На обрезах бруса возле новенького дома, что ярко светлеет под горячим солнцем свежеоструганной древесиной и белой шиферной крышей, сидят двое и беседуют. Оба в очках и давно не бритые, или, скорее, отпускающие бороды.

В бревенчатом сарае дизельной — темно и грязно; пол залит маслом так, что разъезжаются ноги, в открытых бетонных канавах — неподвижная, как болотная топь, черная масляная отработка. Стучит, чавкает разбитыми клапанами единственный работающий агрегат, бубнит за стеной выхлопная труба. В сарае еще два агрегата, но они молчат. Один, с краю, новенький, огромный, окрашенный чистенькой светло-зеленой эмалью, вообще еще не работает. Посередине, у второго основного рабочего агрегата, стоят двое: лесоучастковый механик Коля, молодой разговорчивый парень в голубой аккуратной рубашечке, и моторист Гена, тоже в чистом.

Бреус и Микутский поздоровались, пожали руки Коле и Гене.

— Что случилось? — спросил Бреус.

— Да Генкин сменщик, скотина, напился, — ответил Коля. — Масло вытекло, подшипники застучали, Хорошо, зашел случайно, заглушил. Как сердце чуяло — запьет сегодня.

— А я тоже — дай, думаю, сводку погоды послушаю. На ночь на рыбалку собрался. А энергии нет, — сказал Гена.

Микутский обошел агрегат, покачал головой:

— Да-а, состояние — я вам доложу. Подшипники-то хоть есть?

— Есть, сейчас должны подвезти, уже говорил с главным механиком по рации. — Коля глянул на часы. Замялся. — Слушай, Боря, помогите перебрать двигатель — я знаю, вы волокете в этом деле. Заплатим — не обидитесь.

Микутский вопросительно глянул на Бреуса.

— А энергию когда на поселок дашь? — спросил Бреус.

— Только во вторую смену, — ответил Коля. — Не могу, поймите меня, пилоцех останавливать! Помогите, а? Вам же самим нужно, завтра ведь ни бруса, ни досок не будет!

— Ну что, может, Мишку? — Микутский снова взглянул на Бреуса.

— И сам тоже, — негромко сказал Бреус. — Надеюсь, осилите?

— Да-а, — махнул рукой Микутский. — Детские игрушки.

Бреус, кивнув на Микутского, повернулся к Коле:

— Вот он будет и еще один. Переберут, отрегулируют. Двести рублей платишь? — испытующе посмотрел он на Колю. — Имей в виду, мы дорого стоим. Но таких дизелистов — по Союзу поискать. Будет сделано с гарантией.

— Да ладно тебе, — перебил его Микутский смущаясь.

— Двести? — Коля, прищурившись, посмотрел на Бреуса и Микутского.

— Ты что, сомневаешься, что дорого? — рассмеялся Бреус. — А вот я тебе сейчас посчитаю: ты поставишь двух-трех человек, и они будут здесь неделю ковыряться. Плюс неделя простоя пилоцеха. Вам дороже обойдется.

— Да нет, я ничего, — пожал Коля плечами. — Найдем двести.

— Ну, гони подшипники, и начнут.

Микутский с Колей и Геной заговорили об инструменте, а Бреус прошелся по сараю. Остановился возле нового агрегата.

— А это что за зеленый крокодил? — громко спросил он.

— Да вот привезли с дефектами. Ждем с завода представителей, — ответил Коля.

— А что за дефекты?

— Черт их знает, не помню уже, — ответил Коля, подойдя к Бреусу. За ним подошли Микутский и Гена. — Вот взялись бы да исправили, раз вы лучшие в Союзе, — усмехнулся Коля.

— А что, это интересно! — сказал Бреус. — А сколько бы вы нам заплатили?

— Это надо с директором, — Коля покачал головой. — Только от себя лично я бы вам ящик водки поставил. Заколебал меня этот утиль, — кивнул он на остальные агрегаты. — Ни новый станок поставить, ни лишнюю лампу повесить...

— А мы водку не пьем, мы предпочитаем наличными, — сказал Бреус.

— Расскажи кому, что не пьете! — засмеялся Коля.

— Ладно, мы подумаем. Так где твои подшипники?

— Сейчас схожу еще раз на рацию, узнаю, — сказал Коля и побежал в контору лесоучастка.

— Ну, что скажешь? — спросил Бреус Микутского, покосившись на Гену.

— Да я уж смотрел, — ответил Микутский. — Его голыми руками не возьмешь. Ни инструмента порядочного, ни приборов.

— Врет Николай, что не помнит дефектов, их никто не знает, — вставил Гена — он слышал весь разговор. — Эта штука стоит здесь с прошлого года, и сколько их тут перебывало: и из леспромхоза, и из Богучан, и еще откуда-то! Сколько актов написано!.. А толку никакого, никто ничего понять не может.

Бреус с Микутским помолчали, походили вокруг. Видно, что над агрегатом возились: светло-зеленая окраска захватана грязными руками, торчат сорванные с клеммы концы проводов; двигатель, видимо, уже запускали; на приборной панели — ни прибора, одни дыры.

— Пойдем покурим, — сказал негромко Бреус.

Они вышли, сели на лавочку у стены.

— Ну что? — спросил он. — Идею надо брать, это наш шанс! Представляешь? Запустить, и — ультиматум директору!

— Да я уж присматривался к нему. А ты слышал, что сказал Генка?

— Не прибедняйся — проектируешь судовые установки в тысячи сил и не щелкнешь этой железяки?

— Но я ж не энергетик — я дизелист!

— Не поверю, что ты не имеешь представления об их электрическом оснащении. Эдика возьмешь в подмогу.

— А ты не забыл, как он дрель чуть не сжег? Из него, видать, энергетик, как из меня индийский факир. Он же на монтаже работает, а там знаешь какая работа? Привозят с завода спаянные заготовки, рабочим только разнести и уложить — он наверняка скоро электрическую схему прочесть не сможет.

— Проведем психологический штурм.

— Ладно, попробуем, — сказал Микутский. — Я еще Мишку возьму — физическая сила нужна будет. Только с подшипниками как же?

— Сегодня надо закончить.

— Ничего себе!

— А как же! Сегодня закончите, завтра — на изучение дефектов, а послезавтра поедем к директору с предложениями. У нас времени нет. В общем, я пошел заниматься с бригадой, а ты тут раскручивай. Мишку сейчас пришлю.

Гена переодевался в грязную спецовку.

— Выбирай, Боря, инструмент. Сейчас начнем, — кивнул Микутскому на ящики, заваленные всяким железным хламом. Микутский принялся разбирать их, откладывая гаечные ключи, молотки, отвертки, негромко переговариваясь с Геной.

Они уже были знакомы: Микутский несколько раз приходил сюда за масляной отработкой — они использовали ее для пропитки нижних венцов — и каждый раз попадал на Гену: Генин сменщик часто запивал, и Гене приходилось подменять его. Он был грамотен, читал книги, любил поговорить, страдал от одиночества на дежурстве, рад был любому гостю и Микутского без разговора не отпускал: усаживал на табурет в уголке, сам садился на верстачок, угощал папиросой и начинал допытывать — откуда они, на сколько, почему именно сюда и много ли зарабатывают. Но разве все объяснишь Гене?

Разве расскажешь про Саню Косарева, весьма известного в здешних деловых кругах вербовщика, или коммивояжера, или уж как его назвать, потому что у этого Сани уникальная профессия, которую он несколько лет совершенствовал со времен своего командирства в студенческих отрядах? Про то, как этот небрежно-элегантный молодой человек в замшах, нейлонах и молниях появился однажды в их КБ, куда жена не то что попасть — дозвониться никогда не может, с поблескивающим никелем «дипломатом» в руке — вербовать интеллигенцию ехать в отпуск в Красноярскую тайгу, вместо запланированных Крымов и Сочей — загребать тыщи...

Или про то, как молодому и даже не очень молодому человеку всегда не хватает тыщи рублей, потому что человека, живущего в большом городе, все время обуревают соблазны, трясут они душу, как ветер жидкую осину, а зарплаты — только до аванса. И сколько Микутский себя помнит женатым — а тому уже скоро двенадцать лет, — никогда ее не хватало. Мало того, дефицит семейного бюджета растет и растет, в отличие от зарплаты, потому что... Ох уж эти «потому что»! Потому что мебель в квартире постепенно приходит в ветхость, и нужны не просто новый стол, диван или стулья — нужен определенный стиль, как у людей их круга и возраста; потому что надо ремонтировать квартиру и покупать обои, цветной линолеум и кафель — известка и масляная краска выглядят нынче убого; потому что растут дети, а на них, даже по среднестатистическим данным, нынче тратится в четыре раза больше, чем на их родителей двадцать — тридцать лет назад; потому что надо одеваться, покупать вещи, книги, пластинки, вино, надо время от времени приглашать друзей и ходить в гости, ездить куда-то в отпуск... Дефицит семейного бюджета растет и растет — непостижимо, как люди их круга и возраста сводят концы с концами? — а вместе с дефицитом растет и накапливается неудовлетворенность и раздражение неизвестно чем, которые срываются не на ком-нибудь, а на ближних же... Главное, ничем этих дыр в бюджете не заткнуть, и в конце концов остается одна надежда: на чудо. Люди как-то устраиваются, выкручиваются, у людей какие-то побочные доходы и заработки, леваки, наконец, а какой левак может быть у конструктора-машиностроителя, сидящего за чертежным столом?

Вот в это слабое место и целился Саша Косарев.

Для Микутского, даже более не для него, а для его жены, потому что от дефицита страдала больше всего она, таким чудом могла стать его диссертация. И материала для нее достаточно, есть в нем новизна, подтверждаемая несколькими авторскими свидетельствами, есть статьи в отраслевых изданиях. Страшили формальности: обработка материала, писанина, привлечение математического аппарата, сдача минимума, дополнительные публикации, установление деловых связей в ученом мире. Коробили не совсем чистые способы выполнения этих формальностей: расталкивать себе подобных, ловчить, водить в рестораны... Но более всего тормозило то, что он не чувствовал внутренней потребности в диссертации и преимуществах, с ней связанных, И потому тянул и тянул — по собственному его разумению, честолюбие, комбинационные способности и направленная вовне психическая активность в его характере были выражены довольно слабо. Он не Олег Бреус, его школьный товарищ: у того и диссертация, и гидродинамическая лаборатория под началом, и командировки в разные интересные места, вплоть до заграницы, и трехкомнатная кооперативная, и предстоящая покупка «Жигулей».

А тут эта манящая своей кристальной простотой тысяча в Красноярской тайге — как находка, как меч, разрубающий гордиев узел.

Но как это объяснишь? И даже если бы Микутский ответил понятно, Гена его же запрезирал бы как болтуна, потому что Гена понимает, что у каждого свой принцип и свое самолюбие, и спрашивают совсем необязательно для того, чтобы отвечать. И Микутский отвечал немножко уклончиво, немножко шутливо, а немножко и вправду — в общем, дипломатично, и Гена принимал его ответы с пониманием.

О том о сем говорили — о рыбалке, о житьишке, о женщинах, Микутский походя дал Гене несколько дельных советов по режиму работы действующих двигателей; Гена сразу понял, что имеет дело со специалистом, и очень зауважал его.

Сейчас, пока готовились к переборке двигателя, Гена занимался тем, что поносил свое начальство: наплевать им на дизельную, пока жареный петух не клюнет, чего ни хватись — нету, им лишь бы кубы гнать из лесу да чтоб лесовозы, трелевочники да пилы работали, а там трава не расти...

И тут как раз они и появились: Коля вместе с мужиком, который тащил тяжеленную брезентовую сумку с подшипниками, а за ним — Бердюгин, начальник лесоучастка, в сапогах и штормовке, несмотря на жару, — видимо, только что с лесосеки. И Миша тут возник — увалень с намечающимся брюшком, выпирающим из-под распахнутой куртки. В сарае стало людно.

— Ну, что тут надо ломать-чинить? — подошел Миша к Микутскому.

— Сейчас разберемся, — ответил тот.

— Вот они, — показал на них Коля Бердюгину. — Просят двести. Я согласился.

— И правильно, — буркнул Бердюгин. — Тебе с твоими спецами на неделю хватит, — повернулся к Микутскому. — Сколько вам надо времени?

Микутский помялся, посмотрел на Мишу, будто оценивая его возможности, подумал о том, чтобы не зарваться, и ответил:

— Можно завтра к обеду,

— Давайте так, — резко сказал Бердюгин. — К утру кончаете — плачу двести пятьдесят.

Бердюгин был молод, недавно назначен начальником лесоучастка и немного играл в волевого и сурового руководителя.

— Хорошо, — сказал Микутский, — попробуем, — и сразу прикинул, кого еще из бригады можно взять на помощь. — Вы знаете, мы тут подумали и решили, — продолжил он после небольшой паузы, — посмотреть и пощупать вон ту штуку, — и показал на новый агрегат — на предмет запуска. — Вы не возражаете?

— О, это было бы совсем неплохо! — вырвался из Бердюгина совсем неподобающий волевому начальнику нечаянный эмоциональный всплеск, тут же приглушенный усталым отеческим вздохом: — Не осилите, ребята.

— У нас есть специалисты, — ответил Микутский.

— Нет, ребята грамотные, сделают! — вставил Гена. Он почему-то сразу поверил в этих деловых симпатичных чудаков. Микутскому стало даже немножко не по себе от такой веры — будто надел пиджак не со своего плеча, и он чуть-чуть струхнул: зря они лезут в это дело.

Бердюгин сурово глянул на Гену, чтоб не совал нос не в свои дела, считая его одним из виновников сегодняшнего простоя, и сказал:

— Ну что ж, давайте, я согласен. Готов помогать, чем угодно. Что вам нужно для этого?

— Во-первых, нужны паспорта, — ответил Микутский. — Их должно быть три: на двигатель, на генератор и на возбудитель.

Бердюгин посмотрел на Колю. Коля пожал плечами.

— Нету паспортов. Черт их знает, куда делись, — развел руками. — Еще в тот раз, когда какой-то спец приезжал, найти не могли.

— Разгильдяйство! — рявкнул Бердюгин.

— А при чем здесь я? Я тогда еще здесь не работал! — пробормотал Коля.

— Еще нужны приборы, — сказал Микутский. — Без схемы, да еще без приборов, здесь делать нечего.

— Бери моторку, езжай на тот берег — и чтоб завтра с утра приборы были! — повысил голос, повернувшись к Коле, Бердюгин. — Что это такое — на электростанции ни одного прибора!

— А куда ты, в самом деле, Генка, дел их? Были же и амперметры, и вольтметры! — напустился в свою очередь на моториста Коля.

— Да вот они, все поломанные. — Гена полез внутрь верстачка и стал выкидывать оттуда черные пластмассовые коробки со шкалами. — Я ж говорил, надо новые... Один есть целый, — подал он одну из коробок Микутскому.

— Этого мало, — сказал Микутский.

— В общем, ты понял? Садись и езжай! — снова повернулся к Коле Бердюгин.

— Да куда ехать, кого я там найду — времени четыре часа дня! — возмутился Коля, показав на циферблат часов.

— Захочешь — найдешь! — твердо сказал Бердюгин. — Если там нет — садись в самолет и дуй хоть в Богучаны, хоть в Красноярск, хоть к черту-дьяволу, но чтоб завтра приборы были! Так надо работать!

Он повернулся и ушел, а Коля остался жаловаться Микутскому:

— И чего буровит — сам не знает! Я ж туда только к шести доберусь, а в шесть там ни одной заразы не найдешь! Ты мне лучше скажи, что тебе надо, а я завтра к десяти утра привезу.

— Ну, я пошел? — спросил мужик, что принес подшипники.

— Ладно, иди, — махнул рукой Коля. — Только погоди, я записку главному механику напишу — отдай, если найдешь, а я сейчас пойду на рацию — попробую дозвониться.

Они еще потолковали, какие приборы и инструменты нужны, Коля написал записку, и они, Коля и мужик, ушли. В дизельной стало снова пусто и тихо, только бубнил и бубнил работающий движок.

— Ну что, Миша, засучивай рукава и — начнем! — Микутский хлопнул Мишу по плечу.

— Давайте, помогу, — предложил Гена. — Все равно делать нечего. Надеюсь, бутылку поставите?

— Зачем, честно расплатимся! — сказал Микутский. — Но учти: мы работаем до потери пульса.

— Согласен!

И они начали.

В семь часов пришел Бреус проверить, как идут дела, — работа шла полным ходом. Микутский рассказал про условие Бердюгина. Бреуса оно удовлетворило. Он отозвал в сторону Микутского и спросил, на каких условиях работает Гена. Микутский сказал. Бреус остался недоволен:

— Зачем он нужен? Сами бы не справились, что ли? Я б еще кого-нибудь прислал. Теперь разговоры пойдут — ты же знаешь, что у нас с директором уговор: меньше трепаться о наших заработках, чтоб местные не знали.

— Брось ты мелочиться, — махнул рукой Микутский. — Гена хороший парень.

— Но ты с ним проведи беседу, чтоб не трепался. А я сейчас еще кого-нибудь пришлю. Он принесет вам ужин, чтоб вы не отрывались, и останется.

Переборку двигателя закончили в одиннадцать часов вечера. Оставалось отрегулировать и запустить его, не сил уже не было. Решили это сделать с утра пораньше, чтобы к восьми часам утра он начал работать. Шли на ночлег молча, волоча сапоги по сухой пыльной дороге, усталые и с ног до головы грязные, навстречу розовому закату, который, несмотря на двенадцатый час ночи, тлел и тлел за белесой туманной рекой и черными верхами сопок.

В шесть утра заверещал будильник. Бреус угомонил его, резко встал, крикнул: «Подъем!» — и принялся размахивать руками. В щели окон, завешанных одеялами, пробивались яркие лучи солнца.

Кругом зашевелились. Одни поднимались, зевали, почесывались, натягивали заскорузлые от пота робы и бежали на улицу умываться. Другие закуривали, лежа в постелях, третьи, постанывая, массировали кисти рук. Кое-кто продолжал спать. Бреус, помахивая руками, поднимал лежавших по одному:

— Володя, кончай спать... Толкните там Ефима... Ты, Костя, уже вторую закуриваешь? Леша, ты не забыл, что сегодня дежурный? Жми, занимай очередь в столовой, а то опять москвичи обгонят — не в моих правилах уступать москвичам... Эдик и Миша, сегодня идете с Борисом!

— Куда, Боря? — спросил Эдик, чернявый парень с красивым лицом. Сидя в постели, он рассматривал себя в зеркальце и расстраивался: на верхнем веке вскочил волдырь от укуса мошки, и он не знал, как, во-первых, предстанет в таком виде перед поварихой Катей в столовой, во-вторых, как появится вечером в клубе: у него там намечался легкий флирт со студенточкой, приехавшей домой на каникулы.

Борис докуривал сигарету, лежа в постели, и хотел уже ответить, но Бреус опередил его:

— Во избежание кривотолков, всем знать пока незачем.

Спецзадание отвлекло Эдика от грустных мыслей.

— Миша, вставай! — сказал он.

Миша лежал, закутавшись с головой в простыню, и на зов не откликнулся. Эдик взял с тумбочки попавшуюся под руку отвертку и игриво провел ею по торчащей из-под простыни широкой и грубой Мишиной ступне. Тот лягнулся, уколол пятку об отвертку, взревел, вскочил и кинулся на Эдика, тот перекатился через кровать и бросился по проходу, бормоча извинения.

— Ладно, прекратите! — прикрикнул на них Борис, потушил сигарету о железную спинку и решительно встал. — Давайте быстрее!

Позавтракали они одними из первых. Тесная бревенчатая столовая еще только наполнялась лесорубами-холостяками из общежития и бригадой москвичей. Лесорубы в брезентовых робах говорили громко, как в лесу, широко размахивали руками, москвичи держались тесной кучкой и говорили меж собой междометиями — так общаются люди до того свыкшиеся, что слова им уже не нужны.

А Борис, Эдик и Миша вышли и направились в дизельную.

В дизельной дежурил Генин сменщик, тот, что запорол вчера подшипники. Хмурый, грязный, небритый, он спросил, зачем они пришли, и, получив ответ, завалился спать на верстак, укрывшись рваной телогрейкой. Заснул сном праведника, непричастного к земной суете.

Микутский велел Эдику разобраться с принципиальной схемой нового генератора, а сам с Мишей принялся за вчерашний дизель. Со свежими силами дело шло споро. Уже через час завели его, отрегулировали подачу топлива, масла, водоохлаждения и разбудили моториста, чтоб он включил генератор под нагрузку, а сами, не теряя времени, перешли на новый агрегат.

В два раза мощнее старого, он казался огромной махиной. Эдик разбирал оголенные концы разводок генератора вслепую, без рисованной схемы и приборов, нащупывая принципиальную схему возбуждения, и вид у него был унылый. Микутский с Мишей принялись за двигатель.

Они просматривали комплектность самого двигателя, пусковой системы, раскручивали гайки, снимали крышки и коробки, заглядывали внутрь, ощупывали, измеряли зазоры, длины свободного хода, простукивали, прокручивали, снова накладывали крышки, затягивали болты.

С Мишей было легко работать. Когда-то он был лучшим слесарем в цехе, где начинал мастером в пору послеинститутской молодости Микутский, и мог разобрать и собрать дизель с закрытыми глазами. Но даже в таких, как он, живет исподволь неодолимая тяга к чему-то новому; он презрел свое слесарное искусство и перешел работать испытателем двигателей на заводском стенде. Между делом закончил вечерний институт по курсу «холодная обработка металлов» и только-только перед отъездом сюда защитил диплом. Как-то Микутский спросил его: «Зачем тебе институт? Ведь у тебя золотые руки!» Миша спокойно ответил: «А сам не знаю. Все чему-то учатся — и я давай». Может, он и хитрил. Памятью о тех временах, когда он был хорошим слесарем, у него остался сделанный им самим нож с ножнами — предмет всеобщей зависти. Это действительно был не просто нож, а произведение искусства: законченные, идеальные формы, гравировка по латуни на черенке и ножнах.

Заглянул Бердюгин, пуском запоротого агрегата остался доволен. Пожал руку Микутскому, заговорил доверительным тоном. Спросил, был ли Коля. Отчихвостил его за глаза. Пожаловался: «Скажите, можно с такими кадрами что-нибудь сделать? Но ничего, я их приведу к порядку!» Снова пообещал всяческое содействие, прося обращаться к нему с любыми вопросами, и побежал по своим делам.

У Эдика дело явно не клеилось: шевелился он вяло, часто задумывался и чесал затылок.

— Ну что у тебя? — спросил Микутский.

— Ни схемы, ни приборов, — пробормотал тот. — Что тут сделаешь?

— Ты вот что, — подумав, сказал Микутский. — Пойди и принеси тетрадку и карандаш, и давай сам, по своим соображениям, вычерчивай схему, а Коля тем временем принесет приборы. Он обещал.

— Можно, я схожу в реммастерские? У них, кажется, кое-что есть, я видел.

Микутский разрешил, и Эдик ушел. Миша презрительно сплюнул ему в след, процедил:

— Электрик. Специалист. Действует он мне на нервы. Так бы и врезал ему слегка, чтоб быстрей шевелился. От самой тяжелой работы старается уклониться, ловчит, а вы и не замечаете. Не люблю я таких.

— Нет, у этих генераторов действительно очень сложная система возбуждения, — возразил Микутский.

— Ты думаешь, зачем он в мастерские пошел? Наверняка мужиков поспрашивать — он уж полсела обшарил в поисках соболиных да ондатровых шкурок. И другие тоже, глядя на него, в азарт впадают, — продолжал свое Миша. — А думаешь, на что он свои деньги зарабатывает? Шикарно жить хочет, в рестораны ходить...

— А ты куда свои потратишь? — с легкой насмешечкой спросил Микутский.

— Мне-то есть куда, — не замечая насмешечки, ответил Миша.

— Ну, а все-таки? Если не секрет.

Миша не мог ответить на этот вопрос походя. Он отложил гаечный ключ, сел на цоколь дизеля, размял в толстых пальцах сигаретку и закурил.

— Во-первых, — он поднял к закопченному потолку глаза, отчего его лицо сделалось мечтательным, — одену жену и дочку. Потом золотые колечки куплю — мы давно о колечках мечтали, а когда женились, денег не было. Из мебели кое-что купим — она пишет, уже присмотрела...

— А не боишься, что, пока ты тут вкалываешь, она там — шуры-муры? — прищурив глаз, спросил Микутский.

— Не-ет, тут глухо, — ответил Миша. — Пишет: плачет ночью, скучает.

— Видишь, Миша, ты человек спокойный, положительный, а сделать всех подряд положительными — по-моему, мечта несбыточная, — рассудил Микутский.

— Спокойный-то спокойный, а одному вот так заехал по уху, — берясь снова за гаечный ключ, Миша начал длинную историю про какого-то прохвоста, паскудную рожу которого судьба, может, чуть ли не с пеленок готовила к встрече с несущим справедливость большим и мягким Мишиным кулаком. Под эту историю они крутили болты, обменивались соображениями насчет дизеля. Микутский отвлекался, задумывался, снова вникал.

Пришел Николай, принес амперметр и тестер. Следом за ним вернулся Эдик.

Николай обрадовался тому, что дело идет вовсю.

— Ну вот, давно бы так! — похлопал он по спине Микутского. Он почему-то был уже почти уверен в успехе. — Ладно, ребята, желаю успеха, я пошел. Вечером забегу, — и уехал.

Эдик взялся за дело энергичней. Прозвонил обмотки статора, ротора, возбуждающего устройства, разобрался с выводами фаз, стал вычерчивать общую схему генератора. И опять у него заело.

— Слышь, Боря, подошел он к Микутскому, — обмотки все целые. А со схемой ничего не понятно. Не разбирать же нам его. Прокрутить бы.

— Да понимаю, что прокрутить бы, — с легким раздражением ответил Микутский, — но мы ж не сидим без дела. Закончим — и прокрутим. Но имей в виду — они тоже прокручивали. Где-то, значит, возможна ошибка при сборке генератора. Без знания схемы мы ее не найдем. Думай, работай.

Зашел Гена, веселый, щелкая кедровые орешки.

— Чего не отдыхаешь? — спросил Микутский.

— Да скучно дома. Дом не коза — чего его стеречь? — улыбнулся тот. — Зашел вот.

— Вижу, что зашел. Но нам, Гена, некогда. Извини, но или позже приходи, или уж помогай. — Микутский подумал, что с Гены хватило и вчерашней помощи, и он спокойненько удалится.

— А отчего бы и не помочь? — весело сказал Гена и тут же, в чистой одежде, полез помогать возиться с двигателем.

В обед завели двигатель. Завелся он сразу, послушно набрал обороты. Проверить бы стабильность числа оборотов — нечем. Но и на слух понятно, что работает ровно, устойчиво.

— Во молотит! — поднял большой палец улыбающийся Гена.

— В пределах нормы, — скупо сказал Микутский. Им приходилось теперь говорить громко, чтобы слышать друг друга.

Пока двигатель прогревался, собрали с Эдиком из проводов, приборов и нескольких ламп временную цепь для генератора. Подсоединили, пустили двигатель в рабочем режиме, включили генератор. Он глухо загудел; все впились глазами в приборы и лампы; лампы не горели, однако стрелка вольтметра отчаянно заметалась по шкале.

— Выключи! Испортим! — крикнул Эдик.

— Погоди, черт с ним! — остановил его Микутский.

Они смотрели на шкалу, как завороженные минуту, две, пять минут в надежде, что стрелка вот-вот успокоится. Но она продолжала метаться. Микутский то сбавлял обороты, то увеличивал их до предела. Стрелка металась, лампы не горели. Микутский выключил генератор.

— Так с самого начала и было, — сказал Гена. Еще раз проверили цепь. Подсоединили по-другому, вновь запустили генератор, впились глазами в лампы и приборы. Лампы не загорались, стрелка вольтметра не шевелилась. Еще раз по-новому подсоединили — снова нуль. Вернулись к первоначальной схеме.

— Что скажешь, инженер? — спросил Микутский Эдика.

— Н-не знаю, — пожал тот плечами.

— Что значит «не знаю»! Два герца уже есть, где-то рядом должно быть решение. Разбуди-ка свое серое вещество!

— Значит, это... — начал Эдик, как двоечник на уроке. — Основная обмотка и компенсирующая... Непрерывность поля обеспечить...

— Ишь ты, — насмешливо сказал Микутский. — Это мне и школьник скажет... Знаешь что? Проверим-ка выходные данные возбудителя!

Подключили цепь к выводам возбудителя, прокрутили его отдельно от генератора. Напряжение и сила тока соответствовали данным, что выбиты на пластинке, прикрепленной к кожуху возбудителя. Колдовство какое-то! Все на месте, а не работает!

— Ну, что теперь скажешь? — спросил Эдика Микутский.

Тот молчал.

— Вот что, — сказал Микутский, — давай рисовать все возможные схемы генераторов. И по одной отметать.

Сели рисовать. Миша с Генкой болтали в сторонке.

— Ты, Миша, пока сходи пообедай, — сказал Микутский.

Миша с Геной ушли.

— А мы что, не будем обедать? — поинтересовался Эдик немного погодя.

— А мы еще не заработали на обед, — грубо оборвал его Микутский. — Знаешь что? — добавил он со сдерживаемым раздражением, поправив очки. — Возвращайся-ка, наверное, в бригаду. День проходит, а ты еще ни одной завалящей мыслишки не выдал!

Если бы Микутский сказал ему это при запиливании пазов в брусьях или при настилке полов, Эдик бы не обиделся — человек он был по-своему понятливый и незлобивый. Но здесь он обиделся и уперся: он не хотел, чтобы его прогоняли с работы, в которой он специалист, в то время как ее вдруг возьмут и сделают этот Боря — подумаешь, интеллектуала из себя корчит, — и этот размазня Мишка.

— Я что, виноват, если голова быстро не варит? — начал было он оправдываться и тут же двинулся в наступление: — Если твоя лучше, так ты имеешь право меня презирать? Здесь действительно все непонятно. Может, я и кретин, но уж нормальный генератор от ненормального отличу! — обозленный Эдик выражал теперь свои мысли ясней и резче.

— Во-первых, я не настаиваю на своем праве презирать тебя, — начал уже оправдываться Микутский. — А во‑вторых... Глупо, конечно, требовать от человека невозможного, Ладно, извини. Иди обедай.

— А ты?

— Не хочу. Посижу, отдохну немного. Иди.

Микутский, оставшись один, закурил и, дымя сигаретой, сел перед агрегатом. Он пытался домыслить схему, распалить свой мозг в надежде, что придет неожиданная идея. Но ничего неожиданного не приходило — мысли тянулись самые ординарные. И Микутский ощутил страх. Столько времени они потеряют даром, стольким задурили головы! Бердюгин с Колей считают уже, что дело в шляпе. Бреус надеется. Бригада наверняка тоже уже знает и ждет...

Появился Бреус, потный, уработавшийся — денек, видно, у него сегодня тоже нелегкий.

— Ну как? — спросил он.

— Никак, — ответил Микутский.

— Я видел ребят — пошли на обед. Вам уже взяли — иди, тебя ждут.

— Не пойду. Не хочу.

— Не придуривайся.

— Зря мы это затеяли. Не рассчитали сил. Голыми руками эту железяку не возьмешь.

— Сопли распустил? Ох уж эта мне интеллигентская слабонервность!

— Ты что ж, совсем меня психостеником считаешь? — поднял глаза Микутский. — В Калининграде мы однажды запускали агрегат в десять тысяч сил. Примерно вот с этот сарай. Тридцать восемь часов не отходили от него. Но ты знаешь, там легче было — там даже вычислительный центр на нас работал!

— Вот-вот, без вычислительного центра вы нынче — будто без сигарет в кармане! Энтузиасты липовые.

— Ты можешь помолчать? — попросил Микутский. — Я еще не сдался, человечества не опозорил — отпевать меня рано.

— Хорошо. Так до чего вы уже докопались?

Микутский начал рассказывать. Вернулись Миша с Геной и Эдик, принесли Микутскому полную тарелку мясного гуляша. Тут же, сидя на деревянном ящике, Микутский принялся его есть.

— Ну как, ребята, настроение? — бодро спросил Бреус. — Будем продолжать?

— Будем, — ответил Эдик.

— Ладно, иди ты, — сказал Бреусу Микутский. — Что ж там, ребята одни? Мы уж сами.

Бреус ушел.

— Я вот подумал... — сказал Эдик. — Магнитные потоки, возможно, при возбуждении накладываются — попробовать бы сгладить... Резисторы надо.

— Резисторы... — повторил Микутский с набитым ртом. — А где ты их тут найдешь? Я тут тоже кое-что подумал. Нам ведь нужен для возбуждения постоянный ток, верно? Давай выбросим к чертям возбудитель и поставим аккумулятор! Подойдет?

