детям и старикам».
Она подняла глаза на врача.
— Ты едешь в Фессалию? Я с тобой.
Человек может бесконечно смотреть на три вещи — как течёт вода, как горит огонь, и как работает другой человек.
Смотреть на то, как работает феспиец Арг, сын Арестора, — одно загляденье. Вот только Анкей, прозванный Малым, лелег[103] с островов, испытывал от этого зрелища сложные чувства. Целый букет, от восхищения до раздражения. Наблюдая за феспийцем неотрывно, он диву давался его искусству. Привык думать, что только лелеги лучшие корабелы, да ещё критяне. Были таковы когда-то, но измельчали.
Феспиец Арг от рождения до десяти лет моря-то в глаза не видывал, а поди ж ты — корабли ныне строит на загляденье. Немало лет прожил в прибрежной Фессалии, вот и выучился. И многих учителей превзошёл. Анкей восхищался, а всё равно морщился. Хороших то кораблей, Аргом сработанных, едва половина будет, от общего числа. А остальные из сырого леса срублены. Скверно это. Без ума решение принимали. Анкей бы так не поступил. Видать и верно — можно сухопутного на берег моря привезти, но моряком всё одно не сделать. Им родиться надо.
А ведь здесь, в лесном краю, хорошо корабли строить. Не то, что на восточных островах. Лелеги всегда корабли строили в Пагасах. Телебои на Тафосе, Левкаде, Кефаллении, Итаке, лесистых островах. Лелегам не так повезло. Хотя, это как посмотреть. От телебоев ныне немного осталось. Сидели бы себе на западном краю земли, глядишь и сейчас бы здравствовали. Вот только кого там грабить? Пилос? Разве что. Не свинопасов же итакийских. Те сами кого хочешь ограбят. А на востоке торговля, богатства. Вот и полезли.
Принёс им погибель сначала фиванец Амфитрион, а потом и сын его Палемон. А может и не сын, всякое болтают.
Да и не важно. Главное — лелегам хорошо. Меньше соперников. Ещё бы троянцев спровадить к подземному Дию. Затем и собрались, как некоторые глупцы до сих пор думают. И радуются, что сам Палемон Алкид ныне в союзниках. Конец троянцам, к пифии не ходи. Впрочем, к ней никто и не пошёл. Пифия устами Губителя говорит, а он бог Трои. Бог Врат.
Несколько десятков работников под началом Арга смолили борта длинных кораблей, что лениво разлеглись на берегу залива, докуда хватало взгляда. Не меньше полусотни пентеконтер. Большинство уже готовы. Совсем скоро их спустят на воду, на борт взойдут воины, возьмутся за вёсла и вспенят воды Месогийского моря[104].
Могучая сила. Уже и не помнит никто, когда прежде собирали ахейцы подобную. Разве что при покорении царства Миносов, больше ста лет назад. Но свидетели тех времён лишь боги, нынешние же великие дела вершатся смертными.
Да, поистине великие дела, небывалые. Прежде могучие рати собирали лишь цари, а ныне союз составили множество племён и родов.
Здесь, на берегу моря, в Пагасах, неподалёку от фессалийского Иолка среди зарослей маквиса стояли пёстрые шатры дриопов, минийцев, долопов, феспийцев, калидонцев, лапифов. Здесь были и локры, и эвбейцы, мирмидоняне, лелеги, афиняне. Множество воинов со всех краёв «Пелопсова острова», северных и западных земель. Одни пришли целыми отрядами, даже родами. Другие поодиночке. Но и среди таких одни сплошь громкие имена. Беллерофонт, сын Главка, басилея Эфиры. Аргосец Амфиарай, что прорицать может, как говорят. Афинянин Тесей. Известный певец Орфей из копьеборных киконов[105]. Братья Бореады. Калаид и Зет, так же из земель фракийских. Братья Кастор и Полидевк, коих за почитание куретского Громовержца звали «юношами Зевса». Анкей Большой, сын Ликурга, тегеец. Анкей Малый, островитянин.
Вся эта разношёрстная толпа, призванная Автоликом, сыном Дедалиона, начала собираться в Иолке с конца осени. Вот уже несколько месяцев богоравные герои провели в постоянных кутежах, распутстве и поножовщине. Немало их от такой жизни ещё до весны протянуло ноги. Нелегка геройская доля.
В конце лета Автолик покинул Микены и отправился в Иолк в качестве посла ванакта Эврисфея к фессалийскому басилею Пелию из рода Эола. Сей род своей многочисленностью спорил с Пелопидами, но был не столь могущественен. Во времена Амфионова расцвета Фив их власть распространялась и на Фессалию, однако ныне Пелий подчиняться Эдипу не желал и с большей охотой отдался бы под руку Микен. Поплёвывать на всех ванактов, подобно басилею Пилоса, Пелий не мог, враги одолевали.
Иолк окружали враждебные племена. Лапифы-хвастуны к югу, македны, подобные диким фракийцам — к северу. А ещё родичи македнов, пастухи-быкобойцы[106] с равнин Фессалии.
На юге их и за людей-то не считали. На Пелопсовом острове говорили, будто эти убийцы и погонщики быков, кентавры — суть есть иппоандры, конелюди. Это, конечно, домыслы досужих людей, а всё потому, что дикари эти, виданное ли дело, не запрягали лошадей в колесницы, а ездили на них верхом.
Как, спросите? А вот так. Садились, как на ослов, и ездили. Даже сражались. А что, милое дело — метнуть дротик во врага и умчаться прочь, пока тот не добежал на копейный удар.
Против этих самых кентавров Автолик и сосватал Пелию микенского лавагета. А какова цена? Басилей Иолка обязался снарядить множество кораблей для переправы под Трою. Ну и кормить весь этот богоравный сброд, покуда не отбудут.
Вроде бы сплошной убыток, но это с какой стороны взглянуть. Автолик сумел убедить Пелия, что немалая здесь ему выгода. Он обещал увести в поход всю бродячую братию, что собирал вокруг себя племянник Пелия, молодой Ясон. Басилей подозревал, что тот не просто так ездил в Калидон, пил-гулял там с Мелеагром Ойнидом. Сговаривался против дядюшки.
«Сам себе волк» был очень убедителен. Не только Ясон воодушевился предложением пограбить земли Вилусы, но и многие из его дружков. Которые подтянули уже своих друзей и родичей со всех краёв ахейского мира.
Пока Палемон по слову ванакта загонял с фессалийских равнин в чащу и горы диких кентавров, в Пагасах строились корабли. Целый флот.
Островитянин смотрел на корабли Арга и не знал, радоваться такой силище или тревожиться. За вёсла предстояло сесть тысячам сухопутных головорезов. Воины они, конечно, хорошие, но вот как слаженно грести будут?
А ещё больше беспокоило, что потом будет. Не сунутся ли ахейцы далее на острова?
Анкей привёл всего один корабль, а больше никто из его соплеменников к походу не присоединился. На Трою? Нет уж, лелеги не самоубийцы. В последние годы приам Алаксанду войско своё так натаскал, что грабить северные берега островитяне не рискуют. Туда только залётные птицы с дуру суются, навроде Патрокла, сына Менетия, голову которого троянцы на кол водрузили.
Нет, если подумать, рать эта грозна лишь на суше. А на море Пелагий[107] островитян убережёт. Уж Анкея лелега, сына своего, точно. Моряки из ахейцев, как из Анкея возница колесничий.
Так лелеги рассуждали от гордыни, а она часто бревно в своём глазу не позволяет увидеть. Измельчали ныне островитяне. Да и были разве когда-то сильны?
Миносы правили морями. Так были могучи, что лелеги под их властью забыли обычаи предков и более не вспоминали, стали критянами.
Миносы пали. Кто теперь правит морем? Никто. Вот тафиец Птерелай, царь телебоев, действительно был силён. Даже велик, почти, как Миносы. Но и его укоротили сухопутные. Фиванец Амфитрион. Никто теперь не правит морем.
Дважды обманывал себя Анкей Малый. Морем ныне правили троянцы. Потому соплеменники Малого и не привели корабли в Иолк. С Троей воевать? Ищите дураков!
Анкей привёл корабль, но он не считал себя дураком и тоже не хотел воевать с Троей. Зачем же припёрся?
А потому что Канф-эвбеец, с коим Анкей встретился на Самосе, в твердыне Геры[108], по большому секрету, трижды оглядевшись по сторонам, шепнул, будто на Трою-то идти молодцы, скликаемые Ясоном и Автоликом, вовсе и не собираются.
— Про Автолика-то говорят, будто хитрейший он муж. А вот и нет! — веселился Канф, — Ясон его вокруг пальца обвёл.
— А куда же тогда? — спросил Анкей.
Канф загадочно закатил глаза, снова огляделся, будто кто мог их подслушать в доме Анкея. Эвбеец приложил палец к губам и назвал цель.
Анкей не особенно удивился. Подумал два дня и решил, что идея ему нравится. Потому и заявился в Иолк.
Здесь его, правда, быстро стало всё раздражать. Не нравилось, как высокомерно себя вели сухопутные. Не нравилось, как строил Арг. Сушёного леса у Пелия было запасено не так уж много. Валили дубы, разделывали на доски и сразу строили корабли. Анкей от такого зрелища лишь недовольно фыркал. Всякий моряк знает, насколько это скверная затея. На сколько этих корыт хватит?
Лелеги к кораблям относились, как к детям. Корабли нужно ладить так, чтобы годами служили. А эти… Одним днём живут.
Здесь, в Иолке, герой Беллерофонт из Эфиры, подтвердил Анкею, что цель похода изменилась.
— Автолик ещё не знает, — сказал он с усмешкой.
— А кто предложил?
— Эргин.
— Так он же сам из… — удивился Анкей.
— Тс-с-с… — оборвал его Беллерофонт и приложил палец к губам, — Ификл тоже не знает.
«Ификл не знает». Не Палемона помянул эфирец. Палемон горазд дубиной головы проламывать, а там, где следует без применения силы обойтись, его брат первый. И об этом тоже всем известно.
Вечерело. Солнце неумолимо клонилось к западным горам. Корабелы Арга работу оставили, потянулось к своим шатрам, развесили котлы над кострами.
Анкей тоже отправился в лагерь.
Здесь к вечеру наблюдалось оживление. Горели костры, клокотала вода в котлах, на вертелах жарилось мясо, которое ещё вчера, а может даже сегодня было блеющей собственностью прибрежных подданных Пелия, коим не повезло жить слишком близко к Пагасам.
Испуганно жались друг к другу овцы, чуявшие кровь. Пьяные голоса горланили песни, чему-то дружно ржали. Где-то тренькали струны лиры.
Возле одного из шатров, мимо которых проходил островитянин, раздавалось мерное уханье и в тени ходуном ходила чья-то тощая волосатая задница. Женщина под ней даже не стонала, а мычала. Не пыталась сопротивляться. Рядом ожидали своей очереди ещё двое насильников.
Шагах в двадцати вокруг большого костра прямо под открытым небом было обустроено подобие андрона. Расставлены наскоро сколоченные низкие столы и пиршественные ложа им под стать. Пара дюжин героев ужинали. Делали они это с большим размахом. У иных басилеев пиры скромнее проходили, чем здесь обычный ужин.
— Хо! — возопил эвбеец Канф, увидев подходящего Анкея Малого, — а вот и наш островитянин! Ты где потерялся?
— На берегу был, — ответил Анкей.
— Пропустил всё интересное! Сейчас Полидевк боролся с твоим тёзкой.
— Кто победил?
— Никто! Изрядно напускали тут ветры, а друг друга не одолели!
Анкей огляделся, но борцов не увидел.
— Оскорбились оба, — невозмутимо пояснил Ификл, угадав незаданный островитянином вопрос, — и удалились.
Он задумчиво катал вино по стенкам серебряной чаши. Брата его и сына на пиру не было. Палемон недавно крепко побил вождя «пастухов», Фола, и теперь вёл переговоры с другим вождём, Хироном, то есть занимался ровно тем, что обычно взваливал на свои плечи Ификл. Однако теперь они рассудили, что младшему лучше находиться в лагере, присматривать за всей компанией. Братья по своему обыкновению подозревали заговор.
И ведь правы были. Анкей вспомнил слова Беллерофонта — «Ификл не знает».
Ификл Анкею не нравился. Характером он не схож с простаком Алкидом. Очень себе на уме.
— Возляг с нами, богоравный Анкей! — позвал островитянина Ясон, — тут вон и ложе освободилось.
Ишь ты, какая щедрость. Ложе, оставленное тёзкой, располагалось подле Мелеагра Ойнида. У вождей компании, то есть. Какая честь лелегу, коего не очень здесь привечали с его единственным кораблём. Нет ли тут насмешки? Анкей всё же возлёг и подцепил со столика кусок мяса. Раб-виночерпий поднёс полную чашу.
Калидонец чего-то допытывался у Ификла:
— Ну, так что скажешь? Согласится он?
— Не думаю, — ответил Ификл и отпил из чаши, — он о новой женитьбе не помышляет.
— Почему?
— С прошлой женой скверно получилось.
— Понимаю, — сочувственно покивал Мелеагр, — только ведь говорят, она стервой была той ещё. Сестра моя, Деянира, не такая.
— Ойнид, ты язык-то прикуси, — посоветовал Ификл, — я-то может и промолчу, а вот Палемон за хулу на Мегару, подозреваю, шею свернёт.
— Да разве ж я это придумал? — испуганно замахал руками калидонец, — так люди говорят…
— А люди, как известно, врать не станут, — усмехнулся Ификл, — только Палемон сначала голову открутит, а потом уж станет выяснять, за враньё или за правду.
— А ты сам, богоравный? — не сдавался калидонец, — вдовец же. Так может…
Ификл мотнул головой.
— Навряд ли. Сын у меня есть. А после Автомедусы мне и смотреть на баб тошно. Не сравнится никто с ней, понимаешь? Ну, кроме одной, да та — чужая жена.
— Избегать следует чужих жён, — заметил Беллерофонт, — особенно когда они сами тебе на приап прыгают. Беды не оберёшься.
— Знает, о чём говорит, — шепнул Канф соседу, Линкею, сыну Афарея. Тот понимающе покивал.
— Так ведь один всего сын-то, — не сдавался Мелеагр, — вон, мой родитель, настрогал себе…
— До Эола с Пелопсом и ему далеко — усмехнулся Ясон.
Ификл не ответил, продолжал мрачно глядеть в полупустую чашу.
Герои поглощали вепрятину и баранину, с хрустом ломали кости, высасывая мозг. Заливали жажду вином, выковыривали мидий из раковин, закусывали маринованными в уксусе оливками. Блюда быстро пустели, рабы едва успевали подтаскивать новые. Желудки богоравных героев поистине бездонны.
Жир тёк по бородам, пирующих это не беспокоило. Один только афинский басилей Тесей, да Ификл изображали утончённость, и вытирали пальцы хлебом.
Кормёжка этой братии уже влетела Пелию так, что он дождаться не мог, когда же все они, наконец, свалят. Писцы басилея с осени ежемесячно слали ванакту груды отчётов на глиняных табличках, а тот не очень-то торопился делиться своими закромами, хотя всё время обещал.
Жарко пылали смолистые поленья. Вино било в головы, а потом просилось наружу. Пирующие шумели всё сильнее. По жилам растекался огонь. Богоравные владетели дворцов размером с хлев и хлевов размером с дворец безуспешно пытались перекричать друг друга. За нерасторопность едва не свернули шею какому-то рабу.
Захмелевший Ясон щёлкнул пальцами и возле костра появились женщины. Их обнажённые тела соблазнительно извивались в змеиной пляске. Тени причудливо играли на бронзовой коже. Герои возбужденно взревели, тянули руки, хватали рабынь, привлекая к себе, а вскоре уже сладострастно мычали.
Ификл брезгливо кривил губы. Ему очень хотелось уйти, но он остался, дабы уберечь пирующих от них самих. К полуночи он разнял уже три пары буйных, который рвались меряться силами не в благородной борьбе, а в кровавой поножовщине.
Наконец, силы оставили самых стойких. Несчастные невольницы еле слышно всхлипывали, придавленные храпящими героями.
Закончился ещё один день. Ификл, наконец, собрался удалиться, но тут в «андроне под звёздами» появился Автолик. Он был мрачен.
— Что с тобой? — спросил Ификл.
— Ты знаешь, что вы с братом уже не возглавляете поход? — спросил он.
— Да? — Амфитриад насмешливо приподнял бровь, — и кто же возглавляет?
— Он, — Автолик указал на храпящего Ясона.
— Тоже мне тайна, — фыркнул Ификл, — так и сговаривались.
— Сговаривались идти на Трою, — сказал Автолик.
— Что-то изменилось? — нахмурился Ификл.
— Изменилось. Они все решили, что Троя им не по зубам и передумали. Поздравляю тебя, брат, мы с тобой узнали последними, а Палемон до сих пор ничего не знает.
— Так похода не будет?
— Почему? Будет. Только не на Трою, а на Милаванду. Это Эргин-изгнанник их соблазнил. Посулил, что его родину грабить куда как веселее.
— Вот же тварь… — процедил Ификл.
Эргин из Милаванды. Эрегинну на самом деле, шардана он, не ахеец. Сильномогучий, богоравный герой, водитель кораблей, гроза берегов. Пират, убийца, насильник, изгнанный со своей родины. Теперь, значит, решил пройтись по ней огнём и мечом. Конечно, он знает удобные места для высадки, расскажет, где стоят самые зажиточные поселения. И ничего в душе у него не дрогнет. Нет у него родины. Да если подумать, у многих из тех, кто здесь собрался, её нет. Чуть ли не каждый второй — изгнанник, убивавший не на войне. Даже Палемон…
Ификл вздохнул.
— И что теперь делать?
— Ничего, — пожал плечами Автолик, — ничего ты уже не сделаешь. Ссать против ветра бессмысленно. Взывать к разуму, слову и чести тоже. Не хуже моего знаешь, какая у них «честь».
— Как ты узнал?
— Велеречивый струнозвон проболтался.
Ификл некоторое время молчал, а потом сказал:
— Может, оно и к лучшему. Тремя тысячами поди-ка возьми Трою.
— Ага, — кивнул Автолик, — к лучшему. Всем хорошо, просто замечательно. Все довольны будут. Даже Эврисфей и Пелий. Все. Кроме Менны.
— Кто это? — спросил Ификл.
— Тот, кто заказал эту музыку. Тот, что спросит, хорошо ли она сыграна.
— Полагаю, мы в любом случае отправляемся? — предположил Ификл, — раз ванакта устраивает такое изменение плана? Мы с братом служим ванакту.
— Через десять дней, — кивнул Автолик, — но вот что насчёт вашей службы думаю — это же какое-то самобичевание. Я слышал — бывают сумасшедшие, которым это доставляет удовольствие.
— Мы не сумасшедшие, надеюсь, но ты прав — это самобичевание Палемона.
— Он ищет смерти? — мрачно спросил Автолик.
— Он ищет забвения, — ответил Ификл, — а я хочу, чтобы он жил. А ещё свободы. Но моя свобода невозможна при его несвободе.
— Ты сына к нему приставил, как сиделку возле больного? — догадался Автолик.
— Да, — подтвердил Ификл, — Иолай — это я. А может даже лучше. Ванакт рано или поздно придумает, как убрать меня. Я надеюсь, Иолай, как «лучший я» убережёт Палемона.
Автолик не ответил. Налил себе вина и выпил.
— А вот ты не обязан ехать, брат, — сказал Ификл.
«Сам себе волк» только головой покачал.
Лагерь каждый день пил и жрал, как не в себя, а потому немудрено, что почти моментально его заполонили торговцы. Каждый день в Пагасах появлялись новые купеческие корабли. Были среди них и такие, на парусах которых красовались врата. Купцы из Трои. Автолик поймал себя на мысли, что ещё три дня назад его непременно уколола бы совесть. А теперь… Теперь всё равно. Да плевать на Трою, плевать на Милаванду. Он идёт в поход не за добычей. Идёт, чтобы помочь близким друзьям, братьям.
Особенно это стало важно, когда оказалось, что Пелий микенского лавагета отпускать за море не собирается. Кентавры не замирены, непримиримый вожак их, Хирон, беспокоит Иолк набегами на земли зажиточных телестов. Лавагет тут Пелию самому нужен. Пусть Ификл один едет.
Научил его такому, конечно же, Эврисфей. Ификл пришёл в ярость и на какое-то время потерял способность здраво мыслить.
Автолик вызвался разрешить сие затруднение. Снарядили ему колесницу, и он поехал в Иолк, что лежал не на самом берегу залива, а в глубине.
Проезжая вдоль наспех сколоченных торговых рядов, Автолик выхватил взглядом из толпы знакомое лицо. Ба, да это же троянец Астпил! В Микенах торговал, а теперь вот сюда перебрался. Надо бы его выгнать, а ну как шпион? С другой стороны, выгонишь — другие задумаются, чего это выгнали троянца? Потому как для всех под бдительным присмотром Ясона и Автолика разгонялась сказка, будто вся эта компания собралась для похода на север, братьям Бореадам помогать против причинившего им обиду родича, фракийского царя. Потому и Орфей-кикон сюда прибежал. Друг он братьев.
По прибытию в Иолк, «Сам себе волк» употребил всё своё красноречие, дабы убедить Пелия отпустить Палемона.
Тот упёрся рогом и переговоры затянулись на несколько дней. Четырежды Автолик отступался, чтобы обдумать свои слова. Как только не врал, каких не надавал обещаний. Соловьём заливался, что, дескать, не зря Эврисфей просил басилея Палемона придержать. Бдительность мол, усыплял. А как отбудет войско, так Палемон Пелия тюк по башке… А всё потому, что очень уж независим Пелий, очень уж дерзок. Не верит ванакт, что Иолк Микенам покорен. А уж как ванакт мнителен, так это всем известно. Слушал его басилей, а потом в одиночестве терзался сомнениями. И сдался. Продавил Автолик своё, и вернулся в Пагасы с Палемоном и Иолаем в самый канун отплытия…
…Чтобы в шатре Ификла наткнуться на Миухетти, мило с ним беседующую.
— Ты… как здесь? Я же говорил не приезжать!
— Я пока-что не жена тебе, чтобы ты мной командовал! — вскинулась Миухетти, — сочла вот нужным и приехала.
— Критянка! — усмехнулся Палемон и толкнул Иолая в плечо, — пойдём-ка, парень, Ясона найдём, да перетрём с ним кой о чём.
Они удалились. Амфитея направилась следом.
— Ты куда? — удивился Автолик.
— С ними пойду. Мне с Палемоном поговорить надо. И вообще я его не видела несколько месяцев.
— А меня? — начал закипать Автолик.
— Тебя я вечером ещё увижу, — она почесала его заросшую щетиной щёку, будто кота приласкала. И удалилась.
«Сам себе волк» остался стоять столбом, обалдело глядя ей вслед.
Ификл усмехнулся и потянулся к столику за вином.
— Давно она здесь? — наконец спросил Автолик.
— Вот, как ты уехал, она сразу и появилась, — ответил Ификл.
— Зачем?
— Кто ж её знает? Она, как ты слышал, женщина свободная. И к тому же не только критянка. Горючая смесь. К ней с углём и на десять шагов не подходи — мигом вспыхнет. Опять же — целый посол великого царства. Привыкай.
— К этому невозможно привыкнуть, — буркнул Автолик, — но что-то же она говорит?
— Говорит, — кивнул Ификл, — но непонятное. И ведёт себя странно.
— Как?
— Ну… Чуть ли не первым делом спросила у меня, где стоит шатёр Тесея.
— Зачем он ей?
— Она же посол. Этот ваш лекарь, кстати, тоже с ней приехал. Вот я и решил, что они говорить с Тесеем хотят. Как-никак целый басилей и не из захудалых каких-нибудь. Но говорить с ним ни она, ни лекарь не стали.
— Зачем же спрашивала?
— Не знаю. Сходила, посмотрела. И всё. Назад пришла чернее тучи, я полдня её разговорить не мог. Да в общем толком и не разговорил. Залезла в свою раковину.
— Это она может, — кивнул Автолик, — а дальше что?
Ификл протянул и ему чашу.
— Будешь?
Автолик помотал головой.
— А я выпью. Дальше, брат, она начала меня уговаривать уехать.
— Уехать?
— Ну да. Вот бросить всё и уехать. Куда глаза глядят. Я сначала подумал, что она боится, будто мы Трою не осилим, и сознался, куда на самом деле идём. Но она не успокоилась. Вернее, сначала успокоилась, но ненадолго. Потолкалась по лагерю, с купцами разными о чём-то долго тёрла, особенно с одним тканеторговцем из Сидона. Потом опять принялась уговаривать.
— С тканеторговцем? — нахмурился Автолик.
— Да вроде. Я за ней не слежу.
— Не следишь, значит? А если её тут…
— Ничего тут ей не сделается! — резко ответил Ификл, а потом, помолчав немного, добавил мягче, — ну, сказать по правде, поначалу наши-то, конечно, возбудились. Девок для утех тут полно, но они же просто… Ну девки. А тут такое диво. Наши-то головорезы, в большинстве своём таких женщин и не видывали никогда, по горам да лесам дремучим сидючи. Аталанта их, конечно, тоже впечатлила, но она же своя в доску. Ну, ты понимаешь. Опять же, только Мелеагру даёт. А тут такое явление.
— И что? — мрачно спросил Автолик.
— Намеревались Амфитею за задницу пощупать. Так я их упредил и сам пощупал некоторых особо борзых за разные места, отчего войско наше немного уменьшилось. А этому лекарю вашему работёнки прибавилось.
— А он зачем приехал?
— Не знаю. Даже в голову не пришло спросить.
— И что потом?
— Ничего, — пожал плечами Ификл, — наступила тишь да гладь. Все вдруг стали с ней очень обходительны. «Госпожой» величают. Орфей ей стихи слагает, и даже «златоуст» Большой из себя выдавил что-то навроде — «каллипига». Восхищение выразил, короче.
— Это да, — усмехнулся Автолик, — для него это целый подвиг.
— Да, — кивнул Ификл, — так что Амфитея может тут вообще голой ходить, никто пальцем не тронет.
— И что, ходит?
— Купалась, пару раз, — хмыкнул Ификл, — там, за мыском. Так половина лагеря за камнями сидела и копья точила.
Автолик скрипнул зубами.
— И ты там сидел?
— Я сидел здесь, — резко ответил Ификл, — пил вино, вот как сейчас. Я, Автолик, когда тут что-то говорю, то дважды не повторяю.
Он отпил из чаши, посмотрел на её дно и добавил негромко с грустными нотками в голосе:
— Я для неё «любимый брат», как ты знаешь.
Автолик помолчал немного, а потом спросил:
— Ну так что там с её уговорами?
— Ничего, — пожал плечами Ификл, — я ей пообещал, что мы с Палемоном дальше Лесбоса не пойдём.
— Поверила?
— Кто ж её знает? Но говорить об этом перестала. Хотя не удивлюсь, если она сейчас за Палемоном не просто так пошла. Наверняка теперь его обрабатывает.
Автолик поджал губы, но ничего не ответил.
В свой шатёр, где в его отсутствие и поселилась Миухетти, он пришёл только вечером. Войско готовилось к отплытию на рассвете и ему, как одному из вождей, недосуг было бегать за женщиной.
Она ждала внутри и коротала время в компании с кувшином.
— Зачем ты здесь? — спросил он сурово.
— А что? Нельзя? — отозвалась она с вызовом, — ну выгони женщину в ночь, гостеприимный Автолик.
— Зачем ты здесь, в Пагасах? — повторил он.
— Не ради тебя.
— А ради кого? Менны? Ведь всё это, — он обвёл рукой вокруг себя, — ради Менны? Его мести троянцам?
— Ты не понимаешь, — процедила она со злобой, — и не поймёшь никогда. Ты — перекати поле, сам говорил. Ты никому не служишь, ни к кому не привязан. А я — Хранитель Покоя. Ири. Хранитель Трона, если угодно. Это мой долг.
Она икнула.
— Зараза…
Вздохнула и задержала дыхание. Автолик огляделся по сторонам и увидел, что кувшин на столе уже не первый.
— Давно начала?
— Не твоё дело.
— Да уж, конечно.
Он сел на ложе рядом с ней, но не касаясь. В тусклом свете масляной лампы показалось, что её стоящие торчком соски темнее обычного. Покрасила? Как видно да. И благоухает чем-то. Хотела быть сегодня красивой и желанной. Он не приходил, и она начала пить.
Он не знал, что у неё творилось в голове на самом деле. Она металась. Он не знал, что всё это время она думала не о том, как здорово будет на нём попрыгать после долгой разлуки. Нет, она обдумывала предстоящий разговор. Свои слова, его ответы, свои ответы на его. Перебрала их кучу, аж голова разболелась.
И ничего не придумала. Сидела теперь рядом, отстранённо. Огрызалась. Хотела оттолкнуть. Хотела обнять.
Они молчали. Огонёк лампы плясал в темноте. Снаружи обыденно гудел лагерь. Взрывался хохотом, временами восторженным рёвом. Привычно звенели струны. Привычно сотни глоток тянули песню.
— Пирриха! Пирриха!
Куреты плясали вокруг костра. Голые. С оружием. Будто бились насмерть, вот только мечи тел не касались, пролетали на волосок в стороне.
— Пирриха!
Двое с мечами у самого костра. Шаг, выпад, пируэт. Остальные встали в круг. Руки на плечи. Шаг влево, шаг вправо. Ноги отбивали ритм.
Куреты славили своего бога. Зевса Астропея, «Мечущего молнии». Высверки их мечей в пляшущем пламени костра — как молнии Громовержца.
Зевс — бог воинов. Критяне мало ему жертв приносили, а зря. Посейдон, бог моряков, не защитил своих детей критян от пришлых воинов.
Грядёт Зевс. Ему править. Автолик видел это ясно. Достаточно было съездить в Калидон.
Миухетти, не сказав ни слова, молча придвинулась к нему. Положила голову на плечо.
— Мы уходим завтра, — сказал Автолик.
Она не ответила.
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
Вновь молчание.
— Ну ладно.
Он отстранился и встал.
— Я пойду туда. Нам, наверное, лучше не прощаться.
— Ты… из-за Ификла? — спросила она.
Автолик поджал губы.
«Из-за Ификла. Из-за Эдипа. Из-за Сфинги».
Он не ответил. Сказал лишь:
— Сейчас мне лучше быть там, с воинами. Спокойной ночи, Амфитея.
На языке вертелось другое слово:
«Прощай».
— Подожди.
Она выпрямилась.
— Прошу тебя, сядь. Я хочу тебе рассказать. Кое-что.
Он несколько мгновений колебался. Сел. Чуть в стороне. Она заговорила:
— Мерихор взял меня с собой, чтобы я училась. Первое и последнее наше путешествие… Какой дурой я тогда была. Надменной…
— Надменной? — удивился Автолик, — я даже представить тебя такой не могу.
— Ну а как ещё сказать? Ну, может не надменной, но самоуверенной. Да. Излишне самоуверенной. Понимаешь, когда вот так живёшь, как я, в таком окружении лет с… Десять мне тогда было, когда маму с отцом…
Она помолчала немного. Автолик тоже молчал, не торопил. Видел прекрасно — неуместна сейчас его привычная манера, которой он обычно разбалтывал мужчин: «А он? А она? Иди ты?!»
— Когда живёшь в окружении ири, — снова заговорила Миухетти, — поневоле начинает казаться, что ты всемогущ. Что ты — бог. Надо поставить в дальней стране «своего» царя? Ири поставят. Надо убрать мешающего нечестивца? Уберут. На каждую войну Величайшего приходилось два-три деяния Хранителей, которые позволили Священной Земле достичь своих целей без войны. «Яд и стрела никогда не подводят».
— Анхореотеф? — спросил Автолик.
— Не он первый. Так продолжалось веками. При Безумце затихло, потом возродилось. Мерихор поехал в Фивы, чтобы отвратить нечестивца Лая от поклонения Рогатому Загрею с жертвоприношениями детей. Он должен был показать Лаю выгоды от принятия Миропорядка Маат и это казалось вполне осуществимым. При Амфионе Фивы процветали. Мерихор рассчитывал достучаться до разума Лая простым напоминанием об этом. О выгодах. Раскрыть глаза на нынешний упадок. Но тут в игру вступили интересы Трои.
— Фирей Ликоктон[109] пришёл в Дельфы, — кивнул Автолик.
— Да. Бог Врат. Губитель. Но и сам Лай оказался далеко не так прост, как нам казалось.
— Он вёл собственную игру, — догадался Автолик.
— Да. Он отрицал перед Мерихором жертвоприношения детей. Поклонялся богу лозы, нашему Дионису,[110] но в своих покоях держал идол Рогатого. Отец… — она запнулась и поправилась, — мой приёмный отец его видел. Лай объяснил, что это не Загрей, а фракийский Нотис.
— Умирающий и воскресающий. Я слышал о нём, — сказал Автолик.
— Лай действительно окружил себя фракийцами. Самая преданная рабыня у него была фракиянка.
— Преданная рабыня? — удивился Автолик, — он же…
— Да, — кивнула Миухетти, — он был мужеложцем. Но чужая душа — потёмки. Я не знаю, как образовалась их взаимная привязанность. Тем более, что это была рабыня Алкмены, а вовсе не Лая. Знаю только, что на самом деле она служила ему. Она и сыграла роковую роль…
Миухетти глубоко вздохнула и добавила:
— Хотя доля моей вины не меньше.
Она вновь потянулась за кувшином.
— Тебе не хватит? — спросил Автолик.
Она помотала головой. Вино в тусклом свете чадящей лампы виделось чёрным.
— Кро-овь… Я пью кровь. Так про меня вроде ещё не говорили, — Миухетти криво усмехнулась, — но ничего. Ещё скажут…
Автолик молчал, глядя, как она пьёт до дна и наливает снова.
— Ты ведь уже понял, что Ификл любит меня? — спросила она медленно.
Акрат[111] неумолимо подбирался к её разуму. Она говорила всё медленнее и при этом громче.
Автолик кивнул.
— Это он сразу. Чуть ли не с первой встречи. Палемон тоже, но тут он, старший, брату уступил. А я — дура… Мне бы понять…
— И ты ответила взаимностью?
— Нет. Говорю же — дура. Дура дурацкая дурища. Я вела себя… благосклонно. Хвостом вертела. Как же, такие парни. Мужи. Ификл овдовел уже, а Палемон женат. Но я и перед ним… Хотя меньше. Но и того хватило.
Она снова потянулась к кувшину.
— Хватит, Хетти, — Автолик отобрал у неё кувшин.
— Хетти… Я тогда снова стала Амфитеей и меня пьянило даже от этого имени.
Она подпёрла щёку ладонью, но та соскользнула, и голова мотнулась.
Амфитея засмеялась, злым неприятным смехом, икнула и поморщилась.
— Отдай.
— Нет.
— Мужчина… Справился? Ну и хрен с тобой…
Она надолго замолчала, но он по-прежнему не торопил.
— Мегара приревновала, — наконец продолжила Амфитея, — она была…
— Я знаю, кто она была, — сказал Автолик, — я уехал из Фив за год до вашего появления.
Мегара, гордая заносчивая Мегара. Дочь геквета Креонта, жена Алкида. Красоты она была просто неземной. Богини завидовали.
А может и правда? Кто-то из богинь позавидовал, вот всё и случилось?
— Её подучила эта фракиянка, рабыня Алкмены. Подучила меня отравить. А яд выпил Мерихор. Но мне даже похоронить его не дали, как подобает… Там такое началось… Я сразу поняла, что это Лай всё подстроил. С фракиянкой. Потом подтвердилось. Я бежала. А Палемон…
Она спрятала лицо в ладонях. Автолик сжал зубы. Теперь он всё понял.
— Говорили, что Алкида поразила безумием Гера, — сказал он, — вот только никто толком не знал за что.
— Может и Гера. Но правдивее будет сказать, что я. Он действительно обезумел. Мерихор же стал им другом. Палемон убил её. Мегару. А Теримах… Ему было десять. Он пытался защитить мать. От отца родного. Которого обожал. А Палемон… Ему же взрослого мужа убить — что пальцами щёлкнуть. А уж мальчишку… Случайно, конечно, да кому теперь от этого легче?
Автолик не выдержал и выпил сам, прямо из кувшина. Всё встало на свои места. Палемон в ярости убил жену и сына. Когда осознал — хотел броситься на меч. Брат не позволил. Никто никогда не любил Алкида так, как его брат.
Они бежали в Тиринф, где Ликимний очистил Алкида от пролитой крови. Но тот не простил себя.
«Он ищет забвения».
Что же до Амфитеи…
— Я бежала в Эфиру, — сказала она, — и там познакомилась с Эдипом. Он сын пастуха, даже вроде приёмыш. Но поднялся высоко. Был тогда вожаком лихих людей. Пиратствовал. Бездетный басилей Полиб стал его привечать, как сына, приручать и усмирять, как дикого зверя. Эдип стал чем-то вроде лавагета. Тайного. Начал фиванские земли покусывать.
— И тогда ты задумала месть, — сказал Автолик.
— Да.
Она подняла на него глаза. Их взгляды встретились. Никто не отвернулся, Амфитея смотрела с вызовом.
— Да! Я трахалась с ним целый год! Тогда он не был этим жирным боровом. Он был смелым и сильным. А мне нужна была помощь. И я стала Сфингой.
— Душительницей.
— Я верховодила большей частью его людей, а он «удалился». Таков был наш уговор. Мы отлавливали ближних Лая и его гекветов. Зажиточных телестов, которые поддерживали басилея и поклонялись Рогатому. В первую очередь хватали их сыновей. Я… Я убивала их лично. Чтобы молва шла именно обо мне. Мне было мало убить Лая. Ты не представляешь, что мне стало известно. Жертвоприношения детей… Их были… сотни. И все молчали. И многие не из страха. Это безумие распространялось уже за пределы Беотии. Эта гниль, мерзость…
Автолик уже знал, чем всё закончилось.
— А потом Эдип убил Лая в «случайной» ссоре на дороге в Дельфы. Затем пришёл в Фивы и перед Креонтом подрядился избавить город от Сфинги.
— Избавил, — подтвердила она, — и тогда я, наконец, вернулась домой.
— Спасибо, — сказал он, — что рассказала. Я понимаю, как тебе было трудно… Рассказать мне это всё.
— Автолик?
— Что?
— Останься, прошу тебя. Не уходи.
— С чего ты взяла, что я собираюсь?
— Ты не понял. Я о другом. Не уходи в поход.
«Дальше, брат, она начала меня уговаривать уехать».
«Я ей пообещал, что мы с Палемоном дальше Лесбоса не пойдём».
— Почему?
Она вновь спрятала лицо в ладонях. Сердце рвалось на части. Повсюду огонь, дым, смерть.
«Тесей! Тесей! Слава!»
Она говорила с троянским купцом Астапи-Астпилом. И рассказала ему всё. Когда. Где. Сколько.
Купец уже несколько дней, как отбыл. И ветер попутный.
Она не могла допустить, чтобы эти головорезы причинили вред людям за морем, мужчинам, женщинам, детям, которые ни в чём не провинились перед Страной Реки. Они даже косвенно не виновны в смерти Анхореотефа и уж точно не заслуживают ненависти Менны. Они не троянцы.
Она жаждала мести, думать ни о чём не могла, кроме того, чтобы убийца её родителей скорее сгинул.
Она не могла сказать об этом Автолику. Все эти головорезы Ясона просто изменят планы. Они собрались здесь не для того, чтобы просто разойтись по домам.
Но трое мужчин, которых она любит… Они будут там.
Сердце рвалось из груди. Обливалось кровью.
— Не уходи… Умоляю…
Автолик поднялся.
«О чём-то тёрла с одним тканеторговцем из Сидона».
Он посмотрел на неё. Она подняла на него глаза. На щеках блестели мокрые полоски.
«Не скажет».
— Не будем прощаться, Амфитея. Я люблю тебя.
Он вышел прочь. Знал — она не побежит следом.
Миухетти рухнула на постель и разрыдалась.
…Едва розовые персты восстающей из мрака младой Эос расцветили горизонт, флот вышел в море.
Били вразнобой вёсла непривычных к морским переходам воинов, вызывая насмешки Анкея-островитянина, вырвавшегося вперёд.
— Ха-а-ай!
От корабля к кораблю летела песня гребцов, задающая ритм. Ничего, сладится.
Корабли Арга шли на восток. За славой, добычей.
Миухетти стояла на высокой скале и смотрела им вслед, зябко кутаясь в плащ. Совершенно опустошённая, ни мыслей, ни чувств.
Сколько так продолжалось? Она не знала.
А когда последний парус скрылся за горизонтом…
«Не будем прощаться. Я люблю тебя».
— Я люблю тебя… — прошептала она еле слышно.
Её будто молнией ударило. Она бросилась вниз к полупустому лагерю, где остались одни торговцы, да брошенные рабы. Растолкала одного из купцов.
— Чего тебе, женщина? — проворчал он сердито.
— Мне нужен твой корабль! Я заплачу, сколько пожелаешь!
— … я-а-а-в-а-а…
Крик захлебнулся. Мальчишка пробежал ещё три шага прежде, чем его колени подломились. Он неловко махнул рукой, пытаясь схватить то, что жгло спину огнём, но так и не сумел. Рухнул лицом вниз. Он всё ещё кричал, но уже беззвучно. Не вздохнуть. Из перекошенного мукой рта хлынула кровь. Мальчик пытался ползти, но сведённые судорогой пальцы лишь бессильно скребли твёрдую землю.
— Ну-ка, отдай.
Убийца вырвал из тела ребёнка дротик и ногой перевернул его тело.
— Оглохнешь тут с тебя. Свинья и то тише верещит.
Хриплый голос полон презрения. Молодой голос.
В широко распахнутых от боли и ужаса глазах отражалась лишь серая мгла. Мальчик уже не видел своего убийцу.
Тот был всего лишь на пару лет его старше. Коротко остриженный, крепкий. Черты лица резкие, будто топором рубили. Губы изуродованы старым шрамом, можно сказать, что их и вовсе нет. В глазах плескалась злоба.
Он стоял в преддверии царства смерти, укутанный серой пеленой тумана. За спиной слышалось движение множества ног, виднелись тёмные размытые силуэты, но все они не были реальными здесь, в сумраке, вне мира смертных.
Но это чувство вневременья длилось недолго. Текли в вечность мгновения, тени двигались, обретали плоть.
— Ох-хо! Отличный бросок, парень! — подошедший седой старик, хлопнул подростка по плечу.
— Перехваливаешь его, Феникс, — недовольным тоном заявил другой муж, Эвритион, сын Актора, одетый в китуну с узором, что ткали женщины фессалийского племени мирмидонян, — смотри, он даже не проткнул сопляка насквозь.
— А расстояние? Да девять из десяти мужей и не добросили бы.
— Да ладно? — фыркнул Эвритион, — ты заговариваешься, Феникс, верно, от старости. Я бы не взял в поход мужа, что не способен докинуть дротик до цели на таком ничтожном расстоянии.
— А глаз какой верный? — не сдавался старик Пелей по прозвищу «Финикиец»[112], — в таком-то туманище!
Никто давно не удивлялся той опеке, которой он окружил этого изуродованного безродного мальчишку. То есть поначалу, конечно, дивились. Но объясняли просто — бездетный старый Феникс страстно желал сына, которого ни жёны, ни наложницы ему не подарили. Злые языки говорили — это отец Феникса его проклял бесплодием, когда застал на ложе со своей любимой рабыней.
Однако одержимость старика наследником не объясняла, чем ему приглянулся именно этот злобный зверёныш. Пелей мальчишку опекал, как иные родных сыновей не опекают. Впрочем, старик давно уже чудил. «Финикийцем» его прозвали за любовь к пурпуру. Причём, если не мог он разжиться дорогой сидонской китуной, то всё равно хоть какой-то пурпурный клочок в одежде жаждал иметь. Сейчас вот волосы лентой пурпурной стянул. Всем говорил, что после нынешнего предприятия купит царский плащ-фарос. Ничего больше не нужно, ни рабов, ни скота. Плащ царский нужен.
Из тумана возникла фигура Тесея. Басилей бросил взгляд на убитого мальчика, потом на Лигерона. Хмыкнул.
— Твой первый?
— Нет, — сказал Лигерон.
Тесей заломил бровь и сказал:
— Заметно. Я после своего первого кашу внутри не удержал.
— Я не блевал, — процедил Лигерон.
Вдалеке раздался дребезжащий призыв избиваемого медного листа.
— Услышали… — прошипел Лигерон, — сопляк верещал, как…
— Скорее заметили, — возразил подошедший Анкей-островитянин, — вроде светлеет.
Туман действительно мало-помалу редел и поодаль уже виднелось селение.
— Не важно, заметили или услышали, — сказал Эвритион, — надо поторапливаться.
В правой руке он сжимал окровавленную критскую обоюдоострую секиру и при этом пальцами удерживал за волосы отрубленную седую голову. Мёртвое лицо перекошено, рот распахнут в застывшем крике. То был пастух, дед убитого Лигероном мальчишки. Он не мог убежать, да и не пытался. Из оружия только посох, которым он попытался ударить Эвритиона. Тот снёс старику голову одним ударом.
— Поспешность важна лишь при уловлении блох, — усмехнулся Анкей, — это же не город. Там и ворот нет, чтобы мы могли в них на плечах бегущих ворваться.
Его веселили и бесили одновременно эти суетливые муравьи,[113] сухопутные дурни, которые, сойдя с кораблей, начинали вести себя подобно лисе в курятнике, то есть душить всё и вся без разбору.
Так они повели себя на Лесбосе. Он, Анкей-островитянин, пират, хорошо знал, когда овец следует стричь, а когда резать. На Лесбосе следовало стричь. Всего лишь требовалось стрясти с местных жратву, но эти сухопутные сразу начали убивать.
Вот и теперь спешат, будто живут последний час и хотят вдоволь насытиться кровью. Это первое селение в Ассуве. Их тут много, этот берег богат. До Милаванды меньше двух дней пути. Эргин говорил, что наместник Хатти войско держит только там. А стены впереди… Да разве же это стены? Куда спешить?
Последний вопрос он задал вслух.
— Нечего жевать сопли! — заявил Тесей, что самозванно объявил себя вождём после ссоры с Ясоном на Лесбосе, — нас сильно поубавилось. Ты хочешь, чтобы они дали отпор? Вперёд!
Он потряс копьём, перехватил щит и побежал к селению. Ахейцы взревели и бросились за ним. Лишь немногие, как уговорились загодя, остались и теперь тянули канаты, вытаскивали корабли на берег. Анкей задержался. Корабли — это святое.
Та ссора расколола войско, а туман лишь усугубил начатое гордыней вождей и в результате здесь высадилось не более трети аргонавтов, как они себя прозвали, воздав хвалу феспийцу, строителю кораблей.
Где очутились остальные, Тесей не имел ни малейшего понятия, и делал вид, что это его совершенно не интересует.
Анкей-островитянин видел едва заметные силуэты кораблей, прошедших южнее. Он, в отличие от многих, совсем не обрадовался расколу и не спешил бросаться сломя голову в бой. Так, конечно, о лучшей добыче стоит забыть. Хорошо, если вообще хоть какая-то будет, но зато больше шансов сберечь голову на плечах. В тумане ему казалось, что стоит только руку вытянуть в серую мглу, как там её мигом оттяпает злобный кетеец. Они давно уже считают эту землю своей. С другой стороны, кто не рискует, тот не пьёт хиосское.
В селении не было внешних стен, но дома выстроены вплотную друг к другу, без малейших промежутков. Окон нет. Даже дверей нет. Вход в дома — квадратные отверстия в крышах.
Внутрь попасть можно только по лестнице, а для скота был обустроен деревянный пандус, который легко убрать. Впрочем, большую часть скотины местный народ, именем каркийя,[114] всё же держали в хлевах снаружи.
Далеко не крепость, но взять без лестниц хлопотно.
Лестницы у ахейцев были. Подготовились пришельцы.
Встревоженно кричала медь. Это лишь сильнее разгоняли кровь по жилам, подстёгивало азарт.
— Аххия-а-а-ва-а! — ударил по нервам вопль, полный ужаса.
— Энувари-и-и!!![115]
Тесей, как и подобает истинному вождю, басилею и герою первым прислонил лестницу к стене и, как птица взлетел на крышу.
— Н-на!
Каркийя, осмелившийся заступить дорогу басилею, отшатнулся, но это его не спасло — топор Тесея напился из горла селянина.
На крыши высыпало множество людей и больше половины из них были женщинами и подростками. Если героя Тесея это и могло смутить (на краткий миг), то прочих пришельцев ничуть. Рядом с басилеем Эвритион громко сетовал, что наносит сам себе убыток необратимой порчей баб.
Но женщины защищали свой дом и детей и дрались, как загнанные в угол волчицы. Полдюжины ахейцев уже валялось под стенами со сломанными шеями. Их били мотыгами и топорами, лили сверху кипяток из котлов, в коих вот только что варилась похлёбка для мужей, работавших в поле.
Если бы тут был златоголосый Орфей, непременно сочинил бы вирши, навроде таких:
«Все они вместе, схватив обычные палки и копья, сразу толпой побежали бить Полидевка. Но побратимы его заслонили, мечи свои вынув.
Первый Кастор мечом напавшего в темя ударил, и голова от плеча до плеча пополам раскололась. Сам Полидевк поразил огромного мужа, пнувши под рёбра ногой опрокинул на землю. Ну а другому удар кулаком он нанёс в левую бровь, и было оторвано веко, раненый глаз один совсем обнаженный остался
Третий верзила каркийя, соперник достойный Тесея и даже Алкида, Талая, сына Бианта в пах поразил, но не убил его, лишь прокололо копьё кожу немного, кишок в животе не коснувшись.
Тут же каркийя Ифита, стойкого сына Эврита, палицей крепкой сухой с разбега сильно ударил, но не достался Ифит смерти в добычу — напротив, обидчику гибель была уготована крепкою Клития дланью.
Вот тогда-то Анкей, отпрыск отважный Ликурга, что среди щитоносных данайцев Большим величался, поднял огненно-медный топор, а в левую руку медвежью тёмную шкуру схватив, стремительно прыгнул во вражью средину. Вслед за ним устремился вперед пышнопоножный Тесей, ярой охваченный страстью.
Словно в отары овец, несметные в крепких загонах, серые волки зимней порой проникают, тайно от пастухов неусыпных и псов чутконосых, взоры бросают вокруг, где сгрудились испуганно овцы, и выбирают спеша, на какую им кинуться первой, рыща около них — вот так напугали герои варваров буйных толпу, обрушась внезапным ударом»[116].
Так мог бы спеть Орфей. Но Орфея здесь не было.
Лигерон, залитый кровью с головы до ног, не спеша полосовал ножом девушку. Защищавшему её младшему брату он ранее перерезал горло.
Рядом Феникс, кряхтя, отрывал от своего горла мозолистые пальцы крепкого селянина. Тот, поражённый копьём в бок, истекал кровью и додавливал Феникса из последних сил. Того спас Эвритион — одним могучим ударом топора отрубил не желавшему умирать каркийе обе руки. Феникс прохрипел благодарность. Его спаситель в ответ и звука издать не успел — какая-то женщина с рассечённым лицом, без одного глаза, возникла из ниоткуда за спиной Эвритиона и всадила ему нож в основание шеи. Через мгновение топор Кастора снёс ей полголовы.
Пожилой муж, вооружённый доской, попытался сбить Кастора, тот увернулся и под удар попал другой ахеец. Рухнул на спину в «дверь» на крыше. Хрустнул хребет.
Кастор взмахнул топором, но каркийя прикрылся доской, и отточенная бронза застряла в ней. Ахеец кулаком сбил с ног защитника.
Рядом ещё одного рвали на части разъярённые мирмидоняне — тот оказался отменным бойцом и отправил к подземным богам четверых их товарищей, забил их, одоспешенных воинов мотыгой прежде, чем его свалили.
— Умри… — здоровый детина, как видно, медник в кожаном палёном фартуке душил Анкея Большого, тот хрипел и ничего не мог сделать. Меж сочленений панциря, прямо в печени Анкея торчал вертел. Но позади тегейца громоздился труп на трупе — прежде, чем нарваться на медника сын Ликурга зарубил дюжину защитников селения.
Медника походя рубанул сзади кто-то из безвестных мирмидонян. Тот охнул, но хватки не ослабил. Так и распластались они с тегейцем вместе без дыхания.
Лигерон проскользнул под чьим-то топором и с колен располосовал селянину живот. Тот жутко заорал и упал, пытаясь заправить выпавшие кишки назад.
Лигерон спрыгнул внутрь дома, выскочил во внутренний двор. Здесь какая-то женщина обрушила на его голову кувшин, но юноша, легко, будто в танце, уклонился и широким взмахом рассёк ей горло.
Здесь кое-кто из пиратов уже торопился захапать чужое добро, срывал с верёвки мокрые рубахи. Другой ловил петуха. Сопротивления уже почти не было, повсюду лежали мёртвые тела. Скулили побитые копьями умирающие собаки.
Эргин из Милаванды завернул подол на голову девушке и шарил рукой у себя в паху, да видно, как ни распалял себя, но твёрдости не добился, отчего бесился и душил несчастную. Она уже не вырывалась. Рядом с перевёрнутой люлькой лежал младенец и не издавал ни звука.
Снаружи сотня мужиков с мотыгами бежали с поля к селению, но были перехвачены Островитянином с равным числом людей. Вот только лелеги все в доспехах, со щитами. Они изобразили аристию, правильный строй. Мужики дрались отчаянно, с остервенением обречённых, но против опытных хорошо вооружённых волков мало что смогли сделать. Один за другим окрасили родную землю красным.
В селении звуки сражения сменились торжествующим рёвом. Там всё уже было кончено. Ахейцы вырезали всех. Они ещё не насытились кровью. Рабов можно похватать и позже. Чай только первое селение и, как говорил Эргин, не самое богатое.
— Ха! — воскликнул Островитянин, вытирая длинный треугольный меч, — добрая потеха! Давно так не веселились!
Откуда-то сбоку к нему шагнула тень, замахнулась чем-то. Он увернулся, сделал выпад в ответ. Оскалился. Тень упала.
— Вот же сука… Только меч оттёр.
Он огляделся по сторонам.
— Ну? Сколько вас тут ещё?
Туман заметно поредел. Не на двадцать шагов видно, как в начале побоища, а на всю сотню.
Теперь на полпути от берега до домов видны и корабли, и колесницы.
Колесницы?
— Твою ма-ать!
— Су-у-у-ка-а-а!
— Анкей! Троянцы!
Полсотни колесниц вырвались из белёсой пелены, будто боги из дромоса.
— На корабли! — заорал Анкей.
Поздно. Часть колесниц неслась между лелегами и вытащенными на берег кораблями.
Анкей бросился наутёк, но убежал недалеко. Голова его удалилась дальше ног. Кувыркалась долго.
— Не успели! — в отчаянии крикнул Хеттору.
— В живых оставить только одного! — прорычал Хастияр, потрясая топором.
Море казалось спокойным и безмятежным, не сулящим опасностей ни кораблям, ни людям. С запада дул лёгкий ветер, его дыханье гнало и облака по небу, и волны к берегу. Где-то далеко, на линии горизонта они сливались друг с другом. Мелкие барашки на гребне волн становились неразличимыми с белыми облаками. Солнце вставало всё выше, под его лучами морская вода искрилась, сверкала тысячами блёсток.
Трое мужчин стояли на городской стене Милаванды, всматривались вдаль. Туда, в сторону запада. Но горизонт был пуст, только солнце слепило глаза, отражаясь в морской воде. Они молчали довольно долго, наконец один из них не выдержал:
— А я и не знал, что вы между собой знакомы. Вот как на свете бывает! В наши дни мир становится тесен, куда не поедешь, там оказываются люди, которых прежде встречал. А если сидишь дома, то и сюда стекаются новости со всех сторон света. Бывают, встретятся на здешнем рынке приятели, и начинают обсуждать, какие новости при дворе великого царя Бабили, например, какие диковины привезли к нему во дворец из дальних стран. И с таким знанием, с такими подробностями, будто речь идёт об окрестных сёлах. Вот в какое удивительное время живём!
Два других мужа промолчали в ответ, ничего не ответив Тиватапаре. Таким было его имя. Занимал Тиватапара высокую должность в стране хеттов, представлял в Милаванде великого царя. Милаванда в собственных делах, внутри собственной земли, была совершенна свободна. Но в делах и отношениях с иноземными державами подчинялась верховной власти в Хаттусе.
Тиватапара вопросительно поглядел на обоих, явно предлагая не отмалчиваться, а поучаствовать в разговоре. Но Хастияр вновь сделал вид, что его это не касается, пришлось троянцу стараться за двоих:
— Да, я имел счастье познакомиться с господином посланником, когда он почтил присутствием наш город, во время сбора союзных войск, — сказал Хеттору, — но наилучшие воспоминания я сохранил о том времени, когда приехал в Хаттусу во время священного праздника и был гостем в доме уважаемого господина.
Произнеся эти слова, на хеттском языке, подражая дворцовым манерам столицы, Хеттору выдохнул, будто без передышки взбирался на высокий холм. Это оказалось сложным — вести на равных разговоры с главными чиновниками страны Хатти. Но новое положение обязывало. Теперь он военачальник, предводитель отряда троянцев. Впервые в жизни приам доверил ему важное дело, потому ответственность требовала новых умений, неожиданных и необычных.
Хастияр первым оценил его усилия:
— Ну, тогда весело было!
Посланник сказал это, не оборачиваясь, и продолжал смотреть вдаль, в море. Вроде бы слова эти должны были предварять приятную беседу с приятными воспоминаниями, но прозвучали как-то необычно зло. Троянец не узнавал посланника. Обычно любезный и остроумный, сейчас Хастияр срывался на всех подряд, раздражался и злился без повода. Что тому было причиной, оставалось неизвестным для всех.
Тиватапара, как опытный царедворец, сделал вид, что не расслышал слов посланника, и спокойно продолжал:
— Да, жизнь в столице великого царства, хоть в нашей Хаттусе, хоть в Бабили, имеет немало преимуществ. Прежде всего, это обширные знакомства. Но отсюда же и проистекают недостатки. Много толчеи, сутолока, большое количество бродяг и безродных проходимцев, которых привлекают столицы. Потому, Троя, да и Милаванда кажутся мне куда приятнее. Они сочетают в себе как удобства городской жизни, так и лишены недостатка больших городов. Там обычно живут только избранные достойные люди, и нет места всяческим проходимцам. Хотя в столицах есть ещё немало иных преимуществ.
Наверное, Тиватапара сказал ещё что-нибудь, но не успел.
— Парус! — закричал Хастияр, указав на северо-запад. Он будто того и ждал всё это время.
Там, на едва различимой границе между морем и небом, появился парус. Сначала он был виден только лишь людям с острым зрением, иные увидали бы только блеск солнца, что отражался от водной глади. Но постепенно он увеличивался, приближаясь к берегу. Следом за первым кораблём, показались и другие. Они шли быстро, их подгонял попутный ветер. Всё ближе и ближе к берегу.
Все трое снова молчали, рассматривая корабли. И пересчитывали их.
— Что-то мало, — сказал Хастияр, — остальные где?
С этим вопросом он обратился к троянцу. Но Хеттору только руками развёл. Одним богам известно, где остальные корабли пиратов из Аххиявы. Потерялись по дороге или передумали в последний момент.
— Верно, маловато их, — согласился Тиватапара. — Неужели с такими силами они решили Милаванду захватить? Плохо же они о нас думают!
— Остальные высадились где-то севернее, — сказал Хастияр, — туда надо идти, там их главные силы.
Хеттору мысленно продолжил путь ахейских кораблей. Они шли не к самому городу, а к обширным и богатым поместьям, которые находились в окрестностях Милаванды и поставляли здешним жителям вино и масло. Пираты шли за лёгкой добычей, что находилась за пределами городских стен.
— А как же сельская округа? Её что, на разграбление оставим? — он возразил посланнику, явно не желая жертвовать даже самой маленькой деревней.
— На север, — не соглашался Хастияр, — там остальные, я чувствую.
Троянец начал было спорить, но безуспешно, посланник приводил всё новые и новые доводы. Так бы продолжалось долго, но тут на стену к ним поднялся начальник городской стражи Милаванды. Он поклонился сразу всем троим, ибо кто из них был главнее по положению, для него оставалось не вполне ясно, и сказал:
— Прошу простить за беспокойство, усамувами. Тут мои парни какую-то странную девицу прихватили в порту. Я бы вас сейчас с таким не беспокоил, но вы сами приказали хватать всех подозрительных. А она ходила и расспрашивала народ, не слыхал ли кто о пиратах из Аххиявы. А мне приказано было искать, нет ли в городе у них сообщников. Привести её?
— Приводи, — кивнул Хастияр, — поговорим пока с девицей.
Тиватапара удалился. Не до бесед ему с девицами сейчас, к обороне следует готовиться. Хеттору хотел было последовать его примеру, но Хастияр задержал его:
— Побудь пока со мной.
Хеттору просьбе удивился, но возражать не стал, больше из любопытства, чем из уважения к столичному чиновнику и царскому родственнику.
Им отвели маленькую комнатку, обычно её занимали воины, которые несли стражу возле главных ворот. Хастияр брезгливо поморщился — там стоял запах то ли гнилых водорослей, то ли рыбы. Запах глубоко въелся, казалось, даже стены насквозь им пропитались. Снаружи дул свежий ветер, но там слишком много лишних глаз.
Стражники привели задержанную. Оказалась она молодой, очень красивой женщиной. Хеттору доже цокнул языком от восхищения. Одета она была в длинную женскую китуну из хорошей шерсти, вышитую нитками пурпурного цвета. На плечах старый выцветший плащ, на голове неброский платок. Вроде и небогато, но и не бедно.
Она потирала правое запястье. Стражник выложил на стол перед Хастияром бронзовый кинжал. Посланник заметил, что у стражника рассечена скула. Но вроде не порез.
— Рукоятью? — спросил он негромко и поднёс палец к своей скуле.
Стражник понял.
— Да, господин.
Ишь ты. Не хотела, значит, насмерть резать.
— Ты задерживал?
Стражник подтвердил.
— За что её схватили?
— Люди указали. Расспрашивала, не слышал ли кто о высадке разбойных аххиява.
— Давно это было?
— Вот как Хантили лавку открыл. К нему первому подошла. А он, почитай, с рассветом открывается.
— А видели, откуда взялась?
— Видоки говорят, будто она вчера вечером сошла с корабля, — сказал второй стражник.
— Что за корабль?
— Купец из Аххиявы.
— Знают тут его?
— Да, господин. Бывает нередко, в дурном не замечен.
— Где же ночевала? Кто оказал гостеприимство? — спросил Хастияр.
Гостевых домов, как в Стране Пурпура и Чёрной Земле, в Милаванде не было. Не доросли ещё местные до таких удобств.
Странники пожали плечами. Хастияр посмотрел на женщину и спросил на ахейском языке:
— Скажи-ка, милая, как тебя звать?
Всё время допроса стражников та, почему-то, пристально разглядывала Хеттору, отчего тот смутился и отвёл взгляд. Услышав вопрос, он посмотрела в упор на хетта. Хастияра будто огнём обожгло от её взгляда.
— Зови Амфитеей, — сказала она. Подумала немного и с каким-то усилием в голосе добавила, — господин.
Отвела взгляд. Костёр в её глазах потух, будто угли пеплом подёрнулись, так быстро поменялось настроение.
— Амфитея. Просто Амфитея?
Медленно кивнула.
— Даже простой человек может к имени своему чего-нибудь добавить. Я вот Хастияр из Хаттусы А ты откуда?
— Из разных мест.
Хастияр усмехнулся.
— А отец-мать у тебя есть, Амфитея из разных мест? Меня вот люди зовут сыном Тур-Тешшуба.
Она вскинула голову так резко, что один из стражников невольно схватился за меч и Хастияру пришлось сделать успокаивающий жест. В глазах женщины снова вспыхнул огонь. Она буквально дыру в хетте взглядом сверлила.
— Так есть отец с матерью у тебя? — повторил он вопрос, выдержав продолжительную паузу, — разве вежливо запираться, когда тебя всего лишь приветствуют?
— Когда приветствуют, руки не выворачивают.
— Ну ты же ударила воина.
— Нечего руки распускать.
Хастияр сурово посмотрел на стражников. Те опустили глаза.
— Да всего лишь по заднице шлёпнул… — пробормотал один из них.
Хастияр не ответил, но взгляд его заставил их втянуть головы в плечи.
Вот вроде бы сто лет тут уже крепка власть лабарны Солнца, да и местные более других богов чтут Великую Мать, но всё же влияние лелегов и аххиява усиливается, что совсем не радует. Увидели незнакомую женщину без сопровождающего мужчины, как не облапить?
— Я подумал, может рабыня чья… — пробормотал стражник.
— Ты видел когда-нибудь рабынь так одетых? — спросил Хастияр.
— Прости, господин…
Посланник посмотрел на Амфитею, невольно скользнул взглядом по фигуре.
«И впрямь хороша. И спереди, и верно сзади не хуже».
Он кашлянул и смущённо улыбнулся.
— Прости этих болванов, Амфитея. До следующей луны они как-нибудь без вина обойдутся. Но и ты пойми — давненько не видели тут, чтобы женщина одна путешествовала. Да ещё и ночевала под забором.
Про «под забором» он угадал. Она едва заметно поморщилась. Спать ей действительно пришлось под звёздами.
— Так что насчёт моего вопроса? Может всё же соблюдём приличия? Я со всем уважением.
— Зови дочерью Девкариона, — ответила она нехотя.
Хастияр чуть приподнял бровь.
— Рад приветствовать тебя в Милаванде, достойнейшая дочь Девкалиона.
Амфитея поморщилась и негромко произнесла короткую тираду на незнакомом Хастияру языке. Он покосился на троянца и поймал его удивлённый взгляд.
— Понял чего-нибудь?
— Ругается, — ответил Хеттору.
Хастияр усмехнулся.
— Стало быть, Амфитея из Кносса. Или из другого города?
— Из Кносса, — буркнула та.
— Чего же запиралась?
— Милаванду построили критяне, — ответила она, — но теперь здесь вы, хетты, заправляете. Не знаю, чего ждать от тех, кто критские земли забрал.
— Это случилось, когда твой прапрадед ещё не родился, — ответил Хастияр, — чего сейчас-то переживать?
— Беспокоилась вот, — резко ответила она, — кто ж знал, что таких благородных мужей тут встречу.
Она покосилась на стражников. Хастияр проследил её взгляд и махнул ладонью, велев тем удалиться.
— Ещё раз прошу прощения. Не могу не спросить — не в беде ли ты, достойнейшая дочь Девкалиона? Твои слова и поведение заставило меня предположить, что родину ты покинула вынуждено и сюда приехала, ибо здесь ожидала встретить соотечественников?
Он внимательно следил за её реакцией. Да, выпрямилась, медленно кивнула. Предложенная легенда ей, похоже, нравится. Подыграет?
— Ты прав, господин Хастияр. У меня не осталось дома на Крите. Я приехала в Милаванду, чтобы отыскать следы дальней родни.
В её голосе больше уверенности. Стало быть, здесь есть и доля правды. И, возможно, немалая. Наилучшая ложь — та, в которой много правды и лишь толика лжи.
Посланник не знал, что в эту минуту она думала о том же. Вспоминала слова приёмного отца. Он учил — пусть в твоих словах будет одна часть лжи, словно олово, и девять частей правды, будто медь. И так речь твоя станет острой, как бронза.
— Я слышал, что у вас там на Крите жили хорошо, — сказал Хастияр благодушным тоном, — богато и весело. Праздники, представления разные. Правда?
— Было так, да, — согласилась Амфитея.
— Любопытно было бы посмотреть.
— Сейчас немногое увидишь из того, что в старину было обыденным.
Он начал расспрашивать. Она отвечала. Хастияр задавал вопросы очень вежливо, с искренним, совершенно не наигранным интересом.
Она видела, что ему и правда очень любопытно. Благодарный, внимательный слушатель. И чрезвычайно привлекательный мужчина. Она чувствовала, будто тонет, как мошка в чаше сладкого вина.
Она знала, с кем её свела судьба. Сын самого Тур-Тешшуба, Теретсаба. Вот уж попала, так попала.
— А игры с быком? Тебе приходилось видеть?
— Приходилось.
— Удивительное зрелище, как мне рассказывали, — мечтательно проговорил Хастияр, — как же ваши танцовщики не боялись через быков прыгать?
— Не так уж сложно, при должной сноровке, — усмехнулась она.
— Расскажешь?
— Уместно ли сейчас? Мне кажется, мы как-то отвлеклись.
— Верно, ты права. Но может быть позже? В более приятной обстановке?
Она недобро усмехнулась.
— Ты верно, господин Хастияр, тоже хочешь мою задницу на ощупь оценить? Но «со всем уважением»?
— Не забывайся, женщина, — подал голос Хеттору.
Хастияр осадил его жестом.
— Что же случилось на твоей родине?
— Ты верно не знаешь? Её разорили ахейцы.
— Я слышал. Как и то, что случилось это не вчера, а много лет назад. Или пираты аххиява снова пожаловали на Крит?
— Ты прав. С последней резни прошло много лет. Мы жили мирно и сейчас я бегу не от чужих мечей. Всё проще. Мой муж совсем разорился и умер. У меня не осталось ничего, кроме того, что на мне.
— Сочувствую твоему горю.
Слишком поспешно сказал.
Она смотрела на него пристально.
«На самом деле тебе плевать, Хастияр, сын Тур-Тешшуба», — вот что он видел в её глазах.
Выругался мысленно.
— Чем же помочь тебе?
— Ничем не поможешь.
Он почувствовал, что удачно зацепленная нить ускользает и спросил:
— Тебя ведь не потерянные следы родни беспокоят? И не крыша над головой?
— А что же, по-твоему?
— Те люди, что разорили Крит, — сказал он, как можно более небрежным тоном.
— С чего бы? Сам сказал — много лет прошло. Мои слёзы давно высохли.
— Но многие другие люди могут их пролить вскорости.
— Почему ты так думаешь?
— Те люди…
— …едва ли их можно назвать людьми, — перебила она.
— Хорошо, те душегубы… Они не оставили сей промысел. Тесей взялся за старое.
Она дёрнулась, как от удара. Платок сполз с головы, и волосы рассыпались по плечам.
Троянский купец не солгал — женщина, которая рассказала ему о нашествии аххиява, была весьма и весьма хороша. Троянец описал именно её, ту женщину, которая сидела сейчас перед Хастияром. Глаза серые, тёмные кудрявые волосы, вся такая видная собой, но дёрганая. Критянка Амфитея.
Хастияр подался вперёд.
— Ты расспрашивала о разбойных, потому как беспокоишься, что прошлое снова тебя настигнет?
Амфитея сжала зубы.
Она это, она, никаких сомнений. Та, что предупредила купца. Хастияр совершенно уверился в этом. Но зачем она здесь?
— Тесей и нам крови немало попортил.
В этих словах она уловила нескрываемое раздражение. Неужели искреннее?
Амфитея казалась Хастияру знакомой. Нет, он никогда её прежде не встречал. Но что-то тут неуловимое… В незначительных поворотах головы, движениях шеи, осанке… Будто привыкла, что на груди и плечах обычно лежит нечто тяжёлое. Золотое ожерелье усех?
Хастияр посмотрел на Хеттору. Он не забыл, как она пристально смотрела на троянца, едва её привели. Хеттору взгляд не отводил. Он ждал вопроса и чуть хмурился, недоумевая, чего это теперь хетт так его разглядывает.
Взгляд Хастияра скользнул на грудь троянца, где висели три золотых мухи.
«Золото храбрости».
Хастияр откинулся на изогнутую спинку стула.
— Что-то девушка в тебе нашла, — сказал он троянцу на языке несили, — на меня она так не смотрит. Не нравлюсь, видать. А ты ей явно приглянулся. Хочешь?
— Зачем она мне? — удивился троянец.
— Ну как. Ты же первый парень там у вас…
Чуть не сказал «на деревне», еле сдержался.
— Неужто не хотел бы вдуть такой красавице? Она, как ты слышал, свободна. Возражать не будет.
— Ну… при иных обстоятельствах… — смущённо пробормотал Хеттору.
Амфитея задохнулась от ярости и прошипела что-то резкое.
Хастияр вдруг понял, кого ему напоминает эта женщина. Федру, жену царя Тесея. Такое же красивое лицо и такая же безумная ярость.
Он не подозревал, какая мешанина чувств обуревала её сейчас. Любовь и жажда мести завели её в тупик, выхода из которого она не видела.
— Что она сказала? — спросил он у троянца.
— Снова ругается, — ответил тот, — говорит — тварь я неблагодарная.
— Ты хорошо язык критян знаешь? Не ожидал, — удивился Хастияр.
— Я только ругаться умею, — мрачно ответил троянец, которого речь посланника очень смутила и неприятно удивила.
— А вот она на нашем не только ругаться умеет. Не удивлюсь, если она и хаттский знает.
Он подмигнул Амфитее. Та поджала губы и смотрела исподлобья
— Ещё она сказала, что их богиня тебя накажет, — заявил Хеттору.
— Она меня уже наказала, хуже не будет.
— А почему я «тварь неблагодарная»? — спросил троянец.
— Потому что это благодаря ей мы здесь оказались раньше разбойных аххиява. Но кое-что в этом деле я пока что не понимаю.
Он повернулся к женщине и спросил:
— Зачем ты рассказала Астапи про набег?
— Хотела, чтобы сдох один ублюдок.
— Тесей? Я благодарен тебе, но мне очень интересно, зачем же ты после этого сама сюда приехала, Амфитея… из Дома Маат.
Она опустила глаза.
— Расскажешь?
— Расскажу, — ответила она бесцветным голосом.
— Хорошо. Я действительно очень благодарен тебе. И ещё одно — твой отец, Девкалион, он случайно не из рода…
— …Миноса, — договорила она, — я последняя из рода морских царей.
— И дальше что?
Будь Беллерофонт котлом, Автолик легко предсказал бы, как быстро над ним начнёт подпрыгивать крышка. Нужно степенно, без суеты досчитать до полусотни.
Впрочем, иное слово способно нагнать такого жару, что едва успеешь досчитать до полудюжины.
Сейчас не время подбрасывать в костёр такие «дрова». Или уже время? Вот в этом Автолик не был уверен.
— Дальше мы будем сидеть и ждать, — спокойно ответил Палемон.
— Чего ждать? — резко повернулся к нему Беллерофонт, — пока они сами не откроют ворота?
— Именно так, — хлопнул себя по колену Ификл, — пока они не откроют ворота.
— И что бы их на такое сподвигло? — насмешливо спросил Беллерофонт.
— А ты подумай, — предложил Автолик, — вдруг придумаешь.
— Да он издевается! — сын эфирского басилея Главка повернулся к молчавшему до сих пор Ясону.
Тот и на эти слова никак не отреагировал. Отпил из чаши и покатал вино по стенкам. Сидел набычившись, кривил губы. Ему бы рога сейчас — не отличить от Минотавра.
«Ещё кольцо в нос», — подумал Беллерофонт, — и ребёнок может вести куда угодно.
Он дивился нынешнему странному бездействию предводителя. Будто ему ядра отсекли, превратив из быка в вола.
Всё пошло не так. Не то чтобы сразу. До Лесбоса добрались благополучно. Но вот там…
Там афинский басилей, наконец-то, доковал в своей груди одну неторопливую и чрезвычайно важную мысль. Ну или в голове. Этот костоправ, увязавшийся с ними, утверждал, что мысли рождаются у человека не в сердце, а в голове. Почему же тогда крылатого сына Ночи, по слухам некогда обманутого дедом Беллерофонта, зовут «жестокосердным»? Раз жестокость идёт от сердца, стало быть, и другие мысли, и причины людских поступков рождаются там. Человек не может жить без сердца и головы, но вот обезглавленная курица способна пробежать несколько шагов. Змея извивается. Так что правит всем не голова. Костоправ неправ. Неуч он какой-то. Такому в руки опасно попадать. Залечит так, что быстрее ноги протянешь.
На Лесбосе Тесей придумал, что как-то неуместно ему, целому басилею, подчиняться какому-то хрену с горы, который басилеем стать ещё только мечтает, причём явно за его, Тесея счёт.
Он высказал эту мысль и у неё даже нашлись сторонники. Возникшие при этом разногласия усугубились тем, что местные почему-то совсем не обрадовались явлению такой оравы блистательных героев, предложивших поделиться с ними скотом и плодами.
Выдвинув свою кандидатуру, Тесей тут же показал себя в деле, продемонстрировал, так сказать, «товар лицом» — возглавил резню, изрядно подзадержавшую аргонавтов.
Алкид и Ификл дали понять, что не желают менять коней на переправе и подтвердили, что вождём остаётся Ясон. Тогда гордый афинянин отплыл первым. Не в одиночестве. Шестнадцать кораблей с ним ушло.
Это был первый удар, нанесённый по предприятию его участниками. Вторым стал уход фракийского отряда. Братья Бореады и Орфей решили, что добычи уже вполне хватит и нечего испытывать судьбу. Опять же их родина близко, а там у них внезапно обнаружились срочные дела. Ещё шесть кораблей.
А затем, при подходе к Милаванде случился сильнейший туман, из которого выгребли далеко не всё. Кое-кого занесло в Апасу[117]. Впрочем, остальные об этом уже не узнали, ибо в Апасе тоже стоял хеттский гарнизон. После подавления восстания злополучного Ухха-Зити, на которого боги уронили камень с неба, Мурсили Великий поставил в Апасе даже больше войска, чем в Милаванде. Потому Эргин зазывал героев идти в поход не на Апасу. Знал, что там разбойных аххиява примут с распростёртыми объятиями.
Изрядно поредевшее войско аргонавтов, вернее его часть, всё ещё возглавляемая Ясоном (как полагало большинство), или сыновьями Алкмены (как считали некоторые особо умные), или Автоликом (как знали всего человек пять) высадилось вполне благополучно. И тут вожди истинные начали чудить.
Ещё в Пагасах Беллерофонту и некоторым другим героям хватило ума поинтересоваться, как же вожди намерены брать крепкостенную Тро… ну то есть Милаванду.
Как бы хлопотно это.
— Почему? — удивился тогда Кастор, знатный кулачный боец, отличавшийся непрошибаемым черепом.
Асклепий украдкой усомнился, что в оном черепе осталось место для ума. Хотя причём здесь череп, когда ум у человека в сердце?
— Да потому, богоравный, что люди не имеют крыльев, — объяснил Автолик.
Братья Бореады, красовавшиеся парными гребнями, будто крыльями на своих заморских шлемах,[118] в этой самой Милаванде сработанных, могли бы поспорить, но не стали.
— Ты, богоравный, когда-нибудь всходил на стены? — пробасил Палемон.
— Что, лестниц не осилим? — удивился Кастор.
— Пока будешь карабкаться по лестнице, на тебя сверху уронят что-нибудь интересное, — сказал Ификл.
— Или выльют, — блеснул познаниями Автолик, — масло. Любишь масло?
— В борьбе люблю, — буркнул Кастор, — а так нет.
— Его ещё нагревают, — совсем расстроил его «Сам себе волк», — в Чёрной Земле я слышал, что хетты в этом деле большие затейники. А ещё они умеют строить такие подвижные горы, их зовут хуршаны. С них и забираются на стены.
— Ты такую построишь? — повернулся к нему Ификл.
— Нет, — честно признал Автолик.
— Стало быть действовать будем, как всегда.
Что и следовало ожидать. На том в Пагасах и порешили.
«Действовать как всегда» предполагало — взять город в осаду и разорить окрестности[119].
Однако разорение началось как-то странно. Лагерь разбили далеко от стен, к юго-западу, напротив большого острова. Автолик с Ификлом переправились на него, осмотрелись. Вернулись и объявили, что место хорошее, гораздо лучше лагерь там ставить.
— Это ещё почему? — удивился Беллерофонт.
— Обороняться хорошо, — объяснил Ификл.
— А мы разве собираемся в осаде сидеть? Я думал, мы, наоборот, этих собирались осаждать.
— Ну мало ли, — пожал плечами Ификл, — всякое может случиться. Нас, как ты видишь, сильно уменьшилось.
Больше сын Главка ничего от него не добился. Его отряд, люди Ясона и других героев рассеялись по окрестностям в поисках добычи, но микенцы во главе с сыновьями Алкмены так сиднем и сидели в лагере.
Пока сами, значит, ворота не откроют. Ага, свежо предание.
Палемон не ударил палец о палец при виде местных, бегущих под защиту стен.
Беллерофонту удалось захватить полдюжины купеческих телег со всяким добром. И стадо овец. Грандиозная добыча.
Так в странном бездействии прошёл день и ночь, а наутро один из людей Ясона сообщил, что ночью из города вышло войско и направилось на север.
— Это не кетейцы, господин, а троянцы.
— Уверен? Как они тут оказались?
— Уверен, господин, — сказал разведчик, — я бывал в Трое. Их ни с кем не перепутаю.
— И что ты на это скажешь? — накинулся Беллерофонт на Автолика.
— Что ты хочешь услышать? — пожал тот плечами, — хорошо, что не на нас.
И тут Беллерофонт всё понял.
— Да вы сговорились?! Весь этот поход был затеян, чтобы нас погубить! Разделили на части, теперь нас по частям и побьют? А вы, ублюдки, сбежите! Вижу, вижу теперь, как глазки-то мечутся!
— Изрядный ты, оказывается, выдумщик, сын Главка, — спокойно заметил Ификл, — Тесея тоже мы сговорили отделиться? Если по-твоему — его же сейчас где-то там бьют.
— Воспользовались дураком, — прошипел Беллерофонт.
— Тебе не приходило в голову, что это слишком сложно? — спросил Ификл.
— Для волка вашего в самый раз.
— А в чём выгода его и наша?
Беллерофонт не ответил, резко развернулся и покинул начальственный шатёр. Жаль двери не было, а то бы хлопнул.
Это было утром, а к полудню Ясон заявил Автолику, что сын Главка покинул их и подбил на то же самое половину оставшихся людей.
— Он сказал, что идёт в Лукку. Тебя проклял.
— Вот ведь незадача, — произнёс Автолик, — истаяло войско почти совсем. Не лучше ли вернуться?
— Вернуться?! — Ясон вспыхнул.
Вернуться и стать всеобщим посмешищем? Ну уж нет!
