В коммуналке, что на проспекте Механизаторов, пахло мышами, огуречно-укропным рассолом, духами «Красная Москва» и звенящей тишиной, которую лишь изредка разбавляло трамвайное дребезжание, но где-то далеко, аж на проспекте.

Сама упомянутая квартира, как в принципе весь райончик на Механизаторов, могли бы считаться довольно-таки уютными, если бы не люди. Сейчас две из четырех комнат пустовали — Валерий Горшков после развода и неудачного «вразумления» непослушной супруги прятался где-то в казематах местной психушки, а пожилая соседка Римма Марковна оказалась тем ещё тёртым калачом: быстренько сориентировалась и пристроилась в приживалках у недорезанной супруги Горшкова. Остальные же обитатели — Фёдор Петров (в миру — Петров-Водкин, тунеядец и инвалид с явно липовой справкой) и многодетный крановщик Грубякин с «любимой» тёщей Клавдией Брониславовной, в борьбе за лишние квадратные метры заветной жилплощади регулярно вели кровопролитные коммунальные войны, с попеременным успехом пытаясь выжить друг друга.

Допотопное радио в недрах кухни внезапно кашлянуло и громко пожаловалось скрипучим голосом:

— Московское время, двенадцать часов!

Затем раздался треск, пощёлкивания и голос торжественно продолжил:

— В эфире передача для трудящихся «В рабочий полдень».

После этого раздалось небольшое потрескивание и голос ведущей, явно взбодрившись, с придыханием проинформировал:

— Наша слушательница, Раиса Ивановна Бобрик, швея-мотористка из поселка Хряпино, просит, чтобы мы поставили для неё песню «Бубенцы звенят, играют» в исполнении Леонида Утёсова.

Заиграла песня о бубенцах и суровой судьбе бедной невесты.

— Мама! Сделайте потише! Я же Лёшку укладываю! — возмущённо крикнула из комнаты Зинка, супруга Грубякина.

В доказательство раздался детский рёв. Музыка моментально стихла.

Когда Элеонора Рудольфовна, мать Валеры Горшкова, вошла на кухню, Клавдия Брониславовна, в старом халате и в бигуди, как раз помешивала что-то в кастрюльке, судя по запаху — манную кашу, и тихо ворчала себе под нос.

— Здравствуйте, соседушка, — слащаво расплылась в улыбке Элеонора Рудольфовна, — а что это вы концерт по заявкам сегодня не слушаете? Радио опять сломалось?

Клавдия Брониславовна зло вспыхнула и принялась ещё активнее перемешивать кашу.

— Да, какое там радио! — расстроенно проворчала она, — Зинаида Алёшеньку спать сейчас укладывает, вот и стараюсь не шуметь. Как же это всё надоело, если б вы только знали! Невозможно в такой тесноте жить — ни радио не послушать, ни телевизор посмотреть! Сил моих больше нету!

— Да, кошмар, — с готовностью поддакнула Элеонора Рудольфовна, набирая воду в чайник, — с возрастом всё больше хочется тишины и спокойствия.

— И главное, зятю всё никак квартиру не дают!

— А вы в профком писали? — подкинула дровишек Элеонора Рудольфовна.

— Да что там писать! — аж вскинулась Клавдия Брониславовна, и, понизив голос до шепота, чтобы Зинка не услышала, тревожно продолжила, — он же, гад такой, хоть и ударник на производстве, но в Партию наотрез вступать отказался. Представляете? Но это то ладно, но он же прилюдно заявил на партсобрании, дебил такой! Критиковать начал, скотина! Вот теперь с квартирой и маринуют. А я говорила Зинке, не выходи за него! Так кто ж меня послушается?!

От злости Клавдия Брониславовна так резко сдёрнула кастрюльку с конфорки, что чуть не расплескала всю кашу.

— «Кто ж меня, мамо, с четырьмя детьми замуж возьмёт?» — перекривила она Зинку гнусным голосом и, торопливо оглянувшись на дверь, не услышала ли Зинка, продолжила жаловаться, — лучше бы без этого своего замужа сидела. Давно бы уже квартиру, как матери-одиночке, дали бы.

— Ну да, как раз вон в новом микрорайоне дома строятся, с улучшенной планировкой, — поддакнула Элеонора Рудольфовна, с удовольствием ковыряя больное место соседки, — трёхкомнатную сразу дали бы вам. Ой, не выключайте газ, я чайник поставлю.

Клавдия Брониславовна только яростно засопела и принялась мыть посуду.

— Там же и парк рядышком, и до поликлиники всего две остановки, — продолжила сыпать соль на рану Элеонора Рудольфовна, откручивая газ побольше, — я вот одна живу в двухкомнатной квартире. Какая красота, скажу я вам! Что хочу — то и делаю. И никто мне не указ!

— Если бы этого алкаша Петрова выжить, — мечтательно протянула Клавдия Брониславовна, — можно было бы расширить жилплощадь. Да и комната Миркиной вон пустая стоит, никак не подобраться!

— Ну ничего, вот скоро мой Валерочка вернется и наведёт тут порядок… — торжественно сообщила Элеонора Рудольфовна, с заговорщицким видом.

— А как же…? — округлила глаза Клавдия Брониславовна и осеклась на полуслове.

— Что как же?

— Ну, Лидия как же?

— Аааа… тварь эта! — зло фыркнула Элеонора Рудольфовна, пыл которой сразу поутих.

Теперь уже Клавдия Брониславовна с удовольствием прошлась по нервам соседки:

— Она же его сразу посадит.

— Да нет, не посадит, — покачала головой Элеонора Рудольфовна, засыпала в заварник чаю и залила кипятком, — забрала она заявление, мне Семён сразу позвонил. Так что Валерочка выйдет и наведёт здесь порядок!

— А когда выйдет? — напряглась Клавдия Брониславовна, которую новость о возвращении соседа совсем не обрадовала.

— Да на следующей неделе должен. Там комиссия по вторникам заседает. Значит, или во вторник, или в среду. — Элеонора Рудольфовна достала из буфета пузатую чашку и небольшую фаянсовую сахарницу.

— А почему это она вдруг заявление забрала? — продолжила любопытствовать Клавдия Брониславовна.

— Точно не могу сказать, но Семён что-то такое говорил, что ей для характеристики это не надо.

— А куда характеристика?

— Говорят, на повышение опять идёт, мразота такая, но куда точно — не знаю, — голос у Элеоноры Рудольфовны от обиды дрогнул и сахар просыпался мимо чашки. — И вот где справедливость?! Была чушка чушкой! Замухрышка зачуханная, тупица никому не нужная! Я её из болота колхозного вытащила, в люди вывела! А она, тварь неблагодарная, сколько зла нашей семье принесла!

— Да уж, — согласилась Клавдия Брониславовна, вытирая помытую кастрюльку вафельным полотенцем, — смотреть на неё тошно.

— А вы давно её видели?

— Да нет, приезжала тут пару дней назад. И знаете, соседушка, костюм на ней импортный, венгерский. Я такие в «Военторге» видела, но там всего пару штук выбросили и то, маленькие размеры. Не иначе блат у нее там есть.

— Не удивлюсь, как она его получила! — фыркнула Элеонора Рудольфовна.

— А на Свете курточка тоже импортная, розовая. У нас ни у кого из детей таких курточек нету. И где она только берет всё это?!

— Светлана — моя внучка! А она отобрала, тварь такая, воспользовалась обстоятельствами, что Олечка ответить ей не могла, жизненные трудности у неё были… А я болела тогда, тоже помочь ничем не смогла. Вот так мы и потеряли Светлану.

— Кошмар какой, — равнодушно поддакнула Клавдия Брониславовна, для поддержания разговора.

— Но ничего, недолго ей осталось за мою внучку деньги от государства тянуть. Вот вернется Олечка и мразь эта за всё ей ответит!

— Да вы что?! А когда вернется? — от любопытства Клавдия Брониславовна даже перетирать тарелки бросила.

— В октябре. Через месяц, — похвасталась Элеонора Рудольфовна.

— А что же так? Не понравилось ей в Чехословакии? — не удержалась от тонкого ехидства Клавдия Брониславовна.

— Да просто климат не подошел, — выкрутилась Элеонора Рудольфовна и, чтобы сбить соседку с неприятной темы, добавила, — она же лучшая актриса в нашем городе, очень талантливая, её здесь с руками-ногами в театр возьмут.

— А Света?

— Конечно, и Светлану она обязательно заберёт, — безапелляционным тоном продолжила развивать наболевшую тему Элеонора Рудольфовна.

— И где они жить будут? — съехидничала Клавдия Брониславовна. — У вас?

— Да зачем у меня-то? — недовольно отмахнулась та, — отец Светланы квартиру же ей оставил. Трёхкомнатную. Вот и будут там жить. Может, ещё и я к ним перееду.

— Да что вы говорите! А разве её Лидия к рукам не прибрала?

— Вот как раз потому эта дрянь и оформила на Светлану опекунство! Из-за квартиры!

— Ну примерно так я и думала, — заявила Клавдия Брониславовна и, высунувшись в окно, крикнула, — Павли-и-ик! Пашенька-а-а! Иди кашку кушать! Иди сюда, гад такой!

Элеонора Рудольфовна подхватила чашку с чаем и ушла, оставив после себя еле уловимый запах нафталина и старости.

— Ну да, ну да, как же! Актриса она талантливая! — чуть слышно проворчала себе под нос Клавдия Брониславовна, отходя от окна, — знаем мы таких актрис, насмотрелись. Хотя если у них с Валеркой получится поставить эту выскочку Лидию на место — это будет просто прекрасно!

— Лидия! — сварливым голосом сказала Римма Марковна и я внутренне напряглась, сейчас начнется.

— Слушаю, — пришлось ответить. Римма Марковна не любила пассивности в разговорах и отделаться общими междометиями у неё не прокатывало.

— На выходные нужно ехать в Малинки! — строго заявила она. — Поедем все на два дня.

— Зачем? — поморщилась я, на выходные у меня были другие планы.

— Как это зачем? Как зачем?! — аж подпрыгнула от возмущения Римма Марковна, — нужно перевезти банки с консервацией, заквасить капусту. Да и грибы пошли. Вон Роговы позавчера два ведра опят и целый бидончик груздей привезли!

— Ну давайте, я вас в субботу утром отвезу, а потом в воскресенье обратно заберу? — предложила я, внутренне вздыхая, что подрыхнуть хотя бы до девяти утра на эти выходные мне явно не светит.

— Лидия! — возмутилась Римма Марковна, — а что, на старости лет я должна сама на яблоню лазить за яблоками?

— Светка поможет, — привела убойный, на мой взгляд, аргумент я.

— Но я не могу! — высунулась из комнаты мордашка Светки.

— Что значит не могу? — начала закипать Римма Марковна, — это ещё что за фокусы такие?

— Это не фокусы! — с обидой в голосе воскликнула Светка, — мы же с ребятами договорились макулатуру собирать.

— Подожди, Света, — попыталась вспомнить я, — разве сбор макулатуры у вас на субботу назначен? По-моему, на родительском собрании классная руководительница говорила, что во вторник всё будет.

— Ну и что, что во вторник! — закричала Светка, — просто мы хотим собрать наперёд побольше макулатуры, а во вторник же все побегут собирать, и мы сможем только немножко. А нам надо, чтобы у нас больше всех было. Мы должны получить первое место в соревнованиях! Как ты не понимаешь этого!

— Света, но и ты пойми, у вас будут и пионеры собирать, не только вы, — попыталась вразумить упрямого ребёнка я, — ты хоть соображаешь, что здоровый семиклассник один унесет столько макулатуры, сколько вы всем классом?

— Пионеры будут металлолом собирать, — чуть насмешливо, словно неразумному дитяти, объяснила мне Светка, — а макулатуру — только октябрята.

— Но ты же ещё не октябрёнок даже…

— Ну и что! Ты что, не понимаешь разве?!

— Извини, не понимаю, — призналась я, — объясни.

— Если у нас будет первое место за сбор макулатуры и грамота, то, когда нас будут принимать в октябрята — все захотят в мою звёздочку. И я выберу самых лучших.

— Света, но ты же не одна будешь собирать макулатуру? И другие ребята будут.

— Да! — запальчиво огрызнулась Светка, — еще со мной будет Толька Куликов, Санька, Мишка и Васька из третьего дома.

— О! Да ты с Куликовым пакт о примирении заключила, я смотрю? И с третьедомовцами?

— Да! Заключила! — вскинулась Светка, — они поддержали мой план. И они тоже хотят себе лучших ребят в звёздочки отобрать.

— А как макулатуру потом делить будете? Первое место же одно только.

— Ты совсем ничего не понимаешь, — вздохнула Светка, изумляясь моей непонятливости, — мы будем работать группой, впятером, займем первое место и получим грамоту, а когда станем октябрятами каждый из нас возглавит свою звёздочку!

— Света, а если вас всех в одну звездочку определят? — удивилась на такой гениальный рейдерский захват юных октябрят я. — И что тогда?

— Ну тогда командиром буду я!

Римма Марковна, которая молча и терпеливо слушала наш спор, наконец, не выдержала и поставила точку в дискуссии:

— В общем так. В субботу с утра в Малинки поедем все, а вернемся в воскресенье, — проворчала она. — И нечего свои аферы на выходных проворачивать.

— Но я вообще-то планировала в субботу сходить в парикмахерскую, — возмутилась я.

— Ничего не знаю! Яблоки собирать надо. И грибы.

По аллее у Дома культуры навстречу нам шла молодая женщина, лет двадцати — двадцати пяти, в коротком, по нынешней моде, легком плаще и в ярко-бордовых лакированных туфлях на высоких каблуках. За руку она вела без умолку болтающего совсем ещё мелкого карапуза в зелёном картузе с помпоном.

Я так засмотрелась на эти её обалденные туфли, что от неожиданности чуть не споткнулась, когда Светка вдруг выдала:

— Мама, я хочу братика! Как этот! Смотри, какой миленький!

Чтобы отвлечь ребёнка от опасной темы нужно сразу же переключить его внимание, это я прекрасно помнила ещё из той, моей прошлой жизни. Поэтому я быстро сказала:

— И что же ты, Светка, будешь теперь со сбором макулатуры делать?

Тема оказалась настолько благодатной, что всю оставшуюся дорогу от магазинов, куда мы ходили покупать резиновые сапоги для походов по лесу и заодно кое-каких продуктов, Светка возмущалась. Мол, деспотичная Римма Марковна не разделяет её позиции на первенство среди октябрят, потому что для неё какие-то паршивые грибы и яблоки дороже личного счастья Светки. А личное Светкино счастье, по мнению самой Светки, как раз и заключалось в том, чтобы в никакие Малинки на выходные не ехать, а лучше собрать всю макулатуру в городе, занять первое место и показать им всем.

— Ты понимаешь? Понимаешь?! — горячилась она, аж подпрыгивая от переполнявших эмоций, — от этого же зависит всё!

— Ну разве других конкурсов больше не будет? — попыталась смягчить Светкино недовольство я.

— Будет! Смотр стенгазет будет, — отмахнулась Светка, — но это всё не так серьёзно, как макулатура. Да и рисую я не очень, а у Ленки Ежовой из первого «А» старший брат художник. Вот он как нарисует, и её стенгазета сразу все первые места займёт! А Ирка Куничкина из первого «В» так вообще стихи пишет. Так что ничего мне не светит.

— Ну у вас же честное жюри будет, — проявила педагогическую толерантность я, хотя сама прекрасно помнила мой прошлогодний дебют со стенгазетой и как там всё происходит. — Если ты интересно всё оформишь, то вполне можешь и победить.

— Нет, я лучше макулатуру собирать буду, — упёрлась Светка и тут же добавила, без всякой логики, — и я очень хочу маленького братика!

В спорах мы дошли до подъезда, где на лавочке примостились соседские старушки — Варвара и Клавдия. Они со смаком лузгали семечки и обстоятельно обсуждали последние новости:

— У Райки из третьего дома скоро ребеночек будет. Она потому на всё лето в деревню к своим и уехала.

— Не может быть, у неё же и так четверо.

— А я вам говорю…

— Добрый день! — громко поздоровалась Светка и неожиданно заявила. — Ага, ага, а у меня скоро будет братик! Мама Лида мне купит!

Я аж растерялась от такого Светкиного вероломства, а обе старушки уставились на мой живот блестящими от любопытства глазами. Новость настолько их потрясла и ошеломила, что всегда жадноватая Клавдия даже не обратила внимания, как семечки из бумажного кулька посыпались на землю.

Ну всё, капец, вот это я реально попала.

В Малинки мы выехали поздно. Сперва очень долго собирались: домовитая Римма Марковна, несомненно, хотела взять с собой всего и побольше, включая вафельницу, мясорубку и массивный финдибобер для лепки пельменей (запамятовала, как он правильно называется). Затем, когда мы уже уселись в машину, она вспомнила, что забыла светкин учебник по английскому (та занималась дополнительно). Пришлось возвращаться и искать (хитрая Светка запрятала его на шкафу, надеялась, что все забудут).

Потом оказалось, что не взяли крышки для закатки варенья.

Затем вспомнили о том, что на даче в прошлый раз закончилась соль. То есть соль-то была, но вот крупная — закончилась, а Римма Марковна наотрез отказывалась солить капусту любой другой солью. Соответственно бежать в магазин выпало мне (кто бы сомневался), хорошо, что он совсем рядом, в соседнем дворе.

Апогеем всего стало известие о том, что ключ от дачного дома остался в городской квартире. Римма Марковна схватилась за сердце и вознамерилась умереть прямо на месте. Пришлось возвращаться с полпути (отъехали от города уже километров на шесть).

В результате в залитые солнцем Малинки добрались почти к обеду, когда полуденный зной настолько затопил всё вокруг, что воздух аж звенел. Римма Марковна была сердита, аки сыч:

— Полдня потеряли! — шипела она непонятно на кого.

Я старалась не реагировать, а Светке было всё равно.

Хотя такую её реакцию понять было трудно: ну приехали чуть попозже, ну и что с того? По грибы, значит, завтра с утра сходим, а сегодня как раз с капустой и яблоками разберемся. Но нет, Римма Марковна раздражалась и ворчала что-то себе под нос. Слов разобрать было невозможно, да я особо и не пыталась.

Так и доехали, в молчании и ворчании по растрескавшейся грунтовой дороге между пшеничных полей с редкими вкраплениями васильков и маков промеж налитых колосьев. Часть хлебов уже собрали, и сине-алые цветы выделялись на этом фоне ещё сильнее.

Странно, обычно она всегда максимально собрана, заранее всё пишет на список, чтобы ничего не забыть, хлопочет, по десять раз перепроверяет, а сейчас не пойми, что творится, стареет что ли?

И только в Малинках, когда я вошла в заросший травой двор, сразу стало понятно, к чему был весь этот спектакль, включая плохое настроение Риммы Марковны. Во дворе, у погреба под старой разлогой яблоней, стояла огромная дубовая бочка, возле которой хозяйничал… Будяк.

— Добрый день, соседки! — бодро крикнул он нам и жахнул из ведра воду в бочку. — Что-то ваша бочка совсем рассохлась, Римма Марковна. Пришлось замачивать. Пусть набухнет, а то протекать будет.

— А как же моя капуста? — стрельнув в мою сторону глазами, равнодушно запричитала Римма Марковна, которая при виде Будяка никакого удивления абсолютно не высказала, хоть и попыталась потом изобразить изумление. Из чего сразу становилось понятно, кто именно является режиссером всей этой чудо-постановки.

— Дня три она должна помокнуть, как минимум, — заявил Будяк авторитетным тоном и, подхватив два пустых ведра, шустро отправился к колодцу.

Я выразительно посмотрела на Римму Марковну.

— Это не я! — агрессивно огрызнулась она, хотя я вообще ничего не спрашивала.

— Пётр Иванович к нам вчера днём приходил, и баба Римма сказала, чтобы бочку из погреба надо вытащить, потому что ты все время одна, а мне нужна сестричка, — наябедничала Светка и тут же экспрессивно добавила, для аргументации топнув ножкой, — но я хочу братика!

Римма Марковна сделала вид, что она вообще не при делах и юрко прошмыгнула в дом. Будяк, который нес два ведра с водой и всё прекрасно слышал, тотчас же поставил их на землю прямо посреди дорожки и внезапно заторопился куда-то по своим делам. А сделавшая своё чёрное дело и даже не подозревающая об этом Светка постояла немного, подняла с травы большое сочное яблоко и, надкусив его, весело поскакала куда-то в сторону малинника.

Я осталась во дворе одна, в окружении сумок, авосек и ящиков. Маленькая стрекоза с рыжими крылышками с треском пролетела мимо и уселась на увязанную в холщовую торбу кастрюлю с едой.

Я вздохнула и пошла разбирать барахло.

Уютно укрывшись пледом, я сидела в допотопном плетеном кресле на веранде и вязала Светке тёплый шарф. Освещения от лампы не хватало, поэтому я зажгла две свечи, которые рачительная Римма Марковна по старой повоенной привычке хранила всегда под рукой, и они сейчас горели, весело потрескивая и бросая вытянутые тени на стену. В это позднее время вокруг: и в саду, и во дворе, и за забором на улице — было тихо-тихо, если, конечно, не считать оглушительного треска сверчков, что для сентября было совсем несвойственно, а ещё свирепого пыхтения ёжика, который всё лето жил у нас в поленнице и по ночам выходил во двор поохотиться. Обычно он подъедал мертвых пчёл и прочих насекомых. Пахло нагретой за день травой, яблоками и еле уловимыми духами «Дзинтерс» от кофты Риммы Марковны, а когда налетал лёгонький ветерок, от озера шел густой запах аира и сухого камыша.

Хотя погода все последние дни стояла жаркая, по вечерам уже становилось зябковато. Поэтому я надела старую растянутую кофту Риммы Марковны (зато тёпленькая) и укутала ноги в плед. После обеда я увезла своих в город — завтра Светке в школу, сама же потом вернулась обратно на дачу, так что этот вечер у меня выдался относительно свободным, чтобы всласть посидеть в тишине, подумать, помечтать.

Я перекинула зелёную шерстяную нить и вытянула петлю желтого цвета. Вязание на спицах, собирание моделей самолетиков, и прочая подобная мелкая моторика — это, говорят, сродни медитации. Во всяком случае, в тибетских монастырях именно так считают. Правда там вроде как вяжут крючками и вышивают, но точно не помню.

Потрескивание свечей, звуки ночного сада, тихий стук спиц — всё это создавало еле уловимую мелодию, под которую хорошо думалось. А подумать было над чем.

Первая мысль — а что я вообще здесь делаю? Жизнь мне дала какой-то запредельно уникальный шанс — прожить всё заново, имея знания человека из двадцать первого века. А я чем занимаюсь? Какая у меня цель, кроме обустройства мещанского комфорта? Неужели собрать семь слоников на трюмо — это и есть моя миссия? Так сказать, главный мещанский приз? Я так задумалась, что не слышала ничего вокруг, а когда голос раздался рядом — аж вздрогнула.

— Я тебя напугал, Лида? — спросил Будяк, присаживаясь на табуретку напротив.

— Скажи, зачем ты сейчас пришел? — нахмурилась я. — Поужинать мы поужинали, что еще?

— Я тебе неприятен?

— Пётр Иванович, — поморщилась я, — я специально взяла два отгула, чтобы побыть одной. Устала я адски. И вот мне сейчас совершенно не хочется что-то выяснять, доказывать и всё остальное. Говори, что хотел и дай мне выдохнуть.

