На 1500 год на Балтике было два главных игрока — Ганзейский союз и Дания. Ганзейский союз в это время включал в себя 192 торговых представительства в 16 странах. Руководство Ганзы находилось в Любеке, главный банковский центр — Гамбург. Высшим органом Лиги был Ганзетаг (в переводе с немецкого — «день Ганзы»), своего рода собрание всех представителей ганзейских городов. Ганзетаг созывался в Любеке и функционировал от 76 до 111 дней в году (в разные годы). Собрание считалось состоявшимся, если в заседаниях Ганзетага принимали участие ⅔ эмиссаров от городов Ганзы и больше. По результатам дебатов и выступлений Ганзетаг выдавал рекомендации, известные как Ганзерезесс (Hanserezess). Эти решения были обязательны для исполнения всеми членами Лиги.

Дания в то время включала в себя не только территории собственно Дании, но и Норвегию, Швецию, Финляндию, а также герцогства Шлезвиг и Гольштейн, входящие в Священную Римскую империю. Впрочем, образование это было непрочным, и конфликт интересов между собственно Данией, Швецией и Норвегией длился с 1448 года. Этот союз было известен в истории как Кальмарская уния. Естественно, что такая региональная сверхдержава, к тому же контролирующая вход в Балтийское море, была недовольна тем, что львиный профит от морской торговли на Балтике получает Ганза. В своих притязаниях на гегемонию датчане нашли союзников в Бургундских Нидерландах, чьи купцы были конкурентами Ганзы уже в Европе. Кроме того, Копенгаген поддержало и Русское государство, в котором Ганза монопольно закупала товары по бросовым ценам и с большой выгодой продавала их в Европе. В 1493 году между Россией и Данией был заключен договор «о дружественном и вечном союзе», явно направленный против общего противника — Швеции.

В 1397 году Дания, казалось, достигла господства на Балтике. Ей принадлежали собственно Дания со Шлезвигом и Гольштейном, Норвегия, Швеция и Финляндия, то есть все побережье от Эльбы до финской Карелии. Однако оказалось, что завоевания на суше ничего не значат — владел морем и торговлей Ганзейский союз, который управлял всей морской коммерцией на Балтике. Более того, несколько случаев столкновения Дании с Ганзой подтвердили максиму, что флот имеет возможность разрывать коммуникации сухопутных территориальных формирований и бить в самое слабое место. Это и произошло в серии войн начала XVI века. Дания последовательно потеряла Швецию и Финляндию, причем основным противником оказался именно флот Ганзы, который отвлекал ресурсы и силы датчан на море, прерывая сообщения с восставшими провинциями, блокируя датские прибрежные гарнизоны, делая внезапные нападения на замки, и т. д.

Кроме того, Дания видела пример Бургундских Нидерландов и Англии, поэтому было решено строить регулярный флот. Но где взять деньги? Ведь флот — вещь очень затратная. И чтобы достать деньги на строительство, было решено воспользоваться географическим положением. Дело в том, что Дания владела на тот момент обеими сторонами Балтийских проливов и король решил обложить пошлиной все иностранные торговые суда, проходящие через Зунды. Естественно, морские нации это не устраивало, и за отмену или снижение Зундской пошлины шла серия войн. Тем не менее на 1520-е годы (времена Кристиана II) датчане брали один золотой нобль с четырех ласт товара (ласт — мера веса, равен 72 пудам или 1170 кг). Получалась своего рода косвенная система налогообложения — стоимость прохождения через Зунды напрямую зависела от количества товара, при этом суда, следующие на Балтику или из Балтики в балласте (пустые), ее вообще не платили. Те, кто пытались не платить и были пойманы на этом, платили дополнительно к пошлине штраф — 100 золотых ноблей. Для силового решения вопроса были построены мощные крепости Кронеборг, Хельсинборг, Ниборг и Мальмёхус.

В свою очередь, Любек решил опереться на шведских сепаратистов из числа высшей знати (включая и регента Швеции Стена Стуре-старшего), которые тяготились властью Копенгагена. В 1495 году начались военные действия между Россией и Швецией на территории Карелии, русские войска осадили Выборг. Эта осада не увенчалась успехом, однако на следующий год русские с ходу взяли Нейшлот и огнем и мечом прошлись по южному побережью Финляндии и Ботнического залива.

В ответ войска Стена Стуре переплыли на кораблях к Нарве и внезапно атаковали Ивангород, предав его жителей поголовному истреблению. Русские были вынуждены заключить перемирие со шведами на шесть лет.

В 1501 году в войну со Швецией вступила Дания, которой стремление Стуре выйти из Кальмарской унии совсем не нравилось. Вялотекущая война длилась восемь лет, а в 1509-м подтянулись новые игроки. На сторону Швеции встал Любек, тогда как на сторону Дании — Бургундские Нидерланды, а чуть позже и Шотландия с Англией. В свою очередь, в 1509 году Ганзе удалось склонить на свою сторону императора Священной Римской империи Максимилиана I. Он настроил против Иоганна Датского Брабант, Фландрию, Голландию, Ватерланд (Нижнюю Голландию) и Фрисландию. Шлезвиг-гольштейнский герцог Фридрих вызвался быть посредником между Данией и Ганзой. Переговоры начались 23 января 1510 года и продолжались до конца марта, но закончились они ничем.

Казалось, Дании ничего не остается, как заключить мир, однако на ее сторону неожиданно встали ганзейские же города Гамбург и Данциг, начав поставки вооружения и продовольствия Иоганну. В этих действиях не было никакого внутреннего раскола, просто купцы Гамбурга и Данцига хотели подзаработать на продаже оружия не хуже Любека и союзных ему городов.

В дальнейшем император Максимилиан I решил полностью изменить свой политический курс. 3 февраля 1511 года он объявил: «Было бы неправильно, если бы Ганза получила какое-то преимущество в торговле с Северными странами, которым она бы несомненно злоупотребила». К тому же в Швеции 2 января 1512 года умер регент Сванте Стуре, и ему наследовал Стен Стуре-младший. Стен, понимая, что в Швеции разгорается междоусобица, поспешил заключить мир с Данией.

Ганза, терпя большие убытки от действий бургундских каперов, не могла больше продолжать борьбу, поэтому 23 апреля 1512 года в Мальмё подписала мирный договор с Иоганном Датским, согласно которому Ганза выплачивала Дании гигантскую сумму в 30 тысяч рейнских гульденов, разнесенную на 12 лет (по 2500 гульденов в год).

Ганза разрешала Дании торговать с Бургундскими провинциями по своему усмотрению, Дания, в свою очередь, позволяла Ганзейскому союзу вести торговлю со Швецией при условии, что Ганза признает возвращение Швеции в унию и Швеция будет союзна Дании. В случае если Швеция когда-либо начнет военные действия против Дании, торговля Ганзы со шведами должна была быть прекращена.

Вильгельм Розенстанд. Король Дании Кристиан II со своей любовницей-простолюдинкой. Масло, холст. 1885 г.

Борьба за независимость Швеции (1495–1512) Уровни взаимоотношений европейских держав

Таким образом, датско-ганзейская война 1509–1512 годов закончилась в пользу датчан. Ганзе не удалось в военном противостоянии отколоть Швецию от Дании и восстановить контроль над датской торговлей. Более того, согласно договору, Ганза фактически соглашалась с тем, что в их заповедных водах теперь орудовали и их прямые конкуренты — нидерландцы.

Король Дании Иоганн I умер 20 февраля 1513 года, ему наследовал Кристиан II, которого короновали в Копенгагене 11 июня 1514 года. Чуть позже коронация прошла и в Осло, тем самым на Кристиана возложили еще и норвежскую корону. Оставалась только коронация в Стокгольме, чтобы подтвердить унию, но… внезапно шведский Тайный совет отказался признавать Кристиана своим королем, тем самым снова начав новый этап противостояния Швеции и Дании.

В 1518 году король Дании Кристиан II вторгся в Швецию, однако был разбит в битве при Бенчурке и был вынужден бежать в Данию. В январе 1520 года состоялось новое датское вторжение в Швецию, на этот раз на озере Энсунден Стен Стуре потерпел поражение и сам был смертельно ранен, поэтому Кристиан II смог-таки подчинить шведов и 4 ноября того же года короновался в Стокгольме, воссоздав Кальмарскую унию.

Сражение на озере Энсунден. Синим изображены шведские войска, красным — датские войска.

Восстание Густава Вазы, независимость Швеции (1518–1523) Уровни взаимоотношений европейских держав

Однако 10 ноября произошла «стокгольмская кровавая баня» — казнь 82 родовитых дворян, которых датский король подозревал в симпатиях к роду Стуре. Может быть, мера и была бы эффективной, если бы удалось уничтожить всех, но сделать этого не удалось.

В том же 1520 году бежавший из датского плена Густав Ваза прибыл в Любек, где получил деньги на наём кораблей и войск. 31 мая 1520 года Ваза высадился в Швеции, на мысе Стенсё, к югу от Кальмара. Его попытки переговоров с баронами потерпели неудачу, и он бежал в провинцию Даларн (Даларна, Далекарлия), где в декабре 1520 года смог поднять восстание против датчан. Ваза сам себя провозгласил «капитаном Даларна и всей прилегающей Швеции» и имел 16 личных телохранителей, которые стали прообразом его будущей гвардии. Первым делом банда Вазы произвела налет на Фалун, где ограбила склады и сам город. Немецкие купцы, державшие лавки в Фалуне, были убиты, их имущество конфисковано. Население обложили двойным налогом, «поскольку оно предало шведские интересы и служило тирану». В немецкие ткани, захваченные в городе, Ваза приказал нарядить своих солдат. Кстати, с этим связана одна из версий появления шведского флага.

Дело в том, что захваченные ткани были в основном либо желтого, либо синего цвета, и Густав, понимая, что уж лучше так, чем никак, приказал желтые отрезы пустить на жакеты и синие — на штаны. Потом уже его сын, Йохан III, в память об отце сделал сине-желтый флаг и утвердил его как государственный.

Скорее всего, восстание Вазы закончилось бы плачевно, но в войну с Данией вступил Любек. 7 февраля 1522 года начались переговоры о союзе между Данцигом и Любеком. 14 апреля их соединенный флот из 28 кораблей уже крейсировал у Рюгена, перехватывая датские торговые корабли. В мае 1522 года флот Ганзы начал блокаду датского Стокгольма. 23 июня были обстреляны порт и стокгольмская крепость. В этой ситуации Кристиан II сосредоточил все свое внимание на борьбе с Ганзой, что позволило Густаву Вазе атаковать немногочисленные разрозненные датские отряды на севере Швеции и спокойно наращивать и готовить собственную армию.

Не помог Дании даже демарш императора Священной Римской империи Карла V (Кристиан II приходился ему деверем). Карл пригрозил Любеку штрафом в 2000 золотых марок, если он не прекратит враждебные действия против его деверя и одного из маркграфов-выборщиков. Любекский магистрат затеял с Карлом судилище, а военные действия продолжил. Кристиан обратился за помощью к Бургундским Нидерландам, однако время было упущено, и 17 июня 1523 года Густав Ваза вошел в Стокгольм. Чуть ранее он был коронован в Упсальском соборе, и Швеция торжественно вышла из Кальмарской унии.

Во время войны за независимость Швеция испытывала большие проблемы с поставками соли, что нанесло сильный удар по засолке сельди. Дело даже не в продаже сельди в другие страны — основным продуктом питания населения Швеции была рыба. Понятно, что шведы начали солить рыбу с меньшим количеством соли. В результате она по такой технологии получалась не соленой, а квашеной. Поскольку альтернативы не было, приходилось есть эту полупрогнившую квашеную селедку. Так появился шведский деликатес — сюрстрёмминг. В конце XIX века автор одной поваренной книги насмешливо писал: «Они (любители сюрстрёмминга) находят ее изысканнейшим деликатесом, но на банкете ее подадут лишь в том случае, если хозяин пожелает есть в одиночестве или, быть может, позовет гостей без носа». В наше время сюрстрёмминг — пища шведских бедняков, так же как и суши — пища японских докеров, пицца — пища итальянских пастухов, — считается деликатесом, блюдом высокой кухни.

Таким образом, на 1523 год Ганзе удалось нанести серьезное поражение своему противнику — Дании. От Копенгагена оторвали Швецию. Сам Кристиан II был низложен и бежал в Нидерланды, в Дании же началась междоусобица, «графская распря». Однако были и минусы. Значение Нидерландов в Балтийской торговле сильно возросло, и Ганза, тратя ресурсы на войны и противостояние с императором, помешать такому положению дел не могла. Однако Любек надеялся поправить свои дела за счет новообразованной Швеции. Согласно договору с Вазой, Ганза имела теперь право беспошлинной торговли в четырех главных городах королевства: Стокгольме, Або, Кальмаре и Сёдерчёпинге. Ганзейские корабли исключались из таможенного досмотр, и имели право на ввоз в Швецию предметов роскоши и изделий из благородных металлов. Кроме того, Швеция должна была расплатиться за помощь в восстании и войне, а это ни много ни мало — 116 482 золотые любекские марки. В обеспечение Ганза забирала себе остров Борнхольм на 50 лет либо — если шведы смогут расплатиться раньше — до полной выплаты долга. Такова была цена независимости и восшествия на трон Густава Вазы.

Стоит также упомянуть еще об одном событии, произошедшем в первой четверти XVI века, которое имело далекоидущие последствия для Балтийского региона. В 1525 году герцог Альбрехт Бранденбургский распустил немецкий орден крестоносцев и отписал себе Пруссию в наследственное владение. Оставшаяся же часть ордена стала конфедерацией собственно орденских земель, а также сети епархий — Курляндской, Рижской, Дерптской, Эзель-Викской и т. д. Магистр Ливонского ордена Вальтер Плеттенберг стал вассалом и имперским принцем императора Карла V, а в самой Ливонии была объявлена свобода вероисповедания для отдельных государств. Уже к концу 1530-х Ливония стала аморфным содружеством государств, где начались центробежные устремления, и она слабла год от года.

В этой ситуации Ливония с 1540-х годов стала объектом пристального внимания польско-литовского государства и России, которые претендовали на раздел и завоевание этих земель. Вообще, Москва год от года все активнее участвовала в борьбе за господство на Балтике. Так, в 1554–1556 годах русские вели войну со Швецией, во время которой осадили Выборг и опустошили всю Южную Финляндию. Однако мир был заключен на условиях статус-кво, так как русские просто продемонстрировали силу своему беспокойному соседу.

А в январе 1558 года царь Иван Грозный вторгся в Ливонию с большим войском. В мае пала Нарва, в июле русские вошли в Дерпт, в сентябре того же года (это месяц, когда Елизавета Тюдор вошла на престол) русские осадили и взяли крепость Ринген.

Надо сказать, что русские начали войну без какого-либо плана. Боевым действиям предшествовали довольно длительные переговоры, где Москва настаивала на выплате дани, на свободном пропуске иностранных специалистов в Россию и на преференции в торговле. Поскольку ливонцы не приняли ни один из пунктов, Иван Грозный решил провести показательную акцию устрашения. Однако она оказалась сродни камушку, который сдвигает горы.

Успехи Ивана оказались для Дании и Швеции ушатом холодной воды. И тут надо понимать следующее. Как мы говорили выше, для Ивана война с Ливонией была своего рода операцией «принуждения к миру», главные свои цели русские видели на юге в борьбе с Крымом. Начав войну в Прибалтике, Иван тем самым хотел уважить и еще больше привязать к себе новгородское и псковское купечество, ну и получить от прибалтов «отступные», поэтому, как бы странно это ни прозвучало, поход в Ливонию не имел каких-то глобальных стратегических целей.

Однако другие балтийские страны, прежде всего Швеция и Дания, увидели в этом русском блицкриге появление новой балтийской державы, которая, обладая многочисленным и неплохо вооруженным войском, вполне может в будущем побороться и за господство на море. И все последующие действия датчан и шведов были выстроены в логике именно этого понимания, то есть они перенесли свое мышление, свое видение ситуации на все русские действия и противодействовали России именно исходя из своих оценок происходящего.

Дания попыталась захватить у Ливонского ордена опорный пункт — остров Эзель. Если бы датчане захватили этот остров, они обладали бы в южной части Балтийского моря такой цепью стратегических пунктов, которая могла позволить им от центра страны у Эресуна через провинции Сконе и Готланд достигнуть входа в Финский залив, и Балтика почти полностью становилась бы «датским озером».

В свою очередь шведы в 1561 году смогли склонить Ревель вместе с примыкающими областями Эстляндии (по своей территории почти целиком соответствовавшей нынешней Эстонии) подчиниться Швеции.

Что касается Ганзы, то изначально Любек соблюдал нейтралитет, но после захвата Ревеля (который до этого входил в Ганзейскую лигу) решил в 1562 году поддержать Данию в войне против Швеции (улыбка судьбы, ведь Швецию 40 годами ранее Любек создал своими собственными руками), не мешаясь в ливонские дела. Окончательно договор Любека и Дании был оформлен в 1563 году. Согласно его положениям, Любек выделял Копенгагену 140 тысяч талеров, в обмен на которые датский король обязывался начать войну со Швецией. Но Дания была обязана в ходе войны возместить эти расходы Ганзе с захватов на шведских землях.

Началась Северная Семилетняя война (1563–1570), где Дания, Польша (вернее отдельно взятый польский Данциг) и Ганза выступили против Швеции, тогда как в Ливонии продолжалась война «всех против всех». На территории Прибалтики вели войну остатки ливонской конфедерации, Россия, Литва (отдельно от Польши), Дания и Швеция. Швеция претендовала на восточную часть ливонского наследства, ВКЛ — на западную. Этим оказались недовольны Дания, Россия и Ганза, которые считали себя обиженными результатами первой дележки ливонского наследства. И тут же сложился новый альянс: Москва, Любек и Копенгаген против Стокгольма и ВКЛ. В 1563 году Швеция, начав войну с Данией и Ганзой, решила в Прибалтике опереться на Россию, и шведский король Эрик XIV решил полностью изменить свою политику. Он подписал договор с русскими «пакт Грозного и Вазы», согласно которому Эстляндия делилась на сферы влияния: Ревель и Пернов (Пярну) отдавались на откуп шведам, Нарва и Дерпт — русским.

В это же самое время на Балтике появился новый важный игрок — Англия. Англичане наладили выгодную торговлю с Россией, сбывая ей оружие и военные припасы в обмен на ресурсы (император Фердинанд I в гневном письме перечисляет: Англия поставляет в Россию ружья, мелкозернистый порох, пушечное железо, амуницию, зажигательные смеси (fire oil) и т. д.). Эти действия сильно не понравились Швеции, Дании, Ганзе, Польше и Священной Римской империи, и гром грянул в 1565 году, когда датский король Фредерик II специальным указом закрыл Зунды и Бельты для английских купцов. Обвинение было стандартным — снабжение оружием Швеции и России, а также неуплата Зундских пошлин. Вполне возможно, в деле была замешана и Испания, поскольку Филипп II, ставший уже королем Испании, теперь усиление торговых позиций Англии не приветствовал.

Туманный Альбион пробовал было поставлять военные товары русским контрабандно, но датский флот показал, что шутить не намерен, и несколько кораблей были просто захвачены и конфискованы вместе со всеми товарами и деньгами.

Тогда англичане перенесли свою торговлю с Россией в Холмогоры. В ответ на это датский король Фредерик II попросил у королевы Елизаветы заплатить за все те суда, которые торговали с Россией в обход Зундов, Зундскую пошлину. При этом Фредерик II в 1565 году подал жалобу не лично королеве, а… в Парламентский суд Англии, основывая свой иск на римском праве. При этом продлил запрет прохода для английских кораблей через Зунды и выслал крейсера к побережью Норвегии с приказом перехватывать у Нордкапа любое английское судно и заставлять англичан платить пошлину. Судебное разбирательство длилось долго — до 1583 года. За это время датской стороной (ради компенсации потерь) было захвачено до 40 английских кораблей. Основным видом товара, ввозимого англичанами, было оружие; вывозимого — зерно, лес, пенька, поташ, ревень.

И в 1583 году Елизавета подписала-таки соглашение с датчанами — да, будем платить. Как проходя через Зунды, так и проходя через Нордкап — так же как если бы миновали Зунды. Однако ни одного платежа английская корона так и не сделала. Оправдание было самым простым и издевательским — в английской казне нет денег.