Но в отличие от Беллерофонта Ясон никаких резких телодвижений совершать не стал. Вражеского войска поблизости нет, городской гарнизон, если он вообще есть, вылазок не предпринимает.
Ясон перехватил несколько торговых судов, пришедших с юга. Их команды не знали, что происходит в окрестностях Милаванды и попались в руки ахейцев.
Далее вождь всё-таки запер единственный выход из города, забрав почти всё оставшееся войско. С сыновьями Алкмены осталось всего сто человек.
— Надо уходить на остров, — сказал Автолик Палемону, — и вообще, по-хорошему, пора убираться совсем. Ловушка скоро захлопнется. Ванакту скажем, что эти болваны сами виноваты, не подчинялись и действовали своим умом. Вернее, его отсутствием.
— Я останусь, — твёрдо заявил Палемон.
— Но почему? Ты мне не веришь?
— Про Амфитею? Даже если это она всё подстроила…
— … а ты не доказал это, брат, — мрачно сплюнул Ификл.
— … я всё равно не предам тех, кто мне доверился, — закончил Палемон.
— Будешь воевать или сидеть сложа руки? — спросил Автолик, — ждать своего жребия?
— Пошли выпьем, брат. В кости сыграем, — предложил Палемон.
Ификл снова сплюнул. В предательство Амфитеи он не поверил, хотя доводы Автолика побить не смог.
Автолик смотрел на него и понимал, что тот тоже чувствует себя жертвенным бараном, не способным изменить судьбу.
А Палемон… У него всё просто. Появится враг — сразимся. Резать окрестных селян, гоняться за добычей он, микенский лавагет, конечно, не будет.
Ловушка. Это искупление? Но возможная скорая смерть ведь ждёт не только Палемона, но и десятки воинов, что боготворят его.
— Пошли, — согласился Автолик, — сыграем.
Он тоже их не оставит. Выходит, хитрейший муж, собравший невиданную рать, перехитрил сам себя?
Что ж, похоже это такой суд своеобразный предстоит. По делам их. При полном согласии обвиняемых.
Судьи явились через три дня.
Железное остриё прошло между бронзовыми пластинами, легко пробило простёганный лён, на который они были нашиты. Эргин из Милаванды медленно сполз к ногам Хастияра. Но посланник уже не глядел на убитого им пирата.
Хастияр слышал, как кровь стучит в висках, будто сейчас по жилам текло бурное море, что грозилось вылиться и затопить собой всё вокруг. Злость заглушила собой все остальные чувства. Он не сразу понял, что кричал ему Тесей.
Афинский басилей стоял близко, всего в нескольких шагах и кричал ему:
— Я сдаюсь! Я сдаюсь!
Тесей был ранен, обломок стрелы торчал из правого плеча. Меч, узкий и длинный, в одном месте выщербленный троянским топором почти до ребра[120], он бросил на землю.
Царь пошатнулся и едва не упал. Он снова прокричал Хастияру в лицо:
— Ты не слышишь меня? Вот меч мой у ног твоих! Убьёшь безоружного?
— Конечно убьём, — сказал подошедший Хеттору, — после того, что вы тут натворили. А голову твою на кол.
Тесей сжал зубы и побледнел. Но трусом он не был и в ногах валяться, моля о пощаде не стал.
«И тогда мой противник признал вину и предался в руки мои. Был он немолод, был он ранен, и сам просил меня о милости, я пощадил его».
Буря в душе затихла. Больше не хотелось залить её чужой кровью. Хастияр посмотрел на Хеттору и указал на Тесея:
— Этот человек мой пленник! Не причиняйте ему вреда! Перевяжите раны и дайте воды.
— Да как так-то?! — возмутился Хеттору, — ты разве не видишь…
— Всё я вижу, — отрезал Хастияр, — а особые полномочия, коими наделён я милостью лабарны Солнца, позволяют мне оспаривать суд энкура и царей Запада.
«А ты даже не царь и не энкур».
Хеттору недовольно поджал губы. Повернулся к своим воинам и кивнул на тело Эрегинну-разбойника.
— Этому тогда башку долой и на кол. И всем дохлым аххиява, у кого доспехи побогаче оказать такую честь.
Хастияр поморщился. Всё же дикие тут нравы на краю славных человеколюбивыми законами земель Хатти. Однако возражать не стал.
Бой с ахейскими пиратами закончился. Троянцы подбирали оружие, снимали доспехи с погибших, оттаскивали в сторону тела. Своих ждёт достойное погребение, всех иных — костёр, в который превратилось разорённое селение.
Хастияр оглянулся по сторонам, увидел, что сейчас уже точно всё закончилось и его помощь никому не нужна. Он расстелил прямо на траве плащ и лёг на него. Теперь у него было немного времени, чтобы отдохнуть и привести в порядок мысли.
А задуматься было о чём. Не иначе, как сама судьба вмешалась, создала эту странную и запутанную историю. А теперь он должен найти из неё выход. Сегодня боги отдали ему в руки царя Тесея. Афинский царь и был причиной того, что Хастияр злился на весь свет.
Ещё бы! Отец его, мудрейший Тур-Тешшуб отчитывал сына, как неразумного мальчишку. За провал дела в Афинах, за то, что не смог поставить сына хеттской царевны наследником Тесея. Даже великий царь вступился за Хастияра. Стал доказывать, что история с Федрой не случайна, что это такой давний грех в царском роду есть. Ещё с тех времён, как отец его, Мурсили Великий поссорился с мачехой своей, что родом была из Бабили. Как не благочестив был царь, но и у него малые грехи имелись. Так и перешёл грех его на всю царскую родню. В том и причина крылась, что не позволили боги сделать царём Афин сына Асмуникал.
Теперь он мог расквитаться с Тесеем за то, что афинский царь нарушил условия договора, который заключил ещё с лабарной Мурсили и не сделал сына от хеттской царевны наследником.
Но отказ от мести своим противникам был наивысшим достоинством, только благородный человек способен на это. Проявить великодушие к побеждённому врагу — на это способны немногие.
Встреча с критянкой, что оказалась в близким родстве с Федрой, пленение Тесея, вновь вставшего на путь кровавого греха, явно говорили о том, что это сами боги вмешались, дабы восстановить справедливость и воздать каждому по делам его.
Амфитея, пожалуй, стала самой большой удачей. Ни он, ни отец его и представить не могли, что одна из Хранителей Трона однажды сама придёт и расскажет всё, что ей известно. И говорить будет даже не из страха, что применят к ней допрос с пристрастием, а из-за обуревавших её мятущуюся душу страстей.
Хотя не так уж много знала Амфитея, не так уж высоко было её положение среди слуг фараона. Поведала об отношениях Страны Реки с царями Аххиявы. О войне с хеттами она не знала ничего, что не было бы известно Первому Стражу и его сыну. И к тому же посольство в Аххияву стало её первым серьёзным делом, которое бывшая критская царевна с треском провалила.
Но и теми немногими сведениями, что поделилась с ним Амфитея, он воспользуется по полной. И обратит замысел слуг фараона в свою пользу. Выход должен быть, надо просто искать его. Как же распутать сеть из множества чужих грехов, заблуждений, страстей и ненависти?
Он не заметил, как вновь подошёл Хеттору. Предводитель троянцев увидел, что посланник отдыхает, отошёл в сторону на пару шагов, постоял в нерешительности, а потом вернулся. Троянец сел рядом, ему явно хотелось поговорить, но с чего начать, парень не знал.
— Ну, что случилось? — спросил Хастияр.
— Да, не знаю, как и объяснить, — помялся троянец, — не понимаю.
Хеттору действительно не мог собраться сейчас с мыслями. Только что он закрыл глаза одному из своих раненых. Их было немало — загнанные в угол аххиява дрались отчаянно. Некоторые раненные уже умерли. Кто-то едва ли доживёт до вечера.
За свою не слишком долгую жизнь троянец успел насмотреться на смерть, на то, как умирали его товарищи. Но теперь он, девятнадцатилетний, стал военачальником, и потеря каждого воина ложилась камнем на его душу.
Хастияр понял его состояние без слов. Хотел было сказать, что победы без потерь не бывает. Да не к месту сейчас такие разговоры. Это по его, посланника, мерке, Троя — большая деревня. Но для местного парня его воины были друзьями и соседями, которых он знал всю жизнь. А не безликим перечислением в списках отрядов, которые должны были являться в столицу по приказу великого царя. Хеттору с их последней встречи сильно переменился, повзрослел. Куда-то пропали дурацкие шуточки, видно сказалась ответственность, его новое положение.
Потому Хастияр и решил объясниться:
— Не мог я афинского царя не пощадить. Я же в прошлом году был его гостем. Да и раньше Тесей считался другом и родственником Престола Льва. Хотя и пытался потом двурушничать. Серебра он нам много должен. Так что тут всё сложно. Отношения между двумя царствами вообще редко бывают простыми. Говорят, надо прощать своих врагов. Наш прежний лабарна Мурсили так говорил. Прости своих врагов. Ибо встречаются на свете такие люди, об которых и руки марать не стоит. И добивать побеждённых — это недостойно благородного человека.
— Да, — согласился с ним Хеттору, — наверное ты прав.
Он мало-помалу остывал и эти речи не мальчика, но мужа внушали Хастияру ещё больше уважения.
— Вот как дело обернулось, — продолжил Хеттору, — не иначе, сами боги восстановили справедливость. Как теперь афинский царь домой вернётся? Воинов своих загубил, добычи не привёз. Опозорился, считай, а в его годах это стыдно вдвойне.
Хеттору хотел было добавить ещё что-то, но не успел. Вдруг они оба услышали то ли боевой клич, то ли визг, от которого заложило уши.
— Ах ты, зараза! — рывком поднялся на ноги Хастияр, — про неё-то я и забыл!
Он бросился к критянке. Вот, к несчастью, пожелал тогда видеть критские игры с быком. Почти увидел, на свою голову.
Амфитея, которую в Милаванде не оставили, взяли с собой, каким-то непостижимым образом увернулась от двух диковатого вида горцев, которых Хастияр приставил охранять её. И легко, будто бабочка вспорхнула, едва касаясь ногами земли, побежала. В несколько прыжков она преодолела расстояние, которое отделяло её от навеса. Под ним сидел Тесей, доспехи с него сняли, рану перевязали, примотав правую руку к туловищу. Он спокойно разговаривал с троянцами, будто никакой резни и битвы не было.
Амфитея вытянула руки вперёд и прыгнула. Весу в ней было немного, но хватило, чтобы с разбега повалить Тесея на землю. Троянцы тут же принялись разнимать их. Тесея они сочли более серьёзным соперником, но напрасно. Держать изо всех сил надо было не его.
Как ни вырывалась Амфитея, задушить Тесея ей всё же не дали. Потасовка быстро закончилась.
Тесей медленно поднялся на ноги, от удара кровь выступила из свежей раны и растеклась по белому полотну. Видно было, что ему довольно плохо, но не столько от раны, сколько от того, что его на глазах у вражеских воинов ударила женщина.
— Я же просил тебя, глупостей не делать! — Хастияр подбежал к женщине, — веди себя благоразумно! Я от того, что тётка твоя натворила, не могу в себя прийти. У вас там все женщины в роду малахольные?
— Что ты сказал? — Амфитея будто бы очнулась, услышав его слова.
В то же время Тесей разглядел, что за женщина только что ударила его.
— Да это же Автолика подруга! Точно, его любовница! Ты хоть знаешь, Хастияр, кого тут привечаешь? Она же посланница фараона! Шпионка! Враг ваш, хатти! Это её полюбовничек Автолик на этот поход всех и сговорил! Он, говорят, тоже несколько лет в Чёрной Земле обретался!
— Для меня это уже не новость, — сказал Хастияр, — а вот для тебя у меня новость найдётся.
Он отступил на полшага назад и принял важную позу, будто стоял сейчас не на вытоптанном поле, а в главном зале дворца.
— Царь Тесей! Перед тобой Амфитея, дочь Девкалиона из Кносса. Царевна из рода Миноса! И, какое совпадение — племянница жены твоей, покойной Федры!
Тесей дёрнулся, будто его вновь ударили по свежей ране. Прошипел:
— Ты, значит, издеваешься надо мной, в живых меня оставил, чтобы я позор терпел?
Амфитея совсем не обрадовалась, что хетт при всех назвал её настоящее имя. Она шагнула к Хастияру и взяла его за руку. Троянцы дёрнулись на перехват, но он остановил их жестом.
— Отдай его мне! Прошу, умоляю тебя! Разве я мало рассказала? Что ещё мне для тебя сделать?
Руки у критской царевны оказались ледяными, а лицо горело, как в лихорадке. Хастияр только головой покачал:
— Богиня Солнца! За что мне это? Сколько же раз я тебе объяснял, что не могу это сделать, да и мы так не договаривались! Я сыну его обещал, что мстить Тесею не буду! Не могу я обещание нарушить! Да и не надо ему мстить! Боги сами восстановили справедливость! Но ты, видно, голоса разума не слышишь.
Амфитея отпустила его руку, отшатнулась. Её красивое лицо исказила гримаса отчаяния. Она повернулась и побрела прочь, но не прошла и дюжины шагов — села на землю и закрыла лицо руками. Через некоторое время её плечи начали вздрагивать.
Хастияру она показалась похожей на дикую лесную кошку, которую люди принесли в дом, забрали из привычного мира. Так оно и было на самом деле. Он приблизился, опустился рядом на одно колено, осторожно погладил Амфитею по голове. С опаской, ибо ему почудилось, что перед ним и верно дикая кошка, способная располосовать когтями. Нет, Амфитея только сжалась в комок.
— Совсем плохо, — тихо сказал хетт.
Она не ответила.
— Ты не ошиблась, перечислив рисунки на парусах. Бык Миноса действительно отделился и теперь он повержен.
Она сжалась ещё сильнее.
— Прости, я понимаю, как звучат мои слова для тебя, но ведь и ты понимаешь, что сейчас белое стало чёрным?
Она кивнула. Головой быка украсил свои паруса Тесей. Победитель последних Миносов.
— А паруса тех, о ком ты мне говорила… Они там, возле Милаванды.
Она снова кивнула.
Он понял, что разумное решение нашлось само собой, старая сеть распуталась и теперь он точно знает, как поступить дальше.
— Хотел бы я взглянуть на того, кто способен любить тебя и при этом не сойти с ума…
Она медленно подняла голову и посмотрела на него.
— Едва ли такие есть. Все мы прокляты богами и наказаны безумием.
— Но если сейчас эти люди остались людьми, то у меня, кажется, есть решение, как это безумие прекратить.
Амфитея вытерла ладонью слёзы.
— Мы возвращаемся, — сказал Хастияр, — я очень надеюсь, что ты оказалась права.
День уже клонился к вечеру, когда в ахейском лагере увидели колесницы вражеского войска. Сначала у края горизонта появилось облако пыли. Постепенно оно приближалось, и чем ближе, тем яснее было, что с этой силой оставшимся в лагере не совладать. Придётся только продать подороже собственные жизни и принять смерть в чужой земле, в нелепом и никому не нужном походе.
Войско приближалось. Вперёд выехали две колесницы и приблизились к самой ограде ахейского лагеря.
— Переговоры предложат? — несколько удивлённым тоном предположил Ификл.
— Или мономахию, — хмыкнул Палемон, взгромоздив на плечо палицу.
Несколько неожиданно. Сила ныне явно не на стороне ахейцев.
Подъехав поближе к ахейским вождям, Хастияр обратился к ним с речью. Он приветствовал и Палемона с братом, и Ясона, и Автолика, назвал их и по имени, и упомянул имена их отцов, а также деяния, коими уже успели прославиться вожди ахейцев.
Не успели они подивиться небывалой осведомлённости хетта, как он перешёл к вещам неприятным:
— Воины Аххиявы! Страна Хатти вам никакого зла не делала. А вы сделали нам зло и напали на нашу землю! Но мне известно, что пришли сюда вы не по своему выбору, а по наущению слуг царя Чёрной Земли. Поход, что вы замыслили, это дело неправое и богам неугодное. Если бы вы замыслили правое дело, то боги были бы на вашей стороне, и вам сопутствовала удача. А теперь отряды ваших побратимов разбиты, все они мертвы, а Тесей Афинский сдался в плен.
Посланник не знал, что удалось ему перебить не всех пиратов. Старая лиса Феникс вовремя почуял, что дело запахло жаренным и вместе со своим названным сыном смог скрыться. Всего спаслось полсотни ахейцев. Не вполне рассеявшийся туман укрыл их бегство. Корабли они потеряли, ушли берегом.
— Вам не победить троянских воинов, — продолжил тем временем Хастияр.
— Может и так, — сказал Палемон, — но кровушку свою им всё же пролить придётся.
— Можно и не проливать кровь воинов, — сказал Хастияр.
— Можно, — согласился Палемон, — устроим поединок?
— Ты будешь биться? — спросил Хеттору, — ну, выходи, я готов!
Размеры Алкида троянца не смутили. Конечно, в борьбе тот его задавит, и в кулачном бою такой одним ударом из быка дух выбьет, но в мономахии с оружием совсем не хилый и при этом подвижный Хеттору, ловкий и с отточенной бронзой и хеттским железом, вполне способен справиться с этим здоровяком.
— Я побеждаю — вы нас отпускаете! — провозгласил Палемон, — ты побеждаешь — мои люди сдадутся. Эти мужи, — он указал на брата и Автолика, — в том поклянутся перед нашими богами!
— У меня есть предложение получше! — заявил Хастияр, — и без малого кровопролития! Богам и нашим и вашим крови достаточно, они своё слово уже сказали. Если вам осталось только продать свои жизни подороже, то не стоит торопиться к предкам, на луга Веллу[121]. Ведь на ваши мечи уже нашёлся покупатель. Переходите на нашу сторону! Станьте воинами и колесничими на службе стране Хатти!
— Учись, как складно говорить надо, хитрейший муж, — Ификл обернулся к Автолику, — вот, послушай, как завернул!
Хастияр тем временем принялся расписывать преимущества новой службы:
— Мы серебра не пожалеем! Не то, что ванакт ваш хромой Эврисфей. От него ни награды, ни доброго слова не дождёшься! А вашим вождём станет Хаттусили, брат великого лабарны, Солнца. Он и воин славный, и правитель достойный! И если присоединитесь к его походу на каскейцев, так мы только благодарить будем! Там земля богата, на всех добычи хватит, и скот есть, и женщины красивые найдутся! А главное — золото! Тамошние жители только с вечера в ручье баранью шкуру разложат, как к утру она золотой становится!
Ахейцы зашумели, обсуждая предложение.
Ясон и Палемон переглянулись, а Ификл толкнул локтем Автолика.
— Смотри-ка.
— Куда смотреть?
— На возницу его. Приглядись.
Возница на колеснице посланника был ростом невысок, чуть-чуть повыше Иолая, а сложением потоньше. Одет в белую рубаху с синим узором, какие носили хеттские воины. Волосы заплетены в косу. Несколько хеттов в свите посланника красовались столь же длинными волосами, тем отличались от троянцев и ахейцев. На головах у хеттов высокие шапки. И у возницы такая же. Великовата только, на глаза налезает.
— Чего на него глядеть?
— Дурень, да ты глаза разуй!
Автолик и разул. И обмер.
— Как она тут оказа… Как она с ними?
— Критянка… — пробормотал Ификл таким тоном, будто это всё объясняло.
— А ты мне не верил, — сказал Автолик, очень быстро пришедший в себя.
Конечно же, ему ли не знать эту дикую кошку. Разве же она стерпит, чтобы убийца отца и матери просто так по земле ходил?
То, что она сдала их всех с потрохами троянцам, он переварил ещё там, в Пагасах. И даже принял сердцем. Но что она тут в компании оных троянцев и даже с предводителем-хеттом окажется… Новость шокировала, но он и её мгновенно проглотил. В конце концов славился способностью быстро соображать.
К Автолику подошёл Ассуапи.
— Это хорошее предложение. Хастияр — человек чести, я уже встречался с ним. Надо соглашаться.
— Что ты скажешь, брат? — тихо обратился Ификл к Палемону, — зачтёшь ли рабство у этих баба-мужей, как искупление?
— Зачесть не зачту, — медленно ответил Алкид, — но я согласен.
Ификл посмотрел на Ясона. Тот молчал. Взглянул на воинов. Те передумали помирать и возбуждённо шумели.
— А что? — сказал один из них, — пошли и сходим на край света.
— Так там поди людей-то нет, — неуверенно пробормотал другой, — поди чудища одни обитают. А их копьём разве одолеешь?
— Так говорят же — сам царский брат с ними бьётся. Стало быть, можно побить.
— Одно из другого не следует, — заявил кто-то рассудительный.
— Ну и подыхай здесь, а я не хочу!
— А там ты не подохнешь?
— Там золото!
— То золото, говорят, грифы стерегут?
— Не грифы, а грифоны.
— Да один хрен, не люди.
— И здесь не подохнем, это же кетейцы. У них, говорят, нет таких законов, чтобы пленников резать.
— Ага, просто закуют тебя и с каменоломни отправят. Резать-то не станут, да.
— Троянцев-то больше. А они на кол головы насаживают.
— Соглашаться надо.
— Соглашайся, Палемон!
— Соглашайся, Палемон, — подтвердил Ясон.
Алкид поднял вверх руку, взывая к тишине. Ахейцы притихли.
— Я принимаю твои условия, — сказал он посланнику.
Тот кивнул.
— Произнесём тогда слова клятвы, и скрепим договор записанными речами и приложением печатей.
Тут же нашлась и табличка с сырой глиной. Хастияр подготовился.
Записали слова договора хеттским письмом и ахейским, приложили резные перстни.
Хастияр поклялся Богом Грозы, а Палемон Владычицей Атаной.
После чего ахейцы вернулись к своим шатрам, собираться в дальнюю дорогу.
Хеттору подошёл к Хастияру.
— Сколько ты возьмёшь моих для сопровождения этих к Хаттусили?
— Нисколько. Возвращайтесь домой. Я отпишу лабарне о завершении дела, отмечу заслуги Трои и твои лично, испрошу награды.
— Я пришёл сюда не за наградой, — мотнул головой Хеттору.
— Я знаю.
— Что же, будешь сопровождать их только со своей свитой? Две дюжины людей. И не боишься?
— Возьму ещё полсотни людей Тиватапары.
— Это капля в море.
— Мы все поклялись, — спокойно ответил Хастияр.
— Ты веришь в договоры?
— Да. Я верю в разум людей, верю, что люди способны договориться и жить в мире.
Хеттору недоверчиво покачал головой, но ничего не сказал. Отошёл.
Амфитея сошла с колесницы и приблизилась к Автолику. Сняла шапку. Он молчал. Она тоже молчала.
Сколько они так простояли? Сказать бы, красоты ради, что вечность. Да нет, поменьше.
Автолик шагнул к ней и обнял. Вот так они стояли долго. Вечность, да.
К ним подошёл Хастияр. Автолик посмотрел на него.
— Значит вот ты какой, муж, преисполненный козней различных и мудрых советов? — спросил Хастияр, — и именно ты собрал этих людей в поход?
— Верно, — кивнул Автолик.
Он чуть задвинул Амфитею себе за спину.
«Выгораживает. Молодец. Такого бы к нам».
«Но ведь он и так согласился служить», — мысленно возразил посланник сам к себе.
Хастияр поджал губы и покачал головой.
— Почтенный Асклепий согласился принять моё предложение и посетить двор великого лабарны, Солнца, дабы поделиться лекарской премудростью с Хатти. Прошу тебя, Амфитея, огради его от гнева Верховного Хранителя. Думаю, здесь не будет грехом ложь о том, будто я его вынудил.
— Ты отпускаешь меня? — удивилась Амфитея.
— Я отпускаю вас, — ответил Хастияр.
— Я поклялся служить вам, — напомнил Автолик.
— Я освобождаю тебя от этой клятвы. Твоя служба мне не нужна.
— Ты не доверяешь шпионке Дома Маат? — спросила Амфитея.
— Нет, — возразил Хастияр, — я просто хочу, чтобы народы жили в мире. Чтобы великие царства подали великий пример иным.
Посланник скосил взгляд на Хеттору, который отдавал приказы своим людям. Троянской войско двинулось к городу.
— Людям лучше слушать песни, петь песни, держать в руках лиру, нежели меч. Хотя мы, пока что, живём в мире, где без меча не обойтись.
— Я был в Та-Кем, — сказал Автолик, — Та-Кем и Хатти никогда не договорятся.
— Всё в руках богов, — вздохнул Хастияр, — а может и не всё. Может и мы, смертные на что-то способны. Зачем же боги наделили нас мыслью и способностью к речи? Не задумывался об этом, муж, преисполненный мудрых советов?
Он повернулся и зашагал прочь. Поднялся на площадку колесницы, взял в руки вожжи и пустил коней шагом.
Амфитея и Автолик неотрывно смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду.
Местью кувшин наполнен до предела,
И скоро перельётся она за край,
Мир разделён на части неумело,
А нам — сторону выбирай.
Троянец замолчал. Он бережно положил на колени лиру, давая ей отдых. Ведь она была много старше певца, единственное сокровище его рода, пережившее и дни славы, и дни безвременья.
Сам же троянец не чувствовал усталости, песни придавали ему сил, заставляли забыть о немощи тела, которая с каждым годом давила всё сильнее.
Струны замолчали, но, казалось, что музыка не умолкла и звучит сама по себе. Она всё ещё слышна здесь, хоть певец уже не прикасается к лире. Будто герои его песен преодолели пространство и время и находятся здесь же, среди обломков славного прошлого.
Снова шли на битву два великих царства, звенело оружие многотысячного войска. Слышались приказы военачальников на поле брани и тихий щёпот заговорщиков в коридорах дворцов. Звучало множество языков и наречий, на них клялись в любви и призывали смерть. Люди молили богов о милостях, и боги отвечали им на своём, непонятном для людей языке. Старый мир возродился снова, и теперь уже не исчезнет. Ведь он утратил бренную оболочку, что не обратилась в прах под спудом безжалостного времени, но именно тогда и стал по-настоящему бессмертным, подобно Дигону[122] обрёл вечную душу.
Стал богом, пройдя через смерть, и один из тех, о ком только что пела лира. Смертные почитали его, как величайшего героя, своего защитника, истребителя чудовищ. В нынешние тёмные времена эта любовь возвеличила его превыше иных богов, что канули в небытие. И вот ведь насмешка судьбы — именно он стал тем истоком, из которого родился бурный поток, Катаклизм,[123] перед которым не устояли стены дворцов.
Троянец оглядел слушателей. Угадают ли они в своём любимце первопричину нынешнего своего не очень-то радостного бытия? Навряд ли, конечно. Они не видели другой жизни. Не знали, какой она могла быть.
Да и не мог быть человек и даже бог единственной причиной постигшего мир бедствия. Прожив долгую жизнь, троянец знал это наверняка. Что ж, он ещё о многом может им поведать. Хватило бы сил допеть.
Но пока он просто смотрел на их лица. Ждал. Они молчали. И не понять, понравилась им песня или нет. Они не отвлекались и не ушли, но ему этого было мало. Никакие самые роскошные яства и вина не придали бы ему больше сил, нежели простое слово, способное дать ему понять, что его струны что-то затронули в душе слушателя.
Он не выдержал тишины.
— Ну, как вам?
Козопасы словно очнулись, едва троянец заговорил не стройным стихом, а самыми обычными словами. Плешивый поклонник Агамемнона решил высказаться первым:
— Это вот, да! Ещё бы! Что и говорить-то!
Крестьянин хотел добавить ещё что-нибудь, но раздумал. Он вдруг понял, что и ему хочется ответить такими же складными словами, рассказать, как это было замечательно. Какой удивительный и прекрасный мир открылся перед ним. Только не знал он этих слов. А сказать по-простому, как говорил он об урожае и приплоде скота, значит обидеть сказителя. Так казалось. Хотя песня была сложена из самых простых, не заумных слов. Какими и говорят о том, что в стаде родились ягнята, и этой весной много завязи на виноградной лозе.
Потому он и промолчал, только поглядел на приятеля, внука придворного писца из Пилоса. Вдруг тот знает словеса, пригодные для отзыва на понравившуюся песнь. Приятель не подвёл, он собрался с духом и начал говорить сказителю:
— А я вот запомнил, что у вашего самого главного троянского героя был шлем из кабаньих клыков? Как у ахейских воинов. Только разве так бывает, чтобы у воинов из разных, враждебных стран, оружие было одинаковым? И ещё, речь шла о том, как наступают колесничные войска. Разве можно выдержать боевой порядок на полном ходу? Обязательно, то одна, то другая колесница будет вырываться вперёд.
— Ну, ты даёшь, — сказал ему рыжий, — ты хоть на настоящей боевой колеснице ездил когда? На телеге своей только, и то на рынок по праздникам. Про войско я вообще молчу. Откуда бы тебе знать, как военачальники приказывают, как наступает войско, в котором народу многие тысячи!
— Не скажи, — не согласился с ним приятель, — оно, конечно, мне известно. Ведь разницы большой нет, сколько народу собралось в войске, мало или много. Всё равно, порядки то у всех одинаковые.
— А про шлем, это ты вовсе ерунду сказал, — не сдавался рыжий, — мало ли откуда у троянца взялся шлем по ахейскому образцу. Может, как добычу взял. А может, купил где. А ещё подарить могли, или в наследство получил. Вот не понимаешь ты в ратных делах, так и не говори.
Но приятель не торопился признать себя побеждённым в споре. Следом они оба начали горячо что-то доказывать друг другу, понятное только им самим. Пререкались они долго, спорили, кто из них больший знаток воинского искусства. Хотя оба никогда в настоящем большом сражении не участвовали.
Они так увлеклись спором, что совсем забыли о сказителе. Троянец смотрел куда-то в пустоту и грустно улыбался своим мыслям. Конечно, он лучше других знал цену собственным песням. Много дней и ночей провёл, чтобы сложить воспоминания и рассказы о давних временах в стройный стих. Но каждый раз надеялся, что слушатели оценят его усилия, поймут, сколько раз его душа переживала гибель родины, чтобы заставить почувствовать то, что пережил он сам.
Неужели эти простые люди так же ослеплены воспоминаниями о той давней победе ахейцев над Троей? Гордятся ей, будто сами захватили великий город? Ведь они не цари и не военачальники, разрушение Трои ничего хорошего не принесло им. Как не принесло благ и ахейским царям, так как стало всего лишь первым, среди длинной череды несчастий, которые привели к гибели старого мира.
Похоже, его усилия были напрасными, и они не способны понять душу троянцев, тех, кого победили их предки? Неужели, его родина умрёт ещё раз, и ей не дано возродиться даже в бесплотном стихе?
— А мне понравилось, даже очень, — сказал подросток, который пришёл со сказителем и молчал до сих пор, — я внимательно всё слушал и понял, что там и с кем происходило. Почему ты мне не пел этого раньше?
— Как же не пел? — удивился старик, — уж ты-то эту историю знаешь наизусть.
Он погладил лиру и добавил:
— Который раз уже слушаешь. Так и надоесть может.
— Мне никогда не надоест, — возразил подросток, — но про Амфитею и Автолика ты раньше не пел… Чтобы так много всякого. Я их представил, будто живые рядом стоят.
— Кто ещё поддержит, если не свои, — улыбнулся сказитель.
Он погладил внука по щеке. Мальчик смутился, ему стало неловко, что дед обращается, словно он ещё дитя. А Троянец смотрел сейчас на него и видел, что внук его взрослеет, что в нём проявляются наследственные черты. Лицом он становится похожим на предков, из древнего и славного рода, что ныне впал в безвестность.
Тогда он сказал мальчику:
— Ты все мои песни помнишь? Даже ту, что тебе не нравится?
Мальчик кивнул в ответ. Троянец вновь начал говорить нараспев, только уже на чужом, непонятном для крестьян языке:
В глазах мальчика вдруг отразилось то, о чём пел его дед. Словно он знал заранее собственную судьбу, словно видел на много лет вперёд. Какое будущее могло его ждать?
Сказитель в мыслях представил окружающий его мир. От развалин Трои и ахейских городов, до руин некогда богатых восточных царств. Весь старый мир уподобился разрушенному дому, в котором они укрылись от дождя. Только далеко на юге, в Стране Реки, в стране пирамид, ещё теплилась прежняя жизнь.
Он пропел совсем немного и вновь замолчал.
Плешивый покачал головой и негромко сказал:
— Разве доброго слова хватит за такую песнь? Нет, тут подарок нужен. А ты уж прости нас, мы люди бедные, да и не знали, что тебя встретим. Да и не по-людски вышло, даже вино твоё выпили. Тебе только в домах наших старейшин петь, а не среди нас, голодранцев.
— Когда я был молодым, то сам мог бы угостить всю округу, а у моей семьи хватило серебра, чтобы скупить земли здешних старейшин. Не за награду я пел.
Верно, он пел не за дорогие подарки и не за место за богатым столом. Заставляло его нечто иное. Может, Бог Врат, хранитель родного города. А может, воспоминания о прежней жизни. Среди которых самым горьким было одно, после которого он уже никогда не смог молчать. Когда он уже в зрелом возрасте пришёл на место, где раньше стояла Троя. И увидел там развалины стен и домов, и жалкую деревушку, которая спряталась где-то среди старых камней.
Сейчас он смотрел на внука и вспоминал разрушенный город, и ещё множество погибших городов на берегах великого моря. Они подобны были стволу старого дерева, которое повалила буря. Но из-под корней уже росла свежая дикая поросль. Какой она будет? Неужели людям суждено забыть о прошлом, и снова и снова учиться тому, что давным-давно знали их предки?
Нет, не бывать тому. Именно это чувство и заставило Троянца отыскать и вновь взять в руки лиру, царский подарок его предку.
Он вновь провёл пальцами по струнам.
— Хотите ли вы услышать, что было дальше?
— Конечно, отец, — сказал рыжий, — спой ещё, пожалуйста.
— Спой о войне, — заторопился щербатый, — о том, кто и как воевал, какое пришло войско к стенам Трои. Как воевали троянцы. И ещё, правда ли, что жила там одна красавица, из-за которой мужчины согласны были сжечь город? И какую они взяли там добычу, и кто из героев больше других в бою отличился?
Троянец усмехнулся.
— Будет вам и о войне. Но не только о ней. Помните, пел я, как два великих царя стояли друг против друга на берегах реки?
— Помним, отец, — кивнул рыжий.
— И не было тогда под луной врагов более непримиримых, — сказал Троянец, — и, казалось, реку эту уже никому не перейти.
Он ударил по струнам и запел:
Солнечный свет пробивался сквозь закрытые ставни. От него не спрятаться, даже если зажмурить глаза. Пришлось с головой одеялом укрыться.
— Господин! Вчера ты просил пораньше себя разбудить. Уже утро.
Слуга настойчиво будил Хастияра, выполняя его же собственное приказанье.
— Я не хочу. Зачем мне просыпаться, какой смысл?
— Ты говорил вчера, чтобы я всё равно тебя разбудил, даже если ты не захочешь.
Слуга раскрыл ставни. В комнате стало совсем светло. В Трое уже наступило новое утро. Сопротивляться дальше было довольно глупо. Пришлось Хастияру вставать.
Здесь, в троянской цитадели Хастияр жил уже шестой месяц. И день за днём проходил, и новый день начинался, который ничем не отличался от предыдущего. И ничего не оставлял в памяти. Будто ветер засыпал следы на песке, ветер, который дул над Вилусой.
Перемены в его судьбе наступили не случайно. Причиной стал новый великий царь Хатти, Солнце, лабарна Мурсили, третий носитель этого славного имени. Так теперь прозывался Урхи-Тешшуб.
Год назад умер Муваталли. От придворных лекарей Хастияр знал, что тяжёлая болезнь должна была унести лабарну к богам ещё три года назад. Царь это знал. Лекари давно уже расписались в своём бессилии. И даже старший из них, много лет пользовавший повелителя грустно развёл руками.
Муваталли был не из тех царей, что в подобных ситуациях рубят лекарям головы. Чай не Ашшур какой-нибудь, а просвящённое царство Хатти.
И всё же лабарна прожил дольше. Продлил дни его врач Ассулапийя, привезённый Хастияром.
При дворе не делали тайны из происхождения лекаря, а потому Муваталли почувствовал себя обязанным мицрим, как бы не было ему тяжело принять эту мысль. Этот долг вылился в приказ Первому Стражу умерить пыл на южных рубежах, отозвать шпионов и баламутов из страны Моав, уменьшить поддержку страны Амурру.
Тур-Тешшуб подчинился. В том же году Риамасса Майамана взял штурмом город Дапур. Это был его первый успех после Кадеша.
Муваталли к этим вестям отнёсся спокойно. Такова, стало быть, воля богов. Где-то есть у лабарны грех и это расплата за него.
Грех явно был не один. Хотя Ассулапийя облегчил страдания тела и даже смог в какой-то мере успокоить мягкими речами душу царя, а в этом врач оказался поистине непревзойдённым мастером, то всё же не все мрачные мысли покинули лабарну. Оставалась одна — вопрос престолонаследия.
Продолжала она мучить царя до самой смерти.
По хеттским законам наследником должен стать сын царя от главной жены, от царицы. Таковой имелся. За год до смерти Муваталли его вторая законная жена Валанни родила долгожданного сына, которого назвали Курунтой. Малыш отодвинул Урхи-Тешшуба от престола, но лабарна, Солнце, в отношении него допустил большую ошибку. Он не провозгласил Курунту тукханти, наследником, хотя и чувствовал уже, что скоро будет призван богами.
Не получил титула тукханти и Урхи-Тешшуб. Всё потому, что Муваталли никак не мог решиться. Взрослый нелюбимый и незаконный сын или законный младенец. Ассулапийя против своей воли внушил лабарне надежду, что есть ещё немного времени, но человек смертен внезапно. Сделать выбор царь не успел.
Ошибку брата исправил Хаттусили, он провозгласил племянника новым великим царём, чтобы не давать поводов для дворцовых переворотов, коими было богато прошлое хеттского царства. Слишком мало сил было у рода Валанни, её отца и братьев. Довольно худой был род и в постель лабарны она попала только потому, что женщины в нём славились плодовитостью.
Валанни даже не называлась царицей-тавананной. Этот титул носила, согласно обычаю, всё ещё живая бабка Данухепа, вторая жена Мурсили Великого. Она поддержала решение Хаттусили, хотя к Урхи-Тешшубу относилась подобно его отцу. Невысоко его ценила, то есть.
Так молодой человек, который нередко становился мишенью для шуток Хастияра стал правителем великой страны. Малыш Курунта был задвинут в тень. Очень скоро в государстве начались перемены. Первым делом новый царь начал разбирать наисложнейшее — войну с мицрим. Три поколения царей Хатти вели войну с фараонами. Новый лабарна был намерен продолжать дело предков. Не просто же так он взял себе имя Мурсили Великого.
Но тут выяснилось, что воевали до сих пор неправильно, всё надо было делать иначе.
— Как это по-другому? — поинтересовался Хастияр, — нубийцев в союзники возьмём? Мы, значит, с севера будем наступать, а они с юга. Так и разобьём войско фараона.
После таких слов он тут же получил новую должность — ему было велено представлять великого царя Хатти в союзной Вилусе. Ведь при новом царе следовало говорить, что окончательно разбить войско мицрим помешали исключительно союзники. Грабить вражеский лагерь начали вместо того, чтобы всеми силами навалиться и добить фараона. Потому Хастияра отправили в Трою якобы следить за тем, не нарушают ли троянцы союзный договор с Хаттусой.
— Дошутился, — сказал отец.
Следом и Тур-Тешшуб был отправлен с посольством в Ашшур и Бабили на целых полгода. А Первым Стражем в его отсутствие стал начальник вестников Шунашшура.
Также, постепенно в немилость у нового царя попали и другие сановники, которые были в силе при отце Урхи-Тешшуба. Только Хаттусили сохранял свою должность энкура Верхних земель, но в столице нынче показывался редко.
На самом деле Вилуса была тем самым местом, где присутствие Хастияра было не просто лишним. Вообще никто не понимал, зачем его туда отправили. Ну, кроме, как избавиться, выслать подальше от столицы. Ведь Вилуса вряд ли собиралась нарушать союзный договор, устраивать восстания и заключать новые военные союзы. Потому Хастияру в Трое просто нечем было заняться. Полномочий, что ему давали прежде, он не получил.
Раньше он мечтал почаще отдыхать от государственных дел, да не выходило. А теперь просто мучился от безделья. Ну, и обида на нового царя давала знать о себе. Ничем полезным он заниматься не мог, каждый день думал, куда бы себя девать.
А куда можно пойти в Трое? Где тут кипит жизнь, где происходит хоть что-нибудь? Конечно, на рынке. Туда Хастияр и отправился.
Когда он пришёл на рынок, торговля была уже в самом разгаре. Купцы изо всех стран, далёких и ближних, из великих царств, и торговых городов собирались сюда. Ведь Вилуса стояла на торговых путях, которые шли с севера на юг, находилась как бы посередине пути между Янтарным берегом и Страной Реки. Казалось, не было на свете вещи, которая не продавалась здесь. Иной раз было непонятно, стоило ли везти товары в такую даль. Нет, нужда в них всегда находилась, прибыль они приносили исправно.
С далёкого севера, с берегов холодного моря, на юг везут янтарь. Но не одним солнечным камнем богаты дальние края. Мёд и меха везут сюда отважные купцы, что рискуют добираться до диких краёв. Неважно, что где-нибудь в Угарите нет нужды в меховой одежде. Не из-за холода покупает торговец роскошную волчью шкуру. Она станет украшением богатого дома где-нибудь в Тире или Пер-Рамсес.
Да, Хастияр мог долго бродить по торговым рядам, и, в конце концов, покупал себе что-нибудь диковинное. Правда на проверку вещь оказывалась бесполезной, только занимающей место.
Так у Хастияра уже лежала дома замечательная медвежья шкура, он и представить не мог, что эти зверюги вырастают до таких внушительных размеров. Увидел её на рынке, и не смог устоять, купил. Дома рассмотрел, да и порадовался, что он человек богатый, может тратить деньги на собственные прихоти. В итоге медвежья шкура висела на стене, рядом с ней место заняли ещё две шкурки пушистых зверьков, похожих на лис, только белого цвета с серым отливом. Это добро он решил подарить Хаттусили, как только будет такая возможность.
А вот куда девать янтарь, он и представить себе не мог. Янтаря он накупил много, собралась целая шкатулка. Всех оттенков, от бледно-жёлтого до тёмно-коричневого, прозрачный и тусклый. И в каждом камешке застыла на века, то муха, то комар, а порой просто цветы и обрывки листочков.
Янтарь можно было при случае домой отослать, в Вилусе он стоил значительно дешевле, чем в столице. И жена должно быть обрадуется драгоценным камням.
Хотя, нет. Аллавани терпеть не могла всяких комариков, мошек и иную летающую живность. И вряд ли захотела бы носить украшения с навечно заключёнными в них мухами. Ещё бы и решила — а не повредился ли умом мой супруг?
— Соль! Соль! Самая лучшая! Белая, как снег! — кричал торговец-северянин, одетый в кожаную безрукавку, на груди у него висел бронзовый амулет в виде летящего лебедя.
— Чистая ли у тебя соль, без песка? — спросил у него купец из Угарита.
— Я же говорю, как снег, — подтвердил северянин.
— Да он, верно, снега никогда не видел, — сказал Хастияр.
— Обижаешь, уважаемый. Снег я видеть, не видел, но рассказывали, — угаритянин протянул руку с мешком с солью и попробовал её на вкус.
— Да что же у вас, в Угарите, соли нет? — Хастияру стало любопытно их послушать.
Говорили оба купца на здешнем языке, так как были в Трое частыми гостями.
— Такой нет, — ответил ему северянин.
Угаритянин медленно разжевал маленький комочек соли и поморщился. Соль как соль, ничего особенного.
— Э, с таким товаром тебе надо дома торговать, нечего в такую даль было ездить, — сказал купец из Угарита, — вот, гляди, что я в этот раз привёз!
Он раскрыл мешок, который висел у него на плече и достал настоящую диковину из далёкой страны. Это было опахало, работы мицрим. Четыре прекрасных белых пера, прикреплённых к деревянной ручке.
— Видишь! Вот это птица! С человека ростом, но летать не летает, — угаритянин развернул опахало, чтобы получше разглядел будущий покупатель.
Северянин только руками развёл в восхищении. Да, подобного чуда в его краях отродясь не бывало.
— Есть ли у тебя на обмен что-нибудь, хоть сколько-нибудь подобное? — спросил он у северянина.
— У меня и получше твоего есть!
С этими словами он обернулся к вещам, сложенным у его ног. Порывшись в мешках, северянин достал и вовсе чудесную вещь. Голову с огромными рогами. Череп зверя был тщательно вычищен, и шкура просолена, так что не смердела. А рога были воистину прекрасны. На северную диковину тут же здешний народ поглядеть сбежался.
— Это лось, — сказал северянин, — у вас таких никогда не водилось, а?
— Меняемся? — тут же предложил ему купец из Угарита.
Северянин согласно кивнул, прикоснувшись к своему лебединому амулету. Так диковина с севера и диковина с юга сменили владельцев. И отправились искать новых хозяев, что будут искать не пользы, а чуда. И готовы приобретать вещи, которые на их родине и даром никому не нужны.
Но не только удивительные и бесполезные вещи продавались на рынке Вилусы. Красивые безделушки были лишь малой частью. С севера везли слитки олова, золота и серебра. С юга бронзовые топоры, мечи и кинжалы. А также всё, что нужно в доме — медную и глиняную посуду, ножницы, иголки. Вилуса не была лишь одним торговым перекрёстком. Здешние жители продавали заезжим купцам хлеб и рыбу, множество глиняных горшков и кувшинов всевозможного вида и предназначения. А также шерстяные ткани, сотканные троянскими мастерицами.
Хастияр не заинтересовался этими нужными и полезными товарами. Он прошёл насквозь торговые ряды и отправился к берегу. Здесь, вдалеке от купеческих кораблей, он нашёл пустынный кусок берега. Иногда он таскал с собой тяжеленный мешок с глиняными табличками и здесь, на маленьком пляже читал, но куда чаще ничего не делал, просто смотрел в небо и думал.
Ветер гнал волны к берегу, они плескались, разбиваясь у самых ног. Словно подчиняясь шуму прибоя, в голове крутилась одна и та же мысль. Хастияр пытался думать о чём-то ином, но не мог. Словно волной захлёстывала обида на нового царя, разочарование в собственных целях, и неверие в то, что однажды жизнь изменится к лучшему.
Его попытки объяснить всем, даже собственному отцу и новому лабарне то, что со Страной Реки надо бы мириться, окончились ничем. Никто не поверил, что примирение возможно, что и там найдутся люди, которые понимают безнадёжность войны равного с равным. Слишком давно шла война, слишком застарела ненависть.
Да и бесконечное безделье в Вилусе стало утомлять хуже иного сложного дела. На какие перемены к лучшему можно надеяться? Нет, пока он в опале у царя, ожидать ничего хорошего не приходится.
Отец пишет — надо ждать, сиди в Трое пока и жди. И сам он не в столице. После возвращения из посольства теперь живёт в Аринне. «На заслуженном отдыхе». Так Урхи-Тешшуб теперь ссылку именует. И чего ждать, непонятно. Да и редко пишет. Не хочет слуг по пустякам с письмами посылать. Да и все другие, друзья и родственники редко присылают вести. Не понимают, что он тут один.
А если бы сделать так, чтобы письма присылали чаще, если завести гонцов, чья служба будет развозить письма из одного конца страны в другой. А что? Устроить вдоль дорог особые дома, чтобы скороходы и возничие могли отдохнуть, а дабы время зря не терялось, передавали бы письма сменщикам. Это было бы отлично!
Только не до того новому царю. Войной занят, да ещё и сведением счётов с теми, кто при жизни отца ни во что его не ставил.
Почему он считал Урхи-Тешшуба болваном? Нет, тот вовсе не глуп. Злопамятен и тщеславен, но не дурак. Вот что надумал — оскорбил его перед отъездом. Пришёл он просить царя, чтобы семью с ним в Вилусу отпустил, не на месяц же едет. А царь возьми и скажи прямо при всех — Хастияру мол-де одному сподручнее шпионов ловить, без жены. В прошлый раз он лихо провернул дело со шпионкой из дома Маат. Не иначе, как соблазнил её, вот она ему все секреты и выложила. А присутствие законной жены в таком деле только помешает. Прямо так и сказал, чтобы Аллавани услыхала.
Понятно, отчего царь решил его с женой поссорить. Чтобы Аллавани побежала сестре поплакаться. Пудухепа её любит, тут же мужу своему пожалуется. А Хаттусили ей ни в чём не отказывает. И вот! Два лучших друга разругаются!
Ну не мразь же ты, Солнце наше новое!
Оставался проверенный способ избавиться от грустных мыслей — море. Вода помогала расслабиться, забыть о неприятностях. Сейчас, после полудня над Вилусой дул лёгкий ветер. Подчиняясь его дыханью, море едва заметно волновалось. Для купцов море — это дорога, для рыбаков — кормилица, а для него, единственного бездельника во всей Трое — просто развлечение. Кажется, нет никаких препятствий, куда хочешь, туда и плыви. Хочешь, на север, откуда из устья великой реки прибывают странные люди с грузом янтаря и мехов. Или на юг, до самой земли Мицри. Ведь море везде одно и ветер один, для них преграды нет.
А его жизнь стала болотом, в котором ни шевеления воды, ни ветерка. Каждый день одно и то же. Сейчас, ближе к вечеру надо идти на ужин к приаму. Иначе Алаксанду оскорбится, а хозяев обижать никак нельзя.
А не хочется идти! Но надо. Ибо есть причина избегать дома троянского правителя.
И чем дольше он живёт здесь, тем сильнее желает покинуть землю Вилусы. Ведь причина тому молода, хороша собой и жена другого мужчины.
Элисса из Трои, жена наследника, это в ней причина. Ведь Элисса разбудила в нём чувства, о которых он и знать не знал.
Уже и сам не помнил, в какой из дней его жизни в Трое вдруг захотелось встряхнуть это сонное болото. Разжечь огромный костёр, на котором бы сгорела прежняя жизнь, чтобы все в столице узнали, на что он способен.
Алаксанду и его сын с женою уже сидели за столом. Хастияр сел в кресло напротив Элиссы. Она улыбнулась ему, едва заметно, словно просто поприветствовала гостя. А потом повернулась к мужу и нарочито громко стала смеяться над его шутками. Так, что серьги с длинными подвесками в форме стрекоз отплясывали лихой танец, а чёрный локон, выпущенный из-под затейливой причёски, то и дело вздрагивал на обнажённой груди. Но раз за разом она искоса поглядывала на хетта, видно хотела убедиться, что Хастияр смотрит только на неё.
Вечерело, в главном зале зажгли светильники. В их свете пёстрый наряд Элиссы стал не таким вызывающим, ярко-лиловые и малиновые оборки на синем платье не казались безвкусными и грубыми. А свежий ветер, который принёс во дворец запах моря и свежей зелени, рассеял её тяжёлые духи. Запахи мирры и лилий словно отступили в сторону, перестали отвлекать внимание от их хозяйки.
Странно, что Куршасса ничего не замечает. Хотя, Элисса вертит им, как хочет. Да и царю невдомёк, что посланник в одном шаге от того, чтобы нарушить закон гостеприимства и пуститься во все тяжкие.
А виной тому была не тщеславная красотка. Ведь Элиссой двигало всего лишь самолюбие, никак не страсть. Она добивалась лишь его внимания, и не более того. Изменять мужу она и не собиралась, просто восхищение мужчин нужно было ей, как воздух.
Хастияр раз за разом представлял себе, как обещает троянской красавице золотые горы. Заморочить голову подобной женщине ему бы труда не составило.
Стоило лишь захотеть, и Элисса сбежала бы с ним из дому. В ответ на подобное чудовищное оскорбление троянский правитель тут же бы расторг союзный договор с хеттами. А следом за ним и соседи из Апасы и Милаванды вспомнили бы старые обиды.
Из-за одной легкомысленной женщины развалилась бы вся политика, которую Хаттуса выстраивала в западных землях без малого двести лет. Пожалуй, даже войну можно было бы устроить.
Вот тогда бы Урхи-Тешшуб узнал, на что Хастияр способен. Как опрометчиво новый царь оскорбил посланника, во что это всё могло бы вылиться. Всего лишь намекнуть ей, что он желает увидеться наедине.
За столом же никто и не подозревал о коварных планах, которые то и дело возникали в воображении Хастияра. Внешне всё было благопристойно. Троянцы за ужином обсуждали подготовку к празднику.
Праздников в Вилусе было много, веселиться они любили. Даже дней в честь Бога Врат, Апаллиуны, в году было три.
Элисса мимоходом выпросила у мужа новый драгоценный убор. А потом долго рассуждала вслух, стоит ли ей надевать украшения покойной бабушки вечером на пир во дворце. Она явно не подумала, что мужчины вряд ли поймут, насколько серьёзный вопрос её занимает.
Первым не выдержал Алаксанду:
— Надевай бабкино добро! Её уважить надо! Пусть там, в Веллу за тебя порадуется!
Потом приам обернулся к Хастияру и сказал ему:
— Жаль, не застал ты в живых бабку её. Вот тебе любопытно было бы на неё поглядеть! А это женщина была, говорю тебе, хоть куда! Из бывших! То есть, из самых настоящих критян, что на острове до потопа правили. Не захотели под властью ахейцев жить, к нам переехали. Говорили, Крит теперь уже не тот, настоящих людей почти совсем не осталось. Так, сброд один, что ни красоты, ни изящного обхождения не понимает. Крестьяне немытые. Благородных совсем не осталось.
— Это у неё Хеттору так славно выучился на языке критян ругаться? — усмехнулся Хастияр.
— Да, — сказал Куршасса, — вот, как сейчас вспоминаю, было нам с ним по десять лет, и полезли мы на крышу в их доме…
И тут же осёкся, ведь Элисса под столом наступила ему на ногу.
— Были времена, — согласился Алаксанду с сыном, — я всё ждал, что он повзрослеет и остепениться. Ну, и что? Повзрослел, глупости из головы выбросил. Но тут новая беда. Скоро праздник, а Хеттору на нём петь отказывается. Наотрез. Так и сказал. Стыдно, мол, ему петь ту песню, за которую в Хаттусе ему лиру подарили. А люди просят!
Алаксанду с такой надеждой посмотрел на хетта. Ведь ему особого труда не составило бы уговорить парня.
И это был прекрасный повод покинуть компанию царя Трои, его наследника и легкомысленной жены. Потому Хастияр поклонился хозяевам и отправился уговаривать Хеттору.
Воспитанника приама не оказалось. Хастияра встретила его жена, Рута.
— А мужа дома нет. Обещал вернуться к вечеру, да всё жду, — сказала она.
Рута поставила перед ним чашу и налила вино из кувшина, который подала служанка. Хастияр медленно пил вино, разглядывая юную жену Хеттору. Пожалуй, тому повезло куда больше, чем другу. На вкус хетта Рута была красивее, чем жена царевича. Стройная, кожа молочной белизны, а глаза синие. А волосы уже не такие рыжие, как в детстве. Она больше не похожа на лисёнка, только с прекрасной птицей, да, только с лебедем её теперь можно сравнить.
Разве что излишне скромна, вовсе глаз не поднимает. А ребёнком была бойким. Может, перед ним робеет? А глаза красные, видно, что плакала. С чего бы вдруг?
— Здоровы ли твои родители? — начал расспрашивать её Хастияр, — здоровы ли твои братья и сёстры, хорошо ли у отца идёт торговля?
— Да, всё благополучно, господин, — сказала Рута.
Голос у неё был, как серебряные колокольчики. И она пила воду из потока Вилусы, и ей достался чудесный голос и любовь к песням.
В соседней комнате заплакал её ребёнок, сын у Хеттору родился год назад.
Рута вскочила, но нянька оказалась проворнее. Она подошла к мальчику и тихим голосом начала его баюкать.
Рута снова села, явно не зная, что ей делать дальше. Тогда Хастияр всё понял. Немудрено же догадаться.
С детства Рута была влюблена в соседского парня, по которому сохли все девчонки из окрестностей Вилусы. А когда он выбрал её, то думала, что вот оно, наступило счастье, наступил вечный праздник.
А теперь муж с рассвета и до ночи пропадает за стенами города, ведь он теперь военачальник. Дома служанки, которые далеко не всегда слушаются юную госпожу. И ещё младенец, с которым кормилица справляется куда лучше, чем молодая мать.
— А меня приам просил прийти, — сказал ей Хастияр, — все к празднику готовятся, я решил помочь. А ты праздники любишь?
Рута молча кивнула в ответ. Тогда Хастияр продолжал:
— Тогда надо верить. И ждать надо, тогда праздники наступят обязательно.
Не объяснять же девочке, что то, чего она ждала с детства, уже наступило. А то, что выглядит не так, как мечталось… В том виноватых нет. Просто жизнь такова.
Задерживаться в гостях было уже неприлично. Хастияр решил, что пора уходить.
Но не успел, ведь в то же самое время домой вернулся хозяин. Хеттору явился домой весь мокрый, с одежды так и текла вода.
— Что это, дождь на дворе идёт? — удивился Хастияр.
— Не, это я перестарался немного. Своих болванов пришлось из реки вытаскивать. А я им говорил! Проверьте ось! Нет, так колесница в реку упала. Ладно, это неважно.
— Пойду я, поздно уже. А вы отдыхайте.
Он направился к дверям, но Хеттору остановил посланника:
— Ну, до чего же наглый народ у нас! Уже и тебя уговорили! Я знал, что наши люди к приаму пойдут, а он начнёт тебя упрашивать, чтобы я согласился на празднике спеть! Да, как они не понимают, что мне теперь стыдно эту песню петь! Ну, я как будто пьяный был, когда её сочинял! Давно это было. А теперь вижу, что глупость это, вот мне и стыдно!
— Теперь не будет, я её переписал.
Хастияр указал на деревянную табличку, обтянутую полотном, которую он положил на стол.
— О, — удивился Хеттору, — а ты же рассказывал, что знаешь множество иноземных языков, но сочинять умеешь только на родном?
«Выходит, научился», — подумал про себя Хастияр. Он вышел на улицу. Стало уже совсем темно, наступала ночь. Ветер, который дул над Вилусой всю ночь, затих. День закончился, не принеся за собой ничего нового. Может, завтра что-то произойдёт.
Может, отец или жена пришлют гонца с письмами. Тогда он сможет написать ответ, снова расскажет им, как устал жить здесь, как хочет домой.
Хотя, из Хаттусы всё же время от времени приходят вести. А что происходит там, в Стране Реки?
Если бы существовал способ заглянуть туда, увидеть хоть на мгновение далёкую страну. И поговорить с людьми, с которыми однажды свела его судьба.
Вернувшись домой, Хастияр сказал слуге:
— Разбуди меня завтра утром пораньше. Я не захочу вставать, но ты всё равно меня разбуди.
Кот заурчал, выгнул спину и принялся царапать когтями крышку сундука. Драгоценное чёрное дерево из Нубии и резные пластинки слоновой кости заскрипели под натиском кошачьих когтей. Хозяйке нестерпимо захотелось шлёпнуть сандалией пушистого нахала, который испортил дорогую вещь. Но она сдержалась, только пригрозила коту:
— Маи! Разбойник! Перестань немедленно!
Кот услышал хозяйку, повернулся к ней. И тут же сжался в комок, и быстрее, чем стрела, выпущенная самым искусным лучником, прыгнул ей на колени. Миухетти недовольно поморщилась, хоть подол её нарядного платья прикрывала толстая полотняная накидка. Служанка заботливо разложила её на коленях госпожи, пока причёсывала и красила её. Теперь она защищала Миухетти и от острых когтей, что выпустил маленький Лев. Так звали кота.
Она почесала его за ухом, он снова замурлыкал, подставив хозяйке шею, украшенную ошейником из стеклянных бус бирюзового цвета. Миухетти кивнула служанке, чтобы та продолжала наряжать её.
Кудрявые волосы Миухетти служанка завязала в узел, чтобы они не выглядывали из-под парика. Парик из мелких косичек, пышный, как и положено знатной даме, украсили конусом из ароматического воска. Потом служанка взяла со столика баночку с настойкой мирры, и щедро надушила ей хозяйку.
Миухетти придирчиво осмотрела себя в зеркале из полированной бронзы, на тыльной стороне которого был отчеканен узор из лилий. Вроде бы всё хорошо, и она ни капли не изменилась за последнее время. Хотя, она же видит себя по несколько раз на дню и не замечает перемен.
А они, безусловно, были. Уже три с лишним года она живёт в поместье, что досталось ей в наследство от приёмного отца в округе Пер-Бастет. Живёт безвыездно, а Автолик наезжает время от времени.
После провального посольства к ахейцам, Миухетти ждала всего чего угодно. Судить и казнить её, конечно же, никто бы не стал, но мало ли способов найдётся у Менны, дабы выместить свой гнев? Отравить горе-шпионку не представляло труда.
Однако неожиданно за неё вступился сам чати Пасер. Она даже не думала, что он посвящён в дела Менны, что он поинтересуется их исходом. Это вообще не его поляна. И тем не менее поинтересовался. От него, казалось, не было тайн в государстве и за его пределами. Это особенно бесило Менну.
Пасер перед самим Величайшим, да живёт он вечно, спокойно указал на ошибку Верховного Хранителя, который отправил чужеземку с заданием на её родину. Конечно, она не могла сдержаться и решила отомстить убийце своих родителей. Одна роковая ошибка и стала причиной неудачи похода, задуманного Верховным Хранителем. Да и вообще всё предприятие выглядело сомнительным. Так что Аменеминет сам во всём виноват.
Рамсес четыре года назад не слишком вникал в детали предприятия, хотя, безусловно Аменеминет не рискнул проворачивать такие дела совсем без его ведома. Однако после возвращения Миухетти чати воспользовался возможностью крепко поддеть Менну и перед лицом Величайшего раздул из мухи зверя абу.
— Ну мы же вроде не особенно в убытке? — спросил фараон.
— Не особо, о повелитель, — подтвердил Пасер, — разве что нечестивые царьки акайвашта запомнят, что Величайшего можно немножечко обмануть.
Рамсес поджал губы и сурово посмотрел на Менну.
Тому ответить было нечего.
Рамсес поразмышлял немного над словами чати и заявил:
— Ладно. С акайвашта разберёмся позже. Сейчас есть поважнее дела.
Миухетти и Автолик вернулись в Та-Кем в тот момент, когда начался новый виток войны с нечестивыми хета. Теперь обе стороны избегали прямого столкновения и покусывали другу друга исключительно руками жителей Яхмада, но так не могло долго продолжаться.
Фараон тогда готовился выступить в новый поход, целью которого был мятежный город Дапур.
— Так что делать с этими? — мрачно спросил Менна.
— Ну не награждать же их, — ответил фараон.
— Может сослать куда подальше? В Куш?
— Я думаю, это излишне, — подал голос Пасер, — пусть Миухетти пока удалится в поместье отца.
— А с акайвашта что делать? — спросил Менна.
— Мне всё равно, — отмахнулся фараон.
— Мне говорили, что он неплохой воин, — сказал Пасер, — и судя по рассказу Миухетти большую часть дела провернул именно он. При этом честен. Вернулся, хотя должен был понимать, что никто его тут не похвалит и уж тем более не наградит. Не стоит такими людьми разбрасываться.
— Он вернулся, потому что вернулась она, — ответил Менна.
— Это делает честь обоим, — заметил Пасер.
— Бегает за ней, как собака, — презрительно бросил Менна.
Пасер усмехнулся уголком рта. Легко же Верховный Хранитель отказывается от друзей и верных людей. Непринуждённо их обесценивает. Так и не стал он за эти годы ровней своему брату, да будет голос того правдив.
— Я не буду никого наказывать и неволить, — сказал Рамсес, — если хочет, пусть снова вступит в отряд шардана. Мне хорошие воины нужны. Не захочет — мне всё равно. Мы слишком долго обсуждаем ничтожное. Вернёмся к Дапуру.
За прошедшие со смерти Анхореотефа годы во дворцовых делах случилось много всякого, и взаимная неприязнь всемогущего чати и Верховного Хранителя давно выплеснулась наружу. Теперь об этом знали все. Рамсеса эти раздражало. С другой стороны, оба проявляли большое рвение, стараясь выгородить себя перед Величайшим.
Миухетти повелели удалиться в поместье отца и нос в столицах не показывать. Автолику дозволили вернуться в отряд шардана, где старшим теперь был Тарвейя.
— Почему ты хочешь вернуться? — спросила Миухетти ещё в Пер-Атум, когда они собирались отплыть в Священную Землю на корабле, присланном за горе-послами, как было уговорено — через год.
— А почему ты?
— Там мой дом, — она надулась, — а здесь меня ничто не держит.
— Могла бы жить у Алкмены.
Она энергично мотнула головой. Нет, она, конечно, любит Алкмену, но... нет.
— А у меня нигде дома нет, — ответил Автолик, — и меня тут тоже ничего не держит.
— А там?
— А там жить веселее, — ответил он с каким-то вызовом, будто сам себе что-то доказывая, — и платят хорошо. И понимаешь, что служишь истинно великому царю, а не эврисфеям всяким.
Он помолчал немного и добавил:
— И там будешь ты.
Она осторожно спросила:
— Ты понимаешь, как это будет выглядеть со стороны?
— Мне наплевать, — ответил Автолик.
Она с сомнением покачала головой.
Вернулись вместе.
Миухетти, разобравшись в делах, обнаружила, что доходы имения без всякого стеснения разворовывались управляющим, что поставил ещё приёмный отец.
— Управляй теперь сама, — сказал Автолик, когда увидел, как ловко она разобрала длинный столбик отчётов.
А управляющий не досчитался пары зубов, да посчитал, что ещё дёшево отделался от чужеземца.
Тут бы и сказать, что стали они жить-поживать, да добра наживать (вернее долги потихоньку отдавать), да только не получилось зажить одним домом, как мужу и жене.
Фараон снова ушёл воевать. С ним ушёл и «Сам себе волк».
За четыре истёкших года Автолик и Миухетти увиделись трижды. После отъездов мужа Миухетти мрачнела всё больше и больше.
«А ты что же, Амфитея, милая моя, не родила ли ещё ребёночка?»
Она так долго избегала беременности, а вот когда, наконец, всей душой пожелала родить, то... ничего не получалось. Вот как бывает, не иначе Богиня разгневалась на Миухетти. А что такое божественный гнев, критяне знали куда лучше всех прочих народов. Те, кто выжил после чудовищного бедствия столетия назад, постарались донести до потомков страх, какие несчастья может принести гнев бессмертных.
Ну а чем же, как немилостью богов объяснить, что урожай в поместье невелик, и доходы оно приносит меньше, чем она ожидала. В прошлый урожай огурцы не уродили и салат плохо взошёл. Стыдно и сказать кому из соседей, что поля в Стране Реки хорошего урожая не дают. Любой ахеец, что простой пахарь, что землевладелец почитал бы себя самым счастливым из смертных, попади он сюда.
Хотя Миухетти прекрасно понимала, что всё у неё из рук валится оттого, что Автолика дома нет. И ему теперь не сладко было на службе. Приезжая в Пер-Бастет, он здесь как на крыльях летел.
Одному Маи привольно жилось на сельских просторах. Кот одичал, совсем от рук отбился. Повадился гусят таскать из домашнего птичника. Хозяйкой признавал одну Миухетти, да и её то и дело царапал.
Потому она стала увещевать хвостатого, ведь поговорить по душам ей сейчас толком и не с кем было:
— Как ты себя ведёшь! Ты же из благородных! Вот, погляди на предков своих!
Миухетти указала на картину, которая украшала стену напротив неё. На ней был изображён прежний хозяин Мерихор. Вельможа охотился на уток в зарослях тростника, стоял на лодке, а у ног его сидел пятнистый ловчий кот — один из предков Маи. А позади приёмного отца художник изобразил совсем юную девушку с букетом водяных лилий в руках.
Сейчас эта самая девушка невольно опустила взгляд — внизу на стене виднелся её детский рисунок. Всё ещё можно было различить картинку, которую углём нарисовала Миухетти в тот самый первый год, когда Мерихор привёз её сюда с Крита.
Мышь, одетая как знатная дама, в парике и пышном платье, восседала на кресле. А прислуживали ей две кошки. Одна подавала на блюде горку зерна, другая обмахивала мышь опахалом.
Как только Мерихор увидел её рисунок, так не только наказывать не стал, а распорядился никогда эту часть стены не штукатурить.
Вот как в жизни бывает, а ведь у её приёмного отца были и жена, и родные дети, но он пережил их всех. И остался совсем один в возрасте не таком уж и преклонном.
Он не взял новую жену, и не надеялся произвести на свет новых наследников. Завещал имущество приёмной дочери, чужеземной девочке.
Кот оказался плохим собеседником, норовил спрыгнуть с коленей и сбежать по своим кошачьим делам. Миухетти вздохнула, осторожно стянула с коленей накидку. Маи только обрадовался свободе, вмиг соскочил с коленей хозяйки, даже хвост распушил.
Да, не ко времени вспомнила Миухетти о прошлом, не время печалится и предаваться горьким мыслям. Ведь сегодня праздник Бастет. Потому и следовало ей почтить богиню, что даёт и красоту, и любовь, и здоровье, а главное потомство.
Приготовила она подарки для храма, чтобы умилостивить богиню. Мёд, вино, кувшинчики с ароматическими настойками и ожерелье из аметистовых бусин. И несколько корзин, наполненных цветами. Вот цветы никогда не подводили землевладелицу, исправно давали урожай, росли в поместье в изобилии. Такие подарки были по сердцу любой женщине, хоть богине, хоть смертной.
— Госпожа! Опаздываем уже! Торопиться надо! — Тамиут, её первая помощница в делах имения, дородная и немолодая уже, уговаривала госпожу побыстрее заканчивать красоту наводить, и отправляться в паломничество.
Миухетти подобрала пышный подол плиссированного платья, и обе женщины направились к лодке.
Сегодня в Дом богини, Пер-Бастет, съезжались жители со всех краёв Страны Реки, а сам город и его храм проживут весь следующий год, вспоминая нынешний праздник и готовясь к новому. Итеру-аа, Великая Река разлилась. Многие улицы Пер-Бастет стали каналами и заполнились лодками богомольцев.
Наступило время веселья, когда бессмертная Кошка, ба Великой Исет[126] обещает людям любовь и радость, а они должны веселиться в её честь. Лодки всевозможных видов и размеров, плыли сейчас по Реке. Люди богатые и бедные соревновались в украшениях лодок. У кого узорчатый навес, у кого цветные ленты. И у всех цветы, целое море, в венках и гирляндах. Цветы украшали борта и мачты, от них шёл божественный аромат, который должна была услыхать даже богиня.
Слух великой богини услаждала и музыка. Флейты, бубны, трещотки, систры, мужские и женские голоса сливались в огромный хор, который двигался сейчас по реке к главному храму. Благоухающие, наряженные в лучшие одежды и украшения, весёлые паломники пели священные песни в честь Бастет.
Сельские женщины вызывали городских на словесный «бой», во время которого каждая из сторон похвалялась своей красотой и отпускала обидные шуточки в адрес соперниц. Некоторые при этом задирали подолы, вертелись и плясали, демонстрируя прелести. Оказавшихся на празднике чужеземцев это шокировало.
Нелегко кого-то расслышать в этом хоре, но можно и знакомых встретить, тех, кого месяцами не видишь. Миухетти заметила, как одна из лодок развернулась и направилась к ним. Её владелец приветливо махал ей, изо всех сил пытался перекричать поющую толпу.
Лодка приблизилась. Её хозяин, Хнумхотеп, начальник над всеми мастерским художников Пер-Бастет, радостно приветствовал Миухетти. То ли потому, что настоящий художник не может быть равнодушным, когда видит красивую женщину. То ли потому, что считал себя немного соплеменником Амфитеи. Ведь один из его далёких предков когда-то покинул Крит и отправился искать счастья в Стране Реки. Покинуть дом его заставил тот давний потоп, после которого и стал клониться к закату остров подданных Миноса. Талантливый художник вскоре обосновался на новой родине, завёл семью. А его потомки в каждом поколении наследовали талант мастера-прародителя.
Здесь, в родном городе Мерихора происхождение его приёмной дочери не было тайной почти ни для кого, разве что для приезжих. Это никак не сказалось на отношении местных жителей к ней. Её никогда не отделяли от своих, но художник оказывал её особое благорасположение. Его тут называли «другом кефтиу и акайвашта». Он оказывал гостеприимство и тем и другим. В его доме нередко останавливались заморские купцы, привозили ему микенскую и критскую роспись, он ей восхищался, видать кровь предков бередила чувства. Собирал целые картины на наборных липовых досках и часто сетовал, что канон ремту слишком строг и хочется ему чего-то иного.
Миухетти всегда удивлялась таким речам и отвечала, что даже во дворце своего деда не видела столько красок, нежели здесь. А он с ней спорил, что дело не в буйстве красок и ничего она не понимает. Она соглашалась, что да, не понимает. Видела — художника легко обидеть.
— А вы дальше нас живёте, но раньше выехали и чуть не опередили! А всё из-за моих кошечек! Прихорашиваются да наряжаются, думал, до вечера не соберёмся, — Хнумхотеп указал на двух дочерей, совсем ещё девчонок.
Они тут же захихикали. Миухетти через силу улыбнулась. Ей сейчас захотелось вернуться назад и стать такой юной, как дочери художника. Не знать ни забот, ни горя. Хотя её беззаботные годы отнял Тесей. В том же возрасте она не была такой же беспечной, как эти юные девицы.
Сейчас её душевные раны затянулись, как ни странно. Хеттский посланник оказался прав. Она не отомстила Тесею и смогла снова жить дальше, положившись на милость богов. Наступил покой. А когда же счастье придёт?
В лодке художника, помимо его самого, жены и дочерей сидел незнакомый молодой мужчина. Хнумхотеп оглянулся на него и спохватился.
— Вот же я невежа! Гостя-то и не представил!
Он посторонился, дабы Миухетти разглядела мужчину и объявил:
— Вот, госпожа моя, познакомься! Это друг мой, Аркесий Островитянин. Он почти из твоих родных краёв, с Итаки! Здесь по торговым делам.
Миухетти приветливо улыбнулась.
— А эта госпожа — Миухетти из Дома Ме-не-са, с Ки-ри-та, — он очень гордился, что может правильно название острова выговорить, — она дама знатная и родом, и заслугами, в большой чести у Величайшего, да будет он жив, невредим, здрав!
Миухетти, продолжая улыбаться, почувствовала себя дура дурой. В «большой чести», ага.
— Аркесий тоже большой человек! — продолжал вещать художник, — на своём острове он бити!
Бити. Царь.
Да, в Микенах она краем уха слышала про басилея Итаки Аркесия, сына Кефала. Чаще всего насмешки — дескать, край земли. А сами итакийцы — дремучие дикари в шкурах.
Аркесий на дремучего в шкурах не походил. Мужчина молодой и на вид приятный. Впрочем, видать доля правды в тех насмешках была. Целый басилей здесь по торговым делам. Самолично. И даже не в столицах.
— Давайте праздновать! — предложил Хнумхотеп, — я захватил неплохое вино, прямо, как знал, что вас встречу!
Разливать в чаши прямо в лодке, на ходу, никто бы не рискнул. Хнумхотеп просто перебросил им кувшинчик. Тамиут ловко поймала его на лету и предложила хозяйке. Миухетти только лишь сделала пару глотков, как чуть не поперхнулась.
В спину ей что-то ударило, легко, никакой опасности рядом быть не должно было, но годы упражнений её не подвели. Это был всего лишь венок из маков и лилий. Миухетти резко обернулась назад и встретилась взглядом с молодым красавцем.
— Эй, красавица! Отчего на празднике кислая сидишь? — подмигнул ей мужчина.
Он стоял на лодке, большой и богато украшенной. Навес полосатый, весь в лентах. Гирлянды ромашек, маков и лилий украшают борта. Видно, из столицы паломники. Компания богатой молодёжи, не иначе. Двое мужчин на флейтах играют, три девушки поют, систрами звенят, а те, кого богиня способностями к музыке обделила, просто в ладоши хлопают.
Миухетти стало не по себе, так сама богиня оскорбиться может. Хороша же она, сидит, поджав губы, словно старуха на празднике среди молодых.
Но смущение Миухетти никто и разглядеть не успел. Юная девушка, парик которой был украшен пышным венком из лилий, обняла красавца. Она изо всех сил прижалась к его губам, так что он и дышать перестал на время. И тем более, обращать внимание на какую-то неизвестную паломницу с тоскливым лицом. Компания богомольцев тут же петь и играть перестала, только хлопала в ладоши, пока любовники целовались.
Миухетти отвернулась и молчала, пока лодка из столицы не ушла далеко вперёд. Художник, похоже, первым понял её настроение, причём, лучше, чем она сама.
— А я же новость хотел вам рассказать! Такая новость! Но чуть не забыл! — важно начал Хнумхотеп.
Одна из дочерей бесцеремонно толкнула его в бок, и он смутился.
— Да, новость-то достойнейший Аркесий принёс! Ему и говорить. Слушайте же!
Аркесий смущённо кашлянул и привстал:
— Когда остановился я... как это... — он неловко покрутился и махнул рукой на северо-восток, — в Перемуне...
— В Пер-Амен,[127] — поправил художник.
— Я и говорю, в Перемуне. Там слышал. Люди говорят...
Он споткнулся, подбирая слова на языке ремту, но выбраться из тупика не сумел, покраснел, виновато развёл руками и сел обратно.
Пришлось художнику его спасать:
— Не будем строго судить нашего гостя! Он такую важную весть принёс! Войско Величайшего возвращается! Скоро будут дома! С победой возвращаются! Аскаруни[128] пал! Да живёт вечно Величайший!
Всё, кто слышал новость с соседних лодок радостно завопили и запели славословия повелителю.
Его Величество возвращается домой, на родину. Значит, скоро всё станет хорошо в Стране Реки. Разлив будет правильным, вода Итеру-аа поднимется на шестнадцать локтей, ни больше и не меньше. Она принесёт плодородие полям, урожай, жизнь и процветание во всей стране.
Миухетти почувствовала, как сердце забилось чаще. Она беззвучно прошептала слова молитвы Бастет и Хатхор и Исет. Пусть всё сбудется, о чём-то она просит. Ведь она просит немного?
— ... ты придёшь?
Она очнулась. Хнумхотеп взирал на неё вопрошающе.
— Прости, я задумалась о своём. Что ты сказал?
— Ты придёшь к нам сегодня? Будут музыканты и стол как бы не рухнул под грудой блюд.
— Да-да, конечно, — она улыбнулась.
На праздник идти категорически не хотелось, но там будет этот итакиец, а значит она узнает новости. За все эти годы она потратила немалую часть своего скромного дохода на то, чтобы ей доставляли новости из земель акайвашта. Однако купцы-ахейцы редко добирались до Та-Кем. Слишком дальнее плавание. Гораздо безопаснее, хотя и не столь прибыльно, сбыть товар в финикийских городах, а уж «пурпурные» повезут его дальше, и он в итоге попадёт даже в Нубию.
Те немногие, кто рисковал пересекать море напрямик, критяне в первую очередь, появлялись не здесь, а в западном рукаве Реки. А сюда попадали только друзья художника, связавшие себя с ним узами гостеприимства.
Ныне же такая удача. Итакиец Аркесий как раз был из тех, кто море считал родным домом и не боялся его, но и он не добрался бы сюда, в восточный рукав, если бы некогда в Пер-Уаджат[129] не свёл знакомство и не подружился с художником. В Та-Кем Аркесий появлялся не чаще, чем раз в три года, всё же он был басилеем, а не купцом. Впрочем, для его отдалённой забытой богами Итаки разница сия почти не улавливалась.
Художник очень хорошо зарабатывал на росписи храмов и мастаб, а их сейчас строилось много и дела Хнумхотепа шли в гору. Пару лет назад он перебрался в самый дорогой район города, совсем близко к храму Бастет.
Храм располагался в центре города, на острове, был окружён стеной и осенён высокими деревьями. От входа через мост шла к рыночной площади длинная улица. Художник жил почти в самом её начале.
В этом году ради дорогого гостя Хнумхотеп особенно щедро проставился. Совсем недавно он получил оплату за роспись мастабы одного важного столичного чиновника и теперь мог целый сезон не просто жить безбедно, а кутить хоть каждый день.
Он не соврал — столы и верно ломились от яств. Пять музыкантш услаждали слух большой арфой из заморской ели, флейтами и систрами. Служанки на входе раздавали гостям гирлянды цветов. Миухетти отметила, что Аркесий явно смущён обилию девушек, вся одежда которых состояла из украшенного пояска, браслетов и ожерелий. Да уж, это даже не критская мода. Здесь и дочери хозяина с его женой надели полупрозрачный лён. Сама Миухетти в этот раз нарядилась куда скромнее.
По дому распространялись изысканные ароматы благовоний и жареного мяса, гости соревновались в славословиях богам и хозяину. Миухетти так же произнесла речь: «Да будет в твоем сердце милость Амена! Да ниспошлет он тебе счастливую старость! Да проведешь ты жизнь в радости и достигнешь почета!» После чего попыталась затеряться. Она ожидала, что все рассядутся парами, мужья с жёнами, но жена художника разделила гостей, мол не стоит пренебрегать традицией.
Ага, как же. Миухетти подозревала, что это было сделано специально, дабы не расстраивать одну одинокую горе-шпионку и заодно божественную Кошку, покровительницу любви. А традицией в нынешние времена только ленивый не пренебрегал.
Досадно. Она надеялась подсесть поближе к итакийцу, но теперь пришлось терпеть весь вечер, чтобы поговорить с ним наедине.
Звенели струны арфы и медные колечки систров. Гостей развлекала танцовщица, казалось способная завязаться узлом. Делала она это так, что у итакийца покраснели уши — одежды не ней было ещё меньше, чем на служанках. Гости веселились. Итакиец говорил на языке ремту не очень хорошо, поэтому развлекал всех хозяин, пересказывая удивительные байки о землях акайвашта, время от времени призывая гостя подтвердить правоту своих слов.
Миухетти невольно улыбалась — местами Хнумхотеп сочинял просто безбожно. Итакиец только смущённо кивал, видно было, что он понимает лишь одно слово из пяти.
В этих речах не было ничего, что она жаждала узнать и потому время тянулось густым мёдом.