Будяк помедлил и признался:

— Я думал, ты из-за меня осталась, Лида.

— Ну, ты уже узнал, что нет, — пожала плечами я и сердито чертыхнулась, обнаружив, что спустила петлю еще в предыдущем ряду и всё вязанное полотно перекосило. Придётся целых два ряда теперь распускать.

— Что я опять не так сказал, Лида, что ты злишься?

— Будяк! — рыкнула я, — ты кем сейчас себя возомнил? Ты почему такие выводы делаешь, твоё драгоценное величество?! Осталась я исключительно из-за тебя, ага! И ругаюсь тоже из-за тебя! А на самом деле — у меня петля на шарфике слетела и всё распускать придётся. Вот и ругаюсь! — я возмущённо продемонстрировала ему испорченный шарфик.

— Лида, — сказал Будяк, даже не посмотрев на моё вязание, — у меня теперь здесь дом, в Малинках. Да ты и сама уже в курсе, я думаю. В общем, я решил, что мне хочется спокойствия на старости лет.

Я скептически зыркнула на подтянутую спортивную фигуру этого «пожилого человека»: что-то, когда он на эту продавщицу запрыгнул, ни о какой старости и мыслей не было.

Будяк, очевидно, правильно понял мою ехидную ухмылку, потому что сказал:

— Понимаешь, надоела вся эта суета, постоянно куда-то спешишь, бежишь, торопишься. Борешься с какими-то обстоятельствами. Уже хочется быть хозяином собственной жизни. Так-то я давно пенсионер, а в Доме пионеров больше для души подрабатываю. Чтобы дома не сидеть. Но ребятишки есть и в Малинках. Как раз целая футбольная команда своя будет. Я от Дома пионеров здесь кружок хочу взять и буду вести. Хотя мне ещё физкультуру в школе в соседнем селе предлагали, но я не хочу.

— Вот ты ленивый, — равнодушно сказала я.

— Да нет же. Я хочу ходить в лес по грибы, на рыбалку, заниматься огородом. Читать книги, смотреть фильмы, встречаться с друзьями и ездить друг к другу в гости. Это же мой собственный дом, Лида. Дом моей мечты. Пока там ещё много работы, но потихоньку я всё сделаю. Хочу пол перестелить в комнатах, печка там хорошая, а вот лежанку нужно новую переложить, пригласил печника, Кузьмич — дельный мастер. У него сейчас работы много, но в октябре обещал всё сделать. Веранду ещё хочу сделать двойную, деревянной лапшой обить — часть закрытую, часть открытую, чтобы по вечерам там липовый чай пить с мёдом, и чтобы пахло хвоей.

— Это просто сказка, а не жизнь, — ощутила укол лёгкой зависти я.

— Лида, — Будяк заглянул мне в глаза, — послушай, что я скажу.

Я кивнула, мол, слушаю.

— Это в дополнение к нашему тому разговору. Так вот, Лида, я тебя не подгоняю и на твое решение давить не буду. Просто знай. Я живу в Малинках и жду тебя. В любое время дня и ночи. Если ты решишь прийти ко мне — я сделаю тебя счастливой. Во всяком случае постараюсь. Просто, знай это.

С этими словами он встал и, не прощаясь, и пошел через двор к воротам. Скрипнула калитка и я осталась одна. Вязание выпало из моих рук и клубочек зелёной шерсти покатился аж под стол. А я всё сидела и смотрела в сгущающуюся темноту двора.

Нужно ли говорить, что этим вечером шарфик так и не был довязан?

— Лидия? — резко взбледнул Горшков.

Бывший лидочкин муженёк изменился. Постарел, подурнел, обрюзг. Намечающуюся лысину уже не могли скрыть жидкие волосёнки, а под глазами залегли вместительные мешки. Странно, он же жил в больнице, считай санаторий — кормят, поят, выгуливают, регулярно делают клизмы. Почему же он так изменился? Неужто совесть замучила? Или такие есть в нём что-то от Санта Клауса и его таки держали на сильнодействующих лекарствах?

— Ну да… — начала отвечать я, но закончить фразу не успела — Горшков захлопнул дверь прямо перед моим носом.

Я аж отшатнулась от неожиданности, больно стукнувшись локтем об стену, аж ток по руке пошел.

Нет, ну я, конечно, ожидала всякого, а увидев Валеру, вообще всякого, вплоть до прыжков на меня с ножом и криками «Зарежу, убью, ненавижу!». Но вот так вот тупо — просто взял и захлопнул дверь перед носом — я даже не знаю, как это всё и прокомментировать. И вот что мне теперь делать? Долбиться в двери? Лезть в окно? Караулить бывших родственников у подъезда, ведь рано или поздно продукты у них закончатся, и они вынуждены будут выйти на улицу.

Я растерянно оглянулась, немного подумала и нажала на звонок.

Потом еще.

И еще…

И опять еще…

В общем, я мучила звонок до тех пор, пока в модной по этим временам мелодии (птичья трель) не начали проявляться обречённые хрипло-лающие нотки. То ли программу заглючило, то ли контакты я прожгла.

— Что тут происходит? — раздался возмущённый голос снизу.

Я оглянулась — по лестнице поднималась ещё одна лидочкина эксродственница, Элеонора Рудольфовна, к которой, в принципе, я и пришла. Хоть свекровушка изрядно запыхалась, таща тяжелые авоськи вверх, но в принципе выглядела довольно неплохо и даже не растратила остатки былой красоты: всё такая же лоснящаяся, с масляными глазками-буравчиками и настороженно-возмущённым взглядом на весь мир.

Увидев, что это я, она резко затормозила:

— Лидия?! — обличительно взвизгнула она и, пошатнувшись, неловко взмахнула руками, выронив одну авоську. Раздалось смачное «блям-с» и на ступени лестницы обильно потекло что-то белое и желтое. Скорей всего, разбились яйца и молоко.

— Добрый день, Элеонора Рудольфовна, — вежливо поздоровалась я и, ткнув указательным пальцем на дверь, поинтересовалась. — А что, разве Валерия уже вылечили?

— Да ты! Ты! — от возмущения и осознания причиненного ущерба Элеонору Рудольфовну переклинило, и она, словно выброшенная на берег камбала, смешно пучила глаза и разевала в беззвучном крике рот.

— Что ж вы так неосторожно, — приветливо сказала я. — Продукты вон разбили, лестницу запачкали, теперь мыть придётся. Ещё и шумите.

— Аааххха… — Она хватала ртом воздух и от усилий её вспотевшее лицо налилось дурной кровью, и я аж испугалась, что её хватит удар. Ещё инфаркта мне тут не хватало.

— Тихо, тихо, Элеонора Рудольфовна, — постаралась придать своему голосу мягкости я, где-то, ещё в прошлой жизни, я читала, что при истерике с потерпевшим нужно разговаривать как с ребёнком. — Ничего страшного ведь не случилось. Ещё раз потом в магазин сбегаете…

Элеонора Рудольфовна издала мучительный стон и схватилась за сердце.

— Мне только спросить, — торопливо сделала заявление я, пока она окончательно не упала в обморок. — Это правда, что Ольга возвращается и хочет забрать Свету?

— Да! — справившись с собой выпалила Элеонора Рудольфовна, и столько концентрированного злорадства было в её голосе, что я прямо удивилась, насколько бессердечна эта женщина.

— С чего это вдруг? — продолжила допрос я, участливым голосом.

— И Светлану заберёт, и квартиру, которая ей полагается, и которую ты незаконным путём выманила у её умирающего мужа! — взвизгнула Элеонора Рудольфовна, да так громко, что под соседней дверью послышалось какое-то торопливое шорканье — там явно подслушивали, а в квартире Горшковых резко распахнулась дверь — видимо, Валера тоже услышал вопли мамочки и решил прийти на помощь (ну, или же был голоден и хотел спасти продукты).

— А что, чешский муж, владелец заводов и поместий, её под зад ногой пнул? — вполне миролюбиво поинтересовалась я, просто из вежливости, исключительно для поддержания разговора.

— Да ты! Ты! — заверещала Элеонора Рудольфовна, но от переизбытка эмоций сбилась и фразу закончить внятно не смогла.

— Так вот, Элеонора Рудольфовна, — воспользовалась паузой я, и мой голос стал на градус холоднее, — передайте своей доченьке, что если она хоть рыпнется в сторону Светки, я её уничтожу!

— Света — Олина дочь! — выдала сакраментальную фразу бывшая свекровь.

— И что?

— Её родная дочь!

— От которой она отказалась, — сказала я, — и вы, кстати, тоже. У меня даже расписки ваши есть. Суммы правда помню не точно, но могу глянуть.

— Ты воспользовалась её трудной ситуацией! — зашипела Элеонора Рудольфовна и свирепо зыркнула на Горшкова в поисках поддержки.

— Бессовестная! — поддакнул Валера, правда неубедительно.

— Валера, закрой рот, я с мамой говорю!

— Хамка!

— Валера, ещё одно слово и тебе будет не только Кобзон завидовать, но и хор китайских мальчиков!

— К-каких? — не понял Горшков.

— Выхолощенных, Валера! — уточнила я и для иллюстрации указала пальцем на горшковские бубенчики.

— Да ты! Ты! — резко сдулся Валера, на всякий случай прикрыл ладошкой достояние, и бочком, бочком начал пробираться обратно к двери.

— Вернемся к теме разговора, — строго сказала я и пригрозила Элеоноре Рудольфовне, — а если будете лезть в нашу со Светой жизнь — я куда надо пожалуюсь. Ваша Олечка теперь неблагонадёжная, так что посмотрим, кто кого!

— У меня есть связи! — гордо парировала Элеонора Рудольфовна, — так что всё у Оленьки будет хорошо! И Света скоро уже будет жить с родной матерью.

В этот момент Валера Горшков оказался у двери и изо всех сил дёрнул ручку, так, что дверь аж скрипнула.

— Валера! — возмутилась я, — не шарпай ручку! Аккуратнее!

— Какое твое дело? — вытаращилась бывшая лидочкина свекровь, — пусть шарпает, сколько хочет.

— Как это какое? — удивилась я, — эта квартира — Светино наследство. Так что попрошу поаккуратнее. Не хочу потом за ремонт переплачивать.

— Какое наследство? Что за бред? — лицо Элеоноры Рудольфовны пошло пятнами.

— Это не бред, — ответила я. — У вас же, кроме Светочки, больше внуков нет, Ольга явно больше рожать не собирается, от Валеры толку не было и не будет. Получается, что квартира скоро достанется Свете.

От осознания столь простого и логичного факта перекосило теперь уже не только Элеонору Рудольфовну, но и Валеру.

Ни слова не говоря, бывшая свекровь подхватила уцелевшую авоську и, зло поджав губы, направилась к двери.

— Мамо! — воскликнула я и, когда она обернулась, показала пальцем на мутную лужу на лестнице — омлет свой не забудьте.

В ответ родственнички демонстративно захлопнули дверь, так что кусок штукатурки обвалился.

Я нахмурилась. Вот гады, таки ремонт потом делать придется.

Я как раз выехала из города и уже поворачивала на дорогу, ведущую в сторону деревни Красный Маяк, как на развилке у безымянной стелы в виде огромной звезды и двух гипертрофированных пузатых колосков, подняла руку старушка. Обычная такая, божий одуванчик, в тёмном платке и с двумя огромными увесистыми сумками.

Я остановилась.

— До Графского? — строго спросила старушка, цепко хватаясь за дверцу автомобиля.

Я сперва даже не поняла, что за Графское такое, но потом вспомнила, что это же название Красного Маяка до революционного переименования.

— Да, — не успела ответить я, потому что бабулька уже садилась в машину, рядом со мной, на переднее сидение.

В салоне моментально появился запах старого тела, жареного лука и одеколона «Ландыш — Новая Заря». Я открыла окошко, лучше уж буду пыль глотать, чем все эти запахи.

— Ты мои сумки в багажник поставь, — велела она мне сердитым тоном. — Только синюю осторожно, там посуда, так что ставь сверху, чтобы не побилась.

«Простота хуже воровства» — вот многое мне в этом времени нравится, нравится открытость людей, чувство «плеча», взаимовыручка и помощь друг другу. Но вот эти вот закидоны меня просто бесят. Я согласна, что помочь ближнему, подвезти до деревни, куда автобус ходит не так часто, да и переполнен постоянно — это святое, но вот почему я должна сама таскать чьи-то неподъемные баулы — мне не понятно.

Тем не менее пришлось вылезать из машины, открывать багажник и ставить сумки. К слову сказать, в деревню я ехала не с пустыми руками — помнила, как Лидочкина мать в прошлый раз надавала мне две сумки продуктов. Я хоть моей целью было свести до минимума, а то и покончить с этим странными пассивно-агрессивными родственными отношениями, подарки я всё-таки везла. Не знаю почему так. Просто по-другому не могла.

И теперь мне пришлось вытаскивать свою сумку, пристраивать баулы старушки, затем обратно пытаться впихнуть свою. Места там уже не было, поэтому мою сумку я поставила на заднее сидение.

— А почему мою сзади не поставила? — возмутилась старушка. — Я же говорю, там посуда. Побьётся — будешь возмещать.

На эту сентенцию я не ответила ничего, молча села на водительское сидение и завела машину.

— А посуда у меня дорогая, — не унималась бабулька, — сервиз на двенадцать персон, между прочим, мне по знакомству достался. И бокалы из чешского стекла, бордовые. Так что езжай осторожно и не гони.

Я вздохнула и тронулась.

— Постой, это же ты Скобелевых дочка, да? — близоруко прищурилась на меня старушка, — Лидка, ты, что ли?

Я кивнула.

— А я-то думаю, почему лицо такое знакомое! — продолжала рассыпаться в озарениях старушка. — А ты что же меня, не признала? Бабка Райка я, Миронова, Юлькина бабушка. Хотя ты с нашей Юлькой и не дружила почитай. Это Лариска всё больше с нею на танцульки свои бегала.

Я не знала, кто такая Юлька, поэтому от комментариев воздержалась.

— А ты в село надолго? — спросила бабка Райка. — А то я во вторник на базар в город опять хочу ехать, так хорошо было бы с тобой.

— Не знаю, — ответила я.

Реально не знала. Если всё пройдет, как я планировала, то в обед я хотела выехать обратно. Но информировать об этом бойкую старушку не посчитала нужным, поэтому ответила расплывчато.

— А и правда, — сказала бабка Райка, — откуда ж тебе знать. Работы сейчас на селе — делать, не переделать, так что скорей всего — надолго. Как раз до вторника управишься, и то не факт. Но если не успеешь, то тогда в среду отвезешь меня.

Я не нашлась, что ответить на это, вздохнула, что всю дорогу придется слушать трёп невольной попутчицы, и обречённо порулила дальше.

Хлеба вдоль дороги уже убрали. Так что огромные проплешины нив беззубо щерились рыжеватой стернёй, деревья по обочинам стали понемногу желтеть, небо было синее-синее, и настроение у меня незаметно стало задумчиво-мечтательное.

Бабка Райка включила режим «поворчать», но смысла в её возмущениях особого не было, так что я воспринимала это всё фоном. Больше любовалась природой за окном. Примерно до тех пор, пока в монологе старушки не проскочили странные слова:

— …ну ладно еще ты, тебя-то Шурка ненавидела всегда, с детства, — обстоятельно обсказывала бабка Райка, — а вот чегой она нынче на Лариску-то взъелась — не понятно мне. Но я мыслю так, что…

— Подождите, — невежливо перебила я попутчицу.

— Что? — откликнулась старушка, обрадовавшись, что я хоть как-то реагирую на её болтовню. Видимо привыкла, что остальные обычно отмахиваются от густого «потока сознания» словоохотливой бабки.

— А вы знаете причину, почему меня мать так ненавидит? — сформулировала я вопрос (странно, это мать Лидочки, не моя, но вот я задала вопрос вроде как простой и не касающийся лично меня, а в горле аж ком появился и руки отчего-то задрожали).

— Ну так… — принялась выкручиваться бабка Райка.

— Да говорите, я и так знаю, просто хочу с общественным мнением сравнить, — дипломатично пришла на выручку в щекотливой ситуации я.

— Ну, раз знаешь, — недоверчиво взглянула на меня старушка, но, не найдя ничего подозрительного во мне, осторожно продолжила, — Лариску-то она любит, когда родила, так уж с нею тетешкалась, словно с куклой. А как ты появилась, все думали, что с тобой ещё больше должна, второе дитя, оно же всегда более любимое, уже мамка понимание есть, что к чему…

— И почему? — вернула я бабульку ближе к теме.

— Так это… — смутилась вдруг старушка. — Шурка, говорят, нагуляла тебя. Степан-то он мужик хороший, но покорный, как телок, слова поперёк лишний раз не скажет. А нам же, бабам, в мужиках огонь нужен… ну, ты понимаешь же…

— Угу, — поддакнула я.

Вот оно что. Я примерно так и подозревала.

— А к нам в село парторг приехал, из города, — продолжила заливаться соловьем старушка: от переизбытка эмоций лицо её раскраснелось, глаза горели, в эту минуту, казалось, она помолодела лет на десять. — Молодой, красивенный. А как он на баяне играл — слушать, не переслушать! Все девки за ним умирали. А он как Шурку увидел и всё — на остальных ослеп. А она замужем же была, и Лариске её годика полтора было уже.

Старушка мечтательно вздохнула и продолжила:

— А какая у них любовь была. Как в кино. Идёт Шурка по селу, словно пава. Коса у неё толстенная, сапожки — лакированные ей Степан из города привёз — красавица в общем. А парторг этот стоит за забором и только смотрит ей вслед. А глаза у него такие синие-синие. И тоскливые-тоскливые. Она идёт по селу, а он за ней — провожает значится. Но издалека. Вежество блюдет.

— А как же…? — запнулась я.

— Да он ей так проходу полгода не давал, взглядами этими, — ответила бабка Райка, — а потом Степан на переобучение в город, на курсы, поехал, на два месяца. Их тогда всех молодых отправили. Строго у нас с этим было. Вот и он уехал. А Шурка сама осталась. И тут у них всё и случилось.

— И что?

— А то! — как-то слишком уж сердито проворчала старушка, — гулять-то он с ней погулял, намиловался, сколько хотел, а потом его куда-то в аж соседнюю область перевели, вот он и уехал, даже не попрощался. А потом Степан вернулся и она поняла, что непраздная. Совестно ей перед Степаном и людьми, вот она в петлю и полезла. Но тут Степан в хлев зашел, успел вытащить. А людям сказали, что, мол, не было у них ничего и дитя, то есть ты, — его, Степана. Простил он, значится, Шурку. И тебя как свою родную принял. Вот только Шурка себя не простила и заодно тебя возненавидела. А перед людьми — тихоня тихоней. Но от людей-то ничего не скроешь. Люди всё знают…

Я не нашлась, что сказать на это.

Остаток дороги проехали в молчании.

Уже в самой деревне я не выдержала и спросила:

— Так я, выходит, не Степановна?

— Эдуардом звали его. — ответила баба Райка. — А так-то Степановна. Степан тебя на себя записал.

— А фамилию его вы знаете?

— А чего ж не знать? Я тут семьдесят три года живу — всё село знаю.

— И какая у него фамилия.

— Беляев.

Я выгрузила словоохотливую попутчицу у её ворот и поехала к дому Скобелевых. Разговор предстоял нелёгкий.

Я сидела на подоконнике своего кабинета (шел ливень и увидеть меня в окно с улицы за ледяной стеной воды никто не мог), грызла огромное красное яблоко и размышляла. Я уже полтора года здесь, в этом мире, а занимаюсь всё какой-то ерундой — то ремонт делаю, то мужа-придурка гоняю, то с бабами на работе собачусь. А ведь у меня, как у всякого нормального попаданца, должна быть какая-то миссия. Точнее даже не так, а Миссия. С большой буквы. Другое дело, что нащупать эту миссию я всё никак не могла (или не хотела) — СССР спасать я смысла не видела, да и знаний у меня столь глобальных не было, песен я петь не умела, а всё остальное и так вроде было нормально, и меня вполне устраивало.

И всё как бы и ничего, но в последнее время мне стало скучно. Причем настолько скучно, что я уже не знала, что и делать — не помогала ни бесконечная выматывающая работа, ни сдача экзаменов, ни даже стратегии противодействия матримониальным интригам Риммы Марковны.

Я откусила еще от яблока и задумчиво уставилась в окно — тяжелые косые струи лупили в стекло, растекаясь мутными потоками. В кабинете было тепло и сухо, яблоко было сладким, работы срочной не намечалось, так что если бы не скука, то я могла бы констатировать, что жизнь вполне удалась.

И взглянула на многострадальную репродукцию «Алёнушки у омута» и тут мне в голову пришла гениальная мысль. Озарение. В общем, вспомнился приём из корпоративных войн двадцать первого века. Есть такой способ, называется что-то типа «мордой об асфальт» или «пинок в лоб» (точно не помню), в общем, там суть такая, что если чего-то очень хочется, то нужно сперва предложить нечто трудновыполнимое, а когда тебе откажут, нужно сразу же предложить то, что тебе нужно. Отказавшему один раз человеку повторно отказывать будет неудобно и на небольшую просьбу он согласится. Вероятность успеха — около восьмидесяти пяти процентов. Некоторые профессиональные манипуляторы у нас на работе раскачивали этот навык почти до ста процентов.

В общем, решила я попробовать.

А хотела я ни много, ни мало — ещё одну штатную единицу для себя: мне нужен был второй технический секретарь, который поможет разобраться с архивом. И я надеялась «увести» ставку у Щуки или Лактюшкиной. Иван Аркадьевич жутко не любил всего вот этого, поэтому приходилось выкручиваться.

Чтобы усилить чувство вины первой просьбой нужно было взять что-то трудное. Я опять внимательно посмотрела на горемычную Алёнушку и меня осенило — Иван Аркадьевич планирует перевести основные активы депо «Монорельс» в Москву. Он постоянно шуршит в этом направлении, что-то там планирует, от кого-то «сверху» что-то постоянно требует, но дело покамест с места не сдвинулось. Так что «больная мозоль» найдена.

Вот и ладненько.

С чувством глубокого удовлетворения собой я отправилась прямиком к Ивану Аркадьевичу (даже яблоко не доела). Цокая каблучками по коридору, я чуть не столкнулась с Репетун, которая как раз выходила из общего отдела и чуть не убила меня дверью, хорошо, я успела отпрянуть.

— Ой, Лида, извини, — охнула она, — я хоть не ударила тебя?

— Нет, всё нормально, — успокоила её я.

— Ух, какой костюм на тебе! — оценила мою обновку она, — где взяла?

— Когда была в Москве, как раз выбросили, — похвасталась я, — успела купить. Крой правда не очень, так я Вероничке Рудольфовне отнесла, она поправила под меня.

— Да уж, хорошо тебе. В Москву мотаешься, — позавидовала мне Репетун, — я тоже в Москву хочу. А тут сидишь, сидишь, как в яме какой-то, нету той широты, того размаха! Эх!

Она вздохнула и упорхнула к себе, а я пошла к шефу.

В кабинете, было практически не накурено, что свидетельствовало о том, что дела идут очень даже неплохо. Нужно было срочно «ковать железо пока горячо» и пока шеф в нормальном расположении духа.