— Слишком просто, — робко ответил Эдик.

— А принципиальные возражения где? В общем, Миша, Гена, найдите Николая — пускай снимает с любой машины!

Миша с Геной ушли. Микутский велел Эдику развернуть лист с предполагаемыми схемами генератора. Эдик показал, где попробовать ставить резисторы.

— Ты уверен, что они — то самое? — Микутский пристально посмотрел на Эдика. Эдик пожал плечами.

— Ладно, — Микутский доел гуляш и отодвинул тарелку. — Езжай на тот берег, в головной поселок, и ищи. Вот тебе четвертная, — он достал и подал Эдику деньги, — ищи у электриков, у радистов, на складах — где угодно, за деньги, за водку, но чтоб достал. Ты, наверно, понял уже, что это — наш экзамен? И даже не в этом дело. Не знаю, как ты, а я считаю, что иногда бывают случаи, когда надо доказать — не кому-то, а себе в первую очередь, — что ты не чурка, не корова со жвачкой, — доказать, что ты инженер, что и нам не чужды проблески, игра ума. Ты понимаешь это, Эдик, а?

— Не такой уж я тупой, — пробурчал Эдик.

— Ладно, принимается за предварительное условие, — миролюбиво сказал Микутский. — Да зайди к ним на электростанцию, посмотри, поговори с мужиками — они иногда больше нас знают, только посмеиваются да помалкивают, пока их не спросишь. Может, у них что похожее было? Может, еще какая мысль осенит? Понял? Ну, давай, Эдик, пока день не кончился!

В восьмом часу вечера Микутский с Мишей ужинали в столовой, теперь уже одними из последних, не считая лесорубов из общежития, которые неторопливо ели, пили красное вино, громко говорили, спорили, размахивали руками и стучали кулаками по столам.

С аккумулятором у Микутского с Мишей так ничего и не получилось: генератор с ним хоть и работал, но напряжение было слабым, а под нагрузкой вообще падало до нуля. Их надо было штук пять, целую гирлянду, а с учетом подзарядки и ремонта — раза в три больше. Целый цех открывать. Однако стало понятно: дело в возбудителе.

Тут, в столовой, и появился Эдик, довольный, торжествующий.

— Вот! — одной рукой он вынимал из кармана детали, в другой держал громоздкий реостат. — Диод достал у радистов, резисторы на складе нашли. Лежит какая-то хреновина, никто не знает, что и зачем. Ну, мы ее c главным механиком — кхх! — рубанул он рукой, — списали и тут же раскурочили. А это, — он потряс реостатом, — пришлось в школе, в физическом кабинете, реквизировать. Тоже история...

Историю, за неимением времени, слушать не стали. Тут же, за столом, принялись обсуждать, как они будут ставить эти детали и что может получиться. Потом пошли в дизельную и до одиннадцати вечера возились, пробуя разные варианты.

Но и из этого ничего не вышло.

Все. Возможности были исчерпаны. Они еще долго сидели, курили. Микутский пытался завязать с Эдиком спор, но говорить уже не было охоты — языки не ворочались. Побрели на ночлег.

Встретили их любопытные глаза и вопросы:

— Ну как, что? — многие, несмотря на позднее время и усталость, не спали — ждали. Однако ответа можно было и не ждать: по лицам пришедших и так было все ясно.

Бреус потребовал объяснений — он сидел за дощатым самодельным столом и что-то писал. Он сдвинул бумаги и пригласил Микутского и Эдика сесть напротив.

— Доставайте схемы и рассказывайте, что и как, — будем вместе думать. А кто у нас сегодня дежурный? Заварите-ка нам чайку покрепче! Так какие варианты вы считаете перспективными?

Микутский снял очки и начал протирать, щуря глаза. Все молчали.

— Ты задаешь вопрос, — ответил он с легким раздражением, посмотрел на свет сквозь стекла и надел очки, — над которым мы как раз бились целый день. Решить его — значит сделать три четверти дела. Это же система со многими входными и выходными данными, и если ты знаком с началами количественного анализа, а ты с ними знаком, то понимаешь, что варианты в такой системе составят число в несколько порядков.

Микутский понимал, что говорит не по существу, но очень уж ему хотелось сбить с Бреуса сухой, начальнический тон.

— Знаешь, Боря, такой разговор относится больше к области эмоций, чем к сути вопроса, — сказал Бреус, но уже мягче — понял, что его тон действительно неуместен. — Я сам могу на любую тему говорить пространно. Так к чему вы пришли?

Микутский начал рассказывать по порядку, что они сделали. Эдик перебивал, поправлял его, когда тот неточно объяснял. Бреус слушал внимательно, переспрашивал, требовал ясности. Но именно ясности в объяснениях не было.

— Нет, ребята, — в конце концов оставил их Бреус, — и мне непонятно, и вам. Давайте от печки. Значит, вы установили, что, если подать на ротор ток, он будет работать? Что значит «много» аккумуляторов? Вы что, на поэтическом вечере? Ну-ка, Эдик, считай, сколько надо?

Эдик принялся считать, рисуя что-то, морща лоб и шепча про себя. Бреус с Микутским продолжали говорить о фазах, обмотках, соединениях, тыкали пальцами в схемы, чертили новые, писали формулы.

— У меня получилось четыре, — поднял голову от бумаги Эдик.

— Прекрасно! — сказал Бреус. — Как паллиатив уже годится! Думаю, найти на первый случай пять аккумуляторов и одного человека в обслугу дирекция сможет. Если им действительно нужна энергия.

— Энергия нужна, но если для них один аккумулятор — проблема! — возразил Микутский, тряся указательным пальцем. — Извините, но я такое пакостное решение никому подсовывать не собираюсь!

— Опять ты со своей дурацкой добросовестностью! — Бреус взялся за голову.

— Надо решать в принципе, а не паллиативами! — в запальчивости крикнул Микутский. — Есть где-то другое решение! Рядом!

— Ну хорошо, хорошо, давай попробуем, — устало сказал Бреус.

И они втроем склонились над столом и начали, рассуждая и споря, чертить схемы, системы координат, кривые, вспоминать формулы, решать уравнения.

Часа через три кончилась вся наличная бумага: тетради, отдельные листы, бланки нарядов, в ход пошли обложки книг. Были нарисованы десятки положений статора, ротора, обмоток возбудителя.

Время от времени выходили на крыльцо покурить. Короткая серая ночь близилась к концу: на северо-востоке брезжило утро; вместе с утром подступало смутное решение вопроса.

— Мне сдается, возбудитель ведет себя так потому, что обмотки у него соединены встречно, — сказал Микутский, затянувшись сигаретой и прищурив глаз.

— И на полуцикле поля накладываются, — добавил Эдик.

— Но почему — встречно? — все щурил и щурил глаз, прикусив губу, забыв про сигарету, Микутский.

— Да может, сборщики в понедельник собирали? — сказал Бреус — к концу ночи он уже хорошо понимал, о чем идет речь. — У меня вон в лаборатории один по понедельникам ручку в руках держать не может.

— Но что же все-таки делать? — спросил Микутский.

— Выпрямлять надо, — сказал Эдик.

— Но ты же выпрямлял? Почему же резисторы не сработали? — спросил Бреус.

— А они не выпрямляют — они только срезают полуволну, — ответил за Эдика Микутский. — Скажи-ка, Эдик, перемотать обмотки в наших условиях можно?

— Сложно. Надо впрессовывать, центровать.

— Выход? Только быстро!

— Сопротивление увеличивать, — отвечал Эдик. Отвечал он теперь серьезно, с достоинством. — Только где его брать? Все уже использовали.

— Только так из него и можно что-нибудь выжимать, — засмеявшись, сказал Бреус Микутскому. — Штурмом и натиском.

— Стоп! Идея! — Микутский, все так же щурясь, тихонько засмеялся. Вспомнил про сигарету и, немного помолчав, затянулся.

— Ну, говори. Чего тянешь? — подстегнул его Бреус.

— Старый генератор пойдет? Быстро, Эдик!

— Ну... если обмотки целые.

— Пошли! Там, за сараем, валяется какой-то!

На улице было тихо и серо — цвета расплылись в предутреннем сумеречном цвете. Ни собачьего лая, ни огня — только возле магазина на столбе горел, ничего не освещая, фонарь.

В дизельной мерно стучали работающие двигатели; Гена, который снова дежурил ночь, доканчивал свою смену на верстачке, подстелив под голову телогрейку, и даже не проснулся — хоть выноси.

Пользуясь досками, трубами и ломами, они втроем кое-как заволокли в сарай старый генератор, весь в зеленых лохмотьях повилики, прозвонили, нашли целую обмотку, подключили в цепь вместе с резисторами. Работали быстро, слаженно, молча. Завели двигатель, прогрели. Гена открыл глаза от постороннего гула, сонно посмотрел на них, подумал, наверное, что они никуда не уходили, и повернулся на другой бок, лицом к стене. Включили генератор. Вольтметр показывал устойчивое напряжение. Включили агрегат в рабочую сеть. Колебания появились, но незначительные.

— Отключи рабочие генераторы! — приказал Микутский Эдику.

Эдик поколебался. Вырубил. Напряжение в сети не падало. Лампы, что горели в дизельной, продолжали гореть так же ярко, чуть-чуть колебался свет, но это — если только всмотреться. Если человек знает, в чем дело.

— Ну вот, а вы говорили! — сказал Бреус, вытирая руки ветошью.

Эдик хихикнул.

Микутский молчал и, сидя, устало смотрел в одну точку — от почти суточного умственного и физического напряжения, от бесконечного курения у него сейчас слегка кружилась голова, тупо стучало в висках, подташнивало. Он ловил себя на том, что в нем нет истинного удовлетворения от победы, что такое с ним в первый раз, что тридцать пять — это, наверное, уже годы; вот Эдик — весел, как козленок, и никакая усталость его не берет. Далеко ему еще до груза лет на плечах.

— Цепь разберем, — скомандовал Бреус. — Эту развалину, — он ткнул ногой ржавый генератор, — оттащим на место, и никому пока — ни звука.

Но тут послышался голос Гены. Оглянулись: сидит на верстачке, свесив ноги, и закуривает папиросу.

— Молодцы, ребята! Бутылка за мной!

Парни смутились, будто воришки. Гена уловил это и успокоил их:

— Я — ни слова! Никому! А что, пускай платят!

— Ладно, — Бреус расслабленно махнул рукой, — давайте просто к стене, чтоб не мешал под ногами, — и они, пыхтя и напрягая вены на лбах и шеях, потащили пятисоткилограммовую махину к стене, удивляясь, как у них хватило сил затащить ее сюда.

В половине седьмого утра, позавтракав, бригада пошла из столовой на работу, а Бреус с Микутским — на причал.

— Может, — все-таки сам? — попробовал еще раз переубедить Бреуса Микутский. — Неохота ехать. Все кажется, или ребята чего-нибудь не сделают, или случится что без нас. Да и чувствую себя неважно.

— Не отвиливай, — отрезал Бреус. — На одного меня они там навалятся. Ты должен потемнить, подпустить терминов — перед непонятным человек почему-то сразу робеет. Для дела надо.

— Не люблю я этого.

— Ну, один раз можно.

Спустившись по взвозу вниз, к протоке, свернули на тропинку. Там, в поселке, сухо и пыльно, а здесь мокрая, тяжелая от росы трава, влажные, крупные цветы, запах болота, щелканье птиц в ивовых кустах.

— Интересно, что за птички так хорошо поют? — сказал Микутский.

— Черт их знает, — отозвался Бреус. — Может, соловьи?

Микутский сорвал на ходу цветок, понюхал.

— Хотелось бы, — сказал он задумчиво, — все это узнать, полюбоваться не спеша. Смешно, в тридцать пять лет я еще нигде почти не был. Ни в Средней Азии, ни на Дальнем Востоке, ни на Севере. Если б не случай, и Сибири не увидел бы.

— Узнать и увидеть все не хватит ни времени, ни пиастров в кармане, — бодро шагая впереди, возразил Бреус. — Надо ставить себе посильные цели. Я вот куплю «жигуленка» и на следующий год качу с семьей в круиз: Прибалтика, Белоруссия, Закарпатье. Бросаю к чертям лабораторию, перехожу преподавать — легче, спокойней и лето свободное. А еще через год поедем на своих колесах за границу.

— Тебе легко, у тебя жизнь как маршрутная карта.

— А без этого в жизни, как и на работе, ничего не успеешь. Хочешь жить — умей вертеться. Убого — но в глаз.

Вышли к реке. Поверхность ее в этот утренний час, пока нет ни судов, ни плотов, ни лодок, была гладкой и чистой, как стекло; по ней лишь скользили косые солнечные лучи да две чайки падали и снова взмывали в воздух; на той стороне виднелись черные сопки и серые скалы над водой. Причал был пуст. Они сели на вкопанную скамейку. Вдали, метрах в трехстах, человек стоял внаклонку по колено в воде.

— Здесь так: надо скорей, а сиди и жди, — сказал Бреус. — Теплоход может опоздать и на час, и на два. Все привыкли — ждут и не трепыхаются. Придешь в контору, а директора нет, и неизвестно, когда будет — жди и не трепыхайся. Здешняя жизнь здорово приучает к экономии нервной энергии. Время густеет до студнеобразной массы, и ты в нем барахтаешься, как муха. Интересно, у Эйнштейна было такое ощущение времени? Вон Резан морды проверяет — пойдем посмотрим?

Они пошли посмотреть.

— Здорово, Резан! — сказал Бреус. Они встали на обрыве. — Как рыбалка?

Тут же стоял вагончик — резиденция Резана; около вагончика догорал, исходя жаром, источник дохода Резана — огромный кострище с мотками проволоки: Резан отжигал ее для вязки плотов.

— Здорово, ребятки! — повернул голову Резан, небритый старик в подвернутом накомарнике на голове и подвернутых штанах, все так же стоя в воде. — Рыбка плавает по дну...

Он вышел из воды, поднялся к ним на обрыв, рослый босой старик враспояску, с закатанными штанинами, с полиэтиленовым пакетом в руке. В пакете шевелилось несколько рыбин. В оттянутом кармане брюк транзисторный приемничек тихо наяривал джазовый ритм. Резан неспешно протянул руку Бреусу и Микутскому.

— Рыбка-то есть, а ты говоришь... — сказал Бреус.

— Да какая это рыба! — тряхнул Резан пакетом. — ГЭСы, плотины, сети, моторки — бедной рыбке... Куда это вы с утра?

— На теплоход, в контору — директора надо застать.

— Зачем теплоход? Сейчас катер туда за соляркой пойдет, только что ребята на рейд подались. Я вот что, Олег, хотел с тобой — написал бы ты мне наряд на один дом.

— Бутылка, — сказал Бреус.

— О чем разговор!

— Зачем тебе наряд-то?

— Пенсию себе зарабатывать. Дом на зиму подряжусь рубить.

— Один? Не потянешь.

— А тебе какое дело? У меня секреты есть.

— Открой! Две бутылки.

— Ишь какой резвый. Секреты за две бутылки не продаются. Так напишешь?

— Вы вот что, — сказал Микутский, — приходите через два дня, я вам напишу. Бутылки не надо — Олег шутит.

Резан взглянул на Микутского недоверчиво: мне, мол, не халтура нужна — халтуру может и мастер написать, а кто ты такой, чтоб делать честную работу за здорово живешь?

— Приходите, — кивнул Микутский. — Покажите рыбу, а?

Резан протянул пакет. Микутский вынул одну, упругую, холодную, пахнущую рекой. Рыба еще хотела жить — слабо била хвостом, хватала ртом и жабрами воздух.

— Хорошо вам тут: и работа, и рыбалка, — сказал Микутский.

— Покой и воля пока есть, не отнять, — ответил Резан с достоинством, как бы подчеркивая, что не работа и не рыбалка важны ему, а покой и воля, и Микутского поразила услышанная от этого старика пушкинская строка.

— Вот он, — кивнул Резан на выходящий из протоки катер. — Э-эй, сюда! — крикнул он во всю мощь своей глотки, так что эхо раскатилось по реке, и махнул рукой.

Катер повернул и ткнулся в берег. Микутский с Бреусом вскарабкались на борт, цепляясь за леер; катер дал задний ход, смешал у берега воду с песком, развернулся и отчалил. Они спустились в рубку.

За рулем сидел высокий костлявый парень с волосами до плеч. Второй сидел за столиком позади, грыз жесткие, старые куски хлеба и сыра и запивал холодным чаем прямо из чайника.

— Билеты есть? — спросил этот второй.

— Нету, — ответил Бреус. — Билеты за мной.

Они посидели в рубке, потом вышли на свежий воздух и остановились у борта. Внизу бежала прозрачная вода — в глубине проносилось в темных бликах каменистое дно, а на поверхности плыла трава, хвоя, кора, пена — пришедшая издалека вода успела наработаться.

Катер приближался к другому берегу. Наверху, в просвете меж лобастых серых скал, на фоне зеленой стены леса, лежали высокие штабеля бревен, выше леса торчали башенные краны; наискось вверх и вниз сновали лесовозы, подымая волны белесой пыли; внизу, у берега, ворочался желтый трелевочный трактор, спихивая в воду бревна, и они падали с глухим стуком, подымая тяжелые брызги. Дальше по качающимся на воде трапам бегали люди с шестами, гоня по желобам бревна, другие собирали их и вязали; ниже по течению, из устья лесосплавного рейда выползало узкое полукилометровое тело плота; оно вилось и покачивалось на воде, как живое.

Они сошли, пересекли рейд и поднялись на крутой высокий берег, к дороге, ведущей в поселок. Солнце уже пекло вовсю. Идти по жаре и пыли Бреус отказался. Сели на бревна у дороги, Микутский закурил.

Подошел человек в костюме и галстуке, приветливо поздоровался с Бреусом, как со старым знакомым.

— Главный механик леспромхоза, — представил его Микутскому Бреус. — А это, — показал он на Микутского, — главный вдохновитель ремонта агрегата. Собрались все главные, — рассмеялся он.

Механик пожал Микутскому руку.

— Сейчас подойдет автобус, — сказал он. — Вчера был у меня ваш паренек, отыскали ему резисторы. Ну как, нащупали что-нибудь?

Бреус только намекнул, что кое до чего уже докопались, но окончательной причины еще не нашли. Механик стал интересоваться подробностями. Бреус в подробностях запутался; Микутский поддержал разговор, объясняя и чертя щепочкой по земле.

— А лес-то идет! — перебил их разговор Бреус, боясь, что Микутский проговорится, и кивнул на реку. — Я позавчера был — плот только начинали, а сегодня — конца не видать. Быстро.

— Быстрее надо, — отозвался механик, простодушно делясь своими заботами. — Конец квартала, еще один связать надо, пока погода. Перебросили всех, кого можно, на рейд, вяжем круглые сутки.

— А что, погода влияет? — спросил Микутский.

— А как же! Спуск с лесосклада крутой, глина, машины не идут.

— Неужели нельзя придумать какой-нибудь непрерывный транспорт? Лоток, траспортер, рольганг? Они тут сами просятся.

— Легко сказать, — усмехнулся механик.

— Я, конечно, понимаю, что сказать легче, чем сделать, — сухо сказал Микутский. — Но ведь если можно сделать — почему не сделать?

— Откуда нам с тобой знать, что у них можно, чего нельзя? — попытался урезонить его Бреус, стараясь уклониться от лишнего спора. — У них, куда ни копни, — проблема. Неужели не понял?

— Это точно, — поддержал его механик. Во-первых, спроектировать — у нас ни одного конструктора, в объединении — тоже. Но не это главное. Главное, металл и оборудование. На полукилометровую эстакаду, даже если большую часть выполнить в дереве, надо тонн двадцать металла, а где его взять?

Микутского разговор увлек. Он любил потолковать со своим братом инженером.

— Ну, предположим, можно и еще ужаться, — возразил он механику. — Сделать из металла, скажем, только рольганги и болты. Вы ж, наверно, даете продукции не на один миллион рублей — что ж, вам не нашли бы десятка тонн?

Механик рассмеялся и ответил:

— Вы знаете, нам недавно пришлось монтировать трансформатор, и у крана не хватило стрелы. Всякие нормальные люди сделали бы вставку, и дело с концом, а нам пришлось наращивать стрелу бревном! Да-да! Где-то компьютеры работают, а мы краном с деревянной стрелой, вот так! А вы говорите...

— Да... России вид смиренный и простой... Понимаю, — покачал головой Микутский. — А у нас на заводе производство поршней реконструировали и решали, в каком материале выполнить корпус цеха. Решили делать все из металла — У строителей сейчас много всяких легких конструкций. Кстати, я был членом техсовета и сам был за металл. Легкие-то легкие, а несколько тысяч тонн угрохали. Сейчас бы рука не поднялась.

Они разговаривали и курили, сидя на бревнах. Время шло медленно.

— Зато у вас лес, — заметил Микутский. — Я вот был как-то в Саратове, в командировке. Там отходов на упаковку найти не могут.

— Им бы наши отходы, — сказал механик. — До того захламились — пришлось недавно линию шпалоцеха вытаскивать из отходов и ставить на чистом месте.

— Неужели нельзя наладить производство каких-нибудь клеевых конструкций, плит? Дефицит ведь кругом.

— Были идеи. Нет оборудования, нет людей. Полукустарщина — себе в убыток, полуавтоматические линии по здешним местам — фантазия...

Они беседовали уже, как старые приятели, — жаловались, советовались. Забытый Бреус достал от нечего делать из портфеля газету и стал сооружать из нее подобие шляпы.

На дороге появился в облаке пыли небольшой автобус и подобрал их. Дорога пошла на подъем. Машина надсадно гудела, переваливалась на ухабах, петляла по густому овражистому лесу.

— Послушайте, у меня идея! — неожиданно тронул Микутского за плечо механик, сидевший позади, и таким далеким пахнуло на Микутского от этого студенческого клича «идея!», который он и сам любил, что ему даже почудилось на миг, что они учились когда-то в одном институте, на одном курсе. — Если бы вы взялись спроектировать такую транспортную линию, — продолжал механик, — а потом помочь ее нам смонтировать? Да еще с тем, чтобы вы помогли немного с металлом — у вас же есть какие-то связи, знакомства, — мы бы расплатились безналичными расчетами, или сверхплановой древесиной, или еще как. А, ребята? И вам бы интересней, деревяшки-то, чувствую, не ваша стихия. Да и денежней.

— А что, игра стоит свеч! — сразу загорелся Бреус.

— Слишком серьезно, надо подумать, — сказал Микутский. — Предложение действительно серьезное. Заманчиво, но и скользко. Больших связей и знакомств нет. Да и вообще, левые пути... Металл — материал фондируемый. А с другой стороны, грешно не помочь.

— Я подскажу директору. Можно начать вполне официальный разговор. — Механик обращался главным образом к Микутскому. — Понимаете, прекрасный экспортный лес, шпалы на БАМ, а выхода к реке нет. Мелочь, а не рассчитали при проектировании поселка — приходится расширять новый, который вы сейчас строите, переносить туда все производство, а здесь все бросать.

Бреус сразу понял. Пересел к механику И тотчас принялся толковать с ним — Микутский слышал только обрывки фраз:

— Ребят подберем... Автоген, сварка... Проект вот он сделает... Связи по металлу беру на себя...

— Да погоди ты, не торопись! — пытался охладить его немного, оборачиваясь, Микутский. Куда там! Бреус ничего не слышал, заслонял плечом Микутского и напирал на механика.

Когда приехали в поселок, к конторе, и вышли из автобуса, главный механик подошел к Микутскому:

— Ну как вы? Подумайте серьезно над моим предложением. После еще поговорим, — и пошел в контору.

Бреус сказал Микутскому на ухо:

— Не теряйся. Он тянется к тебе. Мы на этом сыграть можем!

В кабинете директора были люди. Главный механик сразу же вошел туда. Бреус сунулся следом, но был выставлен, и ему с Микутским пришлось долго ждать в приемной.

— Только ты мне ничего не испорти, — все твердил Бреус, пока они ждали.

Потом из кабинета вышли люди, и они зашли.

— Ну, опять пришел вымогать? — взглянул исподлобья на Бреуса директор. Он был довольно молод, примерно одного с ним возраста, невысок, крепок сложением, сидел, широко разложив руки на столе, и напускал на себя суровый, каменный вид. В кабинете у него остался только главный механик.

— Что ж делать? — развел руками Бреус, садясь без приглашения на один из стульев, расставленных вдоль стен. Микутский сел рядом. — Вы сказали, решать с Петенковым, а он и разговаривать не хочет.

— Но я не могу решать за него. Все, разговор окончен.

— Похоже, здесь заколдованный круг. Вы нашей работой довольны?

— Довольны. Но нельзя же наглеть, пользуясь этим!

— Так! А кто наглеет? Вы срезаете нам наряды и объявляете, что мы же и наглеем? Какое вы имеете право срезать, если утвердили?

— Комиссия разобралась, проверила и нашла лишние объемы. Что прикажете делать? Не буду же я вам из своего кармана платить?

— Ну, хорошо, — сказал Бреус уже мягче, — давайте по-другому рассуждать. Почему вы платите москвичам больше, своим — еще больше?

— Неправда! Откуда вы взяли?

— А я все просчитал, — Бреус помахал тетрадочкой. — Две ночи не пожалел. Хотите, разберемся? Это без учета того, что вы не тратите на нас отпускных, больничных, затрат на соцмероприятия и прочее.

— Ты меня доведешь, — мотнул головой директор. — Ты берешь одну систему факторов, и у тебя получается одна логика, а я возьму другую, и у меня будет другая логика. Это ваш? — кивнул он на Микутского.

— Да, мой заместитель.

Директор поднял брови и взглянул на Микутского внимательней.

— Так вот, согласно другой логике, — продолжал он, — снова приедет ревизия и скажет: не верим, что человек может заработать в день тридцать пять рублей, и попробуй докажи им, что ты не осел.

— Но мы же не виноваты в том, что делаем в три-четыре раза больше ваших. Вы же понимаете, что мы приехали сюда не с благотворительной целью?

— Но вы же тоже, наверное, понимаете, что у нас не Клондайк, а соцпредприятие?

— Я подсчитал еще один вариант. Поскольку мы работаем по четырнадцать часов и без выходных, я имею право поехать к прокурору и потребовать, чтобы вы оплатили мне согласно закону все сверхурочные в двойном размере.

— А я в таком случае с завтрашнего дня увольняю вас как временных рабочих, которых я не могу больше держать по мотивам исчерпания фонда зарплаты, — директор смотрел на Бреуса внимательно и испытующе. Казалось, он сам не знает, как быть, и ждет, что Бреус подскажет какой-нибудь остроумный выход.

— Но ведь мы обидимся, — сказал Бреус, — и на следующий год не только сами не приедем, но еще и расскажем всем, как вы встречаете честных шабашников.

— Ничего, Союз большой, найдем в другом месте, посговорчивей.

— Нда-а... А что бы вы сказали, если бы мы вам оказали большую услугу?

— Какую? Только быстрей, ребята, у меня — время.

— В Топоркове стоит двухсоткиловаттный агрегат, который никто не может запустить...

— Что значит — никто не может? Если мой главный механик работает спустя рукава, — директор сурово посмотрел на главного механика, — это еще не значит, что никто не может! Так в чем дело?

— Беремся его запустить при условии: вы заплатите нам всю первоначально оговоренную сумму.

— Но ведь... А вы уверены, что запустите?

— Не запустим — не заплатите. Вы ничего не теряете.

— Какая там разница в сумме?

— Четыре тысячи.

— Не много ли, ребята? Вы ж с нас живых шкуру сдираете. За такие деньги я из Москвы академиков могу пригласить.

— Да, но академики агрегатов не чинят, и потом, скажу вам по секрету, мы сами — будущие академики. У нас пока, по молодости, звания небольшие, но уже кой-какие есть.

Директор побарабанил пальцами по столу, посмотрел в упор на Бреуса, потом на Микутского. Оба, пообносившиеся, грязные, лохматые, бородатые, сидели прямо, поблескивая очками, и глаз не опускали. Директор слегка ухмыльнулся — его, видимо, рассмешил вид «будущих академиков». Перевел взгляд на главного механика.

— Ну, что считаешь?

— Я бы согласился, — ответил тот. — Пилорама там совсем не тянет, хоть поселок отключай. Возня с рекламациями, с бригадами ремонтников — дороже станет. Кроме того, я говорил вам насчет эстакады...

— А вот если бы я высчитал эту сумму из твоей зарплаты, ты бы так быстро согласился? — раздраженно спросил директор. Он нажал кнопку в столешнице — за дверью, в приемной, глухо задребезжал звонок. Однако никто не вошел. Директор беспокойно поерзал на стуле, встал и пошел, ворча: — Куда она пропала? Опять, поди, в магазин французский трикотин завезли?

В приемной он кого-то распек, вернулся и, набычившись, сел. Немного погодя вошла широкотелая женщина с красным лицом, белесыми кудряшками, в очках с металлической оправой, нерешительно остановилась посреди кабинета.

— Скажи-ка, Клавдия Алексеевна, мне вот что, — обратился к ней директор, так и оставив ее стоять посреди кабинета, — как у нас по ремонтным мастерским с зарплатой за второй квартал?

— Без перерасходов, но первый квартал не перекрывают, — ответила женщина, как понял Микутский, плановик или бухгалтер.

— Ясно. А остатки по безлюдному фонду остались?

— Нет, все съели. Ну, тот случай, вы знаете... — женщина покосилась в сторону сидящих Бреуса и Микутского.

— Ну ясно. А по стройучастку Петенкова как?

— Пока в норме. Но боюсь, летом... Он ведь еще студотряд ждет.

— Не бойся. Как идет оплата реализации? Деньги поступают?

— За вторую декаду задержали. За экспортную древесину счета не приняли...

— Знаю, знаю, потом. Свободна, — махнул рукой директор.

Только женщина вышла, вошел Петенков, молодой высокий парень. Сухо поздоровался, задержал взгляд на Бреусе и Микутском, пошел и сел по другую сторону.

— Вот зачем, Юра, я тебя позвал, — сказал директор. — Ребятам придется платить.

— Но ведь вы же... — начал было Петенков.

— Знаю, знаю, — остановил его, жестом руки директтор. — Ты мне скажи, пилорама нормально работает?

— Да как же нормально! — возмутился Петенков. — Опять двести кубометров недодает в этом месяце!

— Ребята берутся запустить двухсоткиловаттный двигатель. Так что это и тебя касается — пилорама будет работать.

— Почему я должен платить за агрегат? Пускай вот он изыскивает средства! — кивнул Петенков на главного механика.

— Мы не должны тут считаться: «твое», «мое» — у нас общее дело, — миролюбиво сказал директор.

— Дело общее, а каждый за свой участок отвечает! — продолжал неуемный Петенков. — Мне еще целое лето работать, я студотряд жду! А там вы еще что-нибудь придумаете! У меня фонд зарплаты не резиновый! А потом стрелочник будет виноват? Вы же мне письменного распоряжения не дадите?

— Послушай! Пока, кажется, я здесь еще директор!

— В том-то и дело! Ревизия не вас, а меня за штаны возьмет!

— Ну знаешь.

Они долго еще препирались, пока директору это не надоело и он не отправил его из кабинета.

— С заскоками парень, иногда не учитывает некоторых ситуаций, — кивнул на дверь директор, когда тот ушел, как бы оправдываясь за него.

— Молодой, научится, — подсказал Бреус.

— Он по-своему прав — и незачем ему переучиваться! — строго сказал директор. — Вы думаете, мы от хорошей жизни вам тысячи платим?

— Вы ставите вопрос так, — иронически скривил губы Бреус, — будто мы пришли украсть ваши тысячи. А ведь все совершается по жестким законам необходимости: вам нужны дома или агрегаты, а нам нужны дензнаки. Вам без нас не обойтись — три четверти строительства вам выполняют шабашники...

— Я не собираюсь дискутировать здесь о пользе или вреде шабашничества! — перебил его директор. — Мы отклонились, — он снова побарабанил пальцами по столу, помолчал, подумал. — Скажите, — начал он, теперь уже мягче, вкрадчивей, — а кто у вас специалисты по агрегатам?

— Ну вот он, например, — показал Бреус на Микутского.

— А еще кто?

— Есть и еще, — уклончиво ответил Бреус.

— Вы смотрели агрегат? — спросил директор Микутского. — Его действительно можно запустить?

— Можно, — ответил Микутский.

— А пробовали его запустить?

— Пробовали, — ответил Микутский.

— Да нет, ничего пока не пробовали, — попытался уклониться от этого разговора Бреус. — Давайте так: мы получаем деньги — вы получаете агрегат.