В надежде дождаться окончания вечера в трезвом уме, она почти не притрагивалась к вину и пиву, а прочие гости ни в чём себя не ограничивали и вскоре Шаи[130] пришлось немало потрудиться, записывая результаты своего попустительства.
Миухетти оставалось только молиться, чтобы итакийца не одолел Акрат, ахейский товарищ Шаи по части устройства шума в голове.
Боги её услышали. Аркесий не рискнул уронить достоинство так далеко от дома и тоже остался вполне трезв.
Она улучила момент, и пригласила его на террасу.
Стемнело и звезда Себа-Джа почти коснулась западного горизонта, чтобы утром вновь появиться на небе в розовых лучах юного Хепри. С Реки веяло свежестью и Миухетти накинула на плечи плащ, предусмотрительно взятый из дома.
Она обратилась к итакийцу на его родном языке.
— Достойнейший, прости, если покажусь назойливой, но мне бы хотелось поговорить... Вернее услышать. Это важно для меня.
— Услышать что? — улыбнулся Аркесий, — я буду рад услужить столь прекрасной женщине.
Миухетти смутилась и проговорила:
— Хнумхотеп представил меня и потому тебя, верно, не удивит моё желание узнать последние новости о делах там, в Микенах.
Аркесий прищурился. Как же, не удивит. Вполне себе удивит, представили-то её, как критянку.
— Оттуда родом мой муж, — объяснила Миухетти, — и там немало дорогих мне людей, я бы хотела узнать новости о них.
— Едва ли я смогу тебе рассказать об этих людях, — покачал головой Аркесий, — у нас, на Итаке, в лучшем случае наслышаны о делах царей.
— Мне и нужно о царях, — поспешила заверить его Миухетти, — вернее, не совсем царях, но про некоторых их приближённых.
По взгляду его она поняла, что он всё ещё полон сомнений, что в состоянии будет помочь. И тогда она назвала имя.
— Ты должен знать его. Его знают все. Ты можешь мне рассказать о Палемоне Алкиде?
Царская ахат, боевая ладья с пышным прозванием «Нейти, поражающая нечестивцев на путях Хора» миновала крепость Пер-Амен и вошла в восточный рукав Реки в сопровождении двух дюжин ладей поменьше, которые тянулись за ней подобно стайке утят за мамашей.
Усермаатра Рамсес Мериамен Канахт Меримаат пребывал в исключительно благостном расположении духа, кое, однако, не могли разделить большая часть его военачальников и уж тем более простых воинов. Они сейчас тащились по пустынному берегу от Хазеты к крепости Джару и далее к Пер-Амен. Не самая приятная прогулка под палящим оком Ра, хотя и скрашенная духоподъёмными мыслями о скорой встрече с родными и предстоящей, без сомнения щедрой раздаче наград, ибо войско возвращалось с победой.
После долгой осады пал Аскаруни. Очередная победа в длинной череде успехов, начатых покорением Дапура. Вновь сын Амена распространил власть отца своего над землями нечестивцев. Многие свидетели Кадеша к сему времени сами уже уверились, что победили и там. Как иначе? По всей Священной Земле возведены красочные барельефы, прославляющие подвиги Величайшего. А что герой там оказался один — ну так что в том такого? Он живой бог. Пусть Триединый радуется успехам сына своего, ярко расцвечивая краски росписей, где фигура сына его одна противостоит многочисленным врагам, а воинам всё равно известно, что не позабыты они Величайшим. Многих он знает по именам. Старики пересказывают молодым истории о героях, отличённых повелителем, одарённых богатыми поместьями.
Годы успехов. Победы над презренными аму. Ни одного прямого столкновения с хета. Горы добычи, телеги и корабли который год натужно скрипят под тяжестью всякого добра, взятого в землях хазетиу, не ведающих бога. Тысячи пленников. И золотой шапкой на всём этом — смерть царя нечестивых хета. Помер проклятый Меченра и сожран Стражницей Амет, а Величайший будет жить вечно.
Да, Рамсес пребывал в прекрасном настроении. Он, как и его воины предвкушал отдых, вот только в отличие от них уже позволил себе расслабиться, возлежа на подушках на палубе огромной ладьи и лениво обозревая кишащие жизнью тростники.
Отдых. Ванна. И не походная, а большая. Огромная. Парящая. Опытные слуги разомнут мышцы, умастят, окурят благовониями. Потом в женский дом. Походные наложницы надоели. Одна из них, правда, понесла. Будет очередной сын. Он давно сбился, который по счёту. Может и дочь, он не против. Поистине Исет, Хатор и Бастет благоволят ему, как никому из тех, кто носил Двойную Корону.
Отдых. Он, Нефер-Неферу свидетельница, очень устал. Устал воевать, но намерен продолжать. Тогда, после Кадеша его больно кололи взгляды придворных. В них читалось: «А вот Величайший Сети был поистине велик». Это раздражало. Он теперь стыдился собственной слабости, когда три года после Кадеша и слышать не хотел о новом походе.
Но всё же пришли успехи. Он так никогда и не узнал, что это Меченра сам позволил ему их достичь. Менна не дал узнать и в кои-то веки смог скрыть слова Ассуапи даже от Пасера.
Менна находился здесь же, на ладье, вместе со стражей шардана.
Позади ложа неподвижно, будто статуя, замер Автолик. Ныне он приближен к фараону сильнее других. А причина тому — ночной бой под стенами Тунипа, когда осаждённые устроили вылазку и добрались до самого шатра Величайшего. Рамсес сражался тогда в одной набедренной повязке. Вот тогда, а вовсе не при Кадеше, он остался почти в одиночестве, окружённый врагами. Многие верные пали и лишь Автолик прикрывал спину повелителя. Вдвоём против многих они смогли продержаться до прибытия Менны с помощью.
Рамсес был благодарен. Он умел быть благодарным. Автолик щедро награждён, помимо этого ему обещано исполнение любой просьбы.
Обещано и Менне. Кое-что.
Некоторое время назад Рамсес думал, что Верховный Хранитель уже угомонился. Тот не вспоминал про Таруису пару лет. Да и если бы вспомнил, Величайший просто отмахнулся бы. Его ум занимали куда более важные вещи. Менна ждал. И вот когда на путях Хора наметился перелом в пользу Священной Земли, Менна вновь принялся подбивать клинья. Поначалу Рамсес не скрывал неудовольствия от его речей, но друг детства был на этот раз очень осторожен, дипломатичен. Тщательно, подолгу подбирал нужные слова. Чтобы каждое разило точно в цель.
Когда Рамсес осознал, что не находит слабых мест в рассуждениях Менны, он подумал, что тот, кажется, действительно всё больше начинает походить на своего брата.
Все уши ему Верховный Хранитель прожужжал. О том, как хорошо идут дела, но как они могут пойти ещё лучше. О том, какие малые усилия следует приложить и какой большой успех может быть достигнут. Успех, успех — это слово стало звучать в шатре фараона всё чаще.
Просто не надо больше посылать к акайвашта идиотов.
Сейчас Верховному Хранителю стало сложнее говорить о Таруисе с повелителем. Автолик слишком часто стал торчать безмолвной статуей за спиной фараона. А что ещё хуже — в один не очень прекрасный день Аменеминет с раздражением узнал, что повелитель ведёт с этим возвышенным неудачником беседы. А о чём — Сессу помалкивал.
О чём можно говорить с простым стражем, да ещё и чужеземцем? Фараону никогда прежде не приходило в голову заговорить с Сиваналой или Тарвейей. Да даже с «Храбрейшими» из числа ремту, Нибаменом, например, который ныне также возвышен. Впрочем, они плохо говорили на языке ремту. Ирония в том, что это же можно и про Нибамена сказать. Головы проламывать он горазд, но способностью говорить речи его благие нетеру обделили.
А этот, бывший собутыльник, вообще говорит очень складно. Любят его послушать. Сам же Менна и любил, чему теперь немало досадовал.
Вот уж свалился на голову страж-златоуст. Звучит, как насмешка, как шутка.
Менне всё чаще она начинала казаться не смешной. Он узнал, что Автолика привечает Пасер. Это уж совсем скверно.
Однако вода камень точит и Рамсес всё же мало-помалу, но склонялся к тому, что блажь своего бывшего возничего можно и удовлетворить. Не радовало то, что тот выпрашивал себе дозволение лично отправиться в земли акайвашта. Не радовало, но фараон и с этим постепенно свыкся.
«Хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам».
— Мне нужно два года, — говорил Менна.
С Пентаурой он подсчитал, сколько потребуется затрат на всё предприятие. Да, куда больше, чем в прошлый раз. Но, если хочешь сделать что-то хорошо... Ну и так далее.
В общем-то, война на востоке всё равно выходила куда дороже. Нет, Аменеминету не нужно войско. Разве что шардана, они терпеть не могут Таруису и это очень хорошо. Нужно золото. Нужна добрая бронза. В землях акайвашта она, кстати, дешевле, ибо прямо туда упираются оловянные пути. Но, как бы то ни было, царь акайвашта всё же не сравнится богатствами ни с Та-Кем, ни с хета и, хотя доспехи и оружие в его стране весьма неплохи, но имеют их лишь немногие высокородные. Нужно больше. Та-Кем может предоставить их. В Джахи, Ра-Тенну, Амурру взята богатая добыча. Добрые панцири. Можно дать их акайвашта. Убудет ли от нас? Да не существенно. Менна всё подсчитал.
Рамсес слушал, где-то кивал. Думал.
Он слушал и своего внезапно разговорчивого стража.
Тот вещал иное. Дескать, хета устали, они хотят мира. Да, устали, но сие не значит, что они сломлены. Не значит, что надо просто поднажать и добить. Нет, они сильны. Но устали.
Он, Атарик, Автолик, знает высокородных, которые хотят мира. Сам Меченра размышляет о том. Он, Атарик, может привести свидетеля, который говорил с нечестивым царём, свидетель подтвердит.
Нет, до свидетеля не дошло. Рамсес был в походах, Ассуапи дома. Менна сделал всё, чтобы врач никогда не был принят повелителем.
Со свидетелем не срослось. А потом Меченра умер. При дворе даже устроили по сему случаю пир. Не слишком большой, но всё же.
Пасер, который стал всё чаще обращаться в Величайшему с речами, едва ли не слово в слово совпадавшими с теми, что говорил Атарик, продвигал мысль, будто с наследником Меченры, возможно, лучше будет заключить мир.
Этот призрак мира как будто бы даже начал обрастать плотью, но так продолжалось совсем недолго. Шпионы донесли, что новый царь хета весьма воинственен.
— Он хочет продолжать? — хищно оскалился Рамсес, — ну, стало быть, продолжим.
Он, наконец, согласился с Менной.
Сейчас, когда они возвращались из-под стен Аскаруни, уже было всё решено. Но Автолик об этом не знал. Пусть лучше своё место знает. Милость Величайшего уже в том, что чужеземцу дозволено вести беседы с фараоном. Не всякий чужеземец такого удостоен.
Когда фараон вступил в Священную Землю, время как будто ускорило свой бег и вот уже показались стены Пер-Бастет. Здесь Величайший намеревался ненадолго задержаться. Великий праздник, как-никак. Надо почтить богиню.
Флотилию встречало множество лодок, украшенных цветами. Фараона с головой окатила волна народного ликования. Знал ли он, что простолюдины меж собой называли его так же, как дозволялось лишь Верховному Хранителю? Если раньше не знал, что вот теперь услышал.
— Сессу! Сессу! — неслось со всех сторон.
— Да живёт вечно Величайший!
«Нейти» двигалась к пристани, напоминая могучего зверя пахема, плывущего посреди стаи уток. Простолюдины и даже высокородные простирали к Величайшему руки, надеясь поймать его взгляд. Это было бы невероятным счастьем, о котором будут рассказывать правнукам.
Море лодок, море людей. Автолик в очередной раз поразился тому, как многолюдна страна Реки. Как в таких невероятных толпах высмотреть одну, единственную?
Но сама Бастет направляла их. Едва Автолик ступил на сходни, он уже видел ту, что ждала.
— Хетти!
Она бросилась ему на шею и почему-то разревелась.
— Что с тобой?
— Это я от счастья, — сказала она, размазывая слёзы по щекам.
Голос её дрожал.
Что было потом? Ну а что должно было случиться? Их жизни соединила великая Кошка, богиня радости и плотской любви. Вот и была потом неизбывная радость встречи. Ну и плотская любовь, как без неё.
И лишь после того, как они, совершенно измученные, проснулись в объятиях друг друга, состоялся разговор, от которого умерла частичка души Автолика.
— Один человек с Итаки привёз новости, — сказала Миухетти, — про Палемона.
— Вот как? — улыбнулся Автолик, — как там они?
Миухетти села на край постели, обнажённая и какая-то, как ему вдруг показалось, беззащитная, сломленная и несчастная.
— Они пробыли на востоке три года. Ясон вернулся в Иолк, натянув поверх доспеха золотое руно.
— Золотое руно?
— Да, баранью шкуру, всю в золоте.
— Смотри-ка, значит Хастияр не соврал, — усмехнулся Автолик.
— Про Палемона болтают, будто все эти три года его в рабстве держала женщина. Царица.
Автолик удивлённо заломил бровь.
— Женщина? В рабстве? Что это значит?
— Я не знаю.
Она надолго замолчала. Автолик видел, что она чем-то подавлена.
— Что случилось, Хетти?
— Война, — сказала она тихо, — просто очередная война. С Авгием.
— С Авгием? — Автолик улыбнулся, — а я уж подумал...
Она повернулась к нему, и он увидел, что глаза её предательски блестят.
— Случилось сражение при Клеонах. С Молионидами, племянниками Авгия.
— И что? — спросил он, уже предчувствуя недоброе.
— Ификл погиб, — произнесла Миухетти совершенно безжизненным голосом.
Автолик сжал зубы.
— Как это случилось?
— Аркесий не знает, — ответила она.
— Может быть, он ошибся?
Миухетти поматала головой и спрятала лицо в ладонях.
Он подсел к ней и провёл рукой по волосам.
Они долго молчали.
— Я... — начала было Амфитея.
— Не говори ничего, — попросил он.
— Нет, — она упрямо мотнула головой и обняла мужа, прижалась всем телом, — я люблю только тебя.
— Я знаю.
— Он был мне, как брат.
— И мне.
— Только тебя... — прошептала она снова.
Он вновь погладил её по голове, по спине. Она это особенно любила. Всегда вздрагивала. Всегда просила ещё.
— Я хочу поехать в Микены...
Кто сказал это первым?
Неважно.
Пер-Бастет на время праздника стал домом и для чати Пасера, второго человека в стране, тени Величайшего. Вельможа не изменял многолетним привычкам даже сейчас, вдали от столицы. Ранним утром, прежде чем позавтракать самому, он кормил серо-бурого гуся, своего любимца.
Гусь важно прошествовал следом за слугой, который нёс поднос. Слуга поставил поднос перед вельможей и с поклоном удалился. На подносе стояло блюдо с кусками свежей пшеничной лепёшки и миска с тёплым молоком.
Пасер брал с подноса куска лепёшки, макал их в молоко и кормил гуся. Гусь жадно заглатывал хлеб, будто голодал не один день. Хотя он был весьма упитан и вряд ли смог бы взмахнуть крыльями и улететь, куда вздумается.
Пасер сосредоточенно кормил птицу, это был не первый его питомец из гусиного племени. Поколения гусей сменялись в доме вельможи. На свете немало нашлось бы людей, что с радостью поменялись бы местами с питомцами всесильного чати. Хотя ни малейшей заслуги гуся в том не было, он выступал всего лишь как слушатель речей Пасера. Ведь мало кто в здравом уме решит беседовать сам с собой, лучше уж завести слушателя. Гусь хотя бы станет надёжным хранителем государственных секретов.
— Что отличает всех живых существ? — говорил Пасер, глядя, как гусь глотает куски хлеба, — это одержимость. Ты одержим пищей. Как и большинство людей. Иные вином или плотскими утехами. А есть такие из рода человеческого, что одержимы властью. Безумцем, что сделался однажды нашим царём, тоже владела одержимость. Это и стало причиной неисчислимых бедствий. Потому, долгом своим я почитаю не допускать подобных приступов одержимости, пресекать их в зародыше.
Гусь захлопал крыльями, ведь вельможа так увлёкся размышлениями, что забыл о кормёжке. Пасер тут же протянул ему новый кусок хлеба. Гусь проглотил его и потянулся за новым.
Пасер продолжал изрекать глубокомысленные речи:
— Одержимость подобного рода я наблюдаю в одном безрассудном молодом человеке, на моё несчастье отмеченным дружбой с Величайшим. Да будет он жив, невредим и здрав, в отличие от своего низкорожденного приятеля. Нашего Верховного Хранителя, подчинённые ему люди за глаза никогда не называют полным именем, а ведь уже одно это о многом говорит. Он идёт по неверному пути и может утащить всех нас, словно провожатый, который вместо брода на реке завёл путников в глубокий омут. Менна носится с мыслями, которые он считает чрезвычайно мудрыми и даже великими. Устроить нечестивым хета неприятности на западе, натравить на их союзников в Таруисе и иных землях пиратов-акайвашта. Ха! Во-первых, мысль о том, что можно воевать чужими руками, Менна позаимствовал у самих хета, которые устроили на пустом месте, просто из ничего, восстание в стране Моав. А когда он попытался провернуть нечто подобное уже против них, то опозорился до чрезвычайности. Да и выставил себя перед всеми самовлюблённым болваном, коим, без сомнения и является. Пожалуй, любая хитрость, с которой носится Верховный Хранитель, на проверку оказывается непредсказуемой глупостью. Если его новая попытка устроить войну между акайвашта и союзниками хета увенчается успехом, то нас ждёт всего лишь очередное ожесточение и больше ничего. Мы так и останемся в вечном круговороте, подобно...
Он хотел сказать — «подобно Триединому», но не осмелился. Может его сейчас слушал сам Амен[131] и было бы неосмотрительно сравнивать установленный от начала Вечности миропорядок с чем-то, что чати считал скверным.
Гусь наклонил голову, внимательно поглядел на вельможу. Словно ожидал, что будет сказано, во-вторых. Но Пасер в мыслях ушёл далеко вперёд:
— Конечно, нельзя утверждать, будто всякая одержимость вредна. Существуют, без сомнения, и полезные примеры. Юный царевич Хаэмуасет одержим древними временами. Едва он получил первую жреческую должность в храме Птаха, то начал с жаром восстанавливать старинные заброшенные храмы и статуи прежних царей. Подобное следует поощрять и всячески ему содействовать. Но на всё нужны средства, и средства немалые. На великое строительство, что задумал Могучий Бык,[132] нужны средства. На восстановление храмов, которым занялся его сын, нужны средства. Но больше всего их нужно на войну. А источники достатка Священной Земли не бездонны.
Да, задумано и ведётся грандиозное строительство. «Дом миллионов лет» Величайшего, что строит зодчий Пенра под надзором Аменеминета — лишь капля в море, а ведь сей храм — не один такой. Расширяется Пер-Рамсес, умножается красота и величие древнего Уасита. И другие города не отстают.
Гусь топтался на месте, хлопал крыльями, но всё напрасно. Куски лепёшки на подносе закончились.
— Да, не бездонны, — повторил Пасер, — любое богатство может в конце концов иссякнуть. А вот чему нет пределов, так это человеческой глупости, она поистине границ не имеет. Потому, считаю я верным собственное решение никоим образом не преследовать, не наказывать и не обижать несчастную женщину кефтиу, и всячески содействовать её мужу. Её неудача в землях акайвашта была мне на руку, ибо сделала явной безграничную тупость Верховного Хранителя. Особенно перед лицом Величайшего, да живёт он вечно, хвалимый отцом Аменом, любимый Маат, да избавится от недостойных друзей. Ты согласен со мной, Ириат?[133]
Гусь не ответил, но смотрел на хозяина так внимательно, будто в голове его и правда сидел Амен. Потом покосился на пустой поднос и загоготал могучим басом.
Пасер усмехнулся.
Что же, сегодня вечером он ждёт у себя Миухетти и её мужа. Для них настало время отдавать долги.
Ветер дул с юго-запада, с каждым часом он усиливался всё больше. Утром бежала лишь лёгкая рябь, а сейчас, за полдень, поднялись волны выше человеческого роста. Время от времени они сталкивались, разбивались друг о друга, и тогда пассажиров ладьи, окатывало целым потоком солёных брызг.
Путники встревожено поглядывали на кормчего. Не надвигается ли настоящая буря, не пора ли им причалить к берегу и переждать шторм на суше. Но он не обращал внимания на беспокойных путешественников, только лишь усмехался. Гребцы радовались уже тому, что за них трудится ветер. И нет у них нужды жилы рвать, ворочая вёслами.
Парус то и дело хлопал от сильных порывов, он пропитался солёными брызгами и стал тяжёлым, но исправно делал свою работу. Ладья шла быстро, куда скорее, чем приводилась бы в движение лишь человеческими силами. Да и сил-то тех... Чай не боевая, где гребцов много. Потому уахенти, «первый на ладье», и радовался удаче, почти попутному ветру. А что до шторма — да разве это можно назвать настоящим штормом, он может напугать лишь тех, кто моря-то вблизи не видал.
Одним из таких людей, для кого морское путешествие стало в диковину, был господин Майя, купец из новой столицы. До сей поры ему приходилось плавать лишь по водам благословенной Великой Реки. Оттого он то и дело поглядывал то за борт, то в сторону берега. Внешне купец пытался сохранять хладнокровие, но в глазах у него явно читался нескрываемый ужас. Потому он и пытался держаться поближе к Автолику и Амфитее.
А для них двоих море не было ни чужим, ни враждебным, наоборот, они словно попали вновь в привычный мир, как будто возвращались домой из дальнего странствия.
«Домой».
Странное чувство. Столько лет они оба пытались называть своим домом Страну Реки, и вот теперь эта одарённая богами земля осталась за кормой ладьи будто видением, обрывком сна, куда больше нет возврата.
Никогда?
— Мы вернёмся? — спросила Амфитея, когда выбеленные палящим солнцем стены Пер-Амен растаяли в дымке.
Автолик не ответил. Мыслями своими он сейчас был далеко, вновь и вновь переживая ту встречу со всемогущим чати. Очередную. Может быть последнюю. Может быть. Он смотрел вдаль, но видел не пустынный берег и не бескрайнюю Великую Зелень по другую руку. Нет, он будто вновь смотрел на усталое, отягощённое множеством забот лицо немолодого полноватого человека.
Слуги провели их в личные покои Пасера с наступлением сумерек. Автолик с самого начала ожидал некий подвох от приглашения, и не только он один. Всю дорогу Амфитея вздрагивала, куталась в вышитую льняную накидку. Будто тот северный ветер, что дул сейчас над рекой, был не благом. Казалось, он явился из бесконечно далёких земель и принёс с собой губительное дыхание ледяных ночей, о которых рассказывали купцы. Но когда Автолик взял её за руку, то почувствовал, что она горит, как в лихорадке.
Пасер встретил их любезно, пригласил разделить чашу вина. Едва они выпили вино, густое и сладкое, и съели медовое печенье, вельможа, наконец, приступил к делу.
— Мне стало известно, — сказал он, — что над вашей родиной вновь нависла опасность. Верховный Хранитель не оставил намерений начать новую войну против хета. Он самолично отправится к правителям вашей земли, чтобы убедить их напасть на союзников хета в Таруисе и иных землях. Я же считаю, что его действия будут губительными для Та-Кем. Если мы первыми начнём эту войну, хета будут считать себя правыми, а нас ответственными за новое кровопролитие. Новые походы нам не нужны. Наша страна пребывает в достатке и благополучии. Но так было не всегда, и новые безрассудные войны способны поколебать чашу весов и склонить её к временам потерь и лишений. Бесконечная война с хета однажды истощит одну из сторон. Но неизвестно, будем ли это мы или наш противник. Ведь военное счастье не всегда зависит от храбрости воинов или способности военачальников. Всё в руках богов, только они даруют удачу на поле боя, и недавно мы не проиграли лишь благодаря их милости.
Пасер помолчал немного, а потом продолжал:
— Не удивляйтесь, что я так откровенен с вами. Ведь благодаря вам я узнал, что и во враждебном царстве есть люди, которые разделяют мои мысли. Жаль, что здесь, на родине к ним не прислушались. Излишне говорить, что мои слова должны навсегда остаться тайной. Потому, я позвал вас, чтобы вы предоставили подробнейшие сведения о вашей стране. О том, с кем из правителей и военачальников следует говорить, чтобы помешать планам Верховного Хранителя. Ибо вслед за ним в страну акайвашта поедут мои люди.
Амфитея поднялась с кресла и встала перед чати на коления, взяв его за руки Пасера. Она с жаром заговорила, да такими затейливыми словами, словно наилучший придворный писец:
— Господин благостный. Без милости не оставь меня и позволь искупить вину мою! Перед домом Маат виновна я, виновна и перед богами. Погубила я людей безвинных и отвернула от меня Богиня лик свой. Знак мне был в храме Бастет, волю богов должна свершить!
Амфитея говорила сейчас нараспев, будто царский сын Хаэмуасет, когда читал старинные папирусы. Автолик толком понял лишь то, что жена совершает новый необдуманный поступок. И конечно он будет самым последним из людей, если оставит её без помощи. Потому и сказал Пасеру:
— Позволь нам поехать на родину. С помощью богов сможем справиться с твоим делом, ведь мы в давней дружбе со знатными людьми и военачальниками, и нас они послушают скорее, чем чужеземцев.
— Быть по сему, — кивнул Пасер.
Слишком быстро согласился, понял Автолик. Не иначе, как задумал это с самого начала. Не иначе, как помогал им до сей поры не без умысла. А знал наперёд, что пригодятся ему они оба.
Что же, никогда не стать ему на чужбине своим. Можно заслужить и славу, и богатство, и милость влиятельных людей. Но при первой возможности они разменяют тебя на своего человека. Чтобы не подвергать ближних людей опасности, когда есть на всё готовый чужеземец.
Не один год провёл здесь, в Та-Кем, Автолик, но заработал он не золото, не богатое поместье. Его единственным приобретением оказалась женщина, которую он готов был хранить и защищать до конца жизни.
Солёный ветер дул в лицо, он то и дело раздувал складки плаща Амфитеи, растрепал причёску. Она перестала носить парик и одеваться, как положено знатной женщине из Чёрной Земли. И теперь, впервые за долгие годы не чувствовала, как её душа разрывается надвое, между Критом и Чёрной Землёй, её второй родиной. Воды Великой Зелени будто приняли её, одну из рода морских царей. И боги, которым молились её предки на Крите ещё до великого Потопа, даровали ей свою милость, попутный ветер и лёгкую дорогу. Вон как быстро идут, опережают прикидки на целый день.
Потому Амфитея любезно разговаривала с купцом, пыталась развеять его страхи. Ведь путешествие сближает людей, даже незнакомых и чужих прежде.
— Бездна морская? Да нет, здесь ещё неглубоко, — рассказывала Амфитея, — видишь, мы совсем недалеко от берега идём. Если бы стало тихо, хороший ныряльщик без труда достиг бы дна.
Майя поглядел за борт. Ему казалось, что между гребнями волн разверзлась бесконечная пропасть, словно вход в иной мир. Он никак не желал верить в слова этой странной женщины, что их от морского дна отделяет вряд ли больше, чем три десятка локтей.
— А вот там, — Амфитея показала рукой на запад, где сходился край неба и моря, — там действительно глубоко. Никто не знает, насколько, говорят, если бы море вглубь стало дорогой, то до дна надо было бы с полгода идти.
— Приврали ваши критяне, — усмехнулся Автолик, которого только забавлял разговор с купцом, — месяц, никак не больше, и то, если не слишком торопиться.
Майя растерянно оглянулся на них, вот странные муж и жена, шутят в подобной обстановке. Хотя иной человек то и дело бы молился богам, чтобы невредимым вернуться из опасного пути. И вот ведь беда и досада — кому молиться, не очень понятно. Себеку? Но Великий Крокодил властвует в Реке и озёрах. Он покровитель пресных вод. А кто из нетеру повелевает солёными? Что-то как-то и не припоминается. Купец сетовал, что перед отъездом не расспросил жрецов.
Автолик посмеивался и подливал масла в огонь купеческих страхов — травил байки о погибших в бурю кораблях и утопших людях.
— Но ты не бойся, почтеннейший! Сейчас самое время по морю плавать!
— Почему? — спросил купец.
— Люди опытные говорят — как пятьдесят уже минуло дней после солнцеворота, и наступает конец многотрудному, знойному лету, самое здесь-то и время для плаванья. Ни корабля ты не разобьешь, ни людей не поглотит пучина морская. Море сейчас безопасно, а воздух прозрачен и ясен. Но воротиться обратно старайся как можно скорее, не дожидайся вина молодого и ливней осенних[134].
— Ливней осенних? — переспросил купец.
— А, ну да. У вас-то не бывает такого. Да ты не переживай. Нам же не далеко идти. Тир-то рядом совсем. То есть Тисури.
Автолику наскучило пугать купца и того принялась развлекать Амфитея — начала рассказывать историю, как она клялась, совершенно правдивую. Ведь она услышала её в детстве от своей няньки. А она была женщиной почтенной, из древнего критского рода. Она бы точно врать не стала.
Это был увлекательный рассказ о моряке, который отправлялся в далёкие края, но каждый раз благополучно возвращался на родной остров. Майя слушал её, пытался вникнуть. Похоже, лишь затем, чтобы отвлечься от окружающей обстановки. Ну, чтобы представить, что были на свете люди, которым повезло куда меньше, чем ему.
— ...А потом он взял мешок, что подарила ему Владычица Моря, и достал из него попутный южный ветер, — продолжала рассказывать Амфитея, — потом произнёс священные слова. И ветер домчал его до критских берегов за один день, хотя без подарка богини он плыл бы домой не меньше месяца.
— Враки, — усомнился Автолик, — это всё байки ваших критских моряков, быть того не может.
— Нет, может, — не согласилась Амфитея, — всё в воле богов, они способны проявить себя в мире людей. Это не раз и не два бывало.
Автолик не переставал удивляться ей. В последнее время жена проявляла небывалое рвение в молитвах и служении богам. Он сильно подозревал, что причиною тому был рассказ правителя Итаки о судьбе Тесея.
После неудачного похода хеттский посланник отпустил Тесея. Но до Афин тот не добрался. По дороге, на одном из островов, Тесей узнал, что за время его отсутствия случился переворот. Его лавагет по имени Менестей, который верен был ему много лет, при первой возможности сверг Тесея и объявил себя царём.
Аркесий рассказал, что едва лишь Тесей узнал о новостях, как тут же у него отнялась речь и вскоре он скончался. Столкнувшись с таким явным проявлением божественной справедливости, Амфитею начала мало-помалу поглощать страсть к служению богам.
Похоже, что и её решение отправиться помогать троянцам и хеттам было вызвано этими самыми событиями. Человека, который погубил критский царский род, покарали сами боги. Выходило, что хеттский посланник Хастияр оказался прав, не надо было мстить врагу, ибо справедливость восстановили боги. Значит, и в других начинаниях будет толк, значит, и милость богов будет на стороне тех, кто поддерживает правое дело.
Одна из волн, высотой не меньше, чем в пять локтей, вдруг сильно тряхнула ладью. Амфитея почувствовала, как внезапно подкатывает тошнота. И в горле появился вкус подгоревшей пшеничной каши и сушёных оливок, которые она съела на завтрак.
Она тут же начала загибать пальцы, считая дни. Десять. Нет, восемь, пусть лучше будет восемь, не надо напрасно надеяться. И лучше пока помалкивать, на всякий случай. Вдруг, её подозрения оказались напрасными. Меньше всего ей хотелось походить сейчас на тех наложниц из женского дома, которые так страстно хотели родить от повелителя ребёнка, что отыскивали у себя множество ложных признаков беременности, когда её и в помине не было. Да и становились посмешищем для всех других наложниц, более везучих.
Да, ей следовало подождать немного, несколько дней, и всё само выяснится. А пока следует молиться и полагаться на волю богов. Ведь она делает благое дело, значит, и боги явят ей свою милость. И поддержат её и мужа в этом путешествии.
Ни один купец не довёз бы их из Пер-Бастет в Микены напрямую, без пересадок, потому первым делом они сели на корабль, направлявшийся в Тисури, он же Цор, он же Тир.
Город, из которого вели свой род фиванские ванакты, стоял на острове, но, несмотря на мощные стены и кажущуюся неприступность, в прошлом не раз был разграблен ремту. Тутмос Менхеперра, его сын и внук «прославились» в Тисури едва ли не сильнее, чем в иных городах Страны Пурпура, приводя Град-на-острове к покорности. Крови тут пролилось немало. Исключительным богатством выделялся Тисури. Очень уж оно манило фараонов. И при этом славен был свободолюбием. Не желал покоряться, подобно Гебалу,[135] где ремту как у себя дома заправляли.
Видел Тисури не раз и боевые ладьи на водах, омывавших остров, и колесницы у стен Ушу, Старого города на большой земле. Менхеперра поставил в Тисури обелиск с горделивыми письменами о том, что город взят им в наказание поклонникам демонов Дуата. Ну, конечно. И вовсе не ради добычи, а исключительно ради насаждения праведного миропорядка и изгнания нечестивых богов, что требовали человеческих жертв.
Победа тогда была полная, но сыну и внуку пришлось её повторить. «Перепоказать» нечестивцам величие Нефер-Неферу, ибо те, как водится, думали, что новый фараон слабее прежнего. Сын и внук, конечно, столько походов, как отец и дед не совершили, столько побед не одержали, но Тисури хватило. Несколько взятий Града-на-острове случились для ремту столь буднично, что фараоны даже не считали нужным прославлять эти победы. Ограничивались надписями, что мол «Величайший поразил всех врагов Та-Кем во время своего первого похода». А уж второй поход расписывали подробнее. Всё это привело к тому, что Рамсесу уже не пришлось биться о Тисури лбом.
Ныне в Граде-на-острове не один обелиск ремту стоял. Южная гавань им отдана, а также значительная часть дорогой земли под храмы нетеру.
Покоряя чужие земли, ремту не переселялись в них жить. Ограничивались добычей и данью. Им и в голову не приходило, что жизнь вне Страны Реки может быть хороша.
Путешественники пробыли здесь три дня, поджидая попутное судно. На четвёртый день Автолик сговорил купца именем Или-Рабих. Тот подрядился доставить путников в Киццувадну. Там придётся искать новый корабль.
Майя немедленно сел на хвост.
— В Киццувадну пойдёте — так и Гебал по пути.
Попутчик Автолика и Амфитеи направлялся в Гебал с грузом папирусов. Весьма прибыльное занятие. Гебал славился, как пишущий город. Торговля в нём велась куда шире, чем в Тисури и Тидаине, а значит потребны во множестве средства для письма, для счётных книг. И если в иных местах ради этого месили глину, то Гебал распробовал папирус.
Да, прибыльное дело. Майя предвкушал барыши и сетовал, что вот только им занялся. Мог бы и раньше, да вечно что-то мешало.
Своей ладьи он не имел пока что, а потому вынужденно ждал, пока его кто-то отвезёт. Или-Рабих принял и торговца папирусом.
Автолик удивился — два корабля перед тем в Гебал ушли. Чего на один из них не сел?
— Не понравились, — ответил купец.
Что именно ему там не понравилось, Автолик дознаваться не стал. Амфитея предположила, что Майя просто от страха перед морским путешествием стремится держаться поближе к знакомым, пусть и знакомы-то без года неделю.
Бояться, однако, оказалось нечего. Море было спокойным, ветер дул почти всё время попутный, отчего дальнейшее плавание не затянулось. Миновали богатый пурпуром Тидаин. Вторично в нём Автолик побывал. С грустью вспомнил, как восхищался городом Сиванала. Тут и до Гебала недалеко. Ещё один шажок к цели сделали.
Во время плавания Амфитея разговорилась с сыном купца-судовладельца, подростком по имени Табнит. Парнишка оказался чрезвычайно словоохотлив и любознателен. Женщин подобных Амфитее он прежде не встречал. Мать, сёстры, другие родственницы, рабыни — все они стояли ниже мужей и подчинялись им беспрекословно. А эта тенью своего мужа не выглядела, даже иногда спорила с ним. И осанка, как у царицы. Цариц Табнит и вовсе не видел, но подумал, что они выглядят именно так.
Поначалу отрок заробел, но природное любопытство взяло своё и совсем скоро он будто приклеился к Амфитее, слушая её невероятные рассказы о дальних странах и раздувался от гордости, когда удавалось чем-то удивить её саму. А удивлялась она столь искренне, что Табнит решил — с ним случилось лучшее знакомство в жизни.
В Гебале Или-Рабих, который похвалялся, будто носил имя, как у правившего здесь сто лет назад царя, намеревался задержаться на день. Путники разделились. Автолик и Амфитея остались на корабле. Путешествие, конечно, утомляло, но и слоняться по городу под палящим солнцем не хотелось. А люди Или-Рабиха тут же на причале натянули целых два больших полотняных навеса, что на языке ремту прозывались удивительно созвучно сильнейшим врагам Та-Кем — хета. Навесы одним краем крепились прямо к борту ладьи. Некоторые купцы прямо тут, на причале под такими торговали. Или-Рабих торговать не собирался. Разве продашь крашенное пурпуром полотно здесь, в Гебале или Тидаине? Его тут своего навалом, а в Тидаине даже лучше качеством, нежели в Тисури. Нет, везти подальше надо. Хотя бы в Киццувадну, а там закупить шафран.
Торговать не собирался, но под навесами удобно отдохнуть, прежде чем путь продолжить, пока моряки запасут ещё воды и провизии.
Майя же достиг своей цели. Он возблагодарил Геба, что тот позволил ногам купца вновь ступить на его прочный и надёжный престол, сойдя с шаткой палубы, и, пока слуги стаскивали на причал ящики с чистыми свитками, озаботился вопросами съёма лавки.
— Желаешь прогуляться до торговых рядов, уважаемый? — спросил Или-Рабих, — составить тебе компанию?
— Право не стоит, почтеннейший, — поблагодарил Майя, но отправился совсем не в ту сторону, куда следовало.
Пришлось сердобольному Или-Рабиху послать с ним сына провожатым. Тот и рад стараться, трещал всю дорогу без умолку.
— Посмотри налево, достойнейший, посмотри направо. Вот здесь лучшие в Гебале лепёшки печёт почтенный Ятон-Мелик, а в этом бассейне видишь, какие рыбы жирные плавают? Только их ловить нельзя, они Баалат-Гебал посвящены, рассердится богиня.
Тут повсюду звучала речь ремту и немудрено — издревле Гебал для них словно ещё один сепат,[136] а вовсе не иноземное государство. Тут жителей Страны Реки больше, чем во всех прочих городах Берега Пурпура вместе взятых.
Майя тут бы и без провожатого не пропал, но всё же он утверждал, что прежде здесь не бывал, а потому Табнит радушно ему всё показывал.
Как приклеился подросток к купцу, а потому был немало удивлён, когда Майя потерялся. Вот только тут был, а уже и нету. Пометался Табнит в толпе, потолкался, но так пропавшего и не нашёл.
Майя, тем временем, шёл скорым шагом по улицам и причём так уверенно, как может лишь тот, кто в Гебале не впервые. Прошёл несколько перекрёстков и постучал в неприметную дверь. Ему открыли.
— Живи вечно, достойнейший, — приветствовал открывшего купец, — не дом ли это почтенного Зимриды?
— Перед тобой Зимрида, — ответил открывший несколько недовольным тоном.
— Дело у меня к тебе, — сказал Майя безо всяких брожений вокруг, да около, — сведи меня с Ибирану-угаритянином.
— Не знаю, о ком ты, — нахмурился хозяин.
— Сведи меня с Ибирану, Зимрида, — настойчиво повторил купец.
В руках у него появилось белое пёрышко. Зимрида посмотрел на него и молча посторонился, пропуская купца в дом.
Солнце лениво, словно капля мёда с ложки, оторвалось от края свинцовой плиты, висевшей над неспокойным морем, и размазало по небосводу шафран, перемешанный с сажей. Туча была не так уж велика и не касалась горизонта, но половину западного небосклона скрывал пепельный плащ Громовержца. Время от времени в нём вспыхивали изломанные белые нити.
Амфитея смотрела на них завороженно, будто они складывались в письмена, повествующие о грядущем, о воле богов. Она не пыталась укрыться от солёных брызг и не обращала внимания на волны, что к вечеру изрядно разыгрались. Столько дней пути уже минуло и вот только первый признак ухудшения погоды.
Моряки не проявляли ни малейшего беспокойства. Разве это шторм? Не бойся, госпожа, корабль сей, благоволением Кусора[137] выстроен крепко. Те два молота, коими Благой Господин победил честолюбивого Йама, тоже ведь Кусор ковал.
— Не переживай, госпожа, Йам нынче ленив и благодушен, — сказал Или-Рабих, который стоял у рулевых вёсел, — в буйство он через два месяца впадёт.
— И что тогда будет? — спросила она, просто, чтобы беседой тревожные мысли разогнать. Наследница морских царей, она прекрасно знала, что будет осенью в Великой Зелени. Особенно в северной её части.
— Ну, те, кто без ума — потонут.
Разогнала тревожные мысли, да.
Слушавший разговор загорелый дочерна моряк, совсем молодой парень, которого, как уже знала Амфитея, звали Мелек, улыбался, скручивая канат.
— Зачем госпожу пугаешь, Рабих? — сказал он, — вовсе не каждый потонет.
— Ну да, дураков мало осенью Йама дразнить, — согласился Или-Рабих, — ты, да ещё трое головой скорбных.
— Дураки нынче все жениться побежали, — обиженно заявил Мелек.
Критянка улыбнулась. Осень, да. Свадьбы.
— А ты, стало быть, умный и не побежал?
— Не, упаси боги от этой напасти.
— Да кто же тебя убережёт, дурень? — спросил Или-Рабих, — когда ты богов за бороды дёргаешь.
Табнит шепнул Амфитее:
— Отец Мелека сговорил за него девицу из богатой семьи. Только девица та на личико, как смерть страшна. Вот Мелек и бегает в море. А когда Йам свирепеет, так Мелек от нас отваливается и с другими ходит. Которые безголовые. Жадные.
— Нищие они, — бросил Или-Рабих, — терять нечего, вот и рискуют. Рыб кормят, каждый год, конечно. Но не переводятся.
Подошёл Автолик и спросил:
— Мы к Угариту засветло не поспеем?
— Нет. Скоро пристанем к берегу. Утром доковыляем. Так-то и ночью можно было пойти. Я вдоль этого берега и с закрытыми глазами пройду, да ветер плохой и люди устали.
Ветер, как вышли из Гебала, сменился с юго-западного сначала на западный, а затем на северо-западный, почти противный. Ненадолго боги отмерили везение Амфитеи.
Команда ладьи Или-Рабиха состояла из двенадцати человек. Восемь из них ворочали вёслами, которые к концу дневного перехода стали неподъёмными. Ветер крепчал, но Или-Рабих не спешил приставать к берегу.
— Место удобное скоро будет, — объяснил он Автолику.
Тот подошёл к Амфитее, обнял за плечи.
— Совсем ты вымокла. Села бы лучше у мачты.
— У костра отогреюсь, — улыбнулась она.
Он покачал головой. Бледный вид Амфитеи ему совсем не нравился. В прошлое путешествие такого не было.
Наконец, ладья повернула к берегу. Автолик удивился. С виду — сплошные скалы. Не сразу его взору открылась маленькая укромная бухточка.
Когда кедровый киль коснулся гальки, люди Рабиха с натугой сбросили на берег пару тяжёлых каменных якорей. Спрыгнули сами и занесли их подальше.
Команда слишком мала, чтобы вытащить судно на берег полностью. Даже на четверть длины киля не затащили. Но якоря удержат.
Скоро поодаль от прибоя, среди кривотелых можжевельников и невысоких пушистых сосен уже горел костёр, весело трещали смолистые дрова.
Место хорошее. Ручей неподалёку журчит, скалы и сосны от ветра закрывают. Кострищ здесь много, часто пристают корабли. Да, хорошее место. И не дикое — Автолик увидел идущую вдоль берега тропу, и не звериную, а людьми протоптанную. Ходят здесь.
— Дождя не будет, — сказал Или-Рабих, — тучу на юг унесло.
Сгущались сумерки. Амфитея съела полбяную кашу, выпила тёплого вина. Порозовела, повеселела, пригрелась, свернувшись калачиком на ногах сидящего у костра мужа. Тот, обнимая её, слегка покачивался, ну точно ребёнка укачивал.
Молчал. Она тоже молчала. Моряки укладывались спать. Одни растянули небольшие кожаные палатки, другие устроились под открытым небом. Дождя, как верно сказал купец, не будет.
Солнце утонуло в бескрайних волнах. Багряный огонь, разлитый по западному небосводу, тускнел. Вот и первые звёзды родились. А следом могучий храп одного из моряков.
У Автолика слипались глаза, он клевал носом, завороженно глядя на танцующее пламя и голос жены долетел будто из-за края мира.
— Как мы его назовём?
— Кого? — не понял Автолик.
Амфитея приподнялась и дотянулась губами до его колючей щеки.
— Муж мой любимый, я должна тебе кое-что сказать.
Тур-Тешшуб очень хотел получить его голову, но пока-что не довелось. И не доведётся. Угаритянин был не пальцем делан. Столько лет морочил голову двум великим царствам одновременно.
Сидя дома в Угарите, он за десять дней до битвы при Кадеше прознал, что воинство «Сутех» идёт берегом моря и сразу решил, что ставка на Крокодила была верной. Потому не рыпался, выжидал, чем дело кончится.
Когда узнал, некоторое время подумывал рвать когти на Алаши[138]. Пока другие переливали из пустого в порожнее, кто же победил при Кадеше, Ибирану уже точно знал, кто там проиграл. Он.
Сбежал в итоге не на Алаши, а в Гебал. Подальше от Тур-Тешшуба, поближе к Крокодилу. Хотя, первые годы это казалось ошибкой. Пока мицрим похвалялись победой, хетты плодами своей вовсю пользовались.
Ибирану раздумывал, кого он разозлил сильнее, вздрагивал при виде очередного платка и парика ремту, коих в Гебале было предостаточно и думал — пырнут ножом или отравят?
Забыли про него, что ли? Как видно, да. Сначала выяснилось, что Анхореотеф мёртв, а потом доверенные люди дома, в Угарите, сообщили, что никто Ибирану не спрашивает. Не ищет.
Не похоже на злопамятного Тур-Тешшуба. Чем он там так занят?
Три года Ибирану пытался найти себя в новых обстоятельствах, как выражались некоторые грамотеи. С торговлей всё шло тухло. Пытался пиратствовать. Не слишком преуспел, хотя завёл полезные знакомства.
Ела поедом тоска — дразнить одновременно Крокодила и Льва, связывая им хвосты, было делом, будоражащим застоявшуюся кровь. И приносило очень неплохие барыши. Так хотелось вернуться во вчерашний день. Там, вчера, все печали казались такими далёкими. А теперь они здесь будто навсегда.
Возобновить контакты с хеттами он пока-что боялся, хотя со смертью Муваталли и слухами об опале Тур-Тешшуба забрезжила надежда.
С мицрим дела обстояли получше. Он решился и вышел на ири. В Гебале это было совсем нетрудно. С распростёртыми объятиями его не приняли, но и ножом не пырнули. Начались мелкие и нечастые поручения. С кем-нибудь нажраться и чего-нибудь вызнать, заболтав того, кто с мицрим бы на одном поле срать не сел.
Но когда он увидел на своём пороге Майю, то задницей почуял — а вот сейчас будет что-то посерьёзнее.
Майя поставил на пол небольшой, но явно увесистый мешочек, затем развязал другой, ещё меньше, висевший на поясе и достал кожаный цилиндр, всего-то с палец длиной и толщиной. На торцах он был залит воском, к которому приложили печать. Протянул угаритянину.
Тот, взяв цилиндр, некоторое время пристально смотрел на невозмутимого ремту, а затем принялся отскребать воск.
— Ты знаешь, что здесь? — спросил Ибирану.
— Приказано только передать.
— И конечно же не читал? — усмехнулся Ибирану, догадавшийся, что внутри послание.
На жаре воск потёк и оттиск уже не разобрать, поди докажи, что цилиндр не вскрывали. Однако ремту это совершенно не смутило.
— Приказано только передать, — повторил Майя.
— И всё? Без ответа?
— Возьми, — ремту поднял с пола и протянул угаритянину мешочек.
Ибирану развязал его, заглянул внутрь, достал оттуда крупный полированный гранат. Застывшая капля крови. Угаритянин подкинул мешочек на ладони. Увесистый. Щедро. Интересно, что ему надо?
Майя шагнул к выходу.
— И больше ничего не скажешь? — спросил Ибирану.
— Прощай, — ответил ремту и удалился.
Ибирану хмыкнул, отковырнул, наконец, воск и вытряхнул из цилиндра свёрнутую полоску папируса. Развернул, повращал глазами. Иероглифы на полоске складывались в бред сумасшедшего.
Ибирану прошёл вглубь дома и достал из неприметного сундука небольшую медную пластинку, на которой были выбиты две колонки значков. Некоторое время он переводил взгляд с папируса на пластинку.
Лицо его вытянулось от удивления.
— И как он себе это представляет? — пробормотал угаритянин.
Вышел во внутренний дворик, огляделся и кликнул раба:
— Пригласи-ка сюда почтенного Йакин-лу. Скажи, есть дело.
И вот ладья рассекала волны, держа курс на север. Никто во всей команде не знал, куда они идут и зачем. Несколько из камней, поплоше, ушли на то, чтобы никто не задавал вопросы и не морщился от недовольства. Жаль камни, но оно только так работает.
Ибирану торчал на носу и всматривался вдаль. Время от времени навстречу попадались корабли. Много их тут. Снуют во все стороны. Этак и проворонить недолго. На ночь приходилось приставать к берегу, как всем, кроме критян из их старых колоний на Алаши. Критяне между большой землёй и своим вторым домом на медном острове рассекали даже ночью.
Ибирану внимательно обозревал изрезанный скалами и бухтами берег и думал — а может зря всё? Ну неужели проверять будут потом, сделана ли работа?
Да кто их знает? Анхореотеф бы спросил и проверил. А каков новый Верховный Хранитель?
Ибирану спешил. Приказывал приставать к берегу в сумерках, а утром чуть ли не до света расталкивал людей, дабы скорее путь продолжать.
Так он поступил и в этот день, и ладья его вышла в море, пока другие путешественники ещё только просыпались. Конечно, его людям такое не нравилось, но... камни были хороши.
Солнце ещё не оторвалось от восточной горной гряды, а далеко впереди у самого берега маячил парус, полный силы. Хорошо ему, ветер попутный. А тут уже гребцы ропщут.
Ибирану напряг зрение. Похоже, как раз критяне. Верно, из Угарита на Алаши идут. Тут как раз кратчайшее расстояние до острова, и они здесь всегда поворачивают от берега в открытое море.
Нет, критяне ему не интересны.
Он подошёл к кормчему.
— Если до Угарита всё будет тухло, то дальше-то как?
— Сейчас бухта будет хорошая, — ответил тот, — воды здесь удобно набрать. Многие останавливаются.
Ибирану оглянулся на критский корабль. Вроде тоже к берегу идёт. Хотя это не точно, далеко пока.
— Что-то не вижу никакой бухты.
— Сейчас, скоро уже.
И верно, бухта не замедлила открыться, как очередной мыс миновали. В полосе прибоя стояло небольшое купеческое судно. Ибирану покосился на здоровяка Йакин-лу. Четыре локтя ростом и, не иначе, столько же в плечах. Невозмутим, будто каменный истукан, одни глаза спрашивают: «Ну так что?»
Угаритянин прищурился и коротко приказал:
— Высаживаемся.
«Я построю дом. Вот в таком месте, как это. Чтобы сосны и море. У меня никогда не было своего дома. Я его построю».
В лёгкой дымке над морем виднелась пара парусов. Ранние пташки. Люди Или-Рабиха ещё спали. Спала и Амфитея. Автолик сидел на коряге у воды и мечтательно смотрел вдаль.
Паруса приближались с двух сторон. Один уже совсем близко. Судно не слишком большое, но всё же покрупнее ладьи Или-Рабиха.
Сюда идут. Воды набрать? Второе судно, похоже принадлежит критянам. Рисунок на парусе приметный. Автолик слышал, что где-то примерно отсюда они поворачивают к Алаши, чтобы достичь его по кратчайшему пути. Наверное, собираются воды набрать перед опасным переходом в открытом море. При благоприятном ветре за световой день как раз можно дойти, но при нынешнем придётся и ночь в море провести.
Автолик подумал, что надо бы разбудить кого-нибудь. Встал и побрёл к лагерю, время от времени оглядываясь.
Да, корабль всё ближе и ближе.
Из низкой палатки на четвереньках вылез Мелек. Зевнул и потянулся.
— К нам гости, похоже, — сказал Автолик.
Сонный Мелек вытаращился на него.
— Какие гости?
— Вон, смотри.
Мелек разглядывал судно недолго. Нырнул в палатку и вновь появился с топором в руках и шлемом на голове.
Автолик опешил.
— Думаешь, это пираты?
— Баал их знает. Лучше перебдеть. Буди Рабиха.
Автолик удивлённо хмыкнул. Не далее, как вчера Или-Рабих втирал ему, что в этой бухте с её удобным источником воды негласное перемирие. Никто из «пахарей моря» не нападёт на собрата. Не по чести даже пирату.
«Сам себе волк» не раз такие речи слышал от людей разных племён. Дескать, «наш народ — люди чести, это чужаки на подлость способны, а мои соплеменники никогда». Все так говорили. И шардана, для которых грабёж — доблесть. И прибрежные племена между Луккой и Киццувадной, для которых морская дорога от Страны Пурпура на запад — настоящий дар богов. Финикийцы называли их худшими из людей, а сами, предпочитая торговать, никогда не упускали возможности ограбить слабого собрата.
«Мы — люди чести».
Да-да.
Судно достигло берега и Йакин-лу первым прыгнул в воду. В панцире и шлеме. В руках сжимал большую секиру. За ним ладью покинули ещё несколько человек. Все вооружённые. И ещё. Их было много.
— Твою же мать... — простонал Мелек и заорал что было мочи:
— Тревога!
Люди Рабиха повскакивали, хватаясь за оружие.
Автолик подлетел к Амфитее, потряс её за плечо.
— Вставай!
Он быстро намотал на левую руку плащ и выхватил из ножен узкий треугольный оребрённый меч.
— Аргх-х-х... — захрипел один из матросов Или-Рабиха и повалился на землю со стрелой в горле.
Ещё пара свистнули над головой Автолика.
— Су-у-ука! — взвыл Мелек, схватившись за бедро, насквозь пронзённое стрелой.
Он упал на колено, тем самым спасшись от удара Йакин-лу, который, вероятно, легко развалил бы надвое быка. Перекатился под рукой, хотя боль в бедре едва не погасила сознание.
Один из людей Рабиха метнул дротик, забрав первую жизнь нападавших и сам тут же скорчился, получив копьё в живот.
— Адда! — заорал Табнит и бросил в убийцу дротик.
Тот увернулся. Хрипящий Адда рухнул на колени, скорчился и мёртвой хваткой вцепился в копьё. Убийца схватился за меч, но Автолик оказался быстрее и его клинок напился из горла пришельца.
Йакин-лу мощными ударами теснил Или-Рабиха, который успел надеть шлем и схватить щит. Длинным выпадом Рабих достал здоровяка, поддев узким клинком чешую панциря на боку, но Йакин-лу не остановился, лишь зарычал и расколол щит купца пополам. Тот попятился.
— Отец! — заорал Табнит, бросился на помощь, но не добежал, споткнулся и рухнул навзничь.
Из груди его торчали сразу две стрелы. Ещё одна поразила Автолика в плечо, а другая ударила Амфитею в правую руку выше локтя. Женщина охнула и выронила подхваченный было дротик.
Мелек с трудом поднялся, отмахнулся от очередного набежавшего пирата. Тот проскочил мимо и напал на другого рабихова матроса. Мелек оглянулся и увидел в трёх шагах спину Йакин-лу, который теснил купца. Тириец шагнул было к пирату, замахиваясь топором, но тут спину обожгло нестерпимой болью. Из груди тирийца выскочил наконечник копья, а изо рта хлынула кровь.
Пиратов из Гебала было раза в два больше, чем тирийцев. Число последних стремительно уменьшалось. Пятеро уже лежали на земле. И с ними трое пиратов.
Автолик, будто в танце, ушёл от одного клинка, замотанной плащом рукой отшиб в сторону по плоскости другой. Сделал выпад. Удачный. Подхватил чужой клинок, который не удержали разжавшиеся пальцы врага и, работая двумя мечами, уложил ещё одного из людей Ибирану.
Йакин-лу голой рукой захватил клинок Или-Рабиха посередине. Бронза здесь, у меча, назначение коего — колоть, уже не была отточена, как бритва, и даже не рассекла мозолистую ладонь пирата. Тот обрушил на плечо купца секиру.
— Амфитея! — заорал Автолик, — беги!
Он тут же пропустил чужой выпад. Бедро обожгло огнём. Однако смог ответить и забрал ещё одну жизнь. Краем глаза он увидел, как Амфитея, скривившись и зажмурившись от боли, переломила древко пронзившей руку стрелы
Йакин-лу нанёс купцу ещё один удар, почти отрубив голову. Тело Или-Рабиха распласталось на земле.
Какой-то пират с замотанным лицом бросился к Амфитее, но путь ему заступил самый сильный из гребцов Рабиха. Увы, силач не был хорошим воином. Молниеносный размен ударов и тириец упал на колени. Завалился на бок.
— Беги! — хрипел Автолик, зажимая рану.
Он снова напоил свой клинок чужой кровью, но двигался всё медленнее.
— Беги!
Она попятилась.
— Беги-и-и!!!
Повернулась. Побежала.
Йакин-лу шагнул к Автолику. Амфитея бросилась к тропе, петлявшей между скал. Автолик сделал выпад подмышку, обездвижив руку Йакин-лу, сжимавшую секиру. Того перекосило от боли, но он не остановился. Выхватил из-за пояса длинный кинжал.
Амфитея оглянулась и увидела, как муж падает на землю. Над ним возвышалась здоровенная фигура убийцы. Все люди Рабиха были мертвы.
Она закричала, что было сил.
— Ловите бабу! — крикнул Ибирану, откинув платок, скрывавший лицо.
Его только что пронзила мысль, что заказ необязательно доводить до конца. Он вспомнил кабак папаши Снофру в Пер-Рамсес, узнал Автолика. Мелькнула догадка, кто эта женщина. Миухетти. Он был наслышан о ней. А ведь это будет отличный подарок Тур-Тешшубу, ну или кто там теперь вместо него. Ремту не узнают, а он купит прощение. Не оставлял Ибирану надежды снова посидеть на двух стульях.
— Ловите!
Амфитея бежала. Правая рука пульсировала болью. Она отломила древко только с одной стороны. Наконечник продолжал торчать с другой. Сзади слышался топот. Не убежать ей.
Тропа вывела её на утёс, скальную площадку.
Тупик. Не вела тропа в селение. Здесь стоял каменный алтарь с обгорелыми костями. Грубо вытесанный идол какого-то бога.
Она замерла на краю утёса. Внизу, локтях в тридцати синие волны разбивались о ноги безмолвного великана.
Ослепительно сияло солнце. Дымка рассеялась.
Волны. Ветер. Парус. Мысли неслись бешеным галопом.
Нет. Всего одна мысль.
— Бабу взять живой! — орал Ибирану.
«Не получишь».
Шаг в бездну.
Вязь клиньев, будто следы птичьих лапок на мокрой глине, привычно складывались в слова. А множество слов, написанных на глиняной табличке, рассказывали грустную историю. Это было письмо, которое Хастияр получил из дома. Он ждал вестей уже несколько месяцев, а сейчас читал письмо от жены, и не знал, что ему делать. Как следует поступать, когда узнаешь подобные новости.
Письмо в Вилусу вчера привёз слуга, и за прошедший день Хастияр прочитал его множество раз. Даже сейчас, спустя без малого сутки, клинописные значки стояли перед глазами, отражались в морской воде, выстраивались в стройные ряды на песке под ногами, глядели на него со дна чаши с вином.
Вчера он обрадовался долгожданным вестям, сам по себе приезд гонцов из Хаттусы уже стал радостным событием. Вчера во дворце даже слегка отпраздновали, а сегодня утром решили продолжить, теперь уже в узком кругу — Хастияр вместе со своими людьми и Хеттору. Расположились на берегу, ведь для хеттов море всё ещё было в диковину.
Сидели да выпивали, но Хастияр никак не мог отвлечься. Жена написала и о делах домашних, и о том, как поживали друзья и родственники. Но для посланника стало неожиданностью, что половина письма заняли новости государства. Аллавани знала, что ему будет интересно, потому и расписывала, что в столице происходит, в Киццувадне и даже Митанни[139].
«... а царя Шаттуару пленили и отвезли к ишшакку[140] Ашшура Адад-Нарари, где и заставили его признать себя подданным Ашшура. Назвал тогда себя Адад-Нарари царем вселенским и лабарне о том письмо прислал, сестаром[141] его именуя. Лабарна разгневался, ногами топал и плевался: «Разве у нас одна мать? Пусть не пишет мне больше таких слов».
Хастияр улыбнулся, представив, как Урхи-Тешшуб, которого Аллавани ни за что не желала звать царём Мурсили, ногами топает и плюётся. Всегда хеттские цари почитали царей Ашшура ниже себя, а тут такое внезапное неуважение.
Хастияр ясно видел, куда это всё может зайти, да ещё с таким царём, как Урхи-Тешшуб.
Далёкая гроза...
Но, по правде сказать, расстроили его вовсе не тревожные вести с восточных рубежей, а рассказ о том, как жена хотела уговорить нового царя, чтобы отпустил её хотя бы к родне, если уж к мужу не отпускает. Хотела разжалобить лабарну, сказала, что боится одна жить в большом доме, нет с ней ни отца, ни мужа.
Да не вышло ничего из этой затеи. Царь сказал ей, что поможет, и приставил к дому охрану, вроде как для безопасности. Теперь Аллавани жаловалась, что чувствует себя дома не хозяйкой, а пленницей. Хуже всего было то, что у мужа помощи не просила, знала, что отсюда, из Вилусы он помочь ничем не может.
Эта история и стала для Хастияра последней каплей. Пора было заканчивать с бессмысленной жизнью в Трое, с бесконечным бездельем. В конце концов, он должен придумать способ изменить собственную жизнь и вырваться отсюда. Он же столько придумал интриг для блага государства, неужели не сможет помочь собственной семье? Надо только собраться с мыслями и решение появится само.
Но вместо хитроумной интриги, способной одним махом справиться со сложной задачей, воображение нарисовало тронный зал в Хаттусе, лабарну Солнце. Вот подходит Хастияр к нему меж двух рядов придворных и бьёт великого царя по лицу с размаху. Да ещё и вспомнился тот давний праздник, после свадьбы Хаттусили, когда они разыграли Урхи-Тешшуба. Что же, о последствиях не подумали, посчитали себя умней всех, вот и нажили врага.
Вот ещё один невольный участник той старой истории — Хеттору. Троянец за прошедшие месяцы стал его приятелем, хоть иной раз и смотрел снизу вверх на куда более образованного и опытного в жизни хетта. Но сейчас понимал его настроение не хуже самого Хастияра.
— Да, а я вот думал, что позовут тебя в столицу обратно, — сказал троянец, — жаль, я вижу, что тебе плохо у нас.
— Не плохо, но мой дом в Хаттусе, — ответил ему посланник, — хотя я редко там бываю. Наверное, мало внимания домашним своим уделял.
— А я вот тоже думаю, что мой дом только здесь, в Вилусе. Хотя я мало где бывал, но знаю точно, что моё место здесь, в Трое, и не хотел бы жить в каком-то другом городе.
— Здесь много лучше, чем в других местах, — признал Хастияр, — вот, скажем за год до битвы при Киндзе побывал я на востоке, в Вашшуканни, царя Шаттуару предостерегал от необдуманных поступков. Так там тогда великая сушь стояла. Жара. Вся трава бурая. А тут хоть тоже жарко нынче, но кругом цветы, будто ковёр пёстрый.
Троянец внимательно слушал рассказы посланника о дальних краях. Выходило, что жизнь в Вилусе куда легче и приятнее, чем во множестве иных мест. Но кто знает, может жители жарких пустынь или далёкого севера считают свою родину наилучшим местом на земле и не хотели бы по доброй воле покинуть его.
— Да вы хорошо тут, в Трое, живёте, — заплетающимся голосом произнёс Анцили, слуга Хастияра, что вчера приехал с письмом, — у вас же море есть!
Анцили, успел крепко поддать с разрешения хозяина и сейчас наслаждался отдыхом. Блаженно щурился на солнце. Скоро ему в обратный неблизкий путь с ответным письмом.
Хеттору разглядывал вестника и думал, что Хастияр не очень похож на других хеттов. Те отпускали длинные гривы, зачёсывали волосы назад, брили усы и бороды. Хастияр не брил. Хеттору не раз и не два задумывался, почему так. Посланник, одетый, как троянец, сейчас действительно от троянцев не отличался.
Вот, верно, и разгадка — посланнику следует стремиться расположить к себе тех людей, в чьи края он приехал. Люди охотнее общаются с себе подобными, нежели странными чужаками. Хеттору подумал, что, не иначе, как по той же причине не бреет бороды и Хаттусили, ибо имеет дело с дикими косматыми горцами.
Хастияр слушал восхваления, которые Анцили пел морю и едва заметно кивал.
Да, море. Оно — источник благополучия, оно кормит тех, у кого хватает сил и упорства пользоваться его дарами.
«Тот, кто бороздит море, вступает в союз со счастьем, он жнёт не сея, ибо море есть поле надежды».
Здешний край мог многое дать человеку, надо было лишь прикладывать усилия, трудиться день за днём.
Сейчас, ближе к полудню, море было спокойным, словно вода в маленьком лесном озере. Ветер почти затих, и солнечные лучи искрились, отражаясь в воде, в тысячах тысяч мягких зеркал. Потому Левковасса, ближайший к Трое остров, который также был вотчиной приама, отлично просматривался с берега.
И на родном языке Хастияра, и на местном лувийском название острова означало одно и то же — «Белые одежды». Его так прозвали благодаря белым скалам. Аххиява в этом имени, Левковасса, слышали несколько иное — Левкофрис, «Белобровый». А в последние годы некоторые из них называли остров в честь его правителя, угула Тенна, сына Кукунниса, младшего брата Алаксанду[142].
Зрелище здешних берегов стало уже настолько привычным посланнику, потому он первым заметил нечто новое. Какую-то дымку над островом. Там, на острове, стоял... нет, всё же не город — пока-что большое селение, выстроенное вокруг сторожевой крепостицы Тенна.
Сейчас, в хорошую погоду и крепость и селение можно было разглядеть с берегов Вилусы.
Прошло совсем немного времени и горизонт затуманился. Хастияр слегка прищурился, чтобы солнце не слепило глаза. Верно, ему не показалось. Над островом поднимался дым. А к берегу стремительно приближалась рыбачья лодка. Она немного кренилась на один бок, будто гребли в ней не слаженно, рывками.
Хастияр подошёл поближе, к самой воде. Все яснее видно, что над селением поднимается столб чёрного дыма. Вскоре, всего через несколько мгновений, на берегу услыхали, что в лодке кричат, зовут на помощь.
Лодка достигла берега. Хеттору зашёл по пояс в воду и помог подтащить её к песчаному пляжу. Из лодки выпрыгнул молодой мужчина, по виду здешний житель. Вместе с Хеттору они помогли выбраться на берег женщине с двумя маленькими девочками.
Рыбак с острова и его жена принесли в Вилусу новости, от которых разом кровь в жилах замерла. На посёлок на острове напали люди Аххиявы. Похоже, что вырваться с острова смогла лишь семья рыбака.
Молодая женщина держала на руках девочку, примерно лет двух. Её другая дочь, на вид не больше пяти лет, пряталась за юбку матери. Она рыдала в голос, просто заходилась криком. Ребёнок, конечно же, не понимал, с чем связано их внезапное бегство из родного дома. Оттого и не могла остановиться, плакала навзрыд.
Мать отдала младшую девочку мужу, а сама достала из мешочка на поясе игрушку из глины — расписного козлёнка и протянула его дочери. Она обняла ребёнка, гладила её по голове, что-то ласковое шептала на ухо, пока девочка не успокоилась и перестала плакать.
Хастияр заглянул в лодку, подумал, что надо забрать их вещи, да и ехать поскорее отсюда. Но в лодке было пусто, ни вещей, ни еды они с собой не взяли. Тем более, в доме здешнего рыбака вряд ли было серебро или иные сокровища. Единственной ценностью друг для друга были они сами.
— А было прежде, что аххиява нападали на остров Тенна? — спросил Хастияр у Хеттору после того, как тот поспешил отправить одного из своих людей в Трою с недоброй вестью.
— Когда-то давно, — ответил тот, — но как отец с Тенном возвели там стены, нападений больше не было. В другие места лезут, а туда нет. Кишка лопнет против крепости...
Он осёкся. Вот, похоже не лопнула.
— А сколько аххиява собирали кораблей обычно? — снова спросил хетт.
— При Кукуннисе как-то собрали две дюжины. Так наши, я слышал, о том много лет потом байки травили, какая, мол, большая битва была. И не повторялось с тех пор. И наподдали им тогда, да и сговориться в таких силах они не могли.
— До Ясона, Автолика и братии, — кивнул Хастияр, — а тогда как смогли?
— Да я как-то мало о том слышал, — пожал плечами Хеттору, — вроде это Амфион всякий сброд сговорил.
— Как Автолик для Эврисфея.
Интересно. Стало быть, убийство царской семьи в Фивах — не на пустом месте беспричинное злодейство? Что-то такое Хастияр подозревал. Впрочем, сейчас это неважно.
— Ты понимаешь, что происходит? — спросил он у троянца.
Хеттору понимал.
— Это не набег, — сказал он, помрачнев.
— Да, это не пираты.
— Но зачем? Царь Эварисавейя об обидах не писал, не угрожал. И до нас ли ему сейчас? У него там, я слышал, в юго-западных землях неспокойно. И за перешейком тоже.
Он перехватил несколько удивлённый взгляд Хастияра и объяснил:
— Отец следит за Аххиявой.
— У моего отца глаз и ушей всё же поболее, чем у Алаксанду, — возразил Хастияр, — и то не всё знаем, что там у кого на уме.
Он по привычке всё ещё рассуждал так, будто отец по-прежнему Первый Страж. Помолчал немного и добавил:
— В Доме Маат.
Помолчал ещё и добавил:
— Да, по правде сказать, ничего не знаем.
У Хеттору вытянулось лицо.
— Думаешь, это мицрим их науськали? Опять?
— Не опять, а снова, — грустно ответил Хастияр присказкой своего отца и коснулся пальцем золотых мух, с которыми Хеттору так и не расставался, — ты с ними не расплатился. А про Эврисфея ты верно сказал. Ему это не нужно. Но, как видно, сделали предложение, от которого он не смог отказаться.
Троянец сжал зубы, а Хастияр подумал, только ли в мести тут дело? Месть конкретному человеку для лица, облеченного такой властью, какую имеет Верховный Хранитель, не так уж и сложна. Как они там говорят? «Яд и стрела никогда не подводят?» Даже Кукуннис такое провернуть сумел с Фивами, а уж у мицрим возможностей поболее.
Месть целому государству? В подобную одержимость Хастияр не очень верил.
Стало быть, они по-прежнему собираются устроить Хатти проблемы на западе, напасть на их союзников, чтобы отвлечь от войны с фараоном. Похоже на то. И момент выбрали удачный.
Да, именно сейчас самое время. Хастияр уже который месяц безвыездно жил в Вилусе. Что там шпионы в западных землях докладывали Шунашшуре? Они вообще есть сейчас у царства Хатти в этих самых землях? Или лабарна их тоже упразднил, как в стране Моав, ибо «без толку казённый хлеб проедают».
С весеннего заморского торга, что состоялся, как владыка Аруна зимние волны унял, троянские купцы давно вернулись. До конца лета теперь в путь пускаются немногие. Никакой подготовки, как в тот раз, не разглядели.
Впрочем, что было бы тогда, если бы не Амфитея, Хастияра весьма и весьма занимало. Он не раз говорил об этом с Алаксанду. Приам отказывался признавать саму возможность незамеченной подготовки крупного набега. Дескать, критянка позволила летучему колесничному отряду вовремя дойти аж до Милаванды, куда так-то путь неблизкий. Без неё бы не успели, да. Но против Трои такое не прокатит.
— Аххиява, Хастияр, с каждым годом всё больше привыкает о важных делах испрашивать слово нашего бога, — уверенным тоном объяснял приам, — а там, в Утробе,[143] мои люди. Даже если в Микенах глаза отведут, всё одно такие дела не скрыть.
Хастияр качал головой с сомнением, во всё видящих троянских шпионов не очень верил.
— Пойдём быстрее, — недовольно сказал Хеттору, — болтаем много. Действовать надо.
Как только они вернулись в город, Хастияр тут же поспешил домой. Он сказал Анцили:
— Собирайся немедленно. Пока я пишу письмо, у тебя как раз есть время.
Он взял деревянную табличку, обтянутую полотном. Такие использовались для важных записей, когда надо было писать набело, в отличие от более дешёвых, практически дармовых глиняных. И начал писать письмо в столицу, великому царю Хатти. Это было и донесение, и просьба о помощи.
Великий царь Аххиявы напал на Трою. Потому троянцы просят лабарну исполнить долг господина и помочь своим союзникам, с которыми заключил договор его отец.
Дописав, Хастияр приложил к письму свою печать посланника страны Хатти. Бог Грозы, убивающий Змея, был вырезан на ней. Маленький цилиндр из драгоценного лазурита, что соперничал в яркости цвета с полуденным небом, блеснул напоследок и скрылся в кожаном футляре.
Письмо к царю было написано, оставалось только на словах передать послание для семьи. Приготовления были закончены. Хастияр отдал слугам серебро, которое они же привезли для него вчера. Пусть не скупятся, если надо будет, покупают коней по дороге. Им предстоит долгий путь. Возможно, судьбу Вилусы решит это письмо.
Хастияр не стал провожать слуг. На мгновение мелькнула мысль, что и он мог бы уехать сейчас вместе с ними, троянцы не стали бы его удерживать. Внезапно появилась возможность вырваться из Трои, вернуться обратно в столицу. Конечно, ему хотелось бы чего-то иного, не так покинуть этот город.
Нет. Это было бы низко. Похоже, теперь его судьба неразрывно связана с Троей. Потому первым делом Хастияр отправился к приаму. Алаксанду совещался в кругу ближних людей.
— Я письмо лабарне написал, помощи просил, и рассказал, что случилось. Мои люди только что уехали.
— Мы в помощи не нуждаемся, — сказал Куршасса, — сами справимся. Да и далеко от нас до Хаттусы. Пока туда доедут, месяц надо, чтобы добраться, а может, и больше, пока назад. Мы врагов разобьём, а они ещё и письмо не получат.
— Нет, сын, ты не прав. Не надо от помощи отказываться, — Алаксанду мрачно разглядывал карту земель Вилусы, искусно начертанную тонкой кистью на деревянной доске, обтянутой тканью.
— Прав твой отец, — подал голос присутствовавший на совете статный муж одних лет с приамом.
То был Атанору, парраи, «высокий», царский друг и первый советник, геквет, как сказали бы аххиява.
— Во-первых, — продолжал Атанору, — в Хаттусе должны узнать о вероломстве людей Аххиявы. Ну, а во-вторых, на войне не следует быть излишне самонадеянным. Иной раз это плохо заканчивается.
— Тем более, что с великим царём Хатти у нас договор, — добавил Алаксанду, — мы посылали наших воинов в поход против мицрим, потому и Хаттуса должна нам помочь, когда срок придёт. Это их долг господина, помогать своим. Но ты, сын, прав в том, что о наших делах там узнают ещё не скоро. Потому поступим так, как я говорил. Пошлём также гонца к ближним соседям, землю реки Сеха, Милаванду и Апасу.
Алаксанду ещё раз поглядел на карту, которая лежала на столе перед ним, и сказал, обращаясь к сыну:
— Ты отправляешься собирать людей. Объезжай первым делом дарданские земли. До них аххиява уж точно в последнюю очередь доберутся, мимо нас не проскользнут.
— Пока я вокруг Дардана разъезжать буду, аххиява на юге всё спалят дотла и народ побьют, — возразил Куршасса.
— Ты мне не перечь, — отрезал Алаксанду, — поедешь и в Ангисс. Мне сейчас все колесничие нужны.
— Да это сколько времени займёт! — возопил Куршасса.
Алаксанду хлопнул ладонью по столу, но сын его и после этого сопротивлялся:
— Ты же знаешь, где лучшие и пастбища, и конюшни! — убеждал отца царевич, — там надо войско собирать!
В словах его был резон. Самые большие царские конюшни стояли в поместьях южнее Трои, лучшие кони там паслись на привольных пастбищах. Ближе к Ассуве, «стране изобильной конями». Собираясь в поход на восток, Алаксанду именно отсюда большую часть войска набрал, а не из северных, дарданских земель. Дарданы тогда во главе с Атанору остались охранять рубежи царства.
— Ты аххиява под стенами Трои видишь? — спросил Алаксанду.
— Нет, — ответил царевич.
— И корабли их в Узкое море не проходили. Стало быть, они высадились на юге. Там будешь войско собирать, малыми отрядами разъезжать — можешь в засаду попасть. Есть там опытные люди. Увидят беду — сами к Трое соберутся.
Куршасса поджал губы, он был не согласен. Посмотрел на Хеттору. Тот молчал. Он поступил бы, как царевич, но услышав царский приказ и не подумал бы препираться. Царь знает, что делает.
Алаксанду жёг сына взглядом, ожидая повиновения.
Куршасса нехотя кивнул.
За мгновение война изменила всё, даже мысли. Хастияр вдруг понял, что и думать перестал о его жене, и нет ему дела до Элиссы. Впервые за много месяцев, словно разом занозу из сердца вынули. Только сочувствовал Куршассе, которому выпало самое трудное и ответственное дело, он царский сын и наследник, ему первая слава, ему же достаётся и самое опасное задание.
— Хеттору! Ты в городе останешься. Может так статься, что и до осады дело дойдёт. Смотри сюда!
Алаксанду указал на план Вилусы. В окрестностях города располагались обширные сады, поля и поместья, принадлежащие царскому роду и знатным людям города, подобным микенским гекветам и телестам.
Излишне, ведь Хеттору прекрасно знал каждый камень, каждое дерево вокруг родного города. Но он внимательно смотрел на карту, старался не упустить ни одного слова из приказов приёмного отца.
— Вывезешь оттуда хлеб, всё до зернышка. И иные припасы. Вези всё в верхний город. А главное, проследи, что там ни молотка, ни топора не осталось. Пусть всю бронзу, хоть бы это иголки и ножницы были, привезут в город. Ничего там не оставляйте, проверь каждый сарай, во все кувшины загляни. Да, ещё одно дело. Из мастерских в той усадьбе работниц забери, нечего женщинам за городом сидеть, чтоб охотников за ними приманивать. Возьмите оттуда все полотно, что они напряли и наткали, пригодится. Всё понял?
Что это за «та усадьба» Хастияр не знал, но догадался, что, верно, какое-то из загородных царских имений.
Хеттору сосредоточенно слушал царя, кивал, соглашаясь с ним. Неудачный поход ахейцев, который бесславно закончился пять лет назад, вспоминался и ему. Кто знал, что это будет только первая попытка, что люди Аххиявы попробуют напасть на Трою снова? Казалось, что урок им преподали доходчивый. Хеттору понимал, что за прошедшие пять лет можно многое было сделать для подготовки Вилусы к войне. Если бы только знать, что нынешний день однажды придёт. Но тогдашний успех многим вскружил головы. Привыкли люди считать, что Троя сильна и могуча и никто на неё не посягнёт, раз уж те пришельцы, собрав внушительную рать, какой никогда не собирали, не рискнули сунуться сюда, решили попробовать на зуб Милаванду, да и оставили там те зубы.
И вот сегодня приходилось делать то, что можешь. Алаксанду никогда прежде не приходилось воевать под стенами родного города. Стычки с пиратами не шли ни в какое сравнение, а великий поход на восток, в котором участвовали троянцы, унёс их слишком далеко от родной земли.
Хастияр рассказал всё, что знал о войске запада, те сведения, которые он узнал во время поездки в Аххияву. Не так уж много он мог сделать сейчас для Вилусы. Пожалуй, когда вернутся воины, которых Алаксанду отправил на разведку, тогда и можно говорить, насколько силён их враг.
Вновь Хастияр остался один после того, как закончился совет у приама. Вновь заняться ему было нечем. Но теперь во дворце тревога будто в воздухе повисла. Разом дворец опустел, даже слуги куда-то попрятались.
Потому Хастияр решил, что ему следует собраться с мыслями и спокойно подумать, ибо было о чём. Во дворце и место было для этого подходящее, прямо на крыше.
Дворец приама, как и ему положено, возвышался над троянской цитаделью. Крыша у него плоская, и с неё отличный вид открывается на город и его окрестности. Тут Хастияра никто бы не побеспокоил, наверху он был наедине со своими мыслями.
День клонился к закату. Сейчас, в самом начале лета, стояли самые долгие дни года. Да, пожалуй, сегодня и был самый длинный день, хоть до солнцеворота ещё далеко. Просто ещё утром был мир, а вечером началась совсем иная жизнь. Этот день разделил жизнь пополам.
Но окрестности Трои выглядели безмятежно. Ничто пока не говорило, что враг где-то рядом. Наоборот, стоял отличный летний вечер, жара спала и с моря дул освежающий ветер. Закатное солнце освещало и морскую гладь, и окрестности города. Его лучи блестели на листьях олив, что тянулись от самого нижнего города и дальше на восток, до подножия холмов, покрытых виноградниками. К югу зеленели поля.
Хастияр долго разглядывал море, ждал, когда на горизонте появятся паруса ахейских кораблей. Но было тихо.
Может, это всё привиделось?
Он даже ущипнул себя.
Да вроде нет. Но и войска вражеского нет под стенами.
Неужели, это всё-таки пираты? Но как смогли взять крепость Тенна? Может, хитростью какой?
А может и не взяли? Может Тенн там заперся, вот как Алаксанду подумывает, и пираты просто окрестности разорили?