Но вернемся к ситуации 1560-х. В 1568 году в Швеции произошел государственный переворот. Эрик XIV был низвергнут, а на трон взошел Юхан III, который считал Ивана Грозного личным врагом. В этой ситуации Швеция стала противником России, и Грозный на следующий год предложил Англии заключить с ним союз. По сути, Россия предлагала Англии сменить вектор экспансии с западного на восточный. Некоторые западные специалисты высказывают такую мысль: Иван считал, что английская экспансия во Фландрию и Атлантику рано или поздно приведет Лондон к конфликту с Мадридом, а воевать с Испанией Англия просто не осмелится — не та весовая категория. То есть экспансия Англии на запад, на континент, в любом случае обречена. На востоке же Польша, Дания и Швеция были вполне сравнимы по силе с Англией, и тут в союзе с Россией Лондон вполне мог побороться за место под солнцем [1].

Чтобы закрепить эту коалицию, Иван, по обычаям Средневековья, предлагал Елизавете женитьбу. Это было вполне в духе европейских традиций, так как на тот момент многие страны, состоящие в союзах, закрепляли их брачными узами.

Англичане взяли на раздумье год, и Елизавета в результате отказалась-таки от этого предложения. Надо сказать, что Иван Грозный действительно опередил свое время, заглянув примерно на 200 лет вперед. Но стоит понять вот что: на тот момент Россия для Англии все-таки оставалась «большой неизвестной величиной», совершенно непонятной страной, выгоды от торговли и союза с которой были совсем не очевидны, поэтому Елизавета решила остановиться на борьбе за Нидерланды, которые для Англии были традиционным торговым партнером. Именно поэтому союз России и Англии во второй половине XVI века не состоялся.

Московская компания (Muscovy Company) была основана 26 февраля 1555 года королевой Англии Марией I Стюарт и ее мужем, принцем-консортом Филиппом Габсбургским. Именно тогда была выпущена королевская хартия, объявляющая привилегии компании в торговле с Россией. Стартовый капитал компании — 6000 фунтов стерлингов в 240 акциях по 25 фунтов каждая. Согласно хартии, компании позволялось: приобретать земли, но не более чем на 60 фунтов в год; издавать свои правила; наказывать членов компании, для чего иметь своих сержантов; строить и снаряжать свои корабли; торговать во всех портах; делать завоевания и приобретать страны и города в открытых землях; противодействовать совместным действиям торгующих в России иностранцев и даже англичан, если они не являются членами Московской компании.

Летом 1570 года русское войско совместно с датчанами и немцами осадило шведский Ревель, однако русские, не имея флота, блокировать его со стороны моря не смогли и вынуждены были снять осаду. По той же самой причине осады Ревеля в 1577 и 1578 годах закончились неудачами. К тому же участие Дании в Ливонской войне после 1572 года практически сходит на нет. Проблема тут самая простая: после Варфоломеевской ночи во Франции Фредерик был озабочен наступлением католической реакции, к тому же его брат, Адольф Голштейн-Готторпский, будучи католиком, перешел на испанскую службу, что грозило отделением части Шлезвига от Дании. К счастью для Фредерика, Адольф умер в 1580 году, через год умер его сын и наследник — Фредерик Голштейн-Готторпский, и власть в свои руки взял регентский совет, который отделение от Дании не приветствовал.

С 1579 года в войну против России в Ливонии вступила и Польша. В 1579 году поляками был взят после осады Полоцк, потом Великие Луки, а далее враг вступил уже на Псковскую землю. Одновременно с поляками военные действия против русских начали и шведы, которые взяли Ям, Копорье, Нарву, Ивангород, Корелу и почти всю Ижорскую землю. В принципе, после польско-шведского блицкрига 1581–1582 годов русские потеряли вообще все свои завоевания в Ливонии. Царь Иван предлагал Баторию мир, соглашаясь отдать Варшаве всю Ливонию за исключением четырех городов, но отдавать уже было нечего, более того, потеряли еще и часть своих исконных территорий. Ивангород же, Ям и Копорье захватили шведы.

Георг Мак. Последний штурм Полоцка. Цветная литография. 1579 г.

В январе 1582 года было заключено Ям-Запольское перемирие с Польшей. В мае 1583 года — Плюсское перемирие со Швецией. Все русские завоевания в Ливонии и Литве были потеряны.

Ливонская война, вторая фаза (1568–1583) Уровни взаимоотношений европейских держав

Отдельно стоит сказать о Нидерландах. Дело в том, что в начале 1560-х Голландия устранилась из балтийской политики. Там начиная с 1555 года сложилась предреволюционная ситуация, а в 1566 году началось восстание против Испании, поэтому на первое место вышли внутренние дела.

Хотя Нидерланды и не были расположены на Балтике, уже к концу XVI века они оказывали на весь балтийский регион значительное влияние, причем не только торговое, но и политическое. Собственно, весь XVI век голландская торговля на Балтике постоянно росла. Так, товарооборот между Бургундскими Нидерландами и Балтикой с 1500 по 1565 год возрос в шесть раз! [2]

А в 1566 году во Фландрии началось антииспанское восстание, которое было обернуто в религиозную форму — протестанты против католиков. Испания, для которой Нидерланды были очень важны как плацдарм для давления на Францию, направила туда войска и решила отнять у местных жителей автономию, введя прямое королевское правление через наместника. Первым таким наместником стал герцог Альба. Кроме того, Филипп II ввел санкции против мятежников, объявив эмбарго на экспорт текстиля из Голландии. Вряд ли Филипп думал, что эта мера окажется для мятежных провинций побудительным мотивом для полной перестройки собственной экономики и в итоге приведет к победе Нидерландской революции.

Перестройка эта началась в ужасных для Голландии условиях, к 1569 году мало кто сомневался, что мятеж во Фландрии вот-вот будет подавлен. Но все изменилось после захвата гезами Брилля в 1572-м, когда восстание разгорелось с новой силой.

На тот момент экономическая ситуация для Голландии выглядела плачевной. Основной доход приносил сбыт полотна (90 тысяч кусков на экспорт в 1563 году) и вообще работа с тканями, причем значительное производство тканей было сосредоточено в южных провинциях Фландрии, оставшихся происпанскими.

Основным рынком сбыта была Испания и ее провинции, переориентировать же большое количество полотна было просто некуда, хотя, конечно, часть рынка спасли, поставляя ткани в протестантскую Германию, во Францию и Англию. Но по факту отрасли был нанесен ужасный удар. Да и продовольственная безопасность страны находилась под угрозой, так как в северные провинции до мятежа продовольствие было привозным. Решать проблему продовольственной безопасности начали с двух сторон: во-первых, постаравшись нарастить свое сельскохозяйственное производство, во-вторых, после 1569 года сделали упор на строительство военного и торгового флота. Но откуда черпать древесину, железо, пеньку, лен и т. д. для судостроительной промышленности?

Голландия обратила свои взоры на Балтику. Резкое увеличение военного флота спровоцировало взрывообразный рост торгового флота. Так, в 1470 году общая вместимость голландских судов составляла 60 тысяч тонн, в 1570-м — уже 232 тысячи тонн, в 1610-м — 538 тысяч тонн. Для сравнения: коммерческий флот Ганзы в 1470-м — 60 тысяч тонн, в 1570-м — 110 тысяч тонн [3].

В 1570 году в балтийской торговле (включая Норвегию) были задействованы почти 1000 больших судов (свыше 300 тонн) из 3510, то есть чуть меньше трети. В 1580 году — уже 1800 судов участвовали в коммерции на Балтике. В 1610 году — 8000 судов из 21 500 единиц, или 37 %. Соответственно, росли и финансовые показатели. Если в 1560 году торговый оборот с Балтикой составлял для Голландии 34 миллиона гульденов, то в 1590-м — уже 115 миллионов гульденов [4].

Из вышесказанного понятно, что положение дел на Балтике для Нидерландов было жизненно важно контролировать. И естественно, что к 1580-м Голландия напрямую стала влиять на политику балтийских государств, причем год от года это влияние все ширилось и возрастало. Не стоит забывать и о том, что почти все страны данного региона (кроме Польши) были протестантскими и воспринимали Голландию как своего союзника в борьбе с католицизмом.

Именно в период 1570–1590 годов балтийская торговля становится для Семи провинций «матерью коммерции» (Moedernegotie), и ей придается все большее значение. Что касается войны с Испанией, Мориц Оранский, пользуясь плодами балтийской торговли, ввел новшество, которое дало голландцам решающее преимущество в военно-морском строительстве. Он решил так: военно-торговая жизнь корабля коротка, в первом случае ему достаточно одного или пары захватов неприятельского судна, чтобы себя окупить; во втором — пары или тройки вояжей, чтобы без сожаления быть сданным на дрова. Соответственно, в военное время нет нужды соблюдать технологии постройки, как это делают испанцы.

Художник неизвестен. Иллюстрация из «Морского закона» Гамбурга о свободе торговли. 1497 г. Цветная литография. Музей Гамбурга.

Titelbild des Stuckes P des Hamburger Stadtrechts von 1497

Да, конечно, риск потери от ненадлежащего качества постройки в результате различных аварий и катаклизмов такого корабля возрастает, ну и что? Главное — задавить противника количеством.

Именно поэтому испанцы, к своему глубочайшему удивлению, обнаружили к концу 1590-х годов целые голландские армады в 80−100–120 кораблей и получили когнитивный диссонанс, ведь ранее для республики флот в 30–40 кораблей выставить было большой проблемой!

Но ведь постройка корабля даже из сырого леса — это долгий процесс. И здесь на помощь Соединенным провинциям пришло творение Корнелиса Корнезоона ван Уитгееста. Он соединил две вещи: мельницу и лесопилку, — и теперь энергия ветра заставляла пилы пилить бревна на доски. С 1597 года Голландия могла выпускать на моря корабли как пирожки. Уже в 1601 году испанский министр Хуан Баутиста де Тассис обескуражено пишет: «Если мы построим 100 кораблей, то они выставят против них 400 своих, если мы построим больше, то они построят еще больше; голландцы счастливы, даже если теряют по 10 своих кораблей за каждый потопленный наш».

Таким образом, Голландия к концу XVI века смогла стать флагманом промышленного и торгового развития, практически монополизировав мировую морскую торговлю, получив львиную долю в балтийской коммерции и фактически заместив Ганзу.

Что касается Ганзы, примерно в 1570-х годах Ганза начала проигрывать Голландии гонку за лидерство в балтийской торговле. Несмотря на совместный с Данией выигрыш в Северной Семилетней войне (1563–1570), никто так и не выплатил Любеку 75 тысяч талеров, что привело к разорению многих ганзейских банкиров.

Вместе с этим власть германских и иных правителей начала расти, и от Союза начали один за другим откладываться его торговые фактории. Сначала Брюгге, потом Брюссель, потом Лондон и т. д. В период 1550–1570 годов на Ганзу последовательно обрушилось несколько несчастий. Сначала сельдь ушла из Балтики к Доггер-банке. Потом треска — из Норвегии к Шпицбергену. Возросла роль сухопутной торговли. Так, например, к 1570 годам русская торговля мехами, прежде ведшаяся через Балтику, теперь сместилась южнее, к сухопутному Лейпцигу, который стал главным перевалочным пунктом меховой торговли в Европе. На ярмарках в Сконе главную роль уже играли Дания и Швеция. Часть городов, входящих в союз, соблазненная предложениями голландцев и англичан, стала инвестировать деньги не в Ганзейскую лигу, а в экономики Голландии и Англии. Началось бегство капитала. И это во время «судостроительной революции», когда траты на флот возросли в разы! Устаревшие ганзейские когги не могли конкурировать с испанскими каравеллами и галеонами, с голландскими флейтами, с английскими кораблями, построенными по испанским технологиям.

После 1580-х Ганза потеряла и преимущество регионального судостроительного центра на Балтике. Теперь «верфью Европы» стала Голландия, которая строила почти 80 % кораблей из балтийского сырья.

В результате Ганза, начав в 1501 году войну за гегемонию на Балтике, к концу века ее полностью потеряла. Цифры просто убийственны [5]. Если в 1607 году с Балтики в Испанию было совершено 123 вояжа, из них 98 немецких и 24 датских, то уже в 1609-м — 131 вояж, из них 68 голландских, 50 ганзейских и 11 датских. В 1611 году голландцы перевезли товары из Балтики в Испанию в составе больших торговых конвоев 135 раз, ганзейцы — 52 раза, датчане — 2. К 1617 году голландцы просто прибрали к рукам львиную долю балтийской торговли.

Но голландцам нужен был проводник их интересов на Балтике, который автоматически и становился бы региональным гегемоном. Таким проводником в начале XVII века стала Швеция. Шведы обладали самым протяженным балтийским побережьем, в результате Ливонской войны получили себе Карелию и большую часть русских балтийских земель (правда, часть Ингрии шведы потеряли по результатам неудачной для них войны 1590–1595 годов с русскими) и фактически контролировали Восточную Балтику. При этом голландцы, заинтересованные в шведском железе и меди, помогали Стокгольму сделать технологический рывок, инвестируя деньги и ресурсы в нужные им отрасли. Так, в 1572 году у Упсалы голландцами был создан медеплавильный завод, в 1605-м — крупнейший тогда в Европе медеплавильный завод в Нючёпинге. К 1610-м годам голландцы вывозили из Швеции 56 % смолы и поташа, до 63 % пеньки, строевой лес для мачт, зерно (чаще всего перекупленное в Польше или России) и многое другое. И постепенно голландцы начали торговать от шведского имени (так, голландский торговец Уильям Данс получил от короля Швеции в 1601 году статус главного королевского торгового агента, а в 1607 году между амстердамским адмиралтейством и правительством Швеции был подписан договор, согласно которому Голландия скупала в год до трети всей медной продукции, взамен же поставляла в Швецию оружие), просто у них это очень хорошо получалось. Таким образом, Швеция, будучи одним из региональных лидеров, имела союз с настоящим торговым гегемоном Западной Европы, что и обусловило шведские амбиции в регионе.

Надо сказать, что это новое сотрудничество было для Швеции более выгодным, нежели некогда с Ганзой. Ганза взамен на шведские железо и медь чаще всего предоставляла кредиты, тогда как Голландия — оружие и технологии. Пользуясь голландскими поставками и помощью, Швеция решила начать войну за региональное лидерство на Балтике со своим извечным противником — Данией, а также с Польшей, решив сесть в устьях всех крупных рек, впадающих в Балтийское море, и тем самым сделавшись главным посредником между балтийскими странами и Голландией.

XV век очень часто называют «шведским веком». Конечно же, в таком названии есть большая доля упрощения, ведь в истории Западной Европы этот период однозначно был веком Франции, которая на излете XVII века стала ведущей европейской державой. Но касательно Балтики, безусловно, все столетие прошло под эгидой Швеции.

После того как Карл Зюдерманландский узурпировал трон в Стокгольме, тактично скинув с него своего брата Сигизмунда, ставшего королем Речи Посполитой, Швеции принадлежали территории собственно королевского лёна, а также Финляндия, часть Эстляндии с городом Ревелем, остров Даго. Таким образом, держава Карла IX, безусловно, владела большей частью балтийского побережья, включая сюда устья реки Наровы.

Население собственно Швеции на 1600 год оценивается шведскими историками в 639 тысяч человек [6], Финляндии — в 300 тысяч человек и оставшейся части шведских владений — в 200 тысяч человек. Итого, 1,2–1,3 миллиона душ. Для сравнения: население Польши в тот же период оценивается в восемь миллионов человек, России — в 11–12 миллионов человек (Копанев, Ураланис) либо 5–6 миллионов человек (экстраполируя данные Водарского), Англии — в 5,6 миллиона человек, Франции — в 20 миллионов человек, Голландии — в 1,5 миллиона человек, Дании — в 1,1 миллиона человек. Как видим, людские ресурсы у шведов по сравнению с соседями были довольно скудными и сравнимыми только с датчанами и уж ни в какое сравнение не шли с людскими ресурсами в России или во Франции.

Что касается финансовой и ресурсной составляющей, то на территории Швеции добывались медь, железо, серебро, однако последнее — в небольшом количестве (за пять лет, с 1610 по 1615-й в Лапландии добыли 890 кг серебра, а за все время существования рудника Сало (1550–1908) — 450 тонн серебра. Производство меди в 1600-е годы составляло примерно 300 тонн в год, что позволило Швеции как насытить свои армию и флот медными пушками, так и продавать медь на экспорт. И все-таки основной ресурсной базой королевства было железо. Экспорт железа приносил в казну Швеции до четверти всего бюджета и на 1613 год составлял 35 % всего европейского экспорта железа.

Именно ресурсная база стала основой для промышленного и политического подъема Швеции, сдерживавшегося, однако, скудостью людских ресурсов, которые к тому же было тяжело прокормить. Именно этим и диктовалась экспансия шведского государства. И в том же 1600 году началась долгая 29-летняя война с Польшей за Прибалтику, которую Стокгольм рассматривал как продуктовую базу для всего королевства.

Изначально союзником Швеции было Молдавское княжество, основные польские силы были отправлены на юг, и шведы, имея в Прибалтике превосходство три к одному, довольно легко завоевали Ливонию. Однако после переброски на север войск Замойского и Ходкевича шведские успехи быстро иссякли, и под контролем Стокгольма остался чуть ли не один Ревель. Вполне возможно, 1605 год стал бы для экспансионистских планов шведов полностью разгромным, но в дело вмешалась Россия.

Борис Годунов дал шведам кредит на созыв новой армии, и высадившаяся у Дюнамюнде армия Мансфельда осадила Ригу. 27 сентября 1605 года шведы были наголову разгромлены при Кирхгольме уступающим им в численности отрядом гетмана Ходкевича, однако поляки не развили успех, а погрязли в местных дрязгах и склоках.

Это позволило шведам подсластить пилюлю поражения и взять Пернов (Пярну), однако в 1609-м они были выбиты и оттуда. Таким образом, первый этап польско-шведской войны оказался полностью провальным для Стокгольма. Спасла Карла IX Москва, в которой вовсю полыхала Смута. 28 февраля 1609 года Скопин-Шуйский заключил со Швецией союз против Польши и Литвы. За это шведам отдали Карельский уезд вместе с крепостью Кексгольм.

В 1611 году Карл IX умер, и ему наследовал Густав II Адольф, в правление которого Швеция превратилась в великую державу. Однако продолжим описание.

Польские войска вторглись в Россию и начали осаду Смоленска, которая затянулась на два года. В 1610 году русско-шведские войска потерпели поражение при Клушине, в Москве произошел государственный переворот, и бояре призвали на царство польского королевича Владислава. Король Сигизмунд отпускать сына в Россию отказался, и по сути часть России со столицей оказалась завоеванной поляками.

Из статьи Н. В. Смирнова «История Смутного времени. Очерки военной истории. Осада Смоленска, 1613–1616 гг.»: 'Уязвимым местом польско-литовской армии был наемный характер основного ее состава. Это позволяло привлекать на службу качественный личный состав, но порождало постоянную проблему поиска средств на содержание дорогостоящих хоругвей, особенно в ходе продолжительных военных действий.

Невыплата положенного жалованья создавала угрозу неповиновения войск, выражавшегося в объявлении конфедераций. Хотя военным артикулом 1609 г. за организацию конфедерации во время боевых действий полагалось суровое наказание вплоть до смертной казни, на практике эти угрозы помогали мало. Тяжелое положение польско-литовских войск в Москве, голод, отсутствие денег и постоянная опасность, исходящая от враждебно настроенного к оккупантам русского населения, создали благодатную почву для мятежа'.

Шведы, благодаря вмешательству России, смогли собраться с силами, подвезти резервы, более того, начали захват русской Ижорской земли. Молниеносным блицкригом были взяты крепости Ям, Копорье, Орешек, Гдов, Новгород и Ивангород. Новгород был объявлен «независимым» государством, а по факту — стал шведским вассалом. В 1615 году на пике шведской экспансии в русские земли войска короля Густава II Адольфа осадили Псков, однако город смог отбиться. Через два года был заключен Столбовский мир, согласно которому России возвращались Новгород, Порхов, Старая Русса и Гдов, однако все побережье Балтики и Орешек на Ладоге оставались за шведами.