— Нет, давайте так, — перебил его директор, резко меняя тон. — Вы запускаете агрегат и получаете половину требуемого. Согласен: запустить его — ценная услуга, но согласитесь и вы: четыре тысячи — слишком дорогая цена. Я делаю преступление, соглашаясь на такую сделку. Причина одна — нам очень нужен тот агрегат. Деньги я изыщу. И давайте кончать эти торги, — крепко хлопнул ладонью по столу. — Не согласны — пожалуйста, воля ваша. Только у меня в любом случае еще одно условие: пусть этот разговор останется между нами. А ты, — обратился он к главному механику, — посиди там с ребятами, проследи, чтобы агрегат был запущен в самый короткий срок. Ничего, производство здесь без тебя не остановится.

Главный механик снова было заговорил об эстакаде.

— Значит, так, вы, — кивнул директор Бреусу, — если согласны вести разговор об эстакаде, вместе с ним, — кивок в сторону главного механика, — составьте нечто вроде проектного задания и проект договора, просчитайте вместе с Клавдией Алексеевной стоимость работ и давайте в конце недели ко мне. Будем договариваться конкретно. Согласны?

— Ну, это мы еще посмотрим, — уныло сказал Бреус.

— Все, до свидания, — сказал директор.

В двенадцатом часу дня Бреус с Микутским сидели на мостках лесосплавного рейда, где сошли утром. Солнце пекло, как раскаленная печь; внизу, меж бревен, с шелестом бежала прохладная вода; пахло сосновой смолой, рыбой и водорослями. Кругом по запани все так же сновали люди с шестами, прогоняя бревна по желобам и перекрикивались. Вниз по течению плыл и плыл длинный узкий плот.

Оба были раздражены — по дороге успели поругаться. Продолжали переругиваться и сейчас.

— Вот взял и испортил все, — ворчал Бреус. — Конечно же он догадался, что мы нашли. Теперь механик придет и сам разберется — по нашим-то следам. Генка все видел. Две тысячи пропало! Что мы теперь ребятам скажем?

— Скажи как есть, — вяло отвечал Микутский. — На меня сопри. Отдам я вам весь свой заработок, дайте только на дорогу, и иди ты к черту! Не могу я, жалко мужиков! Бьются, как рыбы об лед, а мы их еще добиваем: что бы такое сорвать на их беде?

— Иди ты сам туда со своим гуманизмом! Какая стыдливость при разговоре о деньгах! А что ты жене скажешь? Что благотворительностью занимался? Запомни: наша Библия — политэкономия, наши заповеди — логические общественные законы. Ты что, действительно хочешь, чтобы этим мужикам стало легче? Они в этом лесу вообще мышей ловить перестанут, развалят к черту все!

— Ах ты сукин сын, какое ты имеешь право так о них говорить? Ты хочешь на унитаз с вафельной бумажкой и с детективом, тебе Александринка слаба, ты носишь штаны с заплатой от «Милтона» — тебе подавай все высшей марки! Пижон ты и сибарит. Ты даже не знаешь вкуса настоящей работы, потому что он не укладывается в твои законы политэкономии! Рвач ты, вот ты кто!

Бреус слегка отодвинулся — Микутский смотрел на него сквозь очки с такой злостью, что, казалось, при одном неосторожном слове встанет сейчас и заедет по уху. И все-таки Бреус не мог стерпеть, чтоб ему наступали на мозоли. Он отодвинулся еще немного и сказал:

— А ты много знаешь о настоящей работе? То-то пять лет бедную диссертацию мучаешь. Настоящим, большим руководителем никак стать не можешь. Для тебя слова «работать» и «корпеть» — синонимы!

Микутский угрюмо молчал.

— Ну чего взъелся-то? — продолжал Бреус, уже миролюбивей. — Жалко, конечно, двух тысяч, уплыли. Надо что-то придумывать — надо ребятам дать возможность увезти по тысчонке. А с эстакадой ты гениально придумал. Как бы это за нее уцепиться?

— Вот и с эстакадой тоже, — буркнул Микутский. — Браться — так браться, а не браться — так незачем людям головы морочить.

— Ты что, думаешь, они нам так и поверили с первого раза, наивная ты душа? Да они сами прекрасно понимают, что наши обещания пока вилами на воде писаны, они нас всего лишь просят, заманивают! И за хорошие деньги я согласен поработать и на следующий год! За хорошие деньги я согласен бросить и лабораторию, и кафедру, и работать только на них. Что ж они, будут валяться? Я даже подумываю о том, не начать ли мне вместо Сани Косарева? Вот и у меня будет настоящая работа, — Бреус усмехнулся. — Но я уж поставлю ее с размахом! Я проеду весь Север, перетрясу всех руководителей леспромхозов, колхозов, совхозов, выясню, что, как и сколько им надо строить, а затем я тряхну вашего брата интеллигента от Ленинграда до Хабаровска и заставлю работать на Север: пускай зимними вечерами сидят и проектируют, считают, планируют, а в отпуске — нагуливают мускулы и растрясают животы! Что ты на это скажешь? Да мне памятник надо поставить, когда я найду новый резерв рабочей силы в масштабах государства! А ты говоришь...

Мимо прошло несколько лодок в сторону Топоркова, надсадно зудя подвесными моторами. Бреус вскакивал, кричал и махал им рукой, но они проносились мимо.

— Частники проклятые! — ворчал Бреус.

Наконец появился катер, что привез их утром. Бреус посигналил, и катер подошел.

— Есть билет! — прокричал Бреус, постукивая по портфелю ладонью.

Забравшись на катер, они спустились в рубку. В рубке было жарко — солнце накалило железо катера. Высокий костлявый парень с волосами до плеч все так же сидел за рулем, второй — за столиком позади, только теперь оба были без рубах, оба голые по пояс, загорелые, сильные. У второго, несмотря на молодость, намечалось брюшко; руки у него по локоть были испачканы и плохо отмыты — обратным рейсом они везли новые цепи для плотов и бочки с топливом.

Бреус открыл портфель и поставил на столик бутылку водки.

— Вот дело, — потер короткопалые руки второй и ухватил бутылку, боясь, чтобы она не упала от качки. — Скажи, а правда, что вы по две тыщи зарабатываете?

— Какое твое собачье дело, сколько они зарабатывают? — оборвал его рулевой, не поворачивая головы. — Зарабатывают, и правильно делают.

— А я ничо! — пожал плечами короткопалый. — За чо купил, за то продаю.

— Люди завидуют, и ты туда же. Возьми да сам заработай!

— Хм, да кто даст-то? Чужим можно, а своему — фиг с маслом! Свой семь часов отработал — и груши околачивай, не лезь, оставь чужому. Профсоюз, вишь, обо мне заботится, чтоб я здоровье свое сохранял. А у меня этого здоровья — куда девать, не знаю. Хоть штангу, что ли, купить — да где ее купишь? Одну водку привозят.

— А ты тоже поезжай в чужое место и работай по пятнадцать часов — кто тебе не дает? Дак запьешь ведь через неделю!

Микутскому стал почему-то неприятен этот короткопалый с резиновым животом, хоть он и был во многом прав. И Бреус стал неприятен. Он встал и вышел из рубки. И пока вылезал по лесенке, слышал, как быстро говорил Бреус:

— Слухи, как всегда, все преувеличивают ровно в три с половиной раза. С вашим начальством тут заработаешь, как же! Того-сего нет, денег платить никто не любит. Я, например, ни разу в жизни не встречал начальника, который бы просто так сказал мне: на, возьми деньги...

Все рассмеялись. Бреус еще что-то говорил, и опять смеялись. Но Микутский уже не слышал — он вышел и стал у борта на ветерке, опершись на жиденький веревочный леер. Чувствовал он себя прескверно. Хоть в воду бросайся, в самом деле, благо она тут, в полутора метрах под тобой, и вода теплая, подумал он еще с усмешкой. Вот, бывает, накатит иногда эта чертова меланхолия, хоть затыкай уши и закрывай глаза, чтоб ни одного человеческого лица не видать, не слышать ни одного голоса, — будто выворачивает наизнанку. А с чего? Обычная жизнь тебя окружает, и не все живут, как ты... Чего ж ты мучаешься?

А тут еще Бреус — вылез из рубки, наклонился рядом, выговаривая негромко, чтоб не слышно было в рубке:

— Чего сбрендил-то? Чего кому доказываешь? Мужики они простые.

— Не хочу, не желаю притворяться, — процедил Микутский. — Да, знаю, что простые — не золотые. Но они естественны в своей грубости, а ты — притворяешься. Трусишь, что ли?

— Что с тобой сегодня? — Бреус качнулся, посмотрел на Микутского, поправил очки. — Я не трушу, а ищу формы сближения, — говорил он немного замедленней, чем обычно.

— Формы сближения! — усмехнулся Микутский. — Помнишь, как-то ночью мы спорили? Ты говорил: нашему веку нужна своя культура?

— Н-ну и что?

— Да ничего. Если человек, который носит очки с пятью диоптриями, произносит много иностранных слов и у себя дома делает поползновения на интеллигентность, если этот человек сквернословит и лакает водку с целью подделаться под «простого» человека — я считаю, что это жалкое актерство,и больше ничего.

Бреус долго молчал, сопя. Во рту у него торчала обслюнявленная сигарета, которую он пытался раскурить, — курить он не умел.

— Д-давай не будем спорить, — наконец миролюбиво сказал он, положив руку на плечо Микутскому. — К‑какая мы, к черту, интеллигенция в й‑ее историческом, с‑социальном и этическом понятиях? М‑мы, старик, м‑мастеровые умственного труда. П‑поэтому нам так легко даются и иностранные термины, и родимая матерщина...

Так, вяло переругиваясь, они доплыли до Топорковского причала.

Катер ткнулся боком в бревенчатую стенку. Из рубки вылез длинный костлявый рулевой, взял Микутского за локоть, сказал:

— Ты не сердись на моего моториста. Он парень неплохой, но кой-чего ему не хватает.

Микутский виновато улыбнулся:

— Меня тоже извините.

— Нет, все нормально. Все путем! Держи пятака! — рулевой пожал ему руку.

Бреус с Микутским спрыгнули, обернулись, помахали руками и молча пошли по тропинке в поселок. Бреус впереди, Микутский — на два шага позади.

— Ну что это у вас за угол? Это же не угол, а пьяный бык прошел!.. Вашу мать, инженеры, вам не дома строить, а титьку сосать! — то хрипел, то срывался на свистящий шепот негодующий надсаженный голос Ивана Ивановича Хохрякова, председателя приемной комиссии. Присутствующие удрученно молчали. Поодаль стояли две женщины: санитарный врач санэпидемстанции и инженер ЖКК — стараясь не слушать, они разговаривали между собой.

— Женщины ведь, Иван Иванович, — заметил один из присутствующих.

— А мне плевать, что женщины! Они лучше нас с тобой знают, что почем! — нарочно громко сказал Хохряков и тут же забыл о них. — Вот отмостка! Когда ее асфальтировали?

— Две недели назад! — отчеканил начальник стройуправления Красавин, к которому главным образом обращался Хохряков.

— Обратите внимание, врет и не краснеет, — ткнул в него пальцем Хохряков, чуть не попадая в лицо. — А я вижу, что вчера асфальтировали, а сверху не то пылью, не то цементом припудрили. А бог-то — он не Яшка, взял да ночью дождичек послал на вашу отмостку, вот она и просела. Запиши, Володька: переделать!

Кто-то добросовестно хихикнул по поводу Яшки. «Володька», паренек из службы Хохрякова, послушно записал замечание в тетрадь. Пока он писал, с десяток глаз следили за его ручкой. Лица морщились — количество замечаний росло, а в дом еще не входили.

Пошли дальше. Хохряков посередине — огромный, толстый, багроволицый — будто солнце среди роя планет. Быстрей всех кружился вокруг него Красавин, молодой еще, худой, верткий, глазастый. Пока подходили к крыльцу, заметил, что стойка, поддерживающая козырек крыльца, стоит криво, и тут же загородил ее спиной, сделал отвлекающий маневр:

— Видите ли, Иван Иванович, разве вам Василий Петрович не звонил, что дом этот мы сдаем вне графика? Исполкому срочно понадобилось жилье под снос — открыли финансирование на Дворец спорта, решили начать строить, чтобы к юбилею сдать. Если в следующем квартале мы не начнем, опять закроют. Василий Петрович договорился с Затулиным, чтоб дом этот быстрей закончить, а Затулин договорился с Василием Петровичем, чтоб он вам позвонил...

Хохряков остановился, выкатил на Красавина бесцветные глаза.

— Что ты это говоришь? Если Василий Петрович договорился с Затулиным, то Василию Петровичу и сдавайте, а зачем меня привезли? Дом принимать или объясняться?

— Принимать, Иван Иванович! — вскричал Красавин, оглаживая Хохрякова по плечу. Благополучно миновав вход, поднялись на первый этаж и вошли в ближайшую квартиру, следя по свежевыкрашенному, непросохшему полу. Хохряков распахнул дверь в кухню. Там на полу, на расстеленной газетке — пустая винная бутылка, консервная банка и огрызок огурца. Хохряков захлопнул дверь, осмотрел комнату и сказал:

— Ну, куда вы меня привели?

— Вы про газетку в кухне? Сейчас уберут, Иван Иванович! — Красавин обернулся, сделал кому-то сметающий жест рукой и попробовал перевести все в шутку. — Это не мои, Иван Иванович, это вот его сантехники, — показал он, улыбаясь, на одного из задних. — Они у него привыкли все культурненько, все пристойненько, а моим некогда, мои засадят на ходу и дальше пашут.

— Я не про газетку, — прохрипел Хохряков. — Кто здесь прораб?

— Где Петров? Подойди, — зыркнул по толпе глазами Красавин.

Сзади шагнул, стесняясь, высокий парень в сапогах и кепке.

— А ну, давай сюда руку, — сказал Хохряков, сам взял его за руку, подвел к двери и с силой шоркнул его ладонью по крашеному наличнику, шершавому, как наждак. — Больно?

— Есть маленько, — ответил Петров, с удивлением рассматривая покрасневшую ладонь, сжимая и разжимая пальцы.

— А вот снять бы с тебя штаны да еще бы вот этим местом, — Хохряков показал рукой, — по наличнику бы, а?

Несколько ценителей юмора с готовностью рассмеялись.

— Мало вас стегали в детстве, мало! Ну-ка, скажи, можно проходить мимо и позволять себе видеть, как ляпают краску, без подготовки поверхности? Да заставь лучше вылить ее на землю, меньше вреда будет, меньше труда будет испорчено! — раздраженно хрипел Хохряков в лицо прорабу, виновато и в то же время со скучающим взглядом переступающему с ноги на ногу, и стучал кулаком по наличнику. Казалось, кулак этот так и хочет заехать в лоб прорабу. — А ты на эту стену посмотри! Разве не видишь эти желтые пятна, это кусок отставшей штукатурки? Есть у тебя, парень, совесть? Ведь тут люди будут жить! А смотри на это окно! Палец в щель залезет! Дома у тебя щелей небось нет? Вот что, Красавин, — повернулся Хохряков к начальнику, — пожалуй, на этом закончим. Срок — неделя. Хватит?

— Иван Иванович! — взмолился Красавин. — Да меня высекут и на шашлык изрубят! Не могу неделю ждать!

— Какой из тебя шашлык, — Хохряков пожевал губами, поморщился и сплюнул.

— Иван Иванович, это самое... — Красавин помялся, ища в уме какую-нибудь спасительную зацепку. — Ах да! — хлопнул он себя по лбу. — Да ведь в этой квартире склад был, ее позже всех отделали, торопились, выше этажами — лучше!

Поднялись выше, Хохряков и там нашел подтеки на стенах, и отставшую штукатурку, и щели в полу и окнах.

— Вот что, Красавин, — подытожил он. — Голову мне не морочь, неделю сроку тебе.

— Иван Иванович, не могу через неделю, завтра, только завтра! — Красавин схватил его за рукав, умоляя чуть не навзрыд.

— Ну что завтра? Тут же все переделывать надо.

— Успеем, Иван Иванович! Целые сутки еще! Петров, Петров, сюда! — прораб Петров выдвинулся вперед. — Две бригады сейчас же верни, две самых лучших бригады: Чалкиной и Мухоярова! Наряд на сутки, по десятке премии сверх наряда на нос, наличными! И чтоб через двадцать часов все вылизано было! Давай — одна нога здесь, другая там! — И, пока Хохряков придирался к криво смонтированной батарее отопления, терзая инженера-сантехника, Красавин ухватил за ворот своего прораба, ринувшегося было, притянул и шепнул на ухо: — Где облупилось, ободрать и освежить! Где в полах щели — зашпаклевать и освежить! Двери — наждачком и освежить! Но чтоб работа заметна была. Быстро!

Прораб повернулся и исчез.

— Лычкин! — позвал Красавин, и возле него тотчас появился невысокий юркий человек средних лет с папкой под мышкой.

— Ну как, — спросил он его тихо, — главбух не выдал деньги?

Лычкин молча протянул ему мятый бумажный пакетик; Красавин быстро сунул его в карман.

— Ну что, Иван Иванович, давайте оставим все как есть до завтра, — снова земельтешил Красавин перед Хохряковым, — я вот что предлагаю, — он отвел его на несколько шагов и заговорил на ухо. — Я оставляю здесь начальника участка, вы оставите Володю, пусть они занимаются: проверят все квартиры, сантехнику, приборы, подключение, составят перечень дефектов, а мы с вами поедемте пообедаем.

— Я обедать не поеду, — набычился Хохряков.

— Но ведь обедать надо, не обедать вредно. Поедем Иван Иванович! Посидим, по цыпленочку съедим в «Востоке» — вы ж любите!

— Не поеду, — рявкнул Хохряков.

— Ну хорошо, я вас только на машине подвезу, куда вам надо.

У Хохрякова машины не было, и он не стал упираться. В машину сели еще двое: тот самый Лычкин, который принес деньги, и приятель Красавина, веселый человек по фамилии Алабухов.

Сели и поехали и, пока ехали, уговорили-таки Ивана Ивановича пообедать с ними. В ресторан «Восток» вошли все вместе. Лычкин побежал вперед — заказывать столик на четверых.

Красавин, на правах завсегдатая и хозяина положения, позвал официантку, погладил по руке, сказал:

— Здравствуй, моя хорошая! У нас традиционное оперативное торжество, так ты уж нам, Галочка, сообрази побыстрее, а что и в каких размерах, ты знаешь.

Красавин хищно подмигнул коллегам. Скоро на столе появилась заливная осетрина, зелень, графин водки. Выпили, закусили. Красавин, чтобы с чего-то начать разговор, стал жаловаться на судьбу строителя: проклятая жизнь, ни дня покоя, вечера заняты, выходные тоже, гони и гони, пока на кладбище не отволокут, сколько уж их перехоронил, до пенсии не дожили, сковырнулись на ходу, а кому это надо, строить бы по-человечески, чтоб действительно на радость людям, да только как тут построишь, если всякие Затулины «давай-давай» — жмут, а Затулиных, естественно, еще кто-то... Рассуждая таким образом, Красавин одной рукой жестикулировал, а другой, словно фокусник, успевал быстро и незаметно наполнять рюмки.

— Вот послушайте мой анекдот, — сказал веселый человек по фамилии Алабухов. Начальника стройуправления Реута из Проммашстроя знаете? Ну, маленький такой, толстый, в берете ходит, мокрая сигарета всегда на губе висит. Недавно вернулся с юга, из отпуска, так с ним такой юмор был! Отпуск кончается, билет в кармане, а наличности — тю-тю, промотался вдребадан, сами понимаете — юг. За три дня до отлета отбивает SOS на работу: «Шлите сто». Три дня проходят, как один, — ни ответа ни привета, глухо, как в танке. Он с трояком в кармане садится в самолет: как-нибудь, мол, перекантуюсь. А самолет через Москву. В Москве из аэропорта в аэропорт переехал, бутылку пива выпил — нету трояка. И вдруг: задержка по метеоусловиям. Час, второй, полсуток, сутки. А жрать и курить хочется, и ни одной знакомой души вокруг. Ну, сигаретку стрельнуть можно, а булку, простите? Начал наш Реут таскать пустые бутылки со столов в буфете и сдавать. А только тамошние буфетчицы — вырвиглаз, у них за так просто бутылку не подберешь, у них весь цикл рассчитан: продают со стоимостью посуды, а как принимать — мелочи нет или некогда, ну а я или вот ты — будем ждать, что ли? Да плюнем и пойдем. Уборщица быстренько собирает и уносит, потому что бичи шныряют, тоже норовят бутылку утянуть. Ну, уборщица нашего Реута приняла за бича, накрыла и давай оттягивать. Но — заметьте почерк кадрового строителя! — Реут столковался с ней! Он сдавал ей бутылки за полцены, за шесть копеек, но зато он завалил ее бутылками, он обшарил весь вокзал, принялся за привокзальную площадь. Как увидит бутылу — тяп, и под пиджак. Заметьте, за первый час он заработал три рубля — начальником бы он столько не заработал!

— Гхэ-э-э, — хохотал, хрипел Хохряков, трясся жирным телом, вытирал голубым платочком слезы. — Знаю Реута. Как приедет ко мне... обязательно... спрошу... Гхэ‑э‑э.

— Только не говорите, Иван Иванович, что я рассказал. Это мне Баранов рассказал, — продолжал Алабухов. — «Сижу, — говорит, — на этот же рейс, из командировки, деньги на подсосе, познакомился с женщиной, у нее, заметил на всякий случай, полная сумка снеди, сидим, мило шутим — бах, ее рейс объявили. Пошел, — говорит, — с горя в буфет проедать последнюю мелочь, смотрю — Реут! Бросается на грудь: «Земляк, друг, как я ряд! Пойдем в ресторан!» Ну, думаю, — говорит Баранов, — повезло, идем чуть не в обнимку, боимся упустить друг друга». И что-то к ним швейцар прицепился, а у швейцара глаз наметанный. Они показывают один на другого — дескать, он меня приглашает, — да вдруг как хлопнут себя по лбу да давай хохотать! Скинулись, пошли в буфет...

Незаметно графин опустел — и появился новый; кончилась заливная осетрина — появились цыплята табака.

Только на миг задумался и нахмурился Хохряков, заметив это. Знал он свою слабость: если уж перепало за воротник, остановиться трудно. Он не алкоголик — нет, нет! — но удержу не знает, это правда. И любит-то не столько саму ее, проклятую, сколько все, что сопутствует: обильную закуску, шумное застолье. В последнее время такая жизнь опротивела ему, давила душу, беспокоила неясным страхом. Его окружили молодые, хищные, как волки, люди, пользуются его слабостью, и он уже не может противиться им, опускается, тонет в грязи, а они карабкаются ему на плечи и топят, топят его. Но вспыхивало это ощущение опасности именно в опьяневшем мозгу, вспыхивало и быстро гасло. Привычка брала свое, гнула его, бесовски заманивала, самым натуральным образом бесовски — маленький-маленький, тот уже маячил иногда перед ним где-то в дальних темных углах с крохотной рюмочкой в лапке и манил коготком к себе. Оторопь брала Хохрякова — грубый реалист, он презирал всякий бред и усилием воли брезгливо стряхивал его, как липкую паутину.

Только на миг задумался и нахмурился он и уже опять держит полную рюмку. Алабухов поднимает свою и провозглашает:

— За строителей, которые в огне не горят и в воде не тонут!

Хохряков глотает горький жидкий ком, который быстро и горячо прокатывается вниз. Он берет цыпленка, капающего жиром, поливает соусом, разрывает, вонзает в него крупные желтые зубы, хрустит костями, чавкает. А Красавин жужжит над ухом:

— Кстати, о Москве. Был я в Москве на семинаре, возили нас на жилой массив, показывали, как строят. Запудривают мозги: АСУ да АСУ. Знаем мы эти АСУ, говорю, не один выговор за них схлопотал, вы мне покажите, говорю, готовый дом. Завели в готовый. Так я им, как зашел в первую же квартиру, двадцать замечаний, не сходя с места, нашел. А вы, Иван Иванович, говорите!

— Ты мне сделай, как в Москве, хотя бы, я тебе не глядя подпишу, — отвечает добродушно Хохряков. Ему жарко, он снимает пиджак, вешает на спинку стула, вытирается бумажными салфетками и бросает на стол, лезет пятерней под рубаху, царапает брюхо, снова берется за жирного цыпленка. Лицо его еще пуще багровеет, на плохо бритых щеках яснее проступают белесые пучки щетины.

— Хорошо, ребята! — Хохряков облизал пальцы и опрокинул в себя еще одну рюмку. — Стихи охота почитать...

Как только дошло до стихов, Красавин быстро вынул из-под себя черную папку, положил ее на колени и расстегнул. Переглянулся с Лычкиным.

— Кого вам почитать? Сережку Есенина? Или Женьку Евтушенко? Нет, вот что я вам прочту, пожалуй! — и Хохряков начал, резко, грубо, глухо рявкая, взмахивая над столом огромной пятерней:

Эх, что было, что было! Смех и грех, тошно вспоминать. Набрали шашлыков, в кусты забрались, а уж потом такое вытворяли... И песни орали, и «цыганочку» выплясывали, а уж лучше всех — сам Хохряков. Набрались все как зюзики. Шлюшонки эти Красавина всего помадой извозили. С Хохряковым больше всех возиться пришлось — на четвертый этаж потом затаскивать, а ведь акты так и не подписал. Под занавес Красавину еще жена выволочку устроила, как увидела такого красивого. Никаких шуток уж не понимает — он-то к ней по-человечески: разулся в передней, заполз на четвереньках, повернулся задом: «Возьми, — хнычет, — Люда, лентяйку, огрей как следует, виноват по всем статьям!» — так она как держала чайник с горячим чаем, так и треснула им об затылок, а потом вытолкала в переднюю, закрылась на щеколду и говорит, что это уже в последний раз, терпения ее нет, так что пришлось ему по крайней мере полночи спать посредине передней на полушубке, пока жена не уснула и он не открыл ножичком защелку и тихонько не перекочевал на диван в гостиной.

Но главное-то, что все это пустой выстрел. Хохряков, дирижабль этот, пузо на двух ногах, актов-то так и не подписал.

Последний шанс был утром. Красавин знал все эти тонкости. Приехал к нему на работу спозаранку, тот сидит, руками голову обхватил. Красавин подает ему бутылку коньяку, аккуратно завернутую в рулончик ватмана: «Вот, Иван Иванович, вы вчера просили измененный чертежик мусоропровода», — а сам черную папку наготове в другой руке держит — только распахнуть и акты на стол. Хохряков посмотрел тягостно на Красавина красным глазом — другой смотрел куда-то в пустоту — и сказал:

— Ты ошибаешься, не просил я у тебя чертежика на мусоропровод.

Красавин даже в лице переменился — так неожиданно это было, непривычно, даже страх его взял: что же дальше-то будет? Как быть?

— Вы не больны, Иван Иванович? — уже сочувственно, несмотря на раздражение, спросил он.

— Болен, да, болен! — взревел Хохряков. — Все, не будет вам больше лавочки! Кончилась лавочка, закрылась, прихлопнулась! Неужели не видите — другое время идет? Делать дело надо, а не бумажки подсовывать! Дураки!

— Иван Иванович, ну давайте — в последний раз! Хотите — перекрещусь? Первый с вами выпью за новое время? Но уж эти-то актики сам бог велел подписать по-старому! Сколько за них выпито...

Хохряков уставился взглядом сквозь Красавина, сквозь свою головную боль и еще что-то, что видел только он один, безнадежно махнул рукой и медленно сказал:

— Иди, Красавин. Иди и не приходи, пока все не сделаешь.

Красавин поджал губы и ушел. И пока шел по коридору и спускался по лестнице, цедил сквозь зубы проклятия и слова мести: «Ну погоди, тюфяк растоптанный, я тебе тоже... устрою!»

Он вышел, сел в машину и поехал в трест на планерку. У него самого болела голова после вчерашнего и от всех этих неприятностей, болел желудок, язва чертова, некогда в больницу лечь, некогда на курорт съездить, целебной водички вместо этой проклятой водки попить... Но сильней головной боли и желудка противно, надоедливо ныло и ныло где-то внутри, холодило грудь, а по спине пробегал гадкий, похожий на гриппозный, озноб — ожидался грандиозный разгон на планерке за несданный дом.

Длинный стол. Сначала вперемежку — начальники стройуправлений и отделов, представители субподрядчиков, затем — заместители управляющего и главный инженер, а в самом торце — сам Затулин. Сидит мрачнее тучи, мечет громы. Сегодня тридцатое, сегодня полагается положить ему на стол подписанные акты. Никакие объяснения не принимаются. Первоочередной и главный вопрос сегодня — сдача.

Первым по распорядку обычно встает начальник первого СМУ Замурдаев. Красавин — вторым. У него есть время сориентироваться, и он обычно внимательно слушает Замурдаева, улавливает оттенки вопросов, замечаний начальства, ошибки в ответах. Кроме своего дела надо ведь знать еще, что сегодня на уме у начальства и откуда дует ветер.

— В каком состоянии дом по Болотной? — спрашивает Затулин.

— Акт сдачи подписан всеми, увезли ставить печати, — четко отвечает Замурдаев. — Перечень недоделок составлен, согласован, отпечатан, роздан всем исполнителям под расписку, а также главному диспетчеру.

— Только что, перед планеркой, отдал, — подтверждает главный диспетчер и подает Затулину листок.

Затулин, маленький и резкий, приближает его к глазам. Лист в одной руке, крупные очки в темной оправе — в другой. Наступает тишина.

Наконец лист откладывается в сторону. Вздох облегчения — пронесло.

— Та-ак. Дом по улице Пирогова?

— Хохряков не подписал, — так же четко отвечает Замурдаев.

Красавин напрягает слух и тихо ликует — ага, уже есть компания, вдвоем гореть легче.

— У них там еще благоустройство не закончено — только сегодня чернозем завозят, — подсказывает Затулину диспетчер.

— Кто из треста инженерной подготовки ответствен за этот дом?

— Алабухов, — отвечает диспетчер и тянет шею. — Где Алабухов?

— Здесь я, — подает голос, кривя темное, помятое лицо, Алабухов. Он сидит рядом с Красавиным: время от времени они перешептываются и хихикают. Наверное, вспоминают вчерашнее.

— Для вас что, график — бумажка? — резко бросает ему Затулин.

— Вы же сами позавчера дали команду: весь чернозем — на детсады.

— Но я же не запрещал вам работать во вторую и третью смены! Сколько они вчера вывезли во вторую и третью смены чернозема? — спросил он у диспетчера.

— Вчера во вторую и третью смены они чернозем не возили, — заглянув в свою тетрадку, ответил диспетчер.

— Вы что, решили саботировать сдачу? Или до вас никак не дойдет, что чернозем — такой же строительный материал, как кирпич и железобетон?

— Автотранспорта нет на вторую и третью смены, — отвечает Алабухов.

— Сейчас проверим. Набери номер автобазы, — сказал Затулин диспетчеру. Диспетчер встал, подошел к письменному столу управляющего, набрал номер телефона, поднес аппарат Затулину, сказал:

— Как раз на директора попали.

— Слушай, Валерий Петрович, — взял трубку Затулин, — добрый день, ты что, не выделяешь тресту инженерной подготовки транспорт на вторые и третьи смены?.. Та‑ак... Знаю, что на сельхозработы забрали, у меня самого забрали... Лимиты на бензин? А они могут тяжелым транспортом, ему бензин не нужен... Та‑ак... Вот это хуже всего, это уже разгильдяйство — что заявки поздно дают. Ну, все у меня, — Затулин положил трубку. — Так вы считаете, что мы за вас должны об автотранспорте заботиться? — он нажал кнопку в торце стола, вошла секретарь. — Дайте немедленно телефонограмму в их трест, — бросил ей Затулин, — чтобы главный инженер прибыл ко мне в четырнадцать ноль-ноль по вопросу вывозки чернозема, гравия и асфальта. Если никто не прибудет или прибудет неответственный представитель, вопрос будет вынесен в главк. Все! — Секретарь кивнула и удалилась. — Кстати, с ними я решу вопрос о вашей компетентности здесь, — сказал он Алабухову. Алабухов обиженно подернул плечами. — А остальные подписи по дому собрал? — продолжал опрос Замурдаева Затулин.

— Нет еще пожарников — не приняли пожарную сигнализацию по магазину первого этажа. Отступление от проекта не согласовано.

— Ну, Замурдаев, ты хоть и молодой у нас, но пора уж тебе без помочей ходить! Сколько можно тебя носом тыкать! Вон уже и пожарники тебя носом тыкают! Ты хоть немного-то самолюбия имей, нельзя же совсем без самолюбия, — забрюзжал Затулин. Холодно, не мигая, он посмотрел на Замурдаева, потом надел очки и снова посмотрел. Замурдаев ежился под его взглядом.