С братом Алаксанду Хастияр был знаком мельком. На паре пиров встречал. Тот не производил впечатления человека нерешительного, какой за стенами укроется, пока подданных режут.
Хетт хотел уже спускаться вниз, ведь ничего нового так и не увидел, да и отвлечься от тревожных событий всё равно не удалось. Но тут, далеко на юге, заметил дым.
Его рассеял ветер, но даже отсюда, с высоты дворца, видно было, что это пожар. Далеко, на самом краю земель Вилусы.
Вилуса встречала новый день. Казалось, что не опускалась на город темнота, ведь прошедшая ночь не принесла желанного покоя. Город не спал, троянцы ждали новостей и надеялись, что всё разрешится. Может быть, враг не посмеет напасть на землю Вилусы. Или окажется вдруг, что это не грозный флот великого царя, а жалкая кучка морских разбойников. А с ними уж без труда справится троянское войско.
Но вместе с утренней дымкой растаяли надежды на благополучный исход. Едва рассвело, у ворот Трои появились первые беженцы.
Перед бревенчатым частоколом столпилось два десятка человек. Женщины держали на руках детей. Матерям нелегко далась их ноша, ведь они несли и грудных младенцев и детей по два, три года отроду. Те, кто хоть немного старше, прошли весь путь сами. Они молчали сейчас, явно выбившись из сил после тяжелой дороги, и смотрели на город так, как иной взрослый посмотреть не может. Будто не пережили бегства из родной деревни и глядят сейчас, будто уже стояли на той стороне, среди мира мёртвых.
Мужчин было всего двое, оба пожилые, да и те по виду крестьяне, которые редко отлучались из родной деревни. Путь до троянской цитадели для них получился труднее, чем для иных до Янтарного берега.
Из-за ограды нижнего города на них сейчас смотрели такие же испуганные женщины и подростки, ведь часть воинов ушла вечером вместе с наследником. Они тихо перешёптывались, разглядывали тех, кого несчастье заставило бросить дома и прийти в город.
Наконец одна из женщин не выдержала:
— Пропустите нас. Мы всю ночь шли.
После её слов по ту сторону ограды испуг и оцепенение разом прошли. Будто от одного горящего угля вспыхнул пожар, и разом загорелась сухая трава. Так быстро прошёл первый страх.
Ворота нижнего города открыли, и беженцы вошли внутрь. Их тут же окружили испуганные горожане. Они расспрашивали о новостях, перебивая друг друга. Им протягивали кувшины с водой и принимали младенцев из рук, утомлённых матерей.
Поднялась суматоха, однако поначалу троянцы суетились без всякой пользы. Пока над толпой не послышались крики:
— К царю идите! Пусть царь их услышит!
Несколько человек, обгоняя друг друга, бросились к воротам цитадели. Вскоре Алаксанду появился перед воротами нижнего города. Хастияр решил, что и ему надо быть там. Никаких приказаний приам ему пока что не давал, и посланник мог поступать только по своему разумению. Что же, расспросить беженцев и узнать от них, что представляют из себя враги, было тем, чему его учили с юных лет.
Алаксанду выслушал сбивчивые речи крестьян. Внимательно рассмотрел женщин, особенно тех, кто был помоложе, а потом грязно выругался.
— У них, значит, шлемы с рогами были? — спросил Алаксанду, — чего ещё заприметили?
Но крестьяне мало что могли рассказать приаму. Ближе к вечеру, на их деревню, что стояла на южной окраине земель Вилусы, напали. Врагов было много, толком и не разглядеть. Только рогатые шлемы, что в обычае у соседей-шардана смогли приметить крестьянки. Эти женщины жили чуть поодаль, в домах на краю деревни. Как только в деревне начался пожар, они только и успели, что схватить детей да скорее уходить.
Шлемы с рогами. Аххиява такие тоже любят, но у шардана они чуть ли не поголовно.
Беженцы рассказали Алаксанду, что захватчики прекрасно видели, как жители деревни стремятся покинуть её и даже не пытались им помешать. После подобных новостей Алаксанду помрачнел, да и хлопнул себя по бедру с досады.
— Вот, что надумали, твари, — только и сказал приам.
Хастияр молча рассматривал женщин с окраин Вилусы. Среди них ни одной старухи, все они вполне здоровы и пригодны стать живым товаром. Их отпустили просто так. Разве это похоже на пиратов, искателей лёгкой наживы?
— Алаксанду! Пропустите меня к царю!
Разом все обернулись на крик. Это был Астапи. Купец со всех ног примчался, только лишь узнал о новостях. Он пытался растолкать горожан, которые обступили приама.
Люди нехотя расступились, Астапи подошёл к царю. Он был бледен, и еле языком ворочал, запинаясь при каждом слове.
— Что случилось? — приам спокойно обратился к нему. Он ничуть не оскорбился поведением купца. Ведь Астапи был не просто торговцем, а доверенным лицом царя. Ему часто поручали тайные дела за пределами земель Вилусы.
— Там дочь моя была, туда она поехала, — Астапи никак не мог взять себя в руки, словно речь давалась ему с трудом, — дочь моя там сейчас, с мужем они поехали, родню его навестить. Не видали её, не с вами ли ушла?
После слов купца на площади стало тихо, все замолчали, боясь сказать хоть слово шёпотом, а тем более, посмотреть ему в глаза.
Нет, не видали. Иначе бы дочь Астапи пришла в город вместе с ними. Яснее ясного, и не надо слов, чтобы это понять.
— Может, жива ещё, может, просто в плен взяли, девчонка же молодая совсем, — кто сказал эти слова, так толком и не поняли.
Но после них купец побелел ещё больше. А приам поглядел в сторону, откуда послышались эти слова так, что никто бы не рискнул в том сознаться.
— Астапи, — тихо сказал правитель, — ты меня знаешь, и я давно тебя знаю, так что скажу, как есть. Горю твоему сейчас не поможешь. Тех, кто в плен попал, мы отобьём, а за тех, кто погиб, отомстим. Только слова мои тебе не помогут, а что я за своих людей из каждой этой твари душу выну, ты сам знаешь.
Вместо слов Алаксанду просто положил руку ему на плечо. Отчего купец только рукой глаза закрыл. Никто не увидал его слёз. Ведь негоже мужу, умудрённому годами, плакать.
— Хасами,[144] — обратился Алаксанду к беженцам, — у кого из вас родня в городе есть, идите в их дома. А кому идти некуда, тем я под своей крышей место найду.
Алаксанду повернулся к стоящему позади Атанору и собирался дать ему распоряжения, но осёкся, когда взгляды их встретились.
— Она тоже там, Алаксанду, — сказал советник, — Палхивассена не вернулась.
— Она c Теану? — просил царь.
— Да. Теану повезла её смотреть куссат,[145] — ответил Атанору, — а он... вернее, оно, поместье — там.
— О лаха массата... — прошептал Алаксанду, — светлый бог наш, заступник, отвратитель зла...
Он перевёл взгляд на молодого человека, стоявшего рядом со старым другом. Этримала. Бледный, как снег, что выпадает в Трое раз-другой в самые суровые зимы и иногда даже залёживается до полудня.
— Отец, — позвал Хеттору, — дозволь мне...
— Нет, — отрезал Алаксанду и посмотрел на Астапи, который просто сел на землю и закрыл лицо руками, — ты останешься.
Хеттору прикусил язык.
— Атанору, — сказал приам, — помоги людям. Я проверю, как размещают зерно.
Царь удалился. Хеттору приблизился к молодому человеку, сыну Атанору и положил руку ему на плечо.
— Он её выручит, брат. Куршасса выручит.
Этримала не кивнул, а скорее вздрогнул. Видно было, что надежды ему слова царевича не прибавили.
Они удалились. С беженцами остался Атанору.
Хастияр хотел было что-то сказать купцу, да слов не находилось.
Купцы-смельчаки из числа самых отчаянных, про которых с присвистом говорят: «Да он на всю голову отбитый», — рассказывали, будто на востоке Злого моря в суровые зимы случается дивное диво — волны, что беснуются в жестоком шторме, в противоборстве Аруны и Иллуянки, замерзают, превращаются в ледяные скалы причудливых и страшных форм. Здесь в Трое, конечно, знают, что такое лёд. Но замерзшие лужи поутру, это одно, а вот такое... какое и представить-то нельзя... Купцы, впрочем, те ещё врали. Разве можно сковать море? Как и время, течение которого неумолимо для смертных и подвластно лишь богам.
Конечно можно. Здесь, в Трое, таких ледяных чудес не бывает, а в Великой Зелени и подавно, но злокозненный Иллуянка[146] может иначе подгадить — нашлёт мёртвый штиль и даже ряби не разглядеть на водной глади.
Вот тут-то, в безветренном жарком полуденном мареве и казалось Хастияру, что время остановилось совсем.
Прошло три дня. Три дня в полной неизвестности. Никаких парусов на горизонте. Никаких клубов пыли на дорогах.
Три бесконечных дня. Три вечности.
Никаких вестей от Куршассы, который выехал из города на тридцати колесницах, собираясь в усадьбах воинов собрать пару сотен упряжек и несколько тысяч человек пехоты.
Поток беженцев за эти три дня из ручейка превратился в реку, и река эта не позволяла объявить происходящее дурным сном.
В первую же ночь сбежал Этримала, наплевав на приказы отца и приама. Сбежал к Куршассе, вызволять свою невесту, Палхивассену, дочь Алаксанду. А Хеттору остался в городе. Кусал губы. Ждал, что назовут трусом.
— Ты военачальник, — напомнил ему Хастияр.
Сам он не знал, куда себя деть. Ходил за приамом, выпрашивал, где и чем помочь.
Да чем он поможет? Воинов с колесницами из-за пазухи достанет?
Хоть древки стрел править дали бы. Да есть мастера порукастее.
Ну кто он такой? Подвешенный язык, да привычные к скорописи руки теперь уже бесполезны. А до мечей и копий покуда не дошло.
Вот и оказался он хоть внутри, а будто снаружи. Будто сторонним наблюдателем. На лица людей смотрел. Старался слова запоминать, каждый жест, каждую слезинку.
Запоминать и записывать.
Палхивассена. Весёлая смешливая девчонка. Имя своё будто в шутку получила. «Широкая телом». Ну кто в трезвом уме так дочь назовёт? Алаксанду, глядя на жену свою, назвал. В уме, конечно же, не трезвом, на радостях. Чтобы, значит, дочь в мать пошла. Ну она и пошла. Обе... широкие. Нет, не толстые. Груди большие, бедра широкие и то, что пониже спины. Но не чрезмерно. На Великую Мать не похожи.
Красавицы, с Элиссой легко поспорят.
Девушка поехала с будущей свекровью смотреть поместье, подаренное к предстоящей свадьбе Палхивассены и Этрималы.
Прошло три дня.
Наступил полдень. Небо, подобное чаше из наилучшего горного хрусталя, опрокинулось над Вилусой. Его безмятежность не могло поколебать ни одно облачко. Иллуянка перестал вить кольца. Ветер умер. Жара опустилась на город, придавила всё живое в его окрестностях.
К полудню над холмами появилась та самая пыль, которой со страхом, который день ждали троянцы.
Чахлые клубы без ветра-то.
— Идут!
— Кто? Кто там? Аххиява? Шардана? Наши?
— Не разобрать!
На южной дороге появились колесницы и пешие. Немного.
Двигались они... в беспорядке.
— Наши!
— Врёшь!
— Да чтоб Инар[147] меня обессилил!
— Дурень, о чём думаешь в такой час!
— Так наши или нет?
— Да вроде наши.
— И верно.
— О боги... Апаллиуна...
— Наши...
Воины приблизились к городским воротам. Поодиночке и небольшими группами, пешие или на колесницах, которые везли измученные кони, израненные, побитые, троянцы понуро брели к городу.
Открылись ворота нижнего города, и первые воины двинулись по безмолвному людскому коридору. Шли, опустив глаза.
— Да не молчите! — закричала какая-то женщина.
Люди очнулись от оцепенения, зашумели. И воины начали отвечать.
Их разбили.
Алаксанду почувствовал, как Куду-Или[148] выбил землю у него из-под ног.
В поражение сложно было поверить, ведь троянское войско славилось далеко за пределами родной земли. Колесничие Вилусы не знали поражений, так говорили с давних времён.
— Как это случилось?
Он не дождался ответа. К воротам подъехала очередная колесница. У неё были разломаны борта, но случилось это явно не в бою, а после. Воины сами их сломали, чтобы получить больше места на площадке.
Чтобы положить там человека.
На колеснице стоял Этримала, он и правил.
Лошади шли шагом, и тот давался им с трудом.
Алаксанду побледнел, и бросился к колеснице. За ним поспешили Хеттору и Хастияр. Хеттору сам вернулся лишь недавно. Все эти дни он разъезжал между цитаделью и ближайшими имениями, собирал людей с округи, привозил припасы в крепость.
На переплетёных ремнях лежал Куршасса. Правое плечо раздроблено, его успели наскоро перевязать обрывками одежды. Кровь текла из-под куска полотна, она смешалась с пылью, которая осела на повязки за время пути. Такое же кровавое пятно расплывалось в верхней части живота.
Он никого не узнавал, но, то и дело шептал что-то непонятное.
Люди засуетились, предлагая помощь. Никто не знал, как следует поступить с раненым.
— Я успел, — тяжело выдохнул Эримала, — боялся, что не смогу его домой довезти.
Хеттору огляделся по сторонам, явно высматривая кого-то. Хастияр знал — кого.
Этримала провёл ладонью по лицу.
Хеттору сжал зубы. Ничего не сказал. не нужны тут уже слова.
Царевича следовало отвезти в верхний город, во дворец. Если он смог выдержать дорогу до города, то доехать к родному дому тоже сможет. В первые мгновения так все и подумали.
Но потом кони сделали ещё пару шагов. Колесница дёрнулась. От слабого толчка Куршасса застонал.
Потому решили, что не следует его тащить в цитадель. Подбежали люди с носилками. Царевича аккуратно переложили на них и отнесли в ближайший дом, который находился возле ворот.
Дом принадлежал гончару. Он был маленьким и тесным, по сравнению с богатыми домами в цитадели, и не мог вместить родственников и друзей царевича, которые сбежались, едва услышав о несчастье.
Алаксанду сидел рядом с сыном. Шерстяное покрывало, которое застелили на ложе, успело пропитаться его кровью. Куршасса никого не узнавал, он шептал что-то бессвязное, только вздрагивал, когда отец пытался напоить его. Царевич то и дело перебирал пальцами, будто пытался стряхивать с себя невидимые пушинки.
Элисса тихо вошла в комнату, она села рядом с Алаксанду. В дверях она столкнулась с Хастияром. Он посторонился, пропустил её к мужу. А Элисса вдруг отшатнулась от него, словно прикоснулась к расплавленному металлу. Она смотрела на умирающего мужа так, как будто видит кошмарный сон и никак не может проснуться.
Элисса наклонилась к царю и сказала ему несколько слов. Алаксанду только кивнул в ответ, согласился с невесткой. Не следует приводить ребёнка.
Он совсем малыш.
Не нужно.
Хеттору взял Куршассу за руку, наклонился к нему и начал говорить. Но всё было бесполезно, лучшего друга царевич тоже не узнал. Тогда Хеттору опустился на колени и сел прямо на пол.
Так бы он долго сидел возле ложа, замерев и став третьим, чьё горе невозможно было измерить.
В комнату вошёл Хастияр. До сих пор он стоял в дверях и не пускал посторонних, так как не смог найти себе другого занятия. Он положил Хеттору руку на плечо. Тот снизу вверх посмотрел хетту в глаза и повиновался невысказанной просьбе. Они вышли наружу.
— Останься за старшего сейчас, — сказал Хастияр, — пусть они простятся. А за людьми присмотр нужен. Собрать всех, кто вернулся. Оружие раздать, кладовые проверить.
— Проверил уже, — пробормотал Хеттору.
— Проверь ещё раз. Вдруг, что-то упустили.
Троянец только посмотрел в сторону двери, за которой сейчас умирал его лучший друг. Потом он молча пропустил Хастияра вперёд себя, и сам встал на колесницу.
Был бы здесь Ассулапийя, смог бы что-нибудь сделать?
Кто же теперь знает...
Вечер опускался на город, но жара не спадала. Было душно, пыль казалось, так и стояла в воздухе. Только лишь с наступлением сумерек с моря подул лёгкий ветер. Он немного ослабил жару, принёс желанную прохладу.
С наступлением ночи Куршасса умер.
— Гнев, богиня, воспой Палемона, Алкеева сына! Гнев проклятый, страданий без счёта принёсший ахейцам...
— Не каркай, дурень! — раздражённо бросил Мелеагр, оборвав стройный звон струн и мелодичный голос кикона.
Орфей от неожиданности вздрогнул и одну струну порвал. Печально осмотрел лиру, потом с досадой взглянул на Мелеагра.
— Чего ты так орёшь Ойнид?
— Рот твой поганый затыкаю. Ишь, чего удумал. Страдания бессчётные накликать.
— И верно, перегнул ты здесь, Орфей, — осторожно заметил Оикл, сын Антифата, слушавший певца, — дела-то отлично идут, даже я не ожидал таких успехов, да без Алкида.
— Горе нам всем без Алкида, — пробурчал певец, — попомните мои слова, да поздно будет. Я бы не стал продолжать. Не к добру эта ссора, ох не к добру.
— Да ты известное ссыкло! — усмехнулся Мелеагр, — что тогда, что сейчас, толком и драки-то не было, а уже китуна сзади побурела и пованивает.
— Я в тот раз и не подряжался на край света с вами переться! — возмутился Орфей, — я Бореадам помогал, родичам.
— Да какие они тебе родичи.
— Уж роднее, чем вы, ахейцы.
— Оно и верно. Чего вот только сюда припёрся? За лёгким золотишком?
— Никто не обещал, что оно лёгким будет, — возразил Орфей, — ни тогда, ни сейчас. И если уж припоминать, кто где сильнее обгадился, то могу тебе спеть, как некие богоравные герои храбро убедили себя, что доблестью великой будет не на Трою напасть, а несколько захудалых лачуг ограбить. Проще так, вестимо, а значит великая в том мудрость и отвага. Хочешь таких песен, герой Мелеагр? Их есть у меня.
Курет потянулся к мечу, но Оикл проворно остановил его.
— Ну будет вам, уймись, Мелеагр. Орфей в общем-то тоже прав. Мы эту землю тоже окропим красненьким. Видал, как лавагет троянский знакомца моего, Клеолая, сшиб? А Дайлеон? Сколько битв прошёл, от колхов целым вернулся, а тут первым же ударом его...
— Ты лучше скажи, где тот лавагет теперь? — усмехнулся Мелеагр, понемногу остывая.
— А что? Среди мёртвых не нашли, стало быть, живой.
— Я видел, как он падал.
— Ну, значит, с собой утащили.
— Точно, утащили, — подал голос юноша лет шестнадцати, что тоже слушал Орфея, но до сих пор молчал, — я видел. Я там близко был.
— Во, — кивнул Оикл, — Нестор не даст соврать.
— А я что-то тебя в самой-то гуще не припомню, парень, — прищурился Мелеагр, — уж не заливаешь ли ты мне сейчас?
— Был я там! — возмутился молодой Нестор, сын пилосского басилея Нелея, — меня ещё Эвдор оттолкнул, когда троянец один в дорогих доспехах, что подле их лавагета бился, едва меня с наезда не продырявил.
В самом Пилосе Нестора называли «микенским заложником», ибо он, единственный из двенадцати сыновей басилея уцелел после резни, устроенной Палемоном, что обрушился на мятежный Пилос, совсем обезумев от горя. После битвы при Клеонах это случилось. Там великий Алкид разбил племянников Авгия и потерял брата. Все сыновья Нелея в резне погибли, только младший уцелел и был отдан заложником Эврисфею.
Ванакт заложником не особенно дорожил, послал вместе с войском под Трою. А может был в том некий хитрый план — держать Нестора поближе к Алкиду. Сын Нелея, изредка пересекаясь с военачальником в львиной шкуре, держался подчёркнуто почтительно, но люди бывалые и мудрые только головами качали, видели притворство. Ну и как иначе быть, когда душа словно струна на лире? Так натянута, что вот-вот порвётся. Каково рядом с убийцей братьев находиться? Каково его первым воеводой звать?
Что обо всём этом думал Алкид, никто не знал. Он мальчишку не замечал или делал вид, что не замечает. А после той ссоры с Меланподом, когда они все горшки побили, Палемон и вовсе почти не показывался на людях. Обиделся и от всего устранился. Вот как повязал Тенна-троянца, так больше ни к палице своей любимой не прикасался, ни к украшенной самоцветами булаве из Чёрной Земли, что Иолай таскал за ним, как знак верховного начальника.
А в песне Орфея доля правды была. Ахейцы без Палемона и верно едва не огребли. Как раз посреди этих дрязг явилось троянское войско и вломило так, что многим мало не показалось.
Палемон, Талза-союзник из шардана, да родич его, именем Тарвейя всё считали, сколько у приама войска в колесничных городках к югу, да к северу. И много ведь насчитали и даже тревожно как-то стало. Сведения о делах и силах заморских не один Алаксанду собирал. Эврисфей, а вернее его тесть, тоже этим занимался.
Часть микенского войска, меньшая, возглавляемая Палемоном, высадилась на остров Левкофрис, Левковасса по-местному. Отвлечь троянцев, на себя их внимание оттянуть. Крепость Тенна взяли внезапностью и хитростью. Загодя на остров зашёл купеческий корабль с вином. Купцы сумели опоить стражу, что за морем должна была следить, вот та явление ахейцев и прозевала. Малый отряд Палемона всего на шести кораблях подошёл к острову ночью. Ахейцы высадились подальше от поселения и не стали вырезать его сразу, попрятались до утра. Человек тридцать с купцами прибыли, загодя, и в условленный час подожгли селение сразу в нескольких местах, а саламинский басилей Теламон, с которым Алкид последние пару лет приятельствовал, такую прыть явил, что в крепость Тенна ворвался через главные ворота прежде, чем троянцы успели понять, что происходят.
Иные теперь предполагали, что нынешнее странное поведение Алкида вызвано обидой на Теламона, дескать опередил и славу заграбастал. Рассказывали, что лавагет даже хотел убить приятеля в гневе. А что? Многие верили. Палемона уже пару лет никто не видел в добром расположении духа. Был он извечно зол, всем недоволен и раздражителен. Немало народу, попавшись под горячую руку, лишилось зубов. Радовались, что жизни сберегли. Вот и шептались, будто умный Теламон от смерти спасся тем, что начал проворно возводить жертвенник Алкиду-победителю, чем угомонил буйный нрав предводителя.
Мелеагр при взятии крепости Тенна не присутствовал, но был уверен, что всё это — чушь собачья. Не мог злиться Алкид от ревности к славе. Это вовсе не про лавагета. Ему, как знали ныне немногие, и раньше было на славу и почести наплевать, а теперь и подавно.
К числу этих немногих принадлежал Мелеагр Ойнид, сосватавший-таки за Палемона свою сестру Деяниру. Та оказалась плодовита, залетела моментально, и уже нянчила дочь, Макарию. «Счастливую». Впрочем, для Деяниры рождение дочери счастьем не обернулось. Была она мужем бита за то, что не сын. С Палемоном они постоянно собачились. Деянира, хотя непрерывно терпела от раздражительного мужа битьё, к покорности, тем не менее, никак склоняться не желала. Куретка же. Гордая, своенравная. Однако, ходя постоянно в синяках, она на судьбу совсем не жаловалась. Наоборот, гордилась страшно, что с величайшим героем спит. Трахались они в Калидоне — вся Куретия ходуном ходила. Поорать во время этого славного дела Деянира любила так, что всех мужей в округе завидки брали.
После рождения дочери она очень быстро забеременела снова и всем рассказывала, что теперь-то уж точно сын будет, по всем приметам видать. Палемон заявил шурину, что имя парню уже придумал. Гиллом будет. Мелеагр боялся предположить, что случится, если Гилл тоже окажется девкой.
В Калидон Алкид сбежал, потому как в Тиринфе совсем тошно стало. Мать горевала по Ификлу и пилила. За всё, за всякую мелочь. Поедом ела, что Лаоному продержали в девках «до старости», хотя братья по возвращении из Колхиды сразу выдали её за тенарца Евфема, что с ними вместе в поход ходил. Да вроде вот, выдали же, мужняя жена теперь, ан нет, Алкмена всё равно продолжала гнобить старшего.
Они оба понимали, почему так — Алкид похоронил брата не по ахейскому обычаю, в толосе, а по куретскому. Сжёг на костре. И костёр едва не до неба сложил. И кучу пленников при этом зарезал.
Нет нигде могилы Ификла. Пепел по ветру развеян. Себя Алкид повелел похоронить так же. И всем своим нынешним житьём приближал этот час. Прямо жаждал смерти.
Ванакт совсем задрал придирками. После той битвы с Молионидами Алкид его хотел удавить. Тот об этом догадался и запретил лавагету вообще появляться в Микенах, окружил себя усиленной стражей и общался исключительно через Капрея, которого сделал своим глашатаем. Недавний пленник так глубоко запустил свои ручонки во все царские закрома, что Амфидамант уже не рад был, что его приблизил. Да избавиться оказалось непросто — бывший Эриманфский Вепрь был умен и скоро стал просто-таки незаменимым поверенным во всех делах.
В Калидон Эврисфей отпустил Алкида с лёгким сердцем — гора с плеч. Благо тот перед этим на блюдечке преподнёс сыну Сфенела всё, о чём тот мечтал — весь Пелопсов остров. После гибели Ификла Палемон озверел. Гекатомбу тени брата принёс такую, какую не приносили и богам. Особо впечатлительные шептались, что по Элиде текла кровавая река, а шутники зубоскалили, что оной рекой Алкид смыл дерьмо из Авгиевых конюшен.
И вот — все враги ванакта на юго-западе замирены. Теперь можно и на север посмотреть. Пусть лавагет сидит в Калидоне, действует на нервы Эдипу. Хорошо-то как.
Успокоить Алкида мог только племянник. Палемон и раньше к нему, как к родному сыну относился, а теперь и вовсе пылинки сдувал. Девятнадцатилетний Иолай, умный, спокойный, уравновешенный, состоял теперь при дяде телохранителем. Вот только не его охранял, а всех окружающих сберегал от членовредительства, на которое был ныне лёгок сын Алкея. А может Амфитриона. И то, и другое стало забываться. Куреты шептались, что Палемон не человек вовсе, а полубог. Не иначе как сын Зевса. И не какого-то там Диктейского, второсортного божка, а Додонского, самого настоящего царя всех богов. Самого главного.
Потому и столь суров, столь неукротим, что подобен родителю, Астропею, «Мечущему молнии».
Когда Эврисфей неожиданно для всех ахейцев стал собирать большой поход на Трою, главного лавагета, конечно, снова вызвали в Микены. Кому как не ему предводительствовать?
Но Алкид упёрся. Хватит, навоевался. Надоело. Сам воюй.
Однако Эврисфей такого ответа ожидал.
«Ты же не хочешь, чтобы твоя мать на старости лет стала изгнанницей?»
Таких речей Палемону давно никто не осмеливался говорить. Но ванакт за последние годы укрепил власть, окружил себя верными людьми. Верность щедро оплачивалась. Нет, ничегошеньки Палемон ему уже не сделает. Не дотянется. Некоторые друзья уже сторонятся. Наворотил дел, показал себя. Да и есть ли ещё друзья? Один Автолик за морем. Может быть... Сколько лет от него ни слуху, ни духу.
А Эврисфей не только кнут показал, нашёлся у него и пряник:
«Сослужишь последнюю службу — свободен».
Последняя служба...
Алкид согласился. Произнёс клятву — омыть палицу в крови троянцев. Со скрипом зубовным, но слова были сказаны. Боги — свидетели.
Он возглавил поход.
Этому никто не удивился. А вот самому походу и воле ванакта удивились все. Думали, что сын Сфенела теперь закусится с Эдипом, а оно вон как получилось. Ходили слухи, будто царя к тому смог принудить ванакт Чёрной Земли. В Микены и верно заявилось очередное посольство, после чего началась скрытная подготовка к войне. Велась она до того умело и продуманно, что поначалу люди замечали только то, что царские писцы чего-то сверх обычного суетятся с табличками своими. Вроде и больше их стало, писцов-то. Да и многие из них — чужеземцы с крашенными глазами.
Народ жил себе, как обычно. Подати не увеличились, три шкуры ни с кого не драли. Но строили новые амбары, склады, а в Навплий зачастили корабли из полуденной страны, под завязку гружённые зерном, а также иным многочисленным припасом, без коего на войну лучше не собираться.
Если кто распускал язык о подготовке к войне, то царёвы слуги такие речи пресекали. А если пресечь не удавалось, то кивали на то, что стоит ждать кровавого спора с Фивами, кто тут ванакт настоящий.
Даже войско собралось как-то незаметно. Говорили, что на Тенаре, где сидел зятёк Палемона. На Эвбее, на Саламине, в Иолке.
В Микенах тишь да гладь. Никакого шума. Никакого скликания купцов, потребных для прокормления многотысячной рати. А рать-то собралась огромная. И не из одних ахейцев состоящая.
Флот составили из более чем двух сотен кораблей. Он прибыл к берегам Лесбоса, Лацпы по-местному, к назначенному дню почти одновременно с подходом большого войска союзников — шардана. Всем войском командовал Палемон, но некоторые в том сомневались. В шатре его часто видели некую загадочную фигуру. Чужеземца, о котором никто ничего не знал, прозвали попросту Меланподом, «черноногим». Его сородичей в войске насчитывалось десятка три и все — важные начальники.
Объединившись, пришельцы обрушились на городок Лирнесс-Лурманесу, или Руманесу, язык сломаешь. Это был один из «колесничных» городов троянского царя. Тут были обустроены мастерские, амотейонады, где ладили борта и колёса, делали упряжь. Здесь располагались конюшни на сто пятьдесят лошадей. По две на колесницу, одна заводная. Город выставлял по воле царя десятую часть от всех троянских колесниц и был в округе такой не единственный. Вокруг раскинулись привольные пастбища, цветущие сады, богатые поместья знати и воинов.
Талза с Тарвейей по наущению Меланпода скрытно и быстро прогулялись по колесничным городкам, да гарнизоны вырезали, врасплох застав большинство, лошадками разжились вдвое, даже втрое против того, что имели прежде. Ахейцы-то из-за моря мало лошадей привезли. Хлопотно это, гиппогоги[149] ладить. Да и где лучшие лошади, чем здесь в Ассуве? Не зря же целую страну обширную в их честь назвали. Лошадок то есть.
За считанные дни молодецким наскоком, ударив в нескольких местах, ахейцы и шардана загребли такую добычу, о которой в прошлые годы и мечтать не могли. Добра всякого горы, рабы, лошади и колесницы, не успевшие вступить в бой, оружие и доспехи. И это ещё не Троя. Даже не предместья её.
И тут как гром среди ясного неба — о чём-то разлаялся Палемон с Меланподом и свалил морем Левкофрис брать. Огрызнулся напоследок — что остров возьмёт, ибо дал клятву, что палицу свою в троянской крови омоет, но на этом всё. Палец о палец больше не ударит. Не зря с Автоликом дружбу водил. Нахватался премудрости, как клятвы нарушать, не нарушая.
Некоторые напряглись. Вспомнили, вот это самое «палец о палец не ударю» под Милавандой. Видать, в привычку у Палемона такое стало входить.
Но большинство не обратило внимания. Головы у воинов закружились от успехов. Тут-то и явилось троянское войско. Поначалу, как нож сквозь масло пролетели троянцы через ахейский лагерь, даже палисадом не окружённый. Налетев, как ураган, что крыши домов, будто пушинки в воздух взметает, троянцы разили пришельцев длиннющими колесничными копьями, давили конями.
Кому-то показалось, что сами боги этой земли пришли спросить с захватчиков за разбой, пролитую кровь, слёзы женщин и детей. Тут бы и очередной бесславный конец мог настать всему ахейскому предприятию, да лавагет троянский сам победу отдал — налетел в числе малом. Потом разобрались, что у него едва сотня колесниц была. И «бегунов» всего ничего.
Троянцы бились отчаянно и побежали не сразу, как увидели, что враг опомнился и осознал, что числом значительно превосходит защитников этой земли. Вот как лавагета их сразил Лигерон, тогда уж дрогнули. Да и то, уж на что Лигерон велик и могуч, даром, что молод, а с троянцем изрядно провозился. Сцепился в единоборстве, топором плечо разрубил, шлем дорогой, рогатый с головы сорвал. Троянцы лавагета отбили, немало своих при этом положив. Эвдор-мирмидонянин, ближник и побратим Лигерона, всё же сумел лавагету напоследок добавить — копьём дотянулся. Насмерть или нет, осталось неизвестным, троянцы отступили и вождя увезли.
Эту мономахию, хотя она и вышла не по обычаям ахейским, а просто посреди всеобщей свалки и лютой сечи, Нестор хорошо разглядел, о чём сейчас похвалялся, будто не просто свидетелем чужих доблестей стал, а самолично свершал подвиги, о которых вот сейчас Орфей песню сложит.
А как он, сын Нелея, там оказался? Мирмидоняне ведь, хоть и в общем войске, но всегда наособицу держатся. Слава об их вожаке такова идёт, что и союзники, такие-же ахейцы, сторонятся. А уж Алкид с ними и вовсе не дружит.
Впрочем, ему и до Нестора не было дела. Сын Нелея давно уж, как приметил, что Алкиду на него наплевать, подтянулся к мирмидонянам, коими верховодили старый Феникс и Лигерон. Великому бойцу со страшенной рожей минуло девятнадцать лет. Немудрено, что молодежь к нему тянется, а не к старым пердунам, которые чем-то вроде славны, да никто уж не помнит, чем именно. Сиденьем ровно на заднице под вражескими стенами в бездействии, не иначе.
Вот и сейчас Нестор подковырнул курета хитрым вопросом:
— Дядька Мелеагр, а чего это зятя твоего так чудно все зовут последние пару лет?
Мелеагр взглянул на парня с подозрением. Насмешничает или и впрямь не знает?
— Не пару, а больше. С тех времён, как мы из Колхиды вернулись и Ясон разжился там бабой, коя проклевала ему череп так, что у Ясона вся крыша протекла.
— Я слышал, она царевна тамошняя, — встрял Оикл.
— Да не, — возразил Мелеагр, — не царевна, а жрица Великой Матери. Её даже и звали похоже на матере тейя, Мать Богов.
— И каким она тут боком? — спросил Орфей.
— Вот пошёл бы с нами, так знал бы, — огрызнулся Мелеагр.
— Да не горячись, — примирительно поднял руки Оикл, — я тоже не знаю. ну, слышал кое-что, да мельком так, вполуха.
— Ну, тут такое дело. В странах этих, кетейцев, да колхов, где мы побывали, в обычае женщин слушать...
— Слышал я, — перебил Мелеагра Оикл, — как ту добычу, что вы привезли, некоторые зовут «женскими дарами».
— Некоторые... — хмыкнул Мелеагр, — да как бы не все. На этих берегах особо чтят Великую Мать, больше, чем у нас. Вот, значит, поговоривают люди, что баба, Ясона окрутившая и многим нашим глаза затуманившая, не просто так это сотворила. Вроде как Гера ей бессмертие обещала, чтобы в наши земли исконные пройти.
— А зачем ей проходить? — спросил Орфей, — разве у вас её прежде не чтили? Да и на Крите тоже.
— Чтили всё больше лелеги, — объяснил Мелеагр, — а они не ахейцы. Они пеласгам родня. Ну так вот, Ясонова баба, значит, всем по ушам ездит, чтобы жертв Великой Матери приносили больше, храмы строили. Матере тейя становится Владычицей, вместо Атаны Конной, баба Ясонова за это бессмертие получает. Все довольны.
— И что, получила? — спросил Нестор.
— Не знаю, я потом не узнавал, — ответил Мелеагр, — только слышал краем уха, будто Ясон из-за этой бабы лишился силы, достоинства, а потом и рассудка. Я его три года не видел. Одни говорят, что уже помер, другие, что в ничтожество впал и по Фессалии скитается.
Орфей усмехнулся.
— Ну, конечно, с нами, куретами, такое бы ни в жисть не прокатило, — гордо вскинул голову Мелеагр, — у нас с бабами разговор короткий. Наш-то Зевс так перуном приложит, а то и вовсе подвесит любую богиню между небом и землёй. Но баба та колдуньей была.
— Ты говорил — жрица.
— Да для отвода глаз. А на самом деле колдунья. Окрутила всех. Я не поддался, а Палемон вот...
Мелеагр споткнулся на полуслове.
— Что Палемон? — спросил Оикл.
— Рабом царицы кетейской стал, — еле слышно прошептал Нестор, отвернувшись. С нескрываемым презрением и ненавистью.
Такое он не сам придумал. Люди говорили. А люди, как известно, зря болтать не будут.
— Палемон вот где силён, — похлопал Мелеагр ладонью по сгибу локтя, а потом постучал пальцем по виску, — а здесь слаб. Говорил я ему, беда одна от баб, а уж если баба царица...
— Что ж ты за него сестру свою выдал? — усмехнулся Оикл.
— Так Деянира хоть и баба, но наша, куретская, — не моргнув глазом ответил Мелеагр, — правильная.
— Ну а дальше-то что? — спросил Орфей.
— А ты сам не видишь, что ли? Выгорело у колдуньи. Повсюду герайоны строят, а сколько лет-то всего прошло? С Атаной наравне жертвы приносят. А если так пойдёт, то и вовсе забывать люди станут Атану Конную.
— Выходит, подвигами своими в земле кетейской... — начал Оикл.
— И у колхов, — перебил Мелеагр.
— И у колхов, — кивнул Оикл, — выходит, Палемон Геру прославил?
— Выходит так. Потому и зовут его теперь многие — Геракл.
Оикл не ответил. Привстал и помешал длинной ложкой полбяную кашу в котле над костром, возле которого они сидели.
— Готово, нет? — спросил Мелеагр.
— Готово вроде.
— Ну так снимай.
— Да уж... — протянул Орфей, — и верно говорят — полубог. А совсем недавно и мыслей таких не возникало. Помню же я его там, в Иолке, пять лет назад. А ныне такие дела творит.
— Даже и не творит, — то ли возразил, то ли согласился Мелеагр, — они как-то сами вокруг него творятся.
— И как оно? — спросил Орфей.
— Чего как?
— Ну, шурином полубога быть?
— Как... — криво усмехнулся Мелеагр, — каком кверху. Как захожу к нему в шатёр, всё время гадаю — предложит выпить или дубину в башку швырнёт. И всё с одной и той же набыченной рожей. Полубог...
— А что они с Меланподом-то не поделили? — осмелился спросить Нестор.
— Да кто ж его знает. Ещё в Микенах сцепились. С тех пор только и делают, что волками друг на друга глядят. Не по нраву этот поход Палемону.
— Почему?
Мелеагр пожал плечами.
— Я думаю, что Палемону не всё равно, чьи бошки проламывать. Дураки сочиняют, будто он у кетейцев навроде как в рабстве сидел, но это чушь полная. Я же был там. Это для них с братом едва ли не самые счастливые годы были. Ну да, край света. Под боком могучее царство, где особо не поозоруешь. Не на пир, опять же, прибыли, а на драку. Иные там навсегда и остались. А им с братом — счастье. Ванакт далеко.
Мог бы Мелеагр сказать, ещё — «и вся тяжесть, что на душе Алкида лежала, дома осталась». Мог бы сказать, да не сказал. Не умел так мудрёно говорить. Но сердцем чувствовал.
Палемон без зазрения совести готов был истреблять ахейцев, единоплеменников, а вот с кетейцами сдружился, что ли. С братом их великого царя немало времени провёл. И потому не видел, не желал видеть врагов на этих берегах.
А ещё великий Геракл не мог забыть глаза женщины, стоявшей против него на колеснице в рядах троянского войска.
Глаза Амфитеи.
Но о том курет Мелеагр, простой бесхитростный парень, хотя и басилея сын, не знал.
— Я слышал, не поделили какую-то девку, которую захватил Лигерон, — сказал Орфей, — вроде Палемон хотел её отпустить, но Лигерон упёрся, а Меланпод его сторону принял.
Мелеагр не ответил.
По лагерю прокатился шум:
— Эй, слыхали? Лазутчики вернулись! Троянцы в городе заперлись!
— Ага, пересрались там все! Кишка против нас тонка!
— Все за стенами сидят и никакого войска в округе больше нет!
— Выступаем, братья!
— На Трою!
Из шатра лавагета вышли вожди шардана и младшие военачальники ахейцев. Совещались, видать.
— На Трою! — провозгласил Талза.
Воины возбуждённо взревели.
— Припомним приаму брата нашего Сиваналу! — добавил Тарвейя.
В шатре остался один человек. Наружу со всеми не вышел. Сидел в тени, в походном кресле и пальцами покачивал за край серебряную чашу.
Человек улыбался.
Как известно, самый крепкий сон боги посылают человеку перед рассветом. С давних времён это причинило немало бедствий на войне. Не счесть случаев, когда заснувшие часовые становились причиной безнаказанного истребления многих доблестных воинов, кои в открытом бою, несомненно, не допустили бы столь сокрушительного поражения. Всякий разумный полководец о том знает и предпринимает меры, но всё же он вынужден доверять свою жизнь другим. Ну не может же он, в самом деле, самолично бодрствовать всю ночь? Все ночи.
Минувшие несколько дней, заполненные лишь напряжённым ожиданием, вымотали даже самых стойких. Хотя Хеттору давал стражам отдых, сменял часто, многие всё равно клевали носом.
Небо на востоке наливалось пунцовым румянцем. Над крышами спящей Трои в рассветной дымке проявились персты Вурусемы, но следовавшая за зарёй Богиня Солнца ещё не поприветствовала пробуждающийся мир. Тьма не спешила сдаваться и потому часовые заметили тени, подбиравшиеся к воротам, лишь тогда, когда до них уже можно было добросить копьё.
Лёгкие грубо сколоченные лестницы прислонились к частоколу и по ним принялись карабкаться люди[150].
— Смотри, смотри! — воскликнул один из часовых.
— Тревога! — заорал другой, но крик его быстро захлебнулся, стражник захрипел, изумлённо уставившись на оперение стрелы, торчавшей из груди.
Тревогу подхватили, но через стену успело перелезть уже два десятка аххиява.
— Вперёд, в башню! — раздался грубый, но явно молодой голос и несколько воинов, поспешили за своим предводителем, облачённым в недешёвый панцирь, набранный из больших подвижных пластин, и шлем из кабаньих клыков.
Вершину возвышавшейся на востоке горы рассёк надвое огненный всплеск, выпустивший в небосвод колесницу Хавелиоса.
Аххиява удалось занять одну из двух привратных деревяннных башен и распахнуть ворота, но дальше их продвижение застопорилось. Хеттору, хотя и измученный не менее своих воинов, а может и более, спал чутко и проснулся от первого же крика. Схватил шлем, щит и копьё. Мгновение колебался, надевать ли панцирь. Некогда. Выскочил из дома, едва не столкнувшись с Хастияром, который на бегу надевал перевязь с длинным треугольным мечом.
— К оружию, друзья, аххиява у ворот!
На стену у привратных башен лезло человек пятьдесят пришельцев. Часовых, принявших первый удар, было куда меньше, но они смогли продержаться.
В стремительно разгоравшийся костёр дрова подкидывали с обеих сторон — число бойцов Хеттору вскоре увеличилось десятикратно, но к воротам подоспело и подкрепление аххиява.
Хеттору, прикрываясь большим круглым щитом, уже наступал во главе троянской аристии. Перелезшие через стену пришельцы тоже быстро составили правильный строй.
Они двигались безмолвно.
Копья ударили в щиты. Чужой наконечник расщепил край щита Хеттору. Военачальник, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, хотя смертоносное остриё замерло возле самого глаза, сделал выпад копьём, целя в лицо противнику. Тот отпрянул. Хеттору шагнул вперёд, чувствуя, что построенный им маленький монолит следует за ним, не допуская разрывов строя.
Восходящее солнце позолотило верхушку сторожевой башни, но у её подножия ещё царила тьма, вспарываемая то тут, то там факелами. Рыжее пламя плясало в руках бойцов и слуг, и не очень-то способствовало удобству обзора поля боя.
Троянцы, толкаясь щитами и копьями, медленно, но верно, оттесняли пришельцев обратно к частоколу и воротам. Здесь собралась уже половина всех царёвых воинов, но сражаться могли всего человек сорок или пятьдесят. Остальные напирали сзади.
— Навались! — кричал Лигерон, — сейчас проломим! Ещё чуть-чуть!
Хеттору приметил руководившего юношу и пытался протолкаться к нему. Не только он определил главного, подле Лигерона сейчас жарило так, что хоть барана на вертеле подноси, испечётся за милую душу. А Безгубому,[151] Ахиллу, как его шёпотом называли за спиной злые языки, всё нипочём, он упивался дракой и ни одной царапины не получил, хотя под ногами корчилось в агонии уже немало народу.
Вокруг него бранились, сбивая дыхание, мирмидоняне. Некоторые из них, побратимы Феникса, взяли копья в руки, когда Лигерона ещё даже в задумке его отца не было.
Но как бы ни был хорош Лигерон, троянцы начали одолевать. Мирмидонян оказалось неожиданного немного.
Троянское копьё поразило в руку воина, прикрывавшего Лигерона справа. Боец на мгновение замешкался, чуть раскрылся и тут же захрипел, забулькал: копьё ещё одного троянца, который не проворонил оплошность противника, ударило прямо в горло. Лигерон оказался открыт справа и тут же был ранен в бедро. Вот и первая кровь. Пока пустяковая рана, но в таком положении недолго ждать чего и посерьёзнее.
— Надо отходить! — прокричал один из мирмидонян юноше, — не осилим!
— Ещё немного! Сейчас подойдёт Феникс!
— Их тоже становится больше!
Натиск пришельцев совсем захлебнулся.
— Так вам, ублюдки! — бушевал Хастияр.
Он удачно ткнул мечом под наплечник очередного аххиява. Тот отшатнулся и, потеряв равновесие, завалился назад, сбил с ног двоих своих товарищей.
— Ага!
Пришельцы пятились. Пятился, плюясь от злобы и Безгубый. В какой-то момент Хеттору, только что удачно напоившему копьё из горла врага, показалось, что напор налётчиков совсем сошёл на нет, что с его людьми бьётся только первая линия, а остальные обратились в бегство.
— Наддай, ребята! — заорал военачальник, — они бегут!
Троянцы отбили стену возле потерянной башни, отпихивали лестницы заготовленными шестами с рогатками на концах. Натиск пришельцев спадал.
— Много их там? — крикнул Хеттору.
— Совсем немного! — раздался несколько удивлённый голос одного из воинов, занявший стену, — не лезут больше!
Бойцы возле Лигерона не выдержали натиска и попятились, вынуждая отступить и его. Многие не смогли протиснуться обратно в ворота, ставшие вдруг уже игольного ушка.
Хеттору, тесня остатки налётчиков, прошёл ворота и остановился.
Мирмидоняне откатились.
Хеттору сжал зубы.
— Слишком просто, — сказал подле него Хастияр, вытирая клинок, — не может быть, чтобы так просто...
Царевич (ну а кто он ещё теперь, после смерти Куршассы?) взглянул на хетта. Он думал так же.
Хастияр осмотрел клинок и поморщился, увидев большую выщерблину. Где-то что-то рубанул в пылу схватки. Скверно. Не надо рубить, не для того меч сделан, чай не топор.
К воротам подоспел Алаксанду в полном доспехе и тут же накинулся на пасынка:
— Ты чего голый? Быстро облачайся!
Приам тоже не верил, что вот так быстро всё закончится.
Слуги тут как тут, панцирь притащили.
— Хеттору! — раздался крик, — они лезут на восточную стену!
— Хастияр, останься здесь, отбери человек пятьдесят! — скомандовал царевич, — остальные — за мной!
Идея взять нижний город с наскока ночной атакой принадлежала Лигерону. Он предложил её Алкиду, но тот и слушать не стал. Предложил Теламону — тот решил подождать день, пока всё растянувшееся длинной змеёй войско ахейцев и шардана подойдёт к Трое.
Теламон как-то сам собой оказался главным лавагетом, после самоустранения от командования Алкида. Талза и Тарвейя этому не обрадовались, но ахейцы заявили, что варваров над собой не потерпят пришлось очередную ссору улаживать Меланподу.
Войско, уже обременённое богатой добычей, ползло медленно, хотя до Трои было рукой подать. Это раздражало Лигерона, он жаждал деятельности, подвигов. Бесился, что троянцы успеют подготовиться.
Его поддержали Феникс и Меланпод. Выслушав идею воспитанника, Пелей раздумывал не слишком долго и решил, что вполне может и выгореть.
— Но не ночью. Можем сами себе навредить.
— На рассвете, — согласился Лигерон.
Да, ударить на рассвете. С налёта прорваться за ворота и начать жечь. Лигерон знал, что остальные не одобрят этого предложения. Их интересует богатый город, а не пепелище. Вернее, пусть он станет пепелищем, но только после как добычу погрузят на телеги и корабли. А вот Лигерон срать хотел на добычу. Он пришёл сюда жечь. Ну, может плащ пурпурный для Феникса раздобудет, но и довольно.
Небольшой отряд мирмидонян отделился от остальных. Верный Эвдор, коего когда-то считал побратимом Патрокл Менетид, «пёстродоспешный» Менестей Сперхеид, Алкидамант — все они были старше Лигерона, но признали его своим вожаком. Юноша с изуродованным лицом возмужал и стал чрезвычайно опасен. Он был нечеловечески быстр, не знал страха до той степени, когда это уже кажется безумием. Не признавал над собой ни царей, ни лавагетов.
Однако, будь он поопытнее не только в ратном деле, но и в искусстве управления людьми, сумел бы подгадать время так, чтобы действовать одновременно с Фениксом.
А получилось, что, когда троянский лавагет бросился с большей частью людей против «Финикийца», воспитаннику того уже не достало сил, чтобы вновь вломиться в ворота. Не пойдёт же один, будь хоть трижды герой из героев, богоравный.
К моменту, когда Хеттору со своими воинами добежал до восточной стены, на неё сумела взобраться почти треть мирмидонян Феникса. Они уже добивали немногочисленных защитников и, если бы заранее озаботились изготовлением большего числа лестниц, то, несомненно, встретили бы Хеттору уже в кварталах нижнего города. Собственно, нападавшим удалось прорваться на одну из улиц и они, дожидаясь подкрепления, немедленно принялись строить баррикаду из подручных средств — развернули поперёк улицы телегу.
И тогда на врага бросились все, кто мог держать оружие или хотя бы его подобие — старики, женщины, подростки.
Город, ещё совсем недавно спавший, пусть и в тревоге, теперь напоминал котёл с кипящим варевом и подпрыгивающей крышкой.
Троянцев было значительно больше, чем мирмидонян, они всё прибывали и, хотя лишь немногие из них могли называться воинами, пришельцам пришлось туго. Горожане бросались на них с плотницкими топорами, с дрекольем, с голыми руками и даже пронзённые копьями, умирая, старались дотянуться до горла.
Когда прибыли воины Хеттору, Феникс, ещё не спустившийся со стены, понял, что сражение проиграно. Однако немедленно отступить ему помешали те же соображения, что и его подопечному — ничего не зная о том, как идут дела у Лигерона, он до последнего надеялся, что воспитанник смог прорваться в город и скоро троянский лавагет будет вынужден умерить натиск. Феникс рычал и бранился, подгоняя воинов, отчаянно всматривался вниз-вдаль, надеясь увидеть там, в лабиринтах улочек, какое-то движение, которое можно было бы истолковать, как продвижение воинов Лигерона. Но видел лишь всё прибывавших горожан. А вскоре стало подтягиваться больше воинов, и старик понял, что это, скорее всего те, кто держал оборону у ворот. Не похоже, чтобы кто-то их преследовал. Значит, Лигерон потерпел неудачу.
И всё же Феникс медлил, продолжая отчаянно цепляться за стену. Тени укоротились на ладонь прежде, чем он отдал приказ об отступлении.
Уже совсем рассвело, когда побитые мирмидоняне откатились от города, к которому подходили воины Теламона. Саламинский басилей поносил бегущих последними словами и едва не сцепился с Безгубым, не задумавшись о возможном исходе. Обоих удержали. Лигерона оттащил Эвдор, когда кончик меча Ахилла плясал в пяди от горла лавагета.
Среди всеобщего шума и гама никто не обращал внимания на одинокую фигуру, стоявшую на небольшом пригорке.
Человек, обликом не похожий ни на ахейцев, ни на шардана, стоял, щурясь от солнечных лучей, и смотрел на Трою.
Воины акайвашта у подножия пригорка походили на скопище муравьёв. Он видел среди них и рогатые шлемы шардана. Это была удачная мысль, взять бывших пиратов с собой и обратиться к их вождям с предложением союза.
Отличные воины. Большая часть достигнутых успехов — их заслуга.
Шардана стали слишком влиятельны, их вожди имеют вес при дворе Величайшего. Дошло до того, что Рамсес стал беседовать со своей охраной. Это скверно. Всяк должен знать своё место. Если удастся троянцам уполовинить отряды шардана, прежде чем падут стены Таруисы, это будет просто прекрасно. Все замыслы осуществятся в полной мере.
Вот только что-то пошло не так. Кичливые свинопасы, из которых каждый второй числит в предках богов, возомнили себя знатоками военных хитростей, но поскольку до сих пор упражнялись лишь в измышлениях, как ловчее угнать скот соседей, то, похоже, обговняли всё дело.
Этот сопляк, злобный и безжалостный, как сыны Себека, производил впечатление подходящего исполнителя, но, похоже, он не годится даже на то, чтобы называться мер-са. Скверно.
Они понятия не имеют ни о том, что приказам военачальника надо подчиняться беспрекословно, ни о том, что нужен правильный строй, а не толпа, больше сходная со стадом овец.
Зовут себя богоравными, меряются, у кого мэт длиннее. Дикари. Каждый по отдельности — отличный боец, но все вместе они — беспорядочная толпа, которая суетится без всякой пользы.
Первый штурм провалился.
— Принеси мне пива, — раздражённо сказал Менна слуге, который стоял чуть поодаль от него, готовый исполнить любой приказ господина.
Да, похоже, всё будет не так быстро, как он хотел. Но ничего. Ничего. Это только начало.
Аххиява отступили. Троянцы сумели отстоять город. Сегодняшняя победа подняла их боевой дух. После первых поражений и гибели лучших колесничих Вилусы, это внушало надежду.
Люди, которые смогли выбраться из разорённых городов и сёл Вилусы и жители троянской цитадели собрались теперь на маленьком клочке земли, окружённом городской стеной. Страна Вилуса, связанная обширной торговлей и с дальними и ближними краями, сжалась до размеров одного города.
Судьба всех, кто укрылся сейчас за городской стеной, связала воедино как знатных людей, так и простых. И зависели они от решений одного человека.
Насколько Алаксанду сведущ в военном деле, сможет ли он переиграть противника. От его решений и зависело, устоит ли город, останутся ли в живых жители Трои.
В личных покоях Алаксанду, подальше от множества чужих глаз, собрался военный совет. Приам и Атанору в который раз рассматривали карту троянских земель. Хеттору всё больше молчал. Он то и дело поглядывал на пустое кресло, по правую руку от приама. Не то что сесть в него не решился — шарахнулся, как от огня.
Хастияр и вовсе слова не сказал. Его сегодняшний успех, похоже, совсем не впечатлил. Один взгляд на лагерь аххиява вдалеке — и складка меж бровей хетта больше не разглаживалась.
Алаксанду долго глядел на карту, а потом сказал:
— Они сделали глупость, но больше её не повторят. Но одна возможность есть. Мы должны продержаться в городе как можно дольше. В конце концов о войне узнают соседи. Возможно, помощь придёт, или сами же аххиява не выдержат осады. Они, я думаю, отяготились награбленным. Уверен, многие уже мечтают вернуться. Добычи немало.
— Думаешь, будут роптать? — спросил Атанору.
— Хотелось бы надеяться, — невесело усмехнулся приам.
— Я бы на это не рассчитывал, — буркнул Хастияр.
Алаксанду посмотрел на него исподлобья.
— Нижний город не удержать, — добавил хетт.
Приам долго молчал. Остальные тоже не проронили не слова, ждали его решения.
Алаксанду снова покосился на Хастияра, провёл ладонью по лбу, стирая пот. Пробормотал негромко:
— Апаллиуна... Дай мне сил...
Он выпрямился и сказал с неохотой, с усилием:
— Нижний город не удержать. Они малыми силами почти в него пробились.
Хеттору вспыхнул было, но под тяжёлым взглядом отчима поник и так ничего и не возразил.
Хастияр посмотрел на приама недоверчиво. Их взгляды встретились. На скулах Алаксанду играли желваки. Хетт едва заметно кивнул.
— Выход только один, — сказал приам, — мы сдадим нижний город и будем защищаться в цитадели.
Алаксанду сел в кресло, сейчас он уже не мог скрыть ни горя от потери сына, ни усталости после самого тяжёлого решения в жизни.
Стены троянской цитадели сложены из камня, разрушить их куда как сложнее, чем бревенчатую стену нижнего города. Да и защищать цитадель изнутри станет гораздо проще. Нападающие столпятся на узком клочке земли перед цитаделью и станут лёгкой мишенью для троянских лучников. Алаксанду знал, что аххиява никогда прежде не строили хуршаны, осадные башни, даже тараны не делали. Хетты такое умеют. Аххиява в подобном не замечены.
Он уже спрашивал Хастияра, что тот об этом думает. Хетт ничего не думал. Не знал, что думать. Но напомнил, что прошлая попытка вторжения была спланирована мицрим. И глядя на то, как аххиява действуют сейчас... Что сам приам об этом думает?
— Они прежде так не воевали, — устало ответил Алаксанду, — и на моей памяти такого не было и от отца я не слышал.
Стены Трои неприступны для аххиява. Ещё Кукуннис похвалялся, что взять их могут только те, кто строил. Только боги. Ещё мальчишкой Алаксанду слышал об этом — стены Трои строил сам Апаллиуна, Бог Врат.
Да, стены Трои неприступны для аххиява.
А для мицрим?
Новости доходили с большим опозданием, но всё же доходили, и все присутствующие слышали о том, как Риамасса Майамана берёт города. Один за другим.
Хастияра это не удивляло. Он, хотя и всего лишь на посольской службе состоял, но хуршану в два счёта нарисовал и подробно рассказал, как её ладить, где слабые места. Хорошее образование и воспитание. Царское.
Осилят такое захватчики?
Но вот что сомнений не вызывало, так это то, что если троянцы останутся в нижнем городе, то придётся защищать куда более протяжённые и менее надёжные деревянные стены. В конце концов противник сможет найти в них брешь. Да просто сжечь.
Оставалось главное. Сказать людям, что они должны лишиться своих домов.
— Я скажу людям, — предложил Хеттору.
— Нет, я сам.
Алаксанду пошёл к двери, видно было, что тяжесть решения давила на него сильнее, чем потолочные балки на стены и колонны дворца.
Перед главными воротами в цитадель, на ближайших улицах и на крышах домов собрались жители Вилусы. Хоть и тяжело было подобной толпе сохранять спокойствие, но люди молчали, старались не упустить ничего из слов своего царя. Алаксанду начал говорить, обращаясь к народу:
— Наш враг сильный и многочисленный. Никогда прежде на родной земле нам не приходилось встречаться с подобной угрозой. Но мы люди свободные и не потерпим, чтобы враги восторжествовали над нашей страной. Но бывает так в жизни для того, чтобы победить, надо пожертвовать самым дорогим, что у тебя есть.
Алаксанду замолчал ненадолго. Подбирать слова и говорить речь в такие мгновения оказалось слишком тяжёлым испытанием. Но он уже пожертвовал самым дорогим, что было у него — собственными детьми. Потому и может просить от народа ответных жертв.
— Я приказываю сдать нижний город! Завтра на рассвете все жители Вилусы должны быть в цитадели. За стенами крепости мы сможем продержаться долго и так победим врагов. Забирайте из домов еду. Только самое ценное, без чего нельзя жить. Тех, кто не подчиниться, и будет держаться за своё барахло, я выставлю за ворота.
Люди зашумели. Кто-то клялся, что сделает всё, лишь бы Аххиява не победила. А иные выкрикивали обвинения в предательстве.
Наконец, всё утихло. Первый ужас от решения Алаксанду прошёл. Люди бросились бежать, каждый к своему дому. Им предстояло за несколько часов перенести в цитадель всё имущество, что было хоть сколько-нибудь значимым во время осады.
Все, кто способен был держать оружие, остались охранять ворота и стены нижнего города. Женщины и подростки должны были перетащить в крепость все ценные припасы.
В городе поднялась суматоха, народ метался между домами и цитаделью. Только для воинов, которые охраняли город, время тянулось нестерпимо медленно. Солнце, будто замедлило ход по небу, сумерки не торопились спускаться на город.
Хастияр разглядывал ахейский лагерь. Отсюда, из-за стены вряд ли можно разглядеть, что там происходит. Рискнут ли они вновь пойти на штурм, совершить новую попытку?
Хеттору подошёл к нему и попросил отойти в сторону. Троянцу явно неловко было к нему обратиться:
— Не мог бы ты сходить ко мне домой и по дороге зайти в дом к тестю моему? Просто поглядеть, всё ли с ними хорошо. Я сказал им собираться и идти в мой дом. Только я боюсь, что они сами себе ладу то не дадут. Аххиява сегодня, думаю, уже не дёрнутся, они там должно быть выясняют, кто больше виноват.
Хастияр согласно кивнул, объяснения ему не требовалось. Хеттору не мог оставить воинов. А помощь его семье была крайне необходима. Отец его жены, почтенный торговец тканями и владелец множества отар овец, был сейчас вместе с другими мужчинами, на страже городских стен. Двум его сыновьям, подросткам двенадцати и тринадцати лет отроду, велено было собрать в доме всё ценное имущество, переносить его в цитадель в дом Хеттору. Рута должна была сидеть в доме, собрать служанок и вместе с ними раскладывать принесённые братьями припасы.
А вот в том, выполнят ли домашние приказы, Хеттору сильно сомневался. Подростки явно болтались где-то неподалёку, вряд ли двое мальчишек понимали сейчас, насколько важную вещь поручили им. Скорее всего, для братьев Руты нынешние события казались только новой увлекательной игрой в войну. Им явно нужен был присмотр взрослых, это уж Хеттору знал по себе.
Хастияр решил, что лучше всего добираться к дому купца не по главной улице, а в обход. Не расталкивать же ему крестьянок, которые тащат наверх упирающихся коз и овец и кувшины с маслом. Он свернул в боковой проулок и побежал к дому родителей Руты, который находился у самой городской стены.
По дороге Хастияр всё думал, как бы он чувствовал себя на месте троянских горожан. Что им разговоры опытных военачальников о том, что нужно сдать землю и так получишь перевес в тактике?
В доме у купца было тихо. Хастияр открыл двери и вошёл внутрь. В комнате, на поваленной лавке сидела Рута. В полном одиночестве, рядом с ней не было ни братьев, ни слуг. Она плакала, вытирала слёзы куском вышитой ткани пурпурного цвета.
— Почему ты здесь одна сидишь? Где твои братья?
Рута не удивилась тому, что Хастияр пришёл в дом её отца. Она сейчас казалась растерянным ребёнком, а не молодой женщиной, хозяйкой большого дома.
— Хеттору велел мне дома сидеть и братьев ждать. Я ждала, ждала, а никого нет! Тогда я сюда пришла, смотрю, и здесь никого нет. А теперь я сижу и не знаю, что мне надо с собой брать.
Война пришла в каждый дом, неожиданно, нарушив привычный порядок вещей. Людям приходится бросать всё, оставить имущество ради спасения. Прежняя жизнь уже потеряла всякий смысл, осталось только забрать из неё немногое, что можешь унести с собой.
— Ну, давай подумаем, — сказал Хастияр.
Он изо всех сил старался казаться спокойным, но и ему хотелось бежать вместе со всеми, куда угодно, не разбирая дороги.
— Если какие-нибудь ценности в доме есть, надо забрать, не оставлять же врагам. Возьми для отца и для братьев одежду, чтобы было переменить. И что там у вас есть, масло, зерно, всё надо забирать.
Серебро, которое хранил у себя купец, он ещё в первые дни войны догадался перенести в дом зятя. Хастияр подумал, что во время осады, поначалу люди ценят больше всего серебро, а потом оказывается, что самое необходимое уже не купишь и за золото. А по настоящему дорогим вскоре станет хлеб.
После его слов, Рута будто опомнилась. Она стала обходить комнаты родительского дома, собирая вещи. Вскоре она вынесла охапку с одеждой, несколько покрывал, расшитых пурпурными нитками и шкатулку. Рута вытряхнула содержимое шкатулки. Из неё посыпались бусы из сердолика, браслеты и кольца, украшенные янтарём. Рута принялась собирать драгоценности, увязывать их в расшитую ткань.
— Это всё мамино, и мама вышивала, — прошептала Рута.
Её отец овдовел пару лет назад, но вещи его жены так и лежали в доме на прежних местах. Рута собрала украшения, уложила их в самую середину узла с одеждой. А потом сказала Хастияру уже совсем другим, до странности спокойным тоном:
— Хорошо, что ты пришёл, господин Хастияр. Мне тут страшно одной было, а ведь могли и лихие люди с улицы зайти.
— Они завтра тут будут, — только и сказал Хастияр.
— Да, — ответила Рута безо всякого выражения.
Она бросилась в сторону кухни и притащила оттуда кувшин высотою в половину её роста. И тут же метнулась за новым.
Хастияр понял, что вот теперь он может помочь чем-то существенным. И принялся перетаскивать кувшины с маслом и вином из кухни к выходу. То и дело он оглядывался на Руту, ведь кувшины оказались тяжёлыми даже для него. А Рута, казалось, не замечала их тяжести.
Съестных припасов они собрали куда больше, чем способны были донести, даже вдвоём вряд ли бы справились.
Наконец, сборы закончились. Вот и вся прежняя благополучная жизнь. Она уместилась в узел с одеждой и стоит у порога. Осталось только оглянуться на неё ещё раз, запомнить, каким был родительский дом.
Дверь скрипнула, открылась, пропуская внутрь двух подростков, братьев Руты. Хеттору, верно, догадался. Они вовсе не собирались делать то, что им было приказано. Просто бегали среди воинов, стараясь не попасть на глаза отцу или Хеттору. Надеялись, что их на стену возьмут. Сражаться с аххиява.
Им всё же хватило ума понять, что это уже не игра, потому, они одумались и вернулись домой, явно не ожидая встретить там сестру.
— Хеттору нас прибьёт, когда узнает, — только и сказали они оба.
— Кто его знает, может, мы напрасно суетимся, — сказала Рута, — может, всё это зря. Пойдём быстрее.
Она повесила на плечо узел с одеждой и вместе с братьями потащила кувшины в цитадель. Так, до самого утра, жители Трои носили в крепость припасы. А на рассвете ворота троянской цитадели закрылись.
Наступил новый день. Никогда прежде в верхнем городе не собиралось разом столько народу. Жители Вилусы, те, кто сумел выбраться из разорённой округи и уцелел в сражении, пришли в город, чтобы спастись за его стенами. Теперь крепость стала походить на одинокий корабль, окружёный со всех сторон волнами бурного моря. Единственное пристанище людей, которые не пожелали смириться с поражением и бороться с врагами до конца. Всё свободное пространство было заставлено наскоро сооруженными деревянными и полотняными навесами.
Ночью никто не спал, даже те, кто жил в верхнем городе, и кому не пришлось покидать родные дома. Даже тем, кто причислял себя к избранным людям, правящим этим городом, пришлось разделить с простым народом тяготы войны.
Едва занялся рассвет, троянцы собрались на городских стенах. Они ждали, как поступит противник, что предпримут люди Аххиявы.
Ждать пришлось долго, до самого полудня. Ахейцы не сразу решились войти в город. Поначалу они не могли поверить, что троянцы оставили нижний город и защищать его уже не будут.
Первые смельчаки рискнули перелезть через деревянную стену, когда солнце пересекло полуденную черту. На первых порах они ожидали ловушки, осторожно пробираясь между домами. Но вскоре поняли, что дома пусты, а их хозяева заперлись в цитадели.
Вот тогда и началось главное, ради чего войско отправилось в поход и пересекло море. Грабёж, ибо он был единственной настоящей целью любой войны.
Троянцы в гробовом молчании смотрели со стен цитадели, как пришельцы грабили их дома. Горшки и кувшины, одежда, подушки, одеяла, всё тащили. Бранили троянцев на чём свет стоит оттого, что не находили в домах серебра и золота, но надежды не теряли. Знали — настоящие сокровища, а главное, живой товар, спрятаны в цитадели. Ну, до неё они ещё доберутся. Недоступность ценнейшей добычи лишь подстёгивала азарт и жажду наживы.
Ахейцы приблизились к самым богатым домам. Домам купцов, что старались поселиться возле цитадели, быть ближе к царскому роду.
Два молодых воина подошли ко входу в дом, который принадлежал купцу Астапи. Но ничего ценного они не успели оттуда забрать. Даже внутрь зайти не успели. Тут же у входа и растянулись на земле со стрелами в груди и в горле. Досюда уже доставали троянские лучники.
Никто даже не забрал тела погибших, они так и остались лежать под стеной.
Некоторое время ничего не происходило. Противник ничего не предпринимал, никто не пытался штурмовать стены цитадели. Жители Вилусы переговаривались, ожидали развития событий. Больше они ничего не смогли сделать, только ждать.
Вскоре им стало ясно, что задумали люди Аххиявы. Около ворот нижнего города, на самом въезде, стоял храм Апалиуны, божественного защитника Вилусы.
Туда начали собираться ахейцы. Со стен хорошо видно было мельтешение людей. Они принесли ломы и кирки, которые разыскали тут же, в домах троянцев.
По стенам пробежала волна — протяжный стон и гнев. Ахейцы начали ломать стены храма.
Он был построен на совесть, из плотно подогнанных друг к другу кусков песчаника. Поначалу здание плохо поддавалось ударом. Но если люди задумали разрушить то, что создано было до них другими, они непременно это сделают.
К вечеру храм покровителя троянцев превратился в груду камней. Пока враги разрушали здание, со стен города то и дело неслись крики и проклятья. Троянцы рвались мстить за святотатство, клялись, что однажды и храмы в Аххияве превратятся в развалины. Оскорблённый Бог Врат, защитник Трои непременно отомстит врагам.
Но дальше слов дело не пошло. Между людьми ходил Алаксанду. Он обращался к соотечественникам, которые стали свидетелями вопиющего преступления:
— Люди! Братья! Послушайте меня! Они нарочно это делают! Хотят, чтобы мы вышли из крепости и подставились под их мечи и копья! Они на всё готовы, чтобы выманить нас за стены! Но не для того мы пожертвовали родными домами, чтобы поддаться на такую уловку! Она сгодится только на простаков и мальчишек!
Троянцы соглашались со своим царём. Он был прав, любой разумный человек согласился бы с ним. Не для того люди пожертвовали половиной города, чтобы сглупить и отдать врагам преимущество.
— Сейчас вышлют вперёд самых горластых и начнут кричать оскорбления, — тихо сказал Хастияр. Он словно бы говорил сам с собой, но люди вокруг его услышали, согласно кивали.
Но посланник ошибся. Вожди ахейцев и не думали устраивать позорное зрелище и состязаться в скудоумии. Прямо перед главными воротами города появилась колесница, с которой спрыгнул молодой воин с обезображенным лицом. Он внимательно разглядывал стены Трои. Словно искал кого-то, пытался рассмотреть с безопасного расстояния.
А потом обернулся назад и что-то приказал воинам, что стояли у него за спиной.
По его приказу вперёд вывели связанного пленника. Ахеец толкнул его в спину и поставил перед собой. В то же мгновение вздох ужаса покатился по стенам. Это был Тенн, младший брат Алаксанду.
От удара он неловко повалился на колени.
Подошли ещё несколько ахейцев в дорогих доспехах. С ними были и шардана. Алаксанду скрипнул зубами — узнал Тарвейю.
— Приам! — крикнул Тарвейя по-лувийски, — ты ведь здесь и смотришь? Слышишь меня? Ты помнишь брата моего Сиваналу? А вот твой брат! Смотри, приам!
— Ты, пёс, скоро будешь там же, где твой брат... — негромко прошипел Алаксанду.
Безгубый оглянулся на Теламона. Тот кивнул
Лигерон взмахнул топором.
Кровь хлынула фонтаном. Обезглавленное тело Тенна завалилось набок. Ахилл пнул его и торжествующе поглядел на стены, вновь отыскивая кого-то взглядом.
Троянцы замерли от ужаса, но длилось это недолго. Тут же раздался новый вал проклятий, криков и воплей.
Алаксанду потрясённо молчал. Он всё предположил верно. Аххиява действовали именно так, как он и думал. Но убийства брата — вот так, даже без каких-либо требований, призывов сдаться, открыть ворота, он не ожидал.
Ахейцы скопились между домами нижнего города, явно ожидая, что троянцы не выдержат и выйдут из крепости.
Но до самой ночи из ворот Трои так никто и не вышел.
Вода медленно стекала в кувшин. Тонкая струйка бежала по желобку, который шёл от подземного источника. Говорили, что источник в крепости и священный поток Вилусы – это одна подземная река. Если это правда, то и его вода была священной, давала здешним жителям особенный певучий голос.
Сейчас вода из подземного источника действительно стала для троянцев священной. Просто потому, что она давала жизнь жителям города. Подземный колодец находился в цитадели и обеспечивал её водой, что позволило защитникам Вилусы продержаться в осаде два месяца.
Раньше воды из источника во всякое время года хватало для жителей цитадели, недостатка в ней они не испытывали. Но теперь в верхнем городе жило слишком много людей. Потому им приходилось беречь воду, расходовать её только на самые необходимые нужды.
Хастияр долго смотрел на то, как заполняется кувшин. Его держала женщина, по виду обычная крестьянка из здешней округи. Он пропустил её вперёд и теперь ждал, когда она наберёт воды. Его заставили так поступить весьма неожиданные чувства.
Крестьянка пришла с двумя детьми, девочкой лет семи и мальчиком, на пару лет моложе. В первое мгновение, как только Хастияр увидел дочку крестьянки, ему показалось, что он видит перед собой собственную дочь.
Конечно же, это было не так. Обе дочери Хастияра находились сейчас далеко, в самой столице, и никак не могли очутиться здесь, посреди осаждённого города. Просто он увидел маленькую девочку, с тёмно-русыми волосами и карими глазами, и на один миг ему померещилось.
Оттого он и пропустил вперёд мать этой девочки. Теперь коротал время, наблюдая за ними. Это была его давняя привычка, разглядывать незнакомых людей, прикидывая, кто чего стоит. До недавних пор простолюдины редко занимали посланника, но жители Вилусы смогли его удивить.
— Стойте смирно, не бегайте, пока я воду наберу, — сказала крестьянка, обращаясь к детям.
Дети послушно стояли, не бегали и не играли, просто молчали и ждали. Хастияр смотрел и видел других детей, своих собственных, а также чад друзей и родственников в том же возрасте. Столь серьёзными он мог их представить лишь в школе, да и то, отвернётся учитель, так сразу смешки, тычки, весёлый шепот.
Он никогда не видел детей на войне. Когда войско Хатти проходило через города Амурру, он разглядывал стоящих вдоль дороги простолюдинов, примечал взгляды, которые они бросали вслед войску, но никогда не задавался вопросом, о чём они думали.
Троянские дети не играли, не носились. Может просто детям простолюдинов всегда было не до того? С малолетства их приучают к работе, какие уж тут игры.
Нет. Он достаточно прожил в Трое и знал, что это не так. Дети — есть дети. Когда жизнь идёт обычным чередом, время для игр они всегда найдут, как бы не припахивали их родители.
Едва кувшин наполнился, крестьянка дала из него попить детям, а потом отхлебнула сама. А потом забрала кувшин, и все трое пошли в сторону одного из деревянных навесов, отрезками полотна, разделённого на комнаты.
Конечно, эта девочка из Вилусы совсем немного похожа на его дочь. Но на мгновение дух перехватило, и снова появились мысли, которые он так настойчиво гнал раз за разом.
Хастияр проводил женщину с детьми взглядом. Ему было стыдно. Он по-прежнему спал в своей постели, слуги подавали ему обед, стирали одежду. За всё время осады привычный комфорт посланника изменился не так, чтобы сильно. Еда попроще, мытьё пореже.
А вот во дворе цитадели, превращённой в муравейник, царил тяжёлый запах пота и давно немытых тел, смрад нечистот. Их собирали и выливали со стен, но запах не улетучивался. Сейчас, в конце лета стояла страшная жара. Не продохнуть. Хастияр ходил, как пьяный, голова кружилась. Он всё время думал о море. Вот оно, совсем рядом, со стен хорошо видно. Сверкает бирюзой, манит.
Нужно открыть ворота, выйти из этой ловушки. Не боги же там сидят. Смертные. Он многих из них убил. И ещё убьёт. Когда выйдет из ворот.
Он знал, что многие разделяют его мысли. Многие поддержат. Люди измучены.
Нужно открыть ворота, дать бой.
Они выдержали три штурма. Отбились успешно. Аххиява так и не осилили ничего сложнее лестниц. Да и если бы смогли построить хуршану, «шагающую гору», её ещё надо подтащить к холму, на котором стоит цитадель.
Под стенами гниют десятки тел аххиява. Утащить для погребения пришельцы смогли немногих. Троянские стрелы не позволили.
Сколько же у них стрел?
Во второй штурм троянцы дали понять, что стрелам у них нет счёта.
А вот в третий... Верно, после третьего штурма военачальники аххиява должны были что-то заподозрить.
Хеттору мрачнее тучи выслушивал доклады царских писцов о содержимом воинских кладовых.
С последнего штурма прошло полмесяца. Будет ли следующий?
Хастияр понимал — Троя обречена, поражение и гибель города неизбежны. Судьба Вилусы станет и его судьбой. Скоро он погибнет вместе со всеми остальными. Все усилия напрасны. Они только оттягивают трагическую участь города.
Прошло два месяца. Если бы хоть один из гонцов добрался до западных крепостей Хатти или Апасы с Милавандой — здесь бы уже появилось царское войско. Он каждый день изо всех сил напрягал глаза, всматриваясь вдаль. Ничего. Никто не придёт.
Что же, домой ему не вернуться, семьи больше не увидать. Да и вряд ли в Хаттусе узнают, что с ними со всеми случилось.
Хастияр думал об этом, пока набирал воду для себя. Посуда у него была небольшой, но довольно дорогой. Это был серебряный кувшинчик, украшенный затейливыми чеканными узорами. Но для Хастияра память была куда дороже серебра. Кувшин подарила ему мать. Это было давно, в то самое время, когда он впервые получил печать царского посланника и уехал из дома. С тех пор в дальние поездки Хастияр брал его с собой.
Вода заполнила кувшин до краёв. Хастияр медленно пил из него. Вода подземного потока Вилусы на самом деле была необычной. На него она действовала, будто лёгкое вино, иногда даже голова кружилась.
Стены цитадели чем дальше, тем больше давили, угнетали. Хотелось выйти из ворот и пойти, куда глаза глядят. Выйти к морю и посидеть на берегу, просто смотреть, как волны набегают на песок. А ещё можно было пить вино и просто разговаривать с кем-нибудь. Например, с Хеттору, рассказывать ему о дальних странах.
Да, самые обычные вещи стали недоступны. Теперь мир замкнут стенами крепости, и кто знает, что происходит за её пределами. Может, весь остальной мир исчез, или ему нет никакого дела до маленького города, на стенах которого стояли его защитники, не покидая пост ни днём, ни ночью.
Вдруг перед глазами у Хастияра зарябило. Все оттенки пурпурного цвета разом мелькнули перед глазами, словно кто-то собрал краски здешнего мира и рассыпал их в беспорядке. Пёстрое платье, зелёные бусы с золотыми подвесками в виде стрекоз, тёмно-каштановые волосы, заплетённые в косу. Да ещё и запах розового масла, который опережал на много шагов обладательницу этих замечательных духов.
Элисса поднялась на стену. Она подошла к самому краю и долго смотрела вниз, пока один из воинов не окликнул её:
— Эй! Царевна, отойди в сторону. Иной раз зазеваешься, и аххиявский лучник достанет. Скорее спускайся!
Элисса отвернулась и нехотя отошла от края. Она стояла, прислонившись к стене, словно никого не видя. Пока не встретилась взглядом с Хастияром.
Тогда произошло нечто уж совсем необычное. На мгновение он почувствовал, о чём сейчас думала Элисса. Будто прочитал мысли, которые родились в её сердце. И со всех ног бросился к ней.
После смерти мужа Элисса стала избегать его, всякий раз уходила и даже взглядом боялась встретиться. От её прежнего кокетства и следа не осталось.
Хастияр подбежал к стене и крикнул Элиссе:
— Спускайся, Элисса! Немедленно!
Женщина в пёстром платье, с белым лицом, отшатнулась.
— Даже и не думай! — кричал Хастияр, — спускайся и не приходи больше сюда!
Царевна поднесла ладонь к лицу. Пальцы дрожали.
Хастияр остановился в паре шагов, тяжело дыша, будто не пару дюжин шагов пробежал, а в сто раз больше, да в полном вооружении.
— Я не собиралась... — всё так же негромко проговорила Элисса, — не собиралась... Не сегодня...
— Никогда, — сказал Хастияр.
— А кто мне помешает? — она внезапно вскинула голову и посмотрела на него с вызовом, — ты?
— Хотя бы и я!
— Нет... — она поникла, — никто мне не помешает. Просто будет уже некому...
К ним приблизились воины. Верно и они поняли, что задумала Элисса.
— Не зря мы стоим здесь, — тихо сказал один, — и пока стоим, жёнам нашим не следует думать о том, как умереть достойно и в руки врагам не попадать.
Хастияр подошёл к Элиссе. Теперь никому не было дела до соблюдений приличий. Не до них уже.
— Пойдём, поговорим, — сказал посланник.
Элисса только кивнула в ответ, и они пошли вместе, обходя навесы, мешки и кувшины, обходя порой и людей, которые лежали тут же, прямо под навесами. Рядом с колодцем всё так же стояли женщины с кувшинами, ждали очереди, чтобы набрать воды.