В 1616 году истекло перемирие с Речью Посполитой и шведы начали военные действия в Ливонии. 19 июня после двухдневной осады пала крепость Дюнамюнде в устье Западной Двины. В июле пришло подкрепление, скандинавы блокировали Ригу с суши и с моря и начали расширять экспансию на земли Лифляндии и Эстляндии. Для противодействия агрессору в Ливонию вошли войска Кшиштофа Радзивилла, и ему удалось отвоевать почти все города и крепости в регионе, кроме Пернова. В сентябре 1618 года между Польшей и Швецией было подписано очередное перемирие, согласно которому шведы должны были оставить Пернов, но Стокгольм решил игнорировать этот пункт договора. Дело в том, что крепость и порт Пернов занимает стратегическое положение — он находится примерно посредине между Ревелем (126 км) и Ригой (182 км). Таким образом, обладание Перновом создавало постоянную угрозу Риге и всей Польской Ливонии. К тому же одновременное обладание Перновом и островом Даго создавало угрозу датскому Эзелю, что также шло в плюс шведам.

Перемирие истекло в декабре 1620 года, и в 1621 году война Швеции и Польши продолжилась. Скандинавы воспользовались тем, что большая часть армии Польши была сосредоточена на юге. В Пернов пришли 146 кораблей и судов с 14 700 человек пехоты, 3150 кавалерии и 375 пушками. Естественно, вся эта масса войск и флота подошла к Риге, и 29 августа началась осада столицы Лифляндии. 25 сентября Рига капитулировала, 2 октября сдалась крепость Дюнамюнде. Шведы на плечах у отступающих поляков ворвались в Курляндию, которую оккупировали в рекордно короткие сроки. В январе 1622 года литовцы смогли отбить Митау, но и только. Далее начались переговоры о мире, поскольку Польша одержала победу над османами в битве при Хотине и теперь могла перебросить армию на север.

Тем не менее Сигизмунд на перемирие согласился. Польскому королю пришла в голову та же самая мысль, что 80 годами позже русскому царю Петру I. Ведь если бы у Польши был свой сильный флот, никакая переброска войск в Пернов шведами не была бы возможна, силы вторжения можно было бы просто утопить в море. Именно поэтому с 1623 года в Пуцке усилиями Яна Вейхера должно было начаться строительство кораблей. Этому воспротивился Данциг, который обладал большой автономией в польском государстве и в строительстве флота в Пуцке рассмотрел конкуренцию себе как основному порту Речи Посполитой. Однако к 1625 году поляки создали пуцкскую флотилию в составе галеонов Krol Dawid и Wodnik, пинков Arka Noego, Zolty Lew, Panna Wodna и флейта Bialy Lew. Сильнейшим из кораблей был Krol Dawid, вооруженный 31 пушкой и двумя мортирами. Офицерские должности в польском флоте почти сплошь принадлежали наемным англичанам и голландцам, а с ролью матросов отлично справлялись кашубские крестьяне.

Якоб Делагарди, подписавший Столбовский мир о стороны Швеции. Военачальник и дипломат XVII века. Художник неизвестен. Масляная роспись. 1606 год.

Война продолжилась в 1625 году, шведы захватили Юрьев и Митау и дошли даже до Дюнабурга (ныне Даугавпилс). На следующий год шведы смогли одержать первые победы в пешем бою над поляками — у Валльхофа и при Гневе — и начали высадку десантов в польской Пруссии. Наскоком были взяты Пиллау, Пуцк, и началась блокада Данцига. Тем более неожиданно, что в морском сражении под Оливой шведский флот потерпел поражение от польского и был вынужден уйти в свои порты. Это поражение привело Густава Адольфа в бешенство. Биограф короля Герман Харте отмечал, что шведский король беспрестанно повторял: «Дрожащие от страха купцы разгромили людей, которые сделали войну своей профессией!»

Сражение у Оливы, 1627 г.

В 1628–1629 годах бои шли с переменным успехом, но поляки имели большие проблемы с финансированием армии, поэтому после поражения у Горжно Сигизмунд III пошел на мирные переговоры.

К этому времени шведы смогли захватить почти треть Лифляндии и некоторые города в Курляндии и Эстляндии. В 1629 году в Альтмарке Польша и Швеция заключили мир, согласно которому часть Ливонии с Ригой, а также порты Пиллау, Мемель, Эльбинг отошли Швеции. Корабли Речи Посполитой, спасшие Данциг, были отданы шведам.

Таким образом, в период с 1600 по 1629 годы Швеция смогла захватить почти всё побережье Восточной Балтики, от устья Невы до устья Немана. На этих территориях проживало примерно 200–220 тысяч человек, но что самое главное — Ливония была зернопроизводящей областью, и проблема голода в Швеции и Финляндии теперь если не была решена полностью, то сильно облегчена.

Польско-шведская война (1609–1629) Уровни взаимоотношений европейских держав Уровни взаимоотношений европейских держав

Однако тридцать лет войны подточили шведский бюджет, война с Польшей обошлась очень дорого, и даже право на сбор акцизов в Пиллау, Пуцка и нескольких городов в Пруссии дыру эту заткнуть не могло. Опять-таки стоит напомнить, что Швеция обладала малыми людскими ресурсами, что создавало большие сложности в сборе налогов и финансировании масштабных проектов, будь то войны или стройки шведского феодализма. И тут произошла еще одна вещь, без которой взлет Швеции на такую высоту был бы невозможен.

Густав Адольф в 1630 году ввязался в Тридцатилетнюю войну (1618–1648). Причина была самой простой. В мае 1627 года Альбрехт Валленштейн, получив от австрийского императора звание Валленштейна «генерала Океанического и Балтийского морей» (Generalkapitan der ganzen kaiserlichen Schiffsarmada zu Meer und des ozeanischen und baltischen Meeres General) начал воссоздание Ганзы. В марте 1628 года началось формирование германского имперского флота. Главнокомандующим и генерал-адмиралом нового образования был назначен генерал-адмирал Фландрии граф Филипп фон Мансфельд, друг детства и советник Филиппа IV. Испанцы и австрияки выделили деньги, на которые были закуплены два немецких приватира (орлога), один пинк, один галиот и одно торговое судно, которое срочно переделали в военное. Главной базой новой Ганзейской лиги должен был стать Висмар, отличная гавань которого могла вместить практически неограниченное количество кораблей. Этот выбор все же был ошибочным, так как более сильный датский флот сразу же заблокировал Висмар, опираясь на остров Пёль. К Лиге присоединились Любек, Штеттин, Пёль, Гамбург, Росток и Бремен, что до ужаса напугало датчан и шведов. Поскольку датская армия Кристиана IV была разбита, в дело вмешался Густав Адольф, так как воссоздание Ганзы грозило Швеции утратой доминирующего положения на Балтике. В июне 1630 года шведские войска под командованием Густава-Адольфа высадились в Померании. Шведский флот состоял из 27 военных кораблей и тринадцати зафрахтованных купцов. На борт было посажено 13 тысяч скандинавских солдат. Стоит отметить, что имперцы, хотя и знали о подходе шведского каравана, не вышли в море, чтобы помешать высадке шведских войск. А ведь именно в этот момент флот Новой Ганзейской лиги мог бы доказать свою нужность и сорвать высадку скандинавов. 29 июня 1630 года высадка войск была закончена и Густав-Адольф начал свой путь к славе и добыче.

Вскоре имперцы были изгнаны из Штеттина, потом — из Пёля и Ростока. Однако к 1631 году Швеция была в предбанкротном состоянии. Денег на продолжение войны не было, и на этом экспансия скорее всего и закончилась бы. Однако на помощь пришла Франция, где Ришелье на тот момент проводил «дипломатию пистолей», направленную против Австрии. Согласно соглашению в Вестеросе, Франция выделяла Швеции ежегодно сумму в 640 тысяч риксдалеров (1 миллион ливров) на войну в Германии. За это Швеция обязалась выставлять в поле 30 тысяч пехоты и шесть тысяч кавалерии. Чтобы понять величину суммы, стоит отметить, что бюджет Швеции в 1620 году составлял 2 миллиона риксдалеров, в 1632-м — 2,18 миллиона риксдалеров. Получив от Франции в 1632 году субсидию в 640 тысяч риксдалеров и некоторые платежи от протестантских князей, Густав Адольф получил совокупный бюджет в 3,189 миллиона риксдалеров. В дальнейшем иностранные субсидии (прежде всего от Франции) стали постоянной составляющей шведского бюджета (примерно 20 % от общей суммы), на них прямо рассчитывали, не менее чем на налоги или пошлины, исходя из них совершали вложения и траты. Тем не менее в такой большой войне денег все равно не хватало, и король занялся распродажей своей собственности, прежде всего — земель и налогов на откуп, и к 1650 году было продано или отдано на откуп до 60 % собственно королевского дохода [7]. Кроме того, был введен подушный налог на всех мужчин с 15 до 60 лет, а также экстраординарные налоги и сборы.

Тридцатилетняя война на Балтике, первая фаза (1630–1637)

Густав Адольф был убит при Лютцене 6 ноября 1632 года, и в Швеции начался династический кризис. Дело в том, что Густав Адольф не имел наследников мужского пола, если не считать бастарда Густава Густавсона от голландки Маргариты Слоотс, и было не совсем понятно, кто будет наследовать престол. На заседании Тайного совета рикс-канцлер королевства Аксель Оксеншерна огласил завещание Густава, написанное еще в декабре 1630 года, согласно которому в случае своей смерти он передавал права на трон своей дочери Кристине. Но на тот момент Кристине было всего шесть лет, поэтому вся полнота власти была делегирована Тайному совету, а вернее, самому Оксеншерне. Канцлер продолжил шведскую экспансию в Германии, но если Густав радел за дело протестантов (были даже планы о создании германского протестантского союза, где Густаву отводилась роль аналогичная императору Священной Римской империи), то Оксеншерна предпочел сосредоточиться на национальной политике, сделав захваты в Померании и Мекленбурге, а также ослабив извечную соперницу — Данию.

27 августа 1634 года шведско-саксонская армия Густава Горна и Бернарда Саксен-Веймарского была полностью разгромлена при Нёрдлингене австрийско-испанской армией двух Фердинандов (Фердинанд Венгерский, сын императора Св. Римской империи, и дон Фердинанд Австрийский, кардинал-инфант, губернатор Милана). Остатки шведских войск отошли в Северную Германию, и католики близки были к полной победе. Это заставило вступить в войну Францию на стороне протестантов, и Тридцатилетняя война начала новый виток.

1637–1638 года были периодом кризиса шведско-французского блока. Казалось, что шведам придется вывести свои войска из Германии, однако Баннер и Врангель с 1638 года получили подкрепление и смогли перейти в наступление. Были захвачены Померания и Мекленбург, Баннер вошел в Тюрингию и Саксонию, где и остался на зимние квартиры. В 1641 году Баннер умер и его сменил Леннарт Торстенссон.

Уровни взаимоотношений европейских держав

В 1643 году Оксеншерна решил сосредоточиться на шведских национальных интересах. Армия Торстенссона была тайно переброшена из Силезии и Моравии на север и в сентябре атаковала Данию со стороны Шлезвига. Чуть ранее Хенрик Флемминг вторгся в датские владения Норвегии, а Густав Горн — в провинцию Сконе. Из вышеперечисленных военачальников только Торстенссон достиг несомненного успеха: к январю 1644 года шведы заняли весь полуостров Ютландия, датчане укрылись на островах. По идее, уничтожить Данию как державу должен был шведский флот, но, обладая превосходством на суше, на море она тем не менее уступала Дании. В 1643 году у Швеции имелся 31 боевой корабль и 11 вспомогательных. Флот Дании насчитывал 64 корабля, из которых 40 были боевыми. Шведы представляли себе трудности, связанные с овладением этим регионом в условиях превосходства датского флота, поэтому попытались компенсировать слабость закупкой в сочувствующей им Голландии сразу 30 кораблей и наймом на них голландских экипажей. Сделка была заключена, но голландская эскадра так и не прибыла на Балтику, потому что 16 мая 1644 года была разбита датским флотом у острова Силт.

13 июня 1644 года весь шведский флот под командованием адмирала Класа Флеминга-младшего встал у Копенгагена, но не попытался его атаковать, хотя датская столица со стороны моря была защищена только 11 старыми кораблями, так как главные силы не вернулись еще из экспедиции против голландской эскадры.

Далее было решено высадить шведские войска на островах, однако там Флеминг наткнулся на весь датский флот (64 корабля), и в результате боя в Кильской бухте эскадры отошли на исходные позиции.

Внезапно в тыл Торстенссону ударили австрийские войска Маттиаса Галаса, и ситуация стала патовой. Шведский флот был атакован в Кильской бухте повторно и с потерями, но сумел вырваться к берегам Швеции. Датчан постигла еще одна неудача. В начале августа 1644 года на Балтику направилась эскадра из 24 нанятых в Голландии кораблей, чтобы помочь Швеции. Голландские корабли под командованием адмирала Маартена Тейссена без помех прошли через Зунд и далее проследовали к Стокгольму.

13 октября 1644 года у острова Фемарн датчане под командованием Протаса Мунда эскадрой из 17 кораблей атаковали шведско-голландскую эскадру Врангеля (42 корабля). Естественно, что такое неравенство в силах могло привести только к одному результату — разгрому датчан. Только три корабля последних смогли уйти, остальные были захвачены или сожжены. Сражение у острова Фемарн стало крупной шведской победой, но следует уточнить — эта победа была не заслугой шведов, а обусловлена ошибкой самих датчан.

В 1645 году Голландия, поддерживая Швецию, официально не объявляла Дании войны, но в июне неожиданно для Дании ввела в пролив свой флот из 37 кораблей под командованием адмирала Корнелиуса Витте де Витта. Король Кристиан IV, оказавшись под двойным ударом со стороны Швеции и Голландии, не мог противодействовать. Голландцы начали блокаду Зунда, а шведы высадили десант на Бронхольм. Далее флоты союзников объединились и подошли к Копенгагену. В такой ситуации Кристиан IV признал войну проигранной. По итогам подписанного в Брёмсебро 13 августа 1645 года трактата Швеции возвращался остров Готланд, и Дания передавала ей помимо прочих еще и остров Эзель. Кроме того, шведские торговые суда освобождались от пошлин в Зунде, а военные корабли (до пяти единиц) могли свободно проходить через этот пролив, не спрашивая позволения датских властей. Швеция стала региональным гегемоном на Балтике.

По итогам Тридцатилетней войны Швеция получила Западную Померанию, острова Рюген и Узедом, епископства Бременское и Ферденское (Верденское), а также Висмар в Мекленбурге. Таким образом, цели, обозначенные еще Эриком XIV, к 1648 году были фактически выполнены — Швеция обосновалась в устьях почти всех крупных рек на Балтике (исключая, может быть, Вислу) и получила региональное могущество.

А что же с людскими резервами? Шведская Померания обладала на 1648 год населением примерно в 50 тысяч человек, Бремен и Верден — 100 тысяч человек. Теперь демографическая картина Шведской империи выглядела так: Швеция — 1,225 миллиона человек, Финляндия — 450 тысяч человек, Шведская Ливония — около 250 тысяч человек, Померания и Бремен с Верденом — 150 тысяч человек. Всего — 2,075 миллиона человек. Таким образом, положение если и улучшилось, то не сильно, по сравнению с соседями. А вот ресурсы империи возросли. Лифляндия дала Швеции хлеб, дерево, пеньку, лен; Померания и герцогства на Эльбе — возможность сбывать шведские товары в Германии и контролировать вывоз немецких товаров. Грубо говоря, Швеция во многом заняла положение Ганзы.

После Тридцатилетней войны у шведов осталась отлаженная военная машина, и в 1654 году избранный на престол Швеции Карл X Густав решил, используя ее, добить своих конкурентов на Балтике. В 1655-м он начал войну с Польшей, пользуясь тем, что там шло восстание Хмельницкого.

Кроме того, война выглядела выходом с точки зрения финансов, так как армии платить было нечем, Франция субсидии прекратила. Всего за месяц шведы захватили Великую Польшу и Познань, а 4 сентября Карл X вошел в Варшаву. 13 октября пал Краков. Казалось, Польша обречена, однако с молниеносной быстротой возник русско-польский союз, и в июле 1656 года русские сожгли Ниеншанц, осадили Дерпт и обложили Нотебург (Орешек). В августе русские начали осаду Риги.

Но проблема была все та же, что в Ливонскую войну при осаде Ревеля: не имея флота, русские не могли организовать и морскую блокаду, что позволяло шведам своевременно подкидывать в Ригу подкрепления, провиант и боеприпасы. По идее, блокировать шведский флот должна была Дания, с которой у Москвы был союз, однако на морском театре военных действий события развивались не менее драматично.

С началом войны шведский флот из 40 кораблей под командованием Врангеля блокировал Данциг и Пуцк. Вопреки ожиданиям шведов, Данциг не сдался, более того, его купцы выделили огромную сумму в пять миллионов злотых на оборону города. На следующий год в Балтику вошли голландцы (42 корабля под командованием Якоба ванн Опдама). Войны они Швеции не объявляли, но их торговля через Данциг терпела большие убытки. Шведам оставалось либо отойти к себе в порты, либо вступить в прямой бой с голландской эскадрой. Врангель выбрал первое. Датчане же, хотя и вели переговоры с Москвой, объявили войну Швеции только в 1657 году. Ситуация выглядела обнадеживающей, так как главные силы шведов под предводительством Карла Х завязли в действиях на территории Польши, а датский флот, имеющий в своем составе 47 кораблей, не уступал по силе шведскому.

Шведский флот весь XVII век был организован совершенно по иным принципам, нежели датский или английский. Дело в том, что деньги, выделяемые на флот, — величина конечная, и постоянно приходится решать, на что их тратить — на заработную плату команд, на снабжение экипажей, на строительство кораблей и т. д. Так вот, шведы решили максимальные усилия вложить в систему консервации и сохранения уже построенных кораблей. Именно поэтому в шведском флоте — без шуток! — есть суда, прослужившие по 50−60–70 лет. И это не дутые (как, к примеру, у англичан, у которых после тимберовки в оригинальном корабле оставались первозданными только столик и стул в каюте капитана), а реальные сроки.

Корабли, назначенные на консервацию, разоружались и разгружались, с них снимались мачты, рангоут и такелаж, далее их затаскивали с помощью систем подъема и блоков в крытые ангары (позже их сменили сухие крытые доки), где днища корабля очищали, а корпус красили специальным составом из свинцовой краски и белил, предохраняющим дерево. Чуть позже в крытых доках были созданы системы принудительной вентиляции и даже поддерживалась оптимальная температура.

Для сравнения: в английском флоте корабли разоружали, снимали стеньги (не мачты полностью!) и оставляли на консервацию в реках у верфей. В русском флоте корабли зимовали во льду. Шведская же стоянка законсервированных кораблей представляла своего рода аэродром или гаражный бокс с крытыми ангарами.

Минусом этой системы была долгая расконсервация кораблей в случае необходимости. Во-первых, требовался осмотр корпуса. Далее корпус надо было спустить в воду, оттранспортировать к верфи, где поставить мачты (снятые до основания), загрузить пушки и припасы. И только после этого корабль комплектовался командой.

Понятно, что это была очень затратная система хранения и комплектования, причем с течением времени она становилась все дороже (корабли становились сложнее и банально росли в размерах). Поскольку тратиться на флот еще больше не хотелось, решили экономить на… экипажах. В статье Ульрики Зюдерлинд «Skrovmal: kosthallning och matlagning i den svenska flottan fran 1500-tal till 1700-tal» («Прокол: снабжение и питание в шведском флоте, 1500–1700 гг.») четко отмечается, что если в XVI веке основой рациона шведского моряка были мясо и рыба, то в XVIII — уже хлеб и крупы.

Карл X совершил марш-бросок из Штеттина к Ютландии и осадил крепость Фредериксроде. Датчане, опасаясь десантов на острова, устроили блокаду побережья Шлезвига и шведского Гетеборга. В результате стычки у Фальстербо шведские корабли с десантом были отброшены назад и вернулись в свои порты. Оказалось, что шведский флот без помощи голландцев просто недееспособен против датчан. Однако Карл X не пал духом, он решил что «лучшая военно-морская стратегия — это полк своих солдат в порту противника», и зимой, когда очень сильные морозы сковали льдом узкие датские проливы, шведские войска перешли по льду Малый Бельт и быстро овладели почти всем Фюном.