— Иван Аркадьевич, — сказала я, — у меня к вам просьба.

— Да? — поднял голову от бумаг он.

— Иван Аркадьевич, вы же планируете в Москву вскоре перебираться, правильно я понимаю?

— Всё верно, — кивнул шеф. — Только это ещё не так скоро будет, года два так точно. Мы вроде с тобой обсуждали это.

— А почему целых два года?

— Ну, сама посуди, нужно же перевести территорию и здания под наше депо, подготовить все документы, сделать генеральный план развития, выполнить показатели… ой, работы — море!

— А давайте я поеду в Москву, и сама займусь этим? — вкрадчиво предложила я, — Буду на месте осуществлять контроль, так сказать.

Иван Аркадьевич промолчал, внимательно глядя на меня. Затем поморщился и потянулся к сигаретам. Разозлился, видать. Пока всё шло по плану. Поэтому я сразу же перешла ко второму пункту, который он должен был поддержать.

— А давайте переведем из кадров или общего отдела мне ставку технического секретаря? В архиве — полный завал, а скоро конец года, новое пополнение будет. Мы не справимся, а вдруг проверка какая, — вздохнула я самым расстроенным видом.

— Слушай, — вдруг сказал Иван Аркадьевич и от избытка чувств рубанул рукой воздух. — А давай! Чего тянуть?!

Стараясь не показывать виду, в душе я капец как обрадовалась — теперь такой козырь у меня в руках, и я же прямо сейчас могу эту штатную единицу оформить как своего второго секретаря. Это же просто отлично! Методики двадцать первого века — рулят!

— Давай, Лида, пиши заявление, сейчас квартальный отчёт сдашь и сразу в Москву дуй, — загорелся Иван Аркадьевич, и у меня аж похолодели руки.

— К-как? — промямлила я и кровь отлила у меня от лица, а в ушах зашумело. — В смысле — в Москву?

— А вот так! — хлопнул рукой по столу шеф, — заодно и квартальный отчёт отвезёшь.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Нужно ли говорить, что я прокляла все эти манипулятивные техники двадцать первого века на корню? Они здесь вообще не действовали.

И вот что мне теперь делать?

Я же не собиралась в ближайшее время ни в какую Москву!

Лев Юрьевич обрадовался мне, как родной, и от избытка радости засветился, словно новогодний фонарик:

— Заходи, Лидия! — по-свойски сказал он мне и радушно махнул рукой по направлению удобного диванчика рядом с чайным столиком.

У меня в кабинете тоже такой диванчик стоял — в наследство от Урсиновича достался. Фишка этого диванчика была в его обманчиво благодушной мягкости. Когда женщина в юбке туда садилась, то её задница моментально «уезжала» вниз, а коленки оказывались наверху. Если юбка была не ниже колена, то ноги оголялись почти полностью. Я у себя в кабинете, естественно, любоваться чужими коленками не собиралась, поэтому использовала этот диванчик как дополнительную «полку» для папок и бумаг. Посетителей же предпочитала усаживать на обычные стулья.

Поэтому на предложение я не повелась и примостилась на краешке неудобного стула, изобразив скромность и давая понять, что мой визит не затянется.

Но чёртов «опиюс» мой манёвр раскусил, насмешливо хмыкнул и устроился на стуле напротив:

— Ну, что расскажешь? — спросил он, напустив на себя серьёзный вид.

— Лев Юрьевич, у меня один вопрос.

— Валяй, — покровительственно разрешил тот и откинулся на спинку стула.

— Вы на меня письмо уже получили?

— Что за письмо?

— От моей матери…

— Не понял? — чуть нахмурился Быков.

— На работу уже пришло. Жалоба, — начала объяснять я, — но там копия, под копирку написано. А оригинал в горисполком ушел.

— А горисполком тут причём? — удивился «опиюс», — в партком обычно жалобы пишут…

— Могу лишь предположить, что мать хотела, чтобы наверняка.

— А что случилось? О чем там? В двух словах обскажи.

— Мать просит вернуть меня в лоно семьи и повлиять, чтобы я стала выполнять свой долг перед родителями, — кратко рассказала суть письма я.

— Никогда бы не подумал, что ты с родителями так себя ведешь, — покачал головой «опиюс», — Нехорошо это, не по-людски как-то.

— Вы меня поругать решили? — вспыхнула я, поднимаясь, — ладно, пойду тогда. Извините, что отвлекла от работы, Лев Юрьевич.

— Погоди ты! — поморщился Быков. — Не капризничай. Всё равно не пойму. Почему твоя мать жалуется? Ты когда последний раз у родителей была?

— Три дня назад, — подавила вздох я.

— И что там случилось? Почему она письмо написала?

— Да всё просто, — пояснила я, — у меня зарплата хорошая, квартира моя и Светкина, вот сестру и заело, и она мать настропалила. А матери тоже лишние рабочие руки нужны…

— Ну так и помогла бы, — не понял Быков.

— Да что им помогать? — удивилась я, — и мать, и отец на работу ходят, до пенсии еще далеко. Они в колхозе работают, зарплату нормальную получают. Плюс хозяйство, огород.

— Может, не справляются уже?

— Конечно не справляются, — подтвердила я и принялась перечислять, загибая пальцы, — две коровы, четыре козы, два кабанчика, о курах-гусях я даже не говорю. Кроме своего огорода еще один есть. Но этого мало и мать два гектара свеклы на поле взяла. Конечно им батраки нужны. Если бы больные были и на еду не хватало — я бы деньги регулярно давала, мне не жалко. Но вот это уже чересчур! А ведь у меня тоже семья есть, работа, да и отдохнуть хоть иногда на выходных хочется…

— А сестра помогает?

— Не очень, — помотала головой я, — да и муж у неё в запой ушел, вот мать и решила меня припахать.

— Всё ясно, — сказал Быков и нажал на кнопку коммутатора, — Мариночка, зайди ко мне.

Через миг на пороге материализовалась секретарша Мариночка — юное лучезарное создание с бараньими белокурыми кудряшками и такими же бараньими глазами небесно-василькового цвета. Я взглянула на нее, на то, как «опиюс» ей улыбнулся (по-отечески, конечно же, ага) и у меня словно гора с плеч — «демонической» Олечке тут уже ничего не светит.

— Марина Игоревна, — деланно строго сказал «опиюс».

Мариночка радостно зарделась и преданно захлопала ресницами.

— Посмотрите корреспонденцию за вчерашний день. Нужно найти письмо из деревни… эм… Как деревня называется? — перевел взгляд на меня Быков.

— Красный Маяк, — подсказала я.

— Деревня Красный Маяк, — повторил Быков.

Мариночка упорхнула, а Быков нахмурился:

— Очень плохо, Лидия, что твои родственники решили на тебя жалобы писать. Ты же понимаешь, что на моём месте мог быть совсем другой человек и непонятно как бы всё обернулось?

«Ну вот и торг пошел», — подумала я и мысленно усмехнулась.

— Лев Юрьевич! — Мариночка сладким лучиком ворвалась в мрачный зев кабинета, — а письма нету!

— Не пришло?

— Я проверила в журнале — было, — захлопала ресницами Мариночка, — но мы почту с утра разобрали и письмо передали…

— Куда? — подхватился Быков и Мариночка испуганно пискнула:

— В горком партии…

— Ипиегомать! — выругался Быков и стукнул кулаком по столу так, что хрустальная вазочка аж подпрыгнула и жалобно зазвенела.

— Но Лев Юрьевич… — запричитала Мариночка, — вы же сами сказали… да и почту разбирает Бэлла Владимировна… Это она!

— Хорошо, хорошо, Мариночка, — поспешил успокоить расстроенную секретаршу Быков, — дальше мы сами разберемся.

Мариночка всхлипнула и вышла.

Но, судя по тому, как она зыркнула в мою сторону, все эти бараньи взгляды и лучезарный лепет был предназначен конкретно для товарища Быкова. На самом деле, если лучезарная Мариночка сойдётся в борьбе против «демонической» Олечки, я стопроцентно поставила бы на первую.

— Мда, нехорошо получилось, — сказал «опиюс», когда мы остались одни, — они-то понятное дело, письмо к тебе на работу, в это ваше депо «Монорельс», секретарю парткома передадут. Но вот он же будет знать, что ситуация на контроле в горкоме партии, и будет теперь из кожи вон лезть, чтобы всё было показательно выполнено. И из цепких лап парткома теперь это письмо уже никак не вырвать.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Там дама возглавляет, — вздохнул Быков, — идейная. Так что готовься.

И я, свернув разговор, «ушла готовиться».

На душе было паршиво.

Домой я домчалась, со скоростью торпеды.

Меня аж колотило от злости — совсем лидочкина мамашка обнаглела — мало того, что во все инстанции понаписывала кляузы (и ведь какая же дура, у «дочери» нынче должность какая и зарплата хорошая, а если уволят — будет на какой-нибудь овощебазе за три копейки гнилой чеснок для колбасы перебирать, и не видать той же Шурке обеспеченной старости). Совсем дебет с кредитом не сводит, великий стратег из Красного Маяка!

Я так торопилась, что от нервной суеты чуть не вписалась в чью-то машину, и лишь могучим усилием вырулила на свою дорогу. За спиной раздалось гневное бибиканье. Не обращая внимания, я въехала в наш двор, резко остановилась и еще несколько минут сидела, уткнувшись горячим лбом в руль. Сердце стучало где-то в горле, руки дрожали — меня накрыл адреналиновый отходняк.

Немного продышавшись, я ворвалась в квартиру, вся решительная и неумолимая, словно громовержец Зевс перед селянками. Но стоило мне увидеть гостей, как вся заготовленная обличительная речь сразу вылетела из головы.

На кухне сидели… тетя Зина и дядя Толя. И спокойно, по-хозяйски, пили чай. Риммы Марковны, как ни странно, в квартире не было.

Увидев меня, тётя Зина отставила чашку и слегка фальшиво заулыбалась:

— Аааа! Лида! Ну, здравствуй, племяха!

Дядя Толя проворчал что-то нечленораздельное, что, очевидно, символизировало слово «здравствуй».

Я тоже пробормотала слова приветствия, недоуменно прислушиваясь к тишине в квартире. Странно, в коридоре я заметила только одни чужие женские туфли и одни мужские. Значит, родители Лидочки не приехали.

— Вы одни? — на всякий случай спросила я.

— Ага, решили вот заехать, — сверкнула железным зубом тётя Зина и принялась аккуратно намазывать на хлеб толстый слой кабачковой икры. — Садись с нами чай пить, Лида. Разговор есть.

— Что-то случилось? — спросила я и добавила, — а где Римма Марковна?

— Да зачем тебе эта Римма Марковна! — чуть не подавилась от возмущения бутербродом тётя Зина, — завела приживалку…

Я не стала накалять ситуацию — было любопытно, зачем они явились:

— Ну чай, так чай, — как ни в чём ни бывало выдавила улыбку я, — как дела у вас в деревне? Отец выздоровел, не знаете?

— Ой, да что ему станется! — фыркнула тётя Зина, и оба её подбородка от резкого движения аж завибрировали, — а мы тебе молочка парного привезли. От коровки нашей. И творожок.

— Как хорошо! Молочко я люблю! — добавила сиропу в голос я, и налила себе чаю.

Некоторое время чавкали в тишине: тётя Зина всё никак не могла начать разговор, а я её не торопила. Дядя Толя же предпочитал от важных тем воздерживаться.

Наконец, чай был допит, кабачковая икра, капустные пироги Риммы Марковны и докторская колбаса доедены и дальше тянуть было некуда. Тётя Зина шумно выдохнула и осторожно завела разговор:

— Слушай, Лида, я знаю, что Шурка разозлилась и вытворила с письмами этими. Кошмар, конечно.

Я покивала головой, мол, да, ужас и кошмар.

— Подгадила она тебе, конечно!

— Ага, — подтвердила я с печалью в голосе.

— Шурка всегда была та ещё аферистка! — воодушевлённая моей покладистостью продолжила развивать дальше животрепещущую тему тётя Зина, — Чего только её шахер-махер с Ларискиным замужем стоят. Это же ты должна была за Витька замуж выйти!

Я насторожилась, но Зинка уже перешла на другую, более актуальную тему:

— И она ведь своего добьется, ты же её знаешь!

Я с грустным видом кивнула:

— Знаю.

— И вот я подумала, подумала, и говорю дяде Толе, — вкрадчивым голосом промурлыкала тётя Зина, заглядывая мне в глаза, — наша Лида хорошая, давай, Толик, поможем ей, пока Шурка всё у неё не выкачала! Правда, Толик?

Дядя Толя заугукал, мол, да, правда.

— Так что вот я тебе кое-что посоветую, Лида, — тётя Зина опять внимательно уставилась на меня взглядом голодной кобры, — я, как старший, опытный человек, хочу тебя выручить, по-родственному, так сказать.

Я изобразила напряженное внимание.

— Значит так. Смотри, Лида, план такой: ты пропишешь Ростислава у себя в квартире, и Шурка потом ничего тебе сделать не сможет!

Я немножко, мягко говоря (очень мягко) приобалдела. Надо было бы написать «опешила» или «изумилась», но я именно что приобалдела. В буквальном смысле.

Наглость бывает разная. Бывает агрессивная, бывает коварная, подлая, но вот так тупо и примитивно меня ещё никогда не разводили, ни в той жизни, ни в этой. Даже Кук, когда пытался выменять у папуасов золото на стеклянные бусы, и то действовал более тонко и дипломатично. Но всё равно для него это всё закончилось не очень удачно. А тут такое…

Первым моим порывом было взять их за шкирку и вышвырнуть на улицу вон. Или вызвать участкового и составить акт о попытке мошенничества.

Но потом мне вдруг стало любопытно. Почему они так себя ведут с Лидой?

Огромным усилием воли я взяла себя в руки и не показала ни взглядом, ни жестом, что меня это ошеломило или покоробило. Наоборот, я подчеркнуто-облегченно выдохнула и улыбнулась с наивным видом:

— А зачем?

— Ну как зачем? Как зачем? — заторопилась закрепить мнимый успех тётя Зина, — если ты будешь жить тут одна, Шурка быстренько пропишется сама, или Лариску заставит прописать. А тебя потом опять в дурдом сдадут. Они такие, что могут. Понимаешь?

Я молчала, во все глаза разглядывая «родственницу».

— А если тут будет Ростик, то она ничего не сможет сделать, — триумфально осклабилась Зинаида, — ты не беспокойся, он в общежитии живёт. Мы с Кауровыми полкабанчика коменданту завезли в складчину, и Ростику с ихним Васькой одну комнату на двоих дали… Жена коменданта — родственница Кауровым, так что всё там хорошо устроилось, и мы сбоку тоже, как говорится, притулились.

— А потом? — не удержалась от небольшого ехидства я, — когда пройдёт пять лет? Будем все вместе в этой квартире жить?

— Да зачем вместе? — не поняла моего сарказма родственница, — мы к тому времени эту квартиру разменяем, она в хорошем районе, вполне можно две однушки получить. А если нет, то однокомнатную квартиру и комнату в коммуналке. Тоже хорошо.

Я не нашла даже, что и сказать.

— Ты пойми, Лида, — видя, что я не проявляю восторга от гениальности плана, продолжила уговаривать меня тётя Зина, — если ты будешь жить одна в квартире, то Шурка тебя в покое не оставит!

— Я не одна тут живу, — сказала я, — здесь ещё Римма Марковна и Светка живут со мной.

— Ой, знаем мы и об этом! — всплеснула руками тётя Зина, — ты у нас всегда наивная была. Домашний неиспорченный ребёнок. Вот наглая старуха и влезла к тебе в квартиру. Но мы её быстро отсюда выдавим.

— Она не влезла, — продолжила я троллить тётю Зину. — Я сама ей предложила жить у меня. Она — пожилой человек, ей присмотр нужен.

— Пожилые люди должны в специальных домах для стариков жить, — мягко, но категорически объяснила мне Зинаида и, спохватившись, поинтересовалась, — она у тебя прописана?

— Нет.

— Ну, славабогу, тогда и проблем нету! — обрадовалась тётя Зина, — скажешь ей, пусть чемодан собирает и уматывается. Толик, ты же поможешь старухе чемодан до автобусной остановки донести? А то людей неудобно.

Я сидела и восхищалась логикой родственничков.

Толик чемодан донести согласился.

В коридоре что-то грохнуло на пол, раздался сдавленный ойк — вернулась Римма Марковна и услышала концовку нашего разговора.

— Заходите чай пить, Римма Марковна, — громко сказала я, — у нас тут разговор, родственный.

Тётя Зина вспыхнула, ей явно моё самоуправство не понравилось, но пришлось промолчать, чтобы не провалить план.

На кухню вошла бледная Римма Марковна, на щеках у нее алели багровые пятна.

— Вам крепкий или не очень сделать? — тут же ласково захлопотала тётя Зина.

Римма Марковна не ответила. Она смотрела на меня с таким видом, что впору сквозь землю провалиться.

— А, может, вам творожку положить, домашнего? — мелким бесом продолжила ластиться и охмурять тётя Зина, — свеженький, жирненький. Пожилым людям для костей очень полезно.

Она воткнула в безвольные руки Риммы Марковны чашку с чаем и посчитала свой долг вполне выполненным. Творог, кстати, так и не достала.

— Тётя Зина, — сказала я нерешительным голосом, — а как же тогда с квартирой быть?

— С какой квартирой? — не поняла она, — мы же всё обсудили с тобой, Лида! Но если что непонятно, я тебе потом объясню. Наедине. Без посторонних ушей.

— Нет, я не про эту квартиру, — продолжила изображать дурочку я, — Римма Марковна прописана в коммуналке, в переулке Мезанизаторов. И как участнику войны ей совсем скоро квартиру должны дать. В следующем году обещали. И мы хотели взять её квартиру, мою квартиру и разменять потом на четырёхкомнатную.

Римма Марковна от неожиданности аж чаем захлебнулась.

Прокашлявшись, она посмотрела на меня такими глазами, словно пеликан на ветвистоусую дафнию. И я её понимала. Это мы в моём мире привыкли на фэйки в жёлтой прессе реагировать скептически, а здесь люди были пока ещё доверчивыми и всё принимали за чистую монету.

Тётю Зину новость о четырёхкомнатной квартире тоже повергла в экзистенциальный шок.

— Ну что же, Римма Марковна, — печально сказала я и послушно повторила слова, как научила меня более опытная родственница, — мы тут с тётей Зиной поговорили, и я поняла, что вы у меня загостились. Так что собирайте вещи, дядя Толя согласился провести вас.

Римма Марковна не успела даже отреагировать, как моментально подхватилась тётя Зина. Они была бледна той благородной бледностью, которая была характерна для аристократов Средневековья или для очень тяжелобольных людей. Но так как тётя Зина наверняка не относилась ни к одной из перечисленных категорий, можно было сделать вывод, что именно мои слова столь изрядно её взволновали.

— Подожди, Лида! — строго сказала мне тётя Зина дрожащим голосом. — Нельзя же так!

Я посмотрела на неё с превеликим удивлением и для убедительности похлопала ресницами.

— Нельзя так со старшими разговаривать! — моментально переобулась в прыжке тётя Зина и, легко сменив мнение на противоположное, сердечно добавила, обращаясь уже к Римме Марковне, — вы на неё не сердитесь, Римма Марковна, она у нас такая. Да вы же сами видите. А Шурка воспитанием детей тоже не особо занималась. И вот что выросло, то выросло.

Я сидела и изо всех сил сдерживалась, чтобы не заржать.

— Лида меня неправильно поняла, — заюлила тётя Зина и долила старушке ещё чаю, — мы ей предложили Ростислава приписать, чтобы мамашка не турнула её из этой квартиры. А Ростислав живёт в общежитии, так что никто вам мешать не будет. И, конечно же, оставайтесь, живите, сколько угодно. И нам с Толиком спокойнее, что Лида под присмотром старшего человека будет. Правда, Толик?

— Конечно! — подал, наконец, голос глава семейства, тоже возбуждённый неожиданной новостью.

— С тобой ещё девочка живет, говорят? — спросила тётя Зина и, не слушая мой ответ, добавила, обращаясь опять исключительно к Римме Марковне, — ну вот и зачем Лида взяла чужого ребёнка? Потом замуж выйдет, свои детишки пойдут, куда этого девать будет?

Римма Марковна пробормотала что-то невразумительное, но тёте Зине ответ не и требовался:

— Где её родители? Небось алкаши какие-то? Пусть, значит, забирают её обратно к себе. Или можно в интернат отдать. Сейчас многие дети в интернатах учатся…

— Да нет, — наконец, смогла выдавить из себя Римма Марковна, — отец Светочки был высокопоставленным работником, недавно умер, а мать — артистка, сейчас в Чехословакии живет.

— А мать платит за содержание ребёнка? — продолжала вести допрос тётя Зина. — Если что, у Толика есть знакомый в Министерстве, в Москве, и можно через него заставить её платить. Валютой!

— Нет, Лида просто так взяла её, — пояснила Римма Марковна.

Я нахмурилась. Бесить родственников Светкой совершенно не входило в мои планы, но потом я увидела до боли знакомый блеск в бердычевских глазах Риммы Марковны и приготовилась ко второму акту Марлезонского балета.

— Лида у нас слишком доверчивая, — посетовала на мой характер тётя Зина. Она теперь разговаривала исключительно с Риммой Марковной и как-то так получилось, что меня выключили из разговора и перевели в разряд зрителей.

Ну, что ж, раз так, где там мой попкорн? Будем посмотреть!

— Да, Лида хорошая девушка, — и себе сдержанно похвалила Римма Марковна, явно нагнетая обстановку. Тётя Зина пока ещё не поняла, что в игру вступила тяжелая артиллерия.

— А Света эта, надеюсь, не прописана здесь? — взволнованно поинтересовалась тётя Зина.

— Нет, Свете от покойного отца осталась трёхкомнатная квартира улучшенной планировки, — пояснила Римма Марковна таким прям будничным-будничным голосом. — Она там прописана.

У тёти Зины выпала чашка из рук и разбилась на мелкие осколки.

— Ой, — охнула она.

— Но если Свету вернуть в интернат, то квартира туда уйдёт, — продолжила безжалостно резать по живому Римма Марковна. — А там дом хороший очень. Для партийных работников.

И тут от входной двери неожиданно раздался звонок. Мы дружно вздрогнули.

— Есть кто дома? — послышался знакомый голос (Римма Марковна от волнения забыла запереть дверь. Хотя по правде говоря, здесь люди днем двери не запирали. Кроме меня, конечно же).

Через секунду на пороге кухни появился Будяк, собственной персоной. Был он небрит, в каком-то нелепом свитере, растянутом и давно потерявшем первоначальный цвет, и старых штанах с заплатками. От него густо пахло табаком, сырой рыбой и болотной тиной.

— Здравствуйте! — поздоровался он и пожал дяде Толе руку. — А я смотрю, гости тут у нас.

(У нас?!!)

— Это Лидочкины родственники, из деревни, — вежливо пояснила Римма Марковна. — Зинаида и Анатолий.

— Прекрасно! А я — Пётр, — оживился Будяк и тут же обратился к дяде Толе с предложением, — может, по соточке? За знакомство.

Дядя Толя обрадованно вскинулся, но тётя Зина зашипела, и инициатива Будяка осталась нереализованной.

— Так о чём грустим? — невзирая на досадный инцидент, попытался взбодрить всех Будяк, — Что как на похоронах?