Элисса и тут не осталась незамеченной. Она была одета ярко и богато, что уж никак не вязалось с окружающей обстановкой осаждённой крепости. И тем более с этими женщинами из веллу[152] и нижнего города. Будто заморская птица, блистающая радужными перьями села на одну ветку с воробьями и галками.
— Вот, посмотрите на неё, — зашипела одна, — вырядилась, как на праздник. А ещё вдова, совсем стыда нет.
Элисса тут же остановилась и поглядела под ноги. Рядом лежал кувшин с отбитым донышком. Она взяла его в руки и повернулась к недовольной.
Хастияр в её жесте мигом увидел и домыслил взмах, удар и падающую наземь обидчицу, но потасовки не случилось. Подала голос другая женщина, служанка из царского дворца.
— Э! А ну рот закрой! Будешь про неё дурное говорить, быстро язык вырву! Она оттого и выряжается каждый день, что воды мало. Сказала нам, чтобы мы её платья не стирали. Говорит, не надо воду на стирку переводить, если её для питья не хватает! А нарядов у царевны много, вот она каждый раз новое и надевает. А ты, коза шелудивая, платьев дорогих захотела?
Удивительно, но и после подобных оскорблений женщины не подрались. Завистливая селянка разом сникла, спряталась за спинами соседок. Элисса бросила кувшин на землю, отчего он разбился уже на множество мелких кусков. Вместе с Хастияром они обошли очередь. Недалеко от колодца стояла широкая доска, положенная на две колоды. Элисса села на эту скамейку.
— Ну, давай говорить, — сказала женщина.
— Да пора бы уже, — в тон ей сказал Хастияр.
— Я вижу, ты в душах читаешь, не хуже, чем письмена на разных языках. Так ли тебе мои слова нужны, сам же ответы знаешь.
— Нет уж, теперь не отпирайся, поздно. Решили поговорить начистоту, назад дороги нет.
Она промолчала, только расправила пышные оборки на платье, так, что они заняли половину скамьи. Хастияр понял, что она успокоилась и теперь придётся стараться и вытаскивать из неё каждое слово.
— Ты зачем на стену приходила? Жизни лишиться хочешь?
— А хоть бы и так! Пришла посмотреть, высокие ли у нас стены. Всю жизнь здесь живу, а не думала над этим никогда. А теперь вижу — высокие. Когда эти придут сюда, я возьму сына, и мы вместе прыгнем со стены.
Элисса сказала об этом спокойным будничным тоном, словно слугам давала распоряжения по хозяйству. Хастияр почувствовал, что сейчас глядит в самую настоящую бездну. Словно разом раскрылись подземные норы и выпустили наружу Змея. Такой необычно близкой стала смерть.
Теперь она стояла рядом. То кричала по ночам вместе с ранеными, которым никто не мог помочь, доносилась вместе с вонью разлагающихся трупов под стенами, смотрела из глубин души каждого троянца, в глаза которому заглядывал Хастияр.
Но смерть была не самым плохим выходом. Элисса была права, в случае поражения ей лучше бы умереть. Её маленький сын теперь стал единственным законным наследником троянского приама. Завоеватели не пощадят его, попади мальчик в плен. А его матери лучше не становиться рабыней воинов аххиява.
Разумные доводы, посланнику сложно было с ними не согласиться. Хастияр разом вспомнил и разорённую страну Моав, которую хетты подбили устроить восстание. И великое сражение при Киндзе, и ещё множество иных битв. Но, думая об этом, он не пропустил мимо ушей и то, о чём говорила Элисса:
— Всё время думаю, что это я виновата в смерти Куршассы. Но это не так, боги свидетели, я ни в чём не виновата. Не так уж сильно ты мне нравился, я не хотела остаться вдовой и избавиться от мужа.
— Вот как, — хмыкнул Хастияр, — какие любопытные вещи выясняются! А всего-то и нужно было, чтобы аххиява осадили город. Что же, сегодня хороший день, чтобы говорить правду. Теперь я скажу. С юных лет меня учили, что надо действовать на благо государства. А тут как пнул меня наш лабарна Солнце под задницу, так захотелось мне ему ответить, что натворил бы я дел, вовек никто бы не разобрался. Так бы и говорили — жила на свете Элисса из Трои. Из-за неё началась война и разрушилось великое царство.
— Ну, уж нет, — Элисса внезапно повеселела от их взаимной откровенности, — никуда бы я с тобой не побежала. Не надейся. Мне с детства бабушка говорила — надо, чтобы тебя любили сильно, а ты немножко. Куршасса меня очень любил, а я чуть-чуть. А с тобой бы так не получилось. А теперь мужа нет.
Элисса замолчала. Разгладила пышные оборки на платье и поправила украшения. В последние дни она действительно одевалась, как на праздник. Ведь каждый день жизни мог стать последним, а перед богами и предками надо было появиться достойно, как и подобает дочери древнего рода.
Хастияр понял и это, будто снова прочитал её мысли. Вновь он заглянул в мрачную пропасть, без краёв и дна. Нет, он не будет поддаваться искушению Змея, надо вырваться из этих тёмных глубин и отвлечь Элиссу чем угодно.
— Чему ещё тебя научила бабушка? Клянусь, я действительно жалею, что не был с ней знаком.
— Да, она много чего знала. Ведь она была из настоящих критян, из тех, с которыми говорили боги. Бабушка мне много рассказывала об острове, о прежней жизни до потопа. О том, что существовал когда-то на земле город без стен. Потому как не было врагов, которых следовало опасаться.
Они оба, не сговариваясь, оглянулись вокруг. Они сидели в городе, измученном войной. Больше не было ни нижнего города с множеством домов, ни полей, ни садов. Только смерть и развалины вокруг. Бездна вновь их влекла к себе.
— Да, я слышал, что в Кноссе не было стен, — сказал Хастияр, — но враги у критян были, а вместо стен защищал флот из множества кораблей. Нет, так не бывает, чтобы люди где-то беспечно жили без войн.
— Нет, бывает, — не согласилась с ним Элисса, — так было, очень давно. Тогда на земле был Золотой век, и не было ни войн, ни стен в городах. Но люди сами выбрали бесконечную вражду и разрушили мир. Теперь они не могут жить, чтобы не воевать друг с другом. Но однажды Великая Мать разгневается на неразумных детей своих, и источник жизни иссякнет. Так говорили те, кто слышал богов.
Но сейчас боги молчали, они были далеко отсюда. И предоставили людям самим выбирать судьбу.
— Когда?
— Я тебе уже дюжину раз отвечал, — раздражённо отмахнулся Теламон, — ещё один такой приступ, и мы надорвёмся.
— Они не бессмертны, — прошипел Лигерон, — в прошлый раз мы почти зацепились. Знаешь, почему?
Теламон скривился. Его бесила самоуверенность этого сопляка. Басилей Саламина был на десять лет старше и считал себя куда опытней Безгубого, но к стыду своему не увидел того, что приметил юнец. А тот заводил этот разговор уже в третий раз и обязательно с вот этим вот «знаешь, почему»?
Зараза.
Шардана Ахилла не поддержали, это хорошо. Именно они в прошлом штурме понесли самые большие потери, потому и стоят теперь за Теламона.
«Подождём. Скоро сами передохнут».
Тарвейя заявил, что только в крепостях мицрим устроены такие склады, что можно больше трёх месяцев в осаде просидеть. Говорят, на юге так, и на востоке, где у них Стена Болот.
Вроде у «пурпурных» тоже. В Цоре. Но Град-на-острове могуч и поистине неприступен, а Троя всё же поменьше. И, самое главное — город не самый большой в подлунном мире, а народу там очень много. Он, Тарвейя, постарался, чтобы так получилось.
Должны уже начать голодать.
Но тут покоя не даёт Безгубый со своим «знаешь, почему».
Почему?
При третьем штурме им удалось продвинуться дальше всего. И народу больше на стены смогло влезть, чем при первых двух. И сеча вышла самая кровавая.
Почему так? Урод Безгубый заявил, что троянцы стреляли реже, старались подпустить поближе. А значит берегут стрелы. Мало у них стрел осталось.
Теламон со скрипом зубовным вынужденно признал, что Ахилл говорил дело. Но снова лезть на стену ему уже не хотелось. При дележе награбленного в Лирнессе он прибрал к рукам роскошный шлем и распихал по мешкам столько всякого добра, от дорогих тряпок до и вовсе бесценных кетейских кинжалов «чёрной бронзы», что искренне полагал дело сделанным.
Многие его поддержали. Даже нашлись умники, которые ещё при дворе ванакта слышали речи Меланпода и теперь кивали на них — дескать, ну и плевать, что стены Трои не взяли. Всё равно троянцам кранты, округу так обобрали, что не поднимутся более. Не соперник теперь Троя Микенам в Месогийском море. Разве не это целью похода называл Меланпод?
Тот от таких речей совсем потемнел лицом и прямо взбесился. Принялся подначивать тех, кто ещё не чувствовал себя удовлетворённым добычей.
Обе стороны послали посольство к Гераклу. Дабы рассудил. Обе стороны одарили Иолая, дабы придать вес своим доводам.
Иолай вошёл к дяде и доложил.
Палемон пил золотистое вино с островов из сидонской чаши синего стекла, взятой в крепости Тенна. Выслушав племянника, дал ответ:
— Как обычно, Иолай.
Племянник усмехнулся и вышел из шатра.
— Лавагет говорит всем — идите к воронам.
— Да чтоб его! — в сердцах воскликнул Теламон и тут же спохватился, — ну, то есть я со всем уважением.
Противная сторона в кои-то веки согласилась с саламинским басилеем.
Теламон и рад бы единолично командовать. При штурмах ему все, даже шардана подчинялись, понимая важность единоначалия. Да тут сейчас не штурм.
Ситуация усугублялась тревожными подсчётами жратвы. Многотысячное войско поначалу ни в чём себе не отказывало, а теперь ко многим пришло понимание, что это они явно погорячились.
Докуда глаз хватало простирались поля неубранной пшеницы. Не все даже вытоптаны. Не все сады ещё порублены на дрова. Но кто всё это сожнёт? Богоравные?
Всё же пришлось кое-кого нагнуть. Не голодать же. Пленников нахватали мало, но всех заставили работать.
Вернее, почти всех. Некоторых молодых женщин на поля не погнали. Их иначе «употребляли».
Меланпод злился, прямо плевался, рычал, орал и, судя по всему, ругался последними словами. Как-то Тарвейя, язык его понимавший, не стерпел оскорблений, горячая кровь взыграла, меч покинул ножны в намерении поучить мицри подобающим речам. Но того заслонил молчаливый загорелый малый в парике. Змеиным извивом от укола ушел, да в ответ без замаха полоснул шардана «бычьей ляжкой».
Тут уже много мечей покинули ножны. Чуть троянцы от беды своей не избавились, но Меланпод и Теламон сумели и богоравных героев и шлемоблещущих варваров угомонить. Чудом каким-то. Ну и Геракл для разнообразия чего-то там рявкнул, так, что у всех уши заложило.
Потом долго судили да рядили, всё ли вышло по чести. Устроили Тарвейе пышное погребение. Куреты предложили отметить его по своему обычаю состязаниями. Как они говорили — Играми.
Отметили. Копья метали, боролись, бегали, в кулачных боях двоих вынесли вперёд ногами. Короче, всем понравилось. Договорились при случае повторить.
Сидение под стенами продолжилось. Меланпода это категорически не устраивало, и он попробовал сработать тоньше. Давно уже знал, что есть у него в ахейском войске союзник. Вот и начал с ним беседовать почаще.
Долго убеждать Ахилла не пришлось.
К этому «черноногому» Лигерон не знал, как относиться. То чувствовал презрение, ибо тот не обнажал меча и не мог именоваться героем, то испытывал уважение, поскольку Мелампод одним своим змеиным языком из тени шатра как-то умудрялся двигать воинства.
Выйдя из его шатра, Лигерон перекинулся парой слов с Эвдором и Фениксом и направился в свой. Обиталище юного головореза было вполне достойно называться именно шатром, а не палаткой, куда на карачках заползают и встать там нельзя. Лигерон на этой войне жил, как настоящий басилей. Почти три сотни мирмидонян поначалу ему подчинялось. Далеко не самый малый отряд в разношёрстном войске. Теперь их число, правда, значительно поубавилось.
Войдя в шатёр, он скинул китуну, поплескал на грудь воды из чана, смывая пот, почесал в паху, несколько раз провёл ладонью по своему внушительному даже в вялом виде хозяйству, приводя его в рабочее состояние. За этими приготовлениями отстранённо, безо всякого выражения следила обнажённая девушка, сидевшая в тёмном углу. Её глаза смотрели в одну точку. Они были мертвы, хотя грудь девушки изредка вздымалась. Она дышала. Живая мёртвая.
— Сюда ползи, — приказал Лигерон.
Она не сдвинулась с места.
— Сюда ползи, тварь псообразная, — повысил он голос, но как-то лениво, будто привычно.
Она подползла ближе, на свет. Стало видно, что на ней нет живого места, вся в синяках. Губы разбиты в кровь, причём давно и не раз. Не заживают.
— Как сегодня хочешь, Поликсена? — спросил Лигерон, — раком?
Она не ответила.
— Становись.
Она встала перед ним на четвереньки. Он о чём-то задумался, поглаживая напряжённый приап и вдруг спросил.
— Он носит на груди три золотые мухи?
Она не ответила.
— Говори! — он пнул её.
Она сжалась.
— Носит или нет?
— Кто? — еле слышно прошептала Палхивассена, дочь приама Алаксанду.
— Кто, мой грозный господин! — потребовал Ахилл, презрительно-горделивым тоном.
— Кто, мой грозный господин?
— Хранитель этот ваш.
Он говорил на ахейском, но она сразу поняла о ком речь. Да и без имени поняла. Мух хватило.
Хранитель. Гектор[153]. Хеттору.
Не ответила. Сжала зубы и зажмурилась.
— Отвечай, сука!
Она сжалась в комочек.
— Ну?!
И она не выдержала:
— Он не защитит меня, не спасёт, но и ты, ублюдок, сдохнешь здесь! Давай, насилуй, режь! Только это и можешь, безгубая тварь! Конец вам всем придёт бесславный, как собаки побитые на пузе уползёте!
Он рванул её за волосы, поставил на ноги и ударил наотмашь по лицу. Она отлетела в угол шатра и там сжалась.
— Мухи, — процедил Лигерон, — три золотых мухи. Отвечай.
— Приди к нему и увидишь сам, — ответила девушка, неожиданно твёрдым и спокойным голосом, хотя и чрезвычайно неразборчиво, разбитые губы не слушались.
И добавила:
— Если осмелишься.
Лигерон некоторое время молчал, а потом сказал:
— Сегодня ты умрёшь, Поликсена.
Он вышел из шатра и крикнул:
— Эвдор? Найдите мне Эвдора!
Наступило время, когда надежды на благополучный исход не осталось, и все человеческие силы были потрачены. Оставалось молить о помощи богов. Только в силах бессмертных изменить судьбу и подарить людям веру в лучшую жизнь.
Алаксанду молился в маленьком домашнем храме. Он не мог почтить Бога Врат, как подобает, ибо большой храм разрушен. Теперь обращался к Отвращающему Зло у небольшого алтаря для малых просьб. Но просьба на этот раз была слишком велика.
Он не мог принести должной жертвы. У него не осталось жертвенного скота, было совсем мало вина и хлеба. В достатке остались только благовония.
Услышит ли бог? Здесь ли ещё Аппалиуна, внутри ли выстроенных им стен? Вдруг покинул свой город, не вынеся обиды на смертных, что не смогли уберечь его жилище?
Драгоценные ладан и мирра курились на жертвеннике, ароматный дым поднимался к потолку, струился тяжёлыми лентами, обвивая статую бога-защитника. Вместе со священными ароматами поднимались вверх и молитвы Алаксанду. Он тихо шептал их, обращаясь к богам. В них была лишь одна просьба — о спасении города.
Если погибнет город, то некому больше будет славить бога, некому приносить ему жертвы. Неужели божественный покровитель Вилусы не пощадит измученную страну, не поможет изгнать врагов с родной земли?
Алаксанду потерял сына и брата, ничего не знал о судьбе дочери. Он не знал с чем сравнить собственное горе, но оно было лишь маленькой каплей в море человеческих страданий, которые выпали жителям Трои.
Чем на самом деле город прогневал богов, почему троянцы должны страдать? Алаксанду снова и снова спрашивал Бога Врат, спрашивал и других богов, раз за разом просил их ответить. Он согласен был принести любую жертву, но кроме себя самого у троянского приама уже ничего не осталось.
Он предлагал всё, лишь бы услышать ответ. Он предлагал себя. Он был бы счастлив, раздайся сейчас в голове голос: «Умри, Алаксанду, и спасёшь Трою».
— Угоден ли я тебе, Апаллиуна, господин мой? Забери мою жизнь и дай Вилусе лучшего правителя, но позволь народу Вилусы жить.
Приам вдохнул воздух, густой и тяжёлый от множества ароматов, и задохнулся. На мгновение ему стало нечем дышать, а потом в груди разлилась боль. Словно расплавленный металл вылился на сердце, голова закружилась, и Алаксанду почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.
Стены храма вдруг пропали, Алаксанду увидел, что стоит он сейчас не в маленьком зале, а на вершине огромной горы, и окружает его тьма, в которой нет ни луны, ни звёзд.
Со всех сторон, огромные, не меньше вершины, на которой он стоял, его окружали боги. Сейчас он увидел и Апаллиуну, защитника города, и Бога Грозы, и Богиню Солнца, и иных бессмертных.
Боги заговорили с ним, стали отвечать на вопросы приама. И он понимал их слова, хотя с детства знал, что боги и люди говорят на разных языках, и смертный не способен понять божественную речь.
«Вот два пути, Алаксанду. Первый — жизнь. Не такая, какой ты желал для своего народа. Стены Трои падут. Что тебе стены? Что тебе люди?».
«Жизнь... Жизнь рабов?»
«Ты сказал».
Он содрогнулся. Кто говорит с ним? Разве Апаллиуна? Разве может Защитник Трои, служению которому он отдал жизнь, говорить так равнодушно и жестоко?
Или это его собственные мысли?
«Второй — смерть и великая слава. Стены Трои устоят, а о мужестве людей Вилусы сложат песни, что переживут века».
Кто говорит с ним? Ведь эта мысль — принять яд всем вместе, уйти на Поля Веллу, взявшись за руки, уже посещала его.
— Нет, я не хочу великой славы, — прошептал Алаксанду, — прошу вас, боги, господа мои, позвольте народу моему жить...
Боль не отступила, сердце продолжало гореть, словно в нём плавили бронзу. В миг видение исчезло, и боги, и горные вершины. Алаксанду снова стоял в храме один. А в двери храма колотили снаружи.
Царь отворил их. На пороге стоял слуга. На нём лица не было от ужаса.
— Мой царь, там...
Алаксанду поднялся на стену. Люди расступались перед ним, испуганно шарахались, будто видели живого мертвеца.
На надвратной башне стояли Хеттору, Хастияр, Атанору и его сын. Последний, белый, как мел, даже не заметил появления приама. Не отрывая взгляд, он смотрел вниз. В руках Этримала сжимал лук, а фаретру со стрелами держал Хеттору. Этрималу колотила дрожь, будто в жестоком ознобе.
— Что здесь... — начал было приам.
— Вот, — не дал ему договорить Хеттору и кивнул на Этрималу, — хотел стрелять. Я у него стрелы отобрал.
Под стенами стоял человек. Тот самый изуродованный юноша, что обезглавил Тенна. Стоял в полном вооружении. Панцирь не самый тяжёлый, просто нагрудник из подвижных пластин, без массивных бронзовых наплечников, что любили аххиява. На голове шлем из кабаньих клыков с гребнем.
В правой руке копьё. В левой — большой круглый щит и второе копьё.
Он стоял в досягаемости для троянских стрел и щитом не прикрывался. В Трое хватало искусных лучников, продырявить Лигерона не составило бы труда. Но никто не стрелял.
Алаксанду сразу понял, почему. Чьи-то раскалённые безжалостные пальцы ещё сильнее сжали его сердце.
На одной из ближних крыш нижнего города трое аххиява сложили из камней алтарь и распяли на нём обнажённую истерзанную девушку. Алаксанду не смог разглядеть её лица, но по мёртвой тишине среди троянцев всё понял.
Атанору положил руку старому другу на плечо.
— Это она...
— Троянцы! Мне уже надоело ждать! — донёсся до них крик, — и богу тоже!
— Какому богу? — прошептал приам.
— Энуварио, — мрачно сказал Хастияр, — их богу войны. Этот урод принесёт Палхивассену ему в жертву.
— Я спускаюсь! — прошипел Этримала.
— Нет! — отрезал Хеттору, — он хочет не тебя.
— Он... хочет? Что? — спросил приам, — кого?
— Он зовёт человека по имени Гектор, — объяснил Хастияр, — убийцу Патрокла Менетида. Ему нужен тот, кто забрал три золотых мухи у воина «черноногих».
— Гектор! — в подтверждение его слов крикнул Лигерон.
— Это ловушка... — прошептал Алаксанду, — они ждут, что мы откроем...
— Прости, отец, — сказал Хеттору.
Алаксанду дёрнулся его задержать, но Атанору помешал. На седых щеках старого друга блестели слёзы. Приам почувствовал, что ноги его не держат.
— Не ходи, — сказал Хастияр, — они не дадут честного боя.
— Ты перестал верить в клятвы и договоры? — спросил Хеттору.
— Есть люди... — начал Хастияр, запнулся на полуслове, но всё же закончил, — есть те, с кем договориться невозможно. Поверь мне. Я знаю породу этого аххиява.
Хеттору промолчал в ответ. На него сейчас смотрело множество людей, тех, кого он знал всю жизнь. И ему казалось, что среди живых стоят и смотрят на него отец и мать, которых он даже не помнил. И ещё множество людей, которые прежде жили в Трое. И не только люди. Будто земля и камни родного города смотрели сейчас на него. Город замер.
Среди сотен лиц он остановил взгляд на одном. Рута стояла, онемев от ужаса, как и все остальные. И смотрела на мужа так, будто хотела отдать свою душу взамен его. Так было уже однажды, в тот давний день, когда Хеттору услышал её песню. И понял, как она его любит.
Между ними будто струна натянулась. Он хотел что-то сказать ей, но не мог найти нужных слов. Он смотрел на неё и душа рвалась на части, билась птицей, угодившей в силки.
Он хотел подойти, обнять, поцеловать, пригладить растрепавшиеся рыжие волосы, из-за которых когда-то звал её Лисёнком.
Он знал, что эти объятия отнимут у него слишком много сил, не дадут поднять щит и копьё.
Он знал, что если продлит это мгновение, то не будет видеть противника. Перед его взором будет стоять лицо Руты, милого Лисёнка.
Он хотел передать ей что-нибудь для сына. Что-нибудь мудрое. Слова, которые станут путеводной звездой для мальчика.
Много ли мудрости у него, двадцатичетырёхлетнего полководца?
Невидимая струна зазвенела и разорвалась, напоследок издав звук, потонувший в тишине.
Тогда Хеттору вдруг почувствовал, что воздух в Вилусе стал уже не смрадным, а снова свежим и чистым. Он вдохнул его полной грудью и сказал:
— Откройте мне ворота.
Он спустился вниз. Воины подали ему панцирь, он начал облачаться. Закончив, надел шлем с крашенным охрой конским хвостом на макушке. Взял в руки щит и пару копий.
Впервые за долгие месяцы осады ворота Трои раскрылись. Хеттору прошёл в створ. Остановился. Хотел обернуться, чтобы ещё раз взглянуть на Неё.
Хастияр ощутил ком в горле.
Рута протянула вперёд руку, будто хотела коснуться мужа.
Хеттору так и не обернулся. Шагнул вперёд, в нижний город.
Прямо перед ним стоял Безгубый, а за его спиной, на крыше, ещё трое аххиява, в доспехах и с оружием. Чуть в стороне, на одной из улиц, что вели к воротам, Хеттору приметил колесницу. Поодаль виднелись тени — явно за происходящим следило ещё несколько человек.
Хранитель Трои и вожак мирмидонян стояли на большой привратной площадке. Станцевать здесь места хватит.
Хеттору почувствовал за своим плечом движение. Скосил глаза. Так и есть. Этримала с двумя копьями. Как проскользнул?
— Уходи.
— Их четверо, — возразил Этримала.
— Их тут больше, но это не важно. Уходи, мы будем биться один на один.
— Эй ты, богов не боишься? — насмешливо крикнул Лигерон Этримале. Он вскинул руку с копьём к небу, — боги всё видят. У меня всего два копья[154].
— Уходи, — процедил Хеттору, — это поединок.
— Их четверо... — повторил Этримала, но всё же послушно попятился.
Хеттору посмотрел на троих аххиява на крыше. По их вальяжным, расслабленным позам понял — это опытные волки.
Он перевёл взгляд на Лигерона. Глаза того горели ненавистью.
За спиной гулко закрылись ворота. Он сам отдал такой приказ. По спине пробежал холодок. В скольких боях побывал, но даже в страшном деле при Киндзе ему не было так... не по себе.
Он всегда стоял в одном ряду с товарищами. Бок о бок с Куршассой.
Хеттору посмотрел на Лигерона.
— Как твоё имя?
— Смерть твоя, — прошипел Лигерон.
Хеттору усмехнулся, пожал плечами.
— Стало быть, Ахилл.
Безгубую рожу ещё сильнее исказила (куда уж больше) гримаса ненависти.
Хеттору сорвал с груди «золото храбрости». Протянул ахейцу.
— Тебе есть до него дело?
— Мне нет никакого дела до побрякушек!
— Ну и ладно, — Хеттору вновь пожал плечами.
Золото полетело в пыль.
— Ты помнишь меня? — прорычал Лигерон, — помнишь Патрокла, сына Менетия, которому ты отрубил голову и насадил на кол?
Вот оно что...
«Ну я и отмахнулся от него факелом. Прямо по роже...»
Хеттору медленно кивнул. Да, он помнил.
— Он был мне, как брат! — прошипел Лигерон.
Сопляк вырос и пришёл мстить.
— А ты убил моего брата.
— И тебя убью! И труп протащу за колесницей!
А ведь можно было его тогда...
«Я о малолеток руки марать не буду. Ему бы пинка дать...»
— Ни о чём я не жалею... — прошептал Хеттору.
Но сердце его дрогнуло, будто почуяло ложь, самообман.
Как знать, сколько людей были бы сейчас живы. Куршасса... И Палхивассена, весёлая красивая девчонка... Была бы...
Нет. Она есть. Она жива, и он её спасёт.
«Куршасса её выручит».
Память, как ты жестока.
Хеттору посмотрел на крышу, где стояли Эвдор, Менестей и Алкидамант, и сказал:
— Ты угрожал убить девушку, если я не выйду. Вот он я, перед тобой. Давай теперь условимся, что если боги отдадут победу мне, твои люди её отпустят.
— Не может мира быть меж львом и человеком! — повысил голос Лигерон, — ни клятв, ни договоров! Вышел — бейся! Или будешь затравлен, как зверь! Бегства тебе уже нет!
Хеттору сжал зубы. Ловушка. Даже если умрёт Безгубый, они убьют девушку. А со всеми ему не совладать. Ему почудился стон, донёсшийся со стены.
— А ты кто, лев или человек?
Хеттору чуть пригнулся, выставив вперёд левую ногу, поднял щит и взял на изготовку копьё.
Всё, разговоры кончились.
Все добродетели вспомни — ты ныне особенно должен быть копьеносцем искусным и воином с духом бесстрашным! Бегства тебе уже нет...
«Ни о чём я не жалею».
Лигерон повторил его движение. Он не бравировал, не бахвалился. Он тоже уже по приближению Хеттору смог оценить — перед ним воин из лучших.
Хеттору, пригнувшись, начал движение по кругу, посолонь. Лигерон двинулся так же.
Расстояние между ними постепенно сократилось до семи или восьми шагов.
Хеттору не видел бреши в защите Лигерона. Тот тоже не спешил расставаться с первым копьём.
Они описали круг. Лигерон дважды потрясал копьём, обозначая бросок, но Хеттору не купился. Ему тоже не удалось обмануть Безгубого.
Шаг влево. Ещё шаг. Замах! Щит выше! Назад.
Ещё шаг.
Вперёд.
Влево!
Открылся?
Щит выше! Н-на!
Лигерон краем щита отшиб копьё Хеттору. Тот отпрянул, чувствуя лёгкое жжение на левой голени.
Царапина. Всего лишь царапина. Но разменялись. Теперь у каждого по одному копью. Это метать уже никто не станет.
Лигерон перехватил копьё обратным хватом и поднял выше. Хеттору держал прямым, ниже.
Они вновь двигались по кругу.
В голове Хеттору билась навязчивая мысль — отбросить щит и взять древко двумя руками с левой стороны. Собьёт с толку и даст удобство обвода щита Безгубого. Один решающий бросок влево с выпадом и всё закончится. Когда-то давно, будто в прошлой жизни этот приём показал ему Алаксанду. С Куршассой они друг против друга пробовали его не раз.
Рискованно. Ох, как рискованно. Этот убийца не прост. Об этом напоминала саднящая нога.
Шаг. Ещё шаг.
Короткий ложный рывок. Выпад, отскок.
Вновь финт, сближение. Отскок.
Наконечники ещё ни разу не ударили в щиты и древки едва соприкоснулись.
Лигерон очень быстр. Хеттору чувствовал, что не успевает. Его доспех тяжелее.
Внимание и осторожность. Первая ошибка станет последней. Следить за ногами.
Шаг. Ещё шаг.
Шаг вперёд и сразу назад. Два выпада, друг за другом, оба приняты на щиты.
Хеттору тоже взял копьё обратным хватом, они стали отражением друг друга.
Лигерон решился. Рывок. Удар.
Хеттору принял не щитом, а древком с подшагом навстречу и поворотом. И сразу же обвод и выпад в подмышку снизу-вверх.
Всё!
Нет!
Лигерон просто нечеловечески быстр. Будто сам бог аххиява, бог войны толкнул его навстречу. Ахилл успел податься вперёд и, наплевав на то, что наконечник троянского копья всё же вспорол кожу подмышкой, зажал древко Хеттору щитом и рукой.
На пару мгновений они замерли, сцепившись. Ахилл толкнул, Хеттору устоял, но, когда попытался вывернуться и повалить противника — сам прозевал подножку. Падая, выпустил из рук копьё, но сумел уйти кувырком, перекатом через щит. Лигерон не успел ударить вслед, поскольку был сам занят удерживанием равновесия.
Хеттору вскочил легко, будто не давила на плечи тяжесть доспеха. Копьё потеряно. Он выхватил меч.
Ахилл развернулся. Скривился в усмешке.
— Ну вот и всё, Гектор.
Хеттору держался на расстоянии. Нужно два шага. Два шага на вхождение или он труп.
Лигерон не стал выжидать, он уже видел победу.
Шаг и выпад, но Хеттору принял наконечник не щитом, а отбил вниз длинным клинком и тут же ударил в середину копья Лигерона кромкой своего щита.
Сломал. Ахилл отпрыгнул, отбросил деревяшку, выхватил меч. Снова на равных.
Клинки у обоих оребрёные из отменной бронзы. Хеттору не взял железный меч, подарок Хастияра. Железо хорошо в ином качестве, но против длинного бронзового меча такой же железный будет слаб.
Они не стали ломать ритм и сразу же закружились в танце из выпадов и финтов. Щиты использовали больше для баланса и ударов кромкой, чем для парирования клинков, а те, в унисон распевая песню смерти, ни разу даже не встретились.
Все звуки умерли. Хеттору не видел ни крепостных стен, ни домов, ни людей. Всё слилось в бурую муть, будто пылевую завесу, окутавшую весь мир от Полей Веллу до чертогов богов.
Ничто посреди нигде. И он, Хеттору — ничтожная песчинка, бессильная бороться с ураганом, что вращает вокруг разлетевшиеся по камешку несокрушимые некогда стены Трои.
Песчинка.
Нет.
Камешек. Камешек в сандалии Ахилла.
Не камешек.
Скала. Скала в шторм. Беснующиеся волны раз за разом разбивались о неё, но разве могло так продолжаться вечно? Ведь боги в союзе с вечностью даровали воде способность точить камни.
И очередная волна расколола скалу.
Провалившись в длинном выпаде, Хеттору не устоял на ногах и вновь покатился по земле. Лигерон с торжествующим воплем прыгнул вперёд, пригвоздить упавшего, но троянец, снова уходя перекатом, извернулся и полоснул ахейца мечом по ноге, попав у самой пятки. Меч, который никогда не должен был рубить и заточенный на треть длины, рассёк сухожилие.
Ахилл заорал, нога его подломилась и, не удержав равновесия, он рухнул.
Хеттору поднялся и пнул его по руке, выбив меч.
Лигерон орал, а Хеттору вновь нависал над ним скалой, занося меч для последнего удара.
«Ты отмщён, Куршасса».
По венцу крепостной стены прокатилась волна ликования, которая через мгновение... сменилась воплем ужаса.
Хеттору так и не понял, что произошло. Что-то обожгло его шею, кровь ударила фонтаном и весь мир, вспыхнув на миг в огне тысяч солнц, погрузился во тьму. Второго копья, пробившего тонкую бронзу на спине, он уже не почувствовал.
Ночь опустилась на город, сумерки окутали столицу. Город спокойно заснул. Жители Хаттусы не опасались ни врагов, ни иных напастей. Даже летняя жара не слишком докучала им. Ведь Хаттуса была выстроена на плоскогорье, её окружали плодородные долины. Потому столица и не страдала от зноя, свежий ветер по вечерам приносил прохладу, давал отдых после долгого летнего дня.
Город затих. Только в доме посланника Хастияра не спали. Сейчас хозяин был в отъезде, и, хотя домочадцы давно привыкли к частым отлучкам главы семейства, но в этот раз его отсутствие слишком затянулось. Да и прежнего порядка в доме не стало, день за днём всё шло наперекосяк.
Аллавани, жена посланника, беспокоилась всё больше и больше. Она уже полмесяца ждала возвращения гонца из Трои, с письмом от мужа. Да и опальное положение при новом царе не радовало. Оттого она решила прибегнуть к божественной помощи и спросить высшие силы о грядущих событиях.
Аллавани сидела в комнате, которая служила маленьким домашним храмом. Помещение было не таким уж маленьким, но свободного места в нём почти не осталось. Комната вся была заставлена статуэтками хеттских богов и богинь. А перед изображениями главных богов — Бога Грозы и Богини Солнца были устроены маленькие жертвенники, на которых курились драгоценные благовония из далёких стран.
Компанию Аллавани составила дальняя родственница. Вообще-то, она приходилась роднёй Хастияру. В прежние годы занимала высокую жреческую должность в столичном храме богини Шаушки. А после того, как состарилась, ушла на покой и доживала век в доме внучатого племянника. Сейчас все называли её просто бабушкой, хоть в своё время она и носила грозный титул жрицы Шаушки, божественной защитницы великого города.
Аллавани уговорила бабушку погадать. Хоть старушка частенько забывала, что случилось вчерашним днём, но прошлое помнила прекрасно. Особенно обряды, молитвы и способы гадания, угодные богам.
Так что с вечера они заперлись в домашнем храме и раз за разом вопрошали богов о судьбе. Вокруг громоздились гадательные принадлежности, таблички, исписанные просьбами к богам, кувшины и миски с водой из священных источников. Гадали женщины старательно, не упускали ни одного божества, к которому можно было обратиться с просьбой.
От усердного гадания у Аллавани уже глаза слипались, но она изо всех сил пыталась не отстать от бывшей жрицы. Старушка постоянно вспоминала новые молитвы и способы гадания, и предлагала Аллавани попробовать то один, то другой.
— А ещё можно гадать на чёрной и белой шерсти, — сказала старушка.
— Нет, бабушка, на чёрной и белой шерсти мы уже гадали, — Аллавани устало откинулась на спинку кресла. Сегодня она узнала множество способов, как узнать волю богов. Но ни один не дал чёткого ответа, никто из тысячи богов не сказал, когда же вернётся её муж и их жизнь наладится.
— Значит, надо ещё раз попробовать. Ты же хочешь узнать, когда гонец от Хастияра приедет. Вот давай и спросим — как дела у Анцили, когда же он вернётся?
— Так на Анцили мы и гадаем. Спрашиваем, спрашиваем богов, да только каждый раз разное выходит. То получается, что он много денег отдаст, то получается, что много денег получит. То ждёт его опасность от воды, то опасность от стрелы. И всё время выходит ему дальняя дорога, и почему-то по кругу.
— Верно, — согласилась бывшая жрица, — кто ж его разберёт, чего боги сказать нам хотят. Странное всё это. Может, хочешь, чтобы я на Хастияра погадала? Что он сейчас делает?
— Нет, на мужа боязно гадать, — вздохнула Аллавани, — беспокоюсь я за него, может ничего не выйти.
— Ну, тогда есть ещё один способ. Давай, на тебя погадаем! Что тебя в будущем ждёт. Вот для такого чёрная и белая шерсть и нужна. Поджечь их надо, и глядеть, которая горит и какой дым идёт. Белая шерсть — это счастье, чёрная, это несчастье. Согласна?
Аллавани глубоко вздохнула, и будто в холодную воду с обрыва бросилась.
— Давай!
Чёрная и белая шерсть, два клубка, что означали счастье и несчастье, везение и неудачу, а порой и жизнь и смерть, расположились на столе. Аллавани шептала молитву, повторяя слова за престарелой жрицей. Она поднесла светильник со священным маслом поближе к гадательной шерсти, да не удержала его. Горящее масло перелилось через край, растеклось по столу. Оно пролилось на шерсть, отчего она загорелась, вся и сразу. Огонь быстро побежал по столу, на пол потекло шипящее масло.
Обе женщины разом кинулись его тушить. Кувшины со священной водой быстро опустели. Вода из серебряных кувшинов, которую набирали в храмах и хранили после великих праздников, заливала огонь.
На счастье, его удалось потушить. Дым от сгоревшей шерсти заполнил домашний храм. Аллавани бросилась открывать ставни.
Снаружи потянуло прохладой, забрезжил рассвет. Аллавани без сил опустилась в кресло. Ночь прошла, а она этого так и не заметила. Её усердие в поисках божественной воли едва не закончились пожаром. Но что же это значило, о чём говорила неудача в гадании? Кто знает.
— Да, я же совсем забыла тебе сказать! Нельзя же так часто гадать! Богам это может не понравиться! Они не любят, когда так судьбу спрашиваешь! Могут теперь такое показать, никто не разберёт!
— Где же ты раньше была, бабушка! Надо было сразу сказать! — рассердилась Аллавани, да вовремя спохватилась. Какой спрос со старой женщины, которая частенько забывала, кто из родни ныне живёт, а кто умер.
Похоже, ей не стоит надеяться, что боги дадут ответ. Придётся покорно ждать, что приготовила ей судьба.
Ожидание длилось недолго. Едва лишь новый день вступил в свои права, и Аллавани вместе с дочерьми села завтракать, вошёл слуга-привратник и доложил, что прибыл Нарикаили.
Аллавани аж подпрыгнула.
— Нарикаили?! Он с письмами?
Вот радость-то! Услышали боги, наконец, смилостивились. Наконец-то, наконец-то новости. Пусть не от мужа, но всё равно сегодня нужно будет щедро отблагодарить богов. Если, конечно, вести добрые. Но разве могут они не быть добрыми после того, как она столько мучилась в одиночестве?
Нарикаили был ей хорошо знаком. Это доверенный человек Пентесариса, её любимого дядюшки, отца Пудухепы.
— Чего же ты ждёшь? Надо было сразу его впустить и привести прямо сюда.
— Но ты же за трапезой, госпожа.
— Это пустое! Письмо важнее! Веди, скорее его сюда!
— Он не один, госпожа. С ним какая-то женщина.
— Женщина?
— Да, госпожа. Женщина с ребёнком.
Амфитея проснулась. Вот и утро. Дом пробуждался. В нём слышались женские голоса, звенели колокольчиками детские. Новый день — новые заботы семейству Эсима.
Так не хочется вставать. Хоть бы ещё немного, хоть капельку побыть там, во сне, в забвении.
С каждым днём светало всё раньше и раньше. Весна вступала в свои права.
Сон совсем прошёл, но Амфитея, не открывая глаза лежала, не спешила подниматься. Она прислушалась к голосам, доносившимся снаружи. Говорили на родном языке, с выговором истинных критян. Каждый раз по утрам Амфитея представляла, что находится сейчас на Крите, в доме отца и матери. Что она ещё маленькая девочка, которая не знает ни забот, ни горя.
Горе...
Горе не избыть. Почему-то боги, знать бы, кто из них, вытравили из её памяти танец на зыбкой границе двух миров. Даже трёх, ибо она едва не провалилась в ту бездну, из которой и морским обитателям не выбраться.
Она помнила, как бежала к обрыву, помнила, как последний раз взглянула на Автолика.
Она видела корабль. Казалось, он был совсем близко, но подножие утёса скалилось множеством острых акульих зубов. Волны с грохотом разбивались о камни. Вода затянута пеной. Прыгать здесь, не зная глубины — хорошее такое самоубийство. Надёжное. А близкий корабль — тоненькая соломинка. Да и нужна ли она была ей тогда? В момент прыжка Амфитея не знала, хочет ли вообще жить.
Она и бежала к этому последнему пределу, не разбирая дороги, вслепую. А перед глазами тогда стояла одна и та же жуткая картина — он падал в бесконечности застывших мгновений, в вечности полусна, навсегда отпечатавшись в сознании. Стоит закрыть глаза — она вновь видит это.
Тогда, перед прыжком, стоя спиной к Автолику, к погоне — она продолжала видеть его смерть. Весь мир стал в эти мгновения нестерпимо ярким, облёкся в кричащие слепящие цвета, какие любят ремту в их хвастливых и величественных пилонах и обелисках.
А потом был прыжок и морские волны сомкнулись у неё над головой. Сине-зелёная пучина не поглотила её, не извергла с негодованием прочь, швырнув на равнодушные камни. Она приняла дочь последних морских владык, но не признала своей и не подарила успокоения.
Амфитея не помнила, как вынырнула, ибо стоило разорвать границу миров, как новая волна накрывала её с головой. Рука пульсировала болью.
Кто знает, может другой человек и не выплыл бы, но, чтобы критянка вот так запросто сгинула? Не дождётесь. Видать, кому-то из богов было интересно наблюдать за её трепыханиями.
Позже ей рассказали, что она проплыла расстояние больше полёта стрелы. Может даже раза в полтора. Когда её подняли на борт, то на первых порах морякам почудилось, что перед ними не женщина, а водяной дух.
Перед прыжком она безошибочно распознала корабль, как критский, но, когда сильные руки вытащили её из воды, сознание балансировало на краю бездны и она уже не видела, не понимала куда попала.
Однако самые первые слова она в полубессознательном состоянии произнесла на родном языке:
— Пираты...
— Что? — встревожились моряки.
— Пираты... Напали...
Уже ничего не соображая, она бессвязно пробормотала что-то ещё на языке ремту и, наконец, боги позволили ей провалиться в спасительную тьму.
Позже ей рассказали, что пожилой кормчий Эсим раздумывал недолго. Он видел в бухте два судна и бегающих на берегу людей. Налёг на рулевые весла, одному борту велел табанить, другому грести и длинный вытянутый, будто у рыбы-меч нос критской ладьи повернулся к западу. Эсим велел ставить парус, благо в сторону Алаши ветер дул почти попутный.
Воды не набрали, но день-то и ночь перетерпеть можно. Эсим видел, что один корабль тоже выходит из бухты и следует за ним.
— Похоже, не ошиблась девка. И впрямь разбойные.
Моряки, посерьёзнели, стали готовиться к драке, но её не случилось. Ибирану их не догнал, хотя парус его долго за кормой маячил.
— Ишь ты, — дивился Эсим, — неужто ради девки жилы рвут?
— Но девка-то ничего так, — заметил один из гребцов, — я б ей вдул.
— Я тебе самому сейчас вдую, — беззлобно пообещал кормчий, — веслом.
Так Амфитея оказалась на Алаши, в старой критской колонии Кетима[156].
Эсим оказался не просто кормчим, но и хозяином судна, не слишком богатым, но и не бедствующим купцом. До конца сезона ещё оставалось два месяца, и он вскоре снова ушёл в море, оставив Амфитею на попечение своей жены, Антиклеи.
Здесь, на Алаши, всё было похожим на родной остров бывшей шпионки. Издавна сюда переселялись мореходы из Кносса, отстраивали города по образцу родины, заводили критские порядки. Эсим был истинным критянином, и по облику, и по разговорам.
Она впервые за долгие годы услышала родную речь. Это подействовало на неё, будто удар в голову, сбивающий с ног, переворачивающий мир вверх тормашками. Она будто снова рухнула в воду со скалы и, оглушённая этим ударом, утратила способность ясно мыслить. Неодолимой волной нахлынули воспоминания, которым ей сопротивляться было куда труднее, чем морским волнам. Амфитея и не пыталась поначалу, ведь далеко не все они были тёмными и скорбными.
Было в них много светлого. Настолько много, что в какой-то момент она спохватилась. Испугалась, будто тонет в самообмане.
Нет, себя ей не обмануть. Она сейчас не в доме родителей, не на Крите. И давно уже не маленькая девочка. А вдова, которая потеряла любимого мужчину. Больше ей не увидеть Автолика, он погиб, защищая её. Придётся открывать глаза и возвращаться в нынешний день.
Да, детство давно закончилось. Амфитея скривилась от боли. Ребёнок повернулся в животе. Она изо всех сил пыталась не вскрикнуть, иначе тут же прибежит встревоженная Антиклея и начнёт хлопотать вокруг неё.
Бедный малыш, как же он всё выдержал. Как она не лишилась ребёнка, не потеряла его во время прыжка в море. И позже, когда долго поправлялась от раны. Стрела пробила ей руку насквозь, на корабле её перевязали, но потом рана загноилась. Она долго лихорадила, ничего из снадобий Антиклеи ей не помогало. Да к тому же не отпускала бесконечная тошнота, слабость, головные боли. Надо было хорошо есть, чтобы поправиться, но она не могла, тошнило иной раз от любого запаха, от любой пищи.
Тогда она сама себе напоминала призрака. Бронзовое зеркало показывало бледное осунувшееся лицо, на гребне всякий раз оставался большой клок волос. Но вдруг стало безразлично, как она выглядит. Жизнь потеряла краски, стала по вкусу напоминать заплесневевший хлеб.
Автолик мёртв, потому ей и дела нет, что показывает зеркало. Она потеряла всех, кого любила. Сначала родителей, потом приёмного отца, теперь мужа больше нет. Остался его ребёнок, которому скоро предстоит появиться на свет. Что за судьба его ждёт?
Ведь отца он уже никогда не увидит, а сама Амфитея не погибла и не стала рабыней только лишь по милости добрых людей, которых ей посчастливилось встретить.
Хозяйка позвала её завтракать. За столом Амфитея резала сыр, стараясь не показывать, что рука у неё ещё болит. Но от внимания Антиклеи ничего не укрылось. Она отобрала у неё нож, и сама завернула для неё сыр и салатные листья в кусок лепёшки.
— Да, что же, я и сама могу, — Амфитея всякий раз чувствовала неловкость, когда её так опекала добрая женщина.
— Скоро сама уже всё сможешь, потерпи, уже недолго осталось. Сначала ты ни кусочка проглотить не могла, а сейчас уже ешь хорошо. И уже не такая бледная, видишь, всё на лад идёт.
От добрых слов Амфитея едва не расплакалась. Сейчас, перед самыми родами, её почему-то тянуло слёзы лить, бывало, что и без всяких причин. Хозяйка, как могла, старалась развлечь её.
Амфитея улыбнулась через силу, не хватало донимать добрых людей глупыми слезами, от неё и так одни хлопоты. Она постаралась отвлечься, чтобы не вспоминать Автолика, думать о чём угодно, только не о последних днях, что они провели вместе.
Амфитея оглянулась по сторонам. Они сидели перед домом, стол был накрыт в маленьком садике. А вокруг, сколько хватало взгляда, под ярким весенним солнцем зеленели поля и холмы. Среди молодой травы цвели гиацинты, розовые, белые, жёлтые. Ещё вчера их не было видно среди зелени, а сегодня зацвели все разом. Будто по заказу.
На Алаши пришла весна, она принесла новую жизнь и надежду на будущее. Амфтея почувствовала свежий, горьковатый запах гиацинтов, которые пахли куда приятнее любых заморских благовоний. И вдруг почувствовала, что печаль последних месяцев отступила. Совсем немного, самую каплю, но ей стало легче. Может, у неё впереди не только страдания. Может, придёт иной день, лучший, чем было её прошлое.
— Потерпи ещё немного, всего лишь одна луна тебе сроку осталась, — сказала Антиклея.
Амфитея смущённо улыбнулась. Через силу. Мысль о предстоящих родах пугала её до дрожи, аж ноги переставали держать. Тогда она садилась в роскошное и невероятно удобное плетёное кресло и вскоре успокаивалась. Кресло ей так нравилось, что она как-то поделилась этим с хозяйкой.
— Это мой младший ладил, — грустно улыбнулась Антиклея, — для жены своей, когда она как ты непраздна была.
Амфитея покраснела, ей стало стыдно, что невольно она затронула ту часть сердца доброй женщины, что навек окутана горем.
У Эсима и Антиклеи не было детей. Сейчас не было. Но раньше были.
— Троих я родила, — рассказала ей как-то пожилая критянка, — троих мальчишек. Старшего не уберегла. В младенчестве боги забрали. А средний с младшим... Думали мы с Эсимом — вот нам в старости радость и опора. Да человек предполагает, а боги располагают...
День за днём, слово за слово, многое открылось Амфитее. Средний сын Эсима стал знатным кормчим, всю науку отцовскую постиг. Где-то и превзошёл.
— Эсим уж на покой засобирался, на такого-то наследника глядючи, — рассказывала Антиклея, — да как-то вышел в море сыночек, и не вернулся...
Она тяжко вздохнула и утёрла край глаза.
— Обычное дело, для пахарей моря. Корабль вернулся, да и люди многие, а он нет. С «пурпурными» повстречались.
— С разбойными? — еле слышно проговорила Амфитея.
— Ну почему. С такими же купцами. В здешних водах ведь как? Не будь слабым. Слабого всяк сожрать норовит. Сильный видит — слабый перед ним. Что не взять? Всякий финикиец в море — девять дней купец, один день воин.
— Разбойные, — упрямо качнула головой Амфитея, — какие же они воины? Душегубы они без чести.
Память подсунула ей позабытый, казалось, образ — селения, вырезанного Тесеем, доблестным богоравным героем.
Антиклея снова вздохнула.
— Вот такой душегуб и повстречался. Да зубы обломал. Отбились, но сын мой за то жизнью заплатил. И тела мне не привезли, оплакать.
Она надолго замолчала.
— Остался младший. Отцова гордость, материна радость. Какой пригожий был, красавец писанный, девкам головы кружил, косяками за ним шныряли. Вот невод закидывай и тяни — полезут девки в самом соку, одна другой красивше.
Амфитея улыбнулась.
— И рукастый какой был. Уж как я ревела перед ним, в ногах валялась. Умоляла иным ремеслом заняться, в море не ходить. Смеялся и не слушал. Как, говорил, на отца всё брошу? Я ему: «Не серди богов», а он только смеялся. Стал себя «тем, кто богов сердит» звать. Надо мной, значит, в насмешку. Да ты что не ешь-то ничего, милая? Ешь давай, силы тебе нужны.
— Да ем я, — смущённо пробормотала Амфитея.
— Долго боги похвальбу его терпели, а он с того терпения всё наглее становился, всё самоувереннее. Вот. А потом вышел в море и не вернулся.
Амфитея не знала, что ответить.
Сыновья Эсима и Антиклеи успели жениться. Подрастали внуки. Четверо. Но малы ещё. Эсим в море продолжал ходить, на людях держался бодро, и только жена его знала, как сильно он сдал после гибели младшего.
Такая вот судьба у моряка.
Антиклея, когда корабль провожала, вела себя, будто и не случилось ничего особенного.
«Ибо море — есть поле надежды...»
Вот только душа на части рвалась.
Амфитея слушала. Примеряла на себя. И как-то уже неловко выходило себя жалеть, самой несчастной считать, да о судьбе нерождённого ребёнка горевать.
А роды приближались. И пугали.
— Мальчишка у тебя будет, — говорила Антиклея, — живот вон как выпирает. Девочка, она всегда аккуратнее сидит. Живот круглее.
Амфитея натянуто улыбнулась.
— Я слышала такое. Не всегда сбывается.
— У меня сбудется, — заявила Антиклея, — и родишь легко. Знаю, что говорю. Бёдра широкие, хорошо пойдёт.
Амфитея снова улыбнулась. Мимо ушей пропустила. Просто слово доброе, что за ним стоит?
Оказалось, кое-что стоит. В конце зимы Антиклею позвали куда-то в дальнее селение, довольно далеко от города.
— К роженице, — объявила она.
— Ты разве повитуха? — удивилась Амфитея.
— Милостью Лохии, — усмехнулась та.
Потом, как вернулась, рассказала, что всё прошло хорошо, жертвой Лохия довольна осталась и вспомогла в лучшем виде. Вскоре в дом нагрянули незнакомые женщины, бабки-мамки, благодарили и заплатили щедро.
— Старейшины дочка родила, — объяснила Антиклея.
— Что же так далеко посылали? — спросила Амфитея, — разве ближе повитух не найти?
— Да тем, что к бабе, что к козе — всё едино. А у меня женщины от горячки родовой не мрут, хвала Лохии.
— Потому что жертвы хорошие?
— Потому что я руки мою, — шёпотом ответила хозяйка, — мылом или хоть щёлоком. Лучшее мыло из Чёрной Земли везут, из гусиного жира с окалиной[157] и порошком нитри.
Хозяйка опасливо покосилась в сторону домашнего алтаря, где стояла статуэтка Артемиды Критской, Лохии, «Родовспомогательницы». Явно не хотела, чтобы богиня обиделась словам про мыло.
Амфитея уже и не удивилась даже. Но спросила:
— А кто... — не договорила, замялась.
— Научил?
— Да.
— Это, милая моя, целая история. Я сопливой девчонкой была, мы на северном берегу Алаши жили. Сюда-то меня Эсим привёз, как замуж взял. Так вот, потонул как-то в шторм неподалёку корабль. Люди все спаслись, у самого берега дело было, да добро погибло. А время уж к осени, вот и застрял у нас один муж, что плыл на том корабле. Великий лекарь.
Был он родом, как сразу догадалась Амфитея, из Страны Реки. Впрочем, всё оказалось чуть сложнее. Будучи ремту, родину предков он прежде не видел и ехал туда впервые.
Амфитея подумала, что верно, всё же кто-то из богов за ней присматривает. Не бывает таких совпадений.
— Его Исхий звали? Исхиотеф?
Тут уж пришёл черёд Антиклее удивляться.
— Он всю зиму у нас прожил. Другой оплаты дать не мог, кроме рук и науки своей. Всю округу пользовал. А по весне мы его снарядили по чести.
Амфитея улыбнулась.
«Ассуапи, увижу тебя, знаю, что сказать. Только позвольте, боги, увидеться».
Месяц прошёл быстро. И вот уже Амфитея сидела в том же саду и держала на руках новорожденного сына. Антиклея не обманула, пообещав лёгкие роды. Сказала потом:
— У тебя, милая моя, с первым вышло, будто со вторым. Редко с первым так легко бывает.
Первый раз они вдвоём вышли на улицу. Пусть и младенец порадуется солнцу, увидит в первый раз остров, такой похожий на родину его матери.
Когда ребёнок родился, Эсим к тому времени от конца сезона штормов и праздника Посейдонова дважды в море сходить успел. Вернулся, а в доме крикливое прибавление.
— Эсим, говоришь? Вот, значит, ты какой, Эсим, внук Девкалиона, правнук Миноса, — хозяин дома, теперь уже Эсим-старший наклонился, рассматривая младенца.
Амфитея смутилась. Долго она своё происхождение скрывала, да всё же не сдержалась. Стыдно стало перед этим хорошими добрыми людьми какие-то тайны укрывать. Да и толку с тех тайн?
Эсим и Антиклея восприняли её разоблачение, как некую милость богов, знак особого расположения к их роду. Шутка ли — внучка последнего Миноса.
Она только и смогла ответить кормчему:
— Что же я ещё смогу для вас сделать? Чем отблагодарю? Ничего у меня не осталось. Буду только богов молить о вашем благополучии, каждый день. Вот и всё.
А потом Амфитея завела разговор с хозяевами, что пора ей ехать. Посчастливилось ей в живых остаться, вот и надо довести дело до конца, отдать долг. Ведь хетты не знают, что их западным союзникам угрожает опасность. Надо их предупредить, что готовится поход ахейцев на Трою.
Эсим и Антилея принялись отговаривать её от неразумного решения. Ведь теперь у неё есть сын, а кроме матери у маленького Эсима больше нет никого.
— Что же ты надумала, — вздыхала Антиклея, — как же поедешь с грудным ребёнком? Ведь сначала морем плыть, а потом почитай всю страну Хатти проехать, с юга на север. Путь до Хаттусы не близкий. Родни у тебя там нет, помочь, выходит, будет некому. Не торопилась бы ты. Может, письмо, какое послать?
— Да мне и некого с письмами посылать, — Амфитея вдруг помрачнела, вновь вспомнив о прошлом, — кому я буду писать? Во всём царстве Хатти меня только один человек послушает. Вот к нему я и поеду, он найдёт, как походу ахейцев помешать.
— Ну, что тебе тот город? — не отставала от неё Антиклея, — мало ли городов на свете, это не твой дом, там у тебя родни нет, ты даже и не была там никогда. Стоит ли малыша опасностям подвергать?
Тут уже и Эсим не выдержал, принялся убеждать её отказаться от рискованного поступка. Да и начал говорить о таких вещах, о каких старались не вспоминать. Не ворошить прошлое, чтобы не причинять боли ни себе ни другим.
— Тебе Амфитея, нет нужды никуда уезжать. Оставайся с нами. По годам ты нам с женой, как дочка родная. Была бы у нас дочь, может, и уберегли бы. Не звало её бы море, не шла бы навстречу опасностям. Потому, оставайся в нашем доме и нашем роду. Будем звать тебя дочерью, если ты, царевна, не погнушаешься простыми людьми.
Тут у Амфитеи дыханье перехватило, она вдруг поняла, какие мысли она отгоняла всякий раз во время жизни на Алаши. И о чём ей мечталось, чего вдруг захотелось сейчас.
Да, царевна. Теперь она последняя из рода морских царей, единственная наследница Миноса. Но старый Крит погиб, его не вернуть. А всё могло быть иначе, не случись однажды войны. Если бы Тесей не отправился в поход на критян, царственный Кносс стоял бы до сих пор. И она была бы там и любимой дочерью, и наследницей древнего рода, а может быть и госпожой над критскими владениями.
В её воображении разом пронеслись и царский дворец на Кноссе, лица отца и матери, и весь, когда-то прекрасный город. И ещё она представила себя, совсем другую Амфитею из Кносса, не страдающую втайне от душевных ран, а спокойную и счастливую.
Всё могло быть иначе, не сломай её жизнь искатель лёгкой наживы, который называл себя богоравным героем. Не было бы войны, всё было бы по-другому.
А теперь такая же печальная судьба ждала другой город, ничем не повинный перед завоевателями. Теперь пришла очередь Трои стать жертвой захватчиков, называющими себя богоравными. Снова будут гореть города, плакать вдовы и сироты над телами павших мужей и отцов. И много лет спустя кто-то будет вспоминать о прошлом, и думать: «Не случись войны, и моя жизнь была бы лучше и счастливее».
Да разве сможет она сейчас остаться дома, стать дочерью для этих простых и замечательных людей, и пренебречь своим долгом? Знать о готовящихся несчастьях и не помешать им? Кто знает, может её сын вырастет на Алаши и узнает всю её историю. Как отнесётся тогда к матери, не отвернётся ли от неё?
Она вновь вспомнила о Тесее. Нет, такой судьбы она бы не хотела. Его сын бросил дом отца и отказался от его имени. Что толку в том, что у Тесея есть сын? Его род он никогда не продолжит, просто никогда не скажет имя своего отца.
Что же, она сделала свой выбор. Пожертвует своим благополучием ради исполнения долга. Она так мечтала о ребёнке, так молилась богам. Но боги за просто так ничего людям не дают. Потому и богиня позволила родиться сыну Амфитеи и хранила её саму от бедствий только затем, чтобы та выполнила свой долг.
Уговоры длились не день, и не два. Наконец Эсим и Антиклея сдались, не смогли переспорить Амфитею.
— До Тархунтассы я тебя довезу, — сказал ей Эсим.
Гостья говорила по-хеттски хорошо, её чужеземный выговор был едва заметен. Аллавани с любопытством разглядывала Амфитею, слушала её историю, пыталась вникать, но постоянно срывалась в собственные воспоминания и переживания — рассказ Хастияра о противостоянии в Милаванде.
После провала в Афинах Хастияр зимовал в Трое, не поехал в столицу. Собирался по весне снова присмотреться к Аххияве. Раздумывал, изменится ли что-то в поведении Тесея. В Хаттусе к его троянскому сидению отнеслись по-разному. Тур-Тешшуб спокойно, а вот Муваталли нервно. Масла в огонь подливал царский сын. Урхи-Тешшуб зудел у отца над ухом, что Хастияр струсил. Вот, дескать, провал и сразу в кусты, боится в столице глаза показать.
И провал-то был не сына Первого Стража, а всей политики Хатти, но как-то так само собой получилось, что этой неудаче присвоили имя Хастияра.
Урхи-Тешшуб тогда злорадствовал, но именно нежелание Хастияра возвращаться осенью во многом спасло Милаванду. Кто знает, как отреагировали бы троянцы на донесение Астапи. Милаванда — не вотчина приама.
Хастияр тогда прислал подробный отчёт и письма жене. В них он не скрывал своего впечатление от шпионки мицрим, не стеснялся в превосходных эпитетах, будто забыл, что письмо жене пишет, а не другу. Аллавани впервые за всю совместную жизнь ощутила укол ревности. Он был мимолётным. Когда Урхи-Тешшуб, отправляя Хастияра в ссылку, походя оскорбил его обвинением в супружеской неверности, Аллавани только усмехнулась про себя. «Ну, да, рассказывай, ничего ты не знаешь Солнце», — думала Аллавани. Уж ей то Хастияр знаком был получше, чем великому царю.
Но теперь, разглядывая Амфитею, снова начала переживать. В первую минуту даже заподозрила, что и ребенок этот Хастияра. Лишь когда выслушала часть истории критянки, немного успокоилась. Хастияр давно в Трое, а шпионка туда только ехала.
Хастияр после той истории повеселел, вернулась к нему вера в собственные силы. А в предыдущих письмах необычно неровные ряды значков прямо-таки кричали о его унынии.
Рассеянность хозяйки была вызвана не только «воспоминаниями» о мнимых похождениях мужа, но и словами Нарикаили, который прямо на пороге её огорошил заявлением, что эта женщина принесла весть, будто мицрим вновь подбивают аххиява в поход на Трою.
Сначала Аллавани попросту не восприняла эти слова всерьёз, и лишь спустя некоторое время, когда Амфитею усадили за стол и она начала рассказывать подробно, хозяйка ощутила, как по спине холодок пробежал.
От Хастияра за лето не пришло ни одного письма. Анцили, которого она ещё весной отправила к мужу, не вернулся. Мицрим подбивают аххиява в поход на Трою.
На Трою... Где Хастияр. От которого нет вестей.
На мгновение в глазах потемнело. Она вцепилась в край стола, чтобы не грохнуться в обморок. Это заметил Нарикаили, поддержал. Подал воды.
— Тебе нехорошо, госпожа? Желаешь прилечь?
— Нет, нет. Прошу тебя, продолжай, — попросила она Амфитею.
Та сидела, как на иголках. Её сын сейчас спал себе тихонько на руках у няньки хозяйских детей, но Амфитея постоянно порывалась встать к нему, спрашивала няньку, не холодно ли ему, а может жарко. Не пора ли кормить, или не кажется им, что младенца лихорадит.
— Нет, не кажется, — сказала Аллавани, — здоров твой сын, хвала богам. Уж поверь мне. А ты угощайся, поешь лучше с дороги. Так посидим, подумаем, и решение само найдётся.
Она постаралась произнести это спокойно, дабы успокоить гостью, да и себя, ибо какое там «посидим, подумаем», Аллавани не могла сидеть, ноги норовили во дворец бежать, к царю. Войско надо собирать, Трою спасать и вызволять мужа. Еле сдерживалась.
Амфитея продолжала рассказ. Тархунтасса встретила её и Эсима пёстрыми торговыми рядами, огромным рынком, на который съезжались торговцы со всех четырёх сторон света.
Только в дороге Амфитея осознала, насколько разумными были предложения Эсима и Антиклеи, и наоборот, необдуманным и легкомысленным стало её собственное решение. Напрасно она пустилась в путь с новорожденным младенцем.
Нет, ребёнок на удивленье хорошо перенёс дорогу. Может, морские боги оказались милостивы к потомку Миноса и сделали его первое путешествие на корабле лёгким и приятным. Хуже всего чувствовала себя его мать. Амфитея так беспокоилась о сыне, что и ночью спать не могла. То и дело просыпалась, всё ей казалось, что младенец кричит, или вовсе не дышит. Её то и дело мучили кошмары, в которых она всякий раз слышала плач сына, искала его, но никак не могла найти. А потом просыпалась, прижимала ребёнка к груди и плакала, умоляла его простить легкомысленную мать.
Не понимала, бестолковая, каким даром наградили её боги, вручив спокойного ребёнка, который только ест да спит. Эсим даже животом не особенно маялся.
Однако, как только они с кормчим прибыли в Тархунтассу, Амфитея решила, что здесь её путешествие закончится. Она отыщет хеттских чиновников, передаст им письмо для Хастияра, да с тем и вернётся на Алаши.
Дом наместника хеттского царя им указал первый встреченный горожанин. Куда сильнее удивилась Амфитея, когда услышала имя наместника. Вот тут она в который раз убедилась, что сами боги ведут её по избранному пути.
Тиватапара, нынешний градоправитель, на счастье, был дома. Назначение в Тархунтассу стало для него повышением. Сей город цари Хатти считали своей второй столицей. Временами даже первой. Тиватапара выказал лояльность новому царю, опять же Урхи-Тешшуб искренне считал, что стоит опираться на людей, которые при отце служили в отдалённых городах. Запад заокраинный — самое то.
Амфитею с обоими Эсимами проводили к наместнику. Тиватапара находился во внутреннем дворике. Маленькое помещение было сплошь засажено лилиями. Белые и жёлтые цветы благоухали так, что казалось, их аромат можно резать ножом и раскладывать на блюда. Сам хозяин разместился за столом в компании ещё одного мужчины, немолодого, одетого в пышный жреческий наряд тёмно-пурпурного цвета, расшитый звёздами. Голову незнакомца украшала высокая шапка с магическими знаками луны и солнца.
Тиватапара мало изменился с их последней встречи, ну ещё немного полысел, немного располнел, но был таким же многословным и любезным. Сейчас он вёл беседу с гостем, словно бусы на нитку нанизывал, так ладно строил разговор:
— Вообще, любезный Пентисарис, честь честью, но есть тут и ложка дёгтя.
— Это какая-же, почтеннейший? — поинтересовался жрец.
— Здесь полным-полно нагловатых простолюдинов, торговцев с сомнительной репутацией, а порой и просто жуликов, — объяснил Тиватапара.
— Но такова неизбежность, это обычное свойство больших торговых городов, — заметил Пентесарис.
— Не могу не согласиться. Потому я и спасаюсь от городской суеты в своём новом поместье, которое я приобрёл только осенью, но там уже столько всего успел сделать! Бывшие хозяева ни за что не узнали бы сейчас собственное владение! Я бы с великой радостью только там и жил. Это, дорогой генцувала, настоящий сад богов! Увы, мой долг хазанну[158] не позволяет мне появляться там слишком часто.
Вошёл начальник стражи и доложил, что внимания хазанну добиваются люди с Алаши.
— Купцы-просители пусть обождут, — недовольным тоном сказал Тиватапара, — у меня гость.
— Но это не купцы, и они утверждают, что принесли вести государственной важности.
Тиватапара вздохнул.
— Может действительно что-то важное? — предположил Пентесарис.
— Пригласи, — махнул рукой наместник.
Когда же он увидел вошедших, то даже привстал от изумления.
— Амфитея! Вот это встреча!
Она как-то несмело подошла к столу. В воображении мигом пронеслись картинки прошлого. Милаванда, её встреча с Хастияром, и Тесей, словно оживший призрак.
— Дорогой Пентесарис, сегодня воистину удивительный день! Известно ли тебе, кто эта женщина?
— Конечно нет, — пожал плечами жрец.
Тиватапара представит критянку и в нескольких цветастых выражениях пересказал историю их знакомства. Пентесарис удивлённо приподнял бровь.
— Действительно, удивительная встреча. Я весьма наслышан о том деле от Хастияра.
— От Хастияра? — робко переспросила Амфитея прижав ладонь к груди, к сердцу, — могу ли я его увидеть, добрые господа?
— К сожалению нет, — помрачнел Пентесарис, — муж моей племянницы сейчас в немилости лабарны, в дальней ссылке.
Амфитея ничего не ответила, но на лице её отразилось отчаяние.
— Так новости касаются Хастияра? — спросил Тиватапара.
— Не совсем, — нарушил молчание Эсим, — это касается союзников Хатти.
Когда Амфитея коротко рассказала, что привело её в Тархунтассу, Тиватапара надолго задумался. Он словно не замечал, как Пентисарис будто взглядом прожигал то его, то Амфитею. Наконец наместник начал говорить, но уже не так складно, будто бусины слов никак не желали становится стройными рядами, то и дело рассыпались в руках.
— Вот ведь как вышло-то. Хастияр как раз в Трое сейчас. Вот как получилось. Он оттуда помочь не сможет, нет, ничего он не сделает. Да и далеко Вилуса от столицы, а от нас тем более. Пока письмо туда пошлём, пока обратно, а ведь мы на самом деле не знаем, будет ли поход в этом году или в следующем. Но войска в западных крепостях надо усиливать, в этом нет никаких сомнений.
— Но зачем посылать письмо в Вилусу? — удивился Пентисарис.
— Ну как же? — начал было Тиватапара, но не закончил фразу, смутился и пробормотал нечто невнятное.
Он кликнул слуг и начал многословно и суетливо обхаживать Амфитею и Эсима. Приглашал их чувствовать себя, как дома, остаться к обеду. Жрец смотрел на него с прищуром.
Эсим поспешил откланяться. Тиватапара на прощание несколько раз повторил, что начнёт диктовать письмо царю немедленно.
Эсим и Амфитея вернулись в речной порт, где стояло их судно.
— Ну вот и всё, — сказал кормчий, — дело сделано. Отдала ты свои долги, теперь просто живи дальше, сына расти. Всё будет хорошо. Сейчас к морю спустимся, а там и до дома рукой подать.
— Усамувами, подождите! — раздался оклик позади.
Они обернулись. Их догоняли носилки. Внутри сидел жрец.
Эсим и Амфитея приблизились.
— Он никого никуда не пошлёт, — без предисловий заявил Пентесарис.
— Почему? — встревожилась Амфитея.
— Потому что эти два имени — Хастияр и Троя — нашему Солнцу, как кость поперёк горла, — объяснил жрец, — а Тиватапара ныне в милости у лабарны, высоко взлетел и, верно, ещё выше метит. Не с руки ему своё имя в один ряд с опальным ставить.
— Что же делать? — спросил Эсим.
— Я пошлю своего человека в Хаттусу, — пообещал жрец, — Хастияр мне не чужой.
— Так и ты в немилость попадёшь, уважаемый, — сказал Эсим.
— Пустое, — отмахнулся Пентесарис.
— Я поеду! — решительно заявила Амфитея.
— Ну вот неймётся ей! — всплеснул руками кормчий, — ну скажи, зачем тебе ехать?
— Ну не могу я, Эсим! — воскликнула она, — не могу на месте сидеть, не зная, получилось или нет! Не могу. Ты про долг сказал — так не отдала я его ещё. Чувствую так.
Эсим вздохнул. Пентесарис смотрел на критянку очень внимательно.
— Что-то есть в этом, — сказал жрец, — твоё вмешательство предотвратило большое несчастье в прошлые годы. Я слышал от Хастияра эту историю. Что не следовало тебе ехать в Милаванду, не было в том нужды. Но если бы ты не поехала, то не было бы сейчас и этой нашей встречи. Может в том и теперь заключается промысел Богини, чтобы путь до конца пройти.
Эсим-младший проснулся и придумал пореветь.
Эсим-старший снова вздохнул.
Пентесарис ещё что-то говорил, восхищение своё выражал мужеством и самоотверженностью прекрасной женщины, а та, мать неопытная и бестолковая вместо того, чтобы ребёнка кормить, просто качала его и думала про себя, что никакая она не вершительница судеб, а просто игрушка в руках, только не богов, а людей, обладавших властью.
Так она отправилась в Хаттусу. Хетты дали ей и богатую повозку, и воинов для охраны, серебра на дорогу, даже молодую рабыню-кормилицу для малыша. Сопровождал её Нарикаили, доверенный слуга Пентисариса. И добрались они в столицу по пыльным дорогам, через ущелья и перевалы, через равнины, усеянные каменными столбами, через страну прекрасных лошадей, вполне благополучно.
Когда Амфитея закончила рассказ, Аллавани вздохнула, поправила покрывало на голове. Ей казалось, что шерстяной платок давит на неё невыносимой тяжестью. Такой огромной показалась ей ответственность, внезапно свалившаяся на голову. До сих пор молодой женщине не приходилось решать столь важных задач. Да что решать. Даже просто думать о таком.
Сейчас от неё зависела не только судьба мужа, но и жизнь целой страны. Вопрос в том, сможет ли она убедить царя помочь Хастияру и троянцам. В какой они «милости» у лабарны, она не забыла.
Аллавани собралась с духом и сказала:
— Я во дворец пойду!
— Я с тобой, госпожа, — Амфитея поднялась из-за стола.
— Нет, оставайся пока дома. Не нужно тебе на глаза лабарне показываться.
С тем Аллавани и отправилась во дворец. Перед входом она с привычным благоговением взглянула на статуи львов по обеим сторонам ворот. Они помнили многое, очень многое, Аллавани мысленно попросила у них помощи в трудном деле. Не без робости она пришла сюда, ведь сегодня ей придётся сыграть роль не знатной гостьи на празднике, а смиренной просительницы. В таком качестве ей бывать ранее не приходилось.
Ныне о приёме лабарны следовало просить его доверенного человека, гал-сашала, «держащего посох», именем Арнуванда. Он был, как шептались люди, «из новых», то есть возвысился при воцарении Урхи-Тешшуба и только ему был обязан своим высоким положением. Потому доказывал преданность государю всеми возможными способами.
Аллавани встретила его прямо у ворот. Он только что откуда-то вернулся и сошёл с носилок.
На женщину Арнуванда посмотрел с пренебрежением. Будто во дворец пришла не знатная дама, а простолюдинка, которая торгует на рынке. Аллавани хотела возмутиться, но сдержалась. Сейчас не до того, не время доказывать выскочке древность своего и мужниного рода, да и опоздал он учиться любезному обхождению. Потому Аллавани просто сказала ему:
— Прошу тебя, пропусти меня к Солнцу, усамувами. Мне прислали письмо с важными новостями, я немедленно должна сообщить о нём великому царю.
— Сейчас не время, женщина. Солнце занят государственными делами, он не принимает просителей.
— У меня государственное дело! — выпалила Аллавани.
— Опять за мужа просить пришла? — скривился Арнуванда.
— Да!
— Я же сказал, великий царь занят важными государственными делами. Не до тебя и не до твоего мужа сейчас. Когда у Солнца время будет, так тебя во дворец и призовут. А пока домой иди, не до тебя сейчас.
С высокомерной насмешкой он оглядел растерянную Аллавани, которая то и дело теребила край платка, куталась в плащ, будто замёрзла летом, и добавил:
— Ты бы не за Хастияра просить ходила, а другого мужа себе подыскивала. Что время терять?
Он усмехнулся, повернулся и скрылся в воротах, пока женщина не опомнилась. Стражи невозмутимо затворили двери прямо перед её носом.
Тут Аллавани захотелось побыть немного не благородной женщиной, а самой настоящей простолюдинкой. Чтобы ответить наглецу как положено, самыми последними бранными словами. Да поздно ей уже меняться.
Но что же теперь делать? Не уходить же домой ни с чем. Аллавани стояла в нерешительности, не знала, что предпринять. Сейчас бы ей хоть немного изворотливости ума, как у мужа, или решительности, как у сестры. Всю жизнь Аллавани оберегала семья, её ценили за добрый нрав. Но вдруг наступило время, когда некому стало о ней позаботиться. Наоборот, теперь помощи ждали от неё.
Иной раз, в самые тяжёлые минуты просыпаются способности, о которых человек не подозревал. Решение вдруг нашлось само собой. Не пускают к царю? Найдётся, кто нисколько не ниже лабарны, кого он обязан будет послушаться!
Аллавани поспешила в покои царицы. Вот кто всегда выслушает и поможет. Только таваннанна,[159] великая царица хеттов.
Титул сей носила Данухепа, вторая супруга Мурсили Великого, мать Хаттусили. Урхи-Тешшуб, однако, не был ей внуком, ибо его отец, Муваталли, родился от Гашшулавии, первой жены царя.
Однако по обычаям Хатти именно Данухепа носила и до самой смерти будет носить титул таваннанны, равный лабарне.
На счастье Аллавани, царица хеттов находилась дома, во дворце. Аллавани почти вбежала в её покои, настолько волновалась. Остановилась на пороге, чтобы дух перевести. Данухепа сидела в кресле, украшенном затейливой резьбой. На его спинке позолоченные львы возлежали в пышных зарослях цветов и трав. Великую царицу Хатти окружали два десятка молодых девушек — жриц. Они пряли и вышивали цветными нитками. Одна громко, нараспев читала с таблички священный гимн о победе Бога Грозы над Змеем. Хоть и не ко времени он был, обычно его читали на праздновании Нового Года. Но царица предпочитала слушать о божественном, а не россказни и сплетни.
Девушка замолчала, как только увидела Аллавани возле дверей. Данухепа тут же обернулась к ней.
— Аллавани! Давно тебя не видела! Проходи сюда.
Девушки тут принесли кресло для Аллавани, поставили рядом с царицей. Данухепа принялась любезно расспрашивать гостью о новостях. Любой, кто увидел бы сейчас царицу, решил бы, что это простая добрая старушка. Пусть богато одета и носит замечательные драгоценности. Да ещё и произносит речи не хуже, чем жрецы и посланники. Но должно быть, её любимое занятие — вышивать и возиться с внуками.
Это было не так. Несмотря на внешность доброй бабушки, Данухепа держала в ежовых рукавицах многочисленное семейство, не давала разгораться скандалам и дрязгам. А иные из них, если дать углям воспламениться, взметнули бы пламя до небес, и велись бы ожесточённее, чем сражение при Кинзе.
Слово за слово, Аллавани рассказала царице о том, что привело её сюда. Да под конец разговора даже расплакалась, когда говорила о самоуправстве Арнуванды. Она, конечно, знала, что женские слёзы на других женщин не действуют, но всё равно, они сами градом потекли.
— Ну, не плачь, не плачь, девочка, — увещевала таваннанна, — я поговорю с непутёвым. Так поговорю, что места мало будет, и ему, и его шакалам-прихлебателям.
Первые слова она произнесла мягким, чуть скрипучим старушечьим голосом, а в последних звенел металл. Бабки боялся даже отошедший ныне к богам пасынок. особенно когда она вот так речи начинала, с добродушной улыбкой, будто пирожок свежеиспечённый откушать предлагала.
Бабка вызвала Шунашшуру, нынешнего Первого Стража и коротко допросила его. Тот, хоть и побледнел под её властным взглядом и даже начал заикаться, но ни на один вопрос не ответил утвердительно.
— Не знает ничего, — с досадой произнесла бабка, отпустив Первого Стража.
— Может врёт? — предположила старшая из её девушек, наперсница.
— Нет, не знает. Вижу, когда врут.
Следующим на зов явился малознакомый Аллавани человек. Она знала только его имя, Яррилим, и то, что был он доверенным царицы. С ним она уже беседовала не в полный голос. Он склонился к её уху и что-то шептал. Закончив, отступил на шаг. Она кивнула, он поклонился и сразу удалился.
Данухепа нахмурилась и решительно поднялась с кресла. Несмотря на почтенный возраст, осанка у неё была истинно царственной. Какие бы хвори не досаждали этой женщине, ни на лице, ни в походке это не отражалось.
Урхи-Тешшуб, ныне коронованный как Мурсили, третий этого славного имени, встретил царственную бабку с некоторым недоумением. Данухепа явно пришла в неурочный час, когда никаких важных государственных дел не предполагалось. Царь просто слушал Арнуванду, который докладывал ему о городских новостях. Данухепа уселась на трон царицы, Аллавани стала рядом с ней, а за женой посланника выстроилась вся женская свита таваннанны.
— Ну что, внучек, — начала Данухепа без особого почтения к царю, особо выделив голосом обращение, прозвучавшее с насмешкой, — вижу, как был ты оболтусом в детстве, так и остался. Совсем, как в те времена, когда я тебя грамоте учила.
Великий царь Хатти даже поперхнулся от такого решительного натиска.
— Бабушка! Ты чего это при всех начинаешь речи поносные?
— А хоть бы и при всех, — Данухепа рукой обвела, указав на придворных, кто находился в тронном зале, — пусть люди посмотрят, как ты пренебрегаешь своими обязанностями. Как отказался выслушать донесения верных людей, как отмахнулся от писем лучших соглядатаев, и войну прозевал.
— Чего?! — не понял царь.
Аллавани вздрогнула. Весьма двусмысленно прозвучали эти слова — «отказался выслушать донесения верных людей». Что царица имела в виду? Её или кого-то ещё? Не значит ли это, что были донесения из Трои?
Тут и Арнуванда догадался, о чём пойдёт речь, да и понял, что Аллавани его перехитрила. Потому и стал оправдываться, стараясь взять вину на себя.