— Ну, а Хохряков-то что? Ты возил его на объект? — спросил могучий седой человек с могучим грудным голосом по фамилии Бочило, бывший управляющий, а ныне заместитель управляющего. — С ним ведь тоже надо уметь разговаривать.

— Возил, — уже не так четко ответил Замурдаев. — У него больших претензий нет как будто. Говорит, подпишу последний.

— Ну вот, сутки сроку тебе, Замурдаев. Чтобы послезавтра положил на стол акт. Бочило поможет тебе. Запиши в протокол, — сказал Затулин диспетчеру. И опять — Замурдаеву: — Что у тебя с насосной?

Они еще разбирались с насосной, а Красавин уже готовился к ответу — искал в уме варианты объяснений. Наконец Замурдаев сел. И сразу:

— Почему, Красавин, десятый дом в сотом квартале не подписал?

— Хохряков требует переделывать чистовую отделку, — ответил Красавин.

— Какие меры принял?

— Вернул две бригады.

— Ты что, решил завалить сдачу? — сдерживая раздражение усмехнулся Затулин.

— Я предупреждал, дом пойдет тяжело. Если уж мне вывернули руки, заставили кончать раньше срока, так прошу помочь. Ведь сам горисполком настаивает на сдаче... Всем нужно место под спортзал, всем нужны галочки, а Красавин — отдувайся?

— Оправданий ищешь. А что, разве тебе разрешили брак делать, если срок маленький?

— Много чего говорили, я на пленку не записывал. Давно обещал: куплю магнитофон, буду во всеоружии на планерку ходить.

Раздались смешки, напряжение спало. Затулин уже не мог продолжать в резком и грубом тоне. Красавин рассчитывал именно на это — он слыл говоруном, остряком и «темнилой», мастером затемнять суть дела, и репутацию свою он старался поддерживать. Все знали и то, что Затулин ему многое спускает, они с Красавиным — товарищи еще со времен прорабства. Но хоть и говорят, что старая дружба не ржавеет, Красавин жаловался кой-кому, что все на свете, увы, ржавеет и все на свете имеет во‑от такой конец.

— Какая тебе еще помощь нужна? Вот Замурдаеву, я поверю, нужна помощь — он субподрядчика пока не может в кулак зажать. В исполком я из-за твоего дома не пойду — мне там важнее дела решать. Сдать с низким качеством твой дом, а потом выстаивать там и объясняться?

— Мне нужна неделя, чтобы все сделать. Если б только Хохряков подписал, я б задним числом сделал! А он уперся. Канистру водки ему споил, только что не искупал.

Опять смешки. Все оживленно заговорили.

— Это вы умеете — водку пить и поить, — пробурчал Затулин.

— Не умеют и этого! — возразил ему Бочило. Повернулся к Красавину.

— Ни строить вы, ни поить не умеете! Купите бутылку водки и пачку «Беломора» и думаете — он у вас на крючке. Бестолковый народ!

— Да я в ресторане... — вспыхнул было Красавин.

— Хватит, прекратите! — стукнул ладонью по столу Затулин. — Не о том разговор завели! Я ж вам по-русски твержу с начала года: пора перестраиваться, надвигается время повышения качества, а вы как дети, которые играют под горой, которая вот-вот обрушится! Посмотрите, что было за последний год: постановление Госстроя, приказы министерства, главка, решения горисполкома по качеству жилья и по жалобам, — загибал пальцы Затулин. — Если вы вовремя не перестроитесь, эта гора вас погребет. Мало того, что делает главный инженер со своими техническими службами, — вы все должны работать с этими службами! В прошлом году я вам еще помогал, нынче я вам помогать спихивать брак отказываюсь. Не собираюсь выстаивать и объясняться перед всякими высокими комиссиями, и, если придется еще объясняться, я с собой вас буду вытаскивать и ставить впереди себя. Хохряков там тоже стоял — так что ж, он будет головой рисковать ради вас? Он сам на волоске, — он запнулся, так как, кается, сболтнул лишнее, и тут же поправился: — Запомните, кто не перестроится, того жизнь накажет! Ты меня понял, Красавин? Но сегодня мне нужен дом, а чтобы дом был, надо, чтобы сегодня в каждой квартире его работали люди!

— Хорошо, будет кондиционный дом, но я завалю следующий месяц.

— А ты нам условия не ставь. Ты меня понял? — с нажимом спросил Затулин.

— Понял, — уныло ответил Красавин.

— Запишите, — кивнул Затулин диспетчеру. — Красавин должен послезавтра представить акт сдачи дома...

Красавин целый день занимался делами стройуправления, к вечеру съездил на дом и затем позвонил Хохрякову: завтра часов в десять заедет за ним. Хохряков ответил, что уже обещал поехать не то четверым, не то пятерым.

Назавтра Красавин нашел Хохрякова только в два часа дня в каком-то доме какой-то неведомой организации, то ли Геологостроя, то ли Трансстроя, усадил в свой «газик» и повез на свой десятый дом. Коньяк на всякий случай лежал у него под сиденьем.

В красавинском «газике» Хохряков сел, не дожидаясь приглашения, на переднее, более удобное сиденье, развалился, расстегнул пальто и пиджак, вывалил живот, устало отдуваясь и сопя. Расстегнул ворот рубахи, почесал волосатую седую грудь. Был он раздражен, кривил большой сизый рот, скалил зубы.

— Много зарезал сегодня людей, Иван Иванович? — игриво приступил к нему Красавин, с заднего сиденья.

— Почти всех. Одному подписал, — прохрипел Хохряков. — Я вас теперь вот как зажму! — он показал огромный кулак, из которого, казалось, сейчас брызнет и побежит струйкой чей-то алый сок.

— Да зачем зажимать, Иван Иванович? Все под одим богом ходим.

— Все, — подтвердил Хохряков, колыхаясь на сиденье, ласково похлопывая пальцами по животу. — Что, Красавин, тебя пожалеть надо?

— Пожалеть, Иван Иванович, пожалеть — в последний раз. А уж потом — жмите на полную! — Красавин легонько рассмеялся.

— Гхэ-э-э, — тоже зашелся смешком Хохряков. Потом вдруг резко обернулся, глянул в упор холодными, бесцветными глазами, покачал толстым пальцем: — Нет, Красавин! Халтура не пройдет, зря деньги на ресторан ухлопал, — и опять устало повернулся вперед и развалился удобней.

«Знаем мы вас, — подмигнул ему в спину Красавин. — Покуражишься — и подпишешь».

В доме вовсю еще работали: подкрашивали, подбеливали. Красавин семенил впереди Хохрякова, распахивая перед ним двери.

— Вот видите, Иван Иванович, работаем еще, не стыжусь показать. Все ваши замечания устраняем.

Хохряков прошел несколько квартир. Остановился.

— Что ты мне опять эти сопли показываешь!

— Иван Иванович! Да ведь почти все переделали! — с отчаянием, с мольбой в голосе простонал Красавин.

— Да ты хоть вверх ногами дом поставь, а щели в окнах как были, так и остались. Штукатурку переделали, что шелушилась, а побелка? Одна стена так, другая — этак. Перебелить все! Пятна купоросом вывести. Отмостку позади дома так и не переделали. Стойки под козырьками на входах сикось-накось. Вы что, маленькие? Тыкать носом в каждую щель?

Красавин совсем упал духом.

— Ну хорошо, Иван Иванович, исправлю я это — а завтра вы новые замечания найдете? Этому же конца не будет!

— Найду — переделаешь. А ты что хотел — сам мне указывать?

— Ладно, Иван Иванович, сделаем и это. Завтра к вечеру снова заеду.

Красавин отвез Хохрякова в его контору, где его тут же перехватили, а сам вернулся, собрал всех — начальника участка, прораба, мастеров, бригадиров, сделал им внушительный «разгон», объяснил положение со сдачей и заставил всех работать сегодняшний и завтрашний день в две смены, сам прошел по всем квартирам, сам расставил людей, дважды — в девять часов вечера и назавтра в обед — приезжал проверять выполнение и только после ого поехал за Хохряковым.

Хохрякова не было. В вестибюле его конторы толклись такие же мученики, как и Красавин — начальники стройуправлений, главные инженеры, заместители начальников — люди большей частью знакомые между собой: если не работали когда-нибудь вместе, то обязательно встречались раньше на совещаниях, заседаниях, комиссиях, коллегиях. Одни приезжали, другие уезжали, третьи просто сидели на диванчике у журнального столика и курили, чтобы передохнуть четверть часа в покое, перекинуться парой слов с коллегой. В общем, в конце каждого квартала и месяца здесь образовывался небольшой летучий клуб обмена мнениями и новостями.

Всем нужен был Хохряков, и никто не знал, где он есть.

— Опять, поди, кто-нибудь поит, — сказал длинный молодой человек, нервно куря сигаретку. Он стал появляться здесь недавно, был задирист и еще слабо ориентировался в обстановке.

Хохрякова в этой среде знали очень хорошо и передавали из уст в уста более молодым легенды о нем — о том, что ни одна компания с ним не обходится без того, чтобы он не читал стихов и не плясал «цыганочку», причем и то и другое, согласно легендам, он делает мастерски, или о том, что он любит подписывать акты весной — на лужайке у ручейка, летом — на песке у реки, осенью — где-нибудь у костра с шашлыком, а зимой — только в хорошем ресторане, причем по поводу каждой такой ситуации обязательно существует анекдот, и в каждом анекдоте Иван Иванович обязательно оказывается в конце концов или хитрец, или молодец; про то, как его в лесочке грибами обкормили до дикого расстройства желудка и он за сутки похудел вдвое, а потом этих ребят видеть не желал; работает начальник, а документ у Ивана Ивановича подписать не моги, посылай подставного, и пожаловаться нельзя — знает узкий круг и посмеивается в рукав, в том числе и сам Иван Иванович, а пожалуйся — и разнесут по всему городу, и считай, накрылась карьера — в глаза засмеют. Или как Иван Иванович заказал одному достать холодильничек среднего класса, а тот, чтобы уважить, перестарался — достал новейший ЗИЛ, сам доплатил, сам привез, а Иван Иванович ему: «Помоги занести, у меня радикулит», и тот на четвертый этаж эту громадину пер вдвоем с шофером, оба маленькие, слабосильные, а Иван Иванович сзади все четыре этажа помогал советами, и ему хоть бы что, а тот с тех самых пор с радикулитом замучился и проклинает Ивана Ивановича.

— Но это же безобразие! Договорился с ним, а его нет, — все волновался молодой человек, взглядывая на часы и докуривая третью сигарету подряд.

— Привыкнешь, — успокоили его.

— Говорят, его угощать надо, а я не умею, — опять сказал молодой, досасывая окурок до фильтра.

— Какие твои годы? Научишься, — опять успокоили его.

— Я его вчера укачал, как верблюда, — сказал Красавин, — а все равно не подписал.

— Ну, это уж совсем наглость, — отозвался кто-то.

— Старичье придумало эту дурацкую традицию, а мы — отдувайся. Чихал я на традицию, — возник еще один молодой, с этаким чеканным профилем, но уже стреляный — Красавин уже не раз видел его здесь. Из очень деловых.

И тут началось вроде как совещание, в котором приняли активное участие все присутствующие.

— Вообще, пора бы уж, в самом деле, положить этому конец — ни в какие рамки не лезет. Наглеет и наглеет с каждым днем.

— Ведь он и взятки берет.

— Да ну! Иван Иванович-то? Не верю, я много лет его знаю.

— Деньгами, может, и не берет, а вот гараж отгрохал — за деньги, что ли? Один — панелей на стены, другой — плиты на перекрытие, третий — ворота.

— Знаем мы про этот гараж. Ну вот ты, строитель, будешь строить себе гараж — что, все покупать по розничным ценам будешь? Да достанешь бесплатно или за полцены: где — брак, где — неликвид, а где и сортовое изделие.

— Большая разница: или себе, или начальнику архстройинспекции.

— Разницы нет — и то и другое подпадает под закон и наказуемо.

— Дело, ребята, даже не в этом, а в том, что распоясался. Матерится при всем честном народе, при женщинах. Да я сам не хочу, чтобы меня кто-то материл, пусть я сто раз виноват!

— Жаловаться на него пора.

— Жалуйся не жалуйся — горбатого могила исправит.

— А чего нам его терпеть? Давно пора свалить. Надоело.

— Ну да, свалишь его, у него со всех сторон связи. Даже, кажется, в Москве, в Госстрое. Как паук в тенетах. Вы все полетите, а он останется.

— Это еще как сказать. Если всем взяться...

— Да написать коллективное письмо в горисполком и горком.

— Я терпеть эти кляузы не могу!

— Чистоплюй.

— Да нет, просто я знаю, как меня донимают эти коллективные письма и жалобы. Они сокращают жизнь человека на двадцать лет. Давали бы в сорок лет пенсию!

— Да как же, ребята, без Ивана Ивановича-то? Не с кем будет ни водки выпить, ни стишков послушать, ни «Цыганочку» сплясать.

— В цирк его, если без него скучно. По воскресеньям будешь на него с детьми ходить, а в будни — работать надо.

— Если ты такой умный, то почему ты только начальник стройуправления? Что, новый, думаешь, лучше будет? К этому хоть ход знаем.

— Хуже не будет.

— А что, в самом деле, молодых мало? Да хоть из нас. В других городах — я вот бывал в командировках, интересовался — молодые способные ребята, а дела идут лучше наших. Уж такой позорной штуки, во всяком случае, нет.

— Давайте, в самом деле, ребята, провернем это дело...

...В тот же день часов в восемь вечера Красавин из дома звонил домой Затулину — докладывал о том, что задание не выполнил — акт по десятому дому подписать не смог.

— Ты что же это? — спросил Затулин. Однако строгости, резкости в его голосе сейчас не было. Красавин, если надо было сообщить что-нибудь неприятное, предпочитал звонить ему часов в восемь-девять вечера, когда Затулин, конечно, после ужина полулежит в мягком кресле, читает газету или смотрит телевизор, а жена или дочурка дает ему телефонную трубку. Тогда у Затулина голос грудной, спокойный и желание поговорить по-товарищески. — Значит, дом не попадет в статотчетность за квартал? Ну-ну... Кроме того, что трест наказываешь, наказываешь еще и себя — не видать тебе ни классного места, ни премий. Уж я тебя тогда закручу на все гайки — удружу по-товарищески. А в чем все-таки дело?

— А черт его знает, ничего не пойму. Моя система, ты знаешь, всегда срабатывала, а тут — его будто подменили. Рявкает, как раненый зверь, — не подступись.

— Положим, вежливостью он никогда не отличался. С каких пор твои уши стали девичьими?

— Дело не в этом. Мои уши, кстати, так залиты грязью, что, наверное, уже не отмоешь. Но выслушивать просто так, без компенсации — я ведь не мальчик, не простофиля какой-нибудь, не бич с помойки, я все-таки начальник стройуправления. Но дело, опять же, не в этом. Мне все время кажется, что он ждет от меня в лапу, что сунь я ему сотнягу — и все поедет как на мази. Знаю — плохой дом, согласен — принимать его нельзя, но ведь сходили с рук дома и хуже. С коньяком, с водочкой, но сходили! Я понимаю: выпить в ресторане и съесть цыпленка со служебным лицом — нехорошо, конечно, но это наши ветхозаветные нравы, или как их там называть. Это объяснимо. Не обмыть новую вещь — скупым можно прослыть на весь свет. Но взятки — позвольте, я не настолько еще опустился. А знаю, кое-кто из наших сует ему...

— Интересно, кто это?

— Хм... Извини, но стукачом я у тебя работать не собираюсь. Ты уж сам такие дела секи. Я только предупреждаю, как бы нам вместе с Хохряковым не вляпаться — клеймо на всех ляжет, если вдруг всплывет...

— Мда-а... Ты что-нибудь предлагаешь или просто так?

— Что я могу? Знаешь, когда зубы болят и флюс развозит по всей щеке? Опухоль может и до носоглотки дойти, и до глазных впадин, и до мозга. Так вот зубодеры в таких случаях удаляют больной корень.

— Что это ты мне говоришь? Какой корень? Не темни — кого ты имеешь в виду?

— Того самого, о котором мы говорили.

— Но ведь так можно договориться черт знает до чего. Такие корни растут крепко.

— Но и тебе грех жаловаться. Управляющий трестом, депутат горсовета, член постоянной комиссии по строительству при горкоме... Это не мне, мелкой шавке, лаять.

— Потом — что мне до него? Не я дома сдаю, а вы. Мое дело — вас погонять, чтоб на ходу не спали.

— Хорошо, тогда я сам буду. Есть тут инициаторы из молодых, большое желание испытывают спихивать зачервивевших стариков, примкну к ним. А то черт знает до чего можно докатиться с такой жизнью. Но если уж под него потом начнут крепко копать, могут и до тебя докопаться.

Затулин долго молчал — что-то соображал.

— Ну так что? — спросил нетерпеливый Красавин.

— Ты мне много вопросов не задавай, я сам больше люблю задавать вопросы. Я все-таки не понял: дом ты собираешься сдавать? Или он тебя уже не интересует?

— Собираюсь. Надеюсь, завтра все-таки.

— Ну, а насчет Хохрякова ты пока ни на что не надейся.

Прежде чем взяться за какое-либо дело, Затулин обдумывает возможность решения его в разных вариантах, вместе с тем постепенно убеждая себя в правоте и выигрышности дела, а уж потом он решителен и быстр или осторожен и хитер — в зависимости от обстоятельств.

Так и с Хохряковым — он уже давно об этом думал. Подумал еще раз и сейчас. Окончательно решил, что действительно Хохряков явно зарвался на своем месте и мешает делу — неправильно ориентирует, развращает молодежь. Однако ничего пока не предпринимал.

Кстати, вопрос о деятельности Хохрякова неоднократно ставился в горисполкоме как организации, наиболее страдающей от его попустительства, но до резких выводов так и не доводился. Затулин на всех заседаниях бывал, знает, как вопрос этот закручивается на одном месте, подобно волчку. В самом деле, качество строительства как будто улучшается из года в год — что проходило двадцать, даже десять лет назад, теперь и близко не проходит. Однако требования к нему растут еще быстрее; горисполком завален жалобами жильцов, всяческих коллективов, жилищных контор, администраторов коммунальных предприятий на качество жилья, на качество производственных зданий. Кто виноват? На этих заседаниях не принято было замыкаться на отдельных личностях, личности рассматривались только как представители организаций, а организации эти подчиняются ведомствам и контролируются ведомствами. И потом, здесь собираются все-таки уважаемые всеми люди, многие друг друга знают. Касательно личностей горисполком выносит только порицания. А что такое порицание? Оно эфемерно, как воздушный поцелуй.

Ближе всех к ведению горисполкома Хохряков. Но он здесь — фигура, и в результате всякого обсуждения оказывается, что Иван Иванович строг, но справедлив, Иван Иванович придирчив, а это, наверное, кое-кому не нравится, что виноват не он, а строители, которые плохо строят. А кто строители? Затулин же, первый подрядчик в горисполкоме, и неизвестно еще, не хуже ли было бы, не будь Ивана Ивановича? Вот почему Затулин осторожен.

И вот на очередном заседании секции строительства в горисполкоме опять обсуждается вопрос о качестве строительства, приемки и состояния жилья по итогам прошедшего с начала года периода.

Затулин ждет своей очереди отчитываться. Доклад у него отпечатан на двадцати страницах, в нем подробно, под нужным углом рассмотрены мероприятия реализованные, которые дали столько-то процентов, и мероприятия запланированные, которые дадут еще столько-то, а потом доклад заостряется на причинах, мешающих тресту: тут и субподрядчики из других ведомств, и стройматериалы из другого министерства, и железобетонные со столярными изделия с заводов главка... О собственных причинах — завуалированно, скороговоркой, поскольку уже не позволяет время... Доклад обкатан до гладкости, испытан чтением по очереди с главным инженером в главке, горкоме, горисполкоме. Каждый раз он подновляется, обрастает свежими деталями. Теперь вот, например, Затулин рад сообщить, что в тресте усилена строительная лаборатория, что ей приданы функции инспекции качества и трест ждет от этого большого эффекта.

Однако обычный порядок заседания сломан. Первым отчитался Хохряков, затем выступает один, другой, третий — и говорят о низкой требовательности при приемке зданий, о безответственности, халатности службы архстройинспекции, и главным образом ее руководителя Хохрякова. А дальше — уж совсем о том, что не принято говорить во всеуслышание: о его сквернословии, грубости, пьянстве, о его мздоиметве, наконец, о несоответствии его личности званию руководителя и инженера.

Хохряков возмущен: бормочет что-то, выкрикивает, багровеет.

Выступили и против этих крикунов: нельзя путать человеческие качества с деловыми, все мы не без греха, зато у Ивана Ивановича огромный опыт, стаж, авторитет, он строг, кое-кому это не по душе, вот и наговаривают, но насильно мил не будешь, а что мздоимец — так это уж настоящая клевета, которая наказуема в уголовном порядке, все мы знаем Ивана Ивановича многие годы, да что годы — двадцать с лишним лет он работает среди нас... И все в том же духе. Но теперь эти выступления были скромнее и тише, чем раньше. Выступил вторично сам Хохряков. Мздоимство он отрицал начисто, свою же грубость и матерщину он оправдал тем, что строители — народ грубый, их много, а он один, рядом с ними любой начнет по-матерному, с баранами приходится объясняться по-бараньи и т. д., так что некоторые с места начали возмущенно выкрикивать: «Это наглость!», шикать и даже свистеть. «Тихо! Тихо! Давайте по одному!» — успокаивал председатель. Однако выступающих было не так уж много, и не было ясности, кто же все-таки прав.

Попросили выступить Затулина как руководителя, знакомого с тонкостями дела. Поскольку основной вопрос касался все-таки качества строительства, но тема заседания сместилась, Затулин доклад свой перестроил: весь его он повторил, но вкратце, зато причины, мешающие тресту, заиграли ярче. К ним Затулин приплюсовал и то, что усилия его как руководителя, заставляющего своих подчиненных строить и сдавать жилье с хорошим качеством в духе последних решений, разбиваются, как о камень, о слабую требовательность при приемке. Этот тезис Затулин витиевато расширил, обосновал несколькими характерными примерами и без всяких резкостей, ненавязчиво заставил заседающих сделать вывод об отрицательной оценке деятельности Хохрякова.

Спустя несколько дней Затулин пригласил к себе главного инженера, чтобы поговорить один на один.

— Вот какие дела, — сказал он. — Принимай на работу Хохрякова.

— Сняли-таки?

— Да. Причем — я ведь был потом и на закрытом заседании — не как несправившегося, а как потерявшего доверие руководителя. Забавно?

— И сунули тебе?

— Ну да. Надо же мне было вякнуть на расширенном заседании перед этим, что мы стройлабораторию усиливаем, придаем ей функции инспекции! Это ты писал в доклад? Ну вот, а мне это припомнили и говорят: вот тебе прекрасный руководитель лаборатории, у вас в тресте он уж инспекцию организует. Такой опыт, такой опыт! Ему два года до пенсии осталось. Я откручивался, откручивался, но, в общем, навязали.

— Я же недавно взял руководителем молодого начальника участка — энергичный, способный парень, начал входить в курс дела. Я вокруг него два месяца ходил, присматривался. Сбил с толку...

— Я знаю, я уже думал над этим. Если он, говоришь, такой способный, давай оставим его заместителем — я выхлопочу у экономиста главка эту ставку, персоналки добавим, чтоб в зарплате не потерял. Пусть поработает пока с Хохряковым, подстрахует его, а там видно будет. Справится Хохряков — дадим твоему парню другую серьезную работу, не справится — задвинем этого Хохрякова куда-нибудь в управление, чтоб никому не мешал.

— Согласится ли еще мой парень...

— Ну уж, если мы такую мелочь не решим — нам с тобой грош цена.

Затулин вызвал этого молодого руководителя стройлаборатории и объяснил обстановку. Объяснено это было так, что парень понял: надо соглашаться — и согласился. Впрочем, согласился он без большого нажима — он знал Хохрякова по старой работе, и ему было жаль его.

Хохряков пришел в трест через неделю. С ним обстоятельно побеседовал сначала Затулин, потом главный инженер. Хохряков держался с ними как равный с равными, но обиженный судьбой, временно лишенный власти. Всех знакомых он уверял, что направлен на исправление к Затулину на месяц-два, «пока все утрясется и пока Володька не завалит там к черту всю работу», ибо «Володька», ныне уже Владимир Алексеевич, бывший начальник отдела из службы Хохрякова, исполнял теперь временно обязанности начальника архстройинспекции.

После этого Хохряков приступил к работе. Полдня он беседовал со своим новым заместителем: расспрашивал, давал советы и замечания. Потом он ушел, как сказал заместителю — «хлопотать по своим делам». И с тех пор каждый день: с утра побеседует с заместителем, ограничится общими замечаниями, которые очень скоро начали повторяться, а потом — «хлопотать» до следующего утра. Поэтому заместитель как вел дела, так и продолжал. И главный инженер продолжал спрашивать всю работу с его — Хохрякова как начальника лаборатории никто не знал.

Прошло две недели. Девушки-лаборантки часто ездили по городу на объекты и уже несколько раз докладывали не без ехидства своему молодому шефу, что видели нового начальника в рабочее время то в компании с какими-то людьми, то выходящим из магазина — один раз с водкой, в другой — с кефиром в авоське.

— Сами меньше в магазины заглядывайте, тогда и не будут начальники попадаться, — бубнил молодой шеф, пытаясь шутить, но шутка отчего-то не клеилась. — Если мне попадетесь в магазине — уволю сразу.

— Хм, — фыркали девушки, — начальству все можно! А спустя час приступали с мольбой в голосе: — Можно отлучиться в ателье на примерку? (или встретить на вокзале тетю или дядю, или сходить в аптеку за лекарством для больной бабушки, или еще куда — причинам отпрашиваться с работы в течение дня у любой девчонки несть числа).

И он отпускал. А потом стал замечать по многим мелочам, что дисциплина в лаборатории катастрофически падает, задумался над этим и сделал потрясающий вывод: ведь они пользуются тем, что он покрывает начальника! Надо что-то предпринимать! А что делать, с чего начать? Жаловаться — мерзко; терпеть и ждать два года — не по-мужски. Эврика! Надо самому подключить его к работе, парочку вопросов ему для начала — и пусть решает! Может, он просто робеет, не знает, с какого конца взяться, а немного подтолкнуть — и дело пойдет?

Назавтра, разогнав всю лабораторию, решил взяться за своего начальника.

— Иван Иванович, у меня два вопроса, которые я не могу сам решить, прошу помощи.

— Ну, давай.

— Вот первый: у нас намечено при внедрении системы управления качеством вовлечь в систему пока что двух основных субподрядчиков: электриков и сантехников. Без них, вы сами понимаете, система не будет эффективна. Я был в обоих трестах, разговаривал с главными инженерами, с начальниками лабораторий, наш главный вызывал их сюда, тоже беседовал. Те на словах согласны, а деле — никакого сдвига. Начинают объясняться: у нас, мол, большой подготовительный период, нам нужна база, нужен фронт работ, поточность объектов — в общем, уходят от конкретного решения. Так что я бы хотел попробовать подействовать на них через советские и партийные органы. Не в разовом порядке, конечно, — это-то проще всего: подготовлю материал главному, и он мигом организует — а в смысле организации контроля на некоторый период времени. Но, сами понимаете, во-первых, мне неудобно через вашу голову, а во-вторых, меня просто-напросто никто не знает в тех кругах, со мной всерьез и разговаривать не станут — что такое заместитель начальника стройлаборатории? Такой и должности не существует.

— С электриками, значит, и сантехниками? Мда-а... Это можно, можно... Слушай... А ты чего все время смеешься?

— Я? Иван Иванович, да вы что?

— А я вижу, смеешься. — Лицо Хохрякова вдруг стало чужим и холодным. Он выпучил глаза на молодого испуганного парня и зарычал, брызнув слюной: — Чего смеешься?

— Я и не думаю смеяться... Я серьезно, я хотел посоветоваться.

— Вопросы решил мне задавать? — продолжал рычать Хохряков. — Проверить хочешь? Ну вот иди и сам их решай! А то смеяться решил надо мной! Сопляк.

Хохряков оделся и ушел, хлопнув дверью, а заместитель его пометался, пометался по лаборатории, сжимая кулаки: «Ну, этого я так не оставлю, этого я так не оставлю!» — однако выдержка взяла верх; он сел, схватился за ручку и написал управляющему заявление с просьбой перевести его обратно на линию «с завтрашнего дня в связи с отсутствием способностей к конторской работе», в противном случае он подает заявление на увольнение. Он отдал свое заявление секретарю, вернулся в лабораторию и стал терпеливо ждать вызова. Только к вечеру щелкнул включенный аппарат селектора, и голос Затулина продребезжал: «Ты у себя? Зайди ко мне».

На следующий день с утра Затулин вызвал к себе Хохрякова и сказал:

— Иван Иванович, я вызвал тебя, чтобы серьезно предупредить — ни я, ни главный инженер твоей работой не то что не удовлетворены — мы ее просто-напросто не видим. Мне даже неудобно за тебя перед начальниками отделов, перед своими подчиненными. Ведь ты, как всякий смертный, принят с месячным испытательным сроком, и, если у тебя не будет получаться, я вынужден буду перевести тебя в рядовые инженеры. А чтобы ты не сомневался, что я всерьез, и чтобы юридически все было правильно, сегодня выйдет приказ с письменным предупреждением тебя, согласованный с профсоюзом. Можешь идти. Все.

Хохряков сразу заволновался, как-то странно засуетился — не знал, куда девать свои большие руки, встал, сел, снова встал, пробормотал: «Хорошо, хорошо, да‑да, конечно» — и быстро засеменил к двери. Затулин внимательно посмотрел ему вслед, закусив задумчиво губу.

В коридоре Хохряков просеменил было, тряся брюхом, в лабораторию, но, добежав до двери, остановился, постоял в нерешительности, кинулся обратно, снова остановился, постоял, затем уже решительно вернулся в лабораторию, не глядя ни на кого, оделся и быстро вышел.

Выйдя из треста, он бесцельно зашагал, заложив за спину руки. Шел долго, часа два, — поворачивал в какие-то закоулки, переходил мосты, спускался и поднимался по лестницам — пока не оказался возле своего дома. Тяжело поднялся к себе, на четвертый этаж.

В единственной комнате его однокомнатной квартиры — пусто, уныло, неприятно. Продавленный диван-кровать, давным-давно вышедший из моды круглый стол с толстыми вычурными ножками-балясинами, накрытый засаленной бархатной скатертью, два стула, огромный телевизор на ножках, колченогая этажерка с книгами, на пустой стене — большой картон в рамке с архитектурным рисунком: городская площадь, окруженная высокими причудливыми зданиями — подарок архитекторов из проектного института к какому-то дню рождения с затейливой памятной надписью, что-то вроде: «Будущее лицо нашего города — в ваших могучих руках».

Не раздеваясь, он сел за стол отдохнуть, хотел задуматься, но ничего в голову не приходило, а только давило, давило черное и неясное ощущение беспокойства, бессилия и тоски. Долго он так сидел, но мыслей собрать не мог, попасть в какую-то точку, с которой бы они начали планомерно раскручиваться. Он включил телевизор. Люди на экране что-то делали, говорили, лица и кадры менялись; он машинально смотрел. Но организм требовал какой-то работы, организм не мог находиться в бездействии. Хохряков пошел на кухню, заглянул в холодильник. Он был пуст, стояли в нем две бутылки с кефиром. Хохряков выпил его, сжевал кусок хлеба. Ему захотелось выпить водки, но ее не было.

Он сходил в магазин, купил бутылку, купил колбасы, овощных консервов, разделся, расположился за этим же круглым столом перед телевизором. Стемнело, наступил вечер, но свет он не включал — сидел в полумраке, довольствуясь светом, что излучал экран. По-прежнему мучило его мрачное и неясное ощущение тоски, бессилия и беспокойства, хоть он и выпил сразу целый стакан, надеясь на облегчение. И все Затулин перед глазами, с пальцем, как с пистолетом: «...и тогда ты пойдешь простым инженером...» Страшно — простым инженером: он же все забыл, он всю жизнь делал только одну работу, ничего он больше не умеет...