Карл X Густав. Ледовый поход зимой 1658 г.

Йоганн Филипп Лемке. «Ледовый поход» Карла X. Масло, холст. Около 1700 г.

16 февраля шведы заняли острова Тосинге и Лангеланн, днем позже переправились через замерзший Большой Бельт на Лолланд, а 18 февраля захватили Фальстер, после чего их отделял от Зеландии только один шаг. Этот шаг был сделан 22 февраля, и через три дня шведские войска подошли к датской столице. Король Дании Фредерик III был вынужден капитулировать и подписал 28 февраля 1658 года в Роскилле (Roskild) тяжелые условия мирного договора, согласно которому Швеции отходил скандинавский берег Зунда вместе со Сканией и Борнхольмом.

Таким образом, Дания была выбита из войны, и русские, лишившись союзника на море, также вынуждены были заключить мир со Швецией. Главной причиной перемирия со Швецией была бессмысленность войны, которая велась не за балтийские порты, а за власть над Речью Посполитой. Как только угроза унии Швеции и Речи Посполитой проходила (сначала осенью 1656 года, окончательно осенью 1657 года), русские предлагали мирные переговоры.

Малая Северная война (1655–1660) Уровни взаимоотношений европейских держав

Казалось, Швеция Карла X превратилась из регионального гегемона в европейского, и нет теперь силы, которая ее удержит. Однако условия Роскилльского мира затронули интересы Англии и Голландии. Ни одна из этих держав не собиралась соглашаться со сложившейся ситуацией, причем Голландия стояла на стороне Дании, а Англия поддерживала Швецию. Король Карл Густав, опасаясь вторжения голландского флота на Балтику, решил заблокировать для того вход в Зунд со стороны Каттегата, однако для исполнения задуманного он не имел необходимых сил на море. Ссылаясь на условия роскилльского трактата, он потребовал от Фредерика III передачи в свое распоряжение 20 боевых кораблей, а когда это требование не было исполнено, вновь начал войну, надеясь разбить Данию до прихода голландцев. 16 августа шведские войска овладели Кронборгом и осадили Копенгаген. В этой ситуации надежда у датчан была только на голландский флот. И вскоре в Зунд вошла эскадра ван Опдама (34 корабля, восемь транспортов). В последующем сражении голландцы разбили эскадру Врангеля (45 кораблей), которая укрылась в Ландскроне и была заблокирована там голландским флотом. Последствия этого были очень серьезными: пролив попал под контроль Дании и Голландии, и тем самым шведские войска в Зеландии оказались отрезанными от баз в Скандинавии и практически лишены возможности получать снабжение морским путем. Зато подкрепления получал обложенный со стороны суши Копенгаген. Это привело к провалу генерального штурма города шведами в феврале 1659 года. Этот провал показал Карлу X, что против него готовы объединиться почти все балтийские державы, причем поддержанные Голландией. Поэтому в 1660 году был подписан мир, согласно которому шведы удерживали Эзель и Сконе, но возвращали Дании остров Бронхольм.

Таким образом, Швеция в союзе с Голландией и Францией действительно смогла сесть в устьях основных балтийских рек и стала гегемоном на балтийском побережье. Однако к 1660-м такой рост шведского могущества оттолкнул от Стокгольма Голландию, и та стала всемерно поддерживать Данию. Как мы знаем, свято место пусто не бывает, и Амстердам в Швеции заменило представительство Лондона, который был злейшим врагом Голландии. Надо понимать, что и для Англии, и для Голландии балтийская торговля представляла особую ценность, оттуда они черпали строительный материал для кораблей, пеньку, лен, смолу, железо и т. д., то есть товары стратегического назначения. И главным они считали баланс сил на Балтике, то есть чтобы никто из стран этого региона не усилился настолько, чтобы бросить вызов морским державам.

Уже во время Первой англо-голландской войны датчане запретили англичанам входить в Балтику и вооружили почти весь свой флот: три линкора 1-го ранга, семь линкоров 3-го ранга, 10 фрегатов, три кэча. Однако предназначался мобилизованный флот в основном для внутренних плаваний. В июне 1653 года датчане даже хотели временно передать голландцам свои крупные корабли, но после поражения нидерландцев у Портленда и банки Габбард они от этого отказались.

И в 1675 году, когда между Англией и Францией с одной стороны и Голландией — с другой вовсю шла Деволюционная война, началось жестокое противостояние Дании и Швеции, которое вошло в историю под названием Сконские войны или войны за Сконе. Дело в том, что провинция Сконе прилегает к Зундам — проливам из Балтики в Северное море. В 1658 году, согласно Роскилльскому миру, Дания потеряла Сконе и теперь, поднакопив сил и с помощью Голландии, решилась вернуть эти земли обратно.

Кроме того, датчане всерьез опасались шведского вторжения в Шлезвиг и Гольштейн, поскольку шведская армия в Бремене и Померании росла как на дрожжах — с 22 000 солдат в 1672 году до 27 000 солдат в 1674-м. Копенгаген заключил союз с Бранденбургом и Голландией, причем последняя обязалась выделить субсидии для найма 12 000 солдат и 20 кораблей. Однако в 1672 году голландцам было не до этого — вторжение французов поставило их на грань выживания.

Война началась неожиданно — шведские войска вторглись в Бранденбург, однако в битве при Фербеллине были разбиты соединениями «великого курфюрста» Фридриха-Вильгельма. В Данию же всю зиму поступали порох, оружие и подкрепления из Голландии и Англии. Лондон также решил поддержать датчан, поскольку посчитал, что Швеция развязала войну в интересах Франции, главного соперника Англии.

Датские войска вторглись на территорию Швеции из Норвегии, однако 4000 солдат без тяжелой артиллерии смогли устроить только террор местному населению, когда же шведский король Карл XI перебросил в Бохуслен 10 000 солдат, датчане были вынуждены уйти в Норвегию.

Сражение в бухте Кьеге, 1677 г.

В континентальной же Европе в кампанию 1675 года Бранденбург и Дания добились значительных успехов — были захвачены Бремен и Ферден, к октябрю шведы фактически были выбиты из Померании. Стало понятно, что в 1676 году основные сражения переместятся на море. 25 мая 1676 года у Бронхольма датско-голландская эскадра Нильса Юэля и Филлипа ванн Альмонда (25 кораблей, 10 фрегатов) нанесла поражение шведской эскадре Лоренца Кройца (30 кораблей, 21 фрегат и вооруженный транспорт), что заставило шведов сдать остров Готланд. 1 июля 1676 года у Эланда датско-голландская эскадра Корнелиса Тромпа и Нильса Юэля (25 кораблей, 10 фрегатов, семь мелких судов) разгромила шведский флот Кройца в составе 30 кораблей, 21 фрегата и шести мелких судов, при этом флагман шведов «Kronan» из-за ошибок в навигации просто перевернулся и затонул вместе со всем экипажем. Всего шведы потеряли пять кораблей потопленными и шесть захваченными. В полной панике весь шведский флот отходил к шведским берегам, но и после боя потери множились. Так, у побережья Даларны затонул из-за навигационной ошибки 86-пушечный «Applet». Таким образом, уже в июне датчане безраздельно владели морем.

В июне же началось вторжение из Норвегии в Швецию, однако датчане уперлись в легендарную крепость Бохус. Осада началась 8 июня 1676 года и закончилась отступлением датчан 17 августа. Без осадной артиллерии ничего нельзя было сделать. Основные же датские силы 29 июня взяли Хельсинборг, 3 августа пала Ландскрона, 13 августа — Кристианстад. Собственно, к середине августа почти вся Сконе была под властью датчан. Однако Карл XI действовал решительно. У Хальмстада его армия в 6000 человек атаковала датчан и решительной штыковой атакой опрокинула центр, рассекая противника надвое. Датчане бежали, потери их оцениваются от 1000 до 2000 человек. Если шведский флот ничего не смог сделать с датским, то шведская армия показала, что является грозной силой. А 4 декабря 1676 года шведы смогли разгромить датские войска при Лунде, при том что были в меньшинстве (8000 шведов против 13 000 датчан). Благодаря слаженным действиям пехоты и артиллерии, шведы смогли отбить атаки датской кавалерии и врубились в пехоту. Далее последовала атака шведской кавалерии с фланга, и датчане были опрокинуты. Бой получился весьма тяжелым и напряженным, однако закончился в пользу шведов. Их потери составили 2500–3000 человек, тогда как датские — 7000–9500 человек.

Сконская война (Война за Сконе) (1675–1679)

Собственно датские гарнизоны остались только в крупных городах Сконе, и, чтобы изменить направление удара и спасти датские войска от уничтожения, из Норвегии вторглась в Швецию 17-тысячная армия Гульденлеве. Однако этому предшествовали новые поражения шведов на море. 1 июня 1677 года у Лоллана датский флот захватил шведский эскорт и конвой в составе трех кораблей, пяти транспортов и трех малых судов без потерь среди своих команд. Юэль начал обстрел с дальней дистанции, пользуясь тем, что у него было гораздо больше тяжелых дальнобойных орудий, чем у противника. А 1–2 июля состоялось генеральное сражение в бухте Кьеге. Под конец битвы Юэль имел 35 кораблей, два фрегата и семь брандеров, а шведский флот под командованием Хенрика Горна — 30 кораблей, шесть брандеров и 11 малых судов.

1 июля Юэль имел всего 17 кораблей против 29 шведских, тем не менее он перекрыл шведам вход в Зунды и атаковал противника. Шведы замешкались, опять началась неразбериха, шведский 70-пушечный «Draken» сел на мель и сдался. Датские корабли, пользуясь тем, что подошли резервы, стали врываться в разрывы между кораблями противника, и шведов постиг жесточайший разгром. Ко 2 июля счет потерянных шведских кораблей шел на десятки, восемь из них были захвачены, остальные разбились или были затоплены. Оставшись без защиты с моря, шведское побережье подверглось серии налетов датско-голландских эскадр и жутчайшему разорению, однако Карл XI, верный своей политике, считал, что его задача — сокрушить датские войска вторжения.

Возвращаясь немного назад, стоит заметить, что армия Гульденлеве вторглась в Бохуслен и осадила крепость Бохус. Осада началась 4 июня, и до 24 июля датчане обрушили на крепость из 26 орудий и 30 мортир 20 тысяч ядер, 2265 бомб, 384 разрывных заряда, 384 каменных ядра, 161 зажигательный заряд, потратили 79 мешков пороха и произвели 600 выстрелов из огромных 75- и 50-фунтовых мортир. В сущности, к середине июля Бохус был низведен до уровня руин, надежда была только на помощь со стороны армии Карла XI, хотя шведский гарнизон изъявлял готовность держаться и дальше. Крепость имела на вооружении 43 орудия и три мортиры.

24 июля к Бохусу подошли шведские войска под командованием Густава Отто Стенбока, что заставило Гульденлеве снять осаду. Из гарнизона крепости в 820 человек 300 были убиты, а 120 ранены. Надо сказать, что это была последняя, 14-я осада крепости за всю ее многовековую историю. И никогда крепость Бохус не была взята с бою.

Неудача под Бохусом привела датчан к мысли эвакуировать свои войска из Сконе. Еще 5 июля был оставлен Мальмё. 14 июля — Ландскрона. Датский гарнизон остался только в Кристианстаде, который был обложен шведскими войсками. Кампании 1678–1679 годов прошли в мелких стычках без особых событий. Ситуация была просто патовой. Датчане владели морем, но, не имея сравнимой со шведской армии, не могли наступать, шведы не имели нормального флота для вторжения в Данию и Норвегию.

В 1677 году начались переговоры в Нимвегене между Францией и Голландией. 11 августа 1678 года был заключен мир, согласно которому Голландия отказывалась от поддержки Дании в войне со Швецией. Дания осталась с поддержкой только Бранденбурга, однако после заключения мирного договора между Карлом XI и курфюрстом Фридрихом-Вильгельмом союзников совсем не стало, и было понятно, что Сконе возвратить не удастся. 23 августа 1679 года в Фонтенбло при посредничестве Людовика XIV, угрожавшего Дании вторжением, был заключен мир, подтвердивший основные условия Роскилльского договора. Этот договор был подтвержден в основных своих пунктах в Лундском мирном договоре от 26 сентября 1679 года. Сконе оставалась территорией Швеции, шведы возвращали все территории Дании, захваченные во время военных действий, и получали все свои оккупированные территории обратно. Это был типичный мир по принципу «статус-кво анте беллум» (мир, такой же как довоенный). Швеция освобождалась от зундских пошлин и могла свободно вывозить товары в Европу. Но это условие для Швеции значило мало — ее торговля была сосредоточена в английских и голландских руках, поэтому для датчан уступка была чисто символической.

Таким образом, несмотря на то, что Швеция проиграла все сражения на море, ей удалось отстоять свою региональную гегемонию на Балтике. Датчане были для шведов настоящей угрозой, однако оспорить преимущество Швеции без союзников не могли.

В 1675 и 1676 годах во Пскове были сосредоточены войска Новгородского разряда (10 тысяч человек), изначально для похода на Украину, но походы были отменены. Русская дипломатия использовала их наличие как средство давления на шведов. В связи с этим известна «русская тревога» в Финляндии, вызванная слухами о возможном русском вторжении.

Сразу же после заключения мира шведы начали переговоры с Францией о противодействии Голландии, причем на первых порах было решено подключить к антиголландскому союзу и Данию. Однако Копенгаген, который во многом опирался на Амстердам в борьбе за Балтику, от таких предложений отказался. Таким образом, был заключен секретный шведско-французский альянс, направленный против Голландии.

Тем не менее началось осторожное сближение Дании и Швеции. В 1680 году Карл XI женился на Ульрике-Элеоноре Датской, а в 1690 году обе скандинавские страны заключили пакт о нейтралитете, который должен был препятствовать любым третьим странам вводить военные корабли и эскадры в Балтийское море. Иногда этот пакт называют «первым вооруженным нейтралитетом».

Несколько слов о шведской экономике данного периода. Уже в 1660 году шведы были вынуждены вдвое сократить свою армию, так как им банально не было чем платить солдатам. Война же 1675–1679 годов и вовсе основательно подорвала шведскую экономику, долг государства достиг 20 миллионов риксдалеров. Основная проблема была в следующем: в момент экспансии Густав-Адольф и Оксеншерна вовсю торговали государственными землями, чтобы пополнить опустевший бюджет, и к 1650-м они сильно уменьшились (с 67 % до 28 % всех земель), что уменьшило и налогооблагаемую базу, и количество свободных государственных крестьян, за счет которых комплектовалась шведская армия. В свою очередь, дворянские земли на 1660 год занимали 72 % всех земель Швеции, причем ⅘ из них были сосредоточены в руках десятка самых знатных семей.

Уже в 1655 году начинается обсуждение возможной редукции, то есть возвращения бывших государственных земель, находящихся в частной собственности, обратно короне. Однако реальные действия начал в этом направлении Карл XI в 1673 году. Прежде всего редукция начала проводиться в заморских владениях Швеции: Прибалтике, Померании, Бремене-Фердене. Там было отнесено казне почти 90 % всех земель, что дало шведскому бюджету ежегодную дополнительную сумму в 2,5 миллиона далеров (1,2 миллиона — германские владения, 600 тысяч — Прибалтика, 700 тысяч — Швеция и Финляндия).

Кроме того, к проблеме финансирования армии было решено зайти и с другой стороны — снизив стоимость ее обслуживания. Но как? В 1680-е начала внедряться система индельты. Смысл ее был в следующем ^[8]: «Все обрабатываемые земли в Швеции и Финляндии были разделены на участки, названные индельтами. Группа крестьянских дворов, составлявшая индельту, обязывалась выставлять одного солдата. Индельта выделяла солдату участок земли („торп“), дом, обмундирование, а также дополнительные продукты питания. Вооружение и снаряжение солдату выдавалось государством. Группа крестьянских дворов, обязанная выставлять и содержать одного солдата, называлась „ротехолл“ (roteholl), a составлявшие ее крестьяне — землевладельцы — „ротехолларами“ (rotehollarna). Солдаты, содержавшиеся индельтами одного лена, сводились в полк, носивший его название (например Уппландский или Вестерботтенский пехотные полки — т. е. из лена Уппланд и Вестерботтен)». Солдаты один раз в год призывались на военные сборы, поддерживая тем самым свою боеготовность, а все остальное время (в мирные годы, естественно) работали на индельту. В случае войны индельта после ухода одного солдата выставляла второго, служившего для пополнения постоянного полка. По сути, это было поселенное войско.

Естественно, содержание такого войска обходилось дешевле, нежели наемного, и его можно было комплектовать числом побольше. Карл XI к 1697 году догнал численность своей армии до 65 тысяч человек.

Шведский флот являл собой яркий пример флота, главной задачей которого была забота о кораблях, и финансирование кораблей и условий их содержания (их строительство и хранение) шло за счет снабжения экипажей. Но, как показала практика, хорошие корабли при плохих командах обычно не спасают от проигрыша в войне на море. До XIX века и эры железного кораблестроения Швеции так и не удалось найти «золотое сечение» баланса трат на корабли и на людей, и это стало главной проблемой шведского парусного флота.

Во время поездки Великого посольства Петр I договорился с курфюрстом саксонским и польским королем Августом Сильным, а также с датским правителем Фредериком IV о вступлении в войну со Швецией.

Первым боевые действия начал Август Сильный. Выступал он в этой войне как курфюрст Саксонии, так как сейм Польши не дал согласия на использование польских вооруженных сил в столкновении со Швецией. 12 февраля 1700 года саксонские войска (12 000 пехоты и 600 кавалерии — по шведским данным) из польской Курляндии неожиданно сделали марш к Риге и осадили город. Саксонцы не взяли с собой тяжелой артиллерии — лишь «личное оружие, лестницы и ручные гранаты», согласно отчету шведского капитана Дидерихсена. План был совершенно безумный: увидев, что большая армия осадила Ригу, город откроет ворота и сдастся. Конечно же, этого не произошло.

Для датского же короля шведско-голштинские действия по укреплению спорных территорий в 1699 году оказались решающим мотивом вступления в союз с Россией и Саксонией против Швеции. И 17 мая 1700 года датчане осадили голштинскую крепость Тенинген.

Датский флот начал подготовку к войне с февраля, и к 10 мая было вооружено и готово к выходу в море уже 20 линейных кораблей и 20 фрегатов, которые возглавил лейтенант-генерал Ульрик Гульденлеве. 24 мая, после проведенного военного совета, датчане решили подойти к Карлскроне, чтобы запереть там шведский флот и предотвратить возможную перевозку шведской армии в Померанию и Данию. В принципе, на этом можно было и закончить всю войну, поскольку шведский флот не рискнул выйти в море помериться силами с датчанами. I [о…

Дело оказалось в Шлезвиг-Гольштейне, который одновременно был связан вассальной присягой с Данией, но в то же самое время входил в Священную Римскую империю. Понятно, что такое двойственное подчинение позволяло Гольштейн-Готторпскому герцогу играть то на одной, то на другой стороне. Так, Кристиан-Альбрехт Голштинский в 1680-х годах решил создать у себя пояс крепостей, которые бы защищали его владения от вторжения Дании. Естественно, датчанам это не понравилось. В 1684 году датчане вторглись в герцогство, все крепости снесли, а Кристиана-Альбрехта из его владений изгнали. В 1689 году был созван консилиум в Альтоне, куда вошли представители Священной Римской империи, Саксонии, Бранденбурга, Голландии и Англии, которыми и был составлен Альтонский трактат. Согласно трактату, Кристиан-Альбрехт вернулся на престол герцогства и даже выбил себе право jus armorum, позволявшее ему содержать собственную армию и возводить крепостные сооружения против Дании. Гарантами соблюдения этого договора являлись Англия, Голландия, Бранденбург и Швеция [9].

Таким образом, Дания, начав боевые действия против Шлезвиг-Гольштейна, сама того не зная, раскрутила маховик тайной английской политики. И 28 мая король Дании Фредерик IV получил ноты от английского и голландского послов, в которых указывалось, что необходимо заключить мир с Голштинией и Швецией до 1 июня и что для обеспечения этого требования правительства данных стран высылают к Зундам 10 английских и 13 голландских кораблей.