— Прости меня, Солнце, но моя в том вина. Не понял я госпожу...
— Не понял с первого раза, так пусть Аллавани повторит ещё раз, для непонятливых, — перебила его царица.
Аллавани вдруг почувствовала, как вся её робость куда-то испарилась. Она коротко пересказала известие Амфитеи.
— И сведения эти получены из надёжного источника, — закончила рассказ она так, как любил говорить Хастияр.
— Гарнизоны в западных землях надо усиливать, — сказала царица, — сейчас самое время отправить войска в Вилусу и к прочим союзникам на западное побережье.
— Некого мне отправлять! — вскипел лабарна, — нет у меня войск свободных! Сарикува[160] на юге стоят, там Риамасса города берёт один за другим! И ты, бабушка, это прекрасно знаешь!
— Союзникам помочь необходимо, — спокойно сказала Данухепа, — верность договорам обеспечивает покой и равновесие царства. Если Престол Льва сам начнёт пренебрегать теми договорами, что заключал, всё посыплется, и нас будут окружать не союзники, а волки, которые жаждут крови и лёгкой добычи.
— А! Союзники, значит! — Урхи-Тешшуб уже кричал, забыв, что на него смотрит множество свидетелей, — теперь союзники помощи просят! А как с фараоном воевать, так что-то не видать помощи! Пограбили обоз, вот и вся их помощь! А ныне — спаси нас великий царь! Пришли нам войско! Нет, уж! Есть у нас дела поважнее, чем Трою спасать! Войну с мицрим надо выиграть, одним решительным ударом. А Троя пусть сама себя спасает, смогли опозорить нас при Кинзе, пускай теперь сами с Аххиявой и воюют! А то грабежом они сильны, а как враг на их дом напал, тут же помощи попросили!
— Да и было ли нападение? — заметил Арнуванда, когда царь перестал орать, — достопочтенная и благороднейшая Аллавани сообщила лишь о намерениях аххиява. Опять же, как я понял из её слов, эти новости — на самом деле прошлогодний снег. Если нападение и было, то когда? В прошлом году? В этом? Разве проспал великий царь войну? А кто предупредил? Где этот человек?
— Вот именно! — поддакнул лабарна, — вашему царю боги способность прозревать, что за морями происходит, не даровали.
Данухепа собиралась что-то сказать, но тут Аллавани не сдержалась и всё испортила:
— Нет, при Кинзе всё было нет так! Мне муж рассказывал. Троянцы храбро воевали. Особенно тот юноша, который приезжал в Хаттусу на праздник.
Тут уже царь совсем побелел от злости. Кричать снова не стал. Аллавани пересекла невидимую черту и позволила себе вмешаться в семейный разговор. Хоть она и приходилась царскому роду родственницей по браку, всё же к семье не принадлежала. Потому лабарна и сказал ей тихо, со злобой:
— Достойнейшая Аллавани... Достойнейшая ли? В твоём доме, что мужчины, что женщины невоздержанны в речах, за языком не следят. И не только господа, но и слуги. Те, кто вашему роду служит, позволяют себе дерзить царю, требовать у него чего-то. Ишь ты, дальний путь, видите ли, проделал. И потому осмелел?
Он вдруг замолчал. Сверкнул глазами в сторону Арнуванды. Тот потупил взор. Аллавани успела увидеть на его лице досадливое выражение. Или показалось?
Данухепа едва заметно подмигнула Аллавани, что пора ей уходить. А она уж сама с внуком разберётся. Аллавани поклонилась царю и царице и вышла из тронного зала. Выходя, она чувствовала на себе взгляды множества людей, что стояли и слышали весь разговор. Ей казалось, что вокруг неё кружит рой пчёл, готовых ужалить.
Аллавани шла из дворца домой. Понуро, будто несла на плечах тяжёлый кувшин. А налита в него до самого горлышка была печаль. Стоит лишь слегка споткнуться и разольётся она. Тогда мысли, что Аллавани так старательно гнала от себя, вырвутся наружу и начнут терзать её, не хуже львиных когтей.
Кто знает, сможет ли помочь ей царица. Не сделала ли она хуже, когда пришла во дворец и начала добиваться правды. От царского дворца до её дома идти было недалеко, но теперь она пожалела, что пошла пешком, а не велела лошадей запрячь. Ноги едва держали, сказалось, что за короткое время она пережила множество самых противоречивых чувств.
Едва Аллавани остановилась, как увидала, что её догоняет Яррилим. Он подбежал к ней, взял под руку и попросил отойти в сторону.
— У меня к тебе важное дело, госпожа. Это касается твоего мужа и твоего дела к царю, — начал он без долгих предисловий.
— Это ты по слову тавананны пошёл за мной?
— Не только, — уклончиво сказал Яррилим, — не только по слову царицы. Но и иных людей, так как хотел донести до тебя, госпожа Аллавани, и слова мужа твоего.
— Слова мужа? — она заметно напряглась, — откуда ты их знаешь? Стало быть, было письмо? Я ведь ещё весной человека к нему отправила, и всё жду, а ответа нет.
— Письмо было, — подтвердил Яррилим.
— Кто же привёз? Не Анцили, значит? Он не вернулся.
— Нет, вернулся.
Яррилим оглянулся по сторонам. Вокруг никого не было, но он всё равно наклонился к Аллавани и зашептал ей на ухо:
— Вернулся твой человек. Давно уже. Да напрасно он сразу во дворец к царю поехал. Надо было к тебе в дом сначала.
— Да где же он сейчас? И почему царь мне сказал ничего?
— В темнице твой Анцили, очутился он там по приказу нашего Солнца.
Последние слова Яррилим произнёс с нескрываемым презрением. Аллавани несказанно тому удивилась. Но куда больше удивлялась она рассказу Яррилима.
Анцили приехал в Хаттусу с письмом от Хастияра. Тот сообщал, что люди Аххиявы напали на Трою. Троянцы послали за помощью к соседям и готовились отражать штурм города. Хастияр советовал укрепить западные гарнизоны и уделять больше внимания разведке.
Услышав это, Аллавани ахнула, и тут же прикрыла рот ладонью. Голова у неё закружилась, и она едва не лишилась чувств. Яррилим подхватил её под руку, он явно не ожидал, что она так отнесётся к его словам.
Анцили рассказал царю о своих дорожных приключениях. Вскоре после его прибытия в Трою началось вторжение аххиява и Хастияр тут же отправил его с письмом обратно. Анцили поначалу заблудился, ведь он плохо знал тамошние места. Потому и встретился с воинами врага, которые уже вовсю рыскали по округе. Он был ранен, стрела навылет пробила ему левое плечо. Но сумел уйти от погони. А потом долго добирался до Хаттусы.
Царь выслушал Анцили. Да, это были тревожные сведения. Но пока гонец добирался до столицы, прошло много дней. Война наверняка уже закончилась. Скорее всего, троянцы отбились сами, или с помощью соседей. Вряд ли война могла так надолго затянуться. Это же просто очередной пиратский набег. Они нередко случаются. Так предположил Арнуванда.
Царь слушал гонца с неудовольствием, а Арнуванда подвергал сомнению каждое слово Анцили. Царь кивал своему доверенному. Гал-сашала, по его мнению, говорил вещи дельные, справедливые. Сейчас, конечно же, не имело смысла посылать войско. Тем более, что большая часть хеттских войск действительно находилась на юге.
Хастияр в своём письме не просил помощи. Только предупреждал на будущее. Советовал. Советчик выискался.
Анцили, зачитывая советы хозяина, выбрал неосторожный поучающий тон, от которого царь пришёл в раздражение. Разглядел в словах простолюдина дерзость. Кивнул страже, те и заломили гонцу руки за спину. А тот успел выкрикнуть, что в прежние времена свободный хетт мог всегда прийти к своему царю и сказать ему, что вздумается. И нехорошо заламывать руки человеку вот просто так только потому, что он до царя хочет правду донести. Да и тащить его неизвестно куда.
— В темнице сейчас твой Анцили, — закончил рассказ Яррилим, — пока жив. Вот здоров ли, не знаю. Давно уж там сидит.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросила Аллавани, держась за сердце.
— Это не важно. Может не всё, что рассказал тебе, так в точности и происходило. Сам я там не стоял, знаю с чужих слов. А посторонних ушей там немного было.
— Почему помогаешь?
— Да потому, что я тоже так думаю, как и твой Анцили. Что каждый свободный хетт должен иметь возможность прийти к царю и говорить с ним. Ведь царь поставлен над нами для порядка, а не для беззакония. И тот, кто мне это рассказал, так же думает. Теперь иди домой, госпожа Аллавани. И помни, что я тебе сейчас не говорил ничего.
Аллавани пошла к дому, ноги у неё больше не подкашивались. Все чувства будто перегорели разом.
Значит, слова Амфитеи правдивы. Аххиява напали на Трою. И там сейчас её муж.
Вот слова, переданные Яррилимом, что мол Троя наверняка сама отбилась, её ни капли не успокоили. Много времени прошло. Если отбились, муж дал бы о себе знать.
Трое нужна помощь. Но лабарна её посылать не намерен. Даже и рад он, что так случилось.
Осталась только одна мысль. С ней Аллавани и вернулась домой, по пути мысленно сочиняя письмо. К мужу своей сестры. Наместнику Верхней страны, энкуру Хаттусили.
Лигерон орал от боли и катался по земле.
Эвдор подбежал к нему первым, наклонился.
Менестей, прикрываясь щитом, вырвал своё копьё из спины Хеттору. Оглянулся на Алкидаманта, всё ещё торчавшего на крыше и крикнул:
— Убери её!
Тот кивнул, подхватил девушку и исчез. Застучали копыта, заскрипели колёса. А колесница была не одна, как теперь видел Хастияр, всё ещё не поборовший оцепенение. Да и аххиява не четверо. Ещё несколько показались из-за угла дома, прикрываясь щитами. Что-то крикнули Эвдору, но тот не обратил внимания. Он осматривал ногу вожака.
— Что с ним? — крикнул Менестей.
— Калека, — мрачно бросил Эвдор.
Он встал, подошёл к телу Хеттору и пнул его. Потом подобрал копьё с широким наконечником, разорвавшее троянцу сонную артерию[161].
— Отличный бросок, — похвалил Менестей, сын Сперхея, — никто не смог бы лучше.
— Уходим, пока не опомнились, — приказал Эвдор.
— А с этим что? — спросил Менестей, указав на Хеттору.
— Да брось, уходим, помоги с Лигероном.
— А панцирь снять?
— Провозимся — вылезут!
— Не-ет! — проревел Лигерон.
— Что? — переспросил Эвдор.
— Псам! Псам скормлю! Без глаз, ушей и языка к Скотию побежишь, тварь!
Лигерон встал на колени. Попытался поставить на стопу раненую ногу, но снова взвыл от боли.
— Пса-а-ам! Су-у-ка!
Менестей в ранах понимал не хуже Эвдора и тоже видел, что это всё. Лигерон уже не воин. Калека. Навсегда. Может, конечно, научится на костылях прыгать.
— Помоги, Менестей, — крикнул Эвдор.
— Нет! — прорычал-простонал Лигерон, — режь этой твари ноги! Сухожилия режь!
— Зачем? — удивился Эвдор, — он же мёртв. Мертвее некуда.
— Режь! Веревку тащи! На колеснице она!
Эвдор понял.
«И труп протащу за колесницей!»
Ишь ты. Не просто так по злобе сказал. Подготовился Лигерончик.
— Можно просто привязать.
— Режь!
— Они могут напасть, — предостерёг Менестей, — надо убираться, пока не опомнились.
— Пусть смотрят... — выдохнул Лигерон.
Эвдор подогнал вторую колесницу, а Менестей тем временем орудовал ножом. Потом он привязывал верёвку к ногам Хеттору, а Эвдор торопливо вспарывал ремни панциря.
На стене молчали, будто троянцы все как один дар речи потеряли.
Хастияр опомнился. Огляделся. Алаксанду сидел, привалившись к стене. Выражение лица у него было...
Хастияр стиснул зубы. Над приамом склонился Атанору, пытался тормошить. Тот не двигался.
Хетт огляделся. Рядом Этримала пытался наложить стрелу на тетиву. При этом руки у него тряслись так, что он никак не мог попасть тетивой в распил костяной пятки.
— Дай-ка мне.
— Эвдор, помоги! — прохрипел Лигерон.
Мирмидонянин помог ему подняться и тот, прыгая на одной ноге, кое-как взобрался на колесницу. Эвдор тоже поднялся и взял вожжи.
— Смотрите, троянцы! — закричал Лигерон, — вы тоже сдохнете! Сдохнете все! Вы все заслужили! Клянусь всеми богами!
Менестей тоже запрыгнул на площадку. Эвдор стегнул лошадей, колесница сорвалась с места. Тело Хеттору волочилось по земле за ней.
— Три пальца вправо... — прошептал Хастияр и отпустил тетиву.
Безгубый дёрнулся и обмяк, подхваченный Менестеем.
Со стен вслед удаляющейся колеснице полетели ещё стрелы, выпущенные другими воинами. Одна ударила Менестея в плечо. Другая ранила лошадь. Да жалобно заржала. Колесница скрылась за домами. Ещё две дюжины пеших аххиява, прятавшихся в тени, бросились за ней.
— Ушёл! — в отчаянии простонал Хастияр.
«И Хеттору утащили. И девушку. Боги, да что же это...»
— Надо преследовать! — крикнул хетт, — открыть ворота! Надо отбить!
— Нет! — рявкнул у него над ухом Атанору.
— Нет там засады! Они пришли одни!
— Нет... — уже тише повторил Атанору.
— Но там же...
Атанору покачал головой.
Этримала рухнул на колени и выл, упёршись головой в нагретый злым солнцем камень.
Хастияра трясло, как в жестокой лихорадке. Он огляделся по сторонам. Несколько женщин хлопотали над лишившейся чувств Рутой. Верные слуги подняли Алаксанду и понесли вниз со стены.
— Что с царём? — прошептал хетт.
Мрачный Атанору посмотрел на него так, что Хастияру расхотелось допытываться.
Люди расходились. Многие вытирали слёзы. Какой-то воин обнимал женщину, вздрагивавшую в рыданиях. А у самого вся кровь от лица отлила. Хастияр встретился с ним взглядом, как хетту показалось, осуждающим.
Ему со всех сторон чудились такие взгляды.
«Что я мог сделать?»
«Что я не сделал?»
Хастияр почувствовал, что ноги не держат. Сел на землю, прямо у ворот, привалившись к ним, и так сидел. Сколько? Долго. Целую вечность. Весь остаток этого нескончаемого дня.
Ветер умер. Солнце палило нещадно. Нет, это не Вурусема. Как и тогда, при Киндзе. Не может быть в Богине Солнца столько злобы, столько равнодушия. Она согревает тёплыми лучами зелёные всходы, растапливает снега на перевалах, пробуждая новую жизнь.
Нет, это не Вурусема сейчас властвует в небе.
Зло. Повсюду зло. Повылазило из тёмных щелей.
Жара. Нестерпимый смрад гниющих трупов аххиява за стенами. Так никто и не убирает их. Живым наплевать. Неужто их боги такое допускают? Какие жестокие у них боги...
Хастияр смотрел в одну точку.
«Я! Я могу с тобой спеть!»
«Рута! Ты чего здесь? Иди домой. Родители ищут, небось. Я тебя отводить не пойду».
— Он прощается с женою, он прощается с родными... Знает, что идёт на битву, из которой не вернётся. Это боги присудили ему жребий проиграть... — зажмурившись прошептал Хастияр.
За что? За что ему это? Почему именно сейчас, когда всё так плохо, когда хуже уже и быть не может, когда надо просто молчать, в голову лезет... вот это.
— О, все боги, господа мои! Возвратитесь вновь на свои прекрасные троны. Пусть вновь поднимутся храмы. Пусть цари минувшего увидят Трою словно во времена своей юности. О все боги, господа мои. Господа мои...
Перед глазами всё плыло, а небо и земля норовили поменяться местами, будто он крепко повеселился на добром пиру. С Хаттусили состязался, кто больше выпьет? Всего-то раз в жизни так нажрался, а вот сейчас будто снова.
— Ты что, не притворялся, гад? — спросил Хаттусили каким-то сердитым тоном.
— Горшок к нему поближе пододвинь, — насмешливый голос Аллавани.
— Тати, хватит спать, побежали играть! — колокольчиком звенит голосок Аннити.
— Тати, ты сделаешь мне лошадку с белой гривой? — будто котёнок барса мурлычет прямо в ухо пригревшаяся на груди Карди.
— Сделаю, сердечко моё.
— Только с белой. У Нару такой нет.
— Сделаю. Только слезь, доча, с меня. Дышать как-то тяжело. Тяжело...
Вот и ветер подул и лица рассыпались, будто из пепла сделанные.
А тяжесть не убавилась.
Он в изнеможении закрыл глаза.
— Что с ним?
— Да вроде дышит.
Хастияр с трудом разлепил веки. Над ним стоял Атанору и один из царских слуг. Хетту поплескали на лицо воды.
— Что... со мной?
— Да вроде как чувств лишился, — сказал Атанору, — так ведь и просидел тут до самого вечера.
— До вечера?
Он раскрыл глаза пошире, отчаянно моргая. Так и есть. Сумерки уже.
— Простите... Что-то нашло такое...
— Не на тебя одного. Люди и так еле на ногах стоят, а тут вот...
Он не договорил.
— Что с Рутой?
— Лежит.
— Одна?
— Ты чего? Кто её одну сейчас оставит.
— Верно... — прошептал Хастияр, — нельзя одну. Пойду к ней.
— Не ходи, — посоветовал Атанору, — с ней женщины. Так лучше.
Хастияр медленно кивнул. Атанору протянул ему руку, помог встать. Поднявшись, Хастияр покачнулся, его удержал на ногах царский слуга.
— А что с Алаксанду?
Атанору не ответил. Отвёл взгляд.
Они долго молчали. Хастияр медленно осматривался по сторонам. Наконец, сказал:
— Я убил его?
— На всё воля богов, — ответил Атанору.
Он не стал переспрашивать, кого имел в виду Хастияр. И так понятно.
— Если направлял твою руку Апаллиуна...
— А видит ли нас сейчас Защитник Трои? — перебил советника хетт, — где его защита?
— Не богохульствуй, Хастияр, — устало сказал троянец.
Они снова надолго замолчали. Но не расходились, будто оба не считали разговор законченным, и мучительно подбирали слова.
— Идти надо, — сказал Хастияр.
— Куда пойдёшь?
Он мотнул головой в сторону ворот.
— Туда.
— С ума сошёл?
Хетт снова помотал головой.
— Надо вернуть Хеттору. И Палхивассену. Я пойду.
— Да ты совсем, парень, тронулся.
— А что мне здесь сидеть? — окрысился Хастияр.
— Убьют тебя. Никого не вернёшь и сам сгинешь.
Хастияр некоторое время молчал. На языке вертелось: «Да наплевать», но он так этого и не сказал.
— Пойду, — упрямо нагнул голову, — открой ворота, Атанору.
Советник приама долго молчал, пристально, оценивающе разглядывал хетта. А потом неожиданно сказал:
— Иди.
Хастияр кивнул и вопросительно взглянул на воинов, стоявших на страже и слушавших разговор с изумлёнными лицами.
— Оружие возьми хоть какое, — посоветовал Атанору.
— Незачем, — отмахнулся Хастияр и сказал воинам, — выпускайте, парни.
Те посмотрели на советника. Он кивнул.
Заскрипели отворяемые врата Трои. Хастияр шагнул в створ.
«Он прощается с женою, он прощается с родными...»
Не с кем ему прощаться.
«Сделаю, доча, я тебе лошадку с белой гривой...».
— Помогите ему, боги... — прошептал Атанору.
— Привет тебе, о Неб, владыка города Маати, я пришел к тебе, о мой повелитель, я явился, чтобы узреть твою красоту. Я знаю тебя, я знаю твоё имя, я знаю имена сорока двух нетеру, которые пребывают с тобой в зале Маати, которые живут наказанием грешников и питаются их кровью в день исчисления людских нравов. Воистину Неб-Маати — твое имя.
Смолистые дрова трещали, пожираемые жадным пламенем. В чёрное небо взметались снопы огненных мух.
Губы Менны шевелились, но собственной речи, слов Исповеди он не слышал, они тонули в низком гуле, рёве, или, скорее, утробном рычании толпы. И ему чудилось, что рык этот издаёт Стражница Амет.
Тварь плотоядно облизывается над сердцем Менны, что лежит на весах. Менна, леденея от ужаса, неотрывно смотрит на перо Маат на другой чаше весов. Пойдёт ли сердце вниз? Смотрит шакалоголовый Анпу. Смотрит Владычица Истин. Смотрят сорок два нетеру.
— Вот я пришёл к тебе и принес тебе правду. Ради тебя я уничтожил грех. Я не творил зла людям. Я не обижал членов своей семьи. Я не делал плохое вместо хорошего.
Языки пламени хлестали Менну по лицу тенями. Он хотел зажмуриться, отвернуться, убежать, но не мог пошевелиться.
Он молча смотрел на стену огня.
Сотни людей издавали низкий гул. Два обнажённых человека кружили друг вокруг друга в опасной близости от пламени. Оно играло тенями на их бронзовых, блестящих от пота телах.
Один из них, низко пригнувшись, бросился в ноги другому, захватил и попытался бросить, но тот вывернулся.
Монотонное гудение оживилось. Сменился тон. Теперь он одобрительный? Кого они приветствуют? Атаковавшего? Или того, кто смог защититься?
Стражница Амет облизывалась. Её низкий глухой рык страшнее голоса рыжегривого царя пустыни в ночи.
Сердце Менны обливалось кровью от леденящего ужаса. Сердце в груди. Сердце на весах.
Разве заставит оно застыть в неподвижности невесомое перо, что достала из волос своих Нефер-Неферу?
— Я не знался с дурными людьми. Я не делал того, что отвратительно. Я не творил каждый день сверх того, что мне было назначено. Моё имя не восходило к высокому положению. Я не командовал слугами. Я не принижал нетеру. Я не брал собственности скромных людей. Я не делал того, что отвратительно нетеру.
Он запнулся.
— Я не делал того, что отвратительно нетеру.
Не делал того, что отвратительно...
Лжёшь, Менна.
Он только что стал свидетелем невероятной мерзости, противной Маат. Мерзость совершил акайвашта со странным именем Фенех.
Аменеминет стал свидетелем и не предпринял ничего, чтобы помешать презренному нечестивцу.
Одно его слово...
И что бы случилось, скажи он это слово? Разве он царь? Разве властвует он над этими людьми?
Способно ли слово отвратить человека от страшного греха? Разве помогли слова Мерихору? Разве помогли слова тем его предшественникам, что пытались отучить акайвашта от их кровавых, противных нетеру обычаев?
Он промолчал. И теперь шептал слова Исповеди Отрицания, как будто Ка его уже покинула тело и он стоял в Зале Двух Истин, ожидая измерения своих грехов и приговора. Он видел не погребальный костёр и состязание героев. Он видел бесстрастные звериные морды Анпу и Тути. Невозмутимое прекрасное лицо Маат.
Он слышал утробный рык Стражницы. Кажется, исполненный радостного предвкушения.
Чаша с сердцем пошла вниз?
Пот градом катил по лицу, хотя он стоял далеко от костра и почти не чувствовал жара.
Менна шептал всё быстрее:
— Я не оговаривал слугу перед хозяином. Я не причинял боли и не был причиной страданий. Я не давал людям голодать. Я никого не заставлял рыдать. Я не убивал. Я не призывал к убийству.
О, благие нетеру...
Чаша с сердцем неумолимо клонилась вниз.
— Я не давал людям голодать. Я никого не заставлял рыдать...
Его трясло.
— Я не убивал... Я не убивал. Я не убивал!
Пол катил градом по лицу, разъедал глаза. Менна тёр их, но лучше не становилось.
— Я не вредил мужчинам и женщинам. Я не крал храмовых приношений. Я не похищал хлебы нетеру...
Он запнулся.
Не то, не то. Они не слышат.
— Я не причинял боли и не был причиной страданий. Я не давал людям голодать. Я не делал того, что отвратительно нетеру.
Он забыл все слова Исповеди, с самого раннего детства врезанные в память.
— Я не утяжелял гири весов, ради обмана.
Не то...
— Я не тушил огонь, когда ему время гореть.
Сейчас время гореть. Так пусть горит.
— Я чист. Я чист. Я чист. Я чист. Я чист чистотой великой птицы Бену, которая пребывает в Хонсу. Пусть зло не коснется меня в зале Маати, потому что я знаю имена нетеру, которые пребывают здесь, спутников Неб, Великого Бога.
— Не по-людски это.
— Что? — Аменеминет вздрогнул.
Он посмотрел на Теламона, который стоял на несколько шагов впереди, чуть в стороне. Тот услышал, несмотря на неутихающий гул толпы и треск смолистых дров. Обернулся.
— Не по-людски это, — повторил Теламон, — ох, не по-людски... Куда катимся...
Он выглядел растерянным.
Эту растерянность Менна сегодня видел в глазах многих акайвашта прямо с утра, когда в лагерь прикатила колесница.
К ней за ноги было привязано тело человека. Аменеминет поначалу не обратил на него внимания. Он, как и все смотрел на другое тело, которое Эвдор нёс на руках к шатрам мирмидонян.
Тело Лигерона.
— Ранен? — окликнул Эвдора Теламон.
Тот лишь резанул его, походя взглядом, но ничего не ответил.
Менестей Сперхеид оказался более разговорчивым и вскоре весь лагерь уже знал, что произошло.
— Это он, господин, — сказал Меламподу Алкидамант.
Тот ничего не понял, до сих пор не удосужился запомнить хотя бы несколько слов из языка этих дикарей. Но здесь, под стенами Таруисы Верховный Хранитель сидел не один, а с большой свитой. Воины, писцы, переводчики.
Перевели.
— Это он. Тот, кого ты искал, господин. Тот, кого ты хотел видеть в крови и пыли. Вот он, перед тобой.
Они явно ждали награды.
Менна молчал и смотрел на тело Хеттору. Смотрел долго, а потом повернулся и ушёл в свой шатёр.
Алкидамант сплюнул ему вслед.
Сколько времени прошло? Час, два?
Явился Теламон и зачем-то начал рассказывать «черноногому», что мирмидоняне решили устроить погребение Лигерона нынче же на закате.
— Нечего тянуть, жара такая стоит.
Верно. Лагерь на удалении от стен Трои, но как ветер с востока, так не продохнуть от смрада.
Теламон долго сетовал, что мирмидоняне нахватались чужих обычаев, они с каждым днём всё меньше ахейцы. На куретов становятся похожи и на северных варваров македнов.
Менна слышал уже такие разговоры. Мирмидоняне рассказывали, будто Зевс создал их из муравьёв отдельно от остальных людей.
И действительно, всё меньше в них людского, сокрушался Теламон.
— Надо дубовую колоду взять, тело в неё уложить, залить мёдом. Упокоить следует на родине, в толосе, а не вот так.
Теламон замолчал. Как видно задумался, а где же у Лигерона родина? Есть ли она у него вообще?
Безвестный ублюдок, взращённый Фениксом в ненависти ко всему и вся.
Разве может зваться героем тот, кто сражался вот так?
Теламон уже был наслышан о перипетиях «поединка». Мирмидоняне явились убить троянского лавагета вчетвером на одного. В твёрдой уверенности, что тот сегодня будет волочиться по острым камням за колесницей. И ничто им не помешает это устроить.
— Во времена-то честные пристало один на один, — растерянно бормотал Теламон, — на колесницах съезжались и бились. Перед лицом богов и ратей. С уговором. Доспехи с поверженного снять — великая честь и доблесть. Никто бы не воспрепятствовал. Боги же смотрят. А вот так бесчестить, над трупом глумиться...
Менна молчал. Он даже не захотел вернуться и снова посмотреть на труп. Насладиться зрелищем.
Брат отмщён. Он, Аменеминет, отомстил. Чужими руками, но разве это важно?
Менна не чувствовал радости. У груди будто дыра бездонная зияла.
Он отстранённо слушал причитания Теламона, пока тот не посмотрел ему в глаза. Тогда басилей Саламина заткнулся и удалился из шатра.
Скорые похороны. Без чёрных одежд, без плакальщиц.
Феникс поначалу тоже что-то там бормотал про колоду, мёд и толос, но потом, посовещавшись с Эвдором, приказал складывать костёр. Огромный. Несколько брёвен из стены нижнего города для этого вывернули.
Менна ходил, будто в тумане и раз за разом задавал себе вопрос — это всё? Дело сделано? Или нет?
Какое ему теперь дело до Трои? Взойти на корабль, да взять курс к Священной Земле, подальше от этих диких нечестивых берегов. И никогда не возвращаться.
Он обещал Величайшему другое. Вовсе не убийство виновника смерти Анхореотефа.
Ну так и то, другое, сделано. Разве нет?
Земли союзника нечестивых хета разорены. Нескоро союзник приведёт своих воинов в войско царька Мур... как там его? Мерсера, вроде?
Может уже никогда не приведёт.
Менне чудилась тень брата. Анхореотеф качал головой неодобрительно. Менна злился, срывал злобу на слугах.
Что-то много всякого ему чудилось в этот день.
Но потом, когда на костёр возложили тело Безгубого, когда следом Феникс привёл на вершину девушку...
Вот тогда, после того, что случилось, Менне стало страшно.
— Не по-людски это, — бормотал Теламон, — не должны так богоравные биться.
Басилей Саламина слыл поборником старины. Всюду возил с собой щит одного из своих предков. Огромный, прямоугольный щит, по плечо совсем не мелкому Теламону[162]. Настоящая башня. Ахеец и имя своё получил в честь этого щита, вернее, ремня от него.
— Не по-людски... Разгневаются боги.
Мирмидоняне боролись под рёв толпы на фоне мятущейся стены огня. В два человеческих роста костёр сложили.
— Господин, — к Теламону приблизился молодой Нестор.
Подавлен парень. Лигероном он восхищался.
За ним, на пару шагов отставая, шёл Орфей.
— Чего тебе? — спросил Теламон.
— Там это...
— Ну чего ещё?
Басилей поднял раздражённый взгляд на кикона-певца, но юноша ответил сам:
— Там троянец пришёл.
— Что? — удивился Теламон, — лазутчика поймали?
— Нет, — ответил Нестор, — он сам пришёл. Даже оружия при нём нет. Лавагета видеть хочет.
— Лавагета? Ну так ведите сюда.
Нестор замялся.
Орфей сказал:
— Я попросил Иолая позвать лавагета. Иолай на троянца один взгляд кинул и сразу чего-то заторопился. Даже будто встревожился.
Теламон скрипнул зубами.
— Да не придёт Алкид. Даже ради погребения не вылез. Срать он на всё хотел. Сюда троянца ведите.
Орфей пожал плечами и удалился. Вскоре вернулся с Оиклом и незнакомцем со связанными руками.
— Сказали же безоружен, — удивился Теламон, — зачем связали?
— Ну, мало ли...
— Развяжите.
Хастияру развязали руки. Он потёр запястья, посмотрел на Теламона и хотел было заговорить, но тут из тени выступил Менна.
Хастияр, как его увидел, так на полуслове запнулся.
От удивления. Хотя, если подумать, чему удивляться-то? Нет, ничего удивительного здесь не было. Ведь с самого начала подозревал, что мицрим в этом всём замешаны. Вот и подтвердилось.
— Ты кто такой? — спросил Менна.
Хастияр хотел представиться, как посол, но передумал и сказал иначе. На языке ремту, конечно, которым в совершенстве владел.
— Я воин царя Солнце Мурсили, Хастияр.
Для Менны это прозвучало так:
«Аха бити ра мур... мер... сер... асти ару».
Менна нахмурился. Чушь какая. Нет, вначале понятно, где «воин царя солнце». А вот потом...
«Больной судья, обильный тростником»?
Бред какой. И что из этого его имя?
— Ра мер... — попытался выговорить Менна, споткнулся и кое-как закончил, — мер... су... Месу.
— Рамесу? — хмыкнул Хастияр, — ну пусть будет Рамесу. Хоть горшком зови, только в печь не сажай.
Ишь ты, честь какая. «Меч Ра». И на имя фараона похоже. «Рождённый Ра»[163].
Последнее обстоятельство заставило Менну скривиться, но ничего лучше в голову не пришло.
Какое интересное явление, однако! Нечестивый хета, наверное, даже не простой воин, а высокородный сидел в Таруисе! Стало быть, не зря всё было? Не ради одной мести? Правильное, государственное дело — сокрушить Таруису, подлого союзника нечестивцев.
Услышали бы сейчас мысли Верховного Хранителя Пентаура или Хаэмуасет, удивились бы. С чего бы союзник, который не предал, а все тяготы и горести с людьми Таруисы разделил — и вдруг «подлый»? Но Менна о таком даже не задумался.
Не зря. Всё было правильно им задумано и воплощено. Ну, может, не совсем всё по Правде Маат получилось. Но зло творили другие, а он действовал во благо. Во благо государства, Священной Земли.
Менна приободрился.
— Зачем пожаловал? Сдаваться надумали?
— Не дождётесь, — процедил Хастияр, — а пришёл я, чтобы просить...
Это слово далось ему с трудом.
— Просить вас. Вернуть тело нашего воина. Ваши люди нарушили все божеские и людские установления, от начала времён заповеданные. Вмешались в честный бой один на один. В спину ударили.
Менна скривился, но Хастияр продолжил речь.
— За боем сегодня боги наблюдали. Неужто не боитесь их гнева? Знаю я, и ваши боги не терпят подобных деяний. Отдайте тело воина, не умножайте бесчестья. И прошу вас, отдайте девушку. Если нужна вам жизнь троянца, возьмите мою.
— Какую девушку? — спросил Менна и тут же догадался.
— Палхивассену, — сказал Хастияр, — ту, что ваши воины угрожали в жертву принести.
— Кто она тебе? — спросил Теламон.
Хастияр повернулся было к нему, но тут негромко пробормотал Орфей:
— Девушку никто тебе не вернёт, даже если бы захотел, — сказал кикон.
— Девушка там, — мрачно мотнул головой Теламон.
В сторону костра. Хастияр посмотрел на мятущееся пламя и всё понял. Сжал зубы и зажмурился.
Они исполнили угрозу. Принесли жертву. Кому? Этому Безгубому... богу? Нелюди...
— Верните тело воина, — процедил он с ожесточением, — побойтесь богов.
— Ничего ты не получишь, — внезапно прошипел Менна, — убийцу брата моего я собакам кину, а ты убирайся! И радуйся, что отпускаю!
Хетт сжал кулаки и шагнул было к мицри, но вдруг почувствовал толчок. Земля содрогнулась под ногами. Он покачнулся и едва не упал.
«Что это?»
Послышались удивлённые встревоженные возгласы. И среди них оклик:
— Хастияр?!
Он обернулся.
Позади него стоял Палемон.
Некоторое время они молчали, глядя друг на друга. Потом лавагет шагнул вперёд и протянул руку.
Хастияр посмотрел на неё, но не сдвинулся с места. Палемон руки не убирал.
В душе Хастияра рушился мир. Исчезли все звуки, будто даже боги, затаив дыхание, следили сейчас за ним, ждали, как поступит.
«Людям лучше слушать песни, петь песни, держать в руках лиру, нежели меч».
«Зачем же боги наделили нас мыслью и способностью к речи?»
«Ты перестал верить в клятвы и договоры?»
Он шагнул навстречу и сцепил предплечья с Палемоном.
Лавагет не отводил взгляд. На скулах его играли желваки.
Все присутствовавшие не проронили ни слова. Даже Менна молчал.
— Пойдём за мной, — сказал Палемон.
Менна подался было вперёд, но Геракл так сверкнул на него глазами, что тот будто на стену налетел.
В шатре лавагета они остались вдвоём. Иолай встал у входа и сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что мимо него никто не пройдёт.
— Если бы я знал... — проговорил Палемон.
— Что бы изменилось? — бесцветным голосом спросил Хастияр.
Алкид не ответил. Молча поставил перед хеттом чашу. Тот покачал головой. Палемон вздохнул, налил себе вина, поднёс к губам, задержал на миг. И опрокинул на землю.
Хастияр отстранённо следил за ним.
— Ификл и Автолик тоже здесь?
— Ификл мёртв, — негромко ответил Палемон.
Взгляд Хастияра изменился, Алкид заметил это и сказал:
— Не сейчас. И не здесь.
— Расскажи, — попросил Хастияр.
Алкид начал говорить. Хетт слушал молча, не перебивал. Лишь когда лавагет замолчал, сказал:
— Люди Чёрной Земли носят перед своими воинствами знаки богов. Значит ванакт для своих ратей придумал похожий знак. Только живой. Тебя.
Палемон кивнул.
— Но не более... — прошептал Хастияр.
Палемон не ответил.
Хастияр тоже надолго замолчал, обдумывая повесть Алкида. За время их долгого пути к Хаттусили, посланник смог оценить обоих братьев. Проник в души и увидел то, что не видели другие.
Палемон всегда был могучим воином. Непобедимым поединщиком. Но не полководцем. Он не обладал той остротой мысли, какой боги наделили его брата. Это Ификл был достоин жезла лавагета, да, по правде, он и был им. И когда Ификла не стало...
Вол могуч. Мало кто с ним сравнится мощью. Но вол — не бык. Вола и ребёнок может взять за кольцо в носу и вести куда угодно. И тот послушно пойдёт.
Хастияр видел — попроси он Алкида снять осаду, тот не сможет это сделать, даже если захочет. Обуздать тысячи волков, жадных до крови — не в его власти, хотя все, в том числе и сами волки думают иначе.
Он видел — Алкида тяготит эта война. Видел — после этой встречи, чем бы она не завершилась, лавагет утонет в вине.
Потому он не стал просить невозможного.
— Отдай мне тело Хеттору, Палемон. И... останки.
Лавагет кивнул. Ничего не переспросил. Знает, о ком речь.
«Всё он знает. Ничего они не делают без его ведома. Хоть и сидит в бездействии, но всё видит, знает и понимает. Как оправдать? Мы преломили с ними хлеб... А ведь могли бы их тогда... И ничего бы этого сейчас не было».
Хастияр провёл рукой по лицу. Он знал, что обманывает сам себя. Что поделать, такова людская природа.
«И всё же. Будьте вы прокляты, аххиява. Как и ты... друг».
— Идём, — сказал Палемон.
Они пришли к шатрам мирмидонян. Навстречу вышел Эвдор.
— Отдай тело троянца этому человеку, — приказал лавагет.
Эвдор не шелохнулся, лишь крепче стиснул рукоять меча. Выдержал паузу. Алкид молчал, повторять дважды не собирался. Сложил руки на груди.
Эвдор покосился куда-то в тень. Вновь посмотрел на лавагета и медленно кивнул.
— Веди, — приказал Геракл.
Менна выступил из тени и долго смотрел им вслед. Губы его беззвучно шевелились. Что он шептал? Молитву или проклятия? Кто знает.
Прошло несколько дней. Два? Три? Десять? Хастияр потерял им счёт. Давно остыли угли погребальных костров. Аххиява никуда не делись. Не уходили, на приступ тоже не шли.
На следующий день после встречи с Палемоном Хастияр разглядел со стены парус. Он удалялся и быстро исчез в дымке. В иное время хетт бы начал строить предположения, кто и куда мог отплыть, но сейчас в голове было пусто, никаких мыслей, только дикая усталость и апатия. События прошедших дней смешались в голове и, всплывая в памяти, уже не вызывали чувств.
Через некоторое время начала беспокоить одна простая мысль — надо спрятать записи. Прежде он не задумывался об этом даже когда размышлял о скорой смерти. Непозволительная небрежность для сына Первого Стража. Архив сейчас важнее всего. Он должен быть сохранён.
А чем он так важен? Ведь, по сути, большая его часть — это дневники. Мысли и переживания. Те, что казались ценнее — доверены глине. Другие, всякая скоропись, рваные фразы, которые может нужны, а может и нет — написаны на недолговечном воске, на деревянных табличках. Какова ценность и тех и других для аххиява и мицрим? Да никакой. Донесения шпионов о делах соседей ему задолго до осады перестали поступать. Никаких иных ценных документов тоже нет.
Но это не важно. Он не хотел гибели своих дневников. Ведь эти ублюдки обязательно разобьют хрупкие глиняные таблички, а деревянные спалят. Зачем? Да просто потому, что смогут. Иных мотивов он и не собирался выдумывать. Давно уже чувствовал, что тупеет на глазах. Не может сосредоточиться. Временами подолгу смотрит в одну точку, проговаривает про себя одну и ту же фразу, чаще всего какую-нибудь бредовую.
Надо спрятать архив. Как только это сделать так, чтобы аххиява не добрались, а хетты когда-нибудь нашли, он не придумал. Если никто не найдёт, что ж, на всё воля богов.
Хастияр достал мешок с табличками и положил внутрь две печати из лазурита, удостоверявших его статус царского посланника. Не стал дожидаться утра, взял факел и пошёл к подземному источнику. Ход к нему вёл из башни на восточной стене.
В колодце было темно и сыро. Свет факела выхватывал из темноты серые стены, воду, стекавшую по камням и жертвенник. Хетт поднёс к нему факел. Ничего примечательного. Грубо вытесанный камень, а на нём цветные нитки и лоскуты.
Троянцы молились подземному источнику, как божеству.
Странные они люди, подумал Хастияр. Ведь система подземных колодцев — явно дело человеческих рук. Её построили несколько поколений назад жители Вилусы.
Это, конечно, замечательно, что благодаря подземному источнику нет недостатка в воде, но поклоняться ему, как богу? Это необъяснимо.
Слышал бы его сейчас почтенный Пентесарис, наверняка разразился бы гневной тирадой о вреде учения, если это, конечно, не запоминание божественных гимнов. Наездятся по миру, насмотрятся всякого, а потом рассказывают, что, мол, не боги горшки обжигают. Горшки-то может и не боги, а, скажем зиккураты «черноголовых» тоже смертные что-ли строили? Или пирамиды мицрим?
Под ногами задрожала земля. Хастияр успел подумать, что вот и немедленная кара за крамольные богохульные мысли.
Толчок сбил хетта с ног, и он приложился головой о жертвенник. В глазах потемнело. Чудом факел в воду не выронил. Очухался, стоя на четвереньках, огляделся. И с удивлением разглядел в глубокой нише, на которую прежде не обращал внимания, дверь.
Пламя факела мерцало, осыпаясь искрами. Они падали в темноту и тут же гасли.
Дверь? Она была здесь раньше?
Ниша точно была. Почему же он раньше туда не заглядывал с его-то любознательностью?
Хастияр подошёл к двери, потянул за ручку. Она, неожиданно, открылась.
Он стоял на пороге необычайно длинного коридора. Тот уходил вперёд на полсотни шагов, и освещался не факелами, а... непонятно чем. Прерывистый мерцающий свет странных светильников с трудом разгонял темноту.
В коридоре было сыро и холодно, как будто на улице стояла зима, а не лето. Причём очень холодная зима, какой не бывает даже в Хаттусе.
Хастияр огляделся по сторонам. Здесь он был не один. Рядом со стенами стояли скамьи, на них сидели люди. Их было примерно два десятка, в основном пожилые, закутанные в одеяла. Дремали или тихо разговаривали между собой. Они смотрели сквозь него, не видя. Словно Хастияр стал призраком. Или призраками были они.
Стены вдруг задрожали. Штукатурка начала осыпаться со стен и потолка, крошась на мелкие песчинки. Похоже, началось землетрясение. Хетт понял, что коридор находится внизу большого здания, которое от землетрясения могло сложиться и завалить их.
Но это было не землетрясение. Он видел их несколько раз, но подобного не испытывал никогда. Одновременно началось что-то совершенно невообразимое. Будто снаружи вселенную сотрясал гнев Бога Грозы и его хенапи[164] сокрушала крепостные стены.
Люди смотрели вверх на потолок, на противоположную сторону коридора, а он смотрел на их лица и вдруг понял, что происходит вокруг. Подобное он видел в глазах троянцев на протяжении уже многих месяцев. Страх, гнев и чувство собственного бессилия. Он находился не в Вилусе, но точно мог сказать, что происходило снаружи этого странного коридора.
Там шла война. И эти старики, мужчины и женщины, прятались сейчас от неё.
«Вот так, значит, с ума сходят?»
Он заметил, что одна из женщин смотрит прямо на него. Другие скользили взглядами мимо и только одна смотрела прямо ему в глаза. Будто видела.
Она молчала.
Буря наверху не утихала, земля тоже ходила ходуном и очередной толчок снова сбил Хастияра с ног.
Поднявшись, он обнаружил себя стоящим возле закрытой двери. Попятился, позабыв свой мешок с табличками.
Наверху забрезжил рассвет. Атанору обходил дозорных на стенах. Хастияр направился к советнику. Вернее, уже царю, новому приаму Трои.
— Там дверь, — сказал Хастияр, — возле источника. Я, почему-то, раньше не обращал внимания. А за ней коридор. Что это?
— Подземный ход, — ответил Атанору.
— Подземный ход? Куда он ведёт?
— Сейчас никуда. Раньше выходил шагах в ста за восточной стеной. А сейчас он завален. Давно уже. Ещё до царя Кукунниса.
— Зачем его завалили?
— Кто ж знает? — пожал плечами Атанору, — один бог дал, другой бог взял.
— Бог?
— Ну да. Некоторые рассказывают, что строить Трою Богу Врат помогал Колебатель Земли, но как-то так получилось, что смертные в Вилусе его не чтят. Он бог аххиява, а мы с ними с незапамятных времён враждуем. Боги аххиява ревнивы, вот он и мстит. Бьёт своим трезубцем изредка.
— Землетрясение? — догадался Хастияр, — сейчас ведь тоже оно было?
Атанору медленно кивнул.
— Я же говорю, злится бог аххиява. Не иначе как на то, что смертные не могут стены Апаллиуны разрушить. А может наоборот, что они на них посягают. Кто их, богов, разберёт.
— Но этот грохот наверху. Будто с неба кто-то камни огромные кидал. Откуда он?
Атанору взглянул на хетта с удивлением.
— Ты там у колодца головой что ли приложился?
— Ну да, есть немного, — смущённо улыбнулся Хастияр и ощупал лоб и затылок.
— Иди, приляг. С этим шутки плохи. Сейчас тут многим видится... всякое.
Вновь потянулись дни.
Люди просто встречали утро, которое ничем не отличалось от утра прошедшего дня. День проходил, а завтра было то же самое. Бесконечное и бессмысленное ожидание конца.
Хастияр постоянно осматривал окрестности. Пусто. Аххиява не шли на штурм. Их колесницы время от времени появлялись на равнине. Одна-две. Огибая город, катились на восток и обратно. Чем они занимались? Кто знает. Тут уже и грабить-то, скорее всего нечего, на много дней пути.
В какой-то день в проливе вновь показались паруса и скрылись так же быстро, как и предыдущие.
Может они там разбегаются уже? Хорошо бы. Хотя лагерь ублюдков на вид меньше не становился.
К двери в помещении с колодцем Хастияр больше не подходил.
По вечерам, когда спадала жара, женщины садились вышивать.
Всё это не имело никакого смысла. Но только на первый взгляд.
Каким странным не казалось это занятие, оно позволило занять время и отвлечь от назойливых мыслей о приближении смерти. Лучше было сидеть и вышивать, чем бесконечно терзаться от собственного бессилия и гнева. Во всяком случае, троянки выглядели спокойными перед лицом опасности.
Один из вечеров застал его подле жрицы Великой Матери. Красные и жёлтые нитки мелькали в пальцах женщины, бронзовая игла проскальзывала сквозь кусок белой шерстяной ткани, блестела в багровом свете заходящего солнца, а потом пропадала, оказываясь на изнаночной стороне. Медленно, стежок за стежком, на ткани оживал венок из цветов.
Троя славилась разнообразием тканей, торговала ими и в ближних, и в далёких странах. В нижнем городе раньше располагалось множество мастерских ткачей. Любая здешняя женщина прекрасно обращалась с веретеном и иголкой.
Что теперь думать о будущих доходах? Потому ещё в начале осады царские слуги по воле приама опустошили кладовые и раздали женщинам отрезы тканей и запасы ниток. Вот те и проводили вечера за вышивкой, не зная, смогут ли закончить завтра то, что начали этим вечером.
Дворцовый двор теперь всегда был полон народу, Хастияр уже и не помнил его пустым. Он скользил взглядом по лицам, врезанным в память навсегда. До самого конца уж точно.
Пожилая жрица завязала узелок и отрезала нитку. Новую ей вдевать не хотелось, тем более что сгущались сумерки. Солнце почти скрылось за проливом. Красные нитки казались тёмно-бордовыми, сливались с кровоточащим небом.
Жрица посмотрела на запад, на заходящее солнце и сказала:
— А ведь сегодня праздник нашего бога. А мы о нём совсем забыли.
— Да, — подтвердил пожилой воин, — сегодня день Апаллиуны. Но я думаю, что он не оскорбится, если мы не отпразднуем его, как положено.
— Он и не помнит про нас... — раздался чей-то тихий вздох.
— А может, это надо сделать? — неуверенно спросил Хастияр.
— Почему бы и нет, в самом деле, — неожиданно согласилась с ним жрица, — только захотят ли люди?
Но люди захотели. Бог Врат, Апаллиуна, лучшим приношением в свою честь считал музыку. Песню предпочитал больше, чем жертвы и кровь на алтаре.
— Спой, Рута, — попросили троянцы.
У Хастияра сердце в груди замерло. Показалось, что эта простая просьба кощунственна. Рута, конечно, откажется. Вот уже много дней она походила на бесплотный призрак. Бледная и совсем прозрачная.
Хастияр ожидал что угодно. Гнев, слёзы.
Ничего этого не последовало.
Она не отказалась. Кто-то принёс лиру Хеттору. Они любили петь и играть умели многие.
— О чём же спеть?
Хастияр почему-то подумал о Килласе, великом поэте хатти, что пел о богах, о смене их поколений на небесах. О великанах и борьбе с чудовищами. О прекрасных богинях — соблазнительницах героев.
Но о богах он писал, находясь на царской службе. А в иное время сочинял другие песни. Их героями были простые люди. Благодаря ему их знали все. И во дворце лабарны, и в домах его подданных. И здесь, в Трое.
Киллас дарил людям бессмертие.
— Давайте споём его песню, — предложил кто-то из толпы.
Хастияр, погрузившись в свои мысли, не сразу понял, что значит «его». Килласа?
Нет, он ошибся.
«Его песню». Им не требовалось объяснять, кто имелся в виду.
— Какую? — спросила Рута.
— Ту, о троянце, который украл невесту.
— Нет, надо что-то другое, — не согласилась пожилая жрица, — надо, чтобы там случилось что-то хорошее, когда все уже потеряли надежду.
— Я знаю! — сказала Рута.
Она запела. Её голос, совсем недавно мёртвый, бесцветный, оживал на глазах, становился сильнее с каждым мгновением. Он парил над разрушенным городом, леча его раны.
Далеко, в чужие края уехал смелый воин. Далеко унесли быстрые кони его колесницу. Прошли годы, и уже позабыли его на родной стороне. Высохли слёзы матери. И лишь одна девушка не могла забыть.
«Зачем живёшь прошлым?» — говорили ей.
«Оглянись вокруг, посмотри на других», — говорили ей.
«Нет его среди живых. Он давно на Полях Веллу», — говорили ей.
«Он вернётся», — отвечала она, — «сколько бы не пришлось ждать, я дождусь».
— Колесницы! — раздался крик со стены.
— Что? — поднял голову Атанору, утерев слёзы.
— Колесницы! На равнине!
Хастияр вскочил и первый взбежал, нет, взлетел на стену. Откуда только силы нашлись.
Над проливом горел багровый полумесяц, отбрасывая длинные тени.
Тени двигались. Лишь с самой высокой башни было видно, что происходит там, за стенами разорённого нижнего города.
На равнину меж Троей и морем, огибая город с севера, выезжали колесницы. Их было много. А на востоке, над грядой холмов горела цепочка огней.
— Наши... — прошептал Хастияр.
После мимолётной стычки передового отряда Гасса с разъездом захватчиков Хаттусили понял, что останавливаться нельзя. Одна из колесниц смогла уйти, а значит враг будет предупреждён и подготовится.
Но люди устали.
Месяц похода, да не простого. Никогда ещё сарикува Верхней страны не передвигались с такой скоростью, да ещё и по горным дорогам, где иной раз колесница не могла проехать. Распрягали лошадей, повозку боевую на руках тащили.
Получив письмо Аллавани, он не раздумывал ни минуты, хотя решение ему пришлось принять непростое.
Сколько взять войска? Сколько сил у аххиява?
Всех своих воинов в поход он взять не мог. Северная граница оставалась немирной. Несколько лет назад наёмники аххиява помогли ему потеснить касков, но те снова поднимали голову. По весне уже приходилось браться за меч.
Взять двести колесниц? Да, пожалуй. Самое большее — двести пятьдесят. Больше не выйдет, хотя рискованно, ох как рискованно. Этот натиск может оказаться ударом соломинкой против топора.
С асандули[165] наместник Верхней страны хотел оставить Гасса, но тот возмутился и упёрся рогом. Пойду Хастияра выручать, мол.
Рога у Гасса сейчас действительно имелись. Шлем аххиява с рогами. Подарок Ификла. При расставании, отбывая на родину тот подарил.
Гасс злился. С сыном Амфитриона он сдружился. Не с ним ли теперь придётся скрестить меч? Но не только не отказался ехать — наоборот, самый первый рвался.
Как и Хартагга. Его Хаттусили тоже хотел оставить. «Внук медведя» всегда был очень полезен в делах с враждебными вождями. Друг друга они взаимно ненавидели, но... только Хартагга, по большому счёту и мог с ними разговаривать.
— Не твоя война, — увещевал Хаттусили, хотя и видел своё лукавство. С мицрим ведь тоже не его была.
Но тот стоял на своём:
— Как ты в добрую драку бэз Хартагги, генцувала? Никак нэлзя без Хартагги.
В глубине души Хаттусили ликовал.
Так сколько же сил у аххиява? Вот уж вопрос вопросов.
— Внезапностью возьмём, — сказал Гасс.
Хаттусили кивнул.
А теперь, какая внезапность? Один из вражеских разведчиков сбежал. Предупредит своих. Вот и нет внезапности.
Надо ударить сходу.
— Люди устали и лошади, — напомнил Гасс, — столько дней идём на пределе сил.
— Я знаю.
— Один переход ещё.
— Раз уж нас всё равно обнаружили, то встанем здесь на днёвку, — принял решение Хаттусили, — отдохнём как следует. А потом этот переход пролетим так, чтобы на закате ударить. Они тоже устанут. Нас ждать.
Хаттусили понимал, что предлагает нечто крайне рискованное. Удар растопыренными пальцами. Как при Киндзе? Ему было не по себе от воспоминаний, но другого способа он не видел.
— Сразу в бой, значит, — задумался Гасс, — а в сумерках не разглядят, что нас мало?
Хаттусили ждал, что он скажет. Гасс старше и опытнее. Однако энкур Верхней страны много лет воевал с касками. Тоже не новичок.
Гасс кивнул. Трудно будет, но лучше так.
Взглянув на пленных вражеских разведчиков, Хаттусили даже не удивился. Мицрим. Вот, кто заварил эту кашу.
Двести колесниц, да ещё по одной заводной лошади на каждую. Полторы тысячи легковооружённых пеших суту. Сотня ослов. Две дюжины колесниц потеряли в дороге, не перенесли они горных троп и каменистых речек. И это ещё легко отделались.
Но далее всё вышло, как решил энкур Верхней страны. Хетты ворвались в лагерь аххиява с последними лучами заходящего солнца и началось избиение.
Хаттусили работал копьём и не верил своим глазам. Их не ждали. А как же разведчики?
В войске аххиява не обнаружилось тех, кого хетты называли ауриялла и вохеската[166].
Уже никто не заботился о дозорах и разведке. Кроме Хранителей из свиты Менны. Ремту исправно объезжали окрестности на колесницах. Остальное войско аххиява, изначально составленное изо всякого сброда, в котором царских людей было не больше трети, за всё время долгой осады совершенно разложилось. Аххиява пьянствовали, маялись бездельем, насиловали пленниц. Воевать уже никому не хотелось. Они бы уже разбегаться начали, да вожди всё ещё находили нужные слова, сулившие богатства цитадели. Напоминали, как много народу туда сбежалось. С добром разным, конечно.
Всего этого Хаттусили, разумеется, не знал. Как и того, что разведчик доложил о подходе противника кому следовало. Вот только разведчик был ремту и «тем, кому следовало» считал, конечно, не Геракла с Теламоном, а Менну.
Аменеминет раздумывал недолго. Перспектива рубки с нечестивыми хета с неясным исходом теперь после того, как месть свершилась и вся Вилуса превратилась в пепелище, никакого воодушевления у него не вызвала. Никому ничего не объясняя, он приказал прибывшим с ним Хранителям грузиться на корабли и отбыл незамедлительно.
Хеттские колесницы ворвались в лагерь аххиява, сметая всё на своём пути. Факелы и зажжённые стрелы полетели в шатры и палатки. Аххиява не озаботились возведением палисада, не вырыли ров, не насыпали вал. Обозными телегами огородились, но за несколько месяцев уже и эта «стена» во множестве мест прохудилась. Телеги стояли как попало. Когда захватчики осознали, что у троянцев нет сил на вылазку, они совсем расслабились.
И теперь за это расплачивались.
— А-а, бей-убивай! — орал Хамс-Хартагга, работая топором, — намуваи ваштай! Умрите, сыны греха!
— Кто это? — орали ахейцы.
Они метались с криками, избиваемые копьями и топорами. Гибли под копытами лошадей, под колёсами.
— Бабы это! Смотрите!
— Точно, братья, из бабьего царства это войско!
— Амазонки!
Хаттусили, прикрываемый верным Наттаурой с ходу насадил на копьё очередного аххиява. Три года проведя бок о бок с Алкидом и Ификлом, он изрядно нахватался слов на языке аххиява и теперь хохотал, не забывая работать копьём. Бабы! Да, они самые! Волосы почти у всех длинные и лица бритые. А у страха, как известно глаза велики.
— Чего обосрались?! — перекричал паникёров Теламон, — когда это бабы были сильнее мужей!
— Так-то ж непростые...
— Чего у них непростого? Смотри, ссыкло! Кровь-то красная!
В шатры шардана в южной части пришёлся удар Гасса и Хартагги. Они увязли, но устроили такое обильное кровопускание, что люди вождя Талзы продержались недолго, обратились в бегство. Бросились наутёк вдоль берега на юг.
Одни ахейцы, не разбирая, кто напал и сколько врагов, в панике кинулись к кораблям. Другие пытались спешно организоваться. И то тут, то там у них это получалось. Всё же они были воинами, а не овцами на бойне. И их было вчетверо больше, чем хеттов.
Пришло время аристии и её сумел выстроить Теламон с микенцами возле кораблей. Тоже самое в северной части лагеря сделал Эвдор и мирмидоняне.
Хаттусили, в отличие от Гасса сумел удержать свои колесницы от втягивания в ближний бой. Они описали дугу и удалились от лагеря, восстанавливая порядок для новой атаки.
В этот момент открылись ворота Трои и измученные осаждённые начали выстраиваться снаружи, чтобы дать последний бой. Среди них было множество женщин, зачастую вооружённых чем попало.
Хаттусили их заметил.
— Хастияр!
— Я здесь! — крикнул посланник, поудобнее перехватив щит. Тот казался совершенно неподъёмным.
Тем не менее Хастияр шёл в первом ряду.
— Ты жив, хвала богам!
— Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! — голос Хастияра дрожал, — каких богов мне благодарить?
— Потом разберёмся! Давай ещё одно усилие сделаем!
— Я принесу жертвы всем! Всей тысяче богов!
— Благодари свою шпионку! — крикнул Хаттусили, — вперёд! Поможем Гассу!
— Вперёд!
— Ярри!
Солнце село, а луна не спешила показываться из-за облаков, но факелы и пылающие шатры рвали тьму в клочья. Уже горели несколько кораблей.
Хастияр шёл вперёд, колол копьём, часто не видя, куда бьёт. Чья-то оскаленная рожа впереди? Жри!
Теламон собрал вокруг себя лучших воинов и на небольшом рукотворном холме, кургане, который пленники-троянцы насыпали над урной с прахом Лигерона, выстроил небольшой, но несокрушимый островок, ощетинившийся копьями. Хетты и троянцы, совершенно разметав к полуночи лагерь захватчиков, не могли взять эту крепость.
Видя, что сломать стену щитов не выходит, Хаттусили приказал прекратить атаку. Воины откатились на три дюжины шагов.
— Сейчас, сейчас, — Хаттусили шёл вдоль строя, ободряя воинов.
В голове пульсировала предательская мысль:
«Как тогда... Как при Киндзе... Сил не хватит...»
Он увидел Гасса. Хвала богам, живой. Вся гурпису в бликах пламени чёрная. Кровь? Хоть бы чужая.
— Что там?
Вопрос был о южной части лагеря.
— Там вроде всё. Бегут, сукины дети. Преследовать невозможно. Темень, хоть глаз выколи.
— Отбегут и снова вернутся, — с опаской предположил один из младших гал-картаппа[167].
— Нэт, — возразил Хамс-Хартагга, — до утра у них медвежья болэзнь будет.
Хаттусили усмехнулся. «Внука медведя» некоторые не самые достойные черты «деда», как видно, не смущали.
— Добро. Значит только эти остались.
Хастияр отчаянно всматривался во тьму, пытаясь разглядеть, сколько же перед ними осталось аххиява. Тут, как по заказу над головой разлилось серебро — луна показалась из-за облаков.
Хастияр сжал зубы. Микенцев было довольно много, и они бежать не собирались.
— Ну что? — проговорил Хаттусили, — двинули.
Но тут со стороны врага раздался крик:
— Хаттусили! Есть ли среди вас царевич Хаттусили?
Энкур остановился. Он узнал этот голос.
— Чего? — переспросил Орфей у Оикла, — как он сказал?
Ахеец и кикон всё ещё были живы. Орфей пока-что отделался легкой раной руки, а Оикл и юноша невредимы.
— Я не разобрал, — ответил Оикл, — Пен-те-сели? Так, что ли?
— Пентеселия, — пробормотал Нестор, который так же уцелел в предыдущей мясорубке.
— Царица что ли их? — спросил Орфей, — баб-воительниц, этих?
— Да хер его знает.
— Это ты, Мелеагр? — крикнул Хаттусили.
— Он самый! Мелеагр, сын Ойнея!
— В скверный, недобрый час твои боги привели тебя сюда, — крикнул Хаттусили и добавил с издёвкой в голосе, — друг...
Он вышел из строя вперёд.
Орфей морщился, разглядывая вождя кетейцев. Да вроде бородат. Какая ещё «царица амазонок»?
Хаттусили и верно, так и не брился, в отличие от большинства своих воинов.
Мелеагр вышел навстречу.
— Палемон и Ификл тоже здесь? — спросил Хаттусили.
— Ификла давно среди живых нет, — ответил Мелеагр, — а Палемон, скотина, нас бросил и уплыл. Сразу, как с Хастияром свиделся.
Хаттусили удивлённо оглянулся на друга. Тот поморщился и мотнул головой. Дескать, «потом расскажу».
— Чего хочешь-то, Мелеагр? — спросил энкур.
— Жить, вестимо, — честно признался курет.
— Так и жил бы себе за морем. Чего сюда-то припёрся? Второй раз. А раз на раз не приходится. Теперь-то точно сдохнешь.
Мелеагр сжал зубы.
— Твоих-то за собой мы немало утащим.
— Он прав, — негромко проговорил Гасс, — их много ещё.
Хаттусили поджал губы. Он это понимал.
— Хочешь, чтобы я вас отпустил? Вот так, просто?
— Отпусти, — кивнул Мелеагр, — мы всеми богами поклянёмся, что сюда больше не придём. И сыновья наши не придут. А не отпустишь... Что ж, продадим себя дорого.
Хаттусили обвёл взглядом своих воинов. Они молча ждали его решения. Посмотрел на Хастияра, на стоявшего рядом с ним Атанору. Троянцы смотрели исподлобья. Они готовы были умереть, но не отпускать аххиява живыми.
И в этот момент началось началось нечто странное. Невообразимое. Чудовищное. Земля начала дрожать, уходить из-под ног. Будто сейчас шла огромная волна — из глубин, с востока на запад, поднимая и опуская земную твердь, что казалась незыблемой.
Земля раскачивалась, будто желая стряхнуть с себя собственное порождение — род человеческий. И сейчас люди, застигнутые стихией врасплох, чувствовали себя не хозяевами жизни, а всего лишь малой песчинкой, жалкой и слабой перед лицом разгневанного бога.
Лошади бесились. Хастияр бросил щит. Вместе с Хаттусили и его возничим они пытались удержать коней. Втроём никак не могли справиться с упряжкой, пока на помощь им не пришёл Гасс. Он спрыгнул со своей колесницы и вместе с возничим, ценой огромных усилий им удалось сдержать лошадей.
Многие воины падали, обезумевшие лошади топтали их, ломали кости. Строй, что хеттов, что аххиява рассыпался. Все куда-то бежали, не разбирая дороги во тьме. Сталкивались, падали, вскакивали и снова бежали, в неописуемом словами ужасе. Оба войска превратились в бессмысленно мечущуюся толпу людей.
Аххиява бросились к кораблям. Они уже не думали о том, что враг не слишком многочисленен и только богам ведомо, как пошла бы последняя схватка. Ещё мгновение назад загнанные в угол крысы скалили зубы, но вот, стоило обрушиться на них гневу Посейдона, как крысы бросились врассыпную. На самом деле они давно, задолго до этого боя утратили волю к борьбе.
Землетрясение длилось совсем недолго, но наступивший за ним хаос хетты и троянцы смогли преодолеть только к рассвету.
Хаттусили отступил к нижнему городу. Аххиява стаскивали в воду корабли. Некоторые уже ставили паруса. Они бросили всё. Шатры, награбленное добро, пленников. Гнев бога наполнил их сердца неизбывным животным страхом и ничего они не желали сейчас больше, чем убраться с этого проклятого берега, что обещал так много, но забрал всё.
Им не препятствовали. Хеттам и троянцам было не до них.
Едва просветлело небо на востоке, как стало видно — слепая ярость бога не пощадила никого, не разбирала, кто прав, а кто виноват в дрязгах смертных.
Землетрясение разрушило Трою.
Стены цитадели, так и не взятые пришельцами, обрушились во многих местах. А в иных покрылись трещинами. Рухнула привратная башня. Над руинами дворца поднимался серо-бурый дым. Дома в нижнем городе, сложенные из кирпича-сырца, большей частью просто рассыпались.
Из города неслись стоны, плач, проклятия. Там оставалось много людей, и большая их часть теперь была погребена под обломками. Троянцы и хетты бросились на помощь. То, что они увидели внутри, заставило содрогнуться даже бывалых воинов, повидавших множество смертей.
Когда последний уцелевший корабль аххиява отчалил, Хаттусили и Гасс с несколькими десятками воинов вошли в брошенный лагерь. Бродили среди заваленного трупами пепелища.
Возле одной из палаток, на земле Гасс нашёл женщину. Она была ещё жива. Он наклонился к ней, приложил к губам флягу.
Женщина лежала на каких-то тряпках, окровавленных и прилипших к телу. Должно быть, когда-то они были её одеждой. Лицо её представляло собой кровавое месиво. Кровь текла из разодранных губ. Всё тело покрыто ссадинами, кровоточащими и успевшими затянуться.
Подошёл Хаттусили. Гасс поднялся на ноги и грустно покачал головой.
— Помрёт.
Он посмотрел на удаляющиеся паруса. Губы его дрожали.
— Никого мы не спасли...
— Проклятие может какое на мне? — негромко спросил Хаттусили, — второй раз не пойми что. Вроде победа, а хуже поражения.
— Могло быть гораздо хуже, если бы мы пришли на день позже, — сказал Гасс, — кстати, помнишь ведь, тот врач из мицрим, который лабарну пользовал, рассказывал, будто Риамасса повелел в камне записать, как он нас при Киндзе в одиночку разгромил? Единолично сотни тысяч поверг.
— Ты к чему это вспомнил? — спросил Хаттусили.
— С этими тоже так будет, — сказал Гасс, указав на запад, в сторону Аххиявы, — тоже скажут, что победили именно они.
— Да насрать мне на них, — Хаттусили устало опустился на землю, — пусть выдумывают, что хотят.
Гасс на это ничего не ответил. Воины переминались с ноги на ногу позади на почтительном расстоянии.
Никто не знал, что делать дальше.
Незаметно подошёл Хастияр и сел рядом с Хаттусили. Посланник молчал, не смотрел ни на друга, ни на Гасса. Просто глядел вдаль.
— Ладно, надо делами всех занять, — сказал Гасс, — дел невпроворот.
Хаттусили почувствовал в его словах укор, но не сдвинулся с места. Хастияр смотрел на горизонт.
— Гасс, — сказал Хаттусили, — пришли кого-нибудь. Пусть вина притащат.
Военачальник взглянул на него с неодобрением. Потом посмотрел на Хастияра и кивнул.
Ушёл с воинами.
— Что там? — спросил друга энкур.
— Плохо, — только и ответил Хастияр, — наши завалы разбирают, а я стою, как истукан и даже кирпич поднять не могу, руки трясутся. Последними словами себя обругал, а будто оцепенение какое. Вот и пришёл сюда, чтобы на виду у всех не срамиться.
Он чувствовал, что, сбежав от беды, поступил низко. Но уже не осталось сил смотреть на всеобщее горе. От воинов Хаттусили, хотя они тоже были измотаны переходом и сражением, сейчас было больше пользы.
К ним подошла женщина. Её платье была ещё недавно ярким и пёстрым, а сейчас измазалось в пыли и золе. Ни слова не говоря, она подсела к Хастияру, и прежде, чем он успел что-то сказать, обняла его и расплакалась.
Прибежал посланник от Гасса с кувшином. Хастияр протянул его женщине. Троянка выпила изрядно, но даже в лице не изменилась. Разве что перестала рыдать. Только тогда Хастияр и спросил её:
— Скажи что-нибудь, Элисса, не молчи. Твой сын жив?
— Да, и мой сын, и сын Руты, и она, живы. Чудом каким-то. Почти все, кто от нас близко был — погибли.
— Кто она? — тихо спросил Хаттусили у друга.
— Это невестка покойного приама, мать наследника, — ответил ему Хастияр.
— Ясно. Госпожа, всё уже закончилось, — Хаттусили понял, что женщина уже собой не владеет.
— Элисса, если хочешь, поедем со мной, — внезапно предложил ей Хастияр.
Но она только покачала головой.
— Нет, я никуда не поеду. Мои предки когда-то давно сбежали с Крита от войны и землетрясения. И вот теперь снова война, снова землетрясение. Но я никуда не побегу, я останусь здесь. Просто эти развалины — это мой единственный дом. Я здесь, в Трое родилась, и никуда отсюда не уеду.
Так они и сидели втроём на берегу. Молчали или обменивались малозначительными фразами. Передавали друг другу кувшин.
А за спинами их Богиня Солнца поднималась на свой полуденный трон.
В нашей жизни нет места слабости.
Скажет и человек, и бог:
Только сильные у судьбы в чести.
Но, как правило, есть подвох...
И терзают сердца сомнения.
Продолжается вечный спор,
Где различные точки зрения
Составляют один узор.
Мы воюем за право выбора
На крутых поворотах дней.
По законам, увы, невыгодным
Для богов, как и для людей.
И пугает сердца забвение.
Всем хотелось бы обрести
Веру в лучшее продолжение
Незаконченной повести.
Там нити переплетаются,
Попробуй, найди свою!
Одна за другою тянутся,
Друг друга не узнают...
Меж мелкого и весомого
Ведут бесконечный бой,
А выбор пути знакомого
Так часто зовут
Судьбой.
Тропинка шла в гору. Она петляла между валунами, временами пряталась между перекрученными, приземистыми и толстыми стволами многовековых можжевельников. По обеим сторонам тропики росли две низеньких пушистых сосны, напротив друг друга. Их ветки почти соприкасались, нависая шатром. Когда поднимался сильный ветер, шатёр из хвои качался, будто обе сосны хотели прикоснуться ветками, но не могли. Они были совсем рядом, но словно разделены невидимой пропастью. Как ни пытайся, вместе им не сойтись, чудес на свете не бывает.
Человек, что медленно брёл по тропе в гору, прихрамывая на левую ногу, остановился, опираясь на толстую узловатую палку. Постоял, немного, глядя на сосны, потом огляделся и сел на блестящий, будто кем-то отполированный ствол ближайшего можжевельника. Тот стелился по земле, будто не в силах противостоять невыносимой тяжести прожитых лет.
Человек вытянул вперёд левую ногу, вздохнул полной грудью. Стащил со спины мешок, развязал, оторвал кусок от лепёшки и сунул в рот.
Громко стрекотали цикады. Предвестники лета. Вроде ведь жару любят, а сегодня что-то не жарко. А вот поди ж ты, распелись.
Дома их называют «друзьями земледельцев». А троянцы считают цикад особо угодными своему богу Апаллиуне, за что и одарил он их звонким голосом.
Когда он это слышал, от кого? Не очень-то знался с троянцами. Разве что в Пагасах.
Да, скорее всего в Пагасах, в Иолке и слышал. Как раз накануне её приезда...
Мимолётное видение пронзило сердце не знающим жалости клинком.
«Боги, зачем вы мучаете меня?»
Провести бы остаток жизни там, в забвении. Поначалу он воспринял эту мысль жестокой карой, но теперь она виделась недостижимой более милостью.
Каждую ночь она приходит к нему. Каждое пробуждение он стирает зубы до корней, чтобы не закричать.
Пробуждение. Даже тогда, самое первое пробуждение в темнице полусна, на полях асфоделей, вышло не очень-то приятным. А теперь-то и подавно.
Что сложнее вытерпеть? Боль телесную или душевные муки? Зачем он вернулся? Ради чего?
Законченным пропойцей себя чувствовал, которому сначала протянули полный кувшин, а затем отняли.
Чтобы посмеяться? Полюбоваться за его трепыханиями?
Биридийя назвал это чудом. Ну... такое себе чудо...
Куда как краше смерть, чем такое чудо.
...Какой-то бородатый верзила с оскаленной рожей...
...Вот прямо в неё...
...Ах ты, с-с-ука... А вот так...
Что-то податливое на конце клинка... Мягкое... Чавкающий звук.
...Ха! Жри!
...Лязг. В бедре пульсирует боль. Слева-справа мечутся тени...
...Вот сейчас кто-то из них, ка-ак...
Как всё случилось, тени успели его достать или верзила оказался проворнее, он так и не узнал. Это ведь из тела здоровяка напился его клинок, но тот, кажется, и не заметил. Живучий, гад... Его секира летела слева. Не отразить. Но нога подломилась и отточенная бронза, в ладонь шириной, что должна была снести полчерепа, лишь коснулась волос.
А через мгновение удар справа в висок швырнул его в объятия тьмы.
Лепешка кончилась. Автолик достал из мешка флягу-долблёнку, отпил. Вставать не хотелось. По телу растекалось тепло.
Нет, надо идти. До города ещё и здоровому долго топать, а с его-то ногой и подавно.
Он встал, поморщившись от боли. Не отпускает. Бедро рассечено косо. Зарастало долго, гноилось. И как Биридийя сумел его, чужака, отмолить? Дотопать бы до Тидаина, наведаться в храм Эшмуна, принести жертвы.
А как в голове прояснилось, едва не оскорбил Автолик Эшмуна, бога врачевания, чтимого не только в Стране Пурпура, но и многих иных местах. Хотел ножом по венам полоснуть, дабы вся милость бога псу под хвост. От отчаяния.
На смену телесным мукам пришли душевные. Но не сразу. Да, не сразу. Сперва он с остервенением сжимал зубы, чтобы унять головную боль. Пару раз едва не захлебнулся рвотой. Долго балансировал на тонкой грани меж светом и тьмой, раз за разом срываясь в забвение. Спасительное забвение, где не было ни мыслей, ни чувств, ни образов.
Сколько прошло времени? День, месяц?
Да, месяц. Тридцать два дня. Так сказал ему Биридийя, пастух. Он пришёл к алтарю, чтобы поклониться богам, принёс им нехитрый дар — сыр и лепёшки. Только алтарь оказался местом недавнего побоища. На земле лежали тела убитых, их кровь навсегда осквернила священное место. Пастух хотел оттащить мёртвые тела подальше от обиталища богов, но тут один из воинов застонал, пошевелился. Пастух кликнул помощь — внука своего. Вдвоём они дотащили воина до стоянки племени.
Потянулись дни. Автолик то приходил в себя, то вновь впадал в забытье. Не раз Биридийя уже думал, что боги призывают воина и тот не задержится среди смертных. Но Автолик цеплялся за жизнь. И с каждым днём всё сильнее.
Ведь его ждала она. Он не мог сгинуть здесь. Он обязан был вернуться к ней. В их дом на берегу великой реки.
Биридийя был молчалив, а если и говорил, то больше ворчал по-стариковски. Никогда ничем не был доволен. Перевязывал раны чужака и брюзжал, клял убийц, клял его самого на чём свет стоит, что позволил себя этак искалечить. Богов поминал скопом и каждого по отдельности. Их-то имена Автолик слышал, они и были долгое время тем единственным, что он понимал.
Вот Кариак оказался куда разговорчивее. Парень просто-таки фонтаном из себя слова изливал.
Их языка Автолик не знал. За время походов в страже фараона он мало сталкивался с местными, кого ремту называли с нотками превосходства — хазетиу. А то и вовсе с презрением бросали — аму[168]. И нередко добавляли: «возлюбившие овцу пуще жены».
Кариак, смышлёный парнишка лет тринадцати стал его учителем. Учиться пришлось долго.
Первое время Автолик и двух слов связать не мог, а уж что-то запомнить и подавно. Голова кружилась, гудела, шумело в ушах, волнами накатывала тошнота. Каждый удар сердца отзывался в ноге тупой болью. Скверная рана никак не хотела заживать. Даже месяц спустя Автолика ещё лихорадило по вечерам.
В первые несколько дней с тех пор, как он окончательно пришёл в себя и уже вполне осознавал, на каком свете находится, навалилась новая напасть — во сне являлась женщина. Часто он видел её обнажённой и это зрелище разгоняло в нём кровь по жилам так, что по утрам Кариак заливисто смеялся и сыпал словами, заставляя болезного морщиться от бессилия что-либо понять.
Женщина обнимала и целовала Автолика. Она была просто сказочно красива. Он чувствовал, что откуда-то знает её, но никак не мог вспомнить имени, пока, наконец, боги, наигравшись с ним, немного отдёрнули покрывало, что окутало его память.
И он вспомнил.
Ему сразу стало легче.
Имя жены потянуло за собой другие воспоминания. Нелюбимый дед-отец. Друзья. Ификл и Палемон. Сиванала. Менна. Недруги. Властители мира, с коими боги пожелали свести его.
И Амфитея.
Её было много, очень много. Поток воспоминаний захлёстывал, а душа ликовала.
Она ждёт его.
Ждёт в Пер-Бастет. Он застрял здесь, в Ханаане, в Ра-Тенну, на службе фараона. Он едва не встретился с богами, но теперь обязательно выкарабкается и вернётся к ней.
Но один неразрешённый вопрос всё же не давал покоя.
Как он здесь оказался, в этом шатре?
Автолик в деталях вспомнил тот ночной бой, в лагере под стенами Тунипа. Вспомнил, как бился спина к спине с Величайшим. Рамсес, одетый в одну лишь юбку-схенти, вооружённый хопешем и длинным кинжалом-сепедом, дрался, как лев. Вдвоём они продержались до подхода помощи.
Что было потом? Автолик помнил и это. Немногословную, но искреннюю благодарность владыки самого великого из земных царств.
А вот дальше зияла неприятная лакуна.
Тот бой, что швырнул его сюда, в шатёр бедняка, «Сам себе волк» никак не мог вспомнить. И уж, конечно, терялся в догадках, с кем была драка и где он теперь находится.
Каждое утро он слышал один и тот же звук — трущихся друг о друга камней. Помимо старика и его внука здесь обитали и другие люди. Он пару раз видел мельком женщин, одетых в длинные платья и платки, покрывавшие головы. Женщины, верно, мололи зерно ручными мельницами, отсюда и звук.
Он слышал голоса за пределами шатра, блеянье овец, временами пронзительные крики ослов. Ещё с тех самых пор, как мутное бурое пятно перед глазами начало проясняться и приобретать очертания внутреннего пространства шатра, он знал, что, очевидно, попал не к земледельцам-хананеям, а к кочевникам.
Шасу?
Так он первое время и думал, но потом по мере того, как в голове стало яснее, понял, что ошибся. Эти люди не походили на кочевников-шасу. У тех мужчины носили короткие одеяния, до колен, а его спасители Биридийя и Кариак рядились в долгополые рубахи. Автолик напряг память и вспомнил, что так одеваются амореи, сами себя звавшие сутиями. Некоторые из них обитали в городах, сея хлеб, а другие кочевали.
Но жили они намного севернее Аскаруни-Ашкелона, который осаждало войско Величайшего.
Главный город сутиев — Угарит. И из уст Биридийи Автолик действительно слышал пару раз это название. Но как он оказался на севере? Загадка.
День за днём солнце, как ему и положено, вставало на востоке и садилось на западе. В жизни стоянки сутиев ничего не менялось. Скрежетали жернова. Блеяли овцы. Лилось из кувшина молоко. Ветер трепал полог шатра. По вечерам до ушей раненого доносились протяжные песни женщин.
Понемногу он выздоравливал. Отступила лихорадка. Глядя на рану на бедре, Биридийя всё чаще удовлетворённо цокал языком. Стало легче и говорить. Кариак не затыкался, помогал себе жестами, и в этом нескончаемом словесном поносе Автолик мало-помалу начал кое-что понимать.
Он выяснил, где находится. Легче не стало.
Сутии стояли в дне пути от Угарита. Давно уже тут стояли и откочёвывать пока не собирались.
Так что же его занесло в Угарит? Может тайное дело какое?
Это было похоже на правду. Он вспомнил свои беседы с Величайшим, рассказы о своём приключении на западе, встрече с хатти. О Хастияре.