— Зинаида и Анатолий решили прописать своего сына у Лиды в квартире, — моментально наябедничала Римма Марковна.

— Зачем? — удивился Будяк.

— Чтобы Шурка, мать Лиды, не отобрала квартиру, — хмуро буркнула тётя Зина, которая явно была явно не в восторге от того, что приходилось оправдываться. — Хотя это наши семейные дела.

— Не отберёт! — беспечно заявил Будяк и потянулся к тарелке с творогом, который перед этим всё-таки выставила на стол рачительная Зинаида.

— Вы её не знаете! — сердито фыркнула она, прерывая все дальнейшие попытки продолжить эту тему.

— Да мне как-то всё равно, — отмахнулся Будяк и закинул ложку творога в рот, — м-м-м… вкусно как! Хороший творог. Жирненький такой!

Зинаиду аж передёрнуло.

— А что касается прописки вашего сына, — как ни в чём не бывало продолжил Будяк, — так я против. Категорически против!

— Это наши семейные дела! — вспыхнула тётя Зина.

— Именно семейные. Но наши, — улыбнулся Будяк улыбкой барракуды, — И я, как будущий муж Лиды, согласия не даю! Так что — до свидания!

Занавес.

Будяка отправить домой оказалось едва ли не труднее, чем проползти через пустыню Сахара или отделаться от тёти Зины и дяди Толи. Пётр Иванович юлил, изворачивался и находил множество малоубедительных причин задержаться. Да и Римма Марковна изо всех сил поддерживала его — сперва поужинать ему предложила, затем ножи ей наточить срочно надо было, а потом вообще вдруг решила блинчики на ночь глядя нажарить и заявила, что он обязательно должен дождаться их попробовать, и ещё с собой на завтрак взять.

Но я выдержала и это. Наконец за Будяком захлопнулась дверь, и я отправилась в свою комнату писать объяснительную на завтра.

Устало откинувшись на спинку стула, я уставилась на чистый лист бумаги и принялась мысленно составлять план объяснительной. Итак, я должна сперва…

Мои мысли прервал стук в дверь:

— Лида? — дверь скрипнула и в комнату просунулась голова Риммы Марковны. — А я вот кисельчика сварила, из малинки, как ты любишь.

— Римма Марковна, — скрипнула зубами я, — я сейчас занята.

— А чем это ты так занята? Сидишь вон, — запротестовала Римма Марковна без капли раскаяния, — ну так сиди себе спокойно, но сперва возьми вот кисельчик попей, пока гаряченький.

Она вошла в комнату и поставила передо мной большую чашку источающего умопомрачительный аромат киселя.

— Римма Марковна, — вздохнула я, уже понимая, что битва за талию с киселем проиграна, — у меня и правда, важная работа. Нужно объяснительную написать, секретарь парткома сказал.

— Это по тому письму? — нахмурилась она.

— Угу, — кивнула я.

— Да уж, удружила тебе мамка, — сокрушенно вздохнула Римма Марковна, — и это родная мать. Что уж про остальных родственников говорить. Как стая ворон накинулись.

— Ничего, справлюсь. И не с такими проблемами справлялась.

— Справишься, Лида, — грустно кивнула Римма Марковна, — деваться-то тебе некуда. Либо ты их, либо они тебя. Вот и приходится воевать со всеми. А была бы ты замужем — и горя бы не знала. Вот посмотри, Пётр Иванович…

— Римма Марковна, — рассвирепела я, — мы же с вами договорились! Почему вы опять нарушаете?!

— Ну мало ли о чем мы когда-то беседовали, — коварно сделала вид, что ничего такого и не было, Римма Марковна, — сейчас вот совсем другие времена настали. Тебе защита нужна и поддержка. Сильное мужское плечо.

Она ещё что-то там говорила и говорила. Я смотрела на неё, пропуская это ворчание мимо ушей. И вдруг меня осенила простая мысль!

Всё было до безобразия просто!

От осознания этой мысли улыбка наползла на моё лицо.

— Чего смеёшься? — подозрительно покосилась на меня Римма Марковна. — Я всё верно говорю…

— Римма Марковна, — перебила старушку я, — а почему вы сами замуж не выйдете?

— Старая я уже для всего этого, — огрызнулась Римма Марковна.

— А сколько вам лет?

— Семьдесят два… — вздохнула она, — будет… зимой.

Я зависла. Смотрела на нее во все глаза и понимала, что я ничего не понимаю. Я ведь думала, что Римме Марковне хорошо эдак за восемьдесят. А она ещё вполне даже не старая.

— Что? Что смотришь так? — брюзгливо проворчала Римма Марковна, — Да, я старый, пожилой человек, преклонного возраста, и мне много-много лет! И не надо на меня так смотреть!

— Но Римма Марковна, — задумчиво сказала я, рассматривая её совсем другими глазами, — вы же еще очень даже ого-го!

— В каком это смысле? — настороженно зыркнула на меня она.

— А то, — ответила я, — Семьдесят два — это прекрасный возраст. Это не угасание, а наоборот…

— Много ты понимаешь, — проворчала Римма Марковна, при этом было видно, что равнодушный вид она явно напускает, — суставы ломит, сердце барахлит, мигрени замучили, поджелудка совсем взбесилась, какое уж там ого-го?! Тут каждый день живёшь как последний.

— Здоровье и у молодого может барахлить, — ответила я, — тут уж ничего не поделаешь, нужно лечиться и держать себя в форме. А вот во всём остальном…

— Что с остальном? — вскинулась Римма Марковна.

— Нужно и можно привести себя в порядок, подлечится, заняться собой, глядишь, и мужчина найдётся.

— Да ты что такое говоришь, Лида?! Какой мужчина в моём возрасте?

— Подумайте, Римма Марковна, — не стала уговаривать её я (хорошо уже знала вредную старушонку, но здесь главное — закинуть удочку). — Вот скажите мне, какая у вас мечта?

— Доварить икру из кабачков, — проворчала Римма Марковна и забрала у меня незаметно опустевшую чашку из-под киселя. — Закатать так, чтобы вкуснее, чем у Норы Георгиевны получились.

— Нет, я про настоящую мечту, — покачала головой я.

— Ну, я мечтаю о каракулевой шубе, — пряча глаза, тихо сказала Римма Марковна, — с большой блестящей брошкой на воротнике.

— Римма Марковна! — всплеснула руками я, — а почему вы до этого молчали?!

— А что тут говорить? — надулась она, — шуба — удовольствие дорогое, да ещё и попробуй её достать. У тебя вон и то шубы нету, куда уж мне. Да и зачем она мне, я же дома всё время сижу, а когда Светку на сольфеджио вожу, так мне и в пальто нормально.

— Так, Римма Марковна! — подытожила я, — шубу для вас внесем в список приоритетных покупок. До зимы еще пару месяцев, как раз успеем купить. Я попрошу кое-кого посодействовать. Есть у меня связи. Так что шуба вам скоро будет.

— Да ты что, Лида!.. — начала клеить отмазки Римма Марковна, — не надо…

— Всё, разговор о шубе закончен. Сказала купим — значит купим. И брошку тоже купим. Только скажите, какая вам нравится.

— Ну вот… — забормотала смущённая Римма Марковна.

— Еще какие мечты? Только настоящие мечты, а не стоны о новой мясорубке.

— А больше и нету, — с улыбкой развела руками она.

— Так не бывает, — не поверила я. — Скажите, что вам всю жизнь хотелось? Вот просто хотелось, но вы не могли себе этого позволить? Где бы вы хотели жить? Как? Чем заниматься?

— Да всё хорошо…

— Нет, вы не ответили на вопрос, — не уступила я.

Римма Марковна надолго задумалась, а потом, покачав в такт своим мыслям головой, тихо сказала:

— Я всегда хотела жить в небольшом старинном домике с мезонином. Чтобы потолки высокие были. И чтобы был свой сад. Как у нас в Малинках. Но чтобы каждые выходные ходить в оперу или в театр. Чтобы семья была. Ещё хочу танцевать танго. Всегда мечтала. Это так красиво. Но в юности возможности не было, бедность была страшая, пришлось на фабрику идти, я в две смены там работала и без выходных, какие там танцы. Тут лишь бы до кровати доползти. А ведь ещё матери помогать надо было. Потом война. Потом всё как закрутилось, — вздохнула Римма Марковна, — Да зачем ты прицепилась ко мне, Лида? Бредишь старые раны.

— А знаете, Римма Марковна, существует одна старинная легенда. Восточная, вроде индийская или китайская, — сказала я. — Согласно этой легенде перед тем, как возродиться, каждой душе дают выбор — решить, какая половина жизни пройдёт счастливо: первая или вторая? Детство и молодость или же зрелость до старости? И некоторые души выбирают второй вариант, понимаете?

Римма Марковна молчала.

— И часто именно вторая половина жизни является наградой за перенесенные тяготы и страдания в юности, — продолжила я, — и наоборот. Помните, как у Данте Агильери: «Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу…»?

— У меня сейчас и так всё хорошо, как я и не мечтала даже! Никогда я так хорошо не жила.

— Ну, теперь смотрите, Римма Марковна, — задумалась я, — это же всё вполне реально. Чтобы иметь свой дом с мезонином и садом и при этом ходить в оперу и театры, вам нужно жить где-то в пригороде Ленинграда, Риги или Львова. Это я для примера говорю. Та же Астрахань — прекрасный вариант.

— В Астрахани летом жарко очень, — проворчала Римма Марковна, постепенно втягиваясь в разговор, — с моим давлением я там не смогу.

— Ну пусть не Астрахань, — согласилась я. — Можно же Кострому, Казань или Киев взять. Там климат умеренный. Как раз вам хорошо будет. Обменяем вам квартиру на домик с мезонином и будете там жить и ходить по своим театрам.

Римма Марковна аж икнула.

— А, чтобы семья была — нужно вам замуж выйти. Делов-то, — вероломно подытожила я.

— Да ты с ума сошла, Лидия! — вспыхнув, возмущенно сказала Римма Марковна и неловко добавила, пытаясь увести разговор в сторону, — давай я тебе молочка лучше налью.

— Не сошла, — ответила я, — у вас еще есть время, чтобы пожить так, как вы мечтали. Лет двадцать так точно. Вас вообще ничего не сдерживает, Римма Марковна. Когда выберем вам город и приобретем там домик, переедете и выйдете замуж. Сколько ваших ровесников остались вдовцами. Думаю, вполне вы себе какого-то бодренького дедка найти сможете…

— Да ты что! Ты что! — запричитала Римма Марковна, — нашто он мне?! Пердун старый! Буду обхаживать его? А потом его дети меня под зад ногой вышвырнут и опять на Дворище?

— А это всё от вас зависит, Римма Марковна, — ответила я ей, — если дом будет ваш, и вы там старичка не пропишете — никто вас не вышвырнет. Кроме того, у вас ведь ещё есть я. А я не позволю. Так что не отмахивайтесь, а подумайте. У вас есть реальная возможность последний кусок жизни прожить именно так, как вы мечтали.

Римма Марковна задумалась и тихо вышла из комнаты. Даже грязную чашку из-под киселя на столе забыла.

Я же вздохнула спокойно — теперь уж точно она от меня со своими интригами о моём замужестве отстанет. Ну а что? Клин клином вышибают.

Хотя на самом деле я желала ей счастья, и, хотя привыкла уже к её помощи, но была бы только рада, если бы она нашла себе такого же вредноватого дедка для походов в театр.

— Л-Лида…? — просипел товарищ Иванов.

— Просто Лида, — поправила его я с милой улыбкой голодной барракуды. — Сижу такая, никого не трогаю, починяю примус… в смысле, кушаю мороженку. И тут — бац! — обо мне забеспокоились! Так вот она я! Могу подробно ответить на все интересующие вопросы.

— Ты подслушиваешь! — взвизгнула Тоня.

А это была именно она, Тоня Звягинцева, девушка с забавной чёлкой, бывшая лучшая подруга Лидочки Горшковой, которая оказалась вот таким вот… человеком.

— Ну что ты так мелко обо мне думаешь, — поморщилась я, — Я — личность знаменитая, так что оценивай мои действия более масштабно. Не подслушиваю, а целенаправленно шпионю за тобой, Тоня. Разве не понятно? Ведь всем в этом мире, включая и меня, есть дело до того, какой салат Тоня сегодня ела и что Тоня думает о Лиде Горшковой!

Лицо Тони перекосило. В руках я держала вазочку с чуть подтаявшим мороженым. По всем законам жанра я должна была сейчас вывалить содержимое вазочки на голову товарища Иванова или Тони, но было откровенно жаль мороженного. Я не удержалась и торопливо закинула в рот несколько ложечек.

— А мороженное здесь вкусное, — сказала я, ставя полупустую вазочку на столик перед обалдевшими коллегами, — Рекомендую.

Я вышла из кафешки, не слушая возмущенные возгласы за спиной.

На душе было досадно.

Я задумчиво вертела в руках злополучный тюбик помады. С виду такой же, каким обычно пользовалась я: коричневый футлярчик с золоченой косой вязью — «Дзинтарс». Не то, чтобы он был прямо хорош, плыл, чуть что, но всё же чуть получше качеством и поприятнее, чем всё остальное. Я осмотрела тюбик ещё раз: вроде как мой, но точно не мой. Дело в том, что эта фирма выпускала помады нескольких оттенков, причем каждый цвет был или матовым, или перламутровым. Я всегда пользовалась только матовой помадой (у Лидочки губы были пухловаты, и перламутровый блеск на них выглядел пошло), а сейчас я держала перламутровую.

Кто-то лоханулся (это если хотели подбросить) или же случайно перепутал.

Отсюда вопрос: если это мне подкинули помаду, то зачем? Она с каким-то ядом или со слабительным? Или нею пользовался человек с герпесом?

А с другой стороны — может же быть такое, что кто-то спокойно шарился у меня в кабинете и случайно перепутал помаду? Может же такое быть? Вполне. У меня были отгулы, затем я два дня в суете пробегала. В кабинет мог войти кто угодно (запасные ключи есть в каморке вахтёра).

И вот кто это и как? И, главное — зачем?

С раздражением я швырнула тюбик обратно и с сожалением окинула взглядом остальную косметику — нужно будет выбросить всё, включая расческу, и больше не хранить ничего здесь. Непонятно, что тут происходит. А я к тому же изрядно брезглива.

Сразу же возникла мысль, что шарились и в документах. Интересно, в сейф добраться смогли? Хотя в это время все сейфы делают по одному образцу и вполне возможно, что их легко открыть одним и тем же ключом. Хотя я точно не уверена в этом.

Тем не менее в душе я порадовалась, что самые важные документы я держала в сейфе Валеева, на его квартире. Теперь нужно будет наведаться и туда, потому что кто его знает…

Мои мысли прервал телефонный звонок.

Я сняла трубку — звонил «опиюс» (должок за талоны на шубу Римме Марковне не заставил себя долго ждать).

— Алло! Лидия! — прозвучал приятный знакомый баритон, слишком уж бодрый и оптимистичный, так что у меня сердце тревожно ёкнуло.

— Слушаю, — вежливо ответила я.

— Знаю, что ты занята, поэтому не буду тянуть. В понедельник поедешь в командировку. Это ненадолго, до среды.

— Зачем? — пробормотала я совсем нерадостно (сейчас и так навалилось всё, а тут ещё командировка).

— От городского комитета советских женщин нужен представитель, точнее представительница на заседание, — хохотнул Быков, — но это хорошая командировка. Нужно съездить и принять участие.

— Без доклада?

— Без доклада, — подтвердил Быков.

— А в чём подвох? — не повелась на излишнюю радость я.

— Лидия Степановна, — мягко, по-отечески попенял меня Быкорв, — ты ещё такая молодая, а ведешь себя как пятидесятилетняя бабка. Во всём тебе какой-то подвох чудится, заговоры, тайны.

Я вздрогнула. Эх, если бы Быков знал, насколько он сейчас прав. Так-то мне по меркам моего мира пятьдесят три уже. Почти пятьдесят четыре. И да, постоянно какая-то фигня чудится. Которая, как правило, происходит потом реально.

Но вслух я сказала:

— То есть подвоха нет? Просто поехать и посидеть на собрании?

— На трёх собраниях. Три дня же.

— И всё? — настороженно уточнила я.

— Остальное я расскажу тебе при встрече, — вздохнул Быков. — Вот что ты за человек такой, Лида! Ничего от тебя не скрыть. Тебе бы в милиции работать, все преступления сразу раскрывались бы.

— А когда встреча? — поморщилась я, прикидывая, как свинтить с работы, ведь с Иваном Аркадьевичем договаривались, что я после отгулов буду работать в поте лица. А я только-только вышла, так мало того, что прогуляла считай два рабочих дня, так еще два дня разборки с этим письмом (удружили родственнички!).

Мне сейчас как раз уезжать не желательно, раз лидочкина мать лично приехала и намерена идти до конца — ничем хорошим всё это для меня не закончится. И мне как раз именно сейчас нужно сидеть здесь и контролировать ситуацию, а чёртов «опиюс» решил меня в командировку внезапно услать.

А с другой стороны — чёрт с ней. Если подо мной стул зашатался и меня уволят (к примеру), так хоть в командировку съезжу за государственный счет. А то засиделась я уже на одном месте.

Всё это мелькнуло у меня в голове за полсекунды, а Быков сказал:

— А давай сейчас пообедаем вместе и обсудим. Место, как обычно, — наше.

В трубке пошли гудки.

Я вздохнула и аккуратно положила трубку на рычаг.

Посидела, грустно рассматривая содержимое ящика, этой косметикой я больше пользоваться не буду. Затем набрала внутренний номер:

— Ало, Татьяна? Можешь заскочить ко мне до обеда буквально на минуточку? Нужна твоя помощь. Выручай — прихвати помаду, тушь, пудру и карандаш, как обычно я у тебя беру. Жду.

Я откинулась на спинку стула и приготовилась ждать Репетун. Идти на деловой обед неподготовленной, пусть даже с Быковым, я считала дурным тоном.

Интересно, что за задание он опять мне решил подсунуть? Надеюсь, больше не придется документы подменивать? В прошлый раз случайно получилось, повезло, что я с Велимиром была знакома. Кстати, вопрос с Велимиром так и не решился. Но что-то он больше не звонит. Интересно, сам отшил влюбленную секретаршу или что? Но раз не звонит, значит, всё у него там хорошо.

К ресторану «Нивушка» я подрулила в полном боевом раскрасе, как и полагалось каждой порядочной советской женщине. Единственно, мой мэйкап сильно отличался от общепринятого — я полностью игнорировала блестящие тени и перламутровые помады, особенно вырвиглазных расцветок.

Быков уже занял столик и, в ожидании меня, что-то записывал в блокнот.

— Четверг — рыбный день, а я варенную рыбу не сильно и люблю, — проворчала я, заглядывая меню. — Хотя моя Римма Марковна рыбу-фиш готовит так, что все рестораны Европы стыдливо краснеют.

«Опиюс» решил, что это шутка и добросовестно немножко похихикал.

— Салат из сельди, салат из морской капусты или килька с луком, — ворчливо прочитала я, — рыбный рассольник или уха, рыбные котлеты с гречкой или рыба под маринадом с картофелем. Зашибись выбор.

— А что бы ты хотела? — хмыкнул Быков, терзая вилкой кусок салата «шуба».

— Ну, на пример, обжаренные ломтики савары в облегчённом сливочном соусе Бер Блан и с чёрной икрой. Крем-суп из морского гребешка с трюфелями и эстрагоном. И запечённые устрицы в сморчковом соусе, — мечтательно вздохнула я, вспомнив гастрономические туры с Жоркой по мишленовским ресторанам.

Быков вылупился на меня, как на диковинку.

— Но что имеем, то и придется есть, — подытожила я и заказала рыбную котлету.

— Что-то ты сильно не в духе, — внимательно посмотрел на меня Быков, — устала? Или неприятности?

— Мать продолжает войну, — пожала плечами я. — Мало ей писем во все инстанции. Теперь сама лично приехала разборки устраивать. И мало того, что перед людьми позорит, так ещё вчера вечером припёрлась ночевать ко мне. Со скандалом.

— Надеюсь, ты за вечер с нею помирилась? — нравоучительно сказал Быков с видом доброго дедушки.

— С чего бы это? — удивилась я, — наоборот, выгнала её.

— Что, на ночь глядя?

— Ну да, а что?

— Лида, родную мать? Выгнала?

— Выгнала. И пусть скажет спасибо, что без членовредительства. Практически мирным путём.

В эту минуту принесли заказ, и он умолк.

Я пододвинула тарелку с рыбой и обречённо посмотрела на еду:

— Так что я должна сделать в командировке?

— Нужно встретиться с одним человеком и передать ему пакет.

— Пакет? А что там? Оружие? Наркотики? — настороженно спросила я.

— Шутница, — проворчал Быков, правда без улыбки, и добавил. — Это обычные бумаги. Там всего лишь медицинская карточка.

— И всё?

— В первый день передашь. В третий день — заберёшь обратно. Имя-фамилию и адрес получишь перед выездом вместе с пакетом.

— Ну ладно, — чуть растерянно пожала плечами я и, спохватившись, спросила, — а в какой город я хоть еду? Билеты же взять надо.

— Билеты тебе заказали уже. А едешь ты в Кисловодск.

Стоит ли говорить, что настроение у меня сразу скакнуло в верх и даже рыбные котлеты я доела с энтузиазмом, правда небольшим, но всё же.

Напоследок я спросила у Быкова:

— Вы не подскажите, Лев Юрьевич, где бы мне посмотреть списки парторгов нашего района, в деревнях которые были.

— Так зайди у Марины глянь.

— Мне за сорок девятый год нужно, — сказала я.

— А зачем?

— Курсовую в институте пишу, — выкрутилась я.

Мне не хотелось говорить о том, что я решила найти родного отца Лиды. Нет, я не ожидала поддержки и остального, мне от родной матери вполне хватило. Но мне нужно понимать, что за родня у Лиды, а то внезапно явится ещё и папаша и начнет тоже права качать, согласно Конституции. Хотелось подстраховаться.

— В пятницу после обеда будет Бэлла, — поморщился Быков, вспоминая, — зайди, я ей скажу, пусть архив посмотрит. Там у неё всё должно быть.

Соответственно и на работу я прискакала вся воодушевлённая и почти добрая.

А на работе меня сразу же вызвал Иван Аркадьевич и дал задание нам с Кашинской подготовить план совершенствования подготовки специалистов с высшим и средним специальным образованием без отрыва от производства согласно свеженькому постановлению Совмина СССР № 552.

Я «взяла под козырёк» и пошла работать.

Но только-только ввела Кашинскую в курс дела и разделила роли, кто из нас чем будет заниматься, как прибежала Людмила и сообщила, что меня опять вызывают к Колодному.

Хорошее настроение начало стремительно опускаться вниз. Нет, была ещё небольшая надежда, что там просто расписаться по результатам устного внушения нужно, но интуиция вопила, что всё будет ой как плохо.

И моя интуиция не ошиблась.

— Добрый день, — я вошла с лёгкой улыбкой.

В кабинете у секретаря парткома сидели лидочкина мамашка и сестра Лариска. И если Шурка изображала несправедливо обиженную неблагодарной и злой дочерью мать, то Лариска вся прямо светилась от злорадства и торжества.