Когда он появился, этот скрипач, на экране? Пилит и пилит смычком, полосует, как бритвой, по нервам, по телу, по горлу, режет на части. Потом отпустит-отпустит смычком-то, и сразу так легко и свободно делается, дышать легче, и снова жмет — нагнетает до нервной дрожи, до слез. Стервец. От этой музыки сердце Хохрякова стало нехорошо стучать, и вот тогда мысли его попали в ту точку, от которой они начинают планомерно раскручиваться, примерно как иголку ставят на пластинку, а скрипка эта была аккомпанементом, и согласно с ней мысли Хохрякова то мельтешили, то замедлялись, то взлетали, то падали. А думал он о том, что жизнь уходит, да что уходит — ушла уже, два года до пенсии осталось, и как их прожить — непонятно. Страшно, аж волосы шевелятся иногда — будто подхватил его смерч, смел с земли, и он летит, гонимый ветром, не за что уцепиться, нет опоры телу, ногам, кругом пустота, и что самое страшное — каждую минуту он может рухнуть в эту пустоту, в эту бездну, и грохнуться оземь, и никому он не нужен: кругом молодежь — толчется, торопится, оттирает от огромного пирога жизни, друзей нет — на пенсии или в земле, а которые остались, каждый сам по себе пузыри пускает, лишь бы удержаться на поверхности; могут еще вякнуть, а уж пальцем шевельнуть — ни-ни; а сколько их самих он выручал в былое время — счета нет, не вел он счета, он жил щедро! Жена оставила: невыносимо жить, говорит, груб, пьян — а сама-то во что превратилась? Разменяла квартиру — какая была квартира шикарная! — все забрала, уехала в родной город, к сестрам, оставила его одного околевать в этой однокомнатной дыре. Семь лет уже. Дочь черства, вся в мать — показывается не чаще раза в месяц: «У меня семья, у меня дети болеют, у меня то‑се».

Внучек больше года не видел. Жизнь... А впрочем, чего кивать-то — сам виноват. Виноват, виноват — не был семьянином, все некогда и некогда, все дела были какие-то, а время ушло...

Так вот он сидел и думал о себе, вытирая голубым платочком набегающие слезы, пил водку... Так и уснул за столом.

Утром, непроспавшийся, небритый, выключил телевизор, наскоро умылся и пошел на работу, на лестнице заглянул в почтовый ящик и нашел там повестку к следователю.

Повестка вызвала в нем такой страх, что зуд пошел по всему телу. Он не знал, что и думать. Позвонил на работу, сказал, что сегодня его не будет — вызывают в суд, побрился, поодеколонился, привел в порядок костюм. В относительный, конечно, порядок — просто он выглядел теперь менее неряшливо, чем всегда, — и пошел.

От следователя он вернулся после обеда тихий и задумчивый. Закрылся на замок, ключ вынул. Сел за стол. Подумал.

Встал, судорожно порылся в ящике письменного стола, нашел сберкнижку, взял бритвочку, сделал надрез в обивке дивана позади спинки, сунул туда сберкнижку, место разреза загладил, так чтобы было почти незаметно. Сел на диван, снова задумался. Посмотрел на руки — руки у него дрожали.

Все, подумал он, все рухнуло, все погибло. Конец. Следователь как следователь, довольно молодой, вроде бы и хитрый, а вся хитрость на виду, в детектива играет, в этакого пронзительного Порфирия Петровича, все боковыми вопросиками закидывает. Но Хохрякова так просто не возьмешь, не так прост Хохряков — смотрит прямо в глаза, отвечает резко, но хитро — не придерешься. И тогда следователь начал спрашивать напрямик: давал ли кто Хохрякову взятки, а если давал, то не может ли он вспомнить, кто именно? Хохряков ответил, что взяток никогда не брал и никто ему ничего не давал. Спрашивал следователь и о том, с кем и когда он обедал или ужинал в ресторанах, кто приглашал, кто платил, по какому поводу. Хохряков отвечал, что если вспомнить и записать, когда и с кем бывал в ресторанах, то получится труд не меньше Большой Советской Энциклопедии, потому что он почти каждый день обедает в ресторане, а соседи по столику, к сожалению, там не заказываются, в отличие от блюд, но иногда он обедал и в приятных компаниях, да! — и он специально называл такие фамилии, что следователь медлил, заносить или не заносить их в протокол допроса.

И последний вопрос, заданный следователем как бы между прочим, — есть ли у него на сберкнижке деньги? «Есть, — ответил Хохряков. — Но деньги эти, молодой человек, я заработал честным и многолетним трудом, и никому до них дела нет!» — «Ну что ж, — ехидненько сказал следователь, — можно и в ресторанах обедать и деньги на сберкнижке иметь. Я никаких обвинений вам, Иван Иванович, не предъявляю, мое дело — разобраться в фактах». И потом: «Ну хорошо. Вы свободны, но, возможно, мы с вами еще встретимся». И так просто сказаны были эти слова «свободен» и «еще встретимся», что у Хохрякова холод пополз по спине и в мозгу засела неотвязная мысль, что если эти ребята зацепили его на крючок, то уж не упустят, упускать — не в их правилах, какие бы они там ни были липовые детективы. Цепкие они ребята — он знал.

Да, пять тысяч на книжке, ну так что? Он их семь лет собирает, с тех пор как с женой разошелся. Машину хотел купить. Раздумал, сказал себе: зачем мне машина? Возраст — к пенсии, мало ли что случиться может, а я одинок. Деньги и сами по себе не мешают. Да, сам заработал, сам откладывал, по сотне, по полсотне. Есть, конечно, закавыка и тут — эти две тысчонки за дачу с садом. Ну так если опять же разобраться — что тут такого? Разделились с женой — ей всю обстановку, тряпки, ковры-мохры, а ему — дачу с садом. Хотел работать там, дышать воздухом, оздоровляться. А получилась одна пьянка: «Иван Иванович, поехали к тебе на дачу, у меня дома жена, дети — неудобно». Заросло все бурьяном, соседи жаловаться стали: «От вашего участка разносятся сорняки, у вас тишины нет». В самом деле, работать некому, сам не любит, не умеет, жены нету. Дачу продал. Могут придраться: каким образом строилась дача? Где брали материалы? Если, конечно, честно — везли даром: «Иван Иванович, слыхал, вы дачу строите и у вас досок не хватает?», «Иван Иванович, слыхал, вам шиферу надо?» И везут и доски, и шифер — что делать с этим народом, если сами, без мыла, штопором в душу лезут, не могут без того, чтобы не угодить? Плюнь в харю — оботрется и снова: «Иван Иванович, чего вам еще?» Вот так она и выросла, эта дача, если честно. Ну да это давно было, раскапывать — ни в жизнь не докопаться.

Теперь вот этот чертов гараж. Ну зачем, зачем он его строит? Нет машины, велосипеда даже нет! А так просто, все строят, продают, бум кругом, всем надо гаражи, гаражи, гаражи... Зять попутал: достань да достань участок под гараж! Ему, Хохрякову, что один, что два участка доставать: взял два. Сказал одному типу: «Привези-ка, братец, мне железобетонного брака и счет не забудь дать, я заплачу» — так нет же, железобетон привез, а счет конечно, забыл. Теперь этого идиота днем с огнем не найти — перевели куда-то. Ну на что он ему сдался, этот гараж? Всегда гордился тем, что был пролетарием умственного труда, имеет только пиджак да несколько рубашек и лежанку дома, так захватила же его эта дурацкая страсть к собственности! Бацилла стадности заразила! Проклятый гараж! Пойти бы ночью с кувалдой и ломом, разломать его вдребезги, чтоб следа не осталось. Да ведь еще больше привлечет внимания! Нет уж, пусть стоит, заберут так заберут, и черт с ним. Да, но ведь если заберут — это улика, и улика ой-ой-ой какая! Ах ты ч‑черт! Он держался за голову и все думал, думал, думал.

И все сидел дома запершись. Сидел тихо, даже телевизор не включал. Пройдет кто по лестнице — замирал, не дышал и прислушивался. Сидел день, сидел другой, ждал, когда снова вызовут. «Посадят, посадят!» — почему-то думал он.

Хотел позвонить дочери: озарила мысль перевести на ее имя часть денег со сберкнижки. Но тщательно подумал и решил в конце концов этого не делать. Ненадежно, обманут: дочь не любит, зять — пройдоха, купили машину, в долгах сидят, сколько уж к нему подкатывались, подбирались к его деньгам. А сами — ни-ни чтобы помочь. Нет, пусть уж лучше с ним остаются его тыщи.

Голод гнал его из дома. Поздно вечером, перед закрытием магазинов, надвинув шляпу на глаза и тщательно закрыв дверь, он крался по полутемной лестнице, проходил двором и переулками в дальние магазины, где бы его никто не узнал, покупал там продукты и быстро возвращался, ускоряя шаркающий по асфальту шаг. Придя домой, снова закрывался на замок, затем заглядывал в ванную, в шкаф, пыхтя, становился на четвереньки и заглядывал под диван.

Однажды с утра зазвонил телефон. Раз, другой, третий. Иван Иванович подошел к телефону на цыпочках, но трубку взять не решался — поднесет руку и отведет. Наконец взял. Звонили с работы, интересовались, что случилось и когда он выйдет на работу. Он пробормотал, что заболел ангиной, слег и неизвестно, когда встанет. В тот же день после обеда к нему постучали. Раз, другой. Он на цыпочках прошел в переднюю, послушал. Женские голоса за дверью. Он не стал открывать. Кто знает, что им надо? За дверью постояли, затем простучали каблучками по лестнице вниз. Он прошел в комнату, посмотрел в окно сквозь занавеску — это приходили девушки-лаборантки с его работы. У одной в руках сетка, а в сетке — банки с соком, яблоки, пачки печенья. Он пожалел, что не впустил их: девушки милые, поболтал бы... Да, впустил бы — а вдруг следователь? Легко войдет, воспользуется, начнет обыск, заставит их свидетелями... Нет, нет, не надо ему никого. Следователи — народ хитрый, могут и женщиной притвориться. Он много пожил, знает кое-что, повидал на своем веку...

Ему пришла мысль, что слаба дверь. Вечером он пошел в хозяйственный магазин, купил хитроумную защелку и до самой ночи ставил ее. Получалось долго, потому что он старался не шуметь, чтобы никто не услышал, не догадался.

Теперь он чувствовал себя спокойней. Даже включил телевизор, сделав изображение почти беззвучным. Но телевизор уже не занимал его, он не мог ни во что вникнуть, движение на экране утомляло и раздражало. Он выключил его и больше уже не включал. Вечером он не включал свет, сидел или лежал на диване впотьмах и так засыпал в конце концов, не расстилая постели, не раздеваясь.

Однажды пришла дочь — она приходила время от времени делать у него капитальную уборку. У нее был ключ, она открыла замок, но дверь не открывалась — держалась на внутренней защелке. «Отец, открой! Отец! Отец!» — закричала она что есть силы и забарабанила в дверь, потому что он, услышав щелканье замка, не шевелился, не спешил, не желал открывать.

Наконец он нехотя открыл. Увидев его, дочь испугалась еще больше.

— Что с тобой, отец? Ты как мертвец! Ты болен?

Он осунулся, похудел, вместо багрового одутловатого лица — только нос и скулы землистого цвета, седая щетина кустами, испуганные, бегающие глаза, всклокоченные седые волосы, мятая рубаха, мятые брюки, грязно белые тесемки кальсон висят из штанин.

— Подожди ты, — оттолкнул он ее от двери, выглянул на лестницу — не стоит ли кто там — и быстро захлопнул дверь на защелку.

— Отец, тебе надо показаться врачам. Давай завтра пойдем с тобой, — она прошла, сняла пальто, села, опустив руки.

— Я не болен, — угрюмо возразил он. — Чего такой шум подымаешь? Меня скоро, возможно, арестуют, мне надо на некоторое время спрятаться.

— Что ты такое говоришь?

— Знаю, что говорю. За мной наблюдают. Поэтому не ходи ко мне некоторое время.

— Отец, ты болен! У тебя болезненная мнительность.

— Дура ты! Если бы все мне только казалось!

— Хорошо, пусть я дура, но завтра я отпрошусь с работы, и мы пойдем с тобой. У нас ведь есть знакомые врачи, это никакого труда не составит. Хоть к Ольге Николаевне, хоть к Игорю Петровичу.

— Я здоров, отстань от меня. Если пришла убирать, убирать не надо, сам уберу. Немного запустил — да, но мне было некогда, а теперь я свободен и каждый день буду мыть и убирать.

— Дай я тебе что-нибудь сварю — у тебя вид голодный. Ты ешь горячее? Как ты питаешься?

— Нормально. В столовой, дома — когда как.

— Дай я все-таки уберу. — Она подошла к дивану, на котором валялись газеты, носки, пальто, куча всякой дряни.

— Не смей! — рявкнул он, как злой пес, оскалив зубы, рванулся к ней и оттолкнул от дивана.

Она обиженно, растерянно отпрянула, встала у стены, не зная, что делать.

— Хорошо, отец, — сказала она. — Ты успокойся, я ничего больше не буду. Завтра я приду к тебе, и мы пойдем к врачам. Если ты не захочешь идти, можно, в конце концов, пригласить сюда. Жаль, что сейчас поздно, — посмотрела она на часы.

— Хорошо, хорошо, завтра, — угрюмо согласился отец.

И дочь ушла, с испорченным настроением, испуганная, обиженная, однако твердо решившая помочь отцу, пусть не из любви, но из чувства долга.

Хохряков же, проводив ее, заметался по комнате, как в ловушке. У него было твердое намерение — с врачами ни в коем случае не встречаться. А заодно и с дочерью. Да и дочь ли это была? Какая-то настороженная, смотрит так подозрительно, зачем-то к дивану бросилась. Все они оттуда, они хотят выманить его из квартиры, но это им не удастся! Нужно только изобрести способ, чтобы не пустить завтра дочь. И он его изобрел. Он кинулся в хозяйственный магазин, пока тот еще не закрылся, успел купить новый замок и переставить его, на дверях снаружи повесил бумажку: «Я уехал к жене».

На следующее утро пришла дочь, сунула ключ в скважину, а открыть не смогла. Потопталась, потопталась и ушла.

Теперь он почти совсем не выходил из дома, а если выходил, то в глубокой темноте, благо стояла поздняя осень, в шесть часов вечера уже темнело, а в девять было как глубокой ночью. Он ходил крадучись, выбирая самые темные места: закоулки, вдоль стен и заборов. Удивительно, но его кто-то все-таки узнал на улице и окликнул; он не оглядываясь побежал подпрыгивающей, семенящей рысцой. Взбежал по лестнице, задыхаясь, слыша какой-то шум или топот на улице, трясущимися руками открыл и закрыл за собой дверь.

Больше он уже никогда никуда не выходил. Кто-то стучал в дверь, кто-то просил, требовал, кто-то звонил по телефону — он лежал на диване лицом вверх, накрывшись пальто, прислушивался и напрягался, сжимался весь, желая одного — чтобы его оставили в покое. Когда было тихо, лицо его становилось спокойным. Неизвестно, сколько дней он так провел.

Однажды послышался отчаянный стук в дверь и крик: «Отец, отец, открой! Ты не ездил к маме, ты дома, я знаю!» Он не пошевелился, только слабым движением втянул голову в плечи и терпеливо ждал, когда наконец его оставят в покое. На следующий день стук и крик повторились, но более настойчиво. Он лежал и не шевелился и ждал, когда опять станет тихо.

Стук и крик повторились и на третий день. Затем в дверь начали ломиться. Он зашевелился, хотел что-то сделать и не мог. А в дверь ломились. Хотели сорвать ее петель, сковырнуть ломиком; дверь дрожала и жалобно скрипела, но упорно оставалась на месте, удерживаемая петлями, замком и задвижкой. Тогда ее начали рубить. Рубили в два топора. Гулкий грохот стоял в квартире и лестнице от тупых, бухающих ударов. Сначала прорубили щель, потом отверстие, потом целый проем, в который можно залезть. Кто-то просунул голову и руку, открыл задвижку, а замок уже не смог сдержать напора снаружи — дверь наконец сорвали с замка и распахнули.

Первой вбежала дочь, кинулась к отцу, затормошила, прижалась к щеке, лбу, схватила за руку, крикнула: «Он мертв! Он только что был жив! Кто-нибудь, «скорую» по телефону! С кислородом! Когда мы ломились, он был еще жив!»

На диване, накрытый старым зимним пальто, замотанный в грязный шарф, лежал изможденный неподвижный человек. Видны были только желтый лоб, темный бугристый нос и ввалившийся рот.

Хоронили его без официальных торжеств, без музыки, скромно, но народу собралось много. Катафалк сопровождала такая кавалькада машин, что движение на улицах останавливалось. После похорон Хохрякова на поминки в квартиру вернулись только родственники, которых набралось-таки человек десять, и самые близкие друзья. Одним было некогда, другие косились на родственников — Хохряков умер какой-то странной, загадочной смертью, видимо, без помощи, неухоженный, голодный...

Обращаюсь в столь высокие инстанции потому, что меня к этому вынудили обстоятельства. Дело в том, что наше министерство в прошлом году включило Юго-Восточному главку в план новой техники внедрение в производство моего изобретения «Агрегат для наклейки рулонных кровель» (а. с. № 450089). Упомянутый же главк изобретение не внедрил, а написал, как я потом установил, в министерство письмо, в котором просил это мероприятие из плана исключить ввиду того, что будто бы агрегат автором и институтом НИИМС недоработан.

Так вот довожу до Вашего сведения, что данный агрегат в НИИМСе показал хорошие результаты (копию акта его испытания прилагаю), а также что чертежи на агрегат были высланы в главк согласно договору без задержки, а не внедрен он, как я считаю, из-за бездеятельности и халатности ряда работников главка и треста Проммашстрой. Я могу назвать их фамилии и должности, потому что знаю их лично — неоднократно встречался с ними, пока вынужден был работать в тресте на сборке и наладке упомянутого агрегата. В наше время дело зависит от многих. От одного ничего не зависит.

Во-первых, прошу разобраться, как так можно: истратить выделенные на внедрение агрегата деньги, а когда агрегат уже начал работать, столкнуть его бульдозером овраг и написать бумагу, будто агрегат недоработан? Во-вторых, виновных прошу наказать, потому что такие вещи не должны оставаться безнаказанными. И в‑третьих, прошу вновь включить внедрение моего агрегата в план новой техники тому же самому или любому другому главку.

Меня могут спросить, почему я, сотрудник НИИМС, отправляю это письмо самостоятельно, от своего имени? Объясняю: дело в том, что, будучи сотрудником НИИМС, я подготовил за подписью директора института письмо в главное техническое управление министерства, но на это письмо пришел ответ, не содержащий ни положительного, ни отрицательного решения, а так как у НИИМС и у главного технического управления много других текущих вопросов, требующих решения, то дальнейшая переписка затянется, может быть, на годы, а я уже в возрасте, в настоящее время нахожусь на излечении и ждать не могу, потому что знаю, что мое изобретение в два раза ускоряет наклейку кровли, и, если я не дотяну до его внедрения, боюсь, что внедрять будет некому.

Поэтому вынужден предупредить, что, если данное письмо ничего не решит, мне не останется ничего другого, кроме как обратиться в самые высокие инстанции.

С уважением, изобретатель И. С. Мартынов

Мартынова-то? Илью Савельевича? Как же не знать — знаю, конечно, помню, хороший старик. Седой, весь белый, а лицо как дубленое. В галстуке все время в таком, как бы это сказать — будто не галстук, а полоса железа в узел завязана. Очень немодный галстук, но он любил: в спецовке, а с галстучком. Это, я думаю, затем, чтобы показать, что он инженер здесь, на крыше, среди нас. Нет, не то чтобы выхвалиться этим, а чтобы отделить себя от наших парней. Они ведь как: если свой, так сразу запанибрата и по матушке запустить недорого возьмут. Что мне в нем нравилось: вежливый и аккуратный. Ну что еще? Любил потолковать со мной. Мне некогда, а он возьмет за плечи и рассказывает, как раньше работали, или прицепится: ну вот как ты считаешь, что здесь вот можно придумать? А черт его знает, что здесь придумать, — думать-то некогда: то материалы надо, то новый объект, то, се. Один раз домой его пригласил, хотел, чтобы он музычку послушал, расслабился, — человек пожилой, в гостинице, без семьи живет, устал, по-человечески жалко; может, самому когда придется вот так. У меня как раз пиво было, посидели, поговорили. Но если не про крыши и не про агрегат, ему сразу неинтересно.

Говорят, на мастера с ломиком кинулся. Меня как раз не было на месте. Это ж надо — такой симпатичный старик, никогда бы не подумал. Не помню на своем веку, чтобы кто-нибудь когда вот так бросился на стройке на другого. Раньше, говорят, бывало — но тогда народ был некультурный. А что доказал? Самому же хуже — в больницу увезли. Интересно, живой? Как бы это ему привет передать? Мол, помнят вас здесь, интересуются. Надо бы, конечно, навестить, да все дела. Вообще, я вам скажу, такие старики живучие бывают. Увидите, еще приедет продолжать свое дело. Он это так не оставит. Запросто.

А что агрегат запороли — каюсь, виноват. Когда инспекция запретила с ним работать, Илья Савельевич в Москву уехал, а парни мои и говорят: чего, мол, он зря стоять будет — он хорошо горячий битум на крышу закачивает, давайте, мол, качать будем. Да нет, говорю, нельзя, запретили. Но в общем, посоветовались мы и все же начали, чтоб только никто не видал. Сельдюков Геннадий Степанович, мастер наш, он видал, конечно, но сквозь пальцы на это смотрел. Только там одна хитрая штучка есть, короче, забыли про нее — ну и забило все битумом, когда он остыл. Тут как раз планировку площадки начали. Геннадий Степанович говорит: давайте на другую сторону перевозиться. Дал бульдозер. Я все перетащил: вагончик, контейнеры. А от агрегата-то мне толку уж нет, спрашиваю: куда его? Геннадий Степанович говорит: давайте в мастерские. Ну, бульдозерист потащил и уронил в траншею. Пока кран пригнали, пока достали... Погнули маленько, конечно. Геннадий Степанович говорит: потом починим, пускай пока тут лежит. Я сам слышал, как он крыл бульдозериста. Наряд не хотел подписывать — хотел, чтобы за его счет ремонтировали. В общем, было... Поругались маленько. Ну да как на работе без этого?

Спрашиваете, хотел бы я работать с этим агрегатом? Подумать надо. В общем-то, мне лично нравится техника, дело полезное. Хорошее дело — если только нормы срезать не будут. А то технику освоишь, а нормочки-то — чик-чик? Выходит, лично нам, бригаде, механизация ничего не даст в смысле тити-мити, денежек-то? А если нормы не срезать, то мы в два раза больше делать будем и в два раза больше получать, так, что ли? Никто этого не даст. Тут немножко непонятно.

У меня разряд высокий и бригадирские — мне все равно, молодым тоже. А кто десять лет вручную шуровал? У нас народ здоровый, ловкий — куда им силу экономить? На пенсию, что ли, козла забивать? Без техники любую крышу заделают за милую душу, не успеешь оглянуться. Нас тринадцать человек, чертова дюжина. Это у нас в бригаде нарочно так заведено, чтоб тринадцать было. В стройуправлении нами довольны, все крыши успеваем сделать, благодарности имеем. А агрегат запустим — что ж, полбригады останется, а половина уходи? Тут тоже немножко непонятно.

Техника новая, никто еще на ней по-настоящему не работал, а мы кролики, что ли, чтобы над нами опыты производили, техникой испытывали? Так меня могут в бригаде спросить, а я что им отвечу? У нас в бригаде каждый полновесное слово имеет, они меня выбирали, они же могут — и по шапке. Так что тут тоже маленько непонятно.

А так-то от техники не отказываемся. Будут платить, будет все нормально — отчего же не работать? Хоть на Эльбрус агрегат потащим — мои ребята ни черта, ни высоты не боятся.

Мартынов-то? Изобретатель-то? Помню. Интересно, где такого ископаемого гения нашли? Да я сам вам изобрету какой хотите агрегат — две рацухи в прошлом году толкнул! Ну, посижу, поломаю голову, изобрету, а толку-то? Того нет, этого нет, сам доставай, а не достанешь — ты же и виноват. У нашего начальства только так.

Ну и изобретатель! Притащил эту колымагу, колдует над ней, как индийский фокусник. Но тут этот фокус не прошел. Только двоих кровельщиков мне ошпарил, сидели на бюллетене десять дней. А когда я велел оттащить, чтоб не мешал, — орет, обзывается, оскорбляет на рабочем месте. С трубой, видите ли, пришел, пугать меня. Так я его и напугался, аж задрожал весь — меня здесь столькие пугали, что этому старику слабо. Сам же и загремел. А главное, я-то тут при чем? Сам же с бригадой занимался — вот и иди на них с трубой; у меня их пятьдесят человек, не могу же я над каждой душой стоять — я не боженька. Вообще, я вам скажу: не знаю, где как, а у нас на стройке рабочие избалованы. Пишите, пишите, я не боюсь, где угодно скажу. Мне терять нечего, посмотрю-посмотрю, не дадут прорабской ставки — пойду в монтажники: они в полтора раза больше получают. А мне что, меньше их надо? Или я меньше его силы трачу? Ну-ка, полазь по этим крышам туда-сюда! Ноги вот в этих местах к вечеру отказывают. Да я за день одной только психической энергии, может, по килограмму трачу! А где мой авторитет? Большое начальство приедет — с бригадиром и так, и сяк заигрывает: и руку пожмет, и по плечу похлопает, и про планы спросит, а мастерам да прорабам — одни пугалки: «Я тебя предупреждаю», «Объявляю тебе выговор» или «Я тебя уволю».

Если очень агрегатом интересуетесь, вот что скажу. Мне технику давайте, а что эти самоделки? Вот вам результат: Наретдинов с бригадой неделю потерял, двое на бюллетень ушли, я премию за тот квартал не получил. Не говоря уже о том, что автор в больницу попал. Хорошо хоть, агрегат я потом все-таки заставил оттащить в мастерские, так там и стоит сиротой, а то, думаю, кто-нибудь еще отвезет в металлолом — у нас тут так: как конец квартала, спохватываются, что план по металлолому не выполнили, хватают, что плохо лежит, и везут. А ведь его кто-то делал, тратил силы? Вон сколько минусов, а плюсы где? Вот тут и подумаешь насчет этой техники. Начальству что — ему легко приказывать, а тут крутись, как блоха на пупу: и план давай, и фонды не перерасходуй, и рабочего не обидь, и все такое прочее, а тут еще агрегат.

Помню ли я этого изобретателя? Я помню каждого, с кем встретился хотя бы однажды! У нас, строителей, это профессиональное, так же как в какой-то еще профессии — кажется, у следователей. У нас ведь многое, я вам скажу, зависит от личных контактов, от отношений между работниками. Между прочим, Мартынов мне сразу не понравился: элементарная безграмотность, масса претензий. Нет, свое-то дело он как раз знает. Но этакая, знаете, переоценка своего значения и значения своего агрегата мне все время мешала. Он считает, что все должны заниматься только им и слушать только его мнение. Американцев мне тут в пример приводил. Я за границей бывал — ничего не скажешь, умеют за границей работать. Но у них, я вам скажу, народ дисциплинированный, аккуратный, линейный персонал вышколен. Нет-нет, мы тоже умеем работать, знаем кое-что, кое-что видели, читаем иногда литературу, так что нам не нужно представлять дело так, будто мы здесь темные люди, а нас приезжают просвещать.

Печально, конечно, что у него таким образом получилось, я ему соболезную и понимаю, что мы в этом отчасти виноваты. Но и он сам виноват: хотел все быстро, не учел того фактора, что здесь не исследовательский институт, а производство. У нас нет идеальных условий, у нас тысячи дел поважнее агрегата.

Сейчас, знаете, такая масса информации, и в ней много интересных вещей. Представляете: все это внедрить у себя! Да это же мечта! Но мы не можем — вопрос всегда во что-нибудь упирается. Вот вам живой пример: агрегат Мартынова. Не было шлангов, и он не пошел. Паллиативы ничего не дали. А ведь идея, в общем-то, интересная. Вот теперь шланги снабженцы нам достали, в этом году агрегат у нас должен пойти.

Он-то, конечно, считает нас врагами техники, считает, что он один знает ценность своего агрегата. Нет, мы тоже прекрасно знаем его ценность, и соответственно его ценности ему и будет уделено внимание. Во всяком случае, я не хочу получать из-за него шишек.

И даже со шлангами, я вам скажу, агрегат не сразу пойдет, придется еще повозиться! С людьми повозиться. Сознание — это такая вещь... Можно, конечно, больше внедрять, но — проклятая инерция в сознании. И безграмотность. Всех переучивать надо. Даже не то что переучивать, а хотя бы просто научить чему-нибудь! Нет, мы пытаемся, конечно, сделать много, но, признаюсь, недостаточно...

Бумагу в министерство? Акт, что агрегат недоработан институтом? Да, у нас в тресте готовили. Да, по моему указанию. Но мы предварительно созвонились с техническим управлением главка, с Пикулиным. Посоветовались. С его одобрения. Так что вы, надеюсь, понимаете, что я не один тут замешан? В общем, понадобилась такая бумага. Это временное, тактическое, мы на эти бумаги особого внимания не обращаем и близко к сердцу не принимаем. Я и Мартынову советовал бы то же самое — человек до седых волос дожил, такие вещи должен понимать...

Что мне сказать о нем? Святой человек, старая гвардия, энтузиаст. Побольше бы таких людей — тогда и нам незачем здесь торчать: все было бы в железном порядке, без понукания, без нервотрепки. Строители, между нами, — тот еще народец, хоть и сам имею честь относиться к этому роду-племени; а это милый, душевный человек, теперь таких мало и осталось. Я с ним разговаривал по душам. Говорили мы о том, как мало нынче добросовестных людей, как много черствости, халатности, бездушия в отношениях. Отношения во многом индустриализировались — даже в отношениях старых друзей, даже внутри семьи, в отношениях детей с родителями — да-да, и туда закралось — что уж говорить об отношениях между людьми, у которых только и общего, что работа?

Ничего, что я с вами так откровенно? Редко приходится поговорить о вещах посторонних, но которые на сердце накопились. Хочется, знаете, иногда очиститься перед человеком со стороны, который все поймет.

Я вам скажу: человек, у которого есть какое-то детище — счастливый человек, его забот об этом детище хватает ему на целую жизнь. Правда, для других они могут быть утомительны, им непременно надо заставить вас думать, как они. Ну так что ж, в этом их сила, и в этом их правда.

Жаль Мартынова, идея-то прекрасная. Мы сами думали над механизацией кровельных работ, а вот они в НИИМСе, оказывается, уже много сделали. Проммашстрой нам все загубил, а ведь Гаевский у нас на неплохом счету, отчитывается по новой технике всегда с хорошими показателями, всегда премии по новой технике получает. Теперь, разумеется, мы его прижмем, теперь ему премии так просто не пролезут.

Наш контроль за трестами? Видите ли, трестов у нас много, и в каждом тресте — сотни объектов. Где же охватить единым взглядом? Конечно, мы обязаны, в том числе и я. Но — вы понимаете? — некогда своей работой заниматься, бумаги одолели. Меня ведь сюда сманили с живого дела, обещали, что буду вершить техническую политику целого главка, а что вышло? Это же что-то невообразимое — по полсотни бумаг в день поступает, три четверти дня уходит на них: разбирать, читать, носить на подпись, самому подписывать. Я называю это полосканием. И кто только не пишет! Свое министерство пишет да другие подбрасывают ворохами: институты, комитеты, бюро, управления. Это же потоки, реки, водопады бумаги! И ведь каждая денег стоит, самых натуральных дензнаков! Я вам сейчас скалькулирую вот хотя бы эту. Вот вам, пожалуйста, — в ней страницы три, так? Гарантирую, рядовой инженер отдела трудился над ней целый день. Потом ее печатали в машбюро, потом начальник отдела читал ее и обсуждал с автором. Возможно, внес исправления. Перепечатали. Потом носил к высшему начальству на подпись, да не сразу подписал — опять пришлось переделывать: у каждого ведь свой вкус. Потом ее в канцелярии размножали и рассылали. Так что, думаю, она в тридцатку не влезет. Да помножьте на пятьдесят, да на двести пятьдесят дней. А кроме того, у меня самого деловая переписка! Раньше я честно отвечал на каждую бумагу. Потом, когда пришел опыт, стал отличать нужную от ненужной. С нужной работаешь, а ненужную взял и придержал. Наберется вот такая кипа и нет на них повторных запросов — разнервничаешься чего-нибудь, возьмешь, сколько в руку влезет, и — р‑раз — в корзинку спустишь потихоньку, чтобы никто не видел. Да‑а. Вместо специалиста по техническим вопросам стал специалистом по бюрократии.

Но это так, неофициальное заявление, скорее жалоба — в последнее время замечаю за собой, что все чаще и чаще жалуюсь. Любим мы жаловаться. Нехороший это признак, признак бессилия. Вы только не подумайте, что я совсем уж бессилен, — кое-что и мы можем. Новшеств ежегодно внедряем достаточно, в министерстве — не последние. Не гладко все это нам достается, но где, скажите, новое само приходит, без усилий и нервотрепки? Если вы мне скажете, что это так, — не поверю, потому что это все равно что менять законы диалектики.