Уж не Хастияр ли причина? Автолик помнил и беседу с высоким чати. Ещё до похода под Аскаруни тот дал ему, простому воину стражи фараона понять, что заинтересован в нём. И в его знакомстве с сыном Теретсаба.
Наконец, пришёл день, когда Автолик попробовал встать. Далось это нелегко. Он заново учился ходить и делал успехи. Биридийя кивал. С обычной своей кислой рожей, но Автолик чувствовал — старик доволен.
— Где ты меня нашёл?
— На берегу, — отвечал немногословный сутий, — лихие люди побили твоих. Бросили помирать.
— Дед Баал-Хададу приношенье нёс, — влез без спроса Кариак.
— Цыц! — гневно сверкнул очами на внука пастух.
Но подтвердил. Да, так и было. Шёл с богом говорить, а тут такое непотребство, священную землю осквернили.
— Потом десять дней очищали и окуривали! — снова вылез Кариак, — молились и постились все. Из-за тебя.
— Простите, — пробормотал Автолик.
— Из-за лихих людей, — уточнил Биридийя.
— Кто они были?
— Те, кто ходят по морю.
— Пираты?
Через пару дней, уже довольно уверенно стоя с палкой, он попросил Кариака отвести его на это место.
Вот лучше бы не ходил. Лучше бы сдох там в шатре сутиев, в блаженном неведении.
Стоя на берегу, он оглядывался по сторонам и с затаённой радостью отмечал, что помнит это место. Вот весело журчит ручей. Вот здесь лежал наполовину вытащенный на берег корабль. Тут развели костёр. А вот на этой коряге он сидел, когда...
«К нам гости, похоже».
«Тревога!»
«Амфитея, беги!»
Волны плескались, разбиваясь внизу о камни. Их шум был слышен и здесь, наверху. Ветер нёс запах водорослей и хвои, нагретой солнцем. Казалось, на этой земле всё было так от начала мира. Пройдут ещё тысячи лет и ничего не изменится. Что же горевать человеку, зачем сетовать на судьбу?
Он кричал, рухнув на колени. Кричал в бессилии, а потом выл, как измученный голодом волк в зимнем лесу, сознающий своё одиночество.
Сам себе волк.
Кариак в ужасе попятился.
«Амфитея, беги!»
Он потом долго сидел там, на берегу. Немигающим взором смотрел на море, на безмолвные скалы. На равнодушное небо.
Позже, когда приковылял обратно на стоянку, расспросил Биридийю, не находил ли он там женщину. Нет. Среди мёртвых тел женщины не было. Она бежала вверх по тропе. К алтарю. Оттуда один выход. Он его видел. Скалы, волны.
Может она ещё жива? Женщины — всегда ходовой товар.
Он сжал зубы. Это вряд ли. Слишком хорошо он её знал.
Хоть и оставалась ещё ничтожная возможность, что она жива — где теперь искать? Он даже не знал, кто были те убийцы. Пираты.
Несбыточная мечта. Насмешка богов.
Лучше бы принять смерть и отправиться к предкам, чем вот так вновь обрести память и ощутить жизнь во всей её горечи.
Как он удержался от того, чтобы перерезать себе вены?
Сам не знал.
Шло время. Он почти полностью поправился. Память вернулась. Снова помнил всё. Долго копался в голове, пытаясь выудить хоть малейшую зацепку — кто. Но так и не смог.
Попытался вспомнить, как получил тот удар. В этом преуспел больше. Помог и Биридийя, подробно описал рану.
— Крови много. Всё лицо в крови. Страшно смотреть. Но череп-то целый, не лезвием били.
Ну конечно, секирой тот верзила был способен быка пополам развалить. Как так вышло-то? Либо кто-то другой его приложил или тот верзила обухом. Обух тупой, но, если краем ударить да слегка по касательной — кожу сдерёт. Крови много будет. Так и вышло. Просто оглушили его, получается. А что не добили, так верно решили, что и без того готов. Этот здоровяк, верно, после удара мимо цели на противоходе секирой махнул. Может и сам не понял, что не лезвием попал, потому как ему от Автолика тоже досталось и боль сознание чуть притупила.
Автолика захлестнула апатия, но по мере того, как заживали раны, появилась и мысль, что этим людям надо отплатить за добро. Он начал помогать им в малых делах, что в многообразии своём и составляют каждодневный быт скотовода.
Наступила зима и сутии снялись с места, откочевали в Страну Кедра на укрытые от злых ветров пастбища. Он ушёл с ними. Уже довольно сносно говорил на их языке. Знал весь род. Женщины перестали его сторониться, а девушки посматривали с интересом.
После солнцеворота глава рода сделал ему лестное предложение — одну из своих дочерей. Автолик оказался в затруднительной ситуации — как не оскорбить отказом. Долго подбирал слова. Сказался, что обременён тайной службой могущественному царю, за что и убить его пытались. А поскольку умереть не вышло, то и службу не отменить.
Нужно вернуться.
Что ж, не обрадовал, но и настаивать не стали.
Он пробыл с сутиями до поздней весны, а потом засобирался в путь. Куда идти давно решил. Надо вернуться в Страну Реки. То дело, на которое намекал Пасер... Он с каждым днём всё больше убеждал себя, как оно важно.
«Та-Кем и Хатти никогда не договорятся».
«Всё в руках богов, а может и не всё. Может и мы, смертные на что-то способны. Зачем же боги наделили нас мыслью и способностью к речи? Не задумывался об этом, муж, преисполненный мудрых советов?»
Теперь он задумывался об этом каждый день
Ради её памяти.
Каким же путём идти?
Сушей долго. С его-то ногой он не один год ковылять будет. А жрать чего в дороге?
Или морем? Так заплатить за проезд нечем. Но была, не была. Может удастся на ладью какую наняться, хотя бы даже и гребцом.
Помогли ему припасами, как могли. Серебра у сутиев не было. Лепёшек дали, вяленного мяса. Распрощался он со своими спасителями сердечно, да двинул в путь-дорогу.
В гору петляла тропа, меж кривых можжевельников вилась...
Автолик встал, закинул за спину мешок и зашагал дальше на север. Чтобы в итоге попасть на юг.
Хастияр оглядел просторное помещение царского архива. Всё здесь было привычным и знакомым с юности. Длинные ряды полок, на которых разложены тысячи глиняных и деревянных табличек с законами хеттского царства, договорами и письмами владык иных держав хеттским царям, а также множество священных гимнов и иных премудрых писаний. Между полками сновали младшие писцы в поисках необходимых табличек. Порой в архиве появлялись и вовсе загадочные люди, чья истинная служба была известна только высшим сановникам Хатти.
Архив был сердцем державы, средоточием опыта, что накопило великое царство за века существования. Когда правитель собирался начать войну, заключить договор, а то и просто отправить письмо в сопредельную страну, он просил принести таблички, в которых было написано о прежних делах с предками нынешних иноземных царей. В старых записях обычно находили образец и сверялись с ним. Так опыт давних времён служил хорошим подспорьем, чтобы новые поколения правителей страны хеттов находили наилучшие решения для самых сложных вопросов. Ибо всё уже было в давние времена — и славные завоевания и позорные провалы, заговоры, цареубийства, смута и наивысшие успехи великой страны.
Да, архив был хорошо знаком Хастияру. Имелось только одно различие с прежними годами.
Теперь Хастияр стал в нём полновластным хозяином. Главой над писцами и посланниками. От него, Первого Стража, зависела безопасность страны Хатти, её явная политика и тайные дела.
Он сбрил бороду и начал отпускать длинные волосы, дабы походить на истинного хетта. Верно, не придётся теперь раскатывать по иноземным дворам.
Отец, Тур-Тешуб, отказался от прежней должности. Решил уступить дорогу сыну. Говорил, что за время опальной жизни в Аринне отвык от государственных дел. Да и годы брали своё. Но пообещал делиться опытом и всячески помогать сыну в новой должности.
Хорошо, когда все истории о несчастьях и злоключениях заканчиваются подобным образом! Так думал Хастияр, когда начинал в новой должности своё первое задание. Поручение великого царя надо было выполнить не просто хорошо, а с блеском, так, чтобы никто из подчинённых ему писцов не усомнился в талантах нового Первого Стража.
Хастияр начал набрасывать черновик. Рука привычно чертила знаки на вощёной табличке для временных записей, а мысли норовили умчаться в недавнее прошлое. В то время, когда жизнь казалась Хастияру чередой несчастий, что сыплются на голову. Где крупную неприятность готовы сменить настоящие горе и великие беды.
Он успел написать только первую строчку:
— Не поступай подобно Урхи-Тешубу...
Слова, которые он собирался передать для потомков, сразу сложились в уме. Но Хастияр не торопился записать их даже на черновик. Надо было хорошо обдумать сначала, как так вышло, что он сейчас сидит в царском архиве и носит титул Первый Страж. Обдумать и объяснить потомкам. И богам[169].
После землетрясения в Трое они задержались на месяц. Помогли наспех залатать стены, отстроили некоторые дома. Для этого пришлось полностью разобрать деревянную стену нижнего города, и так частично растащенную захватчиками.
Хаттусили отправил гонцов в Апасу и Милаванду и вскоре получил ответные послания. Оказалось, что троянские гонцы до соседей не добрались, должно быть по дороге их перехватили ахейцы. Но за время троянской осады тревожные слухи всё же начали доходить.
Купцы из Трои перестали появляться. Время от времени на границах появлялись беженцы с рассказами о пиратских набегах. Никто не знал, что на самом деле происходит, и что предпринять.
По требованию Хаттусили соседние города прислали хлеб, поделились с троянцами урожаем. Хеттское войско помогло троянцам пережить самые тяжёлые после землетрясения дни. После того, как Хаттусили убедился, что они уже позади, приказал отправляться обратно. Хетты покинули Трою, оставив позади полуразрушенный, но не сдавшийся город.
Хеттскому войску предстоял долгий и совсем непростой обратный путь, а Хастияра ждала ещё и полная неизвестность. Он понимал, что дорога в Хаттусу для него закрыта. Теперь вотчина друга — единственные земли в стране хеттов, где он сможет оставаться. Но семья-то в Хаттусе.
После того, как великий царь отказался помогать троянским союзникам, посадил в темницу Анцили, оскорбил Аллавани, Хастияр для себя твёрдо решил, что считать Урхи-Тешшуба своим повелителем более не намерен. Чрезвычайно опасное решение.
Поздней осенью, уже перед самыми холодами, войско Хаттусили вернулось в Верхние земли. Печальное то было возвращение. Они победили, враг изгнан с земель союзников. Но никто не радовался. Холодные осенние ливни сделали обратный путь невыносимым. Дороги размыло, колесницы то и дело вязли в грязи, лошади скользили по мокрой земле. На душе у Хастияра было так же мерзко, как и под ногами.
Кажется, в троянских землях осталась половина его сердца. Или даже большая его часть. Но об этом он не рассказывал никому, даже лучшему другу. Только мысленно сочинял всё новые и новые записи для собственного дневника. Те таблички, что он начинал писать в Трое, удалось найти даже после землетрясения. Вход в колодец завалило не полностью и, хотя взрослому мужу туда уже было не протиснуться, но подросток с масляной лампой вполне пролез и нашёл мешок с табличками. Тот так и лежал нетронутым, даже не запылился после разрушения города. Словно его оберегало божество подземного потока Вилусы. Сейчас Хастияр уже ничему бы не удивился.
Дома Хаттусили ждала беременная жена. Ожидали они первенца. После первых бесплодных лет брака, когда оба уже начали не на шутку переживать, наконец-то Великая Мать услышала молитвы Пудухепы.
За время отсутствия мужа она вся извелась, места себе не находила, но, к счастью, от этих переживаний ничего плохого ни с ней, ни с ребёнком не случилось. Да и дни тянулись, неотличимые один от другого. Разве что приехал гонец с письмом от Тур-Тешуба. Отец словно знал, что пишет для сына, хоть в письме обращался только к царевичу Хаттусили.
Отец по-прежнему жил в Аринне, вроде как от дел он отошёл. Но по письму ясно было, что Тур-Тешуб в курсе всего, что творится в хеттском царстве. Похоже, тучи сгущались над его родом. Многолетняя милость великих царей, начавшаяся ещё в дни великого Супиллулиумы, закончилась.
Аллавани с детьми тоже приехала в Аринну. Царь долгое время не желал отпустить её к родне. И вдруг согласился. Видно, решил, что и жену Хастияра следует держать подальше от столицы, пока беды не наделала. Не иначе, её поход к таваннанне стал тому причиной.
Аллавани переселилась к тестю, а с ней приехала ещё одна женщина. Тур-Тешуб в письме не стал упоминать её имени, написал только, что нашёл для внучек женщину, которая учит их языку и грамоте мицрим. Знатными дамами вырастут, не только с иголкой и веретеном должны уметь обращаться. Для Аннити и Карди грамота мицрим оказалась занимательной игрой. Весёлые картинки.
Отец сетовал на немилость, но даже он не знал, во что выльется для царя решение выпроводить из столицы семью Хастияра.
На зиму Хастияр остался в Верхних землях, гостем у лучшего друга. Но годы детства и юности давно прошли, наступило время, когда жизнь состоит из одних забот и тревог, а удачным считается не тот день, когда ты славно повеселился в компании приятелей, а нашёл выход из затруднительной ситуации. Ну, или просто вся твоя семья и друзья здоровы.
Зима выдалась беспокойной. Обычно, с наступлением холодов, жизнь на севере Хатти замирала. Пустели торговые пути, купцы зимовали под родным кровом, не рискуя отправляться в дорогу. Крестьянин отдыхал от работы в полях, а воины от дальних походов.
В ту зиму всё было иначе. По заснеженным горным тропам ехали гонцы с юга на север. А потом обратно, иной раз и не успевали отдохнуть от тягот дальнего пути. Чаще всего энкуру писал Тур-Тешуб, но иной раз приходили письма от наместников и управителей городов.
Новости приходили одна другой тревожнее. Хаттусили поначалу не разделял мыслей друга, ведь Хастияр считал, что дела в родной стране идут, чем дальше, тем хуже. Но после чтения писем из множества уголков страны хеттов мрачнел всё больше.
А потом приехал гонец от великого царя. Лабарна наконец-то проведал о троянской истории, в которую ввязался его дядя. В письме великий царь ожидаемо негодовал, возмущался своеволием энкура. Ближе к концу таблички немного умерил пыл и всего лишь укорял дядю, что тот мало прислал воинов и колесниц для новой войны с мицрим. Зато для похода в Вилусу он войск не пожалел.
Хаттусили прочитал табличку с письмом, да и с досады бросил её в стену, от удара она раскололась пополам. Ответ Хаттусили писать не стал, отправил гонца ни с чем обратно.
А потом наступила весна. Снег растаял, снова ярко светило солнце, снова зеленела трава. Только род человеческий не мог просто жить да радоваться. Не надейся, что череда неприятностей прервётся сама собой, коли масла в огонь подливаешь. Ждали, что всё образуется — дождались беды.
В конце зимы пришла весть о смерти матери Хаттусили, великой царицы Данухепы. Ходили слухи, что она рассорилась с царём, настроила его против себя. Данухепа частенько обращалась к нему, словно он был ещё неразумным подростком, и нередко поучала на людях.
Но она имела на это право! В её годах немудрено смотреть на внука, хоть и неродного, как на наивного ребёнка! А научить она многому могла, великая царица немало повидала в жизни, ей было чему поучить молодых. Да и не сыскать во всём мире, что с небес обозревала Богиня Солнца, другой женщины с такой властью и влиянием.
Письмо о смерти царицы прислал Тур-Тешуб. В нём он намекал, что таваннанна могла и не своей смертью умереть. То ли колдовством Данухепу уморили, то ли Урхи-Тешуб её изводил скандалами, отчего у неё сердце и не выдержало.
Смерть матери стала для Хаттусили последней каплей. До того он только размышлял, как ему следует поступить. После же начал действовать. Его решение стало началом долгого и опасного пути.
Путь этот был ещё очень далёк от завершения, но уже выходил чрезвычайно извилистым. Ещё месяц назад Хастияр даже и подумать не мог, что совсем скоро будет стоять здесь, в столице, в халентуве,[170] в царском архиве в качестве его главы. Первым Стражем царства. Однако, это случилось.
Так тревожно всё начиналось, но завершилось на удивление благополучно. Хотя нет, не стоит бежать впереди колесницы, ничего не завершилось ещё. Сколько раз уже бывало, что только порадуешься чему-то, как боги таких забот подкинут... Киндзу до смертного часа не забыть.
Так думал Хастияр, закончив первую табличку, которую пообещал сочинить для царя. Он перечитал ещё раз, полюбовался на собственную работу. Что же, выходит удачно.
Но одна мысль не давала ему покоя. Недавнее прошлое вызвало воспоминание и о давних делах. Самый насущный вопрос, кажется, решился. Ну, то есть, решение его не за горами. Теперь надо бы переходить и к государственным делам. Похоже, что пришла пора заняться старой-старой проблемой, что тянется уже десятилетия. А начинать сие дело следовало с того, чтобы точно выяснить, главным образом для себя, с чего всё началось.
Хастияр вызвал младшего писца. Он вошёл, поклонился новому Первому Стражу. Хастияр спрятал улыбку, постарался придать лицу самое серьёзное выражение. Он сказал писцу:
— Принеси мне записи лабарны Мурсили Великого. Ту часть, где речь идёт о неудачном сватовстве к вдове фараона и начале войны с мицрим. Табличка лежит на третьей полке сверху, помечена она печатью с орлом.
Писец со всех ног бросился выполнять приказание нового начальника. Неизвестно, что внушило ему усердие — желание заслужить милость или незаурядные знания и прекрасная память Хастияра.
Писец едва выбежал из комнаты, как тут же вернулся обратно. Вид у него был несколько ошарашенный. Он сказал, слегка запинаясь, будто стал свидетелем невиданного чуда:
— Пришёл великий царь! Он говорит, что если Первый Страж ничем сейчас не занят, и не имеет неотложных дел, а также есть желание говорить с ним, то просит лабарна Солнце его принять!
Хастияр только засмеялся в ответ, и писцу ответил:
— Что ж, как не оказать высочайшую милость великому царю! Зови сюда наше Солнце!
Морем быстрее не вышло. В Угарите Автолик застрял надолго. Был он чужаком, а таких брать в команду ни местные, ни иноземные купцы не спешили. Предпочитали если уж не родичей хотя бы и в десятом колене, то по крайней мере единоплеменников. Весной сезон мореходства только начался, купцы выходили в море «в полном комплекте». В чужаках не нуждались.
Автолик искал работу, готов был взяться за любую. За время своих странствий ко многим занятиям и ремёслам прислонился, но в Угарите ему не везло. Подмастерье-чужак опять-таки никому не был нужен.
Несколько дней последив за его мытарствами и послушав голодное урчание в животе, боги, наконец, сжалились. Угарит был большим торговым городом, стоял на перекрёстке многих дорог, морских и сухопутных. Автолик долго шатался по огромному рынку и в конце концов сговорился с одним купцом. Стал его приказчиком. Ахеец говорил на нескольких языках и, что особенно ценно, грамотен был тоже не на одном. Даже аккадскую клинопись быстро схватывал.
Купец на него нарадоваться не мог, но несмотря на это оказался прижимист до крайности. Оплаты Автолику едва хватало на прокорм. Накопить на проезд никак не получалось.
Купца-скрягу подвела похвальба. Не смог он не похвастаться перед собратьями, какого ценного и при этом простодушного и невзыскательного работника послал ему Благой Господь Баал-Хамон. Автолика тут же сманил другой купец. Ахеец принял его предложение без колебаний.
Это решение возымело неприятные последствия — два богатых дома немедленно поссорились и сцепились. Автолик очутился в самом центре свары. Закрутило его в водоворот из мелких интриг, ночных засад с попытками убийства, и даже драк стенка на стенку, где враждующие купцы выставляли по паре дюжин крепких парней с дубьём дабы намять бока противной стороне.
Автолик быстро понял, что дела складываются скверно, но долго не мог разорвать эти невидимые путы, привязавшие его к Угариту. Сбежать удалось лишь по осени на последнем корабле, шедшем в Тидаин-Сидон перед наступлением сезона штормов.
Во время краткой остановки в Гебале он опять слонялся по рынку, видел множество ремту и сразу же возникла мысль обратиться к ним. Но не решился.
За время своих мытарств он не переставал думать над тем, кем же были те, кто отнял у него Амфитею, и среди многих предположений подозревал и Менну. Этот вариант числил среди наименее вероятных, ибо хоть и знал, что Менна им недоволен и другом уже не считает, но, чтобы снаряжать погоню убийц... Это как-то перебор.
Тем не менее, связываться с ири он не стал, хотя и немало помучился, принимая этот решение. Помогло его принять то обстоятельство, что в порту не обнаружилось ладей из Та-Кем. Стало быть, местные ремту жили в Гебале оседло, это не приезжие. Добраться до Страны Реки они бы не помогли.
Толкаясь на рынке, он услышал знакомое имя. Кто-то окликнул Ибирану. Автолик вспомнил угаритянина, с которым играл в сенет у папаши Снофру. Покрутил головой, высматривая, тот ли это. Но не увидел. Обознался, видать. Мало ли народа с таким именем. В Угарите даже несколько царей его носили.
Так и разошлись они, как в море корабли.
По рядам работорговцев ахеец бродил особенно долго. Расспрашивал, несколько раз описывал Амфитею, но всё напрасно. В последние годы фараон активно и довольно успешно воевал в Ханаане. Пленников и пленниц было много, рынки переполнены, а цены на рабов упали. Красивая женщина? Ха, да тут на какую ни глянь — красавица. Выглядит чужестранкой? Ну а какая? Чёрная, может? Бледная? Рыжая? Волосы вьются? Да тут у всех они вьются.
Автолик назвал её имя. Оба имени. Ни про какую Амфитею никто не слышал. А вот когда прозвучало имя Миухетти, работорговцы сразу стали шарахаться, как от огня. Мицри? Нет-нет, знать не знаем, ведать не ведаем. Связываться с мицрим себе дороже.
На следующий день он покинул Гебал на нанятом судне и прибыл в Тидаин. Здесь задержался. Погода ухудшалась, в море никто не хотел выходить. Послонявшись по городу несколько дней, снова потолкавшись по рынку и посетив с приношением богу храм Эшмуна-врачевателя, Автолик решил, что нечего дальше тут торчать. Заработанное в Угарите серебро не бесконечно.
Он отправился пешком в Тир, он же Цор, он же Тисури. Тут расстояние было небольшим, но Автолик по-прежнему хромал, так что этот поход выдался для него большим испытанием.
Добрался до Ушу, Старого Тира, стоявшего на берегу, напротив Града-на-острове, он уже в середине осени.
На остров переправился без особых хлопот, в поясе ещё оставалось несколько серебряных колец. Но, качаясь в лодке посреди пролива, понял, что в этом году Страны Реки уже не достигнет. Штормило изрядно.
Так и вышло. Местные моряки вытаскивали суда на берег, укрывали в корабельных сараях. До весны.
Совсем недалеко отсюда до Пер-Амен, тростников Итеру-аа. Дня четыре-пять морем. Но видит око, да зуб неймёт. А берегом идти — места малолюдные, после Хазеты вообще пустыня. А ну как воды найти не удастся? А потом ещё болота Страны Тростника.
Он остался в Граде-на-острове зимовать. Снова попытался наняться к какому-нибудь купцу в приказчики, хотя история в Угарите прямо-таки взывала держать в этом деле ухо востро.
Но здесь вышло сложнее. Тир, как торговый город, был куда больше и могущественнее Угарита. Купцы влиятельнее, богаче и даже некоторые слуги их держали себя, как вельможи. Доказать свою ценность оказалось делом непростым.
— Есть у меня уже приказчик, что письмо мицрим знает, — сказал ему тканеторговец Баалзор, — так что иди своей дорогой, парень.
Автолик уже считать устал, который это по счёту отказ.
— Так может я для другого сгожусь?
Баалзор смерил его взглядом. Одет не бедно, на нищего попрошайку не похож. Не подаяние просит, а работу.
— И что ещё делать умеешь?
— Людей зазывать могу, как никто другой.
— Ишь ты, — скептически прищурился Баалзор, — ну так удиви меня. Сделай так, чтобы я купил то, что мне не нужно.
Автолик широко улыбнулся.
— По рукам! Прогуляемся по рядам, почтенный?
Вскоре Баалзор стал счастливым обладателем амулета для увеличения мужской силы, а также дюжины микенских горшков, расписанных дельфинами и осьминогами, ибо «крепче и красивше по всём мире не сыскать». А собравшаяся толпа зевак прослушала увлекательную повесть о том, как эти самые дельфины изображаются.
— Ну даёт! — восхитился хуррит из Киццувадны, перепродававший микенские горшки, — слушай, парень, иди ко мне!
— Э, нет! — запротестовал Баалзор, — я первый его приметил!
И потащил Автолика за локоть прочь. Приметил, ха!
— Да у тебя и верно дар, парень, — рассмеялся купец, — ты, посреди моря кувшин солёной воды продашь. Или песок в пустыне.
Сейчас, когда ладьи спали в сараях, а Йам баламутил море, торговля замирала, хотя и не совсем. В Тисури продолжали прибывать караваны по суше и рынки переезжали в Ушу, Старый Тир. Многие иноземные купцы знали, что цены на пурпур зимой падают, и стремились урвать подешевле, хотя сушей много не увезёшь. Тиряне в это время начинали стремительно проигрывать Сидону-Тидаину, докуда из северных стран ехать ближе. Выход был один — не снижать насыщенность цвета. А конкуренты в Сидоне снижали безо всякого стеснения. Бледноватый «зимний» пурпур ценился куда меньше летнего, но стоил дешевле и расходился лучше. Тирянам-красильщикам их честность всё равно не помогала.
Баалзор отвёз Автолика обратно в Сидон и тот всю зиму сманивал покупателей в Тир, ежедневно рискуя получить по башке от местных.
Однако обошлось, а Баалзор озолотился.
По весне Автолик с нетерпением ждал кораблей с севера. Ждал новостей.
Новости оказались так себе. Да, повоевали Аххиява и Таруиса. Кто там победил? Да кто ж их знает. Вроде боги землю трясли. Это вот примечательно, да. Не каждый же год такое бывает.
— Говорят, Таруиса, совсем разрушилась.
— Уважаемый, а Таруиса, это вообще где?
— Говорят, на западе. На краю земли.
— Ну так и плевать на неё, лучше скажи, добрый человек, что про Митанни-то слышно?
— Да-да, про Митанни давай!
— Ну а что, говорят — совсем Ашшур решил себе Митанни заграбастать!
— А Хатти что?
— Да им и дела нет.
— Как так-то? Всегда было дело и вдруг нет?
— А вот так. Какая-то смута там зреет.
Про смуту в Хатти Автолик и рад бы послушать, да приезжие купцы и сами пока толком не знали ничего. А что же до Таруисы... Ну да, край света. Кому до неё дело здесь, в Цоре?
Автолик стал собираться в дорогу. Баалзор долго уговаривал его остаться, каких только благ не обещал и честно намеревался все их обеспечить, но всё же когда Йам позволил смертным без опаски поднимать паруса, Автолик уже стоял на борту ладьи, шедшей на юг. Четыре дня пролетели незаметно и вот уже в дымке показались стены крепости Пер-Амен.
Ладья вошла в рукав Великой реки. Потянулись бесконечные поля папируса. Скоро показались пилоны храма Бастет. В городе, который мог стать ему домом, Автолик даже на берег не стал сходить. Здесь всё напоминало о ней...
Вот уже вторая весна, как её нет, а он всё ещё зачем-то коптит небо.
Наконец ладья достигла столицы. Город за прошедшие годы разросся ещё сильнее, стал ещё многолюднее. Поистине, именно здесь располагался пуп земли,[171] куда уж там Утробе, как бы не морочили головы ахейцам жрецы Апаллиуны.
Он не пытался скрываться, но во дворец не пошёл. Заявился в дом чати, в надежде, что его вспомнят слуги. Так и случилось. Пасер отбирал себе в домашнюю прислугу людей незаурядных, как и он сам. А одно из важнейших качеств привратника — запоминать посетителей.
Автолика не впустили, чати не было дома. На службе он, конечно, во дворце. Но хвала богам, что не в отъезде.
— О тебе будет доложено, акайвашта, — сказал привратник, — где тебя найти?
Автолик объяснил, что остановился у папаши Снофру.
— Ступай и жди.
Он повиновался. Ждать пришлось недолго.
Питейный дом папаши не был гостевым, но для Автолика по старому знакомству разыскали угол.
Менна здесь, конечно, давно не появлялся. Да и вообще никого из знакомых Автолик не встретил. Сидел в тёмном углу с кувшином пива и думал, что приближается момент истины. Если чати не заинтересуется, то... Непонятно, зачем дальше жить. Кому он нужен в этом мире? Да и ему самому никто уже не нужен.
Предательски дрожали пальцы.
— Ты акайвашта именем Атарик? — раздался негромкий голос над ухом.
Он обернулся. Как в зал вошёл обратившийся к нему человек, он не заметил, хотя только и делал, что смотрел на дверь.
— Иди за мной.
Уже была поздняя ночь, но Пасер ещё не ложился спать. Предложил ахейцу кресло и вино и кратко приказал:
— Рассказывай.
Автолик начал рассказ, ничего не утаивая.
— Н-да... Такой подлости я не ожидал, — пробормотал чати, когда Автолик закончил.
— Какой подлости? — не понял ахеец.
— Это ведь его рук дело, — сказал Пасер, — Верховного Хранителя. Всё он вызнал. Почти. Думал, что мои люди с вами поедут, потому и решил не подставлять ири, а провернуть дело так, будто это нападение пиратов-фенех. И спасибо Анхореотефу, да будет голос его правдив, в нечестивых странах всегда есть, кого для такого дела запрячь.
— Ты знаешь это точно, господин? — нахмурившись, спросил Автолик.
Пасер встал, прошёлся по комнате, вышел на открытую террасу. С реки несло ночной свежестью.
— Нет. Не точно.
Он вернулся и снова прошёлся туда-назад, заложив руки за спину.
— Ты ведь вернулся не просто так? Не просто рассказать мне о подлости Верховного Хранителя.
— Да, господин. Я подумал, что ещё могу быть тебе полезен, как знакомец сына Теретсаба.
Пасер внимательно посмотрел на него. Ничего не сказал.
— Слышал ли ты о делах в Хатти, господин? — осмелился спросить Автолик.
— Мало ныне сведений о делах царя Мерсера, — признал Пасер, — тебе что-то интересное известно?
Автолик покачал головой.
Пасер снова походил по комнате. Остановился и сказал:
— Вот что, парень. Езжай-ка пока в поместье жены и там сиди. Понадобишься — призову.
Он открыл сундучок и извлёк кожаный мешочек. Протянул ахейцу. Мешочек был увесистым.
Аудиенция завершилась. Автолик повиновался и уехал в Пер-Бастет.
Узнав о гибели хозяйки, слуги Миухетти очень горевали. Автолик же, переступив порог дома, не находил себе места. Всё здесь внезапно стало чужим. Да и было ли когда-то своим?
Он пытался просто жить. Вновь вникать в дела поместья. Тянулись дни. Прошёл месяц, за ним другой, третий. Чати будто забыл о нём.
Одна из рабынь, осмелев (или обнаглев), начала вертеться перед хозяином голой. Тут, в Стране Реки, обыденное дело. Женщины низкого положения себя одеждой не обременяли. Даже высокородные дамы иногда одевались так... будто не одевались вовсе. Вспомнил он сетчатые платья цариц.
Эта рабыня прямо ходила за Автоликом хвостом и сетовала, что господин ведь может заболеть. Вредно это — столько времени без женщины.
Он усмехался. Её-то поведение понятно. Хочет под бочок подкатиться и возвыситься. А вот он что? И верно ведь, давно без женщины.
Нет, он знал, что мужскую силу не утратил. И без всяких амулетов всё в порядке. Но... нет.
Он не мог забыть Амфитею. Даже смирившись с потерей, чувствовал себя предателем, когда кровь по жилам бежала быстрее при созерцании обнаженного женского тела. Глупость, конечно. Ни в одном из подлунных царств таким не заморачиваются. Кроме Хатти.
Но как представил эту рабыньку в своих объятьях... Противно почему-то стало. Уж лучше без затей кормой развернуть, да вжарить.
Он не сделал и этого.
Не могла ушлая рабыня сравниться с Амфитеей. Ни в чём. Всё одно что мочу ослиную пить после превосходного пива папаши Снофру.
Однако, когда он размышлял об этом, посетила другая мысль. Есть незавершённое дело.
Он пригласил каменщиков и объяснил им, что хочет построить.
Работа не заняла много времени и уже через несколько дней в саду, в самом красивом и укромном его уголке, где они любили бывать вдвоём под звёздами, появился кенотаф[172].
— Вот и всё, любимая моя. Прощай...
А на следующий день его вызвал Пасер и когда Автолик явился в столицу, к нему домой, снова тайно, сказал без предисловий:
— Что-то непонятное происходит у хета. Я должен знать. Величайший должен знать. Но Верховному Хранителю у меня нет веры. И людей хоть сколько-то надёжных в стране хета нет. Тебе ехать.
Весна выдалась ранней. Снег давно растаял, на склонах холмов расцвели тюльпаны и крокусы. Богиня Солнца снова явила милость человеческому роду, принесла надежду на обновление жизни. Снова дул тёплый ветер, он сулил грозовые тучи, что прольются ливнями и напоят влагой поля. Будут дожди, вырастет и новый урожай. А поможет в том великий Бог Грозы.
Чтобы заслужить милость бога, каждую весну хетты устраивали праздник в его честь. В этом году всё проходило, как положено, как заведено встарь. Дни Бога Грозы, праздник вуруллия[173] отмечали в его священном городе, в Нерике.
Долгое время он стоял в запустении, ведь округу разоряли разрушительными набегами каскейцы. Но вот уже несколько лет, как Хаттусили прогнал подальше воинственных горцев, заселил окрестности и заново отстроил храмы. Теперь Нерик встречал праздник Бога Грозы во всём великолепии.
Серебром сияли священные сосуды на алтарях. Из них лились душистые масла, ароматный дым поднимался вверх, к небу, старался дотянуться до обители богов. Золотом и драгоценными камнями блестели одежды жрецов и жриц. Храмовые танцовщицы кружились в плясках, под напевы флейт и лир. Музыканты старались изо всех сил, играли так, что и на небе было слышно.
Этот праздник в Нерике был особенным. На него собрались наместники и управители городов, недовольные властью великого царя. И ничего крамольного, на первый взгляд, в их собрании не было. Вроде ехали просто почтить Бога Грозы в его священном граде. Принести жертвы. А что лабарны Солнце не было среди этих хазанну, как и верных ему людей, так это уже само собой вышло, случайно.
Но, конечно, не сами по себе такие совпадения не случаются. Приезжали они по приглашению Тур-Тешшуба, который скрытно разослал гонцов с письмами.
Хаттусили горевал о смерти матери. Но каким бы не было его горе, он постоянно думал о том, что великая царица Данухепа умерла не своей смертью. Всё указывало на вину лабарны, именно он больше всех выиграл от её смерти. Ведь таваннанна всякий раз отстаивала интересы своего рода, не раз и не два спорила с внуком, не признавая за ним решающего слова.
Да, вина Урхи-Тешшуба виделась ясно. Словно грозовые облака, что висели сейчас над Нериком. Ветер нёс их над крепостными стенами, над крышами храмов, откуда доносились песнопения жрецов в честь Бога Грозы. Дул свежий ветер, он нёс надежду на перемены. Которые были и желанными, и опасными.
Пока ни Хаттусили, ни наместники хеттских городов не предлагали решительных действий. Они собрались, чтобы получить ответ богов на свои вопросы. По правде ли поступает лабарна, не нарушает ли он законов Хатти. Хоть вслух об этом и не говорилось, только тихим шёпотом, среди доверенных людей. Но все знали, зачем сюда приехали.
Пусть боги рассудят, подадут смертным знак, как следует поступить. Ведь великий царь хоть и назывался Солнцем, не был живым богом для собственных подданных. Наоборот, любой из знатных людей страны хеттов мог прийти к царю и сказать ему, как следует поступать. Даже указать своему Солнцу на неправоту.
Воспоминания о давних временах, о годах смуты, переворотов и древних вольностях витали сейчас над Нериком. Они подогревали желание собравшихся поступать только по своей воле. Но и остужали особо ретивых. Ведь за своеволием знати следовала череда тёмных времён, едва не погубившая хеттское царство в прошлом.
Словом, собиралась буря, как на небе, так и на земле. В главном храме города Хаттусили окружали самые знатные, доверенные и надёжные люди.
Хастияр как обычно, не отходил от него. Но в отличие от юных лет, он всё больше помалкивал. Не шутил, не развлекал лучшего друга придуманными им самим историями. Нередко просто смотрел в одну точку, будто видел там невидимое для всех остальных. Хаттусили всё чаще думал, что во время осады Трои друг получил такую рану в душе, что заживёт она нескоро.
Тем временем церемония в храме шла своим чередом. Жрецы принесли в жертву Богу Грозы овец из стада, принадлежащего храму. Далее следовал рассказ о том, как Бог Грозы победил Змея.
Жрецы Бога Грозы читали священный текст о великой победе, что одержана была в давние времена над злом. А победили Змея не только бессмертные боги, но и смертный, простой человек из несили.
Словно отвечая молитвам жрецов, небо пополам разрезало молнией. Вспышка света на миг разорвала темноту. А потом загремел гром. Вслед за ним по крыше храма застучали первые дождевые капли.
Жрецы и прихожане разом охнули. Бог Грозы услышал их, он знает о молитвах смертных, он услышит просьбы людей.
В дверях храма появился человек. Его одежда была в пыли, видно, что он проделал далёкий путь, прежде чем попасть в Нерик. Он сходу подошёл к Хаттусили и что-то шёпотом сказал ему. Хаттусили тут же вышел с ним на улицу.
Вернулся он совсем скоро. Подошёл к Хастияру и негромко сказал ему:
— Выйдем отсюда. Есть важные новости.
Хастияр подчинился и пошёл следом за ним. Они вышли из храма на улицу. Хаттусили притворил дверь, дабы никто из прихожан не видел их.
— Только что приехал гонец из столицы. Верные люди сообщили, что Урхи-Тешшуб идёт на нас. Он узнал о нашем собрании, и идёт походом на Нерик. Сказал, что разрушит город Бога Грозы, но помешает нам!
— Идёт самолично? — нахмурился Хастияр.
— Нет. Послал Сиппацити.
Хастияр стиснул зубы. Сиппацити, сын Армадатты, нынешний «главный виночерпий», главнокомандующий царским воинством, правитель города Самуха, был давним недругом Хаттусили. Ещё при жизни Муваталли интриговал против него, даже судился, но суд проиграл и был сослан на Алаши.
Урхи-Тешшуб вернул его, как возвращал всех обиженных отцом и дядей. Возвысил.
Дождевые капли превратились в сплошной поток воды. Он заливал под кровлю храма, брызгал на одежду, тёк по щекам, словно слёзы. Хастияр подставил лицо под струи дождя. Стало холодно. Гроза разбудила в нём воспоминания об ужасе, пережитом однажды в подземном святилище Вилусы.
Тогда Хастияр спросил:
— Что ты намерен делать?
Друг детства стал непохожим на самого себя. Он внезапно отбросил осторожность и сомнения, ответил Хастияру с несвойственным ему ожесточением:
— Я поставил нашим царём этого сына шлюхи, чтобы не нарушать законы предков. Я же его и свергну!
Хастияр на мгновение решил, что сейчас Бог Грозы поразит их молнией. Нет, ничего не случилось. Наоборот, у Хаттусили словно крылья за спиной выросли. Будто гроза придала ему сил, сделала способным на необычные поступки.
Он положил Хастияру руку на плечо и сказал:
— Пойдём со мной.
Тот не успел ответить. Скрипнула дверь. Хаттусили непроизвольно вздрогнул, будто уже ждал убийц, подосланных лабарной.
На пороге храма появилась Пудухепа.
— Почему вы сбежали? И под таким ливнем стоите? Что случилось?
— Давай зайдём, — усмехнулся Хастияр.
Хаттусили быстро пересказал жене донесение вестника.
Несколько месяцев прожил Хастияр в одном доме с семьёй лучшего друга. Но иной раз не понимал, как ему следует относиться к Пудухепе. Как к жене друга, при которой не обо всём поговоришь? Может, в ней стоит видеть просто родню жены, и вести семейные разговоры?
Но нынешние бурные события навели его на мысли, что Пудухепа стала просто ещё одним его другом, третьей в их компании. Иной раз они оба что-то вспоминали из детства и юности, а потом удивлялись, почему это Пудухепы там с ними не было.
Он внимательно следил, как она воспримет весть. По лицу женщины на мгновение пробежала тень, но она осталась спокойной.
Хаттусили рисковал не только своей жизнью и жизнью собственных воинов. Но и семьёй и всем родом. Проиграй он, и родня тоже пострадает. Ведь человеколюбие хеттских законов имело свои пределы.
«Кто воспротивится приказу царя, у того убьют всю семью»
Так говорили законы. Иной раз победитель в междоусобной борьбе щадил родню проигравшего, отпуская их с миром. Но далеко не всегда случалось так. Немало царских родичей лишились жизней в борьбе за Престол Льва.
Все эти тревожные дни Пудухепа поддерживала мужа в его решениях, помогала поверить, что он делает правое дело, потому ждёт его только победа. Ведь на его стороне боги. Сама Шаушка, которую она знала, как Иштар, не раз являлась ей во сне и предсказывала, что Хаттусили станет новым великим царём хеттов.
А теперь не только воины ставили на кон свои жизни, но и их жёны.
— Решение за тобой, — сказал Хаттусили, — я не стану ничего предпринимать, если ты не одобришь. Ты рискуешь и своей жизнью и жизнью нашей дочери, и другими детьми, которые у нас родятся.
Пудухепа только рукой махнула, будто ей неприятна стала даже сама мысль, что она обладает обычными женскими слабостями. Она стала похожей на хищную кошку, что готова через мгновение прыгнуть на добычу, не убоявшись оленьих рогов.
— Я не желаю ни сама жить, ни чтобы мои дети жили в стране, где правит бездарный и бесчестный человек, такой, как Урхи-Тешшуб. Что толку в такой жизни? Урхи-Тешшуб погубит царство. Как потом жить на развалинах, будет ли в том смысл?!
Буря над Нериком затихла, скоротечный весенний дождь прекратился, грозовые облака развеялись. Ночь уже заканчивалась, приближался рассвет.
Слова жены устранили последние сомнения.
— Пусть Сиппацити идёт на Нерик, — сказал Хаттусили, — а мы пойдём на столицу, и будем в Хаттусе раньше, чем сын шлюхи успеет опомниться!
День прошёл в скоротечных сборах, а следующим утром небольшое войско Хаттусили отправилось в поход. А Пудухепа вместе с новорожденной дочерью, всеми домочадцами и слугами, женами и детьми младших военачальников уехала в Хакпису, ибо в Нерике оставаться было опасно без защиты воинов мужа.
И вот теперь она одна отвечала за их жизни, всех кто последовал за ней.
Перед мужем и его людьми она держалась спокойно. Старалась показать, что раз уж она, слабая женщина, страха не ведает, то им, мужам, и вовсе стыдно бояться врагов.
Но вот она одна, а муж с войском уходят всё дальше. Кто знает, что ждёт их, победа или неудача?
Мало человеческих сил, чтобы вынести эту ношу, испытания иной раз бывают слишком тяжелы. Потому и обращается к богам человек, просит защиты у бессмертных.
Перед выступлением войска Пудухепа провела весь день в храме Богини Солнца, молилась, приносила жертвы. Так сами собой начали складываться строчки её молитвы к Богине Солнца, бессмертной покровительницы Хатти.
— О Богиня Солнца города Аринны, царица всех стран! В стране Хатти тебя зовут именем Богини Солнца города Аринны. Но в той стране, которую ты сделала Землей Кедров, тебя зовут именем Хебат. Я, Пудухепа, издавна твоя служанка, я тёлка из твоего коровника, я камень в основании твоего храма...
Она молила о здоровье мужа, об успехе его в начинаниях. Она объясняла богине неправоту и подлость лабарны.
— Богиня Солнца, госпожа моя. Богиня исполняет желания женщины, когда она просит её о милости. По воле твоей я стала женой твоего слуги Хаттусили, так яви и ему милость свою...
Она произнесла молитву вслух, а потом слова эти были записаны на табличке и возложены на алтарь вместе с другими приношениями. Пудухепа молилась и исполняла обряды, а в мыслях у неё было совсем иное.
Если бы боги сотворили чудо, она бы и птицей полетела за войском. Пусть и ветер внемлет её молитве, отведёт от воинов мужа вражеские стрелы. Горы разойдутся и пропустят войско, а река сама поднесёт воды напиться. Светлое солнце осветит дорогу, прогонит тьму и бесчисленных врагов с их пути.
Ведь известно всем издавна, возвращаются с войны только те, кого дома ждут и за кого богам молитвы возносят. Тем и победу дадут бессмертные боги.
В близком к морю Нерике уже месяц гордо шествовала весна, а здесь, в Хаттусе, в глубине земель Хатти, на плоскогорье зима всё еще цеплялась за власть, ещё стегала землю холодными ветрами.
Воины стучали зубами, зябко кутались в шерстяные плащи и натягивали на глаза тёплые шапки. С завистью отзывались о своих более привилегированных собратьях, «сынах дворца», охранявших внутренние покои халентувы. Те несли службу в тепле, щеголяли до блеска начищенными шлемами, украшенными высокими волосяными гребнями.
Однако на студёном ветру безопаснее торчать в шапке, а иначе велик риск снять потом бронзовое ведро с головы вместе с примёрзшими к нему ушами, и подшлемник не очень-то поможет. Надевать доспехи никто не рвался, но приказ есть приказ. День назад примчался гонец на взмыленной лошади. Не на колеснице, верхом! Привёз вести, которые повергли лабарну в глубокий шок — на северной дороге замечено войско Хаттусили. Оно бодрым маршем идёт к городу. И никаких вестей от Сиппацити. Неужто разбил его проклятый дядюшка? Или воинства разминулись?
Он не знал, что так и случилось. Пока обозные телеги царского войска вязли на дорогах, размытых весенним половодьем, Хаттусили прошёл другим путём, налегке без обоза и с малым числом колесниц.
Первый Страж поднял по тревоге воинов-асандули и погнал на стены. Сейчас он суетливо бегал в бронзовой чешуе и шлеме, проверял посты лично, что всех удивляло — обычно такими делами занимались начальники рангом пониже.
Несколько постовых-ауриялла стояли у подножия широкой лестницы, ведущей к главным вратам Цитадели. Крепостная стена с двадцатью башнями заключала в себя царский дворец и возвышалась в западной части Хаттусы на рубеже между Верхним и Нижним городом. Цитадель имела несколько ворот.
Простые воины, что стояли на страже у врат, как чаще всего бывает, не знали подробностей происходящего и удивлялись:
— А Первый Страж сегодня какой-то дёрганный, — поделился наблюдением один из воинов, — бегает, рычит на всех.
— Может, съел чего-нибудь не то, — лениво ответил его товарищ, — или жена отказала.
— Да не, это, наверное, оттого, что антахшум[174] на носу, — объяснил третий, — больших начальников съедется туча.
— А-а... Но всё равно странно, — ответил первый.
— Антахшум... — протянул второй, — так-то всё уже зеленеть должно, а тут вон какой ветер злющий. Весна с зимой местами поменялись?
— Зато год будет хлебный, — успокоил товарища первый.
— Эй, смотрите, начальство едет! — предостерегающе окликнул их второй.
К лестнице подъехали на колеснице два человека. Одним из них был Хантили, гал-нимгир, «начальник вестников». Второго воины не знали. Первые слова, что донеслись до из ушей, он и произнёс.
— Хантили, даже если боги нам помогут, эти мерзавцы запрутся в Цитадели.
— Не беспокойся, усамувами, мы всё сделаем быстро и без шума. Разве ты забыл, что брат моей жены — помощник кравчего?
— «Сыны дворца» не пропустят внутрь и самого кравчего, не говоря уж о его помощниках, — покачал головой собеседник.
— Если только кое-кто из них не должен помощнику кравчего услугу.
— Вот как? Этот «кое-кто» твоему шурину в кости проигрался?
— Нет, просто любитель марнувы,[175] — усмехнулся Хантили, — и на службе отринуть свои постыдные привычки не может.
— Смотри, не подведи меня, на тебя вся надежда.
— Эй, Хантили? — раздался оклик.
Они обернулись на голос.
По улице, что вела к вратам в Цитадель катила ещё одна колесница. Одним из трёх людей, что стояли на ней, был Гасс. Рядом с ним и возницей за поручень держался хазанну города Тагерамма. Гасс был облачён в доспехи. Воины-стражи опешили. Они знали, что Гасс должен сейчас находиться в Верхней стране. Да и хазанну здесь быть не следовало.
Колесницу сопровождала дюжина воинов. Их тёплые, белые с синим узором по подолу рубахи доставали до середины икр. Воины были вооружены копьями и продолговатыми щитами с вырезами по бокам. Доспехов они не надели.
За колесницей, на некотором отдалении двигалась толпа людей, обычных горожан. Они тоже приближались к воротам Цитадели.
Гасс спрыгнул на землю. Хазанну сошёл следом за ним и преисполненным достоинства жестом перекинул через левую руку отделанный бахромой плащ.
— Хантили! — крикнул Гасс, — ты ещё не начал?
— Нет ещё, — ответил тот, — сейчас начнём.
— Не надо. Не спеши.
— Гасс, мы потеряем время, дойдёт до большой крови, — сказал спутник «начальника вестников».
— Не дойдёт, — ответил военачальник, — Нижние врата уже наши.
— А Верхние?
— Там тоже всё закончилось. Энкур уже в городе.
В это время внимание всех привлёк человек, что бежал к воротам, но не со стороны приближавшейся толпы, а откуда-то сбоку. Все его знали, это был «человек жезла», гал-сашала Арнуванда.
— Э, смотрите! — не сдержали улыбки воины.
Действительно, бег человека, который привык важно шествовать или ехать на носилках, чаще всего вызывает улыбку у простолюдинов.
— Вы гляньте, какие люди! — всплеснул руками Гасс.
Арнуванда замедлился, подслеповато сощурился, а когда разглядел военачальника, фальцетом взвизгнул:
— Гасс!
Попятился, грохнулся на задницу, вскочил и понёсся в противоположном направлении.
Гасс и хазанну заржали.
— Надо бы отловить его, — сказал хазанну.
— Нет, — возразил Гасс, — приказ энкура — не трогать.
— Они запрутся в Цитадели! — воскликнул Хантили.
— Да не, — расслабленно махнул рукой Гасс, — ну сколько там «сынов дворца»? Три сотни? Что они сделают? Весь город уже наш.
В подтверждение своих слов он повернулся к толпе. Она скандировала одно имя:
— Хаттусили! Хаттусили!
— Видишь? — улыбнулся Гасс.
— А с лабарной что делать? — спросил Хантили.
— Та дверь, что должен был нам открыть твой шурин? Помнишь?
Тот кивнул.
— Вот через неё пускай и драпает. Там его и колесница ждёт.
— Отпускаете его? — нахмурился Хантили, — он ведь к Сиппацити удерёт. Страну раскол ждёт.
— Энкур знает, что делает, — сказал Гасс.
Толпа расступалась перед третьей колесницей. На ней стоял Хаттусили, а впереди шёл и вёл лошадей Хастияр.
— Ну что, парни, — Гасс подмигнул воинам-асандули, — власть переменилась!
...Двери открылись, и на пороге появился Хаттусили. Хастияр поднялся, чтобы встретить лучшего друга. Хаттусили затворил за собой двери и уселся в кресло напротив него.
— Ну, что за представление ты тут устроил? — спросил у него Хастияр.
— А, не одному же тебе устраивать всякие шутки. Может, я тоже кое-что умею! — хвастливо заявил Хаттусили, — ты бы видел сейчас их лица! Клянусь, они тут все разом лишились речи и стоят, словно окаменели!
— Да, ты их здорово перепугал, не скоро опомнятся. Это обязательно было, вот так просить о встрече?
— Ну, конечно! Ведь ты же Первый Страж, и по праву занимаешь свою должность, — Хаттусили внезапно стал серьёзным, отбросил шутки, — а вот мне, чтобы назваться великим царём, надо будет немало сделать. Есть ещё множество препятствий. Хоть я и занял Хаттусу и Престол Льва, но хочу, чтобы не было сомнений ни у кого, ни в Хатти, ни за её пределами, что я законно стал великим царём. Что, сложная задача?
— Непростая, — согласился Хастияр, — но мы с тобой решали и сложнее!
— Ну как, написал уже? — спросил у него Хаттусили.
Вместо ответа Хастияр протянул ему табличку. Хаттусили бегло просмотрел аккуратный ряд знаков, а потом медленно, прочитал её вслух, словно смакуя каждое слово:
— Не поступай подобно Урхи-Тешшубу. Этот Урхи-Тешшуб был великим царём в стране Хатти. Но поступал не по закону. Когда лабарна Муваталли заключил договор с Вилусой, люди Вилусы поклялись давать воинов и колесничих для войска лабарны. А Муваталли поклялся перед тысячей богов защищать Вилусу. Лабарна Муваталли воевал с мицрим, и люди Вилусы по договору прислали воинов и колесницы. Когда Муваталли стал богом, сын его Урхи-Тешшуб по закону стал великим царём. Но договором он пренебрёг. Когда люди Аххиявы напали на Вилусу, Урхи-Тешшуб не послал воинов и колесничих на помощь Вилусе. Так и нарушил договор, чем явно навлёк на себя гнев богов. Не поступай подобно Урхи-Тешшубу. Не нарушай договоров, не предавай тех, кто был тебе верен.
Хаттусили ещё раз перечитал табличку и повторил последние слова:
— Не нарушай договоров, не предавай тех, кто был тебе верен. А то свергнут!
Он помолчал немного, обдумывая табличку с нравоучительным рассказом, которую сочинил Хастияр. Сейчас, спустя несколько месяцев, после начала событий, они представлялись простым и естественным исходом. Казалось, что сама судьба шла им навстречу, проложила прямой путь и открыла перед ними только одни двери. Хаттусили и его соратникам оставалось только идти вперёд до самой цели, и остановиться здесь, в столице. Сесть на Престоле Льва и стать великим царём по праву.
Но в самом начале он сомневался, верен ли его путь, не обманывают ли его собственный разум и чувства. Ведь исход борьбы за власть в Хатти был неочевиден. Состязание за престол не завершилось даже сейчас, а тогда никто не знал, как выйдет. Победа казалась сомнительной или вовсе невероятной. Надеяться на благополучное разрешение ссоры с царственным племянником Хаттусили мог, лишь целиком положившись на волю богов.
Этой мыслью он тут же поделился с другом:
— Знаешь, я думаю, всё, что мы совершили, это воля богов! Не иначе сами боги помогали нам, по-другому бы ничего не вышло! Мы выступили за правое дело, оттого с нами были боги. А особенно, Шаушка, госпожа моя! С юности она словно стояла рядом и вела меня за руку. Значит, такова была цель богини — провести меня через жизненные испытания, чтобы я выполнил волю её. Ведь наша победа — это чудо! Самое настоящее чудо Шаушки!
Хаттусили с довольным видом оглядел обстановку. Да, вот теперь, когда он поставил Первым Стражем Хастияра, дела пойдут на лад. Что же, он имеет право порадоваться.
— Я прямо вижу, как сидит сейчас племянник в Самухе, в этом грязном городишке, как свинья в свинарнике.
— А ведь ты прекрасно сказал! — Хастияр сразу схватился за таблички с сырой глиной, — подожди, я запишу! Свинья в свинарнике![176]
Он тут же стал записывать слова Хаттусили, знаки заполняли табличку. Сначала строка шла слева направо, доходила до края таблички, и шла обратно, справа налево.
— Сидит и не знает, что ему дальше делать! — продолжал Хаттусили, — а как высунется за ворота, да поедет по другим городам, так и поймёт, что теперь везде держат власть наши люди!
Хаттусили даже по колену себя хлопнул, настолько явно он представил себе растерянное лицо племянника.
— А ты сам-то знаешь, что дальше делать? — спросил Хастияр, — у Урхи-Тешшуба в стране есть ещё немало сторонников. Да, мы его обхитрили, но просто так, без боя, он не сдастся.
— Ну, пусть попробует, — Хаттусили чувствовал себя, словно мчится на колеснице, запряжённой самыми быстрыми лошадьми. А любые преграды для него значат не больше, чем полевые мыши и суслики под копытами, — клянусь тысячей богов, я никакого зла племяннику не сделал! А он первый начал со мной вражду. Ни во дворце, ни в поле я не восставал против него. Вот так и запиши.
— Давно записал уже, — ответил Хастияр, не вполне уверенный, что боги согласятся с последним утверждением.
— Я же и ныне не хочу причинять ему вред, — продолжал Хаттусили, — но пусть племянник тихо сидит в Самухе, и не вздумает замышлять против меня заговоры. Потому, что и судьба, и правда на моей стороне!
Сражения с царским войском так и не случилось, хвала богам. Сиппацити даже Нерик не взял. Догнали его вести о том, что столица оказалась в руках мятежников, а следом и лабарна догнал. Был он жалок и перепуган. Сиппацити предложил идти в свою вотчину, Самуху. Так они и сделали, да по пути треть войска разбежалась, напуганная тревожными слухами. А ещё одна треть дала дёру позже, когда оказалось, что нет у лабарны, Солнца, серебра на содержание сарикувы. Просто не прокормить войско.
Рассказывали, будто Хаттусили себя сразу лабарной объявил и в этом качестве совершил великий объезд на антахшум, во время которого две трети страны ему присягнули.
Урхи-Тешшуб боялся нос высунуть из Самухи, города, порченного колдовством, как провозгласил и богам объяснил Хаттусили.
Во время объезда к нему и Хастияру присоединились жёны. Обнял Хастияр, наконец-то Аллавани и дочек. А они приготовили ему удивительную встречу.
— Вот уж воистину, чудо Шаушки, — только и вымолвил Хастияр, увидев Амфитею.
Предаваться воспоминаниям приятно, когда на ум приходят счастливые события из прошлого. Победа, которую одержали без лишней крови и огромных усилий, это одно из самых желанных воспоминаний. Потому, надо сделать так, чтобы память о славных событиях прошлого принадлежали не только одному тебе. Для того и существует архив.
Потому они начали новую табличку, да не одну — целый ящик завели. И Хаттусили принялся диктовать писцам:
Я говорю о божественном чуде Шаушки. Да услышит о ней человечество. И в будущем среди богов Моего Солнца, сына, внука и потомства Моего Солнца да будет оказываться почтение Шаушке.
Отец мой Мурсили породил нас четверых детей. Из них всех я был самым младшим. И когда я ещё был ребёнком и у меня была придворная должность конюшего, богиня Шаушка, госпожа моя, Мурсили, отцу моему во сне послала брата моего Муваталли с такой вестью: «Года Хаттусили коротки. Не жить ему. Но мне отдай его. И да будет он моим жрецом. Тогда он останется в живых». И мой отец взял меня ещё ребенком и отдал меня богине в услужение. И, служа богине, как жрец, я совершал жертвенные возлияния. И Шаушка, госпожа моя, взяла меня за руку, и она мне являла свое божественное чудо.
Когда же отец мой Мурсили стал богом и мой брат Муваталли сел на трон своего отца, я перед лицом своего брата стал военачальником. И брат мой поставил меня главным над мешеди, и он мне дал в управление Верхнюю страну. Но передо мной Армадатта, сын Цидасы, правил ею. И оттого что богиня Шаушка, госпожа моя, оказывала мне милость и брат мой Муваталли был ко мне расположен, когда люди увидели милость ко мне Шаушки, госпожи моей, и расположение брата моего, они мне позавидовали. И Армадатта, сын Цидасы, и другие люди начали строить козни против меня...
Он повелел записать историю своей жизни от детских лет, когда из-за слабого здоровья даже его собственный отец не верил в сына. Позже последовали и множество иных преград, которые ставили на его пути недоброжелатели. И его военные походы, в которых он защищал хеттские земли. И войну с фараоном. А особенное место заняли в ней воспоминания о том, как Хаттусили счастливо женился, решив на обратном пути после великой битвы почтить богов в священном городе.
И во всех его делах Хаттусили покровительствовала богиня Шаушка, только её усилиями он и возвысился. Ведь только правому, тому, кто защищает благое дело, покровительствуют боги. Так он объяснял богам и потомкам, что восстание его было праведным.
А нравоучительный рассказ об Урхи-Тешшубе решили записать на деревянную табличку, и читать её на празднествах отдельно от иных записей Хаттусили. Потому, что в ней было наиважнейшее поучение для потомков, о том, как следует и как не следует поступать настоящему правителю с верными ему людьми.
Но воспоминания о прошлом день за днём отступали всё дальше. Насущные заботы теснили их. Слово за слово, строку за строкой писцы закончили анналы Хаттусили, вернее довели их до сегодняшнего дня.
К тому времени умы лабарны и Первого Стража давно уже были заняты делами не прошлого, а настоящего и будущего.
В Царском архиве соорудили большой стол, на котором резчики изобразили очертания хеттских земель и иных царств.
Надолго в покоях Первого Стража обосновались таблички с воспоминаниями Мурсили Великого о начале затяжной войны с мицрим, а вместе с ними целые горы отчётов наместников и управителей городов. Послания надёжных людей о делах в сопредельных царствах и исконных землях Хатти.
Дела, вообще-то, шли скверно.
Хаттусили долго рассматривал карту, сверялся со старыми записями, а потом сказал:
— Поистине, мы прогнали племянника в подходящее время, ещё пару лет, и поздно было бы. Он бы таких дел наворотил, вовек не исправить. Вот, поглядите! На западе — Аххиява положила глаз на земли наших союзников. Чему их поход на Трою научит?
— Может пока больше не полезут? — осторожно предположил Хастияр.
— Уверен?
— Нет.
Действительно, кто их знает. Может поведут себя, как собака, у которой кусок мяса прямо из пасти отобрали, да веником прогнали. Но веник — не палка.
— На севере — каски, — продолжал Хаттусили, — на горцев походом пойдёшь, притихнут. А потом год, другой прошёл, и снова к нам лезут. И на востоке теперь новая беда — Ашшур.
— Да, Ашшур обнаглел до чрезвычайности, — подтвердил Хастияр.
— Митанни отхватить, это уже слишком, — согласилась Пудухепа.
— Но со всеми этими бедами можно справиться, — продолжил размышлять Хаттусили, — если бы не юг! Мне эта война с мицрим, хуже, чем рыбья кость в горле! Сколько можно с ними воевать! С времён деда моего воюем, воюем, а толку нет.
— Ну, не проиграли, же, — Хастияр обошёл стол с другой стороны, начал разглядывать карту, где изображена была Страна Реки.
— Но и не победили! Пусть всё несут сюда, все записи о войнах с мицрим, — распорядился Хаттусили.
Через некоторое время писцы соорудили на столе гору из табличек. Царственное семейство и Первый Страж стали сверять карту с записями о походах и войнах прежних лет. Вспоминать, как сами воевали при Кинзе.
И всякий раз у них выходило, что граница между владениями хеттов и мицрим перемещалась то на север, то на юг. То одно царство добивалось успеха, захватывало новые земли. Но следом усиливался противник, отбивал захваченные города. А потом шёл в новый поход, чтобы в недалёком будущем быть отброшенным на прежние рубежи.
Тянулось это со времён Великого Супиллулиумы.
— Да, бесполезным делом занимаемся, выходит, — сказал Хаттусили, — признаться, надоело мне оно. Вот если бы слова Амфитеи подтвердились. Если бы на самом деле нашлись вблизи фараона люди, которые убедили бы его, что нас ему не победить. Может, мы бы и вправду смогли с ними договориться. Каждый поступился бы малым и выиграл бы в главном.
— Ну не просто же так чати Пасер прослал Амфитею и Автолика, чтобы предупредить о походе на Трою, — сказал Хастияр.
— Если это не было просто интригами между придворными фараона, — заметила Пудухепа, — как знать, насколько он желает мира. А может, просто хочет опорочить соперника, который призывает фараона к войне.
— Что же, — Хаттусили поднялся из-за стола, — сегодня мы много сделали. А предстоит во много раз больше. Не мне вам говорить, насколько опустела казна после того, как мы наградили верных людей. Потому, Престол Льва для нас будет не наградой, а самым беспокойным местом на всём свете. Но царская власть, это не золото, это ответственность. Не дары, а тяжкий труд. Не для того я сюда пришёл, чтобы с недругами счёты сводить. А для того, чтобы в нашей стране дела на лад шли.
Хаттусили, новый лабарна, Солнце, вдруг сбился с торжественной речи. И сказал, смущаясь, будто снова стал юношей, которого от болезней ветром шатало:
— А я очень рад, что у меня есть друзья, которые помогут разделить со мной эту ношу.
До Киццувадны Автолик добрался поздней осенью. Он путешествовал под видом купца с небольшой свитой, которую дал ему Пасер. Шесть человек, все хурриты, уроженцы этих мест. Автолик с первого взгляда оценил, что парни это серьёзные и ежели кому надо кровь пустить, то это они всегда пожалуйста и в лучшем виде. Пасер так, похоже, извинялся перед ахейцем за то, что в прошлый раз отправил их с Амфитеей без охраны.
Шестеро, конечно, тоже ни о чём, если нарваться на серьёзную разбойную ватагу, но, в конце концов, не брать же с собой войско, привлекая ненужное внимание.
В Тархунтассе Автолик задержался на полмесяца. Торговался на рынке, всякий раз собирая красноречием толпу зевак. Иногда думал, что, возможно, излишне отсвечивает, но городская стража здесь не выглядела настороженной. Косых взглядов на своей персоне он не ловил, а потому вскоре успокоился и расслабленное поведение только на пользу пошло.
На золото, что выдал ему чати, Автолик накупил украшений и амулетов из бирюзы, папирусов и ароматических масел. Не хотел тащиться с телегами по горам — всё добро разместилось во вьюках ослов. Выбирал ахеец самый лучший, самый дорогой товар, который могли купить только состоятельные люди. В разговорах с богачами он и надеялся узнать что-то ценное.
В Стране Кедра делами в Хатти ныне мало интересовались, всех куда больше заботило, куда дальше посмотрит «вселенский царь» Адад-Нирари после того, как он навалял касситам в битве при Кар-Иштар, пленил царя Миттанни Шаттуару и послал царю Мурсили письмо, полное скрытого пренебрежения.
В Тархунтассе удалось узнать побольше. В первый же день в городе Автолик поинтересовался на рынке:
— Скажите, люди добрые, а какие новости у вас в столице? Стоит ли с товаром ехать, будет ли торговля?
Все отвернулись, только один сплюнул на землю и досадливо проговорил:
— У нас два царя теперь! Вот такие новости!
— Как два царя? — не понял Автолик, — что вдвоём на троне сидят?
— Нет, оба на разных, — сказал хетт, — и столицы разные.
Вскоре Автолик выяснил, что местный хазанну Тиватапара мечется и вертится, как уж на сковородке. Он поддержал царя законного, а верх вроде мятежник берёт.
Впрочем, новостей о смуте даже здесь было не так уж много и Автолик решил, что непременно надо ехать в Хаттусу.
Однако легко сказать — «надо ехать». Из Киццувадны на север вела всего одна дорога через горный проход, именуемый Врата Тешшуба[177].
В начале зимы горная речка, протекавшая по дну длинного и узкого ущелья, вспучилась от затяжных дождей, что не прекращались почти месяц. Ни проехать, ни пройти.
Вскоре после Солнцеворота Автолику и его людям, наконец-то удалось миновать Врата Тешшуба и они въехали в Катпатуку[178], Нижнюю страну, лишённое растительности плоскогорье, усеянное каменными столбами, похожими на грибы из мягкого камня с базальтовыми шляпками.
Ахеец примкнул к каравану из нескольких купцов и теперь на стоянках, ежась от холода, кутаясь в тёплые плащи, они развлекали друг друга байками. Автолик тоже не отставал.
— Говорят, — рассказывал он, — эти столбы возникли от того, что где-то здесь, в одной долине бог наш Приап победил говорящего осла Диониса, состязаясь с ним в длине своего...
«Говорят». Ага. Только что сам и придумал.
— Прошу тебя, давай оставим этот разговор, — смутившись и поморщившись, перебил его собеседник, пожилой хуррит, ехавший из Алалаха в Куссар. Он в Нижней стране впервые оказался и сам всему дивился.
Однако, как не гнал хуррит из головы непристойное сравнение, все же вынужден был признать, что огромные столбы действительно очень уж на срам торчащий похожи.
В Куссаре снова пришлось задержаться. Пошёл обильный снегопад, дороги замело. Вот так и получилось, что в Хаттусу Автолик прибыл ранней весной, прямо накануне вуруллии, Нового года хеттов.
Хаттуса встретила его прохладной погодой, свежим ветерком, что дул с окрестных гор. Он подумал, что непременно стоит выкроить время и побродить из праздного любопытства по улицам города, не похожего ни на древний Уасит, ни на новую столицу Пер-Рамсес, ни на Микены. Хаттуса казалась горной твердыней, городом-крепостью, что господствовал над окрестностями. Как только Автолик въехал в город, тут же понял — первое впечатление обманчиво. За крепостными стенами скрывались роскошные дома знати, шумные рынки и многолюдные улицы.
Уже в Куссаре прояснилось, что происходит в Хатти. Автолик выяснил, что прежнего царя сверг его дядя.
В Киццувадне народ старался лишний раз имя мятежника не произносить, мало ли что. Вдруг побьёт его лабарна, Солнце. Здесь же все превозносили до небес Хаттусили. Дескать, он и воин отличный и правитель справедливый.
Выходит, что власть в Хатти поменялась, оставалось найти Хастияра. Это оказалось самым простым делом. Первого Стража знали в Хаттусе все, и первый встречный тут же показал его дом Автолику.
Ахеец ощутил некоторое волнение. Как никак вот она, цель, к которой он так долго шёл. Пасер отправил его сюда, как лазутчика, но из разговоров с высоким чати Автолик знал, что тот надеется на большее — найти кого-то, кто сможет склонить давних и непримиримых врагов к миру, выгодному для всех. Хоть и рассчитывал ахеец, что Хастияр за минувшие годы не слишком изменился, но мало ли... Заробеешь тут, от такой ответственности.
Впрочем, колебался он недолго. Не для того он проделал этот далёкий путь, чтобы стоять, как истукан, возле ворот у дома Хастияра.
Хозяина дома не оказалось. Это Автолику объяснил его слуга, весьма приметный парень. Молодой, длинные волосы до плеч, как часто носят хетты. Но волосы наполовину седые. И ещё хромал, видно, что сильнее, чем сам Автолик. Парень начал объяснять ему, как найти во дворце Хастияра, но потом сам оборвал объяснения. Как только увидел, что чужеземец хромает тоже.
— Давай я сам тебя отвезу к господину. Тут недалеко, но так будет быстрее, и я сам проведу, куда надо.
Так Автолик доехал до дворца в хозяйской колеснице. По дороге удивлялся праздничному настроению местных. Многие оделись нарядно. По всему городу слышались песни. Гимны богам не только из храмов доносились. Нос дразнили изысканные ароматы, повсюду что-то жарилось, шкворчало. Автолик уже убедился, что вкусно с выдумкой поесть хетты любили едва ли не больше, чем любой другой народ. У них и названия должностей придворных все крутились вокруг еды.
В помещении архива Хастияр сидел один. Слуга зашёл к нему, Автолик остался стоять за дверью. Ждать пришлось недолго, из-за двери он услышал голос Хастияра:
— Зови его сюда, Анцили!
Автолик переступил порог. Хастияр всматривался в лицо гостя недолго. Просиял и вскинулся навстречу, протянув руку и всем своим видом демонстрируя радость и искреннюю приязнь. Хотя с чего бы ей возникнуть? И знакомы-то мельком, да и обстоятельства были так себе.
За прошедшие годы они оба изменились, хотя Хастияра узнать сложнее было. Он теперь бороду брил, и волосы длинные отрастил. Настоящий хеттский вельможа, он больше не пытался стать похожим на всех чужеземцев сразу, чтобы в любом краю его бы приняли за своего.
Хастияр кликнул слуг, чтобы принесли вина.
— Ну, рассказывай, дружище.
«Дружище». Ничего себе.
Автолик начал говорить, прямо с момента прошлой встречи повёл рассказ. Хастияр слушал очень внимательно. Иногда переспрашивал, но как-то так, что Автолику показалось, будто хетт всё это уже знает. Откуда только?
— Вот так, значит... — вздохнул ахеец, — ехали предупредить, а вышло...
— Я всё равно должен тебе сказать спасибо, — ответил Хастияр.
— Чем там, в Трое, дело-то кончилось? Слухи всякие ходят, непонятно чему и верить.
Хастияр помрачнел и рассказал, что довелось пережить. Когда он поведал о своей встрече с Палемоном, на скулах ахейца заиграли желваки.
— Вот ведь... — сказал Автолик, глядя в полупустую чашу, — добился своего, значит, Верховный Хранитель.
— Верховный Хранитель? — переспросил Хастияр.
— А ты не знал, с кем из ремту тебя судьба свела? Это Верховный Хранитель Аменеминет был, собственной персоной. Больше некому. Из того, что я от чати наслышан, да и насколько сам его знаю — всё указывает, это он.
— Ты знаешь его? Насколько хорошо?
— Когда-то думал, что хорошо знаю, когда он простым возницей фараона был. Теперь не уверен.
— Простым возницей фараона... — усмехнулся Хастияр, — сдаётся мне, у фараона-то как раз возница навряд ли прост.
Помолчал немного, переваривая услышанное, потом спросил:
— Насколько он близок к Рамсесу?
— Они друзья детства, — ответил Автолик.
— Зараза... — пробормотал Хастияр.
— Я понимаю, о чём ты думаешь сейчас, — сказал ахеец, — ты хочешь знать, слушает ли его Величайший?
— Да, — подтвердил догадку ахейца хетт, — насколько мысли фараона являются его собственными царственными мыслями? Или обдумывать и даже порождать их помогает кто-то другой?
— Это очень интересный вопрос, — загадочным тоном проговорил Автолик, — собственно именно из-за него я здесь. Видишь ли, ушей Величайшего достигают разные речи. И некоторые из них удивительно похожи на те, что я слышал от тебя там, под Милавандой.
Хастияр поднял голову.
— Продолжай, дружище.
Говорили они долго. Слуги принесли им обед, к которому оба едва притронулись, хотя у ахейца с утра во рту маковой росинки не было. Захватила беседа. Хастияр и вовсе в Автолика вцепился, будто утопающий за соломинку. И спрашивал, спрашивал.
Не заметили, как начало смеркаться.
На пороге появился Анцили.
— Господин, время.
Хастияр посмотрел на него сначала удивлённо, а потом хлопнул себя по лбу.
— Как же я забыл?! Солнце меня живьём сожрёт!
— Что случилось? — обеспокоился Автолик.
— Завтра вуруллия, Новый год, — объяснил хетт, — праздник начнётся перед восходом солнца. Затемно царь и царица поедут за город к месту упокоения предыдущих царей. Здесь будут принесены жертвы, проведено «кормление богов», произнесены молитвы о дожде и защите страны, дабы процветала и покоилась. Потом будет пир.
Он посмотрел на Анцили. Тот терпеливо ждал.
Да, будет пир, много музыки и танцев, без которых немыслим ни один праздник хатти. На праздник и панкус, великий совет знати, съехались высокородные со всей страны. Ну, почти со всей, кроме тех, кто держит сторону одного обитателя свинарника.
— Но всё это завтра, — продолжил Хастияр, — а сегодня, вот уже скоро, царю предстоит умереть и воскреснуть.
— Как это? — удивился Автолик.
— Перед подданными должен появиться новый правитель, — объяснил Хастияр, — годы которого боги пересчитали и обновили. А всё зло следует удалить из державы. Пойдём со мной. Надо спешить. Как бы не опоздать, Хаттусили рассердится.
— Куда мы идём?
— Во дворец. Послы всегда присутствуют на этой церемонии.
— Но я же не посол.
— Ты, друг мой, — ответил хетт, — ещё более важный посол, чем мне самому приходилось когда-либо быть. Поверь мне. Даже если Рамсес, да живёт он вечно, об этом не знает.
Автолик улыбнулся присловью ремту. Вот уж воистину, знаток иноземных обычаев перед ним.
Идти пришлось недалеко, ведь царский архив как раз во дворце и находился. Правда Автолик быстро понял, что один он в лабиринтах халентувы непременно бы заблудился.
Наконец, они вошли в большой зал. Ну как большой... Ремту бы высокомерно скривились. Здесь было полно народу. Нарядные, преисполненные достоинства мужи и даже женщины, что, например, в Микенах было немыслимым.
Перед Хастияром все расступались и Автолик, следуя за ним, вышел в первый ряд. Они прибыли вовремя.
Из-за колонн появился «человек жезла».
— Великая таваннанна! — объявил глашатай.
Вперёд вышли люди аланцу[179] с музыкальными инструментами, а следом за ними Пудухепа.
С появлением таваннанны хлопальщики ударили в ладоши и воскликнули:
— Аха!
Перед членами собрания провели человека, одетого в царские одежды. Один из жрецов помазал ему лоб маслом.
Пудухепа торжественным голосом начала речь:
— Смотри! Это лабарна! Имя царствования я на него возложила, в одежды царствования облачила!
Автолик удивился. Почему-то он представлял себе царя иначе.
— Это Хаттусили? — шепнул он Хастияру.
— Нет, — так же шёпотом ответил тот, — наблюдай, всё поймёшь.
Пудухепа, как ни в чём небывало, продолжала:
— ...И отметьте его укороченными годами, укороченными днями!
Человек в царских одеждах стоял спокойно, на лице его не отражалось никаких эмоций.
— Отведите его в нечестивый город Самуху! — сказала Пудухепа.
Вот теперь весь панкус зароптал. Творилось нечто странное. В ритуале «замены царя» прежде использовался пленник, которого сразу после церемонии отвозили в страну, из которой он был взят в плен, чтобы на неё обратился уговор с богами об «укороченных днях». В древности пленника убивали, теперь настали более человеколюбивые времена. Но сама идея сохранялась — лже-царь должен отправиться в земли врагов и там «умереть», привлекая бедствия на их головы. Ранее такими землями избирались горы касков или иных зловредных племён, но теперь Пудухепа указала на город, где сидел Урхи-Тешшуб, коего многие ещё считали лабарной.
— Неужто Солнце наше решил пойти-таки войной на Урхи-Тешшуба? — спросил какой-то вельможа подле Хастияра.
— Свинопас замечен в сношении с Бабили, — ответил Первый Страж, — Солнце решил, что довольно терпеть сие.
— Ох, беда... — испугался вельможа.
— Да не беда, наоборот, — возразил Хастияр, — сегодня надежда родилась, что царство наше и верно будет процветать, о чём сейчас Солнце у богов и пойдёт испрашивать. И пребудет царство Хатти в мире и братстве с соседями.
— Твои слова богам бы в уши, Хастияр.
— А я вот думаю, что как раз сегодня они волю свою явили, — ответил Первый Страж.
— Что же, неужто Солнце решил Урхи-Тешшуба умертвить? — спросил другой высокородный хетт, — плоть от плоти брата своего?
— Нельзя так поступать. Сказано было Телепину: «Никого из рода не убивай — это не к добру», — напомнил кто-то сзади.
— Верно, — согласился Хастияр, — Солнце наш не таков. Вспомните, усамувами, что Телепину в анналах своих записал: «И доставили мятежников, и панкус назначил их смерти. Но сказал я, царь — зачем им умирать, пусть скроют лицо. И я, царь, отделил их и сделал людьми плуга и забрал с бедра их оружие и дал им ярмо».
— Верно, верно! — раздались голоса, — правильно!
— Истинно так говорил благородный Телепину! Призывал он не проливать кровь, а щадить врагов своих!
— Пусть Урхи-Тешшуб скроет лицо!
— Сделал людьми плуга? — переспросил Автолик.
— Ну, Солнце-то наш к свинопасу не столь суров. Пусть и с мечом у бедра удалится. На ту сторону моря[180].
— Да вы же вроде не разбили его ещё, — осторожно заметил Автолик.
— Побьём, — уверенно заявил Хастияр.
Тем временем лже-царя увели и в зале появился царь настоящий. Автолик увидел его впервые.
— На вид достойный муж, — проговорил он негромко.
Хастияр подмигнул ахейцу.
Заиграли музыканты, люди аланцу запели гимны богам, а дворцовые слуги внесли в зал множество блюд с дымящимся жареным мясом. Начиналось «кормление богов», а Автолик подумал, наконец, что готов прямо сейчас сожрать зверя абу.
К счастью, Хастияр угадал его состояние и утащил за собой из зала.
— Это надолго. Идём ко мне домой. Тебе отдохнуть с дороги надо.
— Тебе разве не следует здесь находиться до конца? — удивился ахеец.
— Мне нет. Это вот лабарне и таваннанне сегодня нелегко придётся. Всю ночь проведут на ногах в молитвах, а завтра ещё целый день праздновать. Не хотел бы я быть Солнцем, — усмехнулся Хастияр.
Они вернулись к дому Первого Стража.
— Детям пора бы спать, — сказал Хастияр, — да знаю я их, в постель не загонишь. Пошли, посмотрим на них.
— Уместно ли? — осторожно спросил Автолик.
Гостеприимность хетта начинала ему казаться чрезмерной. Странно как-то.
— Уместно, уместно. Будь, как дома.
Внутри их встретила хозяйка.
«Красивая», — отметил про себя ахеец.
Хастияр представил жену и назвал ей имя гостя.
— Это Автолик из Аххиявы.
Аллавани вдруг закрыла рот ладонями, а глаза её как-то странно распахнулись. Автолик ощутил себя ручным медведем, веселящим народ на празднике.
Хастияр провёл его в одну из комнат и зачем-то пропустил вперёд.
— Вот, заходи, посмотри на них.
Автолик озадаченно переступил порог.
В комнате на большой красивой циновке сидела женщина с двумя девочками лет шести и восьми на вид. Ни на вошедшего ахейца, ни на хозяина дома девочки не взглянули, обе увлечённо рисовали на вощёных табличках, а женщина тихим мелодичным голосом что-то говорила им... на языке ремту.