Правда при виде моего югославского брючного костюма, сестричку серьёзно так перекосило, что слегка примирило меня с данной ситуацией.

— Товарищ Горшкова, проходите пожалуйста, — махнул рукой в сторону стула Колодный.

Я сначала даже не поняла, что за изменение в его поведении такое. Прошлый раз он держался совсем по-другому. Сесть мне тогда не предложил, наезжал. А тут прямо обрадовался, как родной.

Однако не заморачиваясь по поводу такой дипломатии, я дисциплинированно села на предложенный стул и приготовилась слушать.

— Лидия Степановна, — продолжил Колодный и уточнил, — гражданка Скобелева — ваша мать?

— Да, — подтвердила я.

— Мы вчера с вами провели беседу по жалобе вашей матери, — попенял мне Колодный, — высказали вам устное внушение. Было такое?

— Было, — подтвердила я.

— Вам было рекомендовано помириться с матерью. Было такое?

— Было.

— Тогда почему вы не выполнили предписание парткома?

— Так вы же срок дали две недели, — примитивно отмазалась я, — а прошло меньше суток. Не успела.

— А вот ваша мать пришла ко мне в слезах и утверждает, что вы выгнали её из дома в непогоду, на ночь глядя?

— Выгнала, — согласилась я.

— Почему?

— Мать и сестра начали оскорблять и выгонять Римму Марковну, которая проживает у меня. Она — фронтовичка, ветеран Великой Отечественной войны. Да и просто пожилой человек. И явно не заслужила такого неуважительного и хамского отношения. Вот я и сделала выбор.

— Неправда! — вспыхнула Лариска, — эта приживалка в нашей квартире живет! Незаконно! Ещё и шубу ей купила!

— Я бы попросил не употреблять такие выражения, — резко оборвал Ларискины причитания Колодный и повернулся ко мне, — вам есть что сказать?

— Конечно, есть. Да, действительно, у меня живет Римма Марковна. У неё слабое здоровье, а в её комнате в коммунальной квартире условия для пожилого человека плохие, у соседей много детей, они шумят постоянно. А у меня дома тихо, комфортно. Вот я и предложила ей некоторое время погостить у меня, пока она не поправит здоровье. Сердце, знаете ли. Недавно вон инфаркт был. Могу справку принести показать.

— Да у неё там не одна приживалка! — мстительно фыркнула Лариска, игнорируя мои слова, — устроила притон из нашей квартиры!

— И это правда. Ещё у меня в квартире живет Света. Девочка, семи лет, сирота. Это дочь сестры моего бывшего мужа. Отец у неё умер, мать сбежала заграницу. Не хотелось ребёнка в детдом отдавать. Дети должны жить в семье. К сожалению, моя семья не поддерживает это моё решение. Отсюда и все конфликты.

— Врёт она все! — закричала Лариска. — не слушайте её!

— Да что вы ей верите! — наконец, раскрыла рот и Шурка. — Она же у нас дурочка, в дурдоме лечилась! Вот и чудит. Вы бы, товарищ, заставили её к родной матери ездить и помогать. А то совсем разленилась! Как завела приживалок этих, так к нам и носа не сует!

Мы с Колодным переглянулись.

— Гражданка, — сказал Колодный, — ваш вопрос ясен. Вы заявление написали?

— Написала, — прошипела Шурка, злобно зыркнув на меня.

— Вот и хорошо. Оставляйте тогда заявление. Будем разбираться дополнительно.

— Как разбираться? Долго? — опешила Шурка.

— От двух недель до двух месяцев, — сказал Колодный, — нужно заново комиссию создать. Проверить все факты. Поехать к вам в деревню, на месте посмотреть…

— Так это когда ещё всё будет! — возмутилась Лариска, — а я что, сама два гектара сахарной свеклы зачищать буду?

— Какая ещё, ипиегомать, командировка?! — вызверился Иван Аркадьевич. — Лида, ты точно там ничего не перепутала?! Может, ты с будуна?! Нет?!

Я молча пожала плечами. Но без резких движений, чтобы не провоцировать разъярённого шефа ещё больше. Да что тут говорить? Сама в шоке.

— Лидия, мы же с тобой как договорились? Как, я спрашиваю?! — продолжал метать громы и молнии шеф, а я не могла ничего опровергнуть. Мой косяк, но вариантов отказаться от поручения Быкова не было. И дело здесь не только в талонах на шубу Римме Марковне, но и в нашем деловом взаимополезном общении. Жертвовать долгосрочной стратегией ради сиюминутной похвалы Ивана Аркадьевича я не намерена.

— Ты и так прогуляла целых два дня!

— Я в отгулах была, — осторожно поправила его я, стараясь не злить ещё больше.

— Да хоть в Гондурасе, хоть на Луне! — со всей дури стукнул по столу кулаком Иван Аркадьевич, охнул и подул на руку. — Мы с тобой как договаривались, Лида? Как?! Что ты отдохнешь и дальше будешь работать без перерывов. А ты, мало того, что среду и четверг пробегала с этими жалобами, так теперь без ножа меня режешь!

Я молча слушала и терпеливо ждала, пока он перезлится. Так-то он был полностью прав.

— Ну вот что мне с тобой делать, Горшкова?! Что?! Кто план мероприятий по совершенствованию подготовки специалистов писать будет? Мне же в понедельник хоть умри его сдать надо! Постановление мы выполнять обязаны! — он схватился за голову и уставился на меня злыми глазами.

— Я до субботы всё напишу, — пообещала я.

— А доклад мне?

— И доклад напишу.

— А если Клавдия там косяки найдёт и не примет?

— Ничего страшного, я Кашинской все первоисточники оставлю, если вдруг что — она в рабочем порядке поправит, Клавдия Валериановна всегда так разрешает, — попыталась успокоить шефа я, — а хотите, я художника попрошу, пусть вам к докладу пару красивых графиков на плакатах нарисует?

— А он успеет? — чуть подобрел Карягин.

— Иван Аркадьевич, основные цифры у меня есть, сейчас прямо посажу его рисовать, а сводную таблицу до вечера закончу, он за завтра вполне нарисует. А не успеет — пусть в субботу и воскресенье выходит. До понедельника всё у вас будет.

— Ну тогда ладно, — окончательно смилостивился Иван Аркадьевич и закурил сигарету, — езжай тогда в свою командировку, Лида. Но больше так не делай!

Я подавила облегчённый вздох и уже развернулась уходить, как шеф меня окликнул:

— Что там с недоразумением с матерью? Чем всё закончилось?

— Да она уже сама сюда приехала, — поморщилась я. — Уже к Колодному даже добралась. Он вызывал, очную встречу делал…

— Это я знаю, слышал, — задумчиво кивнул Иван Аркадьевич и выпустил кольцо дыма, — ты мне вот что объясни, Лида, а почему ты ему сказала, что Света — это дочь сестры твоего бывшего мужа Горшкова, а не дочь твоего умершего мужа Валеева? Разве так не правильнее?

— А это я «соломки подстелила» на будущее, — объяснила я, кисло скривившись.

— В каком смысле?

— Светкина непутёвая мамашка в заграницах своих нагулялась, и буржуйский муж её под зад ногой нынче пнул. Так вот она решила обратно вернуться и Светку отобрать. Думаю, скоро очень большая война за Свету будет.

— Лида, ну что ты как маленькая, — покачал головой Иван Аркадьевич, — сама подумай, что она тебе может противопоставить? Ты — заместитель директора депо «Монорельс», член Партии, да ещё вдобавок входишь в наш городской Комитет советских женщин. А она — неблагонадёжная актрисулька с подмоченной репутацией.

— Именно поэтому я и стараюсь подстраховаться, — вздохнула я. — Когда происходит противостояние «ум» или «красота», всегда стопроцентно побеждает красота. Особенно если это касается женщин. И связи. Увы, но это так. И эта непутёвая актрисулька вполне может обаять какого-нибудь деятеля «наверху», и он может решить судьбу Светы в пользу Ольги. Это — раз. А во-вторых, я боюсь, что мои родственнички, Ольга и моя мамашка, в борьбе против меня очень быстро споются. А так у меня протокольно отмечено, что я взяла дочь сестры бывшего мужа, да ещё после нашего с ним развода, к себе, чтобы не допустить детдом.

— Ох, накручено как, — покачал головой Карягин и поморщился, долгоиграющие многоходовые стратегии он не любил.

— Да ничего не накручено! Одно дело — забрать падчерицу, это как семейный долг воспринимается, и совсем другое — очень отдалённую родственницу, считай совершенно чужого человека. Это уже как героический подвиг почти.

— В принципе, ты тут права, — кивнул Иван Аркадьевич, — но вот всё равно не пойму ничего. Зачем же ей обратно Свету забирать, если она не занималась нею и хотела в детдом сдать?

— Квартира.

— Что квартира?

— От Валеева Светке осталась квартира. Улучшенной планировки в доме для партработников.

— А-а-а-а, тогда понятно, — отрешенно побарабанил пальцами по столешнице Карягин, — но ладно, раз ты так думаешь — действуй. Если нужна будет моя помощь — ты знаешь.

— Знаю, — улыбнулась я и сказала, — спасибо вам, Иван Аркадьевич. Вы для меня очень много сделали и делаете. И я это ценю.

— Иди уж, егоза, — проворчал он, но видно было, что тронут.

— Вы кто? — я удивлённо смотрела на незнакомого мужчину в добротном костюме и явно очень дорогом импортном плаще. — И что вы здесь делаете?

Он застыл в прихожей квартиры Валеева и также недоумённо рассматривал меня. Его лицо показалось мне смутно знакомым. Хотя, может, типаж такой, распространенный.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответил он. Голос у него был как у Высоцкого, глубокий, низкий, с хрипотцой.

— Вообще-то я первая задала вопрос, — немного резко ответила я (потому что нервничала), — или участкового позвать?

— Участкового? — незнакомец удивился настолько искренне, что я аж растерялась: (странно, может быть, сейчас повторяется ситуация, как в фильме «Ирония судьбы»?).

— Ну это же вы ворвались ко мне в квартиру, представиться отказываетесь, о цели своего вторжения тоже не говорите, — сказала я более-менее ровным тоном. — Что мне остается делать?

— Подождите! Что значит «ко мне в квартиру»? — опешил незнакомец, — это Васькина квартира. А вот кто вы и что здесь делаете — вопрос. И вообще, позовите Василия. Где он?

— Умер, — сказала я тихо.

Незнакомец дёрнулся и застыл.

— Ч-ч-что? — огорошено переспросил он.

— Он умер, — повторила я, тщетно пытаясь справиться с внезапно возникшим комком в горле.

Незнакомец сжал руки и шумно выдохнул, тоже пытаясь справиться с эмоциями. Наконец, хрипло спросил:

— Давно?

— Уже почти год прошел, — прошелестела я и, взяв себя в руки, добавила, — странно, что у вас ключ от квартиры, а вы ничего не знаете.

— Я был далеко, — глухо сказал незнакомец севшим голосом. — Не знал я.

— А ключ откуда?

— Да Васька когда-то дал, говорит, мол, будешь у нас в городе, забегай переночевать. Я тоже дал ему свои ключи от моей московской квартиры. Махнулись. Вот и забежал…

— А предупреждать о визите у вас не принято?

— Я звонил по телефону, — сказал незнакомец извиняющимся тоном, — никто трубку не брал. Вот я и решил, что Васька опять в командировке, или в отпуск рванул. Ну и вот…

— Ясно, — медленно ответила я.

Возникла пауза.

Наконец, незнакомец сказал:

— Как он умер?

— Болел сильно. Сердце.

— Как же так? — растерянно побормотал незнакомец, ни к кому не обращаясь.

Я промолчала.

— Простите, а вы кто? — наконец, задал вопрос он.

— Вдова.

— Юлия? — спросил он удивленно, — почему-то я вас совсем по-другому представлял. Эх, Васька, Васька. Фантазер ещё тот… был…

— Нет, не Юлия, — покачала головой я, — меня Лида зовут.

— Но разве…?

— Юлия бросила Василия, когда узнала, что он… — я не смогла продолжить, проклятый ком в горле.

— Васька всегда не умел разбираться в женщинах, — вздохнул незнакомец, — стоило любой красивой поблядушке жопой вильнуть и всё — Васька пропал.

Я кашлянула, пытаясь скрыть смущение.

— Простите, — извинился незнакомец, — я не вас имел в виду.

Я аж вспыхнула от смущения.

Незнакомец тоже сконфузился, поняв, что сболтнул явно не то.

— Что-то я не то говорю, — удручённо покачал головой он, — совсем расклеился. Очень меня это расстроило.

— Да ничего, — вежливо ответила я, — я понимаю.

Незнакомец кивнул и сказал:

— Пожалуй, пойду я. Извините за вторжение. Не хотел напугать вас.

Ссутулившись, он развернулся и, покачиваясь, как пьяный, уже открывал дверь, как я вдруг неожиданно для самой себя выпалила:

— Постойте! Куда же вы пойдёте на ночь глядя?

— Не беспокойтесь, — махнул рукой незнакомец. — Ничего страшного.

— Стойте говорю! Если Василий дал вам ключи и разрешил ночевать, значит ночуйте.

— Я не хочу стеснять вас.

— Вы и не будете стеснять, — торопливо ответила я, слишком торопливо, — у нас тут город небольшой, с гостиницами напряженка не Москва же. Вряд ли вы сейчас на ночь глядя найдете свободное место. Там нужно заранее заказывать, если не ошибаюсь. А тут вы спокойно себе отдохнете.

— Но… — замялся незнакомец. — Я аж на неделю приехал.

— Да ради бога, живите хоть неделю, — пожала плечами я. — Никто вам мешать не будет. Сейчас я вам постелю, а то всё под чехлы убрали, и уеду. Мы здесь не живём.

— Почему? — незнакомец явно обрадовался возможности ночевать, в городе действительно с отелями была беда. Как, впрочем, и в стране в это время.

— У меня есть своя квартира, — объяснила я.

Дело в том, что я вспомнила, где видела его лицо — Валеев мне как-то показывал студенческий альбом, и вот там было несколько фото с этим мужчиной, в стройотряде, с гитарой на какой-то праздник, на параде. Правда там он был сильно помоложе и без седины на висках.

Я поселила его в квартире Валеева. Более того, я съездила домой и привезла от Риммы Марковны ужин. Старушка порывалась ехать познакомиться, ругала, что я не пригласила его к нам домой, но я отмахнулась и повезла еду на валеевскую квартиру.

Я поймала себя на мысли, что просто соскучилась по Валееву и мне сильно хочется поговорить о нем хоть с кем-то. И его друг юности именно тот собеседник что нужен.

Я прошлась по тихим, пустующим нынче комнатам (моих не застала, они ушли к репетитору французского языка), мимолётно коснулась нарядных кружевных занавесок на свежевымытых окнах, понюхала цветущие в вазонах комнатные цветы, улыбнулась большому фотопортрету в рамочке, где мы все вместе: Римма Марковна, Светка и я на параде в честь дня Великой Октябрьской социалистической революции, — божечки, как же хорошо быть дома!

Зашла в их комнату положить подарки — на светкином столе аккуратной пачкой лежали тетрадки и учебники, рядом акварельные краски и зелёный школьный пенал. Я выдвинула ящик и посмотрела на её заветные «сокровища»: обклеенная вырезанными из открыток цветами общая тетрадь, где округлым старательным почерком было написано: «Анкета для моих друзей», ещё одна раскрашенная фломастерами тетрадь с лаконичной надписью «Песенник», коллекция разноцветных камешков, собранных этим летом в Малинках, крошечный альбомчик с почтовыми марками, пластмассовый пупсик, высушенные листья дуба, клёна, ясеня, сухие каштаны и жёлуди, какие-то стеклянные шарики, пару рваных брусочков пластилина в коробке, большая складная лупа и несколько диафильмов «Сказка о царе Салтане», «Маленький Мук», «Путешествие Нильса с дикими гусями».

Ох и Светка! Не ребёнок, а маленький Плюшкин!

Этажерка Риммы Марковны, напротив, была почти аскетичной: на покрытых вязанными салфетками полочках одиноко стоял флакончик духов «Опиум», лежал тюбик крема, начатая упаковка валидола и потрёпанный томик Бунина с самодельной закладкой из новогодней открытки.

Да, сложно будет менять свой уклад и переезжать в Москву. Здесь-таки всё уже родное, привычное. Мне-то ещё ничего, а вот моим будет очень непросто.

Из задумчивости меня вывел звонок. Я открыла дверь — на пороге стол Иван Тимофеевич. Увидев меня, он широко улыбнулся:

— Лида! Приехала! А тут тебя как раз к телефону.

Пока шла к соседу, гадала, кто это: с работы? Родственники Лидочки? В школу вызывают? Вроде, больше и некому. Но не угадала — звонил Леонид:

— Лидия! — лаконично сообщил он, — я должен вернуться в Москву, на работу срочно вызывают. Хотел вот предупредить.

— Как жаль, — неожиданно даже расстроилась я. — Хотела познакомить вас со Светой. И с Риммой Марковной. А когда вы уезжаете?

— Поезд сегодня в полночь.

— Слушай, а давайте тогда приходите к нам на ужин? А то нехорошо будет — сколько здесь были и со Светкой так и не повидались.

— Согласен, — без лишних реверансов ответил он.

— Вот и чудесно, — улыбнулась в трубку я, — тогда ждем вас к семи. Записывайте адрес…

Мхатовская пауза неожиданно затянулась.

Будяк стоял, загораживая дверной проем и мрачно разглядывал нашу компанию. Римма Марковна растерянно хлопала глазами, переводя взгляд с Будяка на Леонида и обратно. Леонид же хранил невозмутимое молчание (может быть потому, что он был занят важным делом — сосредоточенно доедал котлету). Светка продолжала тихо каркать себе под нос, деловито размазывая рагу из кролика по тарелке. А я просто сидела и наблюдала.

— Пётр Иванович! Какая неожиданность! — излишне бодрым голосом воскликнула Римма Марковна и тут же засуетилась, ставя новый прибор на стол, — а мы тут сидим, ужинаем. По-родственному…

— Дядя Леонид теперь мой папа! — воодушевлённо сообщила Светка и для пущей убедительности дважды каркнула.

Будяк сверкнул глазами. Холодный, нехороший огонь блеснул в них, но он промолчал и на этот раз.

Леонид вежливо доедал уже вторую котлету, правда теперь с трудом, и возможно поэтому никак Светкин пассаж не прокомментировал.

— Пётр Иванович! — сказала Римма Марковна, чтобы сгладить неловкость, — садитесь с нами ужинать. У нас, конечно, по-простому, без рыбы-фиш. Но кто ж знал, что у нас будут такие гости…

— С удовольствием, Римма Марковна! — вдруг крайне весело произнёс Будяк и умостился, но не возле того прибора, что поставила Римма Марковна, а возле меня, — передайте мне тарелку и вилку сюда, пожалуйста.

Он щедро, не чинясь, наложил себе оливье и затем протянул руку сидящему справа Леониду:

— Пётр!

— Леонид.

Мужчины обменялись излишне крепким рукопожатием. Тишина аж зазвенела.

Дальше мы ели молча, под тревожный стук столовых приборов.

Ходики в коридоре бамкнули так неожиданно, что Римма Марковна аж подпрыгнула, и вилка, звякнув, выпала у неё из рук:

— Ой, — смутилась она и нервно поправила брошь у ворота, но тут же реабилитировалась, — кому положить бризоли? Очень рекомендую. Это по рецепту моей бабушки.

Так как все опять промолчали, Римма Марковна сгрузила пару бризолей мне на тарелку. Я незаметно вздохнула — терпеть их не могу.

— Леонид, — вдруг подал голос Будяк, — а вы к нам надолго?

— Сегодня в полночь отбываю обратно в Москву, — не поднимая глаз от тарелки ответил тот.

— Рискну вас не обидеть, искренне считая умным, — задумчиво произнёс Будяк, — но вы не ответили на мой вопрос.

— Какой?

— Кто вы такой и что вы здесь забыли?

— Теперь это мой папа! — тут же влезла Светка и облизала испачканные в рагу пальцы.

— Светочка! Кушай аккуратнее, пожалуйста, — сделала замечание Римма Марковна.

— Вот этот момент я бы и хотел прояснить, — сухо сказал Будяк и так на меня взглянул, что я незаметно для самой себя съела ненавистный бризоль целиком.

— Странный вопрос, — сухо ответил Леонид, — я гость в этом доме. И, кроме того, вы же прекрасно слышали, что я — Светин отец.

— Светин отец недавно умер, — еле слышно сказал Будяк и метнул быстрый взгляд на Светку, но та не услышала, сосредоточенно выковыривая из кусочка фаршированной рыбы морковку и раскладывая её по краям тарелки.

— А вот кто вы такой и к чему такой пристальный интерес к нашим семейным делам? — не остался в долгу Леонид.

— Так что это за очередной отец? — вопросом на вопрос ответил Будяк, требовательно глядя на меня.

— Леонид — Светочкин крёстный, — торопливо внесла ясность Римма Марковна, пока ситуация не стала совсем критичной.

— А! Так вы кум Валеева? — удовлетворённо констатировал Будяк, язвительно хмыкнул и положил себе на тарелку рагу из кролика. — За это надо выпить!

— Я не пью, — тотчас же заявил Леонид и отодвинул полупустой бокал с шампанским в сторону.

— Да как вам угодно. А мы вот выпьем, по-семейному, — Будяк деловито разлил шампанское по бокалам мне и Римме Марковне. Себе он плеснул коньяку.

— Давайте выпьем за Лиду! — предложил Будяк нам с Риммой Марковной (Леонида он проигнорировал), и внезапно добавил, обращаясь исключительно ко мне, — я ласковый и хороший, ты не пожалеешь!

Леонид поперхнулся фаршированным толстолобиком и закашлялся.

Мы чокнулись и выпили.

— Вот это тост, — проворчал Леонид, справившись с кашлем.

— Веселить красивых девушек мне нравится, — отозвался Будяк, миролюбиво наколов соленый грибочек вилкой.

— Светочка, если ты покушала, иди к себе, — торопливо произнесла Римма Марковна, — я тортик тебе в комнату сейчас принесу.

— И компотик! — заявила Светка и, радуясь от того, что её, наконец, отпустили, ускакала к себе.

— А вот скажите, Леонид, почему же вы на похоронах не были и объявились аж через год? — воспользовался тем, что Светка ушла, Будяк.

— Я был в отъезде, — хмуро ответил тот, давая понять, что дальше эту тему развивать не намерен.

— Зачем же тогда пытаться занять седалищем три четверти лавочки, если жопа шириной в десятую её часть? По размерам и по масштабности, — неуклюже пошутил Будяк и подмигнул Римме Марковне.

Леонид вспыхнул.

— Вижу, адекватные люди нынче редкость, — процедил он и, потеряв интерес к Будяку, повернулся ко мне, — Лида, я посмотрел документы на квартиру. Там есть несколько моментов, из-за которых при желании её могут у вас отобрать. И, думаю, это произойдёт очень скоро.

— И что делать? — ахнула Римма Марковна, опередив мой вопрос.

— Нужно обменять Васину квартиру и твою вот эту на квартиру в Москве, — сказал он. — С доплатой, разумеется. Я сейчас, когда вернусь, сразу начну искать нормальные варианты обмена.

Римма Марковна перевела недоумённый взгляд на меня, а Леонид продолжил:

— Лида, ты когда в Москву переезжать собираешься? Мне нужно чётко знать конкретные сроки. Иначе не уложимся. Это ведь не так просто.