Но вот с этим агрегатом воистину бес попутал. Кажется, и дело немудреное, а целый год не могли запустить. Мучились много, а с места не сдвинулись. Надо сказать, что они, НИИМС вместе с Мартыновым, подсунули не совсем зрелую конструкцию. Наша вина, что поторопились, взяли не глядя.

Вы хотите спросить, почему в таком случае заключили договор? А как их проверишь? Всякое внедрение — риск. Мы заключаем договоры с наукой на сотни тысяч рублей, мы обязаны их заключать, нам на это деньги выделены, иначе нас консерваторами обзовут, а кто захочет быть консерватором? Нынче это самое большое ругательство. Лучше быть, скажем, лгуном, чем консерватором. Ну, ошиблись. Сам Мартынов больше всех и пострадал. Сочувствую ему, но зачем же жалобы писать, да еще сразу министерство? Это, я понимаю, тоже от бессилия. Но ведь надо же знать меру, надо понимать, что, если твоя идея преждевременна, незачем торопиться и морочить головы людям. Мы должны ограждать себя от всяческих авантюр. И так работать тяжело, да еще эти элементы. Вы знаете, я чуть не каждый день получаю письма с идеями одна другой сногсшибательней! И оставляю без ответа, ибо нет сил. В корзину их тихонько.

Письмо, которое отправлено в министерство? Да, прошло через наше управление. Да, я носил на подпись. Нет, подписал не Копелев, подписал другой заместитель. Мероприятие мы с Гаевского сняли. Но у нас такие вещи безнаказанно не проходят: Гаевскому объявлен выговор — приказ я могу сейчас найти и показать.

Как, Гаевский все-таки собирается внедрить? Выходит, вел в заблуждение. Вот это значит — нынешние отношения, а ведь мы с ним — старые товарищи, вместе начинали. Никому веры нет. И попробуйте вот так работать...

Мартынов? Это кто такой? Ах, вон что! Подождите, дайте припомнить. Та‑ак... Да, теперь припоминаю, мы с ним беседовали; я приглашал на эту беседу и Пикулина, и Гаевского — у них там сначала не получалось делового контакта, пришлось подстегивать. А идея интересная и нужная, я его сразу поддержал, но что-то там оказалось недоработанным. У Пикулина я так и не мог ничего толком выяснить. Хотел еще раз встретиться с Мартыновым, но он, оказывается, заболел и уехал. Вот как? Очень жаль, конечно... Агрегат, безусловно, будет внедрен, тем более раз появился сигнал. Я сейчас вызову Пикулина... Почему же не нужно, если мой работник недобросовестен? Ах вы уже беседовали и с Пикулиным, и с Гаевским? Тогда о чем говорить?

Лично я? А вы посмотрите наши мероприятия — там все изложено! На первом месте, разумеется, механизация трудоемких процессов; это вопрос сегодняшнего дня, вопрос вопросов, это вопрос жизни и смерти, наконец, если хотите, и у меня нет иных соображений на этот счет... Вы, я понимаю, куда клоните — к делу с Мартыновым. Благодарю за информацию — я записываю это в моем календаре, беру на личный контроль, и, надеюсь, второй раз не нужно будет обсуждать, мы его доведем. Я вам только скажу, что новое всегда приходит тяжко, через горб, через колено. Конечно, нужна система — многое мы упускаем. Раз уж вы разговаривали с нашими людьми, то имеете о них представление; они ни в коем случае не ангелы — с ними приходится воевать и воевать, вместо того чтобы вместе работать. Каждый день воевать с косностью, безответственностью, элементарной безграмотностью, иллюзиями, что мы любой вопрос шапками закидаем, если только захотим. И мы ведь тоже не боги — иногда и сил не находится.

Кадры нужны. Грамотные, надежные кадры, без них ничего не сделаешь, а где их взять? Они в поле не растут, самим растить надо. Вы с Гаевским разговаривали — он, конечно, не лучший главный инженер, но вполне средний; так он меня уже не устраивает! Я работаю с ним, но мне приходится его ежедневно перевоспитывать.

Или вот Пикулин. Завяз в бумагах и не может никак выпутаться. Я ему иногда говорю: брось ты их, эти бумаги, вылези на объекты, займись делом! Съездит, загорится чем-нибудь, позанимается, и опять в бумаги, как в тихий омут.

Это звенья наиболее серьезного уровня, не говоря уж о прочих.

А что шлангов не было для пуска агрегата — это отговорка для тех, кто не занимался делом, а искал легких путей; раз они выпускаются, значит, их можно достать. В этом весь смысл всякого новшества — переступить через «нельзя». В этом я стараюсь убедить своих подчиненных, ибо в моих руках нет иного орудия власти, кроме убеждения.

А что касается агрегата, я думаю, он у нас все-таки будет работать. Или Гаевский у меня вылетит, или он механизирует наклейку кровли!

Значит, хотите узнать, как было дело? Я расскажу. Я все расскажу! Потому что действительно обидно. Даже не за себя — что я? — а то что мы, хуже американцев, что ли? Зачем покупать патент, золото тратить, когда свой есть? Ладно, начну, как говорится, от печки, чтоб и понятней было, и самому легче рассказывать. Я хоть и инженером числюсь, а рабочий я, всю жизнь руками работал, и все по кровельному делу — с мягкой кровлей дело имел. В общем, знаю, откуда деньги растут и почем килограмм рабочего пота. И с крыши падал, и битумом обваривался, и руки к стылому железу примерзали — все было. Вот сначала — рабочим, потом — бригадиром. И была у меня мысль такая: как бы ее перехитрить, эту работу, механизировать бы. Ну ладно. Операций много, на каждую своя хитрость, а больше того — знать надо. И я все ж таки эти операции помаленьку механизировал; где сам докумекаю, где с ребятами, а где что и подсмотришь — честно признаюсь, врать не буду. Технический, можно сказать, шпионаж, в местном масштабе. Да и все помаленьку помогали. Короче, первая моя схема с полной механизацией появилась лет, как бы не соврать, этак десять назад.

Ну ладно. Говорят: надо бы опытом поделиться, написать про механизацию! Я говорю: пишите, я не умею. Нет, говорят, механизация — твоя заслуга, а ты человек рабочий, напишешь — прославишься, и мы возле тебя погреемся, мол, — шутят. Я считаю, это неправильно. У одного талант — с железками возиться, у другого — перышком водить, а то раз я рабочий, так умнее всех меня показать надо? Кому очки втираем? Короче, прислали девчонку из отдела, она написала, дала мне подписать, послали, напечатали в строительном журнале. Отсюда и началось. Я уж и забыл про статью-то, уже дальше схему переделываю — смотрю, начинают ездить ко мне гости — инженеры разные. Беседуют, рисуют. Я тоже мух не ловлю — расспрашиваю, как у них дела, что новенького, да на ус мотаю. Наш народ прост, только заведи его, он тебе все выложит, да еще и приврет, просто так, от щедрости душевной.

Ну ладно. Вдруг — как гром среди ясного неба! — чей-то грозный запрос: есть ли заявка на мою схему в патентном бюро? Видите ли, кто-то раскопал, что появился американский патент с описанием похожей схемы. А какая, к бесу, заявка? Помню, поговорили, что неплохо бы подать заявку, да и забыли. Запросил я для интереса копию американского патента. Точно, похоже! Идея та же. Мне интересно стало — кто же на самом деле первый? Моя-то схема немного раньше в журнале вышла, чем их патент зарегистрирован. А с другой стороны — возможно, параллельно работали; и у нас, знаю, многие кумекали над механизацией. Просто я первый сделал, потому что, наверное, раньше всех начал. Меня, конечно, заело: что я, хуже какого-то там Сэма Хеллмена? После запроса сразу зашевелились, помогли мне оформить заявку, описание сделать — у меня-то уже схема поновее была отработана!

Ну ладно. Так же вот приезжает один. Серьезный. Пощупал с разных сторон мою механизацию, поговорил о том, о сем. Говорит: приглашаем вас работать в Москву инженером в наш научно-исследовательский институт механизации строительства — НИИМС сокращенно. Я засмеялся: какой из меня инженер, да еще в научном институте? У меня девять классов, довоенных еще, а что аттестат за среднюю школу есть — так это, можно сказать, липа: походил как-то в вечернюю школу, думал образование продолжить, да тяжеленько — ну, мне выставили из снисхождения оценки и дали аттестат. Смотрю, не отстает. День, второй. Я ему: у меня, говорю, год до пенсии остался — мне пенсия положена раныше срока за вредность, с горячим битумом дело имею. Год пройдет — посмотрим. А он: так это, говорит, проще простого устроить — вы год будете работать рабочим в экспериментальном цехе, и будут, мол, у вас документы на пенсию за вредность! Зато мы предоставим вам возможность работать над своими идеями! Все условия оговорим договором: работа, зарплата, квартира.

Ладно, говорю, подумаю. Сказал жене. Старуха тяжела на подъем, а тут обеими руками голосует — у нас тогда дочь в Москве, в аспирантуре училась. Да захотелось вдруг обоим поменять место жительства. Рассудили так: живем одни, приросли к месту, как пни, и света не видали, а дети — в разных концах страны. Они люди образованные, с удовольствием поедут и родителей повидать, и на Москву поглядеть, по театрам да по музеям походить. Оно и непривычно, конечно, — людей к старости тянет к земле, к тишине, к природе, а мы, наоборот, в самую толчею лезем. Но уж очень мне захотелось поработать на идею, а они у меня были, идейки-то, хоть и помалкивал пока, однажды обжегшись. Ну, а старуха моя — как я захочу. Ладно, говорю москвичу, съезжу, посмотрю, что там у вас за условия.

Съездил я в Москву, посмотрел на этот НИИМС. Девятиэтажная громадина, занимает целый квартал на окраине, во двор зайдешь — неба не видать. В мастерских все как полагается: пилят, режут, строгают, варят железо; показали кое-что из продукции, от финтифлюшки с вот такой наперсточек до махины с трехэтажный дом, которая за день гору перероет. Согласился я. Разве знал, на что иду, какая кухня предстоит? Как говорится, простота хуже воровства. Работал бы себе бригадиром — и, возможно, не меньше бы сделал, если не больше. Да чего говорить-то теперь, жалеть прошлогодний снег?

Ну ладно. Переехали мы. То есть сначала я. Дали мне комнатенку в общежитии, жил около года, пока однокоматную квартиру не получил. Жена приехала. Были у нас сбережения, построили мы двухкомнатную кооперативную, обставились. Так что с этой стороны все нормально. А с работой — труба.

В общем, включили в план тему, выделили деньги, место в цеху, приставили инженера, и начали мы с ним работать. Он в отделе бумаги пишет, я в цеху. Приду к нему, спрашиваю: «Что ты все пишешь?» — «Отчет», — говорит. «Да какой отчет? — спрашиваю. — Дела-то еще нет». — «Так полагается, — пожимает плечами. — У нас отчеты не по делу, а по времени». Для меня это все внове, дико было. Теперь я стреляный воробей, никакого инженера мне не надо, сам отчеты писать научился. Это просто — написал один, помучился, а потом бери за образец и штампуй хоть до скончания века. А сначала непривычно было. Как представишь, что на всех девяти этажах сидят и отчеты пишут...

Но не это главное. Главное — деньги всегда кончались. Только пошла работа, все хорошо начинает складываться — бах, объявляют: деньги на тему кончились. Туда-сюда — бесполезно. Инженера моего на другое дело ставят, а я им — свои условия: мне плевать, что деньги кончились, я приехал сюда не время провести, мне надо свою идею проталкивать. Ну ладно. Предоставляют самому себе. Спасибо хоть зарплату платят исправно и другими делами заниматься не заставляют, смотрят сквозь пальцы на мою самодеятельность. Но детали-то никто за спасибо не сделает! Приходится заказывать на свои, а много ли своих? Агрегат на них не построишь. Правда, худа без добра не бывает, из любого положения всегда выход есть: сам научился и строгать, и сверлить, и варить этот металл.

Около трех лет, однако, прошло, пока агрегат собирали, упрощали, сокращали детали, время сборки, разборки, чтоб удовлетворял всем требованиям. В общем, обсосали, как говорится. Провели окончательные испытания, сделали чертежи.

Однажды американцы привезли в Москву свою выставку строительных машин. Я тоже пошел. Стоит там и кровельный агрегат. Не агрегат, а конфетка! Конечно, с такой базой можно чудеса вытворять — посмотрел я в проспектах да на макетах, а ты попробуй из ничего конфетку сделай! В общем, насчет качества, как говорится, о’кей; но вот что замечу: преувеличенная слава про них, что они прекрасные инженеры. Разочаровался я в них — у нас в кой-каких местах даже остроумней получилось. Ну а где у них интересней, тут уж я в оба глядел да на ус мотал — мне ни рисовать, ни чертить не надо, только глазом глянуть, и готово. Потолковал я с ихним инженером, представителем фирмы. Через гида, конечно. Скажу, что хлопец-инженер звезд с неба не хватает — кое-какие тонкости объяснить не мог. Тут не секреты, не тайны, я хитрость от простоты всегда отличу. У нас, конечно, тоже хватает дубовых ребят-инженеров, но я думаю, дубового-то не пошлют за полсвета государство представлять? В общем, повидал я иностранцев и так скажу: русский ум хитер, только остроты ему не хватает — уж так иногда намудрит, что и сам диву дается.

Ну ладно. В общем, сделали мы чертежи, заключили договор с этим злосчастным главком, мать бы его плакала. Его нам министерство дало — у них там через Госстрой разнарядка, кому что внедрять, я этих тонкостей не знаю. Выслали чертежи, ждем сигнала, то есть когда по нашим чертежам агрегат изготовят, чтобы начать совместную обкатку. До седых волос дожил, а тут бес попутал. Как мальчик, решил почему-то, что только покажи всем наши чертежи — сейчас же ухватятся, не оторвешь. Надо сказать, не я один тут виноват — все так в НИИМСе думают. Считается, что довел идею до чертежей — значит, три четверти сделано, а раньше — грязь, пустая возня и всяческие неудобства: командировки, простуды, ругань с бестолковыми и прочее — в общем, внедрение. Но я-то знаю, что мне нужно: чтоб мой труд не пошел прахом, чтоб люди моим агрегатом работали.

Ну ладно, рассуждения рассуждениями, а все ж таки к делу поближе. В общем, жду я сигнала. Начался третий квартал — звоню в главк: как у них дела, готов ли агрегат — с начала третьего квартала по договору должны были начать испытания. Отвечают: не готов. Звоню через две недели — опять не готов. Еще через неделю — еще просят подождать. А ждать уж некогда — осень с дождями на носу, а там зима, усложняются условия. Отправляем ульимативное письмо: так и так, мол, ждать больше нельзя, ровно через неделю агрегат должен быть готов, приедет наш представитель. Я то есть.

Как словом, так и делом — неделя прошла, взял я командировочные, сел в самолет и полетел. Прилетаю — сразу в главк. Первого зама начальника главка — они обычно новой техникой ведают — на месте нет. Я — в техническое управление. В большой комнате отгорожен в углу кабинетик, и начальник там, с кем-то занят — так мне сказали женщины, что сидели в большой комнате. Я сел за пустой стол подождать. Сижу, жду, помалкиваю.

Тут мне хочется немножко о тех женщинах сказать, потому что, когда я посмотрел да послушал их, сразу понял, какая тут обстановка. Они-то на меня не обращают внимания — ну старик и старик, чужой, безвредный. Вроде все делами заняты, а присмотришься... Одна ногти чистит, другая силуэт платья рисует, третья ящик стола выдвинула и читает книжку, а ручку держит наготове над листом бумаги — на случай, если кто войдет, четвертая вот такой стопой папок загородилась и, знаете, каждую волосинку в своих бровях изучает в зеркальце. И все сразу говорят — негромко, но быстро. Разговорчики эти тоже многого стоят — я их сейчас помню, очень уж они мне в голову запали. Одна говорит: «Какой я сегодня сон видела!» Все, конечно, головы к ней — и в голос: «Ну, какой? Про любовь? С чужим целовалась?» — «Да нет, — отвечает. — Будто я — в той ночной рубашке, что вчера в универмаге видели!» — «А‑а, беленькая, что в уголке висит?» — «Да‑да!» — «Отделка еще на груди кружевная, а здесь рюшечки?» — «Да‑да!» Другая говорит: «А каких вчера соболей продавали! Я чуть не умерла!» Третья: «А слыхали, Нина Григорьевна опять на бюллетене? Как сокращение штатов — так она на бюллетень, а потом в отпуск. Ох и хитра — проверить бы, как она болеет!» А четвертая: «Вот этот мужчина, что был сегодня, — как вы думаете, он женатый или нет? Интересный такой мужчина...» А потом — по новому кругу, и меня, знаете, не стесняются. До чего можно дойти, а?

Ну ладно, дождался я начальника, вышли от него люди, я зашел. Отрекомендовался, как полагается, изложил суть. Сидит такой невысокий плотный мужчина, фамилия у него — Пикулин, это я раньше узнал. Достал он свой экземпляр договора, припомнил все, что нашего дела касается, — я еще удивился: какая память! — и начал объяснять, что агрегат включили в план тресту Проммашстрой, передали ему наши чертежи и он уже должен быть готов, что дело это хорошее, что они с первым замом беседовали насчет агрегата — он одобряет, что у них даже есть план: как только Проммашстрой внедрит его, выделить одно стройуправление, чтобы оно все кровли по городу делало агрегатами, с дальнейшим расширением на весь главк. Что такая постановка вопроса потребует комплексного решения других вопросов: обучения, научной организации труда и так далее — и что в этом им должен помочь НИИМС — для этого главк планирует продлить с ним договор на следующий год с увеличением суммы.

Я, конечно, не был готов к такому разговору, хоть и рад, что так встречают. Сижу, хлопаю глазами, бормочу, что идея интересная, что у нас в институте над этими вопросами работают, но я не компетентен, это надо с директором или хоть с начальником отдела. В общем, путаница получилась; я ведь не доложил, что я самый что ни на есть рядовой и за институт не отвечаю. Он-то считает, что, если я инженер, да еще из Москвы, со мной можно о высоком потолковать, а там считают, что, если я не инженер и не научный работник, тему разрабатывать не имею права — нет в «Положении» такого пункта. Мне, собственно, все равно кем числиться, должность меня не изменит, но просто неудобство получается — как в какой-нибудь комедии.

Короче, я терпел, терпел этот разговор про высокие сферы и говорю: «Извините, я приехал испытывать агрегат — давайте поближе к делу», а он на меня смотрит недовольно, даже покраснел — наверно, не привык, чтобы его перебивали. Я, конечно, не знаю, как себя надо вести в таких организациях: выдержал я этот взгляд. Он берет трубку и звонит, как я потом понял, главному инженеру треста Проммашстрой. Долго он разговаривал про какие-то дела, потом в самом конце, между прочим — про агрегат и про меня. Пожурил главного инженера, положил трубку и говорит: «Поезжайте в трест, к главному инженеру Гаевскому. Агрегат, похоже, до сих пор не готов, но он заверил, что на этой неделе закончит. Поможете собрать, а главное — наседайте на них, а мы тут со своей стороны примем меры. Копелев вернется — я ему доложу. Вы только информируйте нас», — и записал что-то в перекидном календаре.

Отправился я в трест Проммашстрой с настроением иже среднего. Приезжаю, захожу к главному инженеру — он уже ждет. Опять любезные разговоры о пользе механизации. Я говорю: покажите агрегат, в каком он состоянии? Он вызывает секретаря и просит кого-то там разыскать. Она часа полтора искала по всем телефонам и рациям, два раза входила докладывать, что не могут найти, он: «Найдите!» А сам продолжает работать: звонит по телефону, отвечает на звонки, что-то пишет, кого-то вызывает в кабинет, к нему постоянно входят и выходят, он разговаривает с людьми, распекает, убеждает. Я сижу тихо в сторонке, слушаю от нечего делать, и у меня такая мысль начинает мелькать, что вот люди заняты очень серьезным делом и вот в эту массу дел, в этот многотысячный коллектив с миллионными оборотами лезу еще я о своим мизерным агрегатишком, который заменит каких-то там пять-шесть человек. Надо ли это кому? А потом подумаю-подумаю, вспомню, что есть же главк, миистерство, они-то планируют — значит, надо.

Тут является в кабинет тот, который нам нужен — как том оказалось, главный механик треста Полещук Василий Иванович. Гаевский, главный инженер, говорит ему: «Вот приехал инженер из института испытывать агрегат — давай докладывай готовность». — «А что докладывать-то? — бурчит главмех. — Я ж вам уже докладывал — не готов. Подшипников, насоса и бронированных шлангов снабженцы до сих пор достать не могут». — «Ясно, — говорит Гаевский. — Снимаешь, значит, с себя вину?» — «Н‑не совсем, но и другие тоже...» — «Ишь какой заботливый — боишься, как бы других не забыли? А ты о других не пекись, ты за себя отвечай, — давит на него Гаевский. — Хорошо, бронированные шланги — дефицит, а что, насоса и подшипников сам не мог найти? Понятно, что это не грибы: захотелось — пошел нарвал. Грош тебе цена как главному механику, если руками разводишь!» — «Да ведь все же самому невозможно достать, Яков Самойлович! — взрывается главный механик. — На прошлой неделе вы мне выговаривали, почему я сварной кабель и тросы для лебедок не достал. Я ж не снабженец!» — «Ты мне вопрос не уводи! — тоже повышает голос главный инженер. — Хочешь, я сам сейчас сяду на телефон, обзвоню все до единого тресты в городе и через час где-нибудь да найду и насос, и подшипники?» — «Большая разница: главный инженер звонит или я — масштаб другой! — «В своем деле ты должен быть больше главного инженера!..» И понеслись во все тяжкие, полетели пух-перья. Я давно заметил: дело туго, когда два старых строителя собрались спорить. Уж до того ловки — что тебе акробаты, за словом в карман не лезут и один другому ни за что не уступит. Хорошо, что тут снабженца нашли, пришел в кабинет, Гаевский на него перекинулся, с него начал стружку снимать, а Полещук сел, отдувается, вытирает платочком шею и бормочет что-то — досталось-таки ему. Снабженец же хоть бы что — пожилой такой, спокойный и тертый-перетертый, видно, что и тереть уж тут больше нечего. Сел, спокойненько под ругань Гаевского вынул блокнотик и монотонно так отвечает: туда-то написали письма тогда-то, туда-то подали заявки тогда-то, туда-то и туда-то звонили тогда-то, будет в четвертом квартале, и все мы должны сказать спасибо и прыгать до потолка, потому что снабжение — не пожарная команда и не кондитерский цех, а у вас с новой техникой неувязочки получаются, надо было в прошлом году заказывать, чтобы нынче получить, что и пионеру известно. Гаевский попылил, попылил: «Что за чертовы порядки такие, с такими порядками, пока достанешь что-нибудь, техника старой станет!» — и притих. Не может ничем взять этого снабженца. «Ладно, — говорит, — ты мне за четвертый квартал головой отвечаешь, а мы будем думать, как выйти из положения. Бронированные шланги будем менять на простые», — и смотрит на меня. Я сказал, что простые не пойдут — высокая температура, требования безопасности. «Значит, будем менять на трубы с гибкими вставками или что-нибудь другое — безвыходных положений не бывает». Он тут же вызвал начальника КБ и дал задание: спроектировать замену.

Тут еще появился вежливый такой и цветущий молодой человек, Лунин, главный инженер СУ‑17, — в общем, собралось целое собрание. Гаевский усадил Лунина и устроил ему допрос: готов ли объект для испытания агрегата, есть ли площадка, подъезды, материалы, выделены ли бригадир и мастер. Лунин на все вопросы отвечал: все в порядке, все готово, дело за агрегатом.

Гаевский промыл еще раз всем мозги; кто-то начал было возражать — он оборвал: «Я вас слушал — теперь вы меня послушайте!» Назначил главного механика ответственным за пуск агрегата, велел ему оформить протокол совещания и за каждым мероприятием закрепил всех присутствующих. Даже мне записали несколько пунктов. Все назвали срок исполнения. Получалось, за исключением добычи дефицитных шлангов, две недели. Большой, конечно, срок, но надежный — каждый знал, что называл.

И думаете, через две недели агрегат был готов? Как бы не так! Во-первых, они взяли для переделки старый битумный котел и даже как следует не очистили. Я сказал: «Нет!» Начали делать новый — в общем, с нуля начали, с самого начала. Во-вторых, дефицитных деталей гораздо больше оказалось, чем Полещук называл, — просто до них еще дело не дошло, вот он и не знал. В‑третьих же, Полещук, как только увидел, что я вплотную залез в работу, — сразу в сторонку, в сторонку и самоустранился. Без вдохновения человек. «У нашего начальства, — он мне мозги запудривал, — семь пятниц на неделе, и каждый день по пожару. Вчера им ваш агрегат синим огнем горел, сегодня — автокраны, завтра еще что-нибудь». — «А как же протокол, мероприятия?» — спрашиваю. «Э‑э, — машет он рукой. — Тут этих мероприятий...» В машину и — по своим делам, а без него никуда не сунешься, никто меня не знает, никто ничего делать не хочет. Я — к Гаевскому. Смотрю — тоже очень занят, не помогает. Я — к Пикулину. Пикулин поговорил со мной по-человечески, пожаловался я ему на свои дела, он мне — на свои. Звонит Гаевскому по телефону и опять между делом начинает ему выговаривать: «Яша, ну что же это ты...» Чувствую, от такого выговора, да еще по телефону, уснуть можно. Кабинетный человек, что с него возьмешь? Я выдержал еще денек для порядка и решил идти к самому главному у них по этим делам — к Копелеву.

Расскажу — это тоже к делу относится. К нему не так-то просто прорваться. Присмотрелся: в приемной постоянно народ, в кабинет заходят только по приглашению, да не по одному, а целыми партиями. Секретарь там сидит такая, знаете, красивая, вальяжная — не то что замухрышка какая-то у Гаевского в тресте. Сразу меня приметила: ага, чужак затесался! «Вы к кому?» — спрашивает, а я мнусь, чтоб тут долго не прохлаждаться: «Да по делу, мне тут надо кое-что». А сам, только очередная партия вышла, в кабинет норовлю проскользнуть. Секретарша же — никак не ожидал я от нее такой прыти — одним махом как вскочит, цоп меня за шиворот и вытащила из самых дверей, как волкодав крысенка. Вытащила и головой качает: «Что же это вы? А еще пожилой человек! У нас не принято так». Усадила рядом и объясняет культурненько, как у них принято. Выспросила все, я объяснил. Спросила еще, был ли я у Пикулина. «Был, — машу рукой. — Надоело уже — никаких результатов». — «Хорошо, — сказала и записала что-то. — Я доложу и скажу вам результат. Сейчас можете не ждать, а часа в три приходите. Все равно до трех окошка нет».

В три часа я — как штык. Секретарша приятно улыбается: «Ждите. В четыре — прием». Сел в уголке в кресло, чтоб не мешать, газетку из кармана вынул, читаю. Смотрю, без пяти четыре появляется в приемной Пикулин, а без трех — и Гаевский. Эге‑ге, думаю, да тут шутить не любят, тут быка за рога берут! Даже страшновато стало идти — не потому что мне что-то от этого будет, а просто страшно перед большим начальством. Помню, в молодости любого начальника боялся; пойти чего-нибудь попросить или бумажку какую подписать — ходишь ходишь вокруг, вспотеешь весь, на сто ладов передумаешь, что сказать, а зашел — и забыл. Потом-то попривык к маленькому да к среднему начальству, а к большому страшок по сию пору остался, будь он неладен... Да и Пикулин, и Гаевский, смотрю, тоже сами не свои — ходят на цыпочках, меж собой почти не разговаривают, а уж в мою сторону и не глядят.

В четыре кто-то вывалился из кабинета, секретарь говорит: «Заходите!» Зашли. Сидит за большим столом сердитый, мордастый — Копелев. Я глянул на него — крепкий мужик, думаю, ухватистый, посмотрю, как он с ними сейчас. «Садитесь!» — махнул он рукой вбок. Мы сели за боковой стол. Подошел, сел впереди. «Илья Савельевич Мартынов? — прочитал он по бумажке и поднял на меня глаза. — Докладывайте. Предисловий не надо, я уже знаю — сразу по существу».

Хорошо, что я сумел сориентироваться; и страх прошел — видно, уж кипеть у меня начинало от этих мытарств, а тут, кажется, должно решиться, будет дело или нет. Помню, показалось мне с секундочку, что мы вчетвером тут в очко схлестнулись: в банке будто приличный выигрыш, Копелев банкует, а я на первой руке. Поставил на весь банк и заказываю. Недобор, перебор или очко? Мне аж весело стало: ох, думаю, сейчас в моих руках — наказать этих ребят, Пикулина с Гаевским. Ушлые они ребята, но наказать их надо! Встал я и понес на них все как есть. «Здесь можно сидеть», — говорит Копелев, а я говорю: «Ничего, постою, я так злее». Начал с того, что я только по документам инженер, а на самом деле никакой не инженер, а рабочий, что меня институт пригласил из дыры в Москву изобретение довести до ума, чтоб за американский патент золотом не платить, а к тому это я, мол, что без предисловий не умею, тем более что в предисловии собака зарыта. Но все это я кратко, четко говорил, без лишних слов. Копелев сидит, молчит, кивает. Говорю: сколько отправили писем, телеграмм, сколько по телефону переговорено, чтоб агрегат изготовили вовремя! Заверили, что агрегат почти готов, а он почти и не начат! А вот мероприятия, которые мы составили в тресте, — помахал я бумагой — хоть бы одно мероприятие для смеха выполнили! Деталей нет, места нет, рабочих нет, к Гаевскому и Пикулину обращаться бесполезно...

Копелев поднимает глаза так, что кажется, сейчас громом шарахнет. А он тихо так: «Ну что, Гаевский, скажешь?» Гаевский: «Иван Платонович, но ведь все равно пустое дело! Бронированных шлангов нет, а без них — не запустить! Мое мнение — надо перенести на следующий год...» — «А что, шланги эти выпускаются в Союзе? — спрашивает Копелев. «Да, но строго фондируемый материал, мы на этот год не заказали, чертежи пришли только в начале года...» — быстро говорит Гаевский, а я смотрю на него и только усмехаюсь: вспомнилось, как он мне две недели назад доказывал, что шланги не нужны... «Отговорки ищешь, — перебил его Копелев. — Если бы хотел заняться, нашел бы и шланги, и все, что надо, а ты заниматься не хочешь. Вам бы все поглобальней вопросы. Сулил бы агрегат миллион — ухватился бы, ночей не спал — решал бы, как запустить, а агрегат мелочь, вам апломб не дает заниматься мелочью, положение не позволяет, каждый в большого начальника играет. Вот ты — только не ври — смотрел чертежи агрегата? Из чего он состоит?» Гаевский начал рассказвать довольно общо про котел, насос и шланги, сразу понятно, что с чужих слов. «Ясно, не смотрел, — машет рукой Копелев. — Ну а ты, Пикулин, знаешь?» Пикулин начал объяснять еще хуже, все округляя воздух руками, — ужом вьется, но виду не подает. Копелев послушал-послушал, покачал головой и говорит: «Вот так... Только и умеете, что руками водить и умные физиономии делать, а признаться смелости нет, что не знаете. Вот он, стиль вашей работы. Все Наполеоны, все готовы руководить взмахом руки. Я не хотел бы лично вас, Гаевский, оскорблять, но это не от большого ума, а, скорей, от лени и зазнайства. Уверен, что ни главный инженер стройуправления, ни прорабы, ни мастера ни чертежей, ни принципа агрегата не знают — зачем подчиненному знать, если и начальник не знает! — Копелев говорил спокойно, даже устало, не повышая голоса. — Вот вам ваша техническая политика... А наверное, спишь и видишь, что бы такое придумать, чтобы шарахнуть производительность сразу этак процентов на сто десять? Ты толковый человек, Яков Самойлович, я знаю, но ничего не придумаешь — все уже придумано до тебя, а тебе надо засучить первому рукава и работать, работать над этим каждый день и своих подчиненных приучать к этому. А таких людей, как Илья Савельевич, привечать надо, условия создавать — смотришь, он тебе и подарит полпроцента производительности...» В общем, в таком духе он накачивал Гаевского, а тот сидит тихий, как мышка, и только голову клонит — стыдно все-таки такому человеку, как мальчишке, нагоняй получать. И Пикулин тихонько сидит, чует, что и к нему все это относится, что и ему еще Копелев даст копоти, только без нас — неудобно при нас своего распекать. В общем, накачал он их. Пожал мне руку и пожелал успехов. А Гаевский с Пикулиным пообещали, что примут меры.