5 июня англо-голландский флот под командованием вице-адмирала Джорджа Рука и лейтенант-адмирала Филиппа Альмонда появился у берегов Дании. А 8 июня их корабли кинули якорь в Гетеборге.

27 июня Рук и Альмонд крейсировали у северной оконечности Зеландии, не давая Гульденлеве с 29 кораблями выйти из Хельсингера. 2 июля 1700 года шведы, пользуясь тем, что англичане и голландцы просто выключили из борьбы датский флот, вышли в море с 34 кораблями и 11 фрегатами (командующий — генерал-адмирал Ганс Вахмейстер) и двинулись к побережью Дании. Через пять дней шведы соединились со своими нежданными союзниками.

Между тем Гульденлеве, отрезанный от своих берегов англо-голландцами, искал возможности прорваться к Копенгагену, который без флота остался совсем беззащитен. Он попытался пройти пролив Эресунн у побережья Швеции, 11 июля бросил якорь у острова Вен, но к датской столице пройти так и не смог и был заблокирован Руком на мелях Миддельгрундена.

Тем не менее для шведов возникли непредвиденные трудности. Дело в том, что датский флот перекрыл самый глубоководный проход к Копенгагену, канал Дрогден же (между островами Амагер и Сальтхольм) был слишком мелководен для больших шведских кораблей, к тому же очень запутанный, со сложной навигацией и шведам неизвестный. Проходы же через канал Флинтеренден (между островами Сальтхольм и Мальмё) были еще мельче.

Вахмейстер в этой ситуации не придумал ничего лучше, как…. отправить часть своих кораблей домой. Четыре корабля ушли в Карлскрону, остальной же флот двинулся каналом Флинтеренден, который достаточно успешно форсировал, лишь четыре корабля из 29 вылетели на мель.

Вскоре англо-голландцы соединились со шведами и начали движение на Копенгаген, Гульденлеве же не оставалось ничего другого, как отойти на защиту столицы. 19 июля начался обстрел Копенгагена с моря, но вскоре он был признан неэффективным, и сообща решили, что лучшей стратегией будет высадка войск и атака датской столицы.

Из-за организационных неурядиц высадку смогли организовать только 4 августа, до этого произведя еще одну, не слишком удачную, бомбардировку Копенгагена. Высадка прикрывалась 10-линейными кораблями, которые отбили все попытки датчан помешать десанту.

Стоит также отметить, что попытки высадок шведов на островах Сковсховед и Амагер были отбиты с большим уроном для шведов.

Фредерик IV очень надеялся на своих союзников — Польшу и Россию, однако Август Сильный смог только к 8 августа мобилизовать в Саксонии всего 4000 солдат (остальные войска были задействованы в Ливонии). Царь Петр обещал 10 000 воинов, но когда — неизвестно. Между тем шведы смогли высадить всего 4000 человек, далее на море разыгралась непогода, и перевозка войск была приостановлена. Дания, имевшая сильный флот, но слабую армию, оказалась в патовом положении. Король понимал, что надежды на помощь России и Польши призрачны, поэтому 18 августа 1700 года в городке Травентхаль подписал со Швецией договор о мире. Согласно кондициям, Дания обязалась выплатить Швеции 260 тысяч риксдалеров и отказаться от территориальных претензий к Голштинии. 23 августа Рук сообщил королю Дании, что теперь он с чистой совестью снимает блокаду с Миддельгрундена и уходит домой.

Перед этим (морским державам было совершенно не нужно, чтобы Швеция завоевала Данию) союзники настояли на выводе шведских войск с датской территории под их контролем. Теперь уже Рук и Альмонд вошли в соглашение с королем Дании. Датский флот 29 августа вышел из гавани и выстроил линию между союзниками и Копенгагеном. Шведские войска грузились на свои корабли под прицелами орудий датского флота. 8 сентября шведский флот отплыл к югу, и союзники 10 сентября миновали Зунды и ушли к своим портам.

Но слухи о заключенном Травендальском мире до русских не дошли, и о выходе Дании из войны в Москве еще совершенно не знали. Заключив 8 августа 1700 года мир с Турцией, Петр I решил 30 августа объявить войну Швеции. Указ о начале войны был оглашен в Москве, но и только. Шведам уведомление решили не посылать — «в свое время сами узнают». В тот же день выступили в поход передовые отряды Головина и Вейде.

И тут 6 сентября Петр получил донесение от Августа, что скоро в Пернов (Пярну) ожидается прибытие Карла XII с примерно 18 000 штыков и что саксонцы дадут им бой. Однако 18-го, как мы помним, Август решил уйти от Риги подальше.

14 сентября передовой отряд русских войск подошел к Нарве и внезапно атаковал шведский дозор, захватив в плен рейтара и горожанина. Шведы о войне не знали (поскольку им войну русские еще не объявляли) и сильно удивились. На следующий день нарвский комендант Горн послал к русским парламентеров с жалобой и с требованием вернуть пленных. Ему ответили, что вообще-то Швеции объявлена война, так что пусть радуются, что не убили. Горн, получив это известие, спешно отправил гонцов в Ревель и Стокгольм и усилил оборону Нарвы.

21 сентября русской конницей был захвачен оставленный шведами Ям (Ямбург), а в Ревель подошло подкрепление из Финляндии, примерно 5–6 тысяч человек. 23-го началась атака Ивангорода, которая оказалась неудачной, а наши войска форсировали Нарову и начали устраивать военный лагерь.

В Стокгольме узнали о начале войны с Россией лишь 1 октября. Русский посол Хилков был вызван к канцлеру Оксеншерне, однако ситуация оказалась воистину глупой: русский посол ничего не знал о начале войны со Швецией. Карл же находился с королевским советом в Карлскроне. Когда ему сообщили об атаке русских, он не поверил и предположил, что это один из саксонских отрядов. Решение пришло на ум очень быстро. Он спешно собрал 6–7 тысяч штыков, бывших под рукой, посадил их на корабли (восемь линкоров, три фрегата), с которых сняли пушки и припасы, и отплыл из Карлскроны 11 октября 1700 года. Плавание, предполагавшее 2–3 дня, неожиданно затянулось: на траверзе Стокгольма корабли попали в шторм, в результате которого их раскидало по морю. Мелкие корабли вернулись обратно (а с ними и почти половина взятого с собой пороха) к Карлсхамну (недалеко от Карлскроны), часть кораблей получила повреждения, из-за этого в грузовых трюмах утонуло много лошадей, были подмочены и пришли в негодность припасы, несколько десятков солдат и драгун умерло.

Когда утром 16 октября Карл, пошатываясь от перенесенной морской болезни, вышел на пристань Пярну, его первыми словами были: «Больше никаких перевозок войск по морю!»

Вместо 6–7 тысяч солдат в Пярну попали только 4700, из них — 340 артиллеристов, измученных штормом и морской болезнью. Король оставил войска приходить в себя, а сам с небольшим отрядом отбыл в Ревель инспектировать крепость и разузнать обстановку. Дальнейшие события известны как «нарвская конфузия».

К утру 20 ноября (1 декабря) 1700 года русская армия как организованная сила перестала существовать. Из письма вицегофмаршала Карла Каспара Верде отцу: «Мы никогда не праздновали более великой победы, так как атаковали с 8000 человек 40 000 укрывшихся в укреплении. Говорили, что их было 80 000, но в действительности их в укреплении не могло быть более 40 000. Мы захватили около 130 хороших пушек, из которых 100 были отлиты из чугуна и били с невероятной силой, некоторые из них стояли против Ивангорода, 40 мортир, хороший запас пороха, бомб, гранат и ядер, их лагерь со всеми палатками и бесценной добычей в них, так что наши солдаты вывозили добычу на протяжении восьми дней, помимо всего, взято было более 200 штандартов и знамен».

Что касается Петра, он писал позже: «Сия шведская победа в то время зело была печално чювственная, и яко отчаянна всякия впредь надежды, и за великий гнев божий почитали <…> Ныне, когда о том подумать, воистину не гнев, но милость Божию исповедати долженствуем, ибо, ежели б нам тогда над шведами виктория досталась, будучи в таком неискусстве во всех делах, как воинских, так и политических, то в какую б беду после нас оное щастие вринуть могло. (А так) сие нещастие (или, лучше сказать, великое счастие) (способствовали тому, что) неволя леность отогнала и к трудолюбию и искусству день и ночь принудило».

В чем же причина «нарвской конфузии»? Главная ошибка Петра — организационная. У него на 1700 год было довольно много генералов, обладавших реальным боевым опытом, но все они были распределены по южным областям: братья Ригимоны — в Белгороде, Кольцов-Мосальский и Гулиц — в Севске, Менгден — в Киеве, Цей — в Смоленске, Полман — в Таганроге и т. д. Вместо опытных генералов при Нарве командные должности получили друзья юности Петра, соратники и собутыльники, не обладавшие необходимым боевым опытом — Головин, Репнин, Трубецкой, Бутурлин, Багратион-Имеретинский, Вейде и другие. Герцог де Круа, ранее отличившийся на датской и имперской службе, находился в России с дипломатической миссией как посланник Августа Сильного и сопротивлялся своему неожиданному назначению главнокомандующим при отъезде Петра из-под Нарвы. Как результат — неустойчивость в бою, полная неразбериха и поражение.

После конфузии под Нарвой в строй срочно вернули уже обстрелянных генералов, должности стали раздавать не за «поддержку линии партии», а по реальным заслугам либо приглашали из-за границы офицеров с боевым опытом. В зиму же 1701 года потери в младшем командном составе были оперативно восполнены за счет дополнительного массового назначения в солдатские полки младшими офицерами (поручиками и прапорщиками) московских чинов.

Разбив датчан и русских, Карл XII решил перенести свои действия в Польшу. Надо сказать, что формально Польша не принимала участия в войне. Август II Сильный начал ее как курфюрст Саксонский, тем не менее Карл решил заменить Августа на троне Речи Посполитой на более подходящего кандидата. Весной 1701 года он разбил саксонцев в битве на Двине и двинулся в глубь Польской Курляндии. Осажденный Августбург с сильным гарнизоном (1074 человека) остался глубоко в тылу, и Карл вошел в Польшу.

В 1704 году, нанеся польско-саксонской армии серию поражений и надавив на польский Сейм, Карл XII поставил над Польшей нового короля, Станислава Лещинского, а сам двинулся на юг, в Малую Польшу, чтобы разбить остатки войск Августа. В общем, шведский король просто увяз в Польше, чем воспользовался Петр, подобно Александру Борджиа обирая Прибалтику лепесток за лепестком, то есть занимая один город за другим. Сначала пали Нотебург и Ниеншанц, потом пришла очередь Дерпта и Нарвы. Русская армия постепенно модернизировалась, «тренируясь на кошках», а именно на малочисленных шведских гарнизонах, отрабатывала тактику, взаимодействие родов войск, осадные действия.

Чтобы не дать Карлу решить «польский вопрос», в Белоруссию были направлены русские войска под командованием маршала Паткуля, однако в бою у Фрауштадта русско-саксонские войска были разбиты, и 14 сентября 1706 года Август Сильный отрекся от польского престола. Шведы преследовали русских до Гродно, а потом вернулись в Польшу.

А в 1708 году началась Русская кампания Карла XII, закончившаяся для шведов разгромом под Полтавой и пленением почти всей шведской армии у Переволочны. Карл после Переволочны сбежал в турецкие Бендеры, где оставался до 1715 года, пытаясь заставить турок выступить против России. Победа же при Полтаве полностью изменила всю систему международных отношений и череду союзов и противосоюзов, существовавшую до этого момента. Давайте прервем повествование и немного поясним, в чем тут дело.

Больше всех были поражены случившимся морские державы. Оранский к тому времени уже умер, Англией правила Анна Стюарт, но единая позиция двух стран на мировой арене сохранялась. Следует понять, что на тот момент в Лондоне просто молились (иначе и не скажешь) на концепцию баланса сил или политического равновесия (balance of power), основанную на трудах Гоббса, Локка и даже Ньютона (поскольку полностью эта концепция коррелировала с его «Математическими началами натуральной философии»). Согласно этой концепции, разные полюса сил уравнивают друг друга, и в результате и возможны международная политика и международное сотрудничество. То есть, к примеру, существуют Англия и Голландия, и существует их противовес — Франция. Существует Австрия, и существуют ее противовесы — Турция и Швеция. У Турции, соответственно, есть свои противовесы, у Швеции — свои, и так далее, до бесконечности. В принципе, в краткосрочном плане или даже в среднесрочном — концепция неплохая. Но большой минус подобной концепции — она статична и метафизична. Когда появляется какая-то новая сила, рушащая нынешнее политическое равновесие, мы воспринимаем ее в штыки, даже если эта сила нам полезна и нужна. Просто потому, что она рушит сложившийся и привычный нам баланс сил. То есть в точном соответствии с ньютоновской механикой вышедшую из равновесия систему мы всеми силами пытаемся вернуть обратно в равновесное состояние.

Так вот, Россия неожиданно для всех оказалась той новой силой, которую совершенно не учитывали в балансе мировой политики. И тут… армия Швеции разгромлена, датчане вступают в войну (о боеспособности шведского флота мы уже говорили), и что делать с пресловутым балансом? Послать на подмогу армию или флот? Но на тот момент Англия и Голландия сошлись в жестокой схватке с Францией, и свободных войск и эскадр у них не было. В результате пришлось прибегнуть к старому доброму шантажу и поиску тех, кто был бы готов воевать с Россией. Дании английские министры угрожали новым Травендальским договором и присылкой своих кораблей на поддержку шведам, но эти угрозы были быстро и жестко купированы русской дипломатией. Посол в Гааге Матвеев заявил от имени царя, что если державы Великого союза отважатся на какие-либо враждебные акции по отношению к Дании, то «царское величество, будучи в союзе с королем датским, воздаст им от своей стороны взаимно за такое от них зло, ежели это увидит».

Понятно, что русский флот в то время был очень маленьким и вряд ли изменил бы для Дании противостояние на море, но вот русская армия. Кроме того, со стороны морских держав все эти угрозы были просто словами, ибо, как уже говорилось, свободных сил у них не было.

Между тем сухопутная кампания 1710 года была для России триумфальной. Были взяты Рига, Ревель, Дюнамюнде, Эльбинг, Пернов, Кексгольм, войска Апраксина взяли Выборг. Русские захватили всю Эстляндию, Лифляндию и Карелию. В общем, к началу 1710 года английским дипломатам стало ясно, что русские не только сломали так ими лелеемый баланс сил, но и действуют исходя из своих собственных интересов, и теперь уже использовать Россию в собственных целях стало значительно сложнее.

Надо сказать, что Петр это понимал. Более того, с помощью дипломатических интриг и маневров он стремился сделать морские державы своими союзниками и врагами Швеции. Приведем только один пример такой интриги.

Начать надо с деятельности Чарльза Уитворта в России, так как он прямо причастен к тому, что произошло далее. Он был полномочным и чрезвычайным послом в России с 1704 года и, судя по всему, был креатурой Роберта Харли, графа Оксфорда. Последний с 1704 года был государственным секретарем Северного департамента и главой внешнеполитической разведки Англии. Уитворт же стал на время одним из доверенных лиц царя Петра и по требованию самого Харли [10] отослал несколько записок о России, которые в середине века вышли уже отдельной книгой.

В серии записок, предназначенных именно для внутреннего потребления при дворе, Уитворту удалось дать цельное описание России как государства и показать выгоды торговли с ней. Англичане с удивлением узнали, что те же шведские пенька и лен, которые они закупали в Риге, на самом деле совсем не шведские, а русские. Цитата из труда Уитворта «О России» [11]: «В Англию вывозят в основном пеньку, лен, ворванный жир, полотно, поташ, ревень, рыбий клей, воск, смолу, юфть и икру, два последних товара вывозят в Ливорно. Голландцы и гамбуржцы вывозят далее древесную золу, мачты, высушенные и соленые кожи, сало, соболей, конопляное семя, рогожу и свиную щетину».

И тут…

В общем, в 1708 году принцем-консортом Георгом Датским была определена потребность Королевского флота в пеньке — 1800 тонн [12] в год. При средней цене закупки в четыре фунта за тонну траты на пеньку в год, как несложно посчитать, составляли 7200 фунтов. Война за испанское наследство для Англии оказалась очень тяжелой, в том числе и на море, и товары для флота, в том числе и военного, были очень нужны. С пенькой вообще ситуация сложилась катастрофическая. К тому же цены на нее стали сильно расти. В 1708 году шведская и польская пенька обходилась в семь фунтов за тонну, в 1709-м — уже в 11 фунтов за тонну, а к 1713-му доросла до 32 фунтов за тонну, причем последнюю цену поставил лично Карл XII, для того чтобы пополнить изрядно оскудевший шведский бюджет.

И сочинение Уитворта пришлось как нельзя кстати. Поскольку в то время государственные и частные интересы были довольно часто взаимосвязаны, с Петром I было проведено несколько консультаций на тему поставок пеньки англичанам [13]. И в результате 23 марта 1714 года отдел снабжения Роял Неви заключает контракт с Россией на поставку 1200 тонн пеньки (66 % всех потребностей в год) по фиксированной цене шесть фунтов (13 рублей серебром) за тонну. На англичанах также лежала и проблема самовывоза товара с петербургских складов. Сама пенька обошлась им в 7200 фунтов, плюс 5475 фунтов за снаряжение конвоя и оплату жалованья матросам и офицерам. Итого, 13 675 фунтов. Следовательно, стоимость одной тонны русской пеньки с учетом логистики обошлась им по 11 фунтов шесть шиллингов. Конечно, не цена мирного времени, но Карл-то просил 32 фунта, а поляки — 17!

При этом Петр сообщил, что отгрузит пеньку, но… только через балтийские порты. Более того, еще в разгар переговоров, то есть 31 октября 1713 года царь именным указом «О привозе для продажи розных товаров в Санкт-Петербург, а не в Архангельск» приказывал к весне 1714 года доставлять товары из ближних городов к новой столице, а не к северному городу. В Санкт-Петербург также следовало привозить казенные товары: икру, клей, поташ, смолу, щетину, ревень, всю экспортную юфть и пеньку. В начале 1714 года вышел новый указ, согласно которому в Санкт-Петербург требовалось доставить не всю пеньку, а ровно столько, сколько в прежние годы привозилось в Архангельск.

Это была тонкая дипломатическая интрига, смысл которой англичанам стал ясен гораздо позже. Пока же первым с Россией решил заключить контракт британский купец Уильям Апстелл, который послал четыре торговых корабля под командованием шкипера Джо Тейлора в Санкт-Петербург.

Для Карла XII то, что англичане стали торговать с Россией напрямую, стало полным шоком. Карл увидел в этой торговле не только нечистоплотную конкурентную борьбу царя Петра, но и то, что англичане тем самым де-факто признают территориальные захваты России. Естественно, что шведский король приказал перехватить все суда, плывущие торговать с Россией. В результате шведские каперы захватили 24 голландских и 20 английских кораблей.

В парламенте Англии [14] поднялась волна возмущения, и депутаты потребовали послать на Балтику флот. Шведский король, узнав, что Голландия и Англия торгуют с русскими через Балтийское море, вне себя от гнева издал «Крейсерский и конвойный акт», санкционировавший захваты британских торговых судов, буде они продолжат торговать с Россией. В результате Англия стала прямым врагом Швеции, а следовательно, союзником России в Северной войне.

Но Петр не остановился на полумерах. Через своих союзников в Германии он довел до сведения шведского короля, что между Россией и Ганновером (чей курфюрст после смерти Анны Стюарт стал английским королем) заключен тайный договор, согласно которому Ганновер (а следовательно, и Англия) претендует на шведские владения в Германии [15]. В результате Карл с головой кинулся в заговоры якобитов, мечтая свергнуть Ганноверскую династию и изменить политику Англии, а взбешенные британцы и голландцы послали на Балтику свои эскадры и стали союзниками Дании и России.

Что же касается пеньки, покупка 1714 года имела далекоидущие последствия. Третий лорд-адмирал Чарльз Уоджер на основании заключений мастеров и экспертов по закупкам написал небольшую записку на имя первого лорда адмиралтейства, согласно которой привезенная из России пенька по качеству гораздо лучше шведской, и если она еще и дешевле, то для английского флота покупать и использовать следует только ее.