— В каком смысле переезжать в Москву? — удивился Будяк, — Лида никуда переезжать не собирается. Только в Малинки.

— После Нового года я поеду туда сама, мы основное управление депо «Монорельс» будем там организовывать, — тихо объяснила всем я, — полгода буду ездить туда-сюда, примерно по две-три недели. Как раз Света закончит первый класс, а с сентября она уже пойдёт в московскую школу.

— Как в Москву?! — всплеснула руками Римма Марковна и возмущенно воскликнула, — И почему это, Лида, я узнаю об этом только сейчас?!

— Тогда успеем, — не обращая внимания на взбудораженную старушку, задумчиво посмотрел на люстру Леонид, что-то прикидывая про себя и добавил, — за это время нужно будет, кстати, подыскать Свете хорошую спецшколу с основным уклоном в немецкий язык.

— Какой ещё немецкий язык?! — возмутилась Римма Марковна, — Света уже учит английский и начала изучать французский. С неё достаточно!

— А зачем он вам нужен, этот французский? — искренне удивился Леонид.

— Он самый красивый! — убеждённо воскликнула Римма Марковна, глаза её вспыхнули мечтательным огнём, — на нём же разговаривали и писали великие Гюго и Мопассан… Бодлер и Сент-Экзюпери!

— А на немецком разговаривали и писали великие Розенкранц и Карл Маркс. И что с того?

— Но Лида… — глаза у Риммы Марковны округлились, как у простуженного мопса. — Как же так? Как так-то?

— Римма Марковна, — устало сказала я, — немецкий язык для Светы — это была последняя воля Василия Павловича. Его предсмертное желание. Он взял с меня обещание. Понимаете?

Римма Марковна поникла, вздохнула, но тут же подпрыгнула на стуле:

— А что ещё за спецшкола такая?! Что за выдумки?! Зачем было забирать Светочку из детдома? Чтобы теперь, когда она привыкла к дому, отдать её в интернат?

— Это не интернат, Римма Марковна, — терпеливо поправил её Леонид, — а спецшкола. Там, между прочим, дети высшего партийного руководства учатся. Да, всю неделю они учатся, а на выходные — домой. И не так просто будет её туда устроить. Но у меня есть там кое-какие связи…

— Какая-то ерунда! — вдруг подал голос молчавший всё это время Будяк, — никуда Лида переезжать не будет. Точка.

— Вас вот не спросили, — огрызнулся Леонид и обновил мне, Римме Марковне и себе шампанского. Коньяк Будяку не налил.

Будяк многозначительно, долгим взглядом, посмотрел на Римму Марковну, и та вдруг выдала:

— А я не согласна! Я не желаю на старости лет переезжать в Москву! Мне и тут хорошо! И Светочке хорошо! У неё здесь друзья, кружки, школа. Да и у тебя только-только всё наладилось, Лида! Пора хоть немного пожить в своё удовольствие, спокойно, а не начинать опять крутиться как белка в колесе. Мы никуда не поедем и точка!

Выдав эту тираду, она бросила вопросительный взгляд на Будяка и тот одобрительно кивнул.

Меня всё это уже начало потихоньку выбешивать:

— Римма Марковна, — терпеливо сказала я, — я всё понимаю. И никто вас заставлять переезжать не будет. Если не хотите с нами в Москву — оставайтесь здесь. У вас есть своя комната на Механизаторов, я помогу сделать там хороший ремонт. Купим вам туда новую мебель. Или даже попробую добиться для вас отдельной квартиры. Вы фронтовик, должны пойти навстречу. Живите себе спокойно.

Римма Марковна налилась нездоровой краской. Упреждая её надвигающуюся истерику, я добавила:

— А вообще-то, кто-то совсем недавно рассказывал мне о своих мечтах. Я вот специально ради вас съездила в Кисловодск. Он изумительный и полностью отвечает вашим желаниям. И театр там великолепный. И шубу мы вам купили. И даже жениха я вам там нашла. Профессор медицины, между прочим. Уважаемый человек. Тютчева вон цитировать любит. И вдовец…

Будяк насмешливо фыркнул. Римма Марковна от возмущения потеряла дар речи.

— Так что не надо говорить, что вас кто-то заставляет, — продолжила я, — у вас вон целых три варианта: ехать с нами в Москву, остаться жить здесь или выйти замуж в Кисловодске.

— Действительно! — поддакнул мне Леонид и веско сказал, — предлагаю за это и выпить! За плюрализм!

— Так! — не дал нам даже чокнуться Будяк, — хватит ерунду городить! Никуда Лида не едет. Я купил дом в Малинках, забор уже поставил новый, баню срубил, сейчас гараж ещё достраиваю. Осталось немного ремонт в доме доделать, ванную установить и всё — можете переезжать ко мне. Там пять комнат и кухня. Места всем хватит. Рядом лес, речка, озеро. Природа какая! Грибы, ягоды! А воздух как мёд! Куда там вашему Кисловодску!

— Угу, и Светка будет пасти коров вместо того, чтобы ходить в школу, — не удержалась, чтобы не съязвить я.

— Ничего страшного в коровах нет, — отмахнулся от такого неочевидного и малозначительного аргумента Будяк, — я вон всё детство коров пас. И ничего — выучился.

— Оно и видно, — флегматично прокомментировал Леонид.

— Школа в соседней деревне есть, — проигнорировал подколку Будяк. — В Хряпино. Туда детей возит автобус. Кроме того, и у меня, и у тебя есть машины. Можно спокойно самим возить её. Да и недалеко там, всего-то пять с половиной километров. Пешком тоже вполне ходить можно.

— И ты предлагаешь заточить молодую, полную сил женщину в забитой дыре? — от избытка эмоций перешел на «ты» Леонид, — А ведь она ещё и умная, между прочим! В свои годы уже такую должность занимает! А что она в твоей дыре делать будет? Навоз вилами кидать? Свиньям хвосты крутить?!

— Прежде всего она будет жить со мной! — важно приосанился Будяк, — а для хвостов и навоза у неё есть я.

— Эй, товарищи! Вы ничего не забыли? — напомнила о себе я.

И, видя, как недоумённо вытянулись лица мужчин, пояснила:

— Давайте я сама решу, как свою жизнь жить. Ладно? Спасибо вам, конечно, огромное за помощь и поддержку. За советы. Но дальше я сама. И да, я еду в Москву. Это — решено!

После моей речи остаток вечера вышел скомканным. Римма Марковна дулась на меня. Будяк и Леонид злились друг на друга. А я просто устала от всего этого.

Так что посидели ещё немного и разошлись. Даже торт «Графские развалины» не попробовали.

И да, в конце они таки подрались. Во дворе.

Что-то не поделили, видимо….

В воздухе, казалось, витал ядрёный запах серы, выражаясь языком теологической литературы (Евангелие от Иоанна, Откровение 21:8). Если же говорить проще — попахивало скандалом. И не одним.

Поезд на Москву был ночным, плацкартный вагон мелко дребезжал на поворотах, забытый на столе чей-то стакан в подстаканнике звонко подпрыгивал в такт, а у меня на душе было тревожно. С одной стороны, всё моё естество жаждало чего-то нового, мне уже стало скучно и тесно в нашем городке, а с другой стороны, там ведь уже всё обжито, привычно и стабильно. А что ждёт меня в столице? Смогу ли я там устроиться? Причём устроиться так, чтобы перевезти семью и создать им условия с комфортом?

На дворе шел октябрь 1981 года, до начала «лихих девяностых» оставался всего какой-то десяток лет и пора бы уже начинать думать, как правильно определиться с будущим. Мысли мои метались между вариантами переезда за границу или обустройства здесь, в СССР, но так, чтобы не стать нищими, когда наши мудрые вожди окончательно развалят такую страну.

Поезд загудел и чихнул, подъезжая к какой-то станции, заспанная проводница торопливо побежала закрывать туалеты, несколько пассажиров — толстая тётка с двумя увесистыми баулами и три мужика с чемоданами и сумками, начали, громко переговариваясь, шумно пробираться в тамбур сквозь спящий вагон, нимало не заботясь, что перебудят пассажиров.

Вагон дёрнулся так, что я чуть не слетела со второй полки, и остановился. Захлопали двери, с улицы донеслись объявления о прибытии. В окно заслепило ночным прожектором. Весь этот ночной бедлам сбил меня с размышлений, и я переключилась на другое: Будяк или Леонид? После того памятного вечера, симпатии обоих ко мне проявились столь явно, что нужно уже было что-то решать. Держать двух взрослых мужчин во фрэнд-зоне было некрасиво. Особенно, конечно, удивил Леонид. То, что он «положил на меня глаз», стало ясно еще при первой встрече, но то, что он начнет так активно соперничать с Будяком, здорово напрягало.

Нет, я не ханжа и не «синий чулок». Я здоровая молодая женщина со своими потребностями и да, замуж мне давно пора, быть монашкой второй год подряд глупо и неуместно. Но что-то меня останавливало, сама не пойму.

Я задумалась.

Еще в той, моей прошлой жизни мы с Жоркой были любовниками. Это произошло как-то внезапно и само по себе. Помню, была зима, снег. У нас состоялся трёхдневный корпоративный выезд в один из престижных загородных пансионатов, где имелись свои горнолыжные трассы и конюшня. Наш шеф считал, что неформальное общение на природе, спорт, сближают сотрудников и повышают корпоративный дух. Слава богу, что такие выезды он проводил всего раз или два в году. Я тогда очень не хотела ехать, но как начальник департамента по управлению персоналом, именно я была обязана там быть.

Пансионат был элитарный, закрытый, для узкого круга лиц, но при этом довольно большой и, кроме нас, там ещё отдыхало несколько компаний. В том числе проходил какой-то выездной семинар учёных, только для «своих» (потом я уже узнала, что они распиливали какой-то европейский грант).

И вот сидим мы такие в ресторане, ужинаем, я встаю и выхожу в другой зал, чтобы проверить, всё ли готово для выезда на утренний пикник на природу (да, сама знаю, что дебилизм устраивать такое зимой, но нашего шефа разве переубедишь? Упёрся — и всё.). И в дверях сталкиваюсь с Жоркой, который возвращался откуда-то. Хватило одного взгляда. Сердце моё взметнулось куда-то аж в горло и там мелко-мелко задрожало, забухало, руки и ноги онемели, а внизу живота запылал огонь. У Жорки, очевидно, было всё то же самое. Ни слова не говоря, он взял меня заруки и пристально посмотрел в глаза:

— Георгий, — хрипло сказал он.

— Ирина, — словно чужими губами прошептала я.

А потом мы сидели за отдельным столиком и говорили, говорили. Когда заиграла музыка, он пригласил меня на танец. Наши руки сплелись, мы были так близко друг от друга, что я слышала, как стучит его сердце.

В общем, танец тот мы так и не дотанцевали. Мы сбежали и заперлись в номере. И не выходили оттуда двое суток. Только минеральную воду заказывали по телефону и иногда что-то перекусить, не помню. Ни зимы, ни горнолыжной трассы, ни коняшек, ни элитной бани с бассейном я так и не увидела. Да мне и не до того уже было.

Шеф, конечно, потом сильно ругался, ну а что я могла сделать? Я ведь себя не контролировала вообще.

Когда пришло время вернуться домой, я стала словно зомби, не могла найти себе места, не могла ни есть, ни сосредоточиться ни на чём, всё думала о нём, вспоминала. А потом, буквально через день он позвонил мне, и всё. Мы стали встречаться и встречались несколько лет подряд, до моего попадания сюда.

Поэтому я знаю, что такое страсть, любовь. А ни с Будяком, ни с Леонидом у меня такого огня нет. Да, мне приятны и волнительны их ухаживания, взгляды, намёки, но, если того же Будяка долго нет, так я о нём и не думаю. А как Леонид уехал, так я о нём вспомнила раза два и то, потому что собирала документы, которые он сказал собрать.

И вот что мне делать?

А ведь решать что-то было нужно.

Я долго ещё думала, ворочалась на жестком матрасе с выпирающими комочками ваты, пока незаметно для самой себя не уснула, так ничего и не придумав.

— Адочка, послушай, я всё объясню! — моментально подскочил Эдуард Борисович и как-то виновато обернулся ко мне, — Лида, познакомься, это Аделаида Викентьевна, моя супруга.

— Очень приятно, — вежливо икнула я, досадуя, что она появилась в столь неподходящий момент, — а я — Лида.

— Кто вы? — довольно нелюбезно процедила Аделаида Викентьевна и так зыркнула на супруга, что мне сразу стало ясно, что пора отсюда сваливать.

— Ладно, не буду мешать вам, — сказала я, поднимаясь из-за стола, — к тому же мне пора. Спасибо, Эдуард Борисович, за разговор… и вообще… за всё.

— Ты собираешься объяснить мне, что здесь происходит и кто такая эта Лида?! — похоже супруга лидочкиного отца завелась и назревал скандал.

Очевидно, и сам Эдуард Борисович понимал это. Так как не стал удерживать меня, однако сказал:

— Подожди, Лида, как ты сейчас на Москву поедешь? Давай я отвезу тебя.

— Эдуард Борисович, вы же выпили! — отказалась я, — не надо никуда меня везти, я сама, на автобусе спокойно доберусь. Тут недолго ведь.

— Ты с ума сошел! Никуда ты не поедешь! — заверещала Аделаида Викентьевна, некрасиво вытянув шею, отчего стала похожа на большую гусыню. — Только через мой труп!

Судя по тому, каким взглядом посмотрел на неё Эдуард Борисович, до состояния трупа ей уже было недалеко. Видимо и сама Аделаида Викентьевна это поняла, потому что покраснела и залепетала уже менее уверенно:

— Но Бусик, как прикажешь понимать всё это? Я прихожу домой раньше времени, а ты тут с этой… — она замялась, подбирая слова, — с этой… девицей распиваете коньяк среди бела дня! Наедине! И что мне думать?!

— Лида — моя дочь, — тихо, но очень гордо, сказал Эдуард Борисович, и Аделаида Викентьевна ахнула и резко сдулась:

— К-к-как дочь? Ты что, изменял мне, Бусик?! — со слезой в голосе пролепетала она.

— Не говори глупостей, Ада, — устало сказал Эдуард Борисович и потёр виски, — мы с тобой женаты двадцать пять лет, а Лиде — тридцать один. Когда она родилась, я тебя тогда и не знал ещё даже.

— Но ты никогда не говорил мне о дочери… Ты скрывал?

— Сам только что узнал, — вздохнул Эдуард Борисович. — Господи, столько лет прошло. Кто бы мог подумать…

— Странно, столько лет эта Лида не появлялась, а тут вдруг появилась, — чуть придя в себя, нехорошо прищурилась Аделаида Викентьевна и с вызовом глянула на меня, — и знаете, Лида, денег у нас нет!

— Да нужны ей твои деньги, как зайцу стоп-сигнал! — рявкнул Эдуард Борисович, — у неё самой их столько, что хоть стены обклеивай!

— Тогда я совершенно ничего не понимаю… — красиво подведённые глаза Аделаиды Викентьевны налились слезами, — это всё так неожиданно…

— Вот что за баба-дура! Мочи моей нет, — пожаловался мне Эдуард Борисович, — нет, чтобы порадоваться, расспросить, поговорить, сразу скандалить начинает!

— Но Бусик…

— Помолчи лучше, Ада!

Аделаида Викентьевна скорбно поджала губы.

— И, кстати, у нас теперь есть внучка, — хвастливо вдруг заявил Эдуард Борисович, — уже первоклассница! Вот видишь, Ада, а ты говорила, что я бесплодный!

Аделаида Викентьевна сдержанно промолчала.

У Ларискиного дома грязи хоть и было чуть поменьше, но всё равно — пока доехала, настроение испортилось ещё больше — машину забрызгало так, что мыть придётся теперь долго.

Подъехав к воротам, посигналила.

К моему удивлению, из дома вышел Витёк, а не Лариска. Был он заспан, сто лет небрит, всклокочен, старые треники обильно пузырились на коленях, а залатанную фуфайку, видимо впопыхах, он набросил прямо на голое тело.

Но при этом он был абсолютно трезв. Хоть на лице красовались следы злоупотребления спиртным.

Я вышла из машины.

— О! Лидка! — удивился он, — а ты чего к нам?

— Нельзя? — усмехнулась я невесело.

— Да просто я не думал…

— Лариска дома? — прервала я его бормотание.

— Не, она к Гальке ушла. Это надолго, ты ж её знаешь.

Я знала.

— Ладно, значит, не судьба, — сказала я, — тогда пока, я уехала.

Я уже развернулась идти к машине, как Витёк вдруг окликнул меня:

— Погоди, Лидка.

— Чего тебе? — нелюбезно ответила я.

— Пока Лариски нету, давай поговорим.

— О чём нам с тобой говорить, Витя? — удивилась я.

— Я хотел тебе сказать, что не обижаюсь на тебя, — выдал Витёк.

— Да мне как-то по-барабану, обижаешься ты там или нет, — немного изумлённо усмехнулась я, — ты вон не особо задумывался, когда женился на Лариске — обижаюсь ли я.

— Да, нехорошо получилось. Ты меня прости, Лида, сам не знаю, что на меня тогда нашло, — покаялся Витёк, — я как в тумане был. Кроме Лариски никого больше не видел, понимаешь? А потом в один момент вдруг глянул на неё — и аж тошно стало, сам не пойму, как я так вляпался.

— Перелюбил, значит, — не удержалась от сарказма я, — ну что же, и такое в жизни бывает…

— Да не любил я её никогда, — рассердился Витёк.

— Ну что ж, сочувствую, — равнодушно сказала я и добавила. — Ладно, поговорили и хватит. Мне пора. Бывай!

— Ну подожди, Лида! — попросил Витёк, — может, в дом зайдёшь?

— Не хочу. — Покачала головой я, — да и тебе потом от Лариски попадёт, когда вернется и узнает.

— Плевать мне на неё!

— Ого, какой храбрый стал, — засмеялась я. Разговор начал утомлять.

— Слышь. Лидка, а давай я к тебе перееду? — внезапно предложил Витёк и я сильно удивилась.

— Зачем?

— Жить будем вместе. Детей заведём.

— Жить? А на что жить? — хмыкнула я.

— Ну ты же хорошо зарабатываешь, — Витёк достал цигарку и с третьей попытки раскурил. Руки его мелко тряслись. То ли от волнения, то ли от беспробудного пьянства.

Меня этот разговор всё больше и больше забавлял. Интересно, если бы на моём месте была настоящая Лида, как бы она отреагировала?

— Я хорошо зарабатываю, есть такое, — не стала отрицать очевидного я. — А ты, значит, решил мне на шею сесть, да? Альфонсом заделаться?

— Ну, Лидка, ну зачем ты так? — декоративно-обиженно попенял меня Витёк, — я же не это имел в виду. Я тоже работать пойду.

— Работать? И кем? Кем ты можешь работать, Виктор?

— На завод пойду, — не совсем уверенно сказал Витёк и закашлялся от цигарки.

— Чтобы на заводе работать, тоже квалификацию иметь надо, — ответила я, — а у тебя, Виктор, кроме восьми классов и образования никакого нет.

— В дворники тогда пойду! — вскинулся Витёк. — Или сторожем!

— Замечательно. И сколько зарабатывает дворник? Или сторож? Ты сможешь семью содержать? А ведь у меня дома еще бабушка и дочка есть. И запросы у нас высокие. Те же платные уроки для Светки в месяц как зарплата дворника и сторожа вместе стоят.

— Ну что ты, Лидка, как Лариска, всё деньгами меряешь? Есть же любовь.

— Любовь, Витя, хороша для юного поколения, когда вся жизнь впереди и силы идти вперёд есть. А когда у тебя полжизни уже прошло, а за спиной ничего так и нету — тогда нужно в первую очередь не о любви думать, а о крепком материальном тыле. А любовь уже потом, и то, как украшение достатка и смысл жизни в комфорте.

— А знаешь, Лидка, — вдруг задумчиво посмотрел на меня Витёк, — ты какая-то такая стала…

— Какая?

— Злая, что ли.

— А это потому, Витя, что учителя хорошие были. Вот ты, на пример.

— Ты так и не простила, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс Витёк.

Я промолчала.

— Пропадаю я, Лидка, — вдруг выпалил Витёк. — Если не заберешь меня к себе — сопьюсь к чёрту! Или в сарае повешусь! Не могу больше!

— Ничего, Витёк, — равнодушно ответила я, — я вон, после твоей свадьбы вообще с катушек съехала и в дурку угодила. И ничего. Теперь — заместитель директора депо «Монорельс». Смогла же выкарабкаться? Смогла. И ты, если захочешь — сможешь. А не сможешь, то Вселенная от твоей смерти ничего особо не потеряет.

— Я не смогу, Лида, — опустил голову Витёк, — я не знаю, как жить дальше. Понимаешь, как гляну на Лариску — аж с души воротит! До тошноты! Иду к мужикам и пью. Или сам-один пью. С работы меня скоро выгонят. Дома все на соплях, руки опускаются. Не могу я!

— Так а в чём проблема, Витя? Я не пойму, — удивилась я.

— Не могу я так больше жить! — со слезой в голосе вскричал Витёк и сердито бросил окурок на дорогу.

— Ну так не живи так, — пожала плечами я. — Кто же тебя заставляет?

— Жизнь…

— Жизнь, Витёк, выбираем мы сами, — покачала головой я. — Не нравится жить с Лариской в деревне Красный Маяк — так перед тобой весь Советский союз! Огромная страна с огромными возможностями. Выбирай любую точку на карте — и вперёд! Меняй свою жизнь так, чтобы жить хорошо было именно тебе. Чтобы нравилось именно тебе. Нельзя быть терпилой и проживать жизнь кое-как, как черновик! Она пролетит быстро, потом в старости жалеть будешь, что не сделал то-то или то-то, а уже всё — поезд ушел.

— Тебе легко говорить, — вздохнул Витёк.

— Да, легко, — согласилась я. — Я свою жизнь, как могу, стараюсь изменить, улучшить. А вот ты привык всю жизнь идти по наименьшему сопротивлению. Была под рукой я — решил жениться на мне. Подсунули Лариску — и так сойдёт. А ведь за свои поступки рано или поздно отвечать придётся…

— Я уже и так отвечаю, не видишь, что ли, — обиженно буркнул Витёк.

— Я вижу только, Витя, что ты пристроился к Лариске и живёшь за её счет. А сейчас вот мне предлагал. А что ты взамен можешь дать? А ничего!

— Так а что мне делать, Лида?! Я так жить не могу, а как все поменять — не знаю!

— Как что? — поморщилась я. — Ты же недавно еще мечтал жить в Одессе, возле моря. Ну так езжай и живи.

— Там дорого жить, — нахмурился Витёк, — так-то я бы давно уже уехал. Но у меня денег нету.

— Ну так езжай сперва туда, где не так дорого, или подзаработай денег. Потом переедешь в Одессу. Езжай на те же Севера, на вахту, заработай, купи потом дом под Одессой и живи себе у моря. Или, если холода не любишь — езжай куда-то сразу в Краснодарский край, там совхозы, виноградники, овощи. Лишняя пара рук там всегда нужна. Работа тебе знакомая. И возле моря жить будешь.

— Я в Одессу хочу.