И что мы за народ такой? Без того чтобы начальство рявкнуло, никак не обойтись.

Ну ладно. Вроде пошло дело. Выделили место, начали готовить детали. Да я уж и с людьми в трестовских мастерских перезнакомился; кто может помочь, с теми и схожусь. Начальник мастерских неплохой человек оказался, один бригадир на металлообработке с интересом к делу отнесся. А особенно мне приглянулся там один парняга — Серегой его зовут. Молодой, грамотный, горячий, и, главное, все у него на месте: и руки, и голова, и душа. Полещук привез старый насос, в работу не годится. Я решил, чтоб не искать другой, не терять время, потертые детали в нем сделать заново. «Сделаешь? — спрашиваю Серегу. — Но учти, изделие сложное, такие только по деталировочным чертежам точат. И допуски машиностроительные». А он мне: «Да что вы объясняете? Сам понимаю. Я, — говорит, — наоборот, люблю, когда головой пошурупить надо». И сделал. Я выпросил этого Серегу себе в помощь; без него мне бы и агрегата не поднять. А сам он рыжий-рыжий. Я со своим братом, с рабочим классом, — запросто. Говорю ему как-то: «А ну, рыжий, схимичь-ка мне вот здесь». А он улыбается. «Не рыжий я, а золотой!» И правда, золотой человек. Он мне и точил, и варил, и клепал все, что надо. А когда не могли достать электродвигатель для катка — приволок электродвигатель. Я спрашиваю: «Где взял?» Смеется: «Где взял, там больше нет». — «Украл, что ли?» — «А какая вам разница? — отвечает. — Я так понимаю: если там он без дела, а здесь на пользу, значит, правильно делаю». Я больше и пытать не стал, думаю: черт с ним, мне достанут, так заставлю на место отнести.

Через две недели — это считай, больше месяца прошло уже, как я приехал, — агрегат был почти готов, но без шлангов. Начальник КБ разработал подачу трубами, но, во-первых, тяжело и громоздко, а во-вторых, в гибкие соединения опять бронированные шланги заложены. «Что ты мне эти шланги снова суешь! — ворчит на него Гаевский. — Ведь снабженцам все равно, что двадцать, что двести метров доставать! Двести даже легче — не будет же завод нам в кошелке продукцию доставлять!»

И тут я узнаю, что откуда-то пришел приказ срочно заканчивать объект, на котором намечали крышу агрегатом сделать.

Я — к Гаевскому. «Чего вы волнуетесь? — говорит он. — Пусть Лунин начинает. Никуда он не денется, агрегат подключим по ходу дела». Но сам, смотрю, тоже беспокоиться начинает — как бы опять до Копелева не дошло. Вызвал начальника КБ с проектом. Тот принес. Смотрю: трубы и вставки из резинового шланга: «Не пойдет, — говорю, — по условиям безопасности». — «А вы посмотрите внимательней», — говорит начальник КБ. Посмотрел я внимательней, прочел все примечания. Да‑а, не так прост начальник-то — столько оговорок заложил, что, если их всех выполнять, работать невозможно. «Нет, говорю, — я против».

Два часа Гаевский бился со мной.

И зачем я только тогда согласился? Уговорили, как дурачка! Знать бы, что из этого получится! Лишний раз жизнь доказала: умри, но стой на своем, если прав!

Чего-чего, а этого у него не отнять — уговаривать он умеет. Слона заговорит, а где уж мне. Научные решения, говорит, очень и очень часто разбиваются о практику, на производстве все приходится упрощать и заменять. Дюжинами он мне приводил примеры, как они применяют проекты, потому что институты закладывают в них все поновей да посложней. Но главное, чем он мотивировал — что бронированные шланги могут прийти в самом конце года или даже в начале следующего, а агрегат уже может работать, давать эффект, люди будут привыкать к нему, учиться работать. И потом, почему мы должны страдать от невыполнения плана новой техники? Дело даже не в премии, а в том, что оно испортит все показатели, хотя и премия — тоже немаловажная вещь: людей надо поощрять. Да вы, мол, и сами, я думаю, не возразили бы получить вознаграждение за свои хлопоты, и ваше руководство возражать не будет, если вы привезете акт о внедрении, — ведь и ваш институт будет оформлять премию...

И еще одна деталь была, черт бы ее побрал, и я ее, конечно, в уме держал. В этом году истек срок моих авторских прав, и охота была получить хоть какую-нибудь сумму — я уж не говорю о тысячах, а хоть бы свои собственные расходы перекрыть, хоть бы перед старухой оправдаться и чтоб хоть она за меня порадовалась.

Короче, согласился. Гаевский тут же дал задание Полещуку в два дня изготовить подачу. А я занялся бригадой — начал с ней занятия проводить.

Бригада, я посмотрел, неплохая, бригадир тоже неплохой, толковый. Рабочий класс, я вам скажу, — он ведь разный бывает: или ему двадцать, или сорок лет; или у него пять, или у него десять классов образования; или они по одному, или вместе работают. Опять же, какая бригада и какая работа. Кровельщики, я знаю, всегда дружно живут, народ все здоровый, громкий, спокойный — работа такая: суеты не терпит, все особняком, наверху, ближе к небу.

Раньше, я помню, залезешь на крышу и душа радуется. Все лишнее внизу осталось, а здесь благодать: солнце, ветер, небо, кругом далеко видать синий простор. Хорошо это действует, успокоительно, до сих пор люблю. Теперь, правда, немного по-другому: стоишь и смотришь, и видишь уже не солнце и не небо, а город перед тобой, другого края не видать, где-то за горизонтом, и все крыши, крыши, крыши, заводы, дома, фабрики, школы, больницы — и под каждой крышей, знаете, люди — город, он аж шевелится весь — столько людей, и столько среди людей неурядиц, горя человеческого, столько крови, пота, нервов, что кажется, не только человек состоит из крови, пота, нервов, а весь город и что кровь эта, пот и нервы у меня с ним общие, и, когда он шевелится, чувствую, как мне больно от его шевеления.

Да, Раис Наретдинов — неплохой бригадир. Но неплохой — еще не значит хороший. Как-то я все не мог его понять. Хочу «завести» его, обратить в свою веру, чтоб верил в механизацию — без этого нечего и начинать, а он вроде бы и согласен со мной, а в глубине души, чувствую, все эти насосы, краны, двигатели для него — какая-то фантазия чудака.

Ну ладно. Веду занятия, заинтересовать стараюсь, рассказываю, как сам начинал, собирал по железке свой первый агрегат, как в Москве работал, как видел американский агрегат. Смотрю, ребята начали вопросы задавать. Вопросы — это уже кое-что.

В мастерских в это время собрали подачу из труб — не ожидал я, что Полещук так развернется. Привезли мы агрегат, загрузили битумом, заправили соляркой — и поехали! Мне всего пять человек на обслугу надо; сам бегаю туда-сюда, командую. Серега из мастерских мне и тут помогает по собственной инициативе. А остальные глазеют. Стоят, томятся, дышат в затылок и шуточки отпускают. Я говорю Раису: убери ты лишних ребят, займи их! Он прикрикнет, отгонит, даст работу — смотришь, через час снова тут. Толкутся, мешают.

Тут еще мастер приходит, Сельдюков Геннадий Степанович, молодой, грубый парень. Понятия не имеет, что такое агрегат, не интересуется, а тоже покрикивает. Ворчит: «Развели тут эксперименты, а толку-то? Работа стоит, понимаешь!» И матерится еще, сопляк. Вот уж чего не терплю: когда руководитель матерится при рабочем. Я сам рабочий, сам умею загнуть в сердцах так, что в кишках отзовется — но это же когда сил нет, когда ты уже на пределе душевных возможностей! А тут встанет над тобой самодовольная ряха и рассыпает трели, и гадаешь: то ли он похвалиться хочет — экой я молодец, не хуже тебя умею, то ли сказать больше ничего не умеет, то ли он хочет сказать: я такой же, как вы, ребята, свой! А мне жалко таких: не умеет он того, что ему перво-наперво уметь надо — разговаривать с людьми. Жалко, а за него не сделаешь! Но там, на крыше, мне этот мастеришка в конце концов надоел, не выдержал я: «Иди ты к черту, — говорю, — не мешай работать». А оно и в самом деле три дня не шло у нас: то там не идет, то тут заело — что ни говори, самоделка, кустарная работа.

Через три дня дело как будто пошло — агрегат заработал, ребята на своих местах освоились. И только пошло — даже показать ничего не успели, часа полтора всего и поработали — несчастный случай! Лопнул резиновый шланг на гибкой вставке — размяк-таки от температуры, и то ли перегнули его, то ли наступили, — в общем, брызнуло и окатило двоих из тех, что толпились и глазели. Хорошо, обошлось без тяжелых травм — глаза целые, а шкура новая нарастет, не они первые. До сих пор у меня на них зло осталось — сколько им талдычили: уйдите, ребята, от греха, не мешайте! А на себя злиться-то надо; записал же начальник КБ в проекте: ни одного лишнего человека на крыше! Не хватило характера выдержать эти чертовы пункты.

Через час нагрянула инспекция, какие-то начальники — снимать показания, составлять акт. Меня чуть не за шиворот, как главного виновника. Я упираюсь: нет, говорю, давайте разбираться и — всем сестрам по серьгам. Тут же и Гаевский, и начальник КБ, и Лунин, а я им намекаю: пожалте, мол, на первый план — я-то здесь, если юридически разбираться, человек посторонний, поработать еще за вас могу, но уж отвечать давайте сами!

Акт составили. Суть, конечно, слегка завуалировали. Ладно, мне не до этого. Главное для меня сейчас — агрегат остановили, инспекция категорически запретила работать. Что делать? Голова кругом идет, сердце ноет от этих передряг. Я уж валидол с собой таскать стал, чуть что — раз под язык!

Звоню на работу, в Москву, докладываю обстановку: так и так, мол, работу не выполнил, устал, возвращаюсь. Между прочим, с Москвой я частенько разговаривал: то командировку продлишь, то с женой вечерком разговор закажешь. И когда звонил на работу, обязательно просил, чтоб бронированные шланги искали. А тут говорят: нашли сорок метров! Я аж подпрыгнул.

Слетал я в Москву. Передохнул дома три дня — больше не выдержал; выписал новую командировку, упаковал шланги — снял еще до последнего метра все старые, взял машину, повез в аэропорт...

Прилетаю и даже не звоню, чтоб прислали машину, — не теряя времени, доволок мешки до стоянки, взял такси, погрузил и приехал прямо на объект. Еду в такси, упрел, как лошадь, и чувствую — что-то плохо мне от самолета, от этих мешков, от беготни перед этим с оформлением командировки. Короче, когда еще из самолета вылез, меня уже покачивало, а тут просто не продохнуть — останавливается сердце, проваливается куда-то, в глазах муть, ходуном все идет, кругами какими-то. Ладно, думаю, отдышусь, совсем немного осталось, надо взять себя в руки. Едем через город, аптека попалась — я говорю шоферу: погоди малость, сбегаю-ка я, заряжусь валидольчиком, не могу в карманах найти. Зашел, купил стандарт, взял одну под язык. Отпустило вроде.

Приехали, я шланги выгрузил, отпустил машину. Смотрю, а объекта узнать не могу: все гладко спланировано, и уже асфальт укладывают. И бригады Наретдинова нигде не видать. Спросил я, где они, мне отвечают: на другой стороне. Пошел искать, нашел. Смотрю, нет у них агрегата. У меня сразу беспокойство, спрашиваю Раиса, где он? А он пожимает плечами. «Мастер, — говорит, — велел бульдозеристу, что здесь траншеи засыпал, отвезти куда-то. Кажется, в мастерские». Я ему еще сказал: «Почему же ты не знаешь? Ведь он же твой теперь?» Кинулся я к мастеру — мастера нет. Я в мастерские — агрегата тоже нету. Я туда, сюда. И тут, просто случайно, увидел его, когда снова к объекту подходил. Там пустырь такой за складами и не то овраг, не то болото внизу, мой агрегат лежит тут на боку. Я подошел, смотрю — патрубки все погнуты и битумом забиты. Ну кому это варварство нужно? Пошел, а меня аж качает; подобрал я какую-то не то палку, не то кусок трубы на всякий случай, поддерживаться, а не то еще, думаю, упаду — вот смеху будет! И тут Сельдюков, мастер, выходит, ругается с кем-то. Я подхожу, говорю: «Что же это такое? Как вы так можете, а? Бессовестный вы человек — молодой, а бессовестный!» Он сначала-то растерялся, бормочет: «Я не виноват, бульдозерист в траншею уронил, сварщика выделим, исправим...» А я напираю: «Что сварщик, что бульдозерист, когда вы сами так относитесь! Вы варвар, вы преступник, — говорю и уже остановиться не могу, а самого аж колотит, — вы просто бездельник здесь, раз не можете...» — «Ну вы! Слишком много позволяете себе!» — повернулся и хочет уйти, а я загородил ему дорогу и говорю: «Нет, вы так просто не улизнете, я вам все-таки объясню!» Он хочет уйти, а я ему все загораживаю и загораживаю дорогу, и тут-то меня и прихватило. Сначала, гляжу, мастер будто чего-то испугался, глядя на меня. Я еще усмехнуться успел: нагнал-таки я на него страху, запомнит на всю жизнь, как технику бульдозерами спихивать! И только тогда почувствовал: вот как будто ножичек вогнали мне под самое сердце и повернули; хлюпнуло там чего-то, дернуло меня всего, в глазах красным светом полыхнуло, а потом будто мастер надо мной взлетает, взлетает, а я в землю ухожу.

Опомнился я в больнице, в палате, уколами меня накачивают. А сердце будто вырезали и вместо него — рана. Хочу рукой потрогать, а мне говорят — не шевелитесь! Ого, думаю, загремел так загремел! Аж по́том весь пошел — страшно стало и в то же время как и весело: живой — значит, еще поживу, побарахтаюсь! Разговоров-то я уже наслушался среди своего возраста об этих инфарктах, знал уже, что штука серьезная, не один, как говорится в наше время, коньки отбросил. Старухе, говорю, только ничего не сообщайте, а то ведь припрется сюда!

Вот такие, значит, дела. Ну ладно, отвалялся я сорок суток в той больнице. Старуха моя, конечно, прискакала. Уж я ее ругал: зачем тебе это? С ума сошла, что ли, самой свалиться захотелось, этакую-то даль, в чужой город припереться? Скоро сорок лет, как живем вместе, а все как молодая поворачивается. Нашла где-то где жить, носит мне яблоки, сметану, творог, будто я роженица. А все ж таки оно и веселей, и дело с поправкой лучше пошло. Говорю ей как-то: «Съезди, пожалуйста, в трест, найди бригадира Наретдинова да узнай, как там агрегат?» Эх, как поднялась она на меня! Нету, говорит, твоего агрегата и не будет во веки веков, потому что сдохнешь ты со своим агрегатом, одной ногой в могиле, а все не уймешься, чихни ты, говорит, на нее, работу эту, о себе подумай! И понесла, и понесла — не рад, что и вякнул.

Иногда и сам думаю: а зачем, действительно, мне это сдалось? Растратил я свое, хватит, пусть молодые работают, как хотят, пусть сами до всего доходят. А не хотят — не надо; придет время — понадобится им и мой агрегат, и вытащат из пыли и грязи, а не найдут, так новый изобретут. Понадобится! — тут и к бабке не, ходи, не гадай. Мне-то зачем, старику, волноваться? Доказать что-то молодым? Слабость это моя стариковская, что ли? Есть разные слабости, замечаю за собой. Вот в кино увидишь что-нибудь такое сердечное или хоть на улице слабого человека или дитя обижаемое — сердце заходится, слезы подступают, и спать потом трудно. А ведь были нервы — грех жаловаться. И война, и восстановление, да и вся жизнь такая была, если поразмыслить: радости мало, а только работа и работа, чтобы кусок хлеба или пальтишко у детей. Но праведный кусок, как учил отец. Выдержали.

А на нынешних посмотришь, и хочется иногда снять ремень — да по мягкому месту, да носом, да носом его в нашу-то жизнь. Нам черная работа досталась, мы землю рыли, камни таскали, мы фундамент закладывали, чтоб красивое здание построить, мечту, так сказать, свою, не для того чтобы вы на этом фундаменте барами развалились, отъевшись-то на белых булках.

Да, и такие мысли приходят. Не праведники мы — не надо так уж из нас праведников делать.

Вот так подумаешь-подумаешь, а, как ни крути, одними мыслями душу не насытишь. Пахать надо, дело делать. Так уж устроены.

Ну ладно. В общем, сорок дней отлежал, привезла меня моя старуха домой. Еще месяц дома посидел, делал, как врачи сказали: зарядка, диета, прогулки, обтирания — все честно выполнял, жить-то охота! Странное дело, в молодости так жить не хотел, как сейчас. Теперь опять как молодой. Надо еще немножко поработать, усовершенствовать подачу битума — слабое место в агрегате.

А насчет жалобы — что же мне делать, если меня, можно сказать, в угол загнали с тем письмом, что агрегат недоработан? Почувствовали, видно, что никто, кроме меня, вопроса не знает и не разберется? Меня они, конечно, списали в аут и решили, что это дело им проскочит. Рано они меня списали, я еще побарахтаюсь. Я ведь не остановлюсь. До самого верха дойду, если надо. Не подумайте, что из личных соображений, — лично мне уже ничего не причитается. Жалко, конечно, но даже — к лучшему: раньше, знаете, немножко стыдно было, что вот, дескать, что там ни говори, а для своего блага стараешься, а теперь сам себя ни в чем упрекнуть не смогу.

Прекрасный город моей юности, где ты, где ты? Вот иду сквозь тебя, хочу проникнуть в твою тайну, а ее нет. Чужой мой город. Все на месте, хоть много и изменилось: широкие улицы остались широкими, дома — высокими, те же тополя и клены и скверы с чугунными решетками и шпалерами стриженых кустов, те же магазины и кинотеатры. Даже номера трамваев и автобусов те же. Те же уголки, где слонялись когда-то, сидели, ели мороженое и пирожки, знакомились с девчонками и все чего-то ждали. Только что раздвинулся, распахнулся шире во все стороны, только что развалюх тех времен почти не осталось да новых домов прибавилось. Гуще людей и машин. Центр стал тесным, пробиты новые улицы. Но нет того светлого, сказочного, зовущего города, который мелькнул мне из окна вагона, когда я въезжал в него пятнадцатилетним, нет тех запахов, того тумана, даже того вкуса его, нет ощущения праздника и ожидания, связанного с ним те восемь лет, пока я жил в нем, работал и учился.

Семнадцать лет я не был здесь и вот приехал. Сорокалетний матерый мужик приехал, сметливый и ловкий, и напористый, какому пусть не все, но многое удается. Сказалась закваска детства и юности, когда ни на что не надеешься, а только на свой лоб и на свои шишки, которые так щедро дарит жизнь, когда ты сам по себе, когда никто не смеет сказать тебе, надувшись от гордости: «Это я тебе помог. Это благодаря мне ты стал таким!» Только сам можешь надуваться от гордости. Но если сначала ты радуешься себе такому, то потом начинаешь побаиваться — того и гляди, стянут в пучину эти твои черты, предмет твоей гордости, станут началом твоих пороков, которые в конце концов становятся хозяевами тебя самого. Сорок лет — роковой рубеж. Слишком начинают давить привычки, слишком много инерции набирает твоя жизнь, и если даже в тебе остались крохи самооценки, то нет сил перемочь проклятую инерцию.

И вот в страхе перед твоим будущим ты мчишься в родной город припасть к юности. А ведь там, дальше — еще и детство, то село, березовая роща и картофельные поля вокруг. Темный большой дом — вместилище печали, слез и обиды на жизнь. Добраться бы и до него, да ведь до него еще далеко. А времени нет. Хотя что время — ведь не было времени сюда ехать... Страшно и больно...

Так, немного торжественно, думал я и шел среди негустого потока прохожих и неторопливо рассматривал город, профессионально регистрируя в уме слабости своих собратьев в архитектурных решениях свежей городской застройки, провалы, невыразительность, неумение или нежелание мыслить ансамблями, бесхарактерность, наверное, по отношению к застройщику.

Шелестел дождь в желтых листьях деревьев, шаркал ногами поток прохожих, шипели шины, а я шел и шел, понемногу зяб под этим уютным, в общем-то, дождичком, освобождаясь потихоньку от этих мыслей, — все мы немного дети, и все мы немного артисты, да простит нас с нашей неискренностью природа-мать. Так вот, освобождаясь от этих мыслей, шел и глядел на ряды построек, где в забавном беспорядке застыла короткая, но емкая история большого сибирского города: тут и жалкие остатки лабазного купеческого стиля с наивными понятиями о красоте — с каменным узорочьем, украденным у церквей, с пузатыми гипсовыми самоварами по карнизам, и буржуазные вычурные особнячки с залетными элементами болезненного модерна начала века не успевших разбогатеть сибирских промышленников, и скромный бетонно-стеклянный конструктивизм двадцатых годов, и блеклая эклектика тридцатых, и послевоенный помпезный ампир, и пестрый панельный нынешний утилитаризм, и все это — в постоянно увеличивающихся пропорциях. Думал я о том, как неровно все-таки течет историческое время, и вдруг отвлекся — послышалось, будто кто-то меня тихо, неуверенно позвал: «Гриша!»

Я оглянулся: никого знакомого в потоке лиц — и я пошел дальше. Но тут, уже за спиной, услышал слово, которое могло относиться только ко мне и ни к кому больше на целом свете, негромко так сказанное — будто шепнули над моим ухом, только для меня одного: «Цыкурка!»

Что за штучки! Это словечко могло прийти только оттуда — нет, даже не из городской юности, а из самого детства. Ну что ж, кто-то может меня здесь узнать, даже четверть века спустя? Кто? Этот, что смотрит на меня с автобусной остановки? Да, именно он. Он повторил это столь много для меня значащее слово, выразил на лице слабое подобие улыбки и нерешительно двинулся навстречу.

— Не узнаешь? — сказал он. — А я тебя узнал. Я ж Колбаса.

— Ах, Колбаса‑а! — я подал ему руку, не решаясь обнять, — слишком еще не верилось, что это именно он. Да и он по-прежнему глядел нерешительно.

Ну конечно же это Адольф, Адька Крамер, «немец-перец-колбаса», сокращенно — просто «Колбаса». Как он не хотел когда-то быть Адольфом и как мы изводили его этим мерзким, ненавистным именем!

— Ты что, здесь живешь? — спросил я.

— Да нет, я далеко, в микрорайоне живу. Выкупал вот книги по подписке, — объяснил он мне буднично, будто мы не виделись всего несколько дней и ничего за это время не произошло, кроме покупки этих книг.

— Ну что мы будем здесь стоять? — сказал я. — Пойдем посидим где-нибудь. Обмоем встречу, поговорим!

— Да зачем? Поедем ко мне. Лена обрадуется.

— Какая Лена?

— Жена моя. Она ведь тоже наша.

Я, должно быть, выразил на лице усилие вспомнить, кто такая Лена, потому что Адольф поторопился подсказать:

— Крепкая такая, светлая девочка.

Нет, никакой Лены я не помнил, хотя мне казалось, я помнил всех. Пусть я не узнаю их взрослыми, но тех нас не забуду никогда. Девчонок, конечно, трудней помнить — они были как-то дальше, непонятней и такие все стриженые.

— И Фелицата Никандровна тебе будет рада, — сказал Адольф.

— Как Фелицата Никандровна? Она жива? Она у тебя?

— Да.

— Так что же ты молчишь! Поехали!

— Вот как раз наш автобус.

— К черту автобус! — крикнул я. — Такси! Стой! В магазин сначала, купить что-нибудь, и на рынок, за цветами. Ты все покажешь!

— Ну, в общем, что? — неторопливо, будто клубок шерсти разматывал, рассказывал Адольф в машине. — Когда нас сюда, в ФЗО, отправили, детдом после нас еще шесть лет существовал.

— Я это знаю, — сказал я. — Я еще здесь был тогда.

— Она же все время работала завучем.

— И это знаю.

— Потом, когда детдом расформировали, там еще оставалось двадцать шесть детей — их сюда, в город, перевезли, а ей предложили место завуча там же, в Каляевской семилетке. Ей оставалось два года до пенсии.

— Каляевка... — повторил я машинально, и сразу перед глазами — зеленый луг с зелеными колючками, которые больно жалят ноги, далеко за ним — скотные дворы, справа на бугре, — роща, в роще — кресты, кладбище. Это все я видел из окна девять лет подряд. Весной на этом лугу, далеко, под самым бугром, закапывали дохлых лошадей. Зимой луг был белым. Зима была долгой. По лугу шла дорога, единственная, связывающая село с остальным миром, с городами. Она шла через бугор, мимо рощи, и далеко всегда было видно, как кто-то идет и едет в конных санях.

— Давно был в Каляевке? — спросил я.

— Последний раз в позапрошлом году, — ответил Адольф. — Мы туда за ягодами ездили раньше. У меня машина. Там за рекой хорошие смородинники были. Теперь не стало. Теперь мы свой сад развели. А Каляевку ты не узнаешь. Каменные дома появились, асфальт. А речку испортили. Помнишь излучину, куда нас водили купаться? Пригнали экскаватор и весь песок вычерпали. Оказался хороший песок, а жалко. Я всегда там находил куличьи яички — они их так ловко, знаешь, маскируют.

— Да, Каляевка, — не сдержавшись, вздохнул я, хотя Адольф продолжал что-то рассказывать. Он вот вспоминал куличьи яйца, я — зеленый луг с колючками и себя, выдирающего ногтями колючки из грязной, толстой пятки. Не излучину, где купались, не деревню с косыми избами, а только луг с колючками, где закапывали дохлых лошадей. Часто потом я видел этот луг. Во сне и просто так.

— А как у тебя оказалась Фелицата Никандровна? — спросил я.

— Так я и говорю, ей оставалось всего два года до пенсии, — методично продолжал Адольф, — и она осталась в Каляевке. Мы часто туда ездили. А когда детдома не стало, ездили просто к Фелицате Никандровне. Не все, конечно, — только кто мог и кому недалеко. Вот и мы с Леной... Так и познакомились.

А и зануда же, однако, этот Адольф, вымотает он меня сегодня своим рассказом, в котором все — от Адама.

— И это я знаю, — сказал я. — Я ведь тоже ездил туда, пока жил здесь. Как она у тебя оказалась?

— Так я и говорю, — спокойно продолжал Адольф, — она вышла на пенсию и еще семь лет жила в Каляевке. Вела пение и хор в школе. А потом ей стало трудно в деревне, и мы с Леной предложили ей переехать к нам...

Вот и гастроном. Остановились, я пошел взял бутылку коньяка, конфет шоколадных коробку, посмотрел — больше и взять нечего. Тут Адольф подошел, говорит скороговоркой:

— Ты извини, у меня с собой денег нет, но дома у нас все есть, ничего не надо, поехали.

Ах ты, Адька, Адька, добрый ты, видать, человек. Молодец, что Фелицату Никандровну забрал, — никому ведь больше в голову не пришло, а вот ты, тихий и тугой на слово, догадался.

— Нет, вы с Леной молодцы! — сказал я. Мы сели и поехали дальше. — Ну, а условия позволяют?

— Да какие условия, — вяло возразил Адольф. — Тесновато, две комнаты, у меня две дочки. Одна, правда, уехала учиться. Фелицата Никандровна занималась с ними языками и музыкой. Да-да, Фелицата Никандровна прекрасно играла на аккордеоне, это я хорошо помню — он был большой, весь в перламутре. Откуда он взялся в нашем детдоме? Но что вот языки знает...

— Нет, молодчина ты, Адька, — я обнял его за плечи, сидя рядом на заднем сиденье. — Чем занимаешься?

— Да чем? — дернул он плечами под моей рукой. — Фрезеровщик я. На заводе гидропрессов. Образование так и не успел получить. Наша дорожка известная: ФЗО, завод, армия, снова завод, семья.

— Да ладно, чего ты, — потрепал я его по плечу. — У всех у нас такая дорожка.

— Ну ты-то, кажется, институт закончил? Уехал куда-то — и с концами.

— Было. Тоже и ФЗО, и завод. Но успел вечернюю школу закончить. Поступил в институт. После института — на запад, на родину, в Смоленск. Там и работаю. А все остальное так же.

— Понятно, — сказал Адольф. — Кое-кто из наших тоже закончил институты. Но бывают, навещают Фелицату Никандровну.

— Да нет, ты не думай, что зазнался и забыл, — сказал я. — Видишь, и я приехал.

— А ты знаешь, — как-то сразу встрепенулся, повеселел Адольф, — что и Фелицате Никандровне под конец жизни в Каляевке улыбнулось маленькое счастье? Она ведь замуж выходила.

— А вот этого я не знаю!

— Помнишь, у нас завхозом работал такой невысокий старичок в очках, Яков Петрович? Тоже из эвакуированных, в войну один остался — по разным углам квартировал. Так вот они сошлись потом, и знаешь, даже счастливо жили, хоть он, грешным делом, и любил к рюмочке приложиться. Веселый такой старичок — на гитаре играл, песни старинные мурлыкал. Они даже корову держали. Это была целая эпопея. Представляешь Фелицату Никандровну рядом с коровой? Она ж сначала не знала, с какой стороны к ней подходят, — тихонько улыбнулся Адольф. — Мы, конечно, приезжали, помогали сено косить... А когда Яков Петрович умер, она сразу, резко, сдала, похудела, высохла. Продали мы эту корову, а ее привезли сюда.

Тем временем мы заехали на рынок, купили цветов и ехали на окраину по широкой магистрали, с обеих сторон которой тянулись длинные, бесконечные микрорайоны, Адольф все что-то хотел сказать и не решался.

— Знаешь что, — наконец выдавил он из себя. — Ты меня не зови Адольфом — я ведь теперь Александр, сменил имя. Давно еще, когда первый паспорт получал. Другие-то знают.

— Извини... Саша, — сказал я. — Я не знал.

— Лена, посмотри, кого я привез, — сказал Крамер. Сказано это было без энтузиазма, так что я сначала даже подумал, что, наверное, некстати здесь, что к нежданным гостям здесь не привыкли. Мы топтались в тесной прихожей. В дверях появилась могучая рыжая женщина в домашнем платьишке и тапочках на босую ногу. Это, видно, и была та самая «крепенькая светлая девочка», которую я должен был помнить. Она уперла кулаки в бока и стала меня разглядывать. Однако в лице ее ничего угрожающего не было — наоборот, она смотрела на меня приветливо и с интересом.

— Это Гриша Ваганов. Помнишь такого? — проговорил Крамер.

Чтобы преодолеть неловкость, я взял инициативу в свои руки.

— Да, Ваганов, — сказал я, улыбнувшись и разведя руками, занятыми покупками. — Шестая группа. Хулиган. Таким и остался. А вы Лена?

Она утвердительно кивнула и всмотрелась в меня, пытаясь, видимо, увидеть во мне того Ваганова тридцатилетней давности, и конечно же не могла. Я развернул один сверток и подал ей хороший букет алых и розовых астр. Лена приняла его немного смущенно, лицо ее порозовело.

— Проходите, Гриша, в гостиную, — сказала она и скрылась из проема. Я прошел. В гостиной была простая, непритязательная, стандартная даже обстановка: диван-кровать, шифоньер, пианино, сервант с посудой, книжный шкаф, стол с вазой, телевизор. На окне цветы в горшках. Все было обыденно и стандартно, но на всем — ослепительный блеск чистоты и порядка.

— А где же Фелицата Никандровна? — спросил я и развернул другой сверток — там у меня был небольшой букет роз.

— Она там, — показала Лена на дверь в другую комнату. — Пойдемте.

Я пошел за ней с волнением. В соседней комнате на небольшом пятачке, оставшемся от кроватей и большого шкафа, за крохотным столиком у окна сидела сморщенная старушка в очках, держа в темных костлявых руках книгу. Я приготовился было сказать целую речь, но осекся.

— Посмотрите, Фелицата Никандровна, кто к нам пришел, — сказала Лена довольно громко. — К нам пришел Гриша Ваганов!

Фелицата Никандровна подняла на меня глаза, сильно увеличенные очками, но лицо ее было спокойно. Я подошел к ней, протянул розы и сказал:

— Примите, пожалуйста, Фелицата Никандровна.

— Гриша, вы чуть-чуть погромче говорите, — негромко подсказала Лена.

Фелицата Никандровна взяла в слабые руки букет, улыбнулась, осмотрела его и благодарно кивнула несколько раз.

— Ну, вы, Гриша, побудьте с ней немного, я пока там что-нибудь приготовлю, — сказала Лена и ушла.