Таким образом, благодаря хитроумной интриге Петра I, Россия вытеснила Швецию в вопросе поставок пеньки и до 1808 года являлась главным поставщиком этого стратегического товара в Англию.

Роберт Харли граф Оксфорд по воспоминаниям современников обладал только одной слабостью: милорд был пьяницей гулливеровского масштаба. К примеру, утро сэра Роберта начиналось с бутылочки бренди в две пинты (примерно один литр). Но госсекретарь был прожженным политиканом, по словам современников, Харли «любил заниматься обманом и интригами не столько по необходимости, сколько ради получения удовольствия от своего хитроумия. Если кому-либо от рождения было предопределено стать мошенником, так это ему». Современники называли его Робином-обманщиком. Но обманщик был умен. В его друзьях числились Джонатан Свифт (кстати, увековечивший Харли в «Приключениях Гулливера»), Александр Поуп, Джон Грей и Деларивэр Менли. Вообще, окололитературной деятельности Харли мы обязаны появлением таких книг, как «Путешествие Гулливера» и «Робинзон Крузо». Именно литература свела вместе столь разных людей, как Генри Сент-Джон и Роберт Харли.

В 1704 году Харли подружился с Даниэлем Дефо, и это знакомство как раз и создало тайну вокруг имени Харли. Госсекретарь по совету Дефо решил создать эффективную шпионскую сеть в Англии, чтобы следить за настроениями в графствах и выявлять якобитов. Сеть получилась настолько эффективной, что вскоре в орбиту ее деятельности попали Голландия и Франция. Харли стал заниматься и внешней разведкой. Французские эскадры в Тулоне, Бресте, Дюнкерке находились под постоянным наблюдением людей Харли и Дефо, что очень помогало английским войскам, ведущим с Францией Войну за испанское наследство.

Кампания в Прибалтике и Финляндии, 1710–1712 гг.

Северная война, вторая фаза (1710–1718) Уровни взаимоотношений европейских держав

В 1716 году Англия и Голландия вошли в союз с Россией и Данией против Швеции. Летом на Балтике собрался объединенный флот четырех стран, который возглавил Петр I, однако из-за разногласий и недоверия между союзниками никаких активных действий так и не было предпринято.

А Карл XII решил поддержать якобитов — сторонников свергнутого в 1688 году короля Якова II Стюарта — и начал готовить десант в Англию. Агенты британской секретной службы, проникшие в резиденцию шведского посла Юлленборга, нашли там целую кипу бумаг, доказывающих подготовку вторжения на остров шведских войск и якобитов. Кроме того, в парламенте было зачитано несколько писем от купцов, торгующих с Россией и Польшей, в которых говорилось, что шведы мешают свободной торговле. 9 февраля 1717 года, согласно рескрипту парламента, Юлленборг — неслыханная вещь! — был арестован и препровожден в Тауэр. На неприкосновенность дипломатических лиц просто наплевали! Шведский король Карл XII тотчас же стал мишенью враждебных выпадов со стороны англичан, и небезызвестный писатель Даниэль Дефо (который по совместительству довольно долго работал в королевской секретной службе Его Величества) составил проект «обуздания всех шведов, не исключая их короля».

Русско-датско-голландско-британский союз распался сразу после смерти Карла XII 11 декабря 1718 года. При этом еще в 1717 году английское правительство придерживалось антирусской позиции. В ответ Петр предпринял сближение с Испанией и Францией. Согласно запискам аббата Дюбуа, Петр прямо в лицо заявил регенту Франции герцогу Орлеанскому: «Поставьте меня на место Швеции. Система Европы изменилась, но основой всех ваших договоров остается Вестфальский мир. Почему в свое время Франция объединилась с Швецией? Потому что тогда король Швеции владел землями в Германии, и силами Швеции и ваших союзников в Германии этот союз мог уравновесить могущество Австрийской империи. Теперь это положение изменилось. Франция потеряла союзников в Германии; Швеция, почти уничтоженная, не может оказать вам никакой помощи. Сила русской империи бесконечно возросла, и я, царь, предлагаю вам себя на место Швеции. Я вижу, что огромная мощь австрийского дома должна вас тревожить, а я для вас не только займу место Швеции, но и приведу с собой Пруссию» [16]. В итоге Франция отказалась от активного союза с Россией, поскольку на тот момент она видела свою политику в сближении с Англией.

С Испанией же Петр вел свою игру. Еще одна цитата из книги Бобылева В. С. «Внешняя политика России эпохи Петра I»: 'В условиях развала Северного союза, обострения отношений с Англией и Австрией, рухнувших надежд на прочный союз с Францией, тяжелого финансового положения страны и военно-технических сложностей перенесения войны на Скандинавский полуостров он согласился с предложением Стокгольма сесть за стол переговоров и позитивно отнесся к инициативе испанского правительства в деле установления мира между Швецией и Россией.

В июле испанский посол в Голландии Беретти-Ланди содействовал началу тайных консультаций между Б. И. Куракиным и эмиссарами короля Понятовским и Прейсом, однако полностью ускользнуть от английских секретных агентов русскому послу не удалось.

Они доносили в Лондон, что Куракин неоднократно ездил в Гаагу и «главной целью его поездки были переговоры с испанским послом». Наконец, 12 августа Беретти-Ланди организовал «случайную» встречу Бориса Ивановича с Герцем в парке замка Лоо. В ходе их беседы был решен вопрос об открытии мирного конгресса на Аландских островах весной будущего года.

Активное содействие Мадрида в деле примирения Швеции с Россией имело прямую связь с резким обострением его отношений с Австрией, которые вскоре вылились в войну между Испанией и австро-английским блоком. Стратегическая идея испанского плана ведения войны состояла в том, чтобы стремительной десантной операцией захватить Сардинию и Сицилию, а затем перенести боевые действия в Италию. На втором этапе войны можно было бы рассчитывать на помощь Швеции и России, которые нанесут удары по Англии и Австрии. Тем самым военноморские и сухопутные силы этих стран будут отвлечены от средиземноморского театра военных действий, что предопределит окончательный успех Испании. Челламаре писал Беретти-Ланди, что «переговоры России со Швецией могут дать нашим интересам еще больше, если Швеция заключит союз с Россией»'.

В том же 1718 году начался Аландский конгресс, где русские предложили следующее: Ингрия, Лифляндия, Эстляндия и Карелия с Выборгом отходят России, Штеттин отдается Пруссии, на престоле Польши остается Август Саксонский, Швеция в компенсацию может сколь угодно долго воевать с Данией, и, ежели захватит Норвегию, царь не против. Кроме того, Россия выделяет Швеции в помощь сухопутный корпус в 20 тысяч человек для отбития Бремена и Вердена, захваченных к тому времени Ганновером (предложение, призванное отомстить Англии за ее антирусскую позицию и заодно совсем поссорить Швецию с Лондоном).

Ситуация 1718 года была очень сложной, и дипломатическая игра Петра в этот момент действительно вызывает восхищение. Бобылев: «2 августа 1718 года Беретти-Ланди от имени Филиппа V сделал Куракину официальное предложение 'в тесное обязательство и альянс вступить». Испания готова была выставить 30-тысячную армию и 30 военных кораблей, которые должны были бы действовать совместно с «флотом царского величества и его короля». Однако Беретти-Ланди ушел от ответа на вопрос, против кого будет направлен русско-испанский союз. Он лишь заметил, что в случае положительного ответа царя на данное предложение можно будет обговорить все задачи этого союза и взаимные обязательства.

Аналогичные предложения сделал Челламаре и Штейницу. Однако испанский посол во Франции был более откровенным. Он прямо заявил барону, что будущий союз будет направлен против Англии и Австрии. Князь говорил, что Испания будет действовать в Италии, а Россия должна оказать поддержку своим флотом шведско-якобитскому вторжению в Шотландию и одновременно захватить Ганновер. Кроме того, Петр должен будет сконцентрировать русскую армию на польско-австрийской границе, чтобы этим «соединение цесаря с Англией прервать». Что касается до Франции или «более до регента, ибо его интерес и поступки против истинного сходства короля и короны французской есть, то ежели регента от Тройного союза отвести будет неможно, то действо здесь в государстве обретающейся сильной гишпанской партии конечную перемену в правительстве и администрации учинить и Тройной союз между регентом, цесарем и Англией уничтожить». Естественно, что за этим последует присоединение Франции к русско-шведско-испанскому союзу, который, по мнению Челламаре, восстановит равновесие сил и сможет «покой всей Европы содержать».

Русское правительство не только не исключало возможность победы «гишпанской партии», но и в какой-то степени было даже уверено именно в таком исходе внутриполитической борьбы во Франции. Во всяком случае, одобрение Петром проекта мирного договора со Швецией, согласованного в августе Герцем и Остерманом, по которому Россия, получая Восточную Прибалтику, обязывалась оказать военную помощь Карлу XII в возвращении ему Бремена и Вердена, не могло быть принято без достаточной уверенности в перемене внешнеполитического курса Версаля в ближайшем времени. Да и в тексте русско-шведского договора прямо указывалось, что обе стороны обязуются употребить все средства для привлечения Франции к русско-шведскому союзу.

Надежда Петра на скорое возвращение Франции к своей традиционной внешнеполитической доктрине сказалась и на отношении к предложениям Мадрида. Царь рекомендовал Шлейницу сообщить Челламаре, что «нам зело приятно будет с таким великим монархом в сообязательный союз вступить». Одновременно он приказал Куракину, чтобы тот выяснил у Беретти-Ланди условия договора и, главное, «против кого разумеется тот алианс учинить и где флотам обеих потенций возможно соединиться и в какое время, а наипаче войскам также».

Тем временем английский флот, пройдя Гибралтар, направился к берегам Италии на помощь австрийской армии. 11 августа 1718 года английская эскадра без объявления войны неожиданно напала на испанский флот у берегов Сицилии и разгромила его. Пиратские действия английского флота вызвали возмущение русского правительства. Ганноверскому посланнику в России Веберу было объявлено, что подобные действия британского правительства недостойны цивилизованной державы и противоречат элементарным нормам международного права Одновременно Петр выразил удивление по поводу беспечности испанского командования, которое к тому же было своевременно информировано русской дипломатией о готовившемся ударе английских военно-морских сил.

Нескрываемое Петром негодование действиями «коварного Альбиона» имело веские причины. Разгром испанского флота резко изменил военно-политическую ситуацию в Западной Европе в пользу держав Тройственного союза. Расчеты на Испанию как мощного военного союзника России, способного оказать достойное сопротивление Англии и Австрии, были в значительной степени перечеркнуты результатами морского сражения у берегов Сицилии. Петр писал Шлейницу, что гибель испанского флота «в делах Европы великую отмену причиняет и мы не можем ближайшим образом на прежнее гишпанские пропозиции себе изъяснить, пока мы не усмотрим, какие меры от них после сию урону восприняты будут». Вместе с тем русское правительство было заинтересовано в дружественных отношениях с Испанией, которая связала основные силы держав, враждебных России, но принимать на себя какое-либо обязательства в данной обстановке было очень рискованно. Поэтому Петр пришел к единственно правильному решению — заставить кардинала Альберони поверить в то, что у него якобы есть твердое намерение заключить такой союз после подписания мира со Швецией. Тем самым он не только мог рассчитывать на стойкость Испании в войне против Англии и Австрии, но и заручиться ее помощью в русско-шведских переговорах'.

Таким образом, Петр, войдя в доверительные отношения с Испанией, отвлек Англию и Австрию от России и от ситуации на Балтике и получил возможность вести переговоры со Швецией без давления со стороны других держав.

На Аландском конгрессе Карл согласился на потерю Прибалтики и Штеттина, но настаивал на передаче польского трона своему протеже Станиславу Лещинскому, а также требовал помощи России в завоевании Норвегии, так как в этом король видел выход для Швеции улучшить свое географическое положение. Получить порты в Северном море в обход Зундов — это значит резко усилить свою позицию относительно западных стран и, кроме этого, тогда можно всерьез угрожать Англии высадкой в Шотландии. Андрей Иванович Остерман писал Петру: «Король шведский — человек, по-видимому, в несовершенном разуме; ему лишь бы с кем-нибудь драться. Швеция вся разорена, и народ хочет мира. Королю придется с войском куда-нибудь выступить, чтоб за чужой счет его кормить; он собирается в Норвегию. Ничто так не принудит Швецию к миру, как разорение, которое причинило бы русское войско около Стокгольма. Король шведский, судя по его отваге, должен быть скоро убит. Детей у него нет, престол сделается спорным между партиями двух германских принцев: гессен-кассельского и голштинского. Чья бы сторона ни одержала верх, она будет искать мира с вашим величеством, потому что ни та, ни другая не захочет ради Лифляндии или Эстляндии потерять своих немецких владений».

Густав Олаф Зедер-стрём. Шведские солдаты несут в столицу тело Карла XII. Масло, холст. 1884 г. National Museum of Fine Arts

Смерть Карла XII полностью запутала ситуацию в регионе. В Швеции ему наследовала сестра, Ульрика-Элеонора, а пришла к власти «партия войны», которая предложила заключить мир с морскими державами, Данией и Пруссией, и все силы кинуть на борьбу против России.

С Георгом I шведы договорились быстро — они отказались от претензий на захваченные им Бремен и Верден, взамен английский король пообещал поддержать шведов в их войне с Россией. Создалось два полюса — Испания и Россия с одной стороны и Англия, Голландия, Франция, Австрия и Швеция — с другой.

Северная война, третья фаза (1718–1721) Уровни взаимоотношений европейских держав

В Англии начались дебаты по отправке на Балтику своего флота, «дабы стращать царя Петра», но шли эти обсуждения вяло, лениво, через плохо скрываемую зевоту. И это объяснимо: с одной стороны, английские негоцианты и комиссионеры нуждались в русских товарах, торговля с Россией была выгодной, и масштабы ее год от года росли; с другой — Ганновер уже получил Бремен и Верден, и для шведов создалась такая же ситуация, как у Петра в 1716-м, — они уже удовлетворили требования своих союзников, и какой смысл теперь их союзникам был воевать?

К тому же весной 1719 года Петр вывел войска из Мекленбурга, их сменили там войска Нижнесаксонского округа Священной Римской империи Георга I Английского, который как курфюрст Ганновера был директором данного округа.

И все-таки разрешение парламента было получено. Георг I 11 мая 1719 года сообщил Бернсторфу, что эскадра адмирала Норриса из 13 кораблей покинет Дувр через три недели.

Перед отплытием Норрис получил две взаимоисключающие инструкции. Король Георг приказал адмиралу атаковать русский флот и действовать против него активно, тогда как парламент рекомендовал «наблюдать за ситуацией» и действовать спустя рукава. Понятно, что, оказавшись между молотом и наковальней, Норрис решил не проявлять активности.

В результате русские безо всякого противодействия англичан одержали победы при Эзеле (1719) и при Гренгаме (1720). Если в 1719 году в парламенте поход Норриса назвали «бесцельным», то в 1720-м Горацио Уоллпол едко заметил: «Флоту, посланному на защиту Швеции, каким-то образом так и не удалось (за всю кампанию 1720 года) оказаться в нужное время и в нужном месте».

Решающим как раз оказался 1720 год. Английская дипломатия приступила к сколачиванию широкой антирусской коалиции, в которую она намеревалась втянуть Францию, Австрию, Пруссию, Голландию, Саксонию, Польшу и Турцию. Шведское командование совместно с английским послом Картаретом и адмиралом Норрисом разработало грандиозный план вторжения в Россию. Союзники предполагали силами 70-тысячной армии Саксонии, Пруссии, Австрии, Ганновера и других германских княжеств начать наступление через Курляндию одновременно с высадкой в Лифляндии шведского экспедиционного корпуса, который будут прикрывать 40 линейных кораблей англо-шведской эскадры. Финансировать эту операцию должна Франция. Начало боевых действий против России послужит сигналом для выступления Турции. В случае успеха в Прибалтике намечалось дальнейшее продвижение по линии Псков — Новгород. Страны западной Европы, опасаясь продвижения русских, создали сначала Тройственный (Англия, Франция, Голландия), а потом и Венский (те же плюс Австрия) союзы, имевшие целью ограничить успехи русских в войне против Швеции. Георг I в ультимативной форме потребовал от Петра уступить Швеции Ревель, угрожая в противном случае выступлением Англии и ее союзников против России.

Однако после завершения войны с Испанией союзники Британии уже получили то, что хотели, и воевать где-то на севере за интересы Англии и Швеции им не было никакого резона. Франция заключила союз с Испанией, отношения с Туманным Альбионом у французов стали очень натянутыми. Более того, весной 1720 года французское правительство предложило Петру I заключить союз, предварительным условием которого явилось бы подписание мирного договора между Россией и Швецией при французском посредничестве. В этих условиях трудно было ожидать, чтобы Франция выступила против России.

В результате в мае на Балтику отослали лишь эскадру Норриса, которая соединилась со шведами и даже сделала вылазку к острову Нарген у Ревеля. Результаты этой экспедиции, правда, оказались смехотворны: англо-шведский десант на острове реквизировал трех диких свиней, а также сжег «избу да баню, которые сделаны были для работных людей». 13 июня, когда союзники отошли к Гангуту, князь Меньшиков в письме Петру саркастически отписал: «Конечно, потеря чувствительная, которую два соединенных флота причинили Вашему Величеству на острове Нарген, но, хорошенько все взвесив, можно, пожалуй, на то махнуть рукой, предоставив избу шведскому флоту, а баню английскому».

Собственно, к концу 1720 года стало понятно, что Англия никак не сможет повлиять на Россию относительно возврата территорий Швеции. Более того, пользуясь финансовым кризисом в Британии, русские дипломаты начали памфлетную войну с Георгом I. Памфлеты, наводнившие Лондон (и пользующиеся большой популярностью), были написаны по методу дневника Робинзона Крузо — в одной части листа публичные заявления Георга I, в другой — его реальные действия. В конце их делался вывод, что «старая добрая Англия теперь стала провинцией Ганновера». Полиция сбилась с ног, пытаясь выяснить происхождение данных мемориалов, нашли лишь к ноябрю. Оказалось, что распространяются эти памфлеты с ведома и по заказу русского посольства, в частности посла Куракина и помощника посла Михаила Бестужева-Рюмина.

Включился в работу и Даниэль Дефо, издавший два памфлета: «Государство Россия до царя Петра» и «Краткая история жизни царя Петра». Там впервые была озвучена чеканная формулировка, столь полюбившаяся позже английским политикам: «Очевидно, что ничто так не способствует повышению общественного благосостояния, как вывоз произведенных товаров и ввоз иностранного сырья». Дефо видел Россию поставщиком сырья и одним из главных рынков сбыта.

И все-таки русские послы были высланы из Лондона, а посредником на переговорах Швеции и России стала Франция. В феврале 1721 года в Петербург, загнав лошадей и утопив все кареты с багажом, прибыл французский посол Жак де Кампредон. Он имел четкие указания от Дюбуа: Финляндия, Лифляндия и Эстляндия должны отойти обратно Швеции. На подкуп русских министров была выделена гигантская сумма — 700 тысяч ливров. Далее цитата из книги Молчанова «Дипломатия Петра Великого» [17]: «Кампредон пытался разъяснить царю, насколько возрастет его слава, если он проявит великодушие и вернет Швеции завоеванные провинции. На это Петр со смехом ответил, что ради славы он охотно поступил бы так, если бы не боялся Божьего гнева в случае, если он отдаст то, что стоило его народу стольких трудов, денег, пота и крови. Два месяца хлопотал Кампредон в Петербурге и ничего не добился. Однако его „посредничество“ не пропало даром. Он смог понять, насколько могущественна теперь Россия. Его потрясло увиденное им необычайное зрелище: новые линейные корабли один за другим спускались со стапелей на воду в разгар морозной зимы. Петр приказал вырубать огромные проруби, куда сходили корабли, чтобы освободить стапеля; здесь же немедленно закладывались новые».

30 августа 1721 года был подписан Ништадтский мирный договор. Подписывал его уже новый король: 29 февраля 1720 года Ульрика-Элеонора отреклась от престола в пользу своего супруга Фридриха Гессен-Кассельского с той оговоркой, что в случае его смерти она вновь примет корону. 24 марта 1720 года Фридрих Гессен-Кассельский был провозглашен королем Швеции под именем Фредерика I.