— В Одессе тоже дворники и сторожа нужны, — усмехнулась я и добавила. — Если всю жизнь искать оправдания, то и жизни не будет. Нужно поехать и попробовать. Получится — отлично, значит, будет у тебя новая жизнь. Не получится — вот тогда-то можно вернуться обратно и грустно говорить, мол, я хотел, но не вышло. А когда не попробовал даже, то твоим аргументам — грош цена.

— Лариска меня убьет… — вздохнул Витёк.

— Конечно, убьёт. И правильно сделает, — не стала утешать его я, — ты не оправдал её надежд: был ого-го красавец на все село, а сейчас посмотри на себя! Да ещё бухаешь как конь и сидишь на её шее. Я вот, если честно, совсем не понимаю, зачем она терпит тебя.

— Так ты считаешь, что мне нужно уехать? — задумался Витёк.

— Да. И чем скорее, тем лучше. Иначе пропадёшь ты тут. А там глядишь, поедешь в Одессу, поживешь сам, потом посмотришь — понравится тебе такая жизнь или нет. И с той же Лариской определишься: поймешь — нужна она тебе или нет. Может, ты ещё так соскучишься за ней, что к себе её туда заберешь. А нет — так в Одессе баб много, кто-то по-любому подхватит тебя.

— Лид, а можно у тебя денег на дорогу и первое время занять? — спросил Витёк.

— Нет, Витя, денег я тебе не дам. И не потому, что я жадная. Просто если я сейчас дам — ты их пропьешь. А если ты сам себе цель уехать поставишь, то возьмешь себя в руки, пойдёшь на работу, плюс подкалымишь где-то, и заработаешь. И будешь ценить эти деньги. Это будет твой первый шаг. Твой первый самостоятельный шаг. Ты всё должен сделать сам. Тогда и результат будет только твой. Понял?

Витёк кивнул.

— Так что удачи тебе, Витя, как бы не сложилась твоя дальнейшая жизнь. А мне пора ехать строить мою.

Я улыбнулась ему, кивнула на прощание и поехала прочь из деревни Красный Маяк, строить своё будущее, но уже без злобных и жадных лидочкиных родственников.

— И зачем ты меня сюда притащил? — тихо спросила я у Леонида, незаметно одёргивая длинное, в пол, платье из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой, которое было настолько узким, что при малейшем движении норовило подскочить вверх.

— Ничего страшного. Это всего лишь дипломатический вечерний приём, — нервно оглядываясь на группу каких-то людей декоративно-официального вида сбоку от нас, прошептал Леонид и торопливо увлёк меня дальше.

— И что? — не поняла я.

— А то, что на него нужно приходить с супругой!

— Ну и пришел бы с супругой, — зашипела я, — меня зачем притащил? Врун. Сказал, что ненадолго в гости, а потом в театр пойдём, я вырядилась как для театра.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая, — Леонид, похожий на пингвина в этом антрацитово-чёрном фраке, ловко подставил мне локоть, так, что пришлось уцепиться за него. — Именно так, как требуется.

Я не успела ничего ответить, так как к нам подошел человек в белом фраке, очевидно из сопровождающих. Он галантно с нами раскланялся, наградил меня дежурным комплементом, на который я ответила такой же дежурной улыбкой, и увлёк в аванзал.

Там, под аркой из белых и чайных роз (и это в конце октября!), тихим фоном играло джаз-трио, стояли кресла и столики с пепельницами. Бесшумно сновали официанты, предлагая лёгкий аперитив из шипучих, полусухих и сухих вин, белый вермут, крюшоны и соки, и на закуску — маслины, жаренный миндаль, миниатюрные корзиночки из слоёного теста с красной икрой и салатиками, карликовые канапушки с какими-то затейливыми кремами, которые пахли так одуряюще, что у меня чуть слюнки не потекли (я с утра замоталась по работе, потом пока к Велимиру заскочила за вечерним платьем, которое он взял для меня у какой-то своей коллеги, — ни пообедать, ни поужинать не успела).

Нас усадили за один из таких столиков, вручили напитки и закуски, и на миг мы с Леонидом остались наедине.

— Так зачем ты меня сюда притащил? — решила-таки выяснить всё я, торопливо прожевав маслинку.

— Согласно протоколу… — заюлил Леонид, но дальше фантазия ему отказала, и он иссяк, мучительно раздумывая над отмазкой. А чтобы я не заподозрила — припал к бокалу с чем-то пузырящимся (жаль, что это не кипящая кислота!).

Врун несчастный. Как раз протокол таких вот встреч я прекрасно знала: по роду своей деятельности в моем времени порой приходилось сопровождать гендира на подобные дипприемы, потому что его очередная супруга заимела привычку не вылезать из декретов. Так вот, на дипломатические приемы (обед, ужин или журфикс) принято приходить с супругой. Но не все и не всегда женаты или замужем. Об этом принимающая сторона всегда знает и рассаживает таких «одиноких» гостей попарно или возле хозяев, если они почетные гости. Это не приветствуется, но и не запрещено. Тем более краем глаза я уловила несколько дамочек разного возраста, которые были без мужского сопровождения.

— Не беси меня, — с обворожительной улыбкой угрожающе сказала я и деликатно откусила от канапушки, — говори правду, иначе я прямо сейчас встану и уйду домой.

— Ты не сделаешь этого, — элегантно отсалютовал мне бокалом Леонид и подарил улыбку проходящей мимо нас паре пожилых дипломатов негритянской наружности.

Я изобразила нечто среднее между улыбкой Джоконды и ухмылкой самки богомола после первой брачной ночи.

Леонид понял, что я не шучу и слегка побледнел.

Я терпеливо ожидала, не забывая наяривать корзиночки с красной икрой.

— Через двадцать минут будет ужин, — заметил Леонид.

Я потянулась к блюду и аккуратно подцепила ещё одну маслинку, оставив без комментариев его замечание.

— Ну ладно, — вздохнул Леонид и враз вместо официального чудо-пингвина стал похож на нашкодившего ребенка. — Скажу, но только по секрету. Понимаешь, Лида, меня хотят отправить с посольством в Тирану.

— Это Африка? — с географией у меня всегда было не очень.

— Это Албания, — грустно вздохнул Леонид, — Народная Социалистическая Республика Албания.

— И что здесь такого ужасного? — не поняла я.

— Я надеялся, что меня включат в посольство в Афины.

— А в чем разница? — от изумления я даже о корзиночке с салатиком забыла, — и то, и то заграница. Или ты на Олимп хочешь посмотреть? Так Зевса там давно вроде как уже нету…

— Не смешно, — покачал головой Леонид и опять обменялся улыбкой с какими-то делегантами, которые как раз продефилировали мимо нас, окинув меня внимательными взглядами.

— Так что не так с Албанией?

— Тише ты! — укорил меня Леонид.

Я сделала виноватое лицо — народу в аванзале всё прибывало, шум нарастал.

— Это же практически ссылка, — глаза Леонида стали как у Шрека, — это, по сути, конец дипломатической карьеры. Понимаешь?

Я понимала. Теоретически. Но это не помешало мне задать главный вопрос:

— А какое отношение к Албании имею я?

— Самое прямое, — глядя мне в глаза, заявил Леонид, — на Тирану у нас три кандидатуры: я, Иванов и Родионов. Главным критерием является семейное положение. Иванов женат, у него двое детей, его не пошлют. Остаемся я и Родионов. Оба холосты.

— Ну и с чего ты взял, что пошлют тебя, а не Родионова?

— Он младше меня почти на десять лет и у него нет такого опыта, — со вздохом пояснил Леонид.

— И поэтому ты решил притащить меня сюда и показать всем, что у тебя есть невеста?

— Да, — сказал Леонид.

— А меня поставить в известность ты не планировал?

— Я планировал! — горячо зашептал Леонид, — только чуть позже, опасался, что ты не пойдёшь.

— Позже — это когда? — с невинной улыбкой уточнила я, — после свадьбы?

— Кто здесь говорит о свадьбе? — к нам подошел какой-то представительный толстячок, тоже во фраке. Под руку он буксировал немолодую даму, которая в вечернем платье явно чувствовала себя не очень комфортно.

— Познакомьтесь, Андрей Венедиктович, — моментально подскочил Леонид, — это Лидия. Моя невеста.

— Вот как? — чуть нахмурился Андрей Венедиктович, но моментально изобразил великую радость, — а мы и не знали о невесте. Вот это новость!

— Да вот всё так быстро получилось, — преувеличенно-радостно сообщил ему Леонид и повернулся ко мне. — А это Андрей Венедиктович, глава нашего ведомства. И его очаровательная супруга Алевтина Юрьевна.

Мы обменялись улыбками и банальными приветствиями.

— Ну, Леонид, ну удивил, — не мог прийти в себя Андрей Венедиктович, — а как же наши планы?

Леонид деланно-печально вздохнул и развёл руками.

— Ну ничего, ничего, — по-отечески похлопал его по плечу Андрей Венедиктович, — свадьба же только планируется, детей у вас всё равно еще нету, и непонятно, когда они там будут, так что просто подкорректируем слегка планы и ничего менять не будем.

Леонид сник.

— Почему это детей нету? — включилась в игру я, — у меня есть дочь, Светочка. Ходит уже в первый класс. Сразу после свадьбы Леонид удочерит её. Девочке ведь нужен отец.

И, не давая Андрею Венедиктовичу опомнится, мстительно добавила:

— Кроме того, мы планируем взять ещё двоих детей из детдома и усыновить сироток.

Теперь на меня ошеломлённо уставились все, включая Леонида.

— Так, значит, вы, Лидия, были замужем? — непонятно чему обрадовался Андрей Венедиктович.

— Была, — начала я, но Леонид меня вдруг перебил:

— Муж умер у нее, — сказал он каким-то чужим жестким голосом, — да вы знаете его. Васька Валеев.

— Валеев? — помрачнел Андрей Венедиктович, — помню его. Толковый парень был. Жаль, что ни одной красивой бабы не пропускал. А так да, далеко бы мог пойти…

От дальнейших всесторонних обсуждений нашей будущей семейной жизни нас спас протокол — гостей начали провожать и рассаживать за обильно сервированным хрусталем, фарфором и серебром столом в главном зале. Меня усадили напротив Леонида, между каким-то чопорным дедком и молодым парнем с усами. Леонид сидел между двух тёток совдеповской наружности, которых не спасало ни обилие драгоценностей, ни дорогие наряды.

Подали горячие блюда, начались тосты и здравицы, и остаток времени я пыталась успеть перекусить, между банальными ответами на банальные вопросы, которыми засыпали меня соседи по столу, изображая великосветский этикет.

Наконец, подали десерты и, через минут двадцать я оказалась на свободе.

Обед был закончен. Гости переместились в «музыкальную комнату», как объявил распорядитель. На самом деле это был огромный зал, где уже сидели взволнованные артисты филармонии, зажав между взопревших коленок арфы и прочие инструменты.

Леонид оказался рядом и осторожно увлёк меня на балкончик:

— Ты была очаровательна! — сообщил он мне благодушно, — и прекрасно справилась. Спасибо тебе, Лида.

— Да, я молодец, — не стала скромничать я. — Вот только что мне за это будет?

— Ты просто прелесть, какая меркантильная, — хмыкнул Леонид и добавил, — неужели ты считаешь, что я думаю только о себе?

Я именно так и считала. Поэтому промолчала.

— Ох и Лида, — весело попенял меня Леонид и сказал, — идём, теперь я тебя кое с кем познакомлю.

— Мне опять надо будет изображать твою невесту? — задала невинный вопрос я сердитым голосом.

— Сейчас все сама увидишь, — с таинственным видом сообщил мне Леонид и увлёк в музыкальную комнату, где уже вовсю наяривали что-то торжественно-средневековое. Судя по восторженным лицам присутствующих это было нечто шедевральное. Так как с музыкой меня связывало всего лишь два обстоятельства — бывший супруг Валера Горшков, учитель пения, и знакомый пианист международного уровня Велимир, — поэтому я поверила эмоциям знатоков, что исполнение явно великолепное.

Тем временем Леонид, ловко лавируя в толпе, вытащил меня в курительную комнату, где небольшими группками курили и тихо переговаривались несколько мужчин и одна пожилая дама. От одной из группок отделился невысокий сухонький человек и направился в наш угол:

— Леонид! — радостно пожал руку он и улыбнулся мне, — а это, я так понимаю, твоя невеста, из-за которой наш Сыч сегодня весь вечер рвёт и мечет?

— Знакомься, Лидия, это — Игорь, мой хороший приятель. Игорь, а это — Лидия, как ты уже понял, моя невеста.

Игорь галантно поцеловал мне руку.

Я позволила себе чуть зардеться.

Когда с церемонией знакомства было покончено, Леонид сказал:

— Игорь, Лиде нужно помочь. В общем, если в двух словах, у неё есть приемная дочь. Сейчас биологическая мать ребенка возвращается в город и собирается отобрать Свету.

— И? — прищурился Игорь.

— Всё усложняется тем, что мамашка — актрисулька с низкой социальной ответственностью и у неё серьёзные покровители.

— Я понимаю и сочувствую, — поморщился Игорь, — но чем в этой ситуации могу помочь я?

— Мамашка сейчас была замужем в Чехословакии, — хитро прищурился Леонид, — так ты нам поможешь?

— Ну если так… — хмыкнул Игорь, — конечно, помогу. Тем более, я тебе должен за то дело в Бенине.

— Спасибо! — от души пожал руку ему Леонид. Я тоже искренне присоединилась к благодарностям.

Когда мы возвращались обратно в такси, Леонид крепко сжал мою руку и горячо зашептал на ухо, так, чтобы водитель не слышал:

— Лида, а может, ну его всё, давай и вправду поженимся?

Я про себя застонала, вот блин, а ведь так всё хорошо шло…

Посреди стеклянной тишины что-то громко плюхнуло, от неожиданности все повернули головы к плите — это у Зинки выпала ложка из рук прямо в кастрюлю с борщом (полуведёрную, между прочим).

— Ба-а-атюшки! А вот и Лидка! — довольно потирая руки, громко нарушил звенящее молчание Петров, — ты всё слышала? Наша великая актриса теперь будет жить в твоей квартире со Светкой! Она так сказала.

— А перед этим она пару раз слетает на Луну и соберёт урожай яблок на Марсе, — в тон ему ответила я.

— Светлана — моя дочь и будет жить со мной в квартире её отца! — выпалила побагровевшая Ольга.

Я с демонстративной жалостью посмотрела на неё, показательно смерив взглядом сверху-вниз и снизу вверх. Она раздобрела, поправилась, обзавелась двойным подбородком — от былой «демонической» притягательности не осталось и следа. Вот что с женщинами делает сытая буржуйская жизнь и семейный уют.

— Ольга? — сделала «большие глаза» я. — Да нет! Не может быть!

— Что не может быть?! — сварливо спросила Ольга.

— Точно, это — Ольга, — с жалостью покачала головой я, — Что же с тобой случилось, Ольга? Небось дорвалась до свиной рульки с кнедликами? Или к пиву? Говорят, чехи мастера в этом деле.

— Ты о чём? — не поняла она.

Петров фыркнул.

— Да ты шире, чем выше, — изображая ошеломлённое изумление, продолжала нагнетать я. — Килограмм тридцать, небось набрала?

— На буржуйских харчах и не так наберёшь, — мстительно добавила от плиты Зинка, которая выудила-таки ложку другой ложкой и теперь дула на обожженные пальцы, — на свиноматку теперь похожа.

— На себя посмотри, корова! — вызверилась на Зинку Ольга.

— Теперь понятно, почему тебя муж выгнал, — покачала головой я, — а как с театром дела? Небось после Пражского национального театра тебя в наш с руками-ногами сразу забрали? Теперь ты будешь примой?

Оба подбородка и рыхлые щёки Ольги стали наливаться нехорошей краснотой, Зинка возле плиты обидно расхохоталась, Петров тоже звучно похрюкивал в уголке, и тут Горшков, прежде хранивший молчание вдруг сказал:

— Ты зачем сюда пришла?

— Захотела и пришла, — равнодушно пожала плечами я, — не твоё дело.

— Здесь наша жилплощадь. И мы тебя не приглашали, — заявил Горшков. — Ты не имеешь права врываться на чужую жилплощадь!

— Меня не надо приглашать, — отмахнулась от его обвинения, как от малосущественного, я, — у меня комната здесь. Так что прихожу сюда, когда считаю нужным.

— У тебя нет здесь комнаты! — завёлся Горшков.

— Комната Риммы Марковны, — напомнила я. — Напротив твоей.

— Но это не твоя комната! Я сейчас участкового позову!

— И загремишь очередной раз в дурку, — вздохнула я, — и когда ты уже ума наберешься, Валера? Уже четвёртый десяток пошел, а как был дураком, так и остался.

— Что здесь происходит? — неотвратимым айсбергом вплыла на кухню Клавдия Брониславовна, — почему такой шум? Ни минуты покоя!

— А вот припёрлась эта и шумит! — наябедничал Горшков, некультурно тыкая подрагивающим от волнения пальцем в мою сторону, — я и говорю, участкового надо вызывать!

— Ну почему же припёрлась? — Клавдия Брониславовна не могла отказать себе в удовольствии пропустить такое представление и щедрой рукой подлила масла в огонь, — Лидия пришла проведать комнату Риммы Марковны, правильно я понимаю?

— Совершенно, верно, — миролюбиво согласилась я.

— Но мне не понятно, с чего все подняли такой шум? — еле сдерживая злорадство, продолжала допрос Клавдия Брониславовна сахарным голосом, — ну пришла и пришла. Кричать-то зачем?

— Она оскорбляет меня! — выдала «перл» Ольга и метнула злобный взгляд в мою сторону.

— И что? — добавила медку в голос и изобразила вид наивной пятиклассницы Клавдия Брониславовна.

— Говорит, что я набрала тридцать килограмм!

— Врёт, — неодобрительно нахмурилась Клавдия Брониславовна и смерила Ольгу внимательным взглядом, — думаю все сорок пять будет.

— Да что вы все набросились на меня! — со слезами в голосе воскликнула Ольга.

— И поджарый живот без еды не живёт! — изрёк народную мудрость Петров и сам хохотнул над своей шуткой.

— Что? — не поняла Ольга.

— Хорошего человека никогда не бывает чуть-чуть! А потребность в пище сильнее любви! — добавил Петров.

— Они и видно, — заржала Зинка, снимая кастрюлю с плиты, — и заграничный пры-ы-ынц это понял, раз обратно отправил!

— Так, давай-ка, Ольга вернемся к главному вопросу, — прервала затянувшуюся коллективную истерику я и вернула разговор в конструктивное русло, — я тут краем уха услышала, что ты решила мою Светлану забрать?

— Света — моя дочь! — взвизгнула Ольга, голос её аж зазвенел. — Я её родила!

— Не спорю, — поморщилась я, — а потом довела до полного истощения и написала отказ. У меня все подтверждающие документы на руках.

— Я её люблю и скучаю за нею, — трагически заламывая руки, вскричала Ольга.

— Ты тут брось страдания Гамлета изображать, — не повелась я, — любишь Свету, говоришь? Ты когда в город вернулась? Неделю назад примерно?

— Полторы, — мстительно подсказала Зинка, гремя посудой.

— Тебе какое дело? — скривилась Ольга.

— Мне — никакого, — покачала головой я, — но вот вопрос, если ты так сильно соскучилась за Светой, то почему ни разу за эти полторы недели даже не попыталась её увидеть?

— Мне нужно было жизнь наладить, обустроиться, — фыркнула Ольга.

— Когда я зашла сюда, ты сидела на кухне и жрала это варево, — попеняла я, — что-то это мало похоже на налаживание жизни.

— Так что мне, с голоду умереть? — обиделась Ольга.

— Но ты же год дочери не видела! Соскучилась же, сама говоришь. И приезжаешь в город и спокойно занимаешься, чем угодно, вон болтаешь на кухне, даже не подумав узнать, как у нее там дела! Бред какой-то!

— Самая чистая любовь — это любовь к еде! — опять изрёк народную поговорку Петров.

— Я собиралась к Свете!

— Полторы недели аж собиралась, да?

— Я должна была подготовиться! И вообще, не лезь в наши отношения с дочерью! Мы сами разберемся!

— Ты совсем сбрендила, Ольга? — удивилась я, — я — опекун Светы. Официально. И именно я решаю, с кем она будет видеться и с кем не будет.

— Ты что, запрещаешь мне видеть дочь? — из глаз Ольги показались две слезинки, которые аккуратно потекли по щекам, не размазав тушь.

Всегда завидовала умению актрис так изящно плакать.

— Да, запрещаю, — сказала я.

На кухне опять воцарилась тишина. Все взгляды скрестились на мне.

— Ты за этот год ни разу даже не поинтересовалась, как у неё дела! — продолжала обличать Ольгу я.

— Я страдала в разлуке!

— Ты развлекалась в Праге! — отрезала я, — и когда у тебя было всё хорошо, ты даже не вспомнила о дочери. А сейчас, когда тебя оттуда выгнали — сразу заговорила о Свете, тем более что у неё есть квартира! Как тут материнской любовью не воспылаешь!

— Да ты… — выпалила Ольга, но я её прервала:

— В общем так, Ольга, — жестко сказала я, — мой тебе ответ такой: Светы тебе не видать! Никаких встреч. И квартиру ты не получишь. Валеев всё организовал так, что даже если ты и сможешь каким-то чудом отобрать у меня Свету, то квартира моментально отойдёт государству.

— Да как…! — ахнула Ольга.

— Но я тоже не зверь, Ольга, — тем временем продолжила я, — если ты возьмешься за ум, найдёшь нормальную работу, да хоть бы в той же библиотеке, наладишь жизнь, прекратишь блядствовать — так и быть, я позволю тебе иногда видеться и общаться со Светланой. Но сейчас даже на пушечный выстрел не подходи к ней! Иначе я тебя уничтожу! Ты поняла?!

— Это я тебя уничтожу! — заверещала Ольга, — не думай, что если меня здесь не было, то не найдутся защитники!

— Знаю я твоих защитников, — вздохнула я, — только твоё время ушло, Ольга. И красота, увы, ушла. Посмотри на себя в зеркало и сделай выводы.

— Ты меня ещё узнаешь! — прошипела Ольга, вскочила с табуретки и, бросив грязную тарелку на столе и растерянного Горшкова, выскочила из кухни, громко хлопнув дверью.

— Всем спасибо, представление окончено! — подвела итог дискуссии я и пошла домой.

Дни крутило-вертело всё стремительней. Создавалось впечатление, что планета внезапно слетела со своей оси и теперь её хаотичное вращение втянуло и мою жизнь, словно дырявый носок в пылесос. Оглядываясь на остальных, я бы не сказала, что у них было также: днём народ, как правило, работал, по вечерам отдыхал или заседал на многочисленных партийных и общественных собраниях, заседаниях и комитетах, занимался художественной самодеятельностью, ходил в кино и на танцы, целовался под луной, мастерил детей, смотрел «Программу 'Время», забивал в козла у гаражей или вышивал крестиком. Я же скользила по жизни вроде, как и рядом со всеми, но при этом совершенно сама по себе.

Леонид мне очень помог: он дёрнул за какие-то свои очень влиятельные верёвочки и мне внезапно разрешили сдать сразу все сессии за оставшиеся три курса института. Вот кто бы мог подумать — обещали все, а реально помог только он. Так что я сейчас буквально разрывалась между депо «Монорельс», Москвой и экзаменами.