Я придвинул стул и сел рядом со старушкой. Я никогда не имел дела со старыми людьми и был немного смущен, увидев ее в таком состоянии — немощную, слабую. Мне даже показалось, что она не совсем все понимает. Я всмотрелся в нее. Боже, что делает с людьми время! Неужели это она, та самая Фелицата Никандровна, которая появилась у нас тогда и однажды погладила меня по шершавой стриженой голове, меня, который, кажется, ничего тогда не знал, кроме войны и страха, который с тех пор, как себя помнил, слышал только взрывы бомб, и треск стрельбы, и испуганные разговоры, и только коверкающий губы шепот; жил у каких-то людей, куда-то меня быстро таскали за руку, бегали, прятались, и это мерзкое, как ползучий гад, слово «оккупация, оккупация», пока меня не забрали куда-то после этой самой оккупации и долго-долго везли в поезде среди каких-то злых мальчишек, которые даже там и в такое время могут быть злыми и все отбирают. И когда меня привезли вместе с этими мальчишками, я ничего не слышал и не понимал, когда говорили взрослые, хоть и не был глухим, а слышал только интонации и понимал все только по интонациям, так что взрослые даже не догадывались, что я не слышу. И только когда Фелицата Никандровна подошла ко мне тогда, погладила по стриженой голове, посмотрела в мои большие от страха глаза и ласково сказала: «Ты боишься? Не надо бояться... Все теперь будет хорошо», я услышал ее и поверил ей. Не только ласковому голосу ее я поверил — я увидел человека, какого еще никогда не видал. Это я помню, как сейчас: зеленая кофта, ослепительно белое, волнистое, шелковое что-то вокруг шеи, чистые, как вода в ручье, очки, оправленные тонким и желтым, и большие серые серьезные глаза за ними, и сияние светлых пушистых волос. И этот запах. Тончайший нежнейший, прекрасный запах, ради которого я готов был тереться возле нее без конца. Я не знал тогда, что это духи, — я думал, так пахнут прекрасные добрые люди. Я купался в волнах этого запаха...

— Вы меня помните? — спросил я.

— Какие чудесные розы, — сказала она, все еще держа букет в слабых сухих руках. И голос ее был слабый и сухой.

Розы действительно были хороши — лучшие осенние розы, какие только можно купить на рынке.

— Вы меня помните, Фелицата Никандровна? — повторил я. — Я Гриша Ваганов из шестой группы. Я на втором этаже жил, в крайней комнате.

— Я вас слышу, — сказала она. — Вы были такой хороший мальчик, а стали очень большой зрелый мужчина. Я мало вижу людей, мне надо привыкнуть к вам.

— Вы привыкнете! — сказал я обрадованно — радовался я тому, что нашел в этой слабой старушке вполне еще бодрый разум, и счастлив был поговорить с ней. — Только я не совсем хороший был мальчик. Помню, доставлял хлопоты и вам, и воспитателям. Скажите, как вы живете, как вы себя чувствуете?

— Живу я хорошо. И чувствую себя хорошо, — она даже слабо улыбнулась мне, — как может себя чувствовать человек в семьдесят семь лет, — она слегка запнулась и пошевелилась. — Надо поставить цветы в воду, — она сделала движение встать.

Я взял у нее цветы и побежал в кухню. В кухне царила Лена: что-то там у нее жарилось, шипело, парилось, а сама она быстро суетилась, занимая собой все пространство. Рядом в уголке Адик, то есть Саша уже, что-то мелко резал на дощечке. Вазы больше не нашлось. Лена подала мне узкую стеклянную банку с водой, я поставил в нее цветы и вернулся.

— А я помню, как вы мне говорили, когда я баловался, — сказал я, ставя банку с розами так, чтобы они выглядели как можно лучше, и снова сел. — Вы мне говорили: «Гриша, ведь вы мужчина, разве можно себя так вести?» И вы не представляете, как на меня действовало это «вы» и «мужчина»! Особенно «вы». Я, мальчонка, действительно начинал чувствовать себя мужчиной! Я расправлял плечи и начинал надуваться от гордости! Моя жена — педагог, и я часто рассказываю ей о вас: как мы с вами разговаривали, возились, как устраивали праздники, как мы, стриженые, полуголодные, бледные, зажатые каждый своей бедой, как мы учились петь, играть, шевелиться! Я это рассказываю моей жене, когда она начинает жаловаться, как трудно работать педагогом в наше время с такими развитыми, шаловливыми, балованными детьми... — Я немного «заливал» Фелицате Никандровне, потому что на самом деле рассказал о ней своей жене лишь однажды, вдруг вспомнив о ней, когда жена была слишком уж раздражена своей работой, а надо было бы действительно рассказывать ей о Фелицате Никандровне, об ее неоплатном святом труде — мне это только сейчас пришло в голову — сто, тысячу раз!

— Вы очень любезны, Гриша, благодарю вас, — сказала она своим слабеньким голосом, но сказала легко, изящно и чуть-чуть старомодно, и слабенькая легкая улыбка, знак вежливости, признательности одновременно, может быть, даже насмешливости, слегка осветила ее лицо — ах, Фелицата Никандровна, я вновь узнаю вас! — Но, — продолжала она уже серьезно, — ваша жена права: воспитание во все времена — дело трудное. А если говорить обо мне, то ведь я была там не одна.

— Это верно, — сказал я. — Остальные были просто каляевские женщины, они могли ругнуть по-свойски и даже подзатыльник втихаря дать, и всем я им благодарен, но вас почему-то я помню больше всего.

И еще что-то я говорил ей, вспоминая детдомовскую свою жизнь в Каляевке и ее, Фелицату Никандровну. В конце концов, я даже сказал, что, возможно, выкрою время съездить туда, взглянуть на то серое двухэтажное деревянное здание, бывшую сельскую школу, что стала нашим домом на долгие годы, на деревню, на поля вокруг. И опять мне хотелось говорить ей что-то доброе и приятное. Она молча слушала и кивала. Когда же я остановился наконец, чувствуя, что меня уже заносит куда-то мой не знающий меры язык, она меня легонько перебила:

— Давайте лучше, Гриша, поговорим о вас. Что вы делаете, как живете?

Я стал рассказывать, что, если она помнит, еще в детдоме я немного рисовал, что когда нас отправили в ФЗО и когда мы его закончили и стали работать, я посещал художественную студию при заводском клубе и закончил вечернюю школу, а затем поступил в институт и стал архитектором, что уехал потом на родину, в Смоленск, отыскал там кое-каких родственников, что много и интересно работал творчески, что теперь я руководитель большой архитектурной мастерской в проектном институте, проектирую свой город и прилетел сюда в командировку. Фелицата Никандровна сидела тихо, как школьница на уроке, и слушала внимательно. Когда я закончил, она сказала:

— А мне почему-то, Гриша, казалось, что вы врач. И работаете в Казахстане.

— Нет, нет! — запротестовал я.

— А в детдоме вы любили возиться со зверушками. Сусликов притаскивали, бурундуков, птенцов, — продолжала она.

— А-а! Нет, это Толька Майстренко! — догадался я, немного разочарованный тем, что Фелицата Никандровна не помнит меня, что спутала меня с другим. — Это он занимался! Правильно, он поступил в медицинский. А дальше я его судьбы не знаю.

В комнату вошла рослая, нарядно одетая девушка с серьезным, немного хмурым лицом. Буркнула «здрасьте» и, открыв дверцу шкафа, стала что-то торопливо искать внутри. И Фелицата Никандровна, и я повернули к ней головы, Фелицата Никандровна сказала ей что-то — кажется, по-французски. Девушка распрямилась, повернулась и, просительно сложив руки на груди, сказала, теперь уже более приветливо, виновато улыбнувшись:

— Извините меня, пожалуйста. Я очень-очень тороплюсь — меня девчонки ждут.

— Это, Аллочка, Гриша Ваганов, архитектор, наш каляевский воспитанник. Он прилетел из Смоленска. Случайно встретились в городе с твоим папой.

— Очень жаль, я бы с удовольствием послушала вас, но... — она пожала плечами, все еще держа руки сложенными и улыбаясь. — Может быть, вы к нам еще зайдете?

— Нет уж, наверное, — улыбнувшись в ответ, сказал я.

— Хорошо, Аллочка, иди, — сказала Фелицата Никандровна.

— До свидания, — сказала девушка и, выхватив из шкафа какую-то вещицу, скрылась за дверью.

Мы помолчали. Фелицата Никандровна смотрела в окно. Там, за окном, видны были густо росшие, намокшие дикие яблони с бурыми и желтыми листьями, красными мелкими плодами и черными ветками. На листьях медленно накапливались и падали прозрачные крупные капли.

— Все эти яблони посадил Саша с девочками, — сказала она, видя, что я тоже смотрю на них. — А теперь они стали большие.

Я не понял, что она имела в виду: яблони или девочек.

— Это старшая или младшая? — спросил я.

— Старшая. Увы, Гриша, я, наверное, все-таки очень плохо справилась со своей обязанностью, — сказала Фелицата Никандровна, оглянувшись на дверь. — Моя любимица — младшая, Катенька. Милая, ласковая девочка, умница большая. Но она уехала два месяца назад и поступила в Московский университет. По специальности «романская филология» — так, кажется. Правда, школу она закончила без медали — для медали у нее не хватало усидчивости, но прошла в университет блестяще, а вы знаете — туда попасть очень трудно. Мы с ней большие друзья — она мне сейчас пишет каждую неделю. Ответить тем же я ей не могу — устают глаза, внимание рассеивается, руки стали слабы. И я боюсь, что стала здесь не нужна, — она взглянула на меня испытующе.

— Да что вы, Фелицата Никандровна! — сказал я, торопясь ее успокоить. — Саша с таким уважением говорил о вас! А что, кто-то из семьи плохо к вам относится?

— Мне трудно судить об этом — я стала старая и глупая, мне уже трудно понять что-либо.

— Но я поговорю...

— Что вы, что вы! — запротестовала она.

Наш разговор прервали — вошла Лена, приодетая, горячая, оживленная, и решительно повела нас в переднюю комнату, к столу.

Раздвинутый стол под белой скатертью был тесно уставлен закусками. Тут были овощные и мясные салаты под майонезом, какое-то заливное, матово просвечивающее алыми пятнышками моркови и зелеными — петрушки, маринады, соленья. Розовел окорок и золотилась красная рыбка. Наш коньяк красовался посередине, рядом — бутылка марочного вина. Хлопочущая, раскрасневшаяся Лена скромничала:

— Извините, что скороспелый стол. Если б хоть предупредили...

— Да что вы, Лена! — поторопился я успокоить ее. — Мне даже кажется, вы ждали более высокого гостя, а я попал невзначай.

— А у нас нет более высоких гостей, чем наши, каляевские, — отпарировала она.

Саша сосредоточенно вытирал полотенцем рюмки до глянца, будто полировал их, затем высматривал их на свет и расставлял.

Лена усадила нас, принесла и разлила огнедышащий борщ. Тарелки едва умещались на столе. Саша налил коньяку в три рюмки, взялся за бутылку вина.

— Вам, Фелицата Никандровна, я наливать боюсь. Как вы на это смотрите?

— Ах, Саша, давай, однова живем, — озорно махнула она рукой. — Ради гостя разве можно не выпить? Чуточку, самую малость.

И мы чокнулись, помолчали и выпили, и закусили, и ели борщ, и снова выпили, исключая разве Фелицату Никандровну, и ели горячее-прегорячее душистое жаркое, и снова выпили, и стали немножко пьяненькими, и заговорили — вспомнили детство, общее наше и каждый свое, которое состояло из тысяч осколков, веселых и не очень веселых, и даже очень не веселых, которые собирать и собирать нам теперь всю жизнь, и товарищей вспомнили, и взрослых, что были с нами тогда и которых уже нет. И Фелицата Никандровна рассказывала нам о нас всех, какими мы тогда были.

Мне вдруг вспомнился один случай, как мы лазили к одной бабке за огурцами — у нее были отменные огурчики — и как она бегала за нами с крапивой, а мы сигали через тын, и как однажды я, сигая через этот тын, зацепился за него помочем и повис — нас одевали тогда в синие американские комбинезоны с помочами, и комбинезоны эти, как на грех, были добротными, и как бабка подскочила ко мне с криком: «Ах ты лопоухий, ах ты лопоухий!» — а я только зыркал на пучок крапивы в ее руке и трясся, как овечий хвост, и тут с бабкой что-то стало — бросила она эту крапиву, и начала меня отцеплять, и, отцепив, отпустила и только кричала вслед, когда я дал стрекача, почуяв под ногами землю: «Мотри, не попадайси боле-то!»

Лена, слегка захмелевшая, с затуманенными глазами, вдруг сказала:

— А я тебя помню, Гриша. Мне нравилось, как ты рисовал. И Ленина рисовал, и Сталина, и про войну — все, что ты рисовал, было так здорово, что мне казалось — лучше, чем в книжках. Мне все нравилось, что ты делал. И мне было обидно, что я худая, стриженая, некрасивая и ничего не умею. Мне, помню, так хотелось тогда быть красивой и нарядной. Я ненавидела свою черную бумазейную форму и со злостью выщипывала себе брови.

Мы все на минуту замолчали.

Потом мы пили чай и снова говорили — теперь уже о наших нынешних заботах: о работе, о семье, о детях. За окном смеркалось, когда я стал прощаться, боясь, что утомил женщин. Я обещал Фелицате Никандровне писать и, может быть, даже еще раз приехать, навестить ее и навестить в следующий раз Каляевку. Тепло попрощался с Леной.

Саша пошел меня проводить. Мы долго шли пешком, потом сели в каком-то сквере на скамейку. Хотелось поговорить еще. Растроганный радушным приемом и добротой моих новых друзей, я почувствовал вдруг почти ностальгическую тоску по людям, которые приняли бы меня помимо моих достоинств и моей силы, по какому-то, может быть, биологическому теплу, которого я никогда не знал и по которому подсознательно всю жизнь тосковал. Меня поймут те, у кого, как у нас, война грубо разрыла тот перегной, в котором родилась и проклюнулась наша корневая система, и вот, пересаженные, выросшие нормальными, здоровыми, сильными, мы все же чувствуем, что нам не хватает каких-то веществ, что мы так и остались сиротами века.

Я стал говорить Саше, что один писатель сравнивал людей с айсбергами — девять десятых у них под водой, и только одна десятая видна, что у меня неплохая работа, много друзей, товарищей, но все это — та десятая часть, а остальные девять — это, может быть он, Фелицата Никандровна, Лена, Каляевка, этот город, и вообще много такого, чего и сам не знаешь, что вот встретил его — и открыл в себе часть из этих подводных девяти десятых... Алкоголь действовал, да и встреча возбуждала — я говорил такое, чего обычно себе не позволял. Саша слушал молча, сосредоточенно.

— Я тебя сегодня, наверное, оторвал от какого-нибудь дела? — спросил я.

— Да нет, сегодня же суббота — какое дело? — встрепенулся он. — Завтра в сад поеду.

— Книги-то читаешь? — расшевеливал я его. — Вон сколько по подписке выкупаешь, не ленишься. Сейчас ведь такие очереди на эти подписки.

— Мало читаю, — виновато улыбнулся он. — А сейчас сад завел, так совсем некогда.

— Что у тебя там, в саду?

— Да всего понемножку. Яблони, смородина, клубника. Цветов много. Люблю цветы. Давно хотел сад, да не получалось, — говорил он неторопко, стесненно, будто выжимал из себя. — Думаю, выйду на пенсию, уедем куда-нибудь. Может, в Каляевку, может, еще куда. Сад, цветы. Пчел можно развести. И книги возьму. Вот тогда и почитаю, — улыбнулся он.

— А я к тебе в гости буду ездить. Не прогонишь?

— Смотря как себя вести будешь, — он даже хохотнул от удовольствия. — Там — никаких коньяков. Только пчелы, цветы и книги.

Мы еще посмеялись, пожелали друг другу встречи среди пчел, цветов и книг и разошлись...

Все. Дела сделаны, судьба послала прекрасную встречу с дорогими людьми. Этой же ночью или, в крайнем случае, в воскресенье утром можно было спокойно лететь домой. Осень, билеты достать просто. Но что-то меня держало и держало. Всю ночь промаялся в гостинице. Думал: может, махнуть в Каляевку? Двух суток туда-обратно хватит. А потом: нет, мальчишество, театральный жест, Каляевку носят в сердце, а не скачут по городам и весям, чтобы стряхнуть слезу на пепелище и скакать дальше. И так домой не уезжал и никуда не трогался.

В воскресенье пошел нанести визит товарищу по институту: приглашал, ведь, когда встретились у него в проектном институте, а я отбрыкался. А теперь, глядишь, и долг вежливости выполнил, и было чем занять время. Визит как визит: обычный треп, переходящий в обычную попойку: водка, кофе, сигареты — все до одури, особенно треп. Товарищ, естественно, пригласил двух-трех здешних друзей, какая-то дама для украшения стола. Больше всего было неудобно, что во время трепа я отчего-то озверел и стал поносить свою братию: их, и себя, и всех — за то, что болтаем, пишем статьи, собираемся на симпозиумы, спорим, а надо бы молчать и стыдиться, потому что весь наш труд — это размноженные в миллионах экземплярах сложенные из трех пальцев фиги потомству. Я обидел хозяина, но извиняться не стал. Не позвонил, не извинился и утром.

А утро было чудесное: солнце, дымка, дробный ритм и лязг большого города, разгоняющего сонную одурь выходных для новой трудовой недели. Я возвращался от прекрасной незнакомки в гостиницу пешком, чтобы продышаться и взглянуть на город еще раз — может быть, последний: к черту иллюзии, не вернуться мне больше сюда никогда — так подсказывало мне сердце. Вернусь домой, и затянет суета, впечатления сгладятся и останутся уютным воспоминанием.

Тут я понял, что́ меня держало и маяло. Я вспомнил о Фелицате Никандровне и понял, что ведь мы и не поговорили по-настоящему, что что-то хотела она мне сказать и не смогла, да и сам я чувствовал, что не выговорился. Я дошел до гостиницы, собрал вещи, взял портфель и решил перед отлетом еще раз зайти к ней. Только к ней одной.

Я долго ждал, пока она подошла и открыла дверь Потом мы сидели за тем же столиком в ее комнате, что и позавчера. По-моему, та же книжка была у нее в руках. За окном так же видны были густые яблони в желтых и бурых листьях, только теперь ими играло неяркое осеннее солнце.

— Вот, Фелицата Никандровна, — улыбнувшись, начал я, — мне захотелось еще раз повидать вас. Как-то не успели поговорить...

А о чем, собственно, говорить? Фелицата Никандровна молчала и слегка улыбалась, ожидая, наверное, что я буду что-то ей рассказывать. Мы молчали.

— Вы сказали тогда, что боитесь, что не нужны здесь больше. К вам что, плохо относятся? — спросил я.

— Ну что вы, Гриша! Они чудесные люди. Добрые, дружные, трудолюбивые. Грех о них что-нибудь сказать, — Фелицата Никандровна теребила сухими пальцами книжку.

— Лена — человек деятельный, энергичный, в руках у нее все горит, — продолжала она медленно. — Немножко грубовата, правда, но Саша на нее хорошо влияет. В нем есть какая-то врожденная мягкость, деликатность даже. Они семью не то что в четыре — в десять человек вытянут. Он, конечно, не семи пядей во лбу — когда я к ним перебралась, он наметил изучить со мной свой родной, немецкий язык. Очень ему хотелось, но... Не получилось у него, нет способностей к языкам. Зато золотые руки. И души чудесной. Тут все в порядке. Меня смущает... Алла. — Фелицата Никандровна говорила неторопливо, с запинками, подбирая и вспоминая слова. — Я вам говорила, кажется, что у нас с младшенькой, Катей, хорошие отношения? А с Аллой у нас не получилось. Когда я приехала, ей восемь лет было. Уже сложившийся характер. Немножко сумрачный. Мы с ними музыкой занимались, языками, читали, играли, разговаривали. И подружки девочек постоянно у нас бывали. Я счастлива, что и последние годы не зря хлеб ела.

— Да ведь вы же получаете пенсию?

— Гриша! Разве в этом дело? Получаю, конечно. Так вот, меня как-то смутила Алла. У нее что-то не клеится, как это нынче говорят, с мальчиками. В институт не поступила, работает. Однажды она мне сказала — она, правда, возбужденная была какая-то, в раздражении — она сказала, что, чтобы быть с мальчиками, совсем не надо знать языков и музыки, что это даже мешает и делает несчастной. И потом, мы с ней в одной комнате, а она уже взрослая. Это ей тоже мешает. Простите, Гриша, как называется это место... куда стариков устраивают?

— Приют?

— Нет.

— Дом престарелых?

— Да-да, именно этот самый дом. Я все думаю: может быть, мне перейти туда? Мне ведь с самого начала предлагали.

— А хотите, а поговорю с Аллой, и с Сашей, и с Леной? Так ведь нечестно.

— Нет-нет, что вы! Ах я старая болтуша, поделом мне.

— Скажите, Фелицата Никандровна, — спросил я, — а у вас есть какие-нибудь родственники?

— Есть. Племянница в Ленинграде, но она уже пожилой человек. Комнатка, вдвоем с дочерью. У меня было два сына, Вадик и Костик, — она посмотрела на стену, где над одной из кроватей висела большая фоторепродукция в рамке, грубовато отретушированная, начерненная, где были изображены рядом два мальчика. — Костик погиб под бомбежкой при эвакуации школьников из Ленинграда. Вадик погиб при обороне Ленинграда. Он был призван в армию, ему было уже семнадцать лет. Муж погиб под Старой Руссой. Сестра, мать Ксени, племянницы, умерла в блокаду. Я выжила.

— Странное, редкое у вас имя, — осторожно заметил я. Может быть, это замечание было не к месту, но мне показалось, что ей даже нравится вспоминать и рассказывать, пусть это и печальные. воспоминания. Мне показалось, что ее давно уже некому выслушать. И не ошибся — она с удовольствием продолжала:

— Это дедушка виноват. У него было пятеро сыновей, и ни один из них не стал священником, вопреки обычному в то время правилу: дети священников тоже становились священниками. Правда, и сам он не потомственный священнослужитель — он вышел из белозерских крестьян. Но церковных правил придерживался строго. Почему и имена детям давал церковные. И меня он крестил. А дети его шли в университеты, училища, на государственную службу. Это была служилая интеллигенция. Один революционером стал, с Подвойским работал... Мой папа́, — она произнесла «папа» старомодно, с ударением на последнем слоге — был скромным учителем гимназии. Скромным, но не ординарным. Он, знаете, даже книжку написал по экономике древнего Новгорода. Он исследовал широту связей, как это нынче говорится... деловых людей древнего Новгорода, — она говорила медленно, подбирая слова, — от Англии и Рима по Персии и Енисейского царства. К сожалению, я не сохранила ее в блокаду. — Она, увлекшись, стала рассказывать о себе. — Нас было у него две дочери, и образование он нам старался дать разностороннее: история, музыка, искусства, сам занимался с нами языками. После гимназии я готовилась поступать в консерваторию, но тут революция, гражданская война — не до музыки было. В начале двадцатых годов закончила курсы, работала в сети ликбеза под Петроградом. Потом замуж вышла, дети. Учила детей в школе музыке...

— Но ведь вы могли после войны вернуться.

— Помилуйте, Гриша! Я ведь работала с детьми, обездоленными войной. Вас было так много. Разве бы я могла жить спокойно. Это, если хотите, был мой долг памяти перед Вадиком и Костиком. И потом, деревня, которая меня приютила...

— А где же потомки той служилой интеллигенции?

— Нет. Никого не осталось, — ответила она. Очень трудное время было. А чего они не умели — это сохранять себя.

— Да-а, грустно, — сказал я.

— Но, — возразила она, — теперь есть вы. Я рада за вас.

— Да что мы! — сказал я. — Ах, Фелицата Никандровна, вы не представляете, кто мы! Мы приспособленцы, мы рабы всего: вещей, своей зарплаты, своих крохотных желаний, своего начальства, своих жен, своих детей, рабы чужого мнения — вот кто мы такие!

Она недоверчиво улыбалась и покачивала головой. Я стал запальчиво объяснять ей, как трудно и в то же время с каким почти звериным упрямством я учился, как много хотел, какими большими были жизненные планы и мечты, подогреваемые хорошими книгами и великими примерами, как я начинал работать, пытаясь реализовать эти свои планы, и получалось ведь, черт возьми, а к чему пришел? К довольству местом, зарплатой, квартирой, собственной библиотекой! Как мало надо было, чтобы меня купить! Где та сила, Фелицата Никандровна, что не давала бы мне падать, быть довольным и приспосабливаться? Где те люди, что поддержали бы меня, потому что одному — трудно. Боже, как трудно одному! Вот вас я увидал — и легче, и вспомнил себя бывшего и нереализованного. Может, именно вы посеяли во мне то, что потом я так легко растерял?

Фелицата Никандровна покачала головой и сказала:

— Можно мне, Гриша, не согласиться с вами? Если человек называет себя плохим, это совсем не значит, что он плохой. Скорей даже наоборот. И зря вы наговариваете на себя и своих товарищей и на свое время. Мне кажется, вам всем есть чем похвалиться. А что до сомнения, Гриша, они всегда, знаете, были самой дорогой привилегией человека...

Ну вот и все. Кажется, я выговорился, и мне стало легче. Я решил попрощаться и уйти, совсем забыв в порыве самобичевания, что хотел выслушать ее еще раз. Она сама о себе напомнила.

— Знаете что, Гриша, — сказала она, немного смущаясь. — Я хотела бы... спросить вас об одной вещи. Только... дайте мне слово, никому, никому не говорить этого, о чем я хочу с вами поговорить. Пусть наш разговор останется тайной.

— Конечно же, Филицата Никандровна! — заверил я ее.

— Помните, я сказала вам о... фу‑ты, памяти, совсем не стало. Забываю это слово. Ну, то место, где старики.

— Дом престарелых.

— Да-да, именно этот дом. Я вот все думаю о нем. Последнее время я стала плохо себя чувствовать, у меня все время болит вот здесь, — она показала не то на желудок, не то на печень. — Вы знаете, Гриша, я боюсь, что у меня рак.

— Так надо немедленно обследоваться! — сказал я. — Давайте прямо сейчас я вызову такси, и мы с вами поедем, узнаем, где это и как...

— Гриша, вы мне обещали, — тихо, но твердо перебила она меня. — Я хотела вас только спросить: может быть, вы знаете признаки? Чтобы мне знать точно.

— Фелицата Никандровна, я не знаю! — развел я руками. — Сам не интересовался, никто из близких не болел этим...

— Мне не хочется навязывать себя больную Саше с Леной — они и так много для меня сделали. Умирать мне не страшно, боль переносить я могу. Мне кажется, людям моего поколения, которые перенесли все, что только можно перенести, уже ничто не страшно. Днем ничего, ночью — хуже. Время ночью, знаете, идет очень медленно, но я стараюсь крепиться, не распускать себя. Думаю, проигрываю в уме музыкальные вещи, вспоминаю детство, когда я была еще вот такой девочкой, — она показала рукой, смущенно улыбнулась и, по-моему, даже слегка покраснела, принимая, видимо, воспоминания детства за непростительную слабость. — Вспоминаю нашу гостиную, большой рояль, изразцовую печку, горничную в белом передничке, удивительно здоровую, цветущую девушку, к которой мама немного ревновала папа́. А уж если совсем худо, вспоминаю стихи. Помните? «Глагол времен, металла звон, твой тайный глас меня смущает...» Державин, моя глубокая любовь с гимназических лет. Торжественный, как удары колокола... Порой, знаете, хочется записать свою жизнь ничем не примечательного российского жителя двадцатого столетия, сумевшего прожить в нем целых три четверти. Как жаль, что с нами все наше умирает, — хотелось бы все лучшее в себе оставить людям. А потом подумаешь-подумаешь и начинаешь понимать, что ведь у каждого поколения — своя исключительность и свои заботы. Ну, вы, Гриша, что-то загрустили — я на вас нагнала тоску своими жалобами?

Я попытался еще раз убедить ее, что надо обязательно обследоваться, что нужны какие-то лекарства, что я готов остаться сколько нужно времени и сделать все без участия Лены и Саши. Фелицата Никандровна наотрез отказалась:

— Нет-нет, никаких забот я от вас не приму! Как же так! Выходит, я сама напросилась на ваши заботы? И не говорите мне больше об этом! У меня есть свои успокаиающие таблетки, я их принимаю. Кстати, сейчас я их и приму. Вы только принесите мне, пожалуйста, водички. И еще одну просьбу вы уж исполните, пожалуйста, — помогите мне выйти погулять, а то сегодня я себя как раз что-то неважно чувствую, боюсь, не доползу до двора. Поэтому, наверное, и раскисла, разжаловалась вам. Простите, пожалуйста, и больше не думайте об этом, иначе я просто обижусь на вас, — она попыталась улыбнуться.

Я готов был исполнить хоть сто ее просьб. Я принес ей воды и помог встать и одеться. Она действительно была очень слаба и еле держалась на ногах. Ведя ее по лестнице, я старался ее держать покрепче, но она не слишком-то покорно принимала мою помощь:

— Я сама, я сама. Вы только будьте рядом.

— Но ведь я же все-таки мужчина! — с напускной обидой сказал я.

— Ну-ну, разве что кавалеру, да еще такому статному, я, пожалуй, и позволю, — она тихонько рассмеялась, кажется, даже чуть кокетливо. Женщина, женщина... Поистине — женское в женщине неистребимо.

На дворе светило неяркое, но теплое солнышко, желтели, роняя листья, худые топольки, воздух звенел от голосов играющих детей. Мы еще стояли на крыльце, когда перед нами возник жиденький мужичонка в спецовке и с гаечным ключом в руке.

— Здравствуй, Никандровна, — слегка поклонился он учтиво, осклабившись, обнажая белые крепкие зубы на темном испитом лице.

— Здравствуй, Вася, — она тоже слегка поклонилась.

— Как здоровьишко-то? — спросил этот самый Вася.

— Спасибо, хорошо. Пока, как видишь, на ногах, — ответила Филицата Никандровна. — Ну, а как у тебя дела? Не пьешь больше?

— Не-ет, Никандровна, нет! — истово постучал тот себя по груди свободной рукой, всем телом отрицая причастность к пьянству, хотя в глазах его бегали лукавые бесы. — За выходной только самую-самую малость принял, а так не‑ет! Креплюсь.

— А Полю больше не трогаешь?

— Никандровна! — укоризненно посмотрел он на нее. — Я ж слово тебе дал! С тех самых пор пальцем не тронул — спроси хоть у кого!

— Ну смотри, Вася. А то ведь я тебе больше не буду верить.

— Не-ет, честно, Никандровна, спроси хоть у кого. Ну ладно, пошел я, у Дегтяревых в шестьдесят четвертой опять краны бегут.

— Это наш слесарь-сантехник, — объяснила она, когда мы отошли. — Представляете, ужас какой: пьет, жену колотит.

— И вы решили его перевоспитать? — рассмеялся я. — Боюсь, это дело безнадежное.

— А что делать? Делать-то что-то нужно.

Мы погуляли по двору, посидели в беседке. Говорили совсем немного — видно было, что она уже устала. Через полчаса я отвел ее домой. Прощаясь, сказал, что, может быть, мне еще посчастливится побывать в этом городе, что очень хочется побывать еще, что тогда уже наверняка найду время побывать и в нашей Каляевке.

— Нет, Гриша, — возразила она. — Приедете домой, и все отодвинется. Вы человек занятый. Хорошо и то, что вы нашли время зайти сегодня. Я благодарна вам. Я рада за вас. Вы пожаловались мне, я — вам, и нам обоим станет легче. Прощайте.

Я поцеловал ее руку, улыбнулся ей и ушел.

Я не умею писать писем. Писать письма для меня — мучительнейшее дело. Очень долго мне некому было писать. Я написал Фелицате Никандровне через четыре месяца, только тогда, когда письмо накопилось во мне от первой до последней строчки. Ответ пришел еще через месяц, от Саши Крамера. Он написал, что Фелицата Никандровна умерла. В этот вечер я не мог сидеть дома и что-либо делать — пошел на улицу и долго ходил пешком по городу. Думал я о том — и не только думал, но и чувствовал почти осязаемо, — что прервалась тонкая, гибкая, невидимая и все же существующая нить, связывающая меня со всем огромным, необозримым прошлым, что было до меня, что до сих самых пор, несмотря на всякие залеты, самомнение и панибратство с жизнью, я чувствовал себя мальчишкой, идущим на помочах, что за мной все время стоял кто-то, и от этого было спокойно, и что теперь только пришла пора становится самостоятельным и брать на себя всю ответственность за все, что творится вокруг меня, за всех, кто беззаботен, простодушен и легковерен, и за себя тоже. Я чувствовал, что на плечи мне ложится тяжелый груз времени, что только сейчас, кажется, я становлюсь взрослым.