Рядом с ними мальчик лет трёх или около того, катал по полу игрушечную колесницу, «запряжённую» парой искусно вырезанных деревянных лошадок.
Женщина обернулась к вошедшим. Увидела Автолика. Схватилась рукой за сердце.
Автолик будто окаменел. Весь мир вокруг него разом куда-то делся, осталась только эта женщина.
Он не видел, как Хастияр и Аллавани довольно переглянулись.
На щеках Амфитеи заблестели мокрые полоски и невидимые путы, сковавшие ахейца, рассыпались в прах. Он бросился к женщине, рухнул перед ней на колени.
— Что же ты, солнышко? Зачем плачешь?
— Это от счастья, — сквозь слёзы улыбнулась Амфитея.
Десятки свитков, растянутых на деревянных рамах разрисованы сотнями фигур людей и лошадей. В правой части огромного полотнища изображена крепость. Её штурмовали воины Священной Земли, взбирались по лестницам. Защитники наверху отбивались копьями, заливали врага дождём стрел. Несколько колесниц неслись к крепости. В них удирали нечестивцы, в страхе смотрели назад, прикрываясь щитами от гигантской фигуры на колеснице, что занимала всю левую часть полотнища. У ног гиганта были нарисованы молодые воины с локонами юности — сыновья фараона. Они тоже участвовали в сражении.
Величайший Усермаатра Сетепенра Рамсес Мериамен Канахт Меримаат поражал жалких нечестивцев из лука. Он оттянул тетиву дальше уха и казалось, что огромная стрела его просто снесёт крепость хананеев с престола Геба. А ведь Дапур был мощно укреплён. Два кольца стен возвышались на скалистом холме. Но не устоял. Никто не способен устоять перед Мощным Быком, да живёт он вечно, хвалимый отцом своим, Аменом.
Аменеминет задумчиво прохаживался вдоль огромной картины, повествовавшей о славном деянии прошлых лет. Это просто набросок для обсуждений и утверждения Величайшим. Сейчас картина уже наполовину воспроизведена в камне на стенах заупокойного храма Его Величества в Уасите, что много лет возводится под бдительным надзором Верховного Хранителя и близок к завершению.
Здесь, в одном из залов дворца в Пер-Рамсес выставлено много других набросков к будущим величественным памятникам. Некоторые из них уже высечены на стенах храмов и радуют взор Ра, ежедневно освещающего их яркие краски своими лучами.
Много походов, десятки битв, осад, штурмов. Нет числа памятникам.
Двадцать первый год царствования Величайшего. Шестнадцать лет прошло с той неудачи при Кадеше, воспетой, как великая победа. Девять лет, как вернулся Верховный Хранитель Аменеминет из-под проклятых стен Таруисы.
Лишь спустя несколько месяцев он узнал, чем закончилась та осада. Ощутил ли радость от того, что неприступные стены всё же пали, разрушенные гневом демона Дуата? Презренные акайвашта звали сего демона богом, не ведая Истины Маат, не ведая Триединого Владыку, что на рассвете Хепри, в полдень Амен-Сокрытый и старик Атум на закате. Что ему, Верховному Хранителю вера жалких акайвашта? Он надеялся более не слышать о них. Всё реже стали направляться ири в Пер-Атум. Ни один посол не прибыл более в Мукану, ко двору нечестивца Эварисавейи. Менна утратил всякий интерес к этой земле. Он не сдержал своего обещания расширить торговлю с акайвашта и залить их благами Страны Реки.
Он был разочарован.
Но почему? Разве не сбылось то, что он хотел? Месть свершилась и проклятый город разрушен.
Но кто о том вспомнит?
Менна медленно шёл вдоль огромных папирусных полотен с картинами побед Величайшего. Вот их будут помнить. Даже если истлеют папирусы, камень простоит до конца вечности.
По возвращении Менны Рамсес выслушал его рассказ совершенно бесстрастно. Выразил надежду, что Верховный Хранитель удовлетворил, наконец, свою глупую и дорогостоящую блажь.
— Есть дела поважнее, Менна. Я жду, что ты займёшься ими немедля.
Он, конечно, повиновался и вновь как в водопад шагнул, приняв на плечи бесчисленное множество забот. Послы, шпионы, подготовка к войнам, заупокойный храм, вновь послы, вновь шпионы. Замкнутый круг.
До какого-то момента дела шли неплохо. Нечестивец Мерсер оказался так себе полководцем, не то, что отец его, Меченра. Много городов захватил Величайший из тех, что раньше покорились хета или хотя бы заявляли о дружбе с ними.
Сожжены дворцы в стране Кеда, на самых подступах к землям непримиримого врага, но оттуда пришлось уйти. Взять — ещё не значит покорить.
Бет-Анат, Канах, Мером, Катна, Аак, Иеноам взяты и разграблены, но все эти города лежали южнее Страны Кедра. И в какой-то момент и Рамсес и Менна почувствовали, что подступили к пределу. Продвижение их застопорилось и так и не достигли они границ земель, некогда отмеченных обелисками Величайшего Менхеперра.
Обелиски гласили, что здесь правит Истина Маат, но в тех покинутых ремту пределах пасут своих овец презренные аму.
На стены заупокойного храма нанесены горделивые надписи о владычестве над Арвадом и Кефтиу, но кому, как не Верховному Хранителю знать, как именно были «покорены» эти царства? Их послы принесли ко двору Величейшего богатые дары, говорили о дружбе. Боевые ладьи Страны Реки не появлялись у тех далёких берегов.
Тревожные вести приходили с востока. Правитель Ашшура, ещё совсем недавно жалкий вассал Бабили, ныне гордо и непреклонно восходит по лестнице могущества. Он, небывалое дело, назвал себя «царём вселенной». Проучить бы наглеца, но как?
Наглец взял Вашшуканни. Как когда-то Величайший Менхеперра. То есть сравнился с самым могущественным из ремту?
Нет, конечно, Рамсес понимал, что этому нечестивцу идти до Вашшуканни просто несравнимо ближе. Но всё же его задело это известие.
Рамсес начал чувствовать, что устаёт от войн. Он всё чаще стал слушать Пасера, который советовал обратиться взглядом внутрь Священной Земли. Говорил о выгодах мира с хета.
Пять лет назад чати признался, что тайно ведёт переговоры с новым царём Хетесером. Спустя ещё два года ему удалось убедить Величайшего даровать, наконец, покой землям Ра-тенну. Джахи и Яхмаду. И теперь Менна регулярно видит довольную улыбку на лице Величайшего, когда Пасер докладывает о наполнении государственных кладовых, о доходах Дома Золота и Серебра. В Пер-Рамсес не протолкнуться от купцов со всех краёв света.
Вот уже три года Величайший отзывается о делах царя Хетесера с возрастающим уважением. Несколько раз уже человек Пасера ездил к северному брату Величайшего. Долго стороны согласовывали каждое слово в будущем договоре, но, наконец, это дело завершено.
Послы Хетесера уже в пути.
А Менна понял, что проиграл. Высокий чати оттеснил его от друга детства и далее эта удалённость Верховного Хранителя всё более увеличивалась.
Рамсеса ныне более заботили дела на юге, пару раз заикался он, что подумывает назначить Менну «царским сыном Куша». На этой должности некогда состоял и Пасер. Это одна из вершин милости Величайшего к своим верным сподвижникам. Полновластный наместник. Любой бы в лепёшку расшибся, дабы заполучить её.
Но не Менна. Он видел в том угрозу ссылки.
Сегодня ему донесли, что в столице появилась Миухетти. Да что там в столице, уже во дворец заявилась, как к себе домой! И тут же шёпот, шёпот из-за каждого угла — беременная не побоялась ехать за тридевять земель. Сорок лет уже ей, в этом возрасте женщины внуков нянчат, а она рожать придумала.
Менна был бы рад её не видеть и ничего о ней не слышать, да разве спрячешься здесь от пересудов? Наверное, весь Пер-Рамсес уже знает, что заявилась она, дабы за беременностью и родами следил давний друг, придворный врач Ассуапи. И Величайший позволил. Даже и не подумал возразить!
А она сразу в женский дом, с подарками и письмами. Письмами! От царицы Пудухепы к царице Нефертари. Две царственные бабы переписываются уже год и даже мужей своих не считают нужным о том в известность ставить.
Несколько дней назад Аменеминет посетил по некоему незначительному делу царевича Хаэмуасета, но не застал и некоторое время ждал его в покоях. Молодой человек, страстно любивший старину, превратил своё жилище в склад древних папирусов. Как умудрялся разбираться в этих завалах, уму непостижимо. Менна бесцеремонно заглянул в один из свитков, тот, который Хаэмуасет, как видно изучал. Папирус лежал на столе развёрнутым, края придавлены скарабеями, вырезанными из янтаря.
Это была повесть о временах правления Величайшего Мааткара[182] и о деяниях Верховного Хранителя Хорсиантефа.
Здесь рассказывалось, как Хорсиантеф отравил нечестивого царя Тисури, разделив с ним чашу вина. Царёк отправился на корм Стражницы Амет, а отравитель каким-то образом выжил.
Аменеминет задумался. Его уже не первый раз посещала мысль накормить Пасера ядом, но чати, как видно, подозревал такое развитие событий и был чрезвычайно осторожен.
Аменеминет несколько раз перечитал папирус. Когда явился хозяин покоев, Верховный Хранитель вёл себя странно, рассеянно как-то, будто позабыл, зачем пришёл.
Вернувшись в свои покои, он затребовал приготовить для себя копию того папируса. Когда это было сделано через пару дней, вызвал слугу:
— Пригласи ко мне Сетинахта.
Слуга кивнул и вышел.
Призванный явился через час. Склонился перед Верховным Хранителем.
— Скажи мне, — спросил Менна, — можешь ли ты приготовить такой яд, чтобы человек от него утомился спустя несколько месяцев, и чтобы ничто не указывало на то, что он был отравлен, чтобы выглядело просто как болезнь?
— Могу, господин, — снова поклонился Сетинахт.
— А сделать так, чтобы яд выпили двое, но один остался невредимым?
На лице Сетинахта появилось озадаченное выражение.
— Н-не знаю, господин... В-возможно.
— Так «не знаю» или «возможно»?
— Да, такое возможно, господин, — чуть увереннее проговорил Сетинахт.
— Ты должен приготовить яд, который выпью я и ещё один человек. Если всё пройдёт, как задумано, осыплю золотом. Но если я почувствую себя плохо или даже не успею ничего почувствовать и умру даже спустя год — по-моему заранее отданному приказу тебя всё равно покроют золотом. Только расплавленным.
Сетинахт сглотнул.
Менна протянул ему свиток.
— Вот, держи. Прочитай. Ступай и действуй.
Составитель ядов с поклоном удалился. Ноги его держали с трудом.
Обдумывал неприятный и опасный приказ он два дня. Перечитал не только этот свиток, но и иные, составленные предшественниками. Колени дрожали всё сильнее. Наконец, решился посоветоваться с кем-то, кто жизни не отнимал, а продлевал. Направился к Ассуапи.
Врач в последние годы никуда не выезжал из столицы и пользовал почти исключительно женский дом Величайшего.
Когда Сетинахт, запинаясь и заикаясь от волнения, чрезвычайно уклончиво обрисовал ему суть проблемы, Ассуапи нахмурился. Сетинахт описал дело, как задачу спасти некоего человека от отравления, но при дворе многие его знали, как отравителя. Причём был он не самым лучшим в Та-Кем знатоком ядов. Таких людей в Доме Маат хватало, но обращаться к ним Менна не рискнул, ведь речь шла не об отравлении нечестивого царька. Самый опытный из отравителей был причастен к устранению одного из правителей страны Моав. Это было то самое дело, кое в своё время рекомендовал провернуть Пасер. Менна опасался, что тот отравитель вхож к чати. А Сетинахт был предан лично Менне.
Ассуапи краем уха был наслышан об этих раскладах и дело, с каким к нему пришёл Сетинахт, врачу сразу не понравилось и насторожило.
— Ответить непросто. Надо хорошо знать, кого следует спасти. Лучше бы заранее осмотреть и опросить его о здоровье. Следует оценить соотношение четырёх телесных соков.
— Навряд ли это возможно, — пробормотал отравитель.
Ассуапи задумался.
— Если яд медленный, очевидно он не слишком быстро поглощается телесными соками, а стало быть, его можно удалить из желудка, если вовремя принять средство, что вызовет обильную рвоту.
Сетинахт вспомнил, что в том папирусе описывалось, как Хорсиантеф позеленел лицом и долго блевал, но выжил.
— Благодарю за совет, достойнейший, — отравитель поспешил откланяться.
Ассуапи этот визит изрядно обеспокоил. Он потерял покой и сон, раздумывая, кого же собрался отравить Менна. То, что это замысел Верховного Хранителя, врач не сомневался.
Он стал находить предлоги, чтобы являться в Дом Маат и вообще почаще пересекаться с Верховным Хранителем.
Постепенно, подозрения приобретали всё более чёткие очертания, ибо близился день, который обещал стать поистине великим.
Рамсес вошёл в зал, уже полный придворных, под руку с Нефертари Меренмут. В зале присутствовала и Исетнофрет, но она скромно стояла среди жён высших чиновников. Всё же роль главной супруги надлежало исполнять матери наследника.
Рамсес уселся на трон. Нефертари устроилась на кресле слева, чуть ниже Величайшего. По правую его руку встал Аменеминет с узким опахалом из перьев сокола.
Рамсес обвёл взглядом выстроившихся сбоку сыновей. Экие красавцы.
Голову фараона венчала Двойная Корона, на груди и плечах лежало тяжёлое и роскошное ожерелье усех. К Рамсесу на блюде поднесли жезл-хека и плеть-нехех, он взял их в руки, скрестил на груди и застыл с прямой спиной, как статуя.
Едва это случилось, вперёд выступил Пасер. Он был облачён в длинные белые с золотом одежды, через плечо переброшена шкура леопарда. Голова ничем не покрыта и обрита наголо. В руках он держал посох-уас. Им и ударил о полированные мозаичные плиты пола. По этому знаку музыканты забили в барабаны, заревели трубы.
— О, Величайший, да живёшь ты вечно! Ныне прибыли высокие послы великого царя хета, Хетесера!
— Пусть войдут послы брата моего, великого царя! — ответил Рамсес.
Пасер вновь ударил о пол жезлом, простёр руки к дверям зала и провозгласил:
— Высокие послы хета — Теретсаб и Рамесу!
Вновь взревели трубы, отворились тяжёлые двери зала и внутрь вошли Тур-Тешшуб и Хастияр. Их сопровождало две дюжины мешеди.
Тур-Тешшуб приветственно вскинул руку со скипетром. Было ему уже больше шестидесяти лет, тяжело далась дальняя дорога, но старик держался подтянуто, прямо, как юноша.
Он не имел отношения к составлению мирного договора. Всю работу сделал его сын. Хастияр несколько раз встречался сначала с одним Автоликом, который, как челнок ездил взад-вперёд по морю и по суше между двумя великими царствами. А после того, как Пасер открылся фараону, Автолик стал лишь одним из посланников Страны Реки. Отошёл в тень, уступив важным чиновникам-ремту, но то была лишь видимость. Именно он продолжал обсуждать с Хастияром самые важные вещи — кто кому в чём уступит, где пройдёт граница, какие слова будут записаны в договоре.
Уже через пару лет переговоров Пасер начал доверять ахейцу больше, нежели любому из своих людей, чистокровных ремту.
Да, договор был выстрадан Хастияром и, конечно, именно он должен был возглавить это судьбоносное посольство, которое окончательно скрепит его. Но он сам упросил отца стать первым послом и ему вторил Хаттусили. Была в этом преемственность поколений. Самый опасный враг протягивал руку дружбы. Искренне, от всего сердца.
Старик согласился. И вот он его звёздный час, неожиданный и величественный.
Однако следовало оказать честь и истинному герою дня. Церемонно поприветствовав фараона, Тур-Тешшуб протянул сыну серебряную табличку.
Хастияр сделал два шага вперёд и поднял её так, чтобы видели все.
Его называли здесь именем, которое он счёл забавным. Тем самым, которое он услышал в заикании Менны в тот страшный роковой день в Трое. Рамесу. «Меч Ра». Это было весьма символично, ведь, по сути, он, Первый Страж Хатти и был мечом лабарны, Солнца. Ну не называться же, в самом деле, именем, которое для ремту звучит странно и вызывает улыбки — «асти ару», «обильный тростником»?
Так и запомнят его потомки, как посла Рамесу.
К нему подошёл Пентаура. Все действия, перемещения и речи давно были оговорены заранее. Хастияр протянул Пентауре серебряную табличку. На ней аккадской клинописью, посольским языком мира был записан великий договор. Версии хатти и ремту различались в мелочах и это тоже согласовали заранее.
Привезённая для ремту табличка была составлена в расчёте на то, чтобы доставить удовольствие жителям Страны Реки. Договор для хеттов, что остался в Хаттусе имел отличия. О них знали и фараон и Пасер. Они согласились с ними, дабы и брат Хетесер выглядел в договоре достойно.
Пентаура бережно, будто новорожденного ребёнка принял табличку, повернулся в сторону Величайшего и громким голосом принялся читать:
— Договор, составленный царём Хетесером, могущественным сыном Мерсера,[184] правителя хета могущественного, внуком Сеперера[185] могущественного, на дощечке из серебра для Усермаатра Сетепенра, великого властителя Священной Земли, могущественного, сына Менмаатра[186] могущественного, внука Менпехтира[187] могущественного. Превосходный договор мира и братства, дающий мир вплоть до вековечности!
Все имена в договоре произносились, как удобно было ремту. Подобным образом поступили со своей копией и хетты. Там Рамсес назывался Риамасса Майамана, сын Минмуарийя, внук Минпахтарийя.
Пасер оставался невозмутим, но Хастияр по одним глазам его видел, как тот доволен.
Царственная Нефертари улыбалась. Хастияр ещё не знал, что предстояло ему поработать письмоношей, ибо заготовила царица послание для сестры своей, Пудухепы.
Далее произносилось много слов о том, что стороны обязались выдавать друг другу перебежчиков и уважать границы, что теперь будут установлены до конца вечности.
Хастияр смотрел на Менну. У того на лице играли желваки, хотя он и старался выглядеть спокойным.
Пентаура подходил к финалу:
Он закончил читать. По знаку Пасера к нему подошёл разодетый, как вельможа слуга с подносом, на который Пентаура положил табличку. Слуга приблизился к Величайшему, склонился до земли, а потом встал рядом с троном возле Верховного Хранителя.
Рамсес встал. Он не делал этого ни для одного посла прежде.
— Да исполнится в точности всё сказанное! — объявил Величайший, — во славу всех богов хета и ремту! Да живёт вечно брат мой, великий царь Хетесер!
Тур-Тешшуб и Хастияр с достоинством поклонились.
— Что же, — добродушно, даже как-то не по-царски воскликнул Рамсес, — слова сказаны и великое дело сделано! Разве не повод устроить пир?
— Воистину! — улыбнулся Хастияр.
И был великий пир. Вино лилось рекой шире, чем Итеру-аа. Вереницы слуг сновали туда-сюда, разнося яства. Одних быков иуа забили и зажарили столько, что у Хастияра глаза на лоб полезли. И каждый бык был отменно откормлен так, что перед тем, как закончить свою жизнь уже не мог ходить от ожирения.
Жареные гуси и журавли чередовались с антилопами и газелями. Подавали мясо гиен, чему Хастияр особенно удивился. Его уверили, что оно чрезвычайно ценится на столах вельмож и каждый ремту мечтает есть гиен, когда окажется на Полях Иалу.
Подавали пироги, сыры, фрукты. Столы ломились от роскошной снеди. Ритмично гремели барабаны, звенели струны арф, пели флейты.
Присутствующих развлекали и танцовщицы, вся одежда которых состояла из золотых поясков и браслетов. Тур-Тешшуб, захмелев, неодобрительно хмурил брови. Для хеттских строгих нравов нагота была чем-то из ряда вон выходящим.
Начавшись чинно и величественно, пир постепенно превращался в буйное веселье. Рамсес порывался продемонстрировать Тур-Тешшубу и его сыну своё владение луком. Это он рассказывал, как сражался при Кадеше и через слово поминал, как храбро бились там хетты.
Хастияр, сам немало выпив, рассказал, как дважды пронёсся мимо него воин в синей короне хепреш, но, хвала богам — они уберегли фараона для дел более великих, и стрела и копьё Хастияра пролетели мимо цели.
Фараон, услышав эту отповедь, лишь добродушно смеялся.
Пасер всегда отличался умеренностью и сейчас намеревался соблюсти скромность в питие, но устоять было, поистине, невероятно сложно. Он почувствовал необходимость прогуляться на террасу, глотнуть вечерней свежести.
Ассуапи весь пир очень внимательно следил за ним и Верховным Хранителем и от него не укрылось, что Менна тоже наблюдает за чати. Когда тот удалился, Верховный Хранитель щелкнул пальцами, кого-то призывая.
Ассуапи немедленно встал и двинулся за чати. Нашёл его на открытой террасе. Путь врачу преградили слуги чати, но тот жестом разрешил ему приблизиться. Ассуапи сказал шёпотом:
— Мой господин, я подозреваю, что тебя хотят отравить.
Пасер нахмурился.
— Если Верховный Хранитель предложит тебе выпить с ним, прошу тебя, мой господин, по окончании пира выпей вот это.
Ассуапи протянул Пасеру маленький флакончик из синего стекла с крышкой в виде головы Анпу.
Пасер взял флакончик, тот целиком поместился в его ладонь.
— Тебе станет плохо, мой господин, — предупредил Ассуапи, — но так и должно быть. Доверься мне. Яд покинет тело.
Пасер, не говоря ни слова, опустил веки. Понял.
Ассуапи поклонился и удалился с террасы.
На выходе увидел Хастияра, тот беседовал с царицей Нефертари, рядом стоял Автолик, а среди девушек царицы обнаружилась Амфитея.
— Достойнейший Рамесу, — говорила Та, Для Кого Сияет Солнце, — прошу тебя, передай сестре моей сие послание.
Она дала знак одной из девушек, и та протянула Хастияру резную шкатулку из лакированного кедра. Тот с поклоном принял дар.
— И завтра в ваши покои доставят ещё дары для моей царственной сестры Педехеп, да живёт она вечно.
Хастияр с достоинством поклонился, поблагодарил от имени царицы.
Нефертари Меренмут улыбнулась и удалилась под аккомпанемент мелодичного звона серег, сверкая самоцветами в короне в виде головы коршуна. У Хастияра и так голова от вина кружилась, а ароматы царских духов его и вовсе чуть не уронили.
— Знаешь, что там? — улыбнулся Автолик, кивнув на шкатулку.
— Откуда же?
— А я знаю, — ахеец подмигнул и покосился на свою жену.
— И что? — Хастияр не удержался от любопытства.
— Царственная Наптера выражает своей сестре глубочайшее удовольствие от того, что они, наконец-то, заключили мир. И теперь ничто не мешает двум царицам предаться любимому занятию.
— Какому? — спросил Хастияр.
— Обсуждать тряпки, конечно-же! — прыснул Автолик.
— Прямо тряпки?
— Ну нет. «Превосходный лён». Тончайший. Там двенадцать платьев из оного вам доставят. И ещё золотое ожерелье.
— Тончайший? Прозрачный что ли? Что-то я сомневаюсь, что Пудухепа такое наденет.
— Достойнейший Рамесу! — раздался голос Верховного Хранителя.
Хастияр и Автолик обернулись. Менна приближался к ним, держа в руке кувшин. За ним слуга нёс поднос с серебряными кубками.
Тремя кубками.
Ассуапи похолодел. Он подозвал своего слугу.
— Стрелой лети в мои покои. Там на столике увидишь маленький такой сосуд из синего стекла. Крышка в виде головы Анпу. Неси скорее сюда. И заклинаю тебя благими нетеру — не разбей!
Менна тем временем произнёс короткую речь о примирении и братстве. Хастияр с достоинством кивал. Менна, казалось, не обращал внимания на его сдержанность. Прямо-таки источал дружелюбие. Сетовал, что знакомство состоялось при не слишком приятных обстоятельствах, но теперь-то, когда все разногласия в прошлом, обе державы непременно ждёт процветание. Предложил выпить. На пороге террасы появился Пасер. Менна благодушным жестом привлёк и его. Сердце Ассуапи билось часто-часто.
Слуга разлил вино по кубкам.
— По древнему обычаю предлагаю сдвинуть чаши! — предложил Менна.
Хастияр улыбнулся. Он знал обычай. При соударении кубков вино расплескается и попадёт из одного в другой. Дескать, сплошное доверие, никакой отравы. Как в рукопожатии — безоружная рука.
Пасер медленно кивнул. Кубки звякнули, встретившись. Все трое отпили немного.
— Что-то я устал от этого шума, — Менна кивнул на музыкантов, — может удалимся в более спокойное место? Я предлагаю сыграть в сенет.
— Я не умею, — признался Хастияр.
— Это просто! — с воодушевлением заявил Верховный Хранитель.
— Я слово верное знаю, — шепнул Автолик на ухо хетту, — с ним завсегда победишь.
— Уж ты-то да! — усмехнулся Менна.
Ассуапи двинулся за ними. По дороге его нашёл запыхавшийся слуга. Ассуапи придержал за локоть Автолика, шедшего последним, и сунул ему в руку флакончик. Коротко объяснил, что происходит.
Автолик сразу посерьёзнел. Кивнул.
Они прошли в небольшую уютную комнату. Здесь тоже была терраса. Слуги принесли столик для игры. Ассуапи остался снаружи. Его не пригласили.
Время для врача остановилось. Он огляделся по сторонам. Неподалёку на посту стояли два воина шардана, будто статуи. Туда-сюда сновали слуги с подносами и кувшинами. Шатающейся походкой до ветру прогуливались придворные.
Врач подумал, что излишне привлекает внимание и нехотя удалился, хотя его прямо-таки съедало беспокойство.
Снаружи уже совсем стемнело, но во дворце было светло, как днём. Тьму разгоняли сотни факелов и масляных светильников.
Сколько прошло времени? Много. Хастияр постепенно втянулся. Сначала он играл с Менной, а Пасер лишь комментировал передвижение «танцоров» по доске. Иногда слово-другое вставлял и Автолик.
Играли «на интерес». Начали с малых ставок, но потом разошлись. Хетт проиграл упряжку прекрасных молочно-белых коней из Ассувы, но потом удача повернулась к нему лицом, он отыгрался, а вскоре стал обладателем превосходного панциря, сработанного в Димашку[188]. Ни коней, ни панцирь, конечно, не предъявляли, но людям знатным и живущим по чести принято верить на слово.
Постепенно азарт одолел и Пасера. Он тоже включился в игру.
Серебряный лик Хонсу безмолвно двигался по ночному небосводу. Бог бесстрастно обозревал землю, где отныне и до конца вечности наступил мир и братство между двумя великими державами. Так загадали смертные.
Что думал он, тот, кого они звали «Писцом истины» об их чаяниях? Удержатся ли они в рамках клятв? Или преступят их, как уже не раз приходилось видеть ему, бессмертному небесному страннику?
Верно только богам и было сие известно.
Глубоко за полночь усталость настигла самых стойких. Придворные и послы с помощью слуг удалились в свои покои. Некоторых пришлось нести.
Стихла музыка. Погасли факелы и светильники.
Дворец погрузился в сон, в покой.
Завтра вновь на востоке взойдёт Хепри и принесёт новый день, но будет он не такой, как прежние.
Первый день нового мира. Нового братства, что продлится до конца вечности.
Но это будет завтра, а пока Странник продолжал свой еженощный путь по небу. Он заглядывал в окна, разливал бледный свет по дворцовым террасам. И на одной из них, возле столика для игры в сенет блестел в серебре забытый стеклянный флакончик с крышкой в виде головы Анпу.
Два нетеру, небесный странник и шакалоголовый служитель Зала Двух Истин безмолвно смотрели друг на друга.
Белоснежное пёрышко Владычицы Истин легло на весы.
Троянец замолчал. Он пропел песнь от начала до конца. Теперь правда не умрёт вместе с ним, о ней узнали люди, значит, подлинная история Трои будет жить.
Песнь не отпускала сказителя, словно она была сильнее его. Заставляла жить, несмотря на тяжкие испытания, вела по одному бессмертным богам ведомому пути.
Он произнёс последние слова, уже не подыгрывая себе на лире. Эти слова не входили в песнь, но были необходимы. Без них она оставалась незавершённой:
— И такова была сила договора, который заключил мой предок, что с того самого дня и до самого конца существования великого царства Хатти соблюдали его неукоснительно. Великие цари и потомки их чтили договор, обе державы жили в мире и дружбе между собой. Никто из них не воспользовался миром, чтобы подготовиться к новой войне. Никто не строил козней и заговоров. Так свершилось самое великое деяние, над бездной из ненависти проложили серебряный мост, и бывшие враги стали друзьями и братьями.
Слушатели молчали, никак они не отозвались на величественную речь Троянца. Печально, что делать. Не в первый раз такое. Что ж, похоже, отклика в их душах он не нашёл.
— Ну, время позднее, — сказал Троянец, — спать пора. Мы с внуком на ночлег здесь устроимся, а вы домой к себе идите.
— Так что, продолжения не будет? — спросил у него поклонник Агамемнона.
— Так вам, вроде, не понравилось. Вижу, молчите, не говорите ничего. Куда уж тут продолжать, — усмехнулся Троянец.
— Нет, что ты, старик, мне очень понравилось, — сказал плешивый.
Следом и остальные козопасы наперебой начали хвалили песнь, наилучшую историю, которую они когда-либо слышали. Они с трудом подбирали слова и очень смущались своему косноязычию, но их искренность совершенно растрогала старика, который уже никаких слов дождаться не надеялся.
— Скажи нам, а что случилось с Хастияром? — спросил рыжий, — он умер от яда?
— Все мы когда-нибудь умрём, никто из людей смерти ещё не избежал, — уклончиво ответил Троянец, — да мало кому удавалось сказать слова и дело сделать, которое переживёт века.
— Да, вот такие они, сказители, парень, — поклонник Агамемнона подсел к внуку Троянца и хитро ему улыбнулся, — ни за что не расскажут, что наперёд было! Что дальше случится. А знаешь, почему?
— Почему? — одновременно спросили внук старика и оба других козопаса.
— А чтобы ещё чашу вина, да краюху хлеба поднесли! За продолжение!
— Что же, будет ещё песнь? — спросил рыжий.
— Если богам будет угодно, будет и ещё, — ответил им Троянец, бережно надевая на лиру мешок, — ведь в царском архиве Хатти было много разных записей. Будет у вас желание снова послушать меня, будет новое сказание. А пока пришло время нам отдохнуть.
Он передал мешок внуку и тот положил лиру подальше от входа в развалины. Так, чтобы если снова пойдёт дождь, на неё бы не попало ни капли. Дед и внук начали устраиваться на ночлег. Достали тёплые плащи.
Но козопасы никак не желали уходить домой. Они словно хотели что-то спросить у старика, но не решались. Наконец, внук придворного писца из Пилоса не выдержал и обратился к нему:
— Скажи мне, Троянец, ты ведь пел о деяниях своих предков. А они, выходит, были знатными и влиятельными людьми, вхожими к могущественным царям. А теперь судьба переменилась, да не для тебя одного, для всех. Что для ахейцев, что для троянцев. Почему ты выбрал этот путь, судьбу сказителя? Хоть больше нет великих царств, но ты мог жить в своём доме, не ночевать под звёздами. Неужели на старости лет ты скитаешься по свету лишь затем, чтобы люди услышали твои песни?
— Да, — просто ответил Троянец, — только за этим. Честно говоря, я и сам не знаю, зачем нужны мои песни. Но верю, что однажды они пригодятся кому-нибудь, и мои труды не пропадут без пользы.
— А что же случилось с Троей и троянцами? — спросил поклонник Агамемнона, — хоть это ты нам расскажешь?
— О Трое я расскажу, это много времени не займёт, — согласился он.
Троянец не стал заново доставать лиру, не стал петь, он завершил свою повесть кратко и самыми обычными словами...
Рута набрала полный кувшин воды и отошла от колодца, уступая место другой женщине. Она довольно оглянулась вокруг. Душа её пела.
«Отстроили мы город! И не думали, что сможем!»
А вот, поглядите! Стены Трои снова стоят! И дома отстроили. Правда, теперь в верхнем городе нет больших богатых домов. Вся цитадель сплошь застроена маленькими домишками. Зато никто из троянцев на улице не остался. У каждого есть крыша над головой.
Так сказала Элисса, мать будущего приама Трои. Вот она стоит, обсуждает с Атанору, что ещё можно сделать в городе. Атанору совсем старым стал. Да вынужден поспевать за ней. Ведь он поклялся всё сделать, чтобы однажды передать власть в городе внуку Алаксанду.
На самом-то деле троянцы без помощи все эти годы не оставались. Хетты им помогали. А Руте из Хаттусы присылали и серебро, и письма. Потому как доброе слово в трудный час иной раз всех сокровищ мира дороже.
Хастияр ещё тогда, покидая Трою с войском Хаттусили, сговорился с Рутой устроить в будущем брак сына Хеттору со своей младшей дочерью Карди. Аллавани в том согласилась.
Руте хотелось верить, что всё будет хорошо. Увидят дети счастливые времена. Вырастут, родят своих детей, и Троя продолжится.
Ведь, несмотря ни на что, за зимой всегда приходит весна.
Ассуапи глубоко вздохнул. Как же хорошо верхом ехать. Годы неумолимо берут своё. Пешком в гору карабкаться — семь потов сойдёт.
Как ни далека, как ни тяжела дорога, но даже самая дальняя приходит к своему завершению. Вот и он добрался, наконец. Вот и Львиные Врата.
Он двинул бока ослика пятками и тот послушно протопал мимо невозмутимой стражи.
В нескончаемом потоке людей, спешивших в город на очередной праздник, Ассуапи, вернее снова Ассулапийя, въехал в Хаттусу.
Как всегда многолюдно тут, хотя и не Пер-Рамсес. В общем-то он и не ожидал увидеть иного.
Смотри-ка, а вон тот храм, что справа, подновили. Да и те, в сердце Верхнего города выглядят наряднее.
Весна пришла.
Врач улыбался. Улыбался солнцу и небу. В это чудесное время года он непременно чувствовал могучий прилив жизненных сил и необыкновенную ясность мысли.
Теперь ему казалось странным и обидным, что долгие годы, проведенные в жаркой Стране Реки, он был лишен этой неповторимой горной красоты. Свежий ветер трепал его волосы, отпущенные на хеттский манер и Ассулапийя дышал полной грудью. Как давно он не ощущал ничего подобного.
Ослик, направляемый седоком, топал по многолюдным улицам великого города прямо к Цитадели.
Вот и она. За зубчатыми стенами возвышается халентува.
Врач спешился возле широкой лестницы. Задумался, куда скакуна-то теперь пристроить. Вот ведь, рассеянным каким стал.
Из ворот вышел человек и начал неспешно спускаться по лестнице навстречу врачу.
Ассулапийя посмотрел на него и широко улыбнулся:
— Здравствуй, старый друг!
Автолик — ахейский наёмник. Египтяне называют его Атарик.
Акайвашта — египетское название ахейцев (так же экуеша, эквеш).
Акрат — спутник Диониса, Даймон неразбавленного вина.
Алаксанду — приам (царь) Трои. Прототип Приама в Илиаде и, в какой-то степени, Париса (поскольку Париса в греческих мифах также называют Александр).
Алаши — Кипр.
Алкей — старший сын Персея. Отец (в романе) Палемона Алкида. В мифах — его дед.
Алкмена — мать Алкида и Ификла.
Аллавани — двоюродная сестра Пудухепы, жена Хастияра.
Амен — Амон, Амун. «Сокрытый». Верховный бог (бог полуденного солнца) египтян.
Аменеминет — он же Менна. Младший сын жреца Уннефера, преемник своего брата Анхореотефа на посту Верховного Хранителя.
Аменхетхоршеф — Амеш. Первый сын Рамсеса II.
Аменхотеп — это имя носили четыре египетских фараона.
Аму — «овцевод», общее название всех кочевников. Египтяне придавали этому слову крайне негативный оттенок — скотоложец.
Амун-Хатпи — хеттское произношение египетского имени Аменхотеп.
Амурру — область к северу от Ливана.
Амфидамант — тесть и советник Эврисфея.
Амфион — царь Фив беотийских, брат Зета. «Египтофил».
Амфитрион — фиванский лавагет, отец Ификла.
Амфитея — она же Миухетти. Дочь Девкалиона, внучка Миноса. Критская царевна, а позже египетская шпионка и жена Автолика. Приёмная дочь Мерихора.
Аннити — старшая дочь Хастияра.
Анпу — Анубис, Инпу. Древнеегипетский бог погребальных ритуалов и мумификации, «страж весов» на суде Усера (Осириса) в царстве мёртвых, знаток целебных трав.
Антахшум — один из главных праздников хеттов. Назван в честь цветущего весной растения, возможно шафрана. Празднование сводилось к объезду царём и царицей крупнейших городов (в каждом из которых совершались жертвоприношения) и занимало тридцать восемь дней.
Антиклея — жена критского купца Эсима. Позже это имя в её честь получит дочь Амфитеи и Автолика.
Анхореотеф — Верховный Хранитель, глава египетской разведки, приближённый фараона. Старший сын жреца Уннефера.
Анцили — слуга Хастияра.
Апаллиуна — «Бог Врат». Бог Трои. Позже Аполлон эллинов.
Апаса — город, на месте которого позже возник Эфес.
Апоп — в египетской мифологии огромный змей, олицетворяющий мрак и зло, изначальная сила, олицетворяющая Хаос, извечный враг бога солнца Ра. Миссией Апопа являлось поглощение солнца и ввержение Земли в вечную тьму.
Аранту — хеттское и ассирийское название реки Оронт.
Араунти — египетское название реки Оронт.
Арнуванда — советник хеттского царя Урхи-Тешшуба (Мурсили III).
Аруна — бог моря у хеттов.
Асандули — хеттские гарнизонные войска.
Аскаруни — Аскалон, Ашкелон. Город на берегу Средиземного моря в 70 километрах от Иерусалима.
Асмуникал — хеттская царевна, жена Тесея. Ахейское имя — Антиопа.
Ассуапи — египетский врач. Ахейское имя — Асклепий, хеттское — Ассулапийя.
Ассува — земли на западе Малой Азии.
Астапи — троянский купец. Прототип троянца Астпила в Илиаде.
Атана — Владычица Атана, верховная богиня ахейцев. Позже у эллинов — Афина.
Атанору — советник приама Трои (царя) Алаксанду. Ахейское имя — Антенор, под ним он фигурирует в Илиаде.
Атум — бог заходящего солнца у египтян.
Ауриялла — дозорные на постах в армии хеттов.
Ахилл — по мнению некоторых историков и филологов это имя означает «Безгубый». Другие считают, что его значение — «Горе народа». Настоящее имя Ахилла — Лигерон.
Аххиява — хеттское название ахейцев.
Баал — Благой Господин. Один из главных богов семитского пантеона.
Бабили — «Врата бога». Вавилон.
Басилей — ахейский царский титул. Басилей ниже ванакта, великого царя.
Ба — душа в представлении древних египтян, жизненная сущность в виде птицы с головой человека, его совесть. Ба состояла из совокупности чувств и эмоций человека. Жизненная сила, человеческий двойник Ка является частью души Ба. После освобождения от телесной оболочки Ба и Ка сливались в «чистый дух» Ах («сияющий»).
Бастет — Баст. Древнеегипетская богиня радости, веселья и любви, женской красоты, плодородия, домашнего очага и кошек, которая изображалась в виде кошки или женщины с головой кошки. В период ранних династий, до одомашнивания кошки, её изображали в виде львицы. Баст — ба богини Исет (Исиды).
Бахир — предположительно будущий Афганистан, оттуда везли ляпис-лазурь, очень популярную в Египте, а также олово.
Безумец — фараон-еретик Эхнатон.
Беллерофонт — сын басилея Эфиры, участник похода на Милаванду.
Бентешина — царь Амурру, лояльный египтянам.
Ванакт — анакт или анакс. Ахейский великоцарский титул. Ванакт выше басилея.
Великая Зелень — Средиземное море.
Веллу — в хеттской мифологии та часть царства мёртвых, где пребывают праведники. В более широком смысле — нечто обжитое, цивилизованное, противоположное гимра — дикой местности.
Вилуса — Илион. Область, главным городом которой была Троя.
Вохеската — разведчики в армии хеттов, разъезды на колесницах.
Вуруллия — новый год у хеттов, отмечался в марте.
Вурусема — богиня солнца у хеттов.
Гал-гестин — «главный виночерпий», командующий хеттской армией.
Гал-мешеди — командующий хеттской царской гвардией.
Гал-нимгир — «начальник вестников» в царстве хеттов.
Гал-сашала — «держащий посох», глашатай царя хеттов, церемониймейстер.
Гасс — хеттский военачальник, сподвижник Хаттусили III.
Гастрохейры — «брюхорукие», «те, кто состоит из рук и живота» — циклопы, по мифам строившие стены микенских городов. Сейчас предполагают, что так именовали бедняков, чернорабочих, у которых действительно ничего нет, кроме рук и живота.
Гебал — финикийский город Библ, он же Губла.
Геквет — «спутник». Высокопоставленный сановник в микенском обществе.
Генцувала — «друг» на языке хеттов.
Гера — в описываемое время ещё не супруга Зевса. Богиня происходит, возможно, с запада Малой Азии или островов (как считали эллины). Её поздние функции хранительницы семьи позволяют предположить связь с Великой Матерью.
Геракл — прозвище Палемона Алкида, означает — «Прославленный Герой» или «Славящий Геру».
Гилл — старший сын Геракла от Деяниры.
Гиппогога — судно для перевозки лошадей.
Гурпису — верхняя часть хеттского доспеха, горжет.
Дана — Данай. Прародитель Персеидов. По мнению египтян в романе — зять фараона Секененра Таа II, ахеец-наёмник.
Дебен — мера веса и денежная единица. Со времён Нового царства дебен весил 91 грамм.
Деянира — вторая жена Геракла, сестра Мелеагра.
Димашку — Дамаск.
Дионис — микенский и греческий бог вина. В этом качестве Дионис упоминается в табличках Пилоса. Однако параллельно в архаике древние греки поклонялись Рогатому Загрею, которого иногда называли «Старший Дионис». Нотис, он же Бассарей — его фракийский «аналог». Вероятно Дионис, изначально микенский бог, со временем приобрёл черты фракийского. В классическую эпоху греки уже не сомневались в его фракийском происхождении.
Дуат — подземный мир в религии египтян. Каждую ночь ладья бога Ра спускается под землю и за двенадцать часов проходит двенадцать врат Дуата. Ра в этом прохождении помогают другие боги, а препятствуют злые демоны во главе с двенадцатиглавым змеем Апопом.
Загрей — рогатый бог, отождествляемый с Дионисом («Старший Дионис»). В романе ему приносят человеческие жертвы.
Зет — фиванский царь, брат и соправитель Амфиона.
Ибирану — финикийский купец и шпион, двойной агент на службе египтян и хеттов.
Идену — адъютант в египетской армии.
Или-Рабих — финикийский купец.
Иллиуянка — змей подземного мира, ассоциировался также с ветром, вихрем и аккадским богом ветра Эллилем.
Ипет-Сут— "Избранное место». Храм Амена в Уасите (Фивах Стовратных). Ныне — Карнак.
Ипполит — сын Тесея от хеттской царевны Асмуникал (Антиопы).
Исет — египетская богиня Исида, сестра-супруга Усера (Осириса), мать Хора (Гора).
Исетнофрет — вторая жена Рамсеса II, мать Хаэмуасета.
Итеру-аа — Великая Река. Нил. Часто в литературе реку называют Хапи, но это не совсем верно. Хапи — это бог реки.
Ификл — сын Амфитриона, брат Палемона Алкида (Геракла).
Ишшакку — аккадский, старый, фактически еще не вполне царский титул правителя Ашшура.
Йам — финикийский бог моря.
Йакин-лу — финикийский пират.
Ка — по египетским представлениям нечто вроде гения человека, жизненной силы, имеющая облик того, кого одухотворяет. Ка — часть Ба, души человека.
Кадеш — город возле северной оконечности горных хребтов Ливан и Антиливан. Хеттское название — Киндза.
Кадума — Кадм, финикиец, основатель Кадмеи в Беотии, которая позже стала городом Фивы при царе Амфионе.
Капрей— «Эриманфский вепрь». Один из сыновей Пелопса, противник Эврисфея, а позже его вассал и глашатай.
Карди — младшая дочь Хастияра.
Каркийя — хеттское название народа, уже Гомеру известного, как карийцы («варварские кары»).
Каски — горцы, жившие к северу от царства хеттов.
Катпатука — Каппадокия.
Кенотаф — символическая гробница без покойника. Их строили в Древнем Египте и Древней Греции, если человек пропал без вести или тело утрачено. Некоторые пирамиды считаются кенотафами.
Кетейцы — неизвестный народ, упоминаемый в древнегреческих мифах. Возможно, в этом имени греки сохранили память о хеттах. В романе ахейцы так и называют хеттов.
Кетима — город Китион на Кипре (сейчас Ларнака).
Кефтиу — египетское название Крита.
Киконы — фракийское племя, упомянутое в Илиаде.
Китуна — микенская рубаха с короткими рукавами. Позже это слово превратилось в более известное греческое «хитон», а конструкция рубахи упростилась.
Киццувадна — область в юго-восточной Малой Азии, в античное время Киликия.
Корет — ахейский сельский староста.
Креонт — фиванский геквет, советник Лая. Отец Мегары, первой жены Геракла. В романе — брат Алкмены. В мифах дважды становился царём Фив.
Кукуннис — приам Трои, отец Алаксанду. Ахейское имя — Кикн.
Куреты — легендарное племя в Этолии, в романе — будущие дорийцы («люди дара» или «люди копья»). Считают главным богом Зевса, тогда как у ахейцев Зевс не главный, а возглавляют пантеон Посейдон (Потедайон) и Атана Потния Иквея (Владычица Афина Конная).
Курунта — второй сын Муваталли II (единственный законный). По малолетству (ему был всего год) отодвинут от трона своим дядей Хаттусили. Тот посадил на Престол Льва старшего, хотя и незаконного племянника, Урхи-Тешшуба, а потом сверг его и объявил царём себя. Курунте в этот момент было около восьми лет.
Куршасса — сын приама Трои Алаксанду.
Кусор — финикийский бог ремёсел, строитель самого первого корабля.
Куссат — выкуп жениха за невесту у хеттов и лувийцев.
Лабарна — хеттский титул великого царя — лабарна, происходит от имени полулегендарного правителя Лабарны, жившего в период древнего хеттского царства. Также встречается вариант написания — «табарна».
Лавагет — военачальник в ахейском войске.
Лавацантия — город в Киццувадне (Киликии).
Лай — царь Фив из рода Кадма (Кадумы). Презираемый ахейцами мужеложец.
Лаонома — дочь Амфитриона, сестра Ификла.
Левковасса — лувийское название острова Левкада, а позже Тенедоса (назван так в честь своего правителя Тенеса, Тенна). Левкавасса означает — «белые одежды».
Лелеги — древний народ, обитавший на Эгейских островах и в Малой Азии. Некоторые считают его древнейшим населением региона наряду с пеласгами.
Лигерон — Ахилл, «Безгубый». Безвестный наёмник, примкнувший к мирмидонянам. По Илиаде — сын Пелея, царь мирмидонян.
Ликимний — басилей Тиринфа, сын Электриона, друг Алкида и Ификла.
Лукка — страна на юге Малой Азии, находилась на территории современных турецких провинций Анталья и Мугла.
Люди аланцу — дворцовые служители у хеттов, участники религиозных ритуалов. В их обязанности входили танцы, игра на музыкальных инструментах, чтение молитв и ряд других занятий.
Маат — Владычица Истин, Прекраснейшая. Египетская богиня истины, справедливости, закона и миропорядка
Мадай — полицейский в Древнем Египте. Обычно набирались из негров-кушитов, поскольку сами египтяне считали службу в полиции зазорной.
Макария — дочь Геракла от Деяниры.
Марнува — хеттское пиво
Мастаба — древнеегипетская гробница.
Мафкат — бирюза. Египтяне называли полуостров Синай Страной Мафкат, поскольку бирюза там добывалась в больших количествах.
Мегара — первая жена Геракла.
Меджеди — египетский адмирал (хери-хенит).
Мелеагр — сын Ойнея, басилея Калидона, шурин Геракла.
Мелек — моряк из команды Или-Рабиха.
Менна — он же Аменеминет.
Менхеперра — тронное имя фараона Тутмоса III. Семитское имя — Манабхарра.
Мерихор — египетский посол в Фивах, приёмный отец Миухетти.
Меркобт — у семитов меркаба — поскольку древние египтяне колесницу заимствовали у завоевателей гиксосов, то и называли её семитским словом, которое сейчас широко известно благодаря израильскому танку «Меркава».
Мер-са — начальник са. Са — в древнеегипетской армии подразделение из 200 человек или 100 колесниц (те же самые 200 человек).
Мер-Уннут — жрецы-астрономы в Древнем Египте.
Месогийское море — Междуземное. Первоначальное название Эгейского моря.
Меша — корпус в 5000 человек в египетской армии.
Мешеди — хеттская царская гвардия.
Милаванда — город, на месте которого позже возник Милет.
Митанни — древнее хурритское государство (XVII–XIII вв. до н. э.) на территории Северной Месопотамии. Некогда главный враг Египта. В описываемое время вассал Хатти, на него покушается Ассирия.
Миухетти — она же Амфитея.
Мицри — семитское и хеттское название Египта. Мицрим — египтяне (множественное число).
Моав — область к востоку от Мёртвого моря.
Монту — бог войны в Древнем Египте. Изначально принадлежал к числу солнечных богов и изображался подобно Ра с головой сокола.
Муваталли — хеттский царь Муваталли II, сын Мурсили II Великого. Старший брат Хаттусили III. Египетское имя — Меченра.
Мукана — египетское название Микен.
Мурсили — это имя носили три хеттских царя. Египтяне произносили его, как Мерсер.
Нарикаили — слуга Пентесариса, отца Пудухепы.
Небмаатра — тронное имя Аменхотепа III .
Небмехит — египетский военачальник.
Несили — самоназвание хеттов. Именем «хатти», «хетты», назывались все жители государства. Отличаются эти имена так же, как «русские» и «россияне».
Нестор — младший сын Нелея, басилея Пилоса, заложник в Микенах и участник похода под Трою. В греческих мифах он участвовал в обоих Троянских войнах (походы Геракла и Агамемнона). Долгожитель. Боги даровали ему жизнь длиной «в три человеческих».
Нетеру — боги Древнего Египта. В XIX веке и первой половине XX среди египтологов была популярна концепция, согласно которой нетеру — не вполне боги, а лишь воплощения, проявления, отражения Единого бога. Было велико искушение ассоциировать Триединого Хепри-Амена-Атума со Святой Троицей.
Нефер-Неферу — Прекраснейшая. Эпитет Маат.
Нефертари Меренмут — первая жена Рамсеса II и мать наследника.
Оикл — ахейский воин под Троей.
Орфей — певец из фракийского племени киконов.
Палемон — «Борец». Личное имя Геракла. Так же его называют по отчеству — Алкид.
Палхивассена — дочь приама Трои Алаксанду. Ахейское имя — Поликсена.
Пасер — чати, «премьер-министр» при дворе Рамсеса II.
Педжет — полк в 800 человек в египетской армии.
Пелагий — «Морской». Эпитет Посейдона.
Пелий — царь Иолка, дядя Ясона.
Пелопс — в романе упоминается два Пелопса. Пелопс Древний, живший около 300 лет назад и давший название Пелопоннесу («Пелопсов остров») и Пелопс II, известный большим числом сыновей.
Пентеконтера — ахейское судно с пятьюдесятью вёслами.
Пентесарис — хурритский жрец, отец Пудухепы.
Пер-Амен — крепость в восточной части Дельты, более известна в античные времена под греческим названием Пелусий, «Изобильный болотами». В описываемое время восточный рукав Нила ещё не начал заиливаться и крепость стояла на берегу. Позже она окажется в 2 километрах от моря посреди болот.
Пер-Атум — египетская колония в Арголиде. Ахейцы называли её Навплия.
Перимеда — царица Тиринфа, жена Ликимния.
Персей — царь Микен, отец Алкея, Электриона и Сфенела, дед Геракла (в мифах прадед).
Пер-Рамсес — столица Египта при Рамсесе II. Строительство её началось при его отце, Сети I.
Пер-Уаджат — Буто. Один из древнейших городов мира. Столица Нижнего Египта в Додинастический период. Расположен в Дельте, на западном рукаве Нила.
Поля Иалу — часть загробного мира (Дуата), в которой Ка праведников обретает вечную жизнь и блаженство после суда Усера (Осириса) и Маат.
Приам — лувийский царский титул — «первый».
Пудухепа — царица хеттов, жена Хаттусили III.
Пурата — Евфрат. Египтяне называли Тигр и Евфрат — «реки, текущие обратно», поскольку они текли с севера на юг, тогда как «нормальная» река Нил течёт с юга на север.
Ра — бог солнца у египтян.
Рамсес Мериамен Усермаатра Сетепенра Канахт Меримаат — фараон Рамсес II Великий.
Ра-Тенну — Палестина.
Риамасса Майамана — хеттское имя Рамсеса Мериамена.
Ремту — самоназвание египтян.
Рута — жена Хеттору.
Сапарта — хеттский военачальник, двоюродный брат Муваталли и Хаттусили.
Сариам — сарьяни, нижняя часть хеттского доспеха, а также конская броня.
Сарикува — хеттская постоянная армия.
Сах — священные останки, мумия.
Секененра Таа II — фараон XVII (Фиванской) династии. Отец Яхмоса I.
Сенет — «прохождение». Настольная игра, известная примерно с 3500 г. до н.э. Имитировала прохождение души по загробному миру. В отличие от тактических, военных игр, в основе сенета лежал танец, а фишки назывались «танцорами».
Сену — знак Сену — картуш, овал с горизонтальной линией внизу (при вертикальном расположении) или сбоку (при горизонтальном расположении картуша), который указывает на то, что написанный в нём текст является царским именем.
Сепат — ном, административная единица в Древнем Египте, провинция.
Сети — фараон Сети I, отец Рамсеса II.
Сехмет — «Могучая», в египетской мифологии богиня войны, палящего солнца и яростной мести. Покровительница хирургов.
Сиванала — воин из народа шардана (шарден). Наёмник в Египте, приятель Автолика.
Сиппацити — сын Армадатты, военачальник хеттского царя Урхи-Тешшуба (Мурсили III).
Стражница Амет — чудовище, пожиравшее грешников, не сумевших оправдаться на загробном суде.
Страна Кедра, Земля Кедра — хребты Ливан и Антиливан, а также земли к северу от них.
Супиллулиума — хеттский царь, дед Муваталли II и Хаттусили III. Египтяне называли его Сеперер.
Сутех — египетский бог-воин, покровитель царской власти. Особо почитался XIX и XX династиями Нового Царства. Позже известен, как Сет, бог хаоса и разрушения.
Сфенел — младший сын Персея, отец Эврисфея. В романе — первый микенский ванакт.
Табнит — сын Или-Рабиха.
Таваннанна — титул царицы у хеттов. Царица носила его до смерти. Т.е. пока была жива мать или даже бабка царя, его жена не получала этот титул. Таваннанна обладала большой политической властью.
Та-Ипет — «Земля избранных». Египетское название Фив Семивратных (Беотийских), данное городу царём Амфионом, «египтофилом». Трансформировалось в Тебы (это более правильное произношение традиционного названия Фивы.)
Та-Кем — Та-Кемт, Кемет, «Чёрная земля». Назание Египта, данное стране самими древними египтянами.
Талза — вождь шардана (шарден).
Талми-Саррума — царь Халепа (Алеппо), вассал хеттского царя Муваталли II.
Та-неху — ливийцы.
Тарвейя — воин из народа шардана (шарден). Наёмник в Египте, приятель Автолика.
Таруиса — египетское название Трои.
Тархон — Бог Грозы у хеттов.
Тархунтасса — точно не локализованный город или даже область в юго-восточной части Малой Азии. Возможно, город Тарс. Периодически хеттские цари переносили туда столицу.
Теламон — басилей Саламина, ахейский военачальник под Троей. Его имя означает — «ремень щита».
Телест — ахейский землевладелец, представитель знати.
Тенн — младший брат царя Трои Алаксанду. Ахейское имя — Теннес. В его честь назван остров Тенедос.
Теримах — сын Геракла от Мегары.
Тесей — басилей Афин.
Тешшуб — Бог Грозы у хурритов.
Тидаин — египетское название Сидона (Цидона).
Тиватапара — хеттский градоправитель сначала в Милаванде, а потом в Тархунтассе.
Тисури — египетское название Тира (Цора).
Троя — город на западе Малой Азии, ныне холм Гиссарлык.
Тукханти — титул наследного принца в царстве хеттов.
Тур-Тешшуб — Первый Страж, глава хеттской разведки, а позже посол. Отец Хастияра. Египетское имя — Теретсаб.
Уасит — Фивы Стовратные. Одна из столиц Древнего Египта. Крупнейший город в Верхнем Египте.
Уахенти — «первый на ладье», капитан.
Угула — общее название всех начальников в царстве хеттов.
Угула-лим — хеттский сельский староста.
Урхийя — хуррит-наёмник, военачальник на службе Рамсеса II.
Урхи-Тешшуб — незаконный сын хеттского царя Муваталли II, позже царь Мурсили III. Египетское имя — Мерсер.
Усамувами — «уважаемый» на языке хеттов.
Усер — Осирис. Египетский бог, судья на загробном суде.
Федра — жена Тесея, критянка, родная тётка Амфитеи.
Фенех — Страна Пурпура. Египетское название финикийцев. Ахейское название — фойникс, феникс.
Феникс — мирмидонянин, по книге его настоящее имя — Пелей, а Феникс — прозвище («Финикиец»). В Илиаде — воспитатель Ахилла и друг Пелея.
Хавелиос — бог солнца у ахейцев (позже у эллинов — Гелиос).
Хазанну — градоправитель в царстве хеттов.
Хазетиу — азиаты. Название происходит от Хазеты, Газы, ближайшего к Египту финикийского города.
Хайаса — земли в Малой Азии восточнее царства хеттов.
Халентува — царский дворец у хеттов.
Хамитрим — хеттский военачальник, двоюродный брат Муваталли и Хаттусили.
Хамс-Хартагга — вождь касков на службе хеттского царя Хаттусили III.
Хасами — лувийское слово, означает «семья» и «народ».
Хастияр — хеттский дипломат. Египтяне с лёгкой руки Аменеминета называют его Рамесу, «Меч Ра». В какой-то степени прототип Париса.
Хатти — царство хеттов.
Хаттуса — город на севере Малой Азии, столица царства хеттов. Ныне холм Богазкёй.
Хаттусили — это имя носили три хеттских царя. В романе действует последний из них.
Хат-Уарит — Аварис, столица гиксосов (хека-хесут) в Нижнем Египте. Рядом с ней была построена столица Рамсеса II, Пер-Рамсес. Род фараона происходил из этих мест.
Хаэмуасет — четвёртый сын Рамсеса II. Большой любитель старины, он восстановил множество памятников прежних царей.
Хебат — богиня солнца у хурритов.
Хека-хесут — гиксосы, семитские завоеватели, покорившие Нижний Египет в XVIII-XVI веках до н. э. во времена XIII-XVII династий. Хут-Уарет, Аварис, был их столицей.
Хенапи — булава Бога Грозы у хеттов.
Хепри — бог восходящего солнца у египтян.
Хета — египетское название хеттов.
Хетесер — египетское имя хеттского царя Хаттусили III.
Хеттору — приёмный сын приама Трои Алаксанду. Ахейское имя — Гектор, «Защитник».
Хонсу — египетский бог луны.
Хор — Гор, египетский бог, покровитель фараона.
Хуршана — «гора», хеттская осадная башня.
Цидон — финикийский город. Более известен, как Сидон (греческое название).
Цор — финикийский город. Более известен, как Тир (греческое название).
Черноголовые — шумеры. Шумерский язык считался языком образованных людей, «латынью» бронзового века.
Шаи — египетский бог вина, виноградной лозы и судьбы. Покровитель человека, следивший за его деяниями, он рассказывал о них на загробном суде.
Шаттуара — царь Митанни, вассал хеттов.
Шаушка — хеттское имя аккадской богини Иштар.
Шипилиш — царь Амурру, лояльный хеттам.
Эвдор — мирмидонянин, побратим Ахилла Лигерона.
Эврисфей — сын Сфенела, внук Персея. Царь (ванакт) Микен.
Эдип — фиванский царь.
Электрион — царь Микен, сын Персея, отец Ликимния, басилея Тиринфа.
Элисса — знатная критянка, род которой осел в Трое. В какой-то степени прототип Елены.
Энкур — хеттский наместник.
Энуварио — микенской бог, которого отождествляют с древнегреческим богом войны Аресом Эниалием.
Эсим — критский купец, мореход. В его честь назван сын Амфитеи и Автолика.
Этримала — троянский юноша, сын Атанору (Антенора). Жених Палхивассены (Поликсены). Ахейское имя — Эвримах, под ним он фигурирует в Илиаде.
Эфира — будущий Коринф.
Ясон — племянник Пелия, басилея Иолка, предводитель похода на Милаванду и далее в земли касков.
Яхмад — Сирия.
Яххотеп — сестра-жена фараона Секененра Таа II. Мать фараона Яхмоса I, основателя XVIII династии.
Аруна — бог моря у хеттов.
Бабили, «Врата Бога» — Вавилон.
Хеттский титул великого царя — лабарна, происходит от имени полулегендарного правителя Лабарны, жившего в период древнего хеттского царства. Также встречается вариант написания — «табарна».
Самоназвание хеттов — несили, то есть «наши». Именем «хатти», «хетты», назывались все жители государства. Отличаются эти имена так же, как «русские» и «россияне».
Приам — первый, слово, происходящее из хеттского и лувийского языков.
Нижняя страна — будущая Каппадокия, которую называли «Страной прекрасных лошадей».
Мицри — семитское название Египта. Мицрим (множественное число) — египтяне. Использовалось и хеттами.
Яхмад — Сирия.
Манабхарра — искажённое Менхеперра («Крепкое проявление Ра»), тронное имя фараона Тутмоса III, завоевавшего Сирию.
Пентеконтера — судно с пятьюдесятью вёслами.
Начало марта 1275 года до н. э.
Джахи — Финикия. Ра-Тенну — Иудея.
Ремту — самоназвание египтян.
Мадай — полицейский в Древнем Египте. Обычно набирались из негров-кушитов, поскольку сами египтяне считали службу в полиции зазорной.
Дебен — мера веса и денежная единица. Со времён Нового царства дебен весил 91 грамм.
Цор — Тир. Египетское название — Тисури.
Сенет — «прохождение». Настольная игра, известная примерно с 3500 г. до н. э. Имитировала прохождение души по загробному миру. В отличие от тактических, военных игр, в основе сенета лежал танец, а фишки назывались «танцорами».
Пурата — Евфрат. Египтяне называли Тигр и Евфрат — «реки, текущие обратно», поскольку они текли с севера на юг, тогда как «нормальная» река Нил течёт с юга на север. Страна Бахир — предположительно будущий Афганистан, оттуда везли ляпис-лазурь, очень популярную в Египте.
Царский сын Куша — титул древнеегипетского наместника в Нубии (Куше) с XIV в. до н. э.
Зелёные Воды — Средиземное море.
Несу — царь Верхнего Египта.
Бити — царь Нижнего Египта.
А-бити — великий царь.
Итеру — река. Так египтяне называли Нил — Итеру-аа, Великая река. В «реках» также измеряли расстояние. Итеру — 10.54 км.
Локон Хонсу — лунный месяц. Хонсу — «Странник», олицетворение бога луны, изображался с волосами, заплетёнными в косичку, «локон юности».
Чати — часто его называют арабским словом «визирь». Функции у него были такие-же — второе лицо в государстве после фараона.
Усамувами (хеттский.) — «уважаемый».
Энкур — наместник.
Шаушка — хеттское имя аккадской богини Иштар.
Черноголовые — шумеры. Шумерский язык считался языком образованных людей, «латынью» бронзового века.
Генцувала (хеттский) — друг. Да, это не шутка.
Сарикува — хеттская постоянная армия.
Асандули — гарнизонные войска.
Аранту — хеттское и ассирийское название реки Оронт.
Да, однажды на мятежный город упал метеорит, что, разумеется, было расценено, как божья кара.
Араунти — египетское название реки Оронт.
Имена ахейских богов и героев авторы будут приводить не в крито-микенской форме, а в более поздней, всем известной. Однако состав пантеона и его функции будут историчны. В частности, Зевс в это время ещё не был главным богом. Это место занимали Потедайон (Посейдон) и Владычица Атана (Афина). Многих богов, например Афродиту, ахейцы в это время не знали вообще.
Царь Мурсили II, отец Муваталли, имел некий дефект речи, возможно заикался.
Меркобт, меркаба — поскольку древние египтяне колесницу заимствовали у завоевателей гиксосов, то и называли её семитским словом, которое сейчас широко известно благодаря израильскому танку «Меркава».
Хеттский доспех состоял из двух частей. Гурпису — горжет, защита шеи и плеч. Сариам (сарьяни) — нижняя часть доспеха, а также конская броня.
Мер-са — «начальник са». Са — в древнеегипетской армии подразделение из 200 человек или 100 колесниц (те же самые 200 человек). Командующий всем пятитысячным корпусом «меша», таким как «Ра», именовался мер-меша.
Триста дебенов — 27,3 кг.
Хека-хесут — гиксосы, семитские завоеватели, покорившие Нижний Египет в XVIII–XVI веках до н. э. во времена XIII–XVII династий. Хут-Уарет, Аварис, был их столицей.
Точно неизвестно, что именно хетты называли «крыльями гурпису», но предполагают, что это наплечники, которые крепились к горжету-гурпису, а не к нижнему панцирю-сариам.
«Зеленорожих» — Хаттусили имеет в виду отряд «Птах». Бог Птах изображался, как человек с зелёной кожей.
Монту — бог войны в Древнем Египте. Изначально принадлежал к числу солнечных богов и изображался подобно Ра с головой сокола.
Хазетиу — азиаты. Название происходит от Хазеты, Газы, ближайшего к Египту финикийского города.
Мер-Уннут — жрецы-астрономы в Древнем Египте.
Идену — адьютант.
Мафкат — бирюза. Египтяне называли полуостров Синай Страной Мафкат, поскольку бирюза там добывалась в больших количествах.
Знак Сену — картуш, овал с горизонтальной линией внизу (при вертикальном расположении) или сбоку (при горизонтальном расположении картуша), который указывает на то, что написанный в нём текст является царским именем.
Ка — по египетским представлениям нечто вроде гения человека, жизненной силы, имеющая облик того, кого одухотворяет. Ка — часть Ба, души человека.
Стражница Амет — чудовище, пожиравшее грешников, не сумевших оправдаться на загробном суде.
Поля Иалу — часть загробного мира (Дуата), в которой Ка праведников обретает вечную жизнь и блаженство после суда Усера (Осириса) и Маат.
Хеттские эвфемизмы смерти. «Время отсечения» — час смерти. «Сойти с пути» — умереть.
Сальпа — сточная канава.
Шарпа — серп.
Хери педжет — командир египетского «полка» педжет из 800 воинов. Корпус меша состоял из шести «полков» педжет, каждый со своим штабом, писцами, ведавшими снабжением. В педжет входило четыре «роты» са.
Та-неху — ливийцы.
Дневной час в Древнем Египте — одна двенадцатая светлого времени суток. То есть его продолжительность зависела от времени года и в конце мая — начале июня была близка к максимальной и превосходила современный астрономический час.
Нетеру — боги Древнего Египта. В XIX веке и первой половине XX среди египтологов была популярна концепция, согласно которой нетеру — не вполне боги, а лишь воплощения, проявления, отражения Единого бога. Было велико искушение ассоциировать Триединого Хепри-Амена-Атума со Святой Троицей.
Сах — «священные останки», мумия.
Мастаба — гробница.
Нефер-Неферу, «Прекраснейшая» — эпитет Маат.
Дуат — подземный мир в религии египтян. Каждую ночь ладья бога Ра спускается под землю и за двенадцать часов проходит двенадцать врат Дуата. Ра в этом прохождении помогают другие боги, а препятствуют злые демоны во главе с двенадцатиглавым змеем Апопом.
«Утомился» — умер.
Киндза — хеттское название Кадеша. Семитское — Кудшу.
«Возлюбленная сестра», «возлюбленный брат» — обращение к жене и мужу, характерное только для XVIII династии Нового Царства. Во время Рамсеса II уже так не говорили.
Перевод Веры Потаповой. Как ранее говорилось, «утомиться» — значит умереть.
Угула-лим — сельский староста.
Тут стоит заметить, что и рифма, и метрический подбор слов для хеттов вполне привычны. А также характерные для индоевропейцев сочетания однокорневых слов (как в русском фольклоре: горе горевать, думу думать).
Ипет-Сут — храм Амена в Уасите (Фивах Стовратных). Ныне — Карнак.
Сезон перет — ноябрь-март.
Хери-хенит, Знаменосец Великой Зелени — адмирал.
Страна Моав — область на восточном берегу Мёртвого моря.
«Девять луков» — собирательное обозначение всех врагов Египта.
Небпехтира, «Владеющий силой Ра» — тронное имя Яхмоса I, вновь объединившего Египет после периода владычества в Дельте гиксосов (хека-хесут). Отец Яхмоса, фараон Таа II Секененра, очень почитался в народе, а его сестра-жена Яххотеп даже более него. За организаторские заслуги в войне сын наградил свою мать «золотом храбрости» — тремя золотыми мухами.
Аменхотеп III.
Нефер-Неферу, «Прекраснейшая» — эпитет Маат.
Ипет-Сут — «Избранное место», Та-Ипет — «Земля избранных».
Владычица Зверей — Артемида Критская. Она же Лохия — «Родовспомогательница».
Трёхглавый — эпитет Гермеса, бога перекрёстков. В микенскую эпоху на перекрёстках путники приносили жертву Гермесу, покровителю путешественников, добавляя новые камни в пирамидки. Впоследствии вместо них стали устанавливать столбы с изображением бога — гермы.
Исет — богиня Исида.
Уахенти — «первый на ладье», капитан.
Богиня Сехмет, олицетворение пустыни, была среди прочего покровительницей врачей-хирургов. Анпу (Анубис), страж весов на загробном суде — покровитель травников и бальзамировщиков.
Сау — Саис. Согласно Диодору и Страбону Афины основали выходцы из египетского города Саиса во главе с Кекропом. Паросская хроника утверждает, что это случилось в 1581 году до н. э. Платон писал, что афиняне любили Саис и считали его жителей своими родичами.
Лавагет — военачальник в микенский период. На критском языке — «равакета».
Сетх-Аму — оазис Сива, расположенный на перекрёстке караванных путей, известный оракулом Амена (Амона), провозгласившим Александра Македонского сыном бога.
Скотий — «Тёмный». Эпитет Аида.
Китуна — микенская мужская рубаха с короткими рукавами. Позже это слово превратилось в более известное греческое «хитон», а конструкция рубахи упростилась.
Согласно мифам, Микены основал Персей и Аргос более древний город. Но это «удревление» вероятнее всего придумано его царями Теменидами (Гераклидами) уже в Гомерову эпоху для укрепления своих прав. По данным археологии тут всё наоборот — Микены древнее.
В древнегреческих мифах Пелопс и Персей были современниками, но они явно имели исторические прототипы, разделённые двумя-тремя веками. Поэтому в нашей истории будет не один Пелопс, а два.
Аристия — бой в строю, прообразе фаланги. Мономахия — единоборство героев перед строем.
Пропилеи — парадный проход, образованный колоннами.
Капрей — по мифам один из многочисленных сыновей Пелопса, но, как уже сказано, наша история не ограничится одним только Пелопсом Древним и потому здесь Капрей — сын Пелопса II. Имя происходит от слова «капрос» — вепрь.
Геквет — «спутник». Высокопоставленный сановник в микенском обществе.
Гастрохейры — «брюхорукие», «те, кто состоит из рук и живота» — циклопы, по мифам строившие стены микенских городов. Сейчас предполагают, что так именовали бедняков, чернорабочих, у которых действительно ничего нет, кроме рук и живота.
Хавелиос — микенское слово «солнце». Возможно, хотя и не доказано, что так звали и бога солнца, предшественника Гелиоса.
«Чёрная бронза» — мышьяковистая бронза тёмного оттенка. Исторически появилась раньше оловянистой из-за дефицита олова в Средиземноморье. В классическую эпоху ценился ещё один вид чёрной бронзы — гепатизон, содержавший по 8 % золота и серебра.
«Горсть» — драхма. Состояла из шести оболов. В домонетную эпоху обол, «вертел», представлял собой медный пруток. Две «горсти» приравнивались к серебряному вавилонскому сиклю, который весил 8.4 грамма, примерно соответствовал египетскому кедету (1/12 дебена) и использовался во всех цивилизованных странах.
Палемон — «Борец», одно из имён Геракла. По мифу земной отец Геракла Амфитрион был сыном Алкея Персеида, но в нашей истории это не так. Лев Клейн показывает, что Амфитрион здесь является лишним звеном, привнесённым в миф позже ради объяснения тесной связи аргосского героя с Фивами. Кроме того, потеря прав Геракла на микенский трон нуждается в объяснении без участия богов.
Пагасы — порт Иолка, тогдашнего крупнейшего города Фессалии.
Лелеги — древний народ, обитавший на Эгейских островах и в Малой Азии. Некоторые считают его древнейшим населением региона наряду с пеласгами.
Месогийское море — Междуземное. Первоначальное название Эгейского моря.
Киконы — фракийское племя, упомянутое в Илиаде.
Слово «кентавр» происходит от двух корней — κεντέω, «колоть, рубить» и ταυρος, «бык».
Пелагий — «морской». Эпитет Посейдона.
«В твердыне Геры» — самосцы утверждали, что богиня Гера родилась на их острове. В микенское время Гера ещё не была женой Зевса, и главной богиней (главной считалась Афина, Владычица Атана), но среди богинь уже фигурировала.
Фирей — «Дверной». Ликоктон — «Убийца волков». Всё это — эпитеты Аполлона.
«Нашему Дионису» — Дионис упоминается в табличках Пилоса, причём именно, как бог вина. Однако параллельно в архаике древние греки поклонялись Рогатому Загрею, которого иногда называли «Старший Дионис». Нотис, он же Бассарей — его фракийский «аналог». Вероятно Дионис, изначально микенский бог, со временем приобрёл черты фракийского. В классическую эпоху греки уже не сомневались в его фракийском происхождении.
Акрат — спутник Диониса, даймон неразбавленного вина.
Имя Феникс правильнее следует произносить, как «Фойникс», то есть «финикиец». В мифах Пелей и Феникс, конечно же, разные люди, они были друзьями. Ну а у нас вот так.
Муравьи — мирмидоняне.
Каркийя или каркиса — хеттское название народа, уже Гомеру известного, как карийцы («варварские кары»).
Энуварио — микенской бог, которого отождествляют с древнегреческим богом войны Аресом Эниалием.
Основано на «Аргонавтике» Аполлония Родосского.
Апаса — будущий Эфес. Милаванда (Милвата) — будущий Милет.
Древние греки позднейших времён были уверены, что гребни на шлемах изобрели карийцы.
Ещё около восьмисот лет никто в Греции не будет уметь штурмовать крепости. А вот хетты в это время, согласно новейшим данным, уже знали осадные башни и тараны.
Многие мечи бронзового века снабжались ребром жёсткости. Это было преимущественно колющее оружие, в историографии их даже иногда называют «микенские рапиры».
Веллу — в хеттской мифологии царство мёртвых.
Дигон — «дважды рождённый» — эпитет Диониса.
Катаклизм — потоп. В нём отчётливо слышен корень «клисмос» — «чищу, промываю», что намекает на неоднозначное отношение древних греков к этому бедствию.
1269 год до н. э.
Ахет – сезон разлива, с середины июля до середины ноября.
«Ба Великой Исет» — Исет, Исида, одна из главных нетеру, богинь Древнего Египта. Бастет была её «ба» — «проявлением», душой, жизненной сущностью, совокупностью чувств и эмоций.
Пер-Амен — крепость в восточной части Дельты, более известна в античные времена под греческим названием Пелусий, «Изобильный болотами». В описываемое время восточный рукав Нила ещё не начал заиливаться и крепость стояла на берегу. Позже она окажется в 2 километрах от моря посреди болот.
Аскаруни — Аскалон, Ашкелон. Город на берегу Средиземного моря в 70 километрах от Иерусалима.
Пер-Уаджат, Буто — один из древнейших городов мира. Столица Нижнего Египта в Додинастический период. Расположен в Дельте, на западном рукаве Нила.
Шаи — бог вина, виноградной лозы и судьбы. Покровитель человека, следивший за его деяниями, он рассказывал о них на загробном суде.
Гусь — священная птица Амена. На некоторых стелах Нового царства Амен именуется «Прекрасным гусем».
Могучий Бык, Любящий Правду (или любимый Маат) — Канахт Меримаат — «Хорово» имя Рамсеса II.
Ириат — «дворецкий».
Гесиод. Анахронизм, конечно. Ещё несколько веков до него. «Но в главном он прав».
Гебал — Библ.
Сепат — ном, административная единица в Древнем Египте, провинция.
Кусор — финикийский бог ремёсел, строитель самого первого корабля. Йам — бог моря. Благой Господин — Баал, один из главных богов семитского пантеона.
Алаши — Кипр.
Митанни — древнее хурритское государство (XVII–XIII вв. до н. э.) на территории Северной Месопотамии. Некогда главный враг Египта. В описываемое время вассал Хатти, на него покушается Ассирия.
Ишшакку — аккадский, старый, фактически еще не вполне царский титул правителя Ашшура.
Сестар — (SES-tar) — на хеттском братство, брат.
В греческих мифах Тенес, сын Кикна, участник Троянской войны на стороне Трои, основал на острове Левкофрис город своего имени, от которого и сам остров стал называться Тенедосом.
Утроба — Дельфы.
Хасами — лувийское слово, означает «семья» и «народ».
Куссат — выкуп жениха за невесту.
Иллуянка, змей подземного мира, ассоциировался также с ветром, вихрем и аккадским богом ветра Эллилем.
Инар — хетто-лувийский бог мужской силы.
Куду-Или — хетто-лувийский проводник душ, аналог Гермеса Психопомпа Душеводителя.
Гиппогоги — корабли для перевозки лошадей.
Согласно данным археолога Манфреда Корфмана, нижний город Трои VI окружала деревянная стена.
На причину, по которой Лигерон получил такое прозвище («а» — отрицание, «хейлос» — губа) намекает Аполлоний Родосский — Пелей выхватил сына из огня, в котором его держала Фетида.
Веллу — сельская местность. Ранее мы указывали, что «Полями Веллу» назывался загробный мир. У хеттов и лувийцев веллу в более широком смысле — нечто обжитое, цивилизованное, противоположное гимра — дикой местности.
Гектор и означает — «хранитель».
В Илиаде боги обманули Гектора видением его брата, «богобоязненного» Деифоба. Гектор подумал, что тот поможет ему в бою с Ахиллом и подаст запасное копьё.
Алаши — Кипр.
Кетима — город Китион на Кипре (сейчас Ларнака).
Окалина — «свинцовый блеск», галенит, сульфид свинца. Нитри — сода.
Хазанну — градоправитель.
Титул царицы происходит от личного имени супруги легендарного царя Лабарны — Таваннанны. Он был пожизненным. Часто жена правящего царя не получала его, поскольку он был занят матерью царя и довольствовалась меньшим по значимости титулом «наптарту». Таваннанны имели очень большую политическую власть.
Сарикува — хеттская постоянная армия.
В Илиаде Ахилл поразил Гектора в шею.
Слово «теламон» как раз и означает ремень от щита. Большие прямоугольные «башенные» щиты были распространены среди микенцев за 200-300 лет до описываемых событий, однако память о них сохранялась очень долго. Такой щит Аякса Теламонида описал Гомер спустя четыре века после Троянской войны.
Имя Рамсеса более правильно произносить, как «Рамесису».
Хенапи — булава Бога Грозы.
Асандули — хеттские гарнизонные войска.
Ауриялла — дозорные на постах. Вохеската — дозорные в патрулях.
Гал-картаппа — начальник колесничего подразделения неизвестной численности.
Аму — овцевод, общее название всех кочевников. Египтяне придавали этому слову крайне негативный оттенок — скотоложец.
Да, хетты считали, что деяния людей, сомнительные с точки зрения законов или морали, нуждаются в объяснении богам. Архив из Хаттусы, сохранившийся до наших дней, полон таких объяснений.
Халентува — царский дворец у хеттов.
Греки считали Пупом Земли омфал, священный камень, который хранился в Дельфах (Утробе).
Кенотаф — символическая гробница без покойника. Их строили в Древнем Египте и Древней Греции, если человек пропал без вести или тело утрачено. Некоторые пирамиды считаются кенотафами.
Вуруллия — Новый год у хеттов, отмечался в марте.
Антахшум — один из главных праздников хеттов. Назван в честь цветущего весной растения, возможно шафрана. Празднование сводилось к объезду царём и царицей крупнейших городов (в каждом из которых совершались жертвоприношения) и занимало тридцать восемь дней.
Марнува — хеттское пиво.
Так и сохранилась эта «свинья в свинарнике» в царском архиве до наших дней.
В античности и Средние Века этот проход назывался Киликийские Ворота.
Катпатука — Каппадокия.
Люди аланцу — дворцовые служители, участники религиозных ритуалов. В их обязанности входили танцы, игра на музыкальных инструментах, чтение молитв и ряд других занятий.
«На ту сторону моря» — эта формула в анналах Хаттусили подразумевает ссылку на остров Кипр. Хетты ещё пожалеют, что оставили Урхи-Тешшуба в живых, но это будет значительно позже.
1259 год до н.э.
Величайший Мааткара — женщина-фараон Хатшепсут, которую официально именовали, как мужчину.
7 декабря 1259 года до н.э.
Мерсер — Мурсили II.
Сеперер — Супиллулиума I.
Менмаатра — Сети I.
Менпехтира — Рамсес I.
Димашку — Дамаск.