И вот в один «прекрасный» вечер я вышла из здания пединститута в глубокой задумчивости. Преподаватель литтеории, старенький доцент Шестаковский предложил мне заманчивую альтернативу — если я напишу реферат на тему «Образ рабочего в производственном романе», он мне экзамен «автоматом» поставит. И я решила подойти к этому со всей ответственностью (всё же реферат писать легче, чем зубрить кучу учебников, тем более что препод он был требовательный и у него мало кто даже на «четвёрку» сдавал). В общем, набрала я книг всяко-разных, начала писать и столкнулась с тем, что моя аргументация слабовата. Я уже и так, и эдак пробовала, и классиков цитировала, и критиков анализировала — получалось всё не то.

И тут меня осенило! А зачем мне копипастить чужие мысли, если я могу взять статистику непосредственно нашего производства и проанализировать труд рабочих и сравнить с описаниями писателей-производственников! А ведь у меня вся эта информация есть!

Мысль показалась мне здравой и, окрылённая, я понеслась на работу. И плевать, что уже полдесятого вечера. Сегодня дежурит тётя Варя, у неё бессонница, так что пустит. С дипломатической целью я прихватила полпирога с вишнёвым вареньем от Риммы Марковны и устремилась на работу.

Всё прошло как по маслу и уже буквально через минут пятнадцать, я стояла перед дверью своего кабинета. Одобрительно улыбнувшись самой себе, я сунула ключ в замок и отперла дверь.

Каково же было моё удивление, когда за моим рабочим столом я увидела… Тоню Звягинцеву, бывшую Лидочкину подружку, которая самозабвенно рылась в ящике моего стола.

И да, духи у неё были сладкие.

— Ничего себе! — удивлённо сказала я, — а что ты тут делаешь?

— Ап… эмм… ээээ…. - побледнела Тоня и издала нечто нечленораздельное.

— Тебе повторить вопрос?

— Да мне тут надо…

— Что надо?

— Эммм… отчет мне надо! За прошлый квартал! — попыталась выкрутиться Тоня, но и сама поняла, что звучит это, мягко говоря, неубедительно.

— Рассказывай! — жестко велела я и уселась напротив Тони за стол.

— Что рассказывать? — включила дурочку Тоня.

— Что ты ночью делаешь в моём кабинете?

— Ну я же говорю…

— Тебе отчёт понадобился именно ночью? — поморщилась я.

— Да, завтра утром нужно Швабре всё сдать… — опять начала врать Тоня.

— А то ты не знаешь, что копии всех отчётов лежат у Швабры в шкафу?

— Ну именно этого отчёта там нет, — глаза у Тони забегали.

— Антонина, хватит дурака валять, — сказала я. — Отчёт и две копии я лично делала и лично отдала один экземпляр Швабре. И ты это знаешь. Кроме того, можно было попросить у меня или у Людмилы.

— Но…

— Антонина, мне надоело, — устало сказала я. — У нас режимный объект, ты проникла в запертый кабинет, я сейчас вызову охрану, и мы составим акт кражи со взломом. Сядешь за вредительство надолго. Это я тебе обещаю. Всё. Шутки закончились!

Тоня побледнела. По её виску скатилась крупная капля пота.

— Будешь говорить или я вызываю охрану? — я потянулась к коммутатору.

— Меня попросили, — всхлипнула Тоня.

— Кто?

— Этого я не могу сказать! — со слезами в голосе затараторила Тоня.

— Не можешь мне, будешь следователю рассказывать, — равнодушно пожала плечами я.

— Лида! Подожди! Я расскажу! — разрыдалась Тоня.

— Говори.

— Альберт Давидович попросил.

— Зачем?

— Этого он мне не сказал.

— А что конкретно ты искала?

— Списки санаториев, — поникла Тоня.

— Но списки есть у Зои Смирновой, — удивилась я, — что их искать втихушку?

— Списки за все прошлые годы.

— Аааа… тогда понятно, — кивнула я.

Всё ясно. Альбертик решил подчистить следы.

— В общем. Тоня, это серьёзное дело и я вызываю охрану. Тем более ты лазишь в моём кабинете регулярно. Запах духов тебя выдал.

— Ты же обещала! — Тоня уже рыдала вслух, лицо её опухло от слёз, но мне жалко её не было.

— Это было до того, как ты мне про свои аферы рассказала, — надавила на кнопку коммутатора я.

— Когда Элеонора Рудольфовна меня просила присматривать за тобой, я и подумать не могла, что ты станешь такой скотской дрянью! — с ненавистью выпалила Тоня.

Её посыл я проигнорировала, а вот к бывшей свекрови у меня появились вопросы.

— Ну как? — я покрутилась перед зеркалом и лукаво глянула на Римму Марковну.

— Хорошо, — сказала она, но таким тоном, что сразу становилось ясно, что если и хорошо, то всё равно не очень.

— Что не так?

— Лида, ты же идешь в театр, — с явным упрёком вздохнула Римма Марковна. — Это же квинтэссенция искусства!

— И что?

— Для театра это платье слишком простое. Ну что это за цвет? Я бы посоветовала тебе надеть то, бордовое.

— Но оно же страшное! — возмутилась я.

— Лида, оно из бархата, а значит, не может быть страшным! — безапелляционно заявила Римма Марковна, которая была ярой сторонницей жесткой консервативности. — Для театра — атлас, бархат, парча, в крайнем случае — шелк. А у тебя что за платье?!

— Нормально мне и так, — проворчала я и одёрнула подол простого черного платья из лёгкого трикотажа.

— Ты можешь надеть то платье и прикрепить жабо из кружев, у меня есть белого и чёрного цвета.

— Римма Марковна, — фыркнула я, — или я иду в театр в этом платье, или я вообще никуда не иду.

— Ох, божечки мои, божечки, — вздохнула Римма Марковна, уступая, и вдруг выскочила из комнаты.

Неужели обиделась? Я немного аж напряглась.

Но тут она вернулась:

— Ну вот, — улыбнулась Римма Марковна и приколола мне на платье брошь из чешского стекла, которую мы ей недавно купили.

— А это зачем?

— Поход в театр — это праздник, а какой праздник для женщины без драгоценностей? Пусть хоть и бижутерия, зато красиво и сверкает.

Я подавила вздох и спорить не стала — пусть себе сверкает.

В театр мы собрались с Зоей Смирновой. Она меня уговорила, мол, сидишь или на работе, или дома, или чужие проблемы решаешь. А жить когда? И я немного подумала и согласилась. Вообще за последние пару месяцев Зоя сильно изменилась. После развода и «перезагрузки» с неё словно слетела вся эта бабья беспросветность и она почувствовала вкус к жизни, вкус от простых радостей, будь то поход в кино или покупка новой кофточки. Я смотрела на её женскую непосредственную радость и тихо завидовала: я сколько не борюсь, не добиваюсь всего, а расслабиться и ощутить удовольствие, праздник, не могу. Не знаю почему. Иногда думаю, что просто не моё время и я хоть и пристроилась неплохо, но внутренне не приняла всего этого.

Не помню в каком-то блоге в интернете я читала, что люди, которые переехали в другую местность (скажем, из Саратовской области на Дальний Восток, или из Таймыра на Алтай, чаще болеют, чем местные. Дескать это обусловлено тем, что геохимический фон и энергетика в «чужой» местности для этого человека другая. Возможно, и со временем также. Человек переносится в другой мир, в другое время и его организм не может настроиться на него на клеточном уровне. Или на молекулярном. Отсюда и невозможность расслабиться, и частое плохое настроение, и тревожность.

Не знаю, права ли я, но мне эта теория нравилась, и я уцепилась за нее, в попытках оправдать свое состояние.

И тут подвернулась Зоя, которая вцепилась в меня, как клещ, и буквально вынудила идти с нею в театр. Я нехотя согласилась, но даже не спросила, что за постановка и кто играет. Да, впрочем, это и неважно.

Как говорила Зоя, если даже постановка будет дрянь, то хоть в буфете по коньячку хлопнем в антракте и нарядное платье будет повод «в люди» выгулять. Я сочла её аргументы вполне убедительными и согласилась. Мы договорились, кто в платье какого цвета приходит (чтобы не одеться одинаково и не быть «как инкубатор»).

И вот я кручусь перед зеркалом, а Римма Марковна ворчит, что некуртуазно.

Ну и ладно, зато теперь буду сверкать ческой брошкой.

Я вытаращилась на неё, как на приведение.

Видимо, что-то в моём взгляде не понравилось Элеоноре Рудольфовне, потому что она слишком уж торопливо добавила:

— И я готова простить тебя даже за твоё недостойное поведение. По отношению к Валерию!

Последняя фраза меня вконец ушатала. Могучим усилием воли я взяла себя в руки, открыла дверь и рявкнула:

— Вон!

— Что-о-о-?! — опешила бывшая свекровь, — да что ты себе позволяешь?!

— Повторить? — нахмурилась я, закипая и чувствуя, что вот-вот ситуация выйдет из-под контроля. — Я могу повторить: пошла отсюда вон! Быстро!

Лицо Элеоноры Рудольфовны покрылось пятнами.

— Ещё раз возле своего дома или возле Светки увижу — я за себя не ручаюсь! Это же касается Валерия, Ольги и остальной группы поддержки! Ясно?!

— Да ты…

— Ноги переломаю! — закричала я, бешено вращая глазами.

Элеонора Рудольфовна прошипела что-то явно нелицеприятное и, гордо вздёрнув подбородок, удалилась.

— Теперь вы видите, Римма Марковна, что мы просто обязаны уехать в Москву, — выдохнув, сказала я старушке, захлопывая дверь ногой, — они же нам жить нормально не дадут.

— Но ты ведь прогнала её, Лида, она уже не вернется, после такого скандала, — завела старую песню Римма Марковна.

— «Такое» у нас с нею уже не первый раз, — вздохнула я. — Пройдёт время, и она вернется. Сейчас Ольга еще с недельку-другую повыносит грязную посуду за нарядной публикой в театре и всё бросит, а жить где-то надо, и деньги нужны. А жить привыкла хорошо, и кушать вкусно. Так что Светку она без боя не отдаст. Я, конечно же, суд выиграю, но она будет постоянно начинать всё заново. Потом Валерочка проест деньги маменьки и тоже быстренько нарисуется, и начнет качать права. А ещё не забывайте про моих кровных родичей из Красного Маяка.

— Но ты же с ними разорвала отношения, — растерянно сказала Римма Марковна.

— На данный момент — это так, — кивнула я, — а вот когда весной садить картошку надо будет, или полоть гектары сахарной свеклы, мамашка обо мне сразу вспомнит. Вот увидите. И Лариска эту квартиру просто так мне не оставит. Я её жадную натуру знаю. Жаба задавит. А Витёк сейчас покрутится ещё немного в Одессе, оголодает, потом вернется обратно, но к Лариске на село возвращаться не захочет, вот и начнет ходить сюда и ныть, чтобы я его на работу устроила и с жильем помогла. Предположим, устрою, помогу. Он немного покрутится на работе, потом уволится, или его уволят, и опять начнет ходить сюда ныть. Еще и забухает. Я такой тип людей хорошо знаю. Нет, надо отсюда уезжать. И уезжать подальше. И срочно.

— Ты думаешь, где-то трава зеленее? — скептически ухмыльнулась Римма Марковна и покачала головой, — везде всё одно и то же, Лида, поверь. В Москве еще больше родичей обнаружится. И всем чего-то срочно надо будет.

— Вот когда обнаружится, тогда и будем воевать. А пока я только здесь их наблюдаю постоянно.

Этот разговор у нас произошел накануне.

А на следующий день, я как раз только вернулась от «опиюса», где мы ещё раз поговорили про наши дела. И сидела у себя в кабинете, пересматривая старые записи, чтобы убедиться, что всё выполнено и нигде никаких висяков и косяков у меня нету.

И тут раздался звонок телефона.

— Лида! Лида! — не своим голосом закричала в трубку Римма Марковна, — Светочка пропала!!

Трубка выпала у меня из рук. В ушах тяжело застучало.

Не помню, как я домчалась до школы, но, когда я там оказалась, там уже были все: милиционер, в форме, сурово нахмурив брови, что-то под протокол расспрашивал у Татьяны Фёдоровны, классной руководительницы. Рядом тихо утирала слёзы Римма Марковна, которую поддерживала под руки кипящая от возмущения Нора Георгиевна.

— Как? Что случилось? — воскликнула я, увидев их.

— Светочка после уроков пошла с одноклассниками в парк, это по соседству со школой, они развешивали кормушки для птиц, — тихо сказал Будяк и взял меня под руку, — к ним подошла женщина и что-то сказала Свете. Та крикнула мальчикам, что скоро вернется и ушла с ней.

— Что за женщина?

— Неизвестно.

— А приметы?

— Знаем только, что толстая.

— Ольга?

— Нужно проверять, — сказал Будяк. — Сейчас мои ребята занимаются этим.

— Я не буду стоять и ждать, пока мой ребёнок неизвестно где и непонятно, что с ним происходит! — закричала я. — Я еду к Ольге!

— Лида! Погоди! — попытался остановить меня Будяк, но я не слушала.

— Лида, не делай глупостей! — вслед мне закричала Нора Георгиевна, но я уже не слушала.

Машина завелась и завизжав, рванула вперёд. Всю дорогу в голове билась лишь одна только мысль — успеть бы! Хоть бы она не увезла Светку никуда! Иначе я даже не знаю, что со мной будет!

В театре в это время было тихо и пусто. Я торопливо шла по коридору, и эхо от моих шагов билось о мраморные стены. Ольга нашлась на кухне, где мыла посуду.

— Говори, где ты дела Свету! — закричала я и схватила её за горло.

Ольга завизжала, тарелки со звоном посыпались на пол.

Вполне возможно, я бы тут же и придушила её, но Будяк, который, как потом оказалось, отправился за мной, успел оттащить:

— Лида, успокойся! — строго велел он, встряхнув меня. — Возьми себя в руки.

— Она увезла мою дочь! — не унималась я. Меня трясло.

— Это не она, Лида, — тихо, но твёрдо, сказал Будяк, — ребята уже проверили. У неё алиби.

Бледная, перепуганная, Ольга стояла, прислонившись к стене. Губы её дрожали.

— А кто? Кто?! — по моим щекам потекли слёзы, — что мне делать?!

— Не паниковать, — в который раз повторил Будяк, — ребята её ищут. Поехали лучше домой, Лида. Нам нужно быть на месте. Вдруг какие новости, а мы тут и не знаем.

Я подавленно кивнула и позволила себя увезти.

Ольга, кстати, так и не спросила, что со Светкой.

То ли испугалась меня, то ли уже знала, то ли ей было безразлично.

Огромный белоснежный теплоход торжественно уходил в ночную даль, следуя по официальному маршруту Одесса-Афины. Это был советский спецрейс. На самом деле теплоход потом шел значительно дальше, куда-то аж в Южную Африку. Развозил представителей дипмиссий по рабочим местам, сотрудников консульств и посольств, инженеров для работ на ГЭС в мелкие африканские республики, учителей, врачей и прочих специалистов — поднимать экономику и уровень жизни в третьих странах в пику капиталистам.

Теплоход был воистину шикарным и комфортабельным: в нем разместились рестораны, бары, магазины, киоски, парикмахерские, фотолаборатория, бассейны, музыкальные салоны, кинотеатр, пункт химчистки одежды, портняжная и сапожная мастерские, а также несколько прогулочных палуб. Нам достались две каюты. Римма Марковна и Светка были в двухместной. Я тоже заселилась в двухместной, но значительно поменьше, где вторая койка была приставная, правда ко мне никого не подселяли, так что я жила одна. Леонида, согласно статусу, разместили в другом блоке, там, где дипмиссии и номенклатурные работники — в каютах первого класса и полулюкс.

— Лида, а может все-таки ты выйдешь за меня замуж? — очередной раз спросил Леонид, когда мы вышли на палубу подышать воздухом. — Я знаю, что ты меня не любишь, но нам ведь уже не по восемнадцать лет и юношеские мечтания нам не нужны.

— А что нужно? — глухо спросила я.

— Поддержка, Лида. Крепкий и надежный тыл. Дружба и партнерство, — просто ответил Леонид. — Чтобы приходить вечером домой с работы и знать, что тебя кто-то ждёт. Что ты кому-то нужен. Вместе гулять в парке. Вместе смеяться или грустить. Вместе встретить старость.

Я молчала. Думала.

— Я помогу тебе вырастить Светку. Я и так помогу, но лучше, если это будет происходить в одной семье. Ты же сама прекрасно понимаешь, что девочке нужен отец.

Леонид вздохнул и продолжил:

— Знаешь, Лида, мы ведь с Васькой были очень близкими друзьями. И его дочь — это, считай, моя дочь. Думаю, если бы все произошло наоборот, он бы поступил точно также.

Я молчала.

— Да и тебе поддержка нужна, Лида. Нужно крепкое мужское плечо. Нужен кто-то, кто будет тебя поддерживать. Тебя и твоих родных. Одной ведь так тяжело. Здесь Римма Марковна абсолютно права.

Я мысленно усмехнулась — и тут вредная старушонка подсуетилась.

Словно уловив на расстоянии наши слова и мысли, Римма Марковна вышла на палубу, величественно кутаясь в новую нарядную шаль из белой ангорки.

— Леонид! — позвала она, — у меня что-то замок в чемодане заело. А Светочке нужна пижама. Не могли бы вы посмотреть?

Римма Марковна очень гордилась Леонидом и очень чинилась при общении с ним, практически млея, что он такого вот полета птица. Поэтому обращалась к нему исключительно на «вы». Но при этом уже считала его своим, почти что зятем, и соответственно вовсю этим пользовалась.

— Иду, — тотчас же покладисто отозвался Леонид.

Римма Марковна скрылась в каюте, а Леонид вновь повернулся ко мне:

— Лида, я тебя не тороплю, — тихо сказал он, заглядывая мне в глаза. — Просто обещай подумать. Хорошо?

Я кивнула.

— Ладно, я пойду помогу там Римме Марковне, а то ты же её знаешь, — усмехнулся он. — Я скоро вернусь. Не скучай тут.

Он ушел.

А я осталась одна: стояла на палубе и смотрела на тёмную гладь моря, вдыхая густой солёный воздух.

Чайки с криками летали у борта, выпрашивая хлеба, был полный штиль, черная застывшая вода еле угадывалась за бортом.

Я думала о том, что жизнь порой ставит нас перед таким выбором, что и выбрать крайне сложно, и ничего не выбирать тоже нельзя. И вот как тут быть? То, что Леонид устроил меня в их греческую дипмиссию — это прекрасно, это — большая удача. И Светка будет учиться в хорошей школе при советском посольстве. И для Риммы Марковны дело нашлось — она будет дважды в неделю помогать с художественными книгами и периодикой в посольской библиотеке. Не бесплатно, конечно же. Вроде всё прекрасно устроилось. Но это только на первый взгляд. Ведь кто я там? Опять простая конторщица? Опять всё, считай, заново? Да и трехлетний контракт очень быстро закончится. А что потом? Возвращаться обратно в СССР? Искать, как остаться в Афинах? Пытаться попасть ещё куда-нибудь? Выйти по расчету замуж за Леонида и остаток жизни колесить за ним по разным странам?

Вопросов было слишком много. А вот ответов я всё не находила.

Смогла ли я хоть что-то изменить в ходе истории? Сдвинуть маховик времени или нет?

Выполнила ли я своё предназначение?

Хорошо ли я, правильно ли я сейчас поступаю?

Все эти мысли хороводом кружились у меня в голове.

Огромная луна вышла из-за туч и залила ослепительно-серебристым светом чёрную морскую гладь. Я глянула на воду — и в глазах потемнело…

— Ох! — ахнув, я раскрыла глаза: прямо напротив меня пестрели до боли знакомые кусты магнолий на фоне ослепительно синего моря.

— С ума сойти! — пробормотала я и провела руками по лицу, ущипнула за подбородок — нет, это точно не сон. Не сон!

Кажется, я вернулась обратно…

Где-то высоко-высоко в небе пролетел самолёт, его не было видно, зато синеву стратосферы расчертил белый след.

Вернулась… Не может быть!

Да, я находилась на лоджии нашего номера, вокруг невыносимо ярко сияло африканское солнце, слышен был шум прибоя, крики чаек заглушал незамысловатый «арамзамзам» или что-то типа того. Пахло кофейным ликёром и счастьем.

— Жорка! Родной мой! — дрожащим голосом воскликнула я и слёзы брызнули у меня из глаз.

— Ирусь, ну ты чего? — выскочил на лоджию Жорка.

— Соскучилась, — счастливо вздохнула я, схватив его за руку, — представляешь, задремала на миг и мне такой странный сон приснился, с ума сойти!

— Что за сон? — спросил Жорка, — я хоть в нём был?

— Сон про другую жизнь, в далёком прошлом… и нет, тебя в нем не было. Если бы ты знал, как же я весь этот сон по тебе скучала!

— Слушай, Ирусик, а может, к чёрту всё — давай возьмем и поженимся? — внезапно предложил Жорка, — ну сколько можно самим мучиться и всех своих мучить? Мы же не можем друг без друга! Это очевидно.

— А давай! — засмеялась я, и тяжелый комок, сдавливающий всё время что-то внутри, разжался.

— Люблю тебя, Ируська, родная моя, — зарылся в мои волосы Жорка и обнял крепко-крепко.

Я счастливо вздохнула. Через миг Жорка отстранился:

— А сейчас давай, Ирусь, собирайся потихоньку, а то опоздаем же на дайвинг, а я пока схожу на ресепшн, гляну, может, уже наш рейс на завтра вывесили.

— Хорошо, — кивнула я.

Хлопнула дверь — Жорка вышел из номера. Неверяще, счастливо улыбаясь, я поднялась: надо идти в душ.

И тут мой взгляд наткнулся на столик, где среди кофейных чашек и пепельницы лежала старая брошка из чешского стекла…

Уважаемые читатели! Те, кто в течение 5 романов терпеливо преодолевал вместе с Лидой Горшковой все превратности судьбы и жизненные невзгоды, радовался её успехам и сочувствовал поражениям.

На этом я заканчиваю приключения Лидочки Горшковой, простой конторщицы из депо «Монорельс». Мне, как и вам, очень жаль расставаться с полюбившимися героями (даже с Риммой Марковной!), но будут ещё и другие серии, лучше или хуже, не знаю. Однако я считаю, что нельзя бесконечно раздувать историю ради самой истории.

Суть, главная идея, этой моей «Конторщицы» — показать, как наша современница попадает в эдакого совсем уж маленького (даже в чем-то никчёмного) человечка, и как она барахтается во всей этой её обыденной пустой жизни. И как потихонечку, пусть не сразу, микроскопическими шажочками, методом проб и ошибок, но всё-таки побеждает.

И вот мы с вами подошли к моменту, когда она уже почти победила. Сами же видите. А дальше тоже можно писать, но это ведь уже будет совсем другая история, история успеха, побед и достижений. Это уже будет не про нашу с вами Конторщицу. Поэтому здесь обязательно нужно ставить точку (хотя, если Вы обратили внимание, там-таки стоит троеточие, ведь кто знает, как дальше сложится Лидочкина жизнь…).

Спасибо вам за то, что были весь этот год вместе со мной и с Лидой!

Это было воистину хорошее время!

Во всяком случае мне так хочется думать…