Согласно договору, Швеция уступала России Лифляндию (с Ригой), Эстляндию (с Ревелем и Нарвой), часть Карелии, Ингерманландию (Ижорскую землю) и некоторые другие территории. Россия в одночасье стала великой балтийской державой, получив значительную часть побережья Балтики. Более того, на 1721 год она по численности кораблей обладала вторым флотом в мире. Это может показаться удивительным, но так и есть. Смотрите сами: у России в наличии 36 линейных кораблей (24 боеготовы, 12 в резерве); у Англии — около 100 (49 в строю, остальные в резерве); у Франции — 18 линейных кораблей; у Испании после погрома при Пассаро — 12 линейных кораблей; у датчан — не более 22 кораблей; шведы под конец Северной войны с трудом смогли вооружить 23 корабля.

Таким образом, можно смело утверждать — в результате Северной войны Россия стала настоящим региональным гегемоном Балтики. Мы с вами уже наблюдали шведский путь, и здесь можно провести некоторые сравнения, а также подчеркнуть некоторые различия.

Как и в XVI веке, спор двух супердержав на Балтике привел к появлению нового гегемона. Причем если Швеция пользовалась поддержкой Голландии, то Россия — поддержкой Англии. Пусть нас не путает последний этап Северной войны, мы с вами помним, что морские державы хотели, чтобы на Балтике все страны были примерно равны по силе, и здесь уже экспедиции против России были вызваны попыткой не дать совсем уж обессилить Швецию.

Отдельно стоит упомянуть про строительство флота Петром I и про его значение. Активная постройка кораблей началась с 1712 года, когда были захвачены Лифляндия и Эстляндия, а также часть южной Финляндии. Флот строился ударными темпами, и служил сдерживающим фактором для любых морских угроз берегам России. Кроме того, имея такую силу на море, Петр мог не беспокоиться о береговой обороне, а использовать освободившиеся войска в той же Германии.

Количество боеготовых кораблей русского Балтийского флота по годам:

1713 год — 13 линейных кораблей.

1716 год — 17 линейных кораблей.

1718 год — 23 линейных корабля.

1721 год — 33 линейных корабля.

Сравним со Швецией [18]:

1705–1709 годы — 41 линейный корабль.

1715 год — 33 линейных корабля.

1717 год — 27 линейных кораблей.

1719 год — 24 линейных корабля.

1721 год — 23 линейных корабля.

Как видим, флотский состав у России к концу войны увеличивается чуть ли не в три раза, тогда как у шведов — уменьшается в полтора раза. Это говорит о том, что шведы полностью истратили все доступные ресурсы и денег на строительство кораблей у них уже не было. Грубо говоря, они проиграли линкорную «гонку вооружений» на Балтике.

Кроме того, Петр придумал еще одно «ноу-хау», ставшее для войны на Балтике просто решающим. Строя корабельный флот, примерно равный шведскому или датскому, он параллельно занялся созданием галерного флота, который к 1720 году насчитывал до 150–170 галер. В мелководных и шхерных районах Финского и Ботнического заливов оказалось, что противодействия галерным флотилиям просто нет. Шведы, чьим главным соперником в XVII веке была Дания, всегда делали упор на строительство корабельного флота, но на мелководье он действовать не мог. В результате с 1717 года русский галерный флот просто затерзал побережье Швеции десантами, разорял инфраструктуру, промышленность, жег запасы и т. д. Противопоставить этому шведы не могли ничего.

Нет, конечно же, лучшей стратегией в подобном случае было бы атаковать базы галер и сжечь эти галеры в гаванях. Но русский корабельный флот равной (а потом и втрое превосходящей) силы просто не дал бы этого сделать. В результате Россия Петра Великого именно завоевала господство на море. Не как шведы, с помощью Ганзы или Голландии, а сама — неординарной стратегией и четким подбором инструментов морской войны.

И здесь, чтобы понять, почему это произошло, стоит поговорить о влиянии Северной войны на экономику Швеции. Для начала отметим следующее: на 1700 год население Шведской империи составляло почти 2,5 миллиона человек. Из них в собственно Швеции жили 1,485 миллиона, в Финляндии — около 500 тысяч человек, в Прибалтике — порядка 200 тысяч человек. Шведская армия на 1697 год составляла 65 тысяч человек, а в 1707 году — на пике — 115 тысяч человек, то есть 4,6 % населения. Много это или мало? Давайте сравним. Численность населения России на 1700 год оценивается в 12–14 миллионов человек. В 1720 году — на пике — численность русской армии составляла 210 тысяч человек, или 1,6 % населения. Франция: население — 21 миллион человек, армия — около 200 тысяч человек, или примерно 1 % населения. Бранденбург вместе с Пруссией: население 1,5 миллиона человек, армия — 40 тысяч человек, или 2,7 % населения. Можно продолжать и дальше, но картина в принципе ясна — шведское общество было излишне милитаризованно. По сути, Карл XI, вводя индельту, подразумевал следующее: в военные годы крестьянские общины выставляют королю солдат, которых они содержат в походе, а в мирное время солдаты подрабатывают на свою общину. Война 17001721 годов полностью разрушила этот мир-систему. Грубо говоря, в 1707 году из производства было изъято 115 тысяч человек, которые не работали, а лишь поглощали ресурсы. За время Северной войны, согласно оценкам Яна Глете [19], погибло примерно 200 тысяч шведских солдат. Понятно, что их надо было кем-то заменять. Поэтому надо понимать, что это изъятие все годы войны было постоянным и тот же Глете оценивает людской вклад Швеции в Северную войну примерно в полмиллиона человек. Естественно, сильно возрос и налоговый гнет на население.

Кроме того, потеря провинций в Прибалтике и Германии привела к гигантской бреши в шведском бюджете. Теперь эти провинции платили налоги другим странам и были вычеркнуты из шведской экономики. К 1718 году внутренний долг Швеции составлял 64 миллиона риксдалеров, при этом бюджет Швеции был только 8,5 миллиона риксдалеров, из которых 2,3 миллиона тратилось на обслуживание долга. В том же 1718 году Карл XII отказался обслуживать внешний долг, что привело к обвалу стоимости шведских ценных бумаг и к отказу в кредитах Швеции голландскими и английскими банками. Возобновлены они были только в 1766 году.

Грубо говоря, в 1719 году шведская экономика вошла в неуправляемое пике, ситуация с финансами и бюджетом становилась все хуже и хуже, торговля замерла, и это и есть основной итог Северной войны для Швеции. Шведам не на что стало поддерживать свои имперские амбиции, и все рухнуло как карточный домик. По сути, если бы не субсидии Франции (с 1715 по 1721 год) и Англии (с 1719 по 1721 год), которые в общей сложности составляли до 2 миллионов риксдалеров в год, Швеция была бы просто признана полным банкротом.

Что же касается России и Англии, эти страны начали осторожное и постепенное сближение позиций, и основой всего была торговля. Британцам нужны были русские ресурсы, русским нужны были колониальные и мануфактурные товары, а также серебро. В 1721 году вышел царский указ принимать оплату от иностранных «торговых партнеров» только в серебряных ефимках.

Но договор о мире, совмещенный с торговым, Россия и Англия заключили только в 1734 году.

адо сказать, что политический и торговый союз между Россией и Англией оформился не сразу, а постепенно. Но прежде ответим на вопрос, почему же Россия и Британия не заключили торговый договор раньше? Ведь все предпосылки к нему были заложены еще в 1711 году. А ответ тут прост. Проблема возникла в 1714 году, после смерти королевы Анны. Дело в том, что в Россию, так же как и в другие страны, начали бежать сторонники свергнутой династии Стюартов — якобиты. В 1719 году Георг I всерьез думал, что если Россия и Швеция заключат мир, то они объединят войска и флот и устроят высадку якобитов в Шотландии или Англии. Именно для того, чтобы поддержать войну Швеции с Россией, он заключил союз с правительством Ульрики-Элеоноры и два года присылал свои эскадры на Балтику для защиты шведских берегов и торговли.

Георг был уверен, что в качестве ответной меры Петр разорвет отношения с британцами, и тем самым его можно будет смело записать в «ось зла», однако русский царь поступил умнее. Он всемерно поддерживал британских купцов, торговавших с Россией, и говорил: «Англичане — наши друзья, и я враждую не с ними, а с ганноверцами» [20], чем еще больше утверждал Георга в мысли, что русские хотят вернуть престол Стюартам.

В 1724 году Англия стала искать сближения с Россией, но Петр настаивал на двух вещах: английский король должен отправить в Петербург своего посла засвидетельствовать то, что Англия действительно желает «возвратить прежнюю дружбу» русского монарха и «в грамоте короля английского, через посла английского отправляемой, титул императорский признан и написан». Англичане отказались, и причину этого понять просто. Дело в том, что в полном титуле русского царя перечислялись земли, которыми он владел, и обращение к императору или императрице по полному наименованию служило своего рода признанием всех территориальных приобретений и захватов. Англичане были не против именовать царя Петра императором, но просили убрать из титула слова «князь Эстляндский, Лифляндский и Карельский», чтобы не ссориться со Швецией. Петр, который много сил приложил к тому, чтобы легитимизировать завоеванное и даже по Ништадтскому договору составить «акт о купле-продаже», поступиться подобным не мог. И отказался вести с англичанами дальнейшие переговоры.

Далее Россия вступила в союз с Австрией и Испанией, тогда как Англия — с Францией и Голландией. Осторожное сближение России и Великобритании началось с 1728 года, когда в Россию были посланы консулы по торговле Томас Вард и Клаудиус (Клавдий) Рондо. А в 1731 году в Англию в ранге министра-резидента был послан Антиох Кантемир, который стал первым послом в Англии от лица уже новой, императорской России.

Почему же в Англию послали неопытного Кантемира? Надо сказать, что Остерман был резко против его кандидатуры, однако решил всё фаворитизм: Кантемира любил и покровительствовал ему князь Черкасский, который, в свою очередь, попросил за своего любимца у фаворита Анны Иоанновны герцога Эрнста-Иоганна Бирона. Бирон согласился на кандидатуру Кантемира, и Остерман был просто поставлен перед фактом.

Все попытки Кантемира получить согласие Лондона на военный союз провалились — англичане предлагали заключить только торговый договор. И все-таки сближение двух стран началось. 1 февраля 1733 года в Варшаве скончался Фридрих Август I, курфюрст Саксонии, он же — Август II, король польский. Смерть этого развратника, мота и балагура послужила очередным поводом к войне в Европе.

Князь А. Д. Кантемир, писатель и дипломат. Вел переговоры по подписанию торгового договора с Англией. (лит. П. Ф. Борель, изд. 1869 г.)

Людовик XV, женившийся на дочери бывшего правителя Речи Посполитой Станислава Лещинского, выдвинул на опустевший трон кандидатуру своего тестя.

В пику Людовику императрица Всероссийская Анна Иоанновна поддержала другого кандидата на престол Польши — сына умершего саксонского курфюрста Фридриха Августа II. Поскольку власть в Польше была выборной, все интриги русских и французских агентов сосредоточились на агитации партий, поддерживающих разных кандидатов. Этот первый тур выиграли французы: 12 сентября 1733 года варшавский Сейм избрал королем Станислава Лещинского. Однако Россия, успевшая ввести войска в восточную часть Речи Посполитой, заставила бежать сторонников Лещинского в Гданьск (Данциг), а 5 октября сторонники русско-саксонской партии провели свой собственный сейм в Варшаве, где избрали королем Августа. Страна раскололась надвое, но решать, кто будет королем, уже должны были не поляки, а державы рангом повыше.

И вот когда Франция для поддержания своего кандидата решила перебросить войска в Польшу, Англия сказала свое веское «стоп»: поход французского флота в Балтийское море Лондон будет рассматривать как начало войны между Францией и Англией. Именно поэтому на Балтику была отправлена слабенькая французская эскадра приватиров и переделанных торговых судов, а не боевые корабли.

Кантемир же через Джонатана Свифта добился встречи с губернатором (governor of Russia company) Русской компании Сэмьюэлом Холденом, который выслушал Кантемира, и согласился… ни много ни мало составить совместно со Свифтом англо-русский торговый договор. При этом с подобной инициативой Холден вышел и к главе МИДа Великобритании Горацио Уолполу, который одобрил начинание Сэмьюэла. В составлении текста договора принимали участие и Джон Томсон — олдермен Лондона, и один из директоров Английского банка, и Герман Мейстер — один из виднейших воротил ганноверского Бремена, и даже директор Левантийской компании (который пролоббировал и вставил пункт о транзите английских товаров по Волге и Каспию в Персию). Каждый из них внес свои предложения, и к началу 1734 года договор был готов.

Везти договор в Россию назначили не кого-нибудь, а представителя адмиралтейства Джорджа Форбса графа Гарланда, который сменил продуваемые всеми ветрами шканцы 80-пушечного «Корнуолла» на дипломатическую работу. В мае 1733 года Форбс прибыл в Москву. Встречи с Бироном и Анной Иоанновной показали, что русские все еще надеются на заключение и военного союза, однако Остерман, понимавший, что торговый договор заставит и так Англию выступить в любом конфликте на стороне России, пресек эти возражения и подписал договор 2 декабря 1734 года.

Англичане получили по договору понижение на ⅓ пошлин на свое сукно, возможность оплачивать пошлины вместо ефимков русскими деньгами (125 копеек за ефимок). Согласно восьмой статье договора, англичанам разрешалось отправлять свои товары в Иран и оттуда транзитом через Россию с уплатой 3 % пошлины; им была открыта возможность торговли иранским шелком. Также позволялось содержать свои торговые дворы в Петербурге, Москве и Архангельске, а русским купцам — в Англии.

Исследователи оценивали русско-английский торговый договор по-разному. И. М. Кулишер считал его неудачным, так как он позволил англичанам к середине XVIII века сосредоточить в своих руках половину русской внешней торговли и осуществлять на своих судах 64 % российского вывоза и 29 % привоза. Н. И. Павленко писал, что договор нанес «непоправимый ущерб государственным интересам России», потому что лишил русских купцов источников получения прибыли и поставил английских купцов в привилегированное положение на внутреннем рынке России. А. Кахан, профессор Чикагского университета, выдвигал версию, что Россия хотела получить доступ к британскому рынку и, заключая договор, имела долговременный расчет. Правительство страны понимало, что вступает в борьбу с другими балтийскими странами, Швецией, Польшей, и хотело дать преимущества англичанам, чтобы укрепить и расширить с ними торговлю. А. В. Демкин, анализируя развитие российско-британской торговли, указывал, что «без русских товаров не могли развиваться целые отрасли британского промышленного производства и судостроения. В свою очередь, уровень британского спроса на ряд русских товаров способствовал росту российской крупной индустрии (металлургии и текстильной промышленности)». Дореволюционные историки (Остроухов П. А., Бильбасов В. А., Небольсин Г.) говорят о выгоде для России торговли с англичанами, имея в виду дополнительные доходы от таможенных выплат, а также от найма судов для провоза товаров по Каспию.

Думается, что выгоды от заключения договора получали обе стороны: британские коммерсанты — крупные прибыли от перепродажи русских и иранских товаров (до 1746 года, когда указом Сената транзитная торговля была запрещена), а российские купцы, промышленники и государство — доходы от крупных сделок с британскими фирмами и реальную возможность утвердиться на английском рынке железа. Кроме того, российские купцы с помощью британских судов могли вывозить свои товары в Европу, так как российский коммерческий флот в то время оставался еще малочисленным.

Таким образом, торговый договор между Россией и Англией подтолкнул обе страны и к политическому и военному союзу. Россия, отстаивая свои интересы в Польше в пику французским, помогала Англии бороться с гегемонией Франции в Европе. Англия, угрожая Франции морской войной, помогала России утвердить на трон в Польше нужного кандидата. Торговая выгода подтолкнула страны к сближению политическому.

Торговый договор 1734 года между Англией и Россией был заключен сроком на 15 лет с возможностью дальнейшей пролонгации. Английские купцы просто хлынули в Россию. Уже через три года в Петербурге насчитывалось 43 британских торговых дома. Но изначально англичане сделали упор на транзитную торговлю и рассматривали град Петра как перевалочную базу. Например, в 1740 году в Петербург было ввезено товаров, предназначавшихся для Персии, на сумму в 239 255 рублей, а через Россию было вывезено персидского шелка на почти 84 тысячи рублей.

«Благодаря своему могуществу на море, своему положению и приемам ее изощренной торговой политики, — пишет в своем труде 'Курс политической экономии, или Изложение начал, обусловливающих народное благоденствие» Андрей Карлович Шторх, — Англия сумела захватить посредничество между Россией и южноевропейскими государствами. Но она придерживалась в этом принципа производить главным образом лишь экспорт русских продуктов в эти страны, предоставляя привоз неанглийских товаров купцам Голландии, Любека, Ростока и других народов. Этот ловкий прием привел к тому, что вывоз важнейших

русских товаров почти целиком достался англичанам'. Они отправляли русские товары не только в европейские государства, но тайно и в их колонии, в особенности в испанскую Америку, куда привоз товаров иностранцам был закрыт. Шторх указывает и на то, что ряд предметов русского экспорта составлял их исключительную монополию — не только ревень, который продавался в Голландии и Гамбурге через находившегося в Петербурге английского резидента, но и такие запрещенные к вывозу товары, как нитки и пряжа, селитра, пушки, снаряды. Ко всему этому присоединилось еще и то, что купцы Южной Европы с заказами на русские товары обращались лишь к английским фирмам, находившимся в России, игнорируя своих земляков. В результате англичане очутились в выгодном положении народа, доставлявшего всем другим русские товары и ни от кого их не получавшего. Как писал Иосиф Михайлович Кулишер в «Очерках о русской торговле»: «Отсюда и получался столь выгодный для России баланс в торговле с Англией. Он был бы, вероятно, еще выгоднее для России, если бы каждая из стран, производивших значительный товарообмен с Россией, непосредственно запасалась русскими продуктами. Но такая перемена требовала бы наличности торгового флота в этих странах, а на это надеяться нельзя было. Неудивительно, что поощрение англичан, предоставление им особых льгот стало основой русской торговой политики».

Шторх, словно объясняя вышесказанное, в своем труде «Историко-статистическая картина Российской империи в конце XVIII века» поясняет: «Сей в купечестве сильный народ успел крепко обосновать свою коммерческую деятельность в России, вникнуть в нее. Обычай продавать русским в кредит, а, с другой стороны, при закупке у них товаров давать им задатки приводил, как сообщают французские коммерсанты, производившие операции в Петербурге, к тому, что две трети русской торговли и почти все комиссионные операции, совершаемые по поручениям из южных стран, попали в их руки. Ибо этот образ действия требовал значительного капитала и опыта, которым обладали только англичане».

В середине 1740-х транзит персидских товаров через Россию был англичанам перекрыт, поскольку они начали поставлять туда запрещенные для провоза товары: олово, медь и т. п. — и, кроме того, стали помогать персидскому шаху строить флот на Каспии.

В 1741 году началась новая война России и Швеции.

В нашей литературе [21] повод к войне описывается следующим образом: шведский посол Нолькен при поддержке французского представителя при российском дворе Шетарди, пользуясь смертью Анны Иоанновны и внутренней нестабильностью государства (началась эпоха дворцовых переворотов), решил начать войну, чтобы вернуть отторгнутые у Швеции Петром I территории Карелии и Прибалтики. При этом претендентка на российский трон Елизавета Петровна была не только в курсе этих планов, но и чуть ли не просила помощи в своем возведении на трон у шведа и француза в обмен на территориальные компенсации.

Основан такой подход на мемуарах французского посланника Шетарди, переведенных и неоднократно изданных в России [22].

Если же почитать шведское изложение событий [23] — там все не так однозначно. В 1730−1740-е годы в Швеции шла борьба между «партией шляп» и «партией колпаков». Первая была ориентирована на Францию, вторая — на Россию.

Швеция этого периода была нищей страной и буквально зависела от субсидий Франции и России. И весь вопрос был в том, у кого эти деньги брать. Вообще, вопрос субсидий детально исследуется в книге Сванте Норхема «Наемники-шведы: французские субсидии Швеции в период 1631–1796 гг.» [24].

Краткое изложение выглядит так. В то время королем Швеции был Фредерик I Вирттельсбах, главой королевского совета был Арвид Горн. Еще в 1735 году Франция предлагала Швеции повышенные субсидии (тогда выплаты Швеции составляли всего 14 миллионов ливров, что считалось шведами совершенно недостаточным), если шведы будут держать более многочисленную армию. То есть сначала шведы увеличивают армию, а потом французы платят субсидии. Фредерик и Горн отказались от такого предложения, сообщив, что хотят сначала получить деньги, а потом уже увеличивать армию. Горн на обсуждении вопроса прямо сказал: «Каждый может убедиться, что Франция, впрочем как и любая другая сильная держава, дает деньги не из невинной любви к Швеции, а преследуя свои интересы».

Тем не менее обсуждения продолжились между французским послом Сен-Северином и лидером «партии шляп» Карлом Юлленборгом. В результате в 1739 году в Париж был послан Карл Густав Тессин (Tessin) для переговоров с кардиналом Флери. Флери, встретившись с посланником, отметил, что Франция, безусловно, заинтересована в том, чтобы сильная шведская армия на российской границе держала Россию в известном напряжении, но тут только что (20 октября 1740 года) умер австрийский император Карл VI, и французы, в обход Прагматической санкции, согласно которой трон передавался дочери покойного Марии-Терезии, хотели бы видеть во главе Священной Римской империи баварского курфюрста Карла-Альбрехта. С учетом того, что часть земель Швеции (шведская Померания) входила в состав Священной Римской империи, французы готовы выделить Швеции повышенные субсидии, чтобы шведы голосовали «как надо», и в случае войны поддержали бы «французскую партию». Тессин же, как представитель «партии шляп», настаивал на угрозе России, чтобы Швеция «встала с колен».

Таким образом, стороны обменялись мнениями, при этом французы думали, что выделяют субсидии для шведской поддержки в Германии, тогда как Стокгольм был уверен, что деньги ему дают на борьбу с Россией. И уже к началу 1741 года на шведско-русской границе были сосредоточены 10–12 тысяч штыков.

А в феврале 1741 года, в ночь с 25-го на 26-е, на выходе из русского посольства депутаты от «партии шляп» во главе с полковником Лагеркранцем поймали какого-то человека, прямо-таки набитого деньгами. Им оказался не кто иной, как государственный канцлер Густав Йохан Гилленштерна (Юлленштерна). «Шляпы» отволокли его в ближайший дом, судя по всему, несколько раз дали по зубам, и Гилленштерна признался, что отнес русскому послу Михаилу Бестужеву-Рюмину несколько секретных государственных бумаг в обмен на золото.

Срочно была создана комиссия для расследования «русской угрозы», которая с удивлением выяснила, что русские чуть ли не на корню, ну или оптом, купили почти все шведское правительство — 25 человек из «партии колпаков» в той или иной степени сотрудничали с русскими в обмен на хорошие выплаты. Так, шведский клерк в Або Архенгольц писал в Финляндии «прелестные письма», прямо призывая финских партизан нападать на шведских солдат. Переводчик шведского посольства Матезиус за не особо большие деньги (50 рублей в год) присылал Бестужеву-Рюмину копии всех переговоров шведского секретаря по иностранным делам с иностранными послами и т. д.

Фредерик, узнав об этом, рвал и метал. Вместо уволенных 25 дворян он ввел в королевский совет своей властью 25 крестьян, сказав, что «простые сердца не склонны к предательству».

Из декларации о войне шведского риксдага (июль 1740 года): «Поведение российского двора в последние годы было настолько недружественным, что в стране чуть не началась война всех против всех. Мы вынуждены объявить войну, дабы спасти свое королевство, честь и репутацию и в будущем со шпагой в руках отстаивать свою независимость от нашего большого соседа».

Отдельно было отмечено, что война объявляется «нынешнему русскому царю и русскому двору», а не русскому народу. Наверное, этим самым шведы надеялись привлечь заговорщиков, которые планировали возвести на трон Елизавету Петровну, на свою сторону.

Для французов, рассчитывавших на поддержку шведов в Германии, произошедшее стало небольшим шоком. Тем не менее, чтобы сделать хорошую мину при плохой игре, отметили, что война была вызвана отстаиванием «чести и независимости шведского королевства» и поддержанием «баланса сил в Скандинавии». Французы увеличили субсидии на 1,5 миллиона риксдалеров (до 43 миллионов ливров в общей сложности), утешая себя мыслью, что даже в таком финале есть что-то хорошее: Россия, связанная войной со Швецией, не сможет прислать на помощь союзной Австрии свои войска. Однако французы молили шведов держать информацию о дополнительных субсидиях в секрете.

Отдельно стоит упомянуть и положение в Финляндии. В ходе тайной королевской ассамблеи среди депутатов от «партии шляп» было упомянуто, что «у финнов часто попадаются 'гнилые яблоки» (rotagg — выродки), то есть сепаратисты. Сторонники независимой Финляндии вполне могут объединиться с русскими и ударить в спину шведским войскам. Нет, конечно, некоторые депутаты от Финляндии поддержали партию войны, но большинство выступили резко «против». И одним из первых предложений было запретить финский язык на всей территории шведского королевства, поскольку это язык сепаратистов.

Не стоит забывать и еще об одной причине войны. Вызвана была эта война не только антироссийски настроенной «партией шляп», не только интригами русских дипломатов, но и природной аномалией — «великим морозом» (Great Frost) 1740 года. От него пострадали множество стран, в том числе и Швеция, где был неурожай.

Шведы обратились к Польше и России с просьбой продать им хлеба. Однако в Речи Посполитой в период с 1739 по 1742 годы были очень длинные зимы (продолжавшиеся чуть ли не с сентября по май), крестьянство сильно голодало, часто съедало даже посевные зерна, чтобы выжить, поэтому экспорт зерна из Польши сильно упал. В России же, в том числе и Прибалтике, случился неурожай, и на робкие обращения шведского правительства вспомнить о пунктах Ништадтского договора и разрешить беспошлинную отгрузку зерна Россия ничего не ответила. Тут самим не до жиру — быть бы живу. Как писали очевидцы: «Крестьяне Орловской губернии в совершенную скудость пришли. Дня по два, по три не едят. Покидают дома свои, ходят по миру и питаются травою да шишками ореховыми, смешав их с мякиною».

28 июля 1741 года, обвинив Россию во вмешательстве во внутренние дела Швеции и несоблюдении условий Ништадтского договора в части беспошлинного вывоза хлеба, шведское королевство объявила войну России. На границе шведы сосредоточили два корпуса: Карла Хенрика Врангеля (3000 человек) у Вильманстранда и Хенрика Магнуса фон Будденброка (5000 человек) у Фридрисхгама, кроме того, в Вильманстранде было до 1000 человек гарнизона. При этом, как писал Бибиков, «сей малый корпус не имел при себе ни осадной, ни даже полевой артиллерии», более того, «о заведении магазейнов никакого старания приложено не было». Шведам противостояла группировка Петра Петровича Ласси (примерно 20 тысяч человек). Ласси с девятью полками пехоты и 14 драгунскими эскадронами начал наступление на Вильманстранд, и 23 августа 1741 года просто уничтожил корпус Врангеля в полевом сражении, а далее осадил и взял крепость.

Ранее, 11 мая 1741 года, вышел из своих баз шведский флот. Русский Балтийский флот имел в своем составе 15 линейных кораблей и восемь фрегатов, из последних боеспособными были два или три, а кроме того, некомплект экипажей у русских составлял около 40 %. Тем не менее в кампанию 1741 года в море вышло 14 линейных кораблей, тогда как шведы смогли выставить только пять линкоров (76-пушечный «Ульрика Элеонора», 72-пушечный «Принс Карл Фредерик», 70-пушечный «Стокгольм», 60-пушечный «Финланд» и 42-пушечный «Фреден»), а также четыре фрегата. Только к июню шведы смогли усилить свою морскую группировку еще пятью кораблями, но это было вообще всё, что Швеция могла выставить на море против России. Командовал шведским флотом вице-адмирал Райалин, который умер в сентябре от тифа и был заменен шаутбенахтом Акселем Шошерной. Русский флот под командованием Якова Барша в столкновениях со шведами не участвовал, занимаясь боевой подготовкой на рейде Кронштадта, шведы же крейсировали между островом Гогланд и Финляндией и тоже воевать не торопились.

В середине августа из-за недостатка провизии на шведской эскадре вспыхнула эпидемия тифа, от которой умерло свыше 700 человек, и фактически шведские корабли стали небоеспособными. Тем не менее ушли они обратно в Карлскрону только в октябре, при этом потеряв 34-пушечный фрегат «Сварте Орн», который разбился о камни на финском побережье.

На зиму между странами было заключено перемирие. 25 ноября (6 декабря) 1741 года в России произошел дворцовый переворот, в результате которого на трон взошла Елизавета. 28 февраля 1742 года русские разорвали перемирие, и война продолжилась.

Согласно российским планам, теперь вести боевые действия предполагалось вдоль побережья Финского залива с помощью галерного флота. Корабельную группировку возглавил контр-адмирал Захар Мишуков, галерную — генерал-аншеф Левашов, но русский флот продолжил бездействовать.

Что касается шведов, проблемы у них были ровно того же характера, что и у русских. Командование на суше принял Карл Эмиль Левенгаупт, который планировал выставить армию в 22 800 человек, однако Швецию сотрясал голод, и реально собрали лишь 15 тысяч штыков, что, однако, не помешало «гениальному шведскому стратегу» воевать «растопыренными пальцами», начав одновременные наступления на трех направлениях — кексгольмском, вильманстрандском и выборгском. Они предсказуемо закончились полным провалом.

Ласси перешел в наступление и атаковал шведов у Фридрихсгама, неприятель в панике бежал к Гельсингфорсу, так и не приняв сражения. Другие русские отряды захватили Нейшлот и Тавастгус, тем самым отрезав шведам возможность отступления из Гельсингфорса и Або.

Шведское же правительство не нашло ничего лучше, как в разгар сражений отозвать из армии Левенгаупта и Будденброка «для дачи объяснений», тем самым просто обезглавив войска. Командовать остался выходец из Франции «отпускник Людовика XV» Буске, который вместе с армией и капитулировал 24 августа 1742 года.

Если бы в этот момент удалось разгромить еще и шведский флот, победа была бы полной и окончательной. Скорее, сами шведы были не против, чтобы их всем государством взяли в плен и начали уже кормить, ибо голод сотрясал Швецию уже во всех провинциях, кроме захваченной русскими южной Финляндии (куда начались поставки хлеба для населения из России).

В кампанию 1742 года шведы при полном напряжении сил смогли выставить 15 линейных кораблей и пять фрегатов, тогда как русские — 13 кораблей и три фрегата. 25 июня 1742 года флоты встретились, но Мишуков сближаться не стал. В результате два флота крейсировали друг напротив друга… две недели. Наконец Барш, ставший младшим флагманом, не выдержал, и послал Мишукову записку с требованием созыва военного совета и начала сближения со шведами. Мишуков ответил: «С Божьей помощью давно пора!»

Русские стали выстраивать линию и идти к шведам, шведы отвернули и начали отход на запад. Мишуков отправил вдогонку за ними капитана Макара Баракова на корабле «Основание благополучия» и с ним еще два корабля и три фрегата. Подойдя к утру к острову Гогланд, отряд Баракова лег в дрейф и стал дожидаться подхода основных сил, но те всё не появлялись. Оставив с собой два корабля, Бараков остальные отослал на восток. Мишуков позднее объяснил, что ему помешал обойти Гогланд встречный ветер. Головин с ехидством отмечал, что Баракову ветер почему-то не мешал.

Из монографии М. А. Муравьева «Русский флот в войне со Швецией 1741–1743 годов»: «17 июля 1742 года корабль „Нептунус“ захватил в районе гельсингфорских шхер два небольших шведских судна. На них нашли письма, содержание которых говорило о бедственном состоянии шведского флота. К этому времени на шведских кораблях вновь распространилась эпидемия. На „Энигхетене“ уже к 30 июня было 150 больных и пять умерших. На „Гессен-Касселе“ в течение этой кампании умерли 212 человек. Капитан корабля „Фреден“ с ужасом сообщал, что из-за нехватки людей „ему невозможно во время сильного ветра поворотить оверштаг с гротом“».

Однако наши морские воители не отставали от шведов. У Лавенсаари мы умудрились на ровном месте потерять 32-пушечный фрегат «Гектор», который сел на мель в двух милях от Готланда. Командовавшего фрегатом князя Урусова позже оправдали, так как мель, на которую наскочил «Гектор», не была отмечена на картах.

В ночь с 9 на 10 августа оба флота опять столкнулись друг с другом, но теперь уже стали отступать русские, и генеральное сражение опять не состоялось. 11 августа Мишуков собрал очередной военный совет, который постановил ограничиться пребыванием на фарватере у финского берега, а пока «стараться чрез крейсеров еще осмотреть неприятеля обстоятельно». На следующий день разразилась сильная гроза, и русский флот ушел в Рогервик (ныне Палдиски), откуда днем позже перешел к Наргену. Там он и оставался до 26 сентября.

Ласси же с 11 августа требовал, чтобы Балтийский флот подошел к Гельсингфорсу и заблокировал шведские войска с моря, но тот упрямо не хотел идти, оправдываясь то противным ветром, то туманом, то маловетрием. А 24-го Ласси сообщил, что флот у Гельсингфорса более не нужен, потому что шведы и так капитулировали.

Надо отметить, что флот Шошерны также фактически устранился от боевых действий и на помощь своей армии вообще не пришел.

Что касается действий русского галерного флота, в июне смогли перекинуть в Финляндию на 44 галерах до 10 тысяч солдат в помощь Ласси, а также отогнали от Гельсингфорса шведские галеры и прамы.

Собственно, на этом военные действия на море в кампанию 1742 года и закончились, если не считать совершенно комичного и одновременно страшного происшествия 24 октября 1742 года, когда на Ревельском рейде был захвачен шведский 24-пушечный фрегат «Ульриксдаль». Оказалось, что на фрегате разразилась эпидемия тифа, экипаж заболел поголовно, провизии фактически не было, и поручик Густав-Адольф Брикс повел корабль к русским в надежде, что те не дадут умереть голодной смертью. Пленных офицеров посадили «в квартиры под честный арест», матросов распределили по госпиталям, а взятый корабль сразу даже не удалось осмотреть. Как сообщал Головину Барш, из-за дикой вони: «За великою духотою от болящих и от мокрого провианта невозможно приступиться, и сперва надлежит фрегат вымыть и вычистить».

Вообще, период 1739–1743 годов для народонаселения Швеции оказался просто ужасным: количество смертей возросло в самой Швеции с 17,3 человека на 1000 в год до 43,7 человека, а в Финляндии — до 45,6 на 1000 в год. По самым скромным подсчетам Швеция в период 1739–1743 годов потеряла от 13 до 21 % своего населения. В одной только провинции Вермланд потери в населении составили 12,7 %.

Но вернемся к боевым действиям. 26 октября 1742 года адмирал Мишуков за пассивность был снят с должности командующего флотом и его заменил Николай Федорович Головин, однако «от перемены мест слагаемых сумма не изменилась» — русский флот и в кампанию 1743 года тоже «не зажег». Русские крейсировали у островов Эзель и Даго, тогда как шведская эскадра попыталась отрезать от кораблей русский гребной флот в Гельсингфорсе. В принципе, шведы выбрали гораздо более правильную позицию, ведь было понятно, что русские хотят укрепиться на Аландских островах и начать делать набеги на Швецию, как это уже было во времена Петра Великого.

Лишь 6 июня русские парусные корабли подошли к Гангуту, где произвели перестрелку со шведами с большой дистанции (800–1000 метров). В ночь на 8 июня в ордер русской эскадры по ошибке заплыл шведский бомбардирский корабль «Тордон», но наши корабли стреляли столь плохо, что швед почти без повреждений смог вырваться и соединиться со своими. В 11 часов утра того же дня шведский адмирал Утфаль повел свою эскадру в атаку, но Головину удалось оторваться на север. Шведы продолжали преследование до вечера, а затем ушли. Пока оба корабельных флота маневрировали, галерному флоту удалось проскочить Гангут. Таким образом, корабельный флот сыграл роль приманки.

9 июня корабельный флот отбыл в Ревель, и на этом его участие в войне закончилось. Что касается галерного флота, он 25 мая выдержал бой со шведами, которые неожиданно сбежали, упустив почти выигранное сражение. Манштейн в своих мемуарах объясняет почему: «Отступление шведов удивило русских, тем более что они знали, что на другой день после сражения шведы получили в подкрепление фрегат и несколько галер, так что их флот не только равнялся русскому флоту, но еще превосходил его. Немного времени спустя узнали, что на шведов навели страх маленькие лодки русских маркитантов, которые, пользуясь попутным ветром, подняли паруса и следовали за русским флотом. Неприятели, видя, что все море покрыто парусами, вообразили, что фельдмаршал Ласси прибыл уже со своим флотом и что они поэтому были слишком слабы, чтобы отважиться на новое сражение. Кейт, осмотрев местность с того пункта, где он остановился со своими галерами, нашел позицию эту весьма выгодной. Это побудило его укрепиться тут и ожидать, чтобы фельдмаршал Ласси присоединился к нему. Он велел построить семь батарей в четыре или пять пушек каждую для защиты различных входов в гавань».

К 14 июня гребной флот сосредоточился у острова Дегеби, к востоку от Аландских островов, готовясь к десантам на территорию Швеции, однако 17 июня было заключено предварительное перемирие. Согласно мирному договору, заключенному в Або, шведы признавали все условия Ништадского мира 1721 года плюс отдавали в Финляндии крепости Нейшлот, Вильманстранд и Фридрихсгам. Кроме того, шведам пришлось выполнить требование России уже избрать-таки наследного принца (ибо Фредерик I плодил только бастардов), и им должен был стать администратор Голштинии и князь-епископ Любека Адольф Фридрих, дядя будущего наследника престола России и герцога Голштинии Карла Петера Ульриха. Швеции также разрешили беспошлинную годовую закупка зерна в России до 7000 четвертей в год (четверть, она же куль, — мера веса для сыпучих тел, в то время — семь пудов 10 фунтов или 20,09 кг).

Швеция теперь могла диверсифицировать поставки злаков, покупая их и в России, и в Польше, и в Германии, и в странах Западной Европы.

Русско-шведская война (1741–1743)

В 1749 году в Петербург прибыл новый британский посол — полковник Мельхиор Гай Диккенс, переведенный из Стокгольма. На новом посту Гай Диккенс 30 октября 1750 года объявил о присоединении Англии к союзному австро-русскому трактату от 1746 года, но без присоединения к секретным статьям: «И Его Британское Величество объявляет, что разуметься не будет, якобы он какое-либо участие имел в тех обязательствах, которые постановлены быть могли таковыми сепаратными или секретными артикулами, довольно притом однако, разумея, что сия декларация ни в чем, никакого предосуждения не причинить силе акта преступления реченного Его Британского Величества в помянутому оборонительному трактату, который акт сего числа подписан».

Англичане вели переговоры о субсидиях на содержание русской армии, которая должна быть направлена на помощь Англии в случае нападения Пруссии на Ганновер — вотчину британских королей. При этом русские интересы и желания англичане рассматривать просто отказывались.

Одной рукой заключая англо-русский договор о помощи Ганноверу, другой рукой Англия вела с Пруссией переговоры о союзе против Франции. Естественно, что при таких условиях ни на какой Ганновер Фридрих нападать бы не стал. Вообще «идеей фикс» того периода для Англии была защита Ганновера, королевского домена, ради чего она заключала договоры и с гессенцами, и с пруссаками, и с австрийцами.

Переговоры с Елизаветой затягивались, поэтому в 1755 году в Россию прибыл новый посол — Чарльз Ханбери Уильямс, который не нашел ничего лучше, как привести из Дрездена «ослепительного поляка» Станислава Понятовского и подсунуть его в постель великой княгине Екатерине Алексеевне.

Что хотел Уильямс, наверное, так и останется загадкой. Часть историков считает, что он хотел через Понятовского побудить Екатерину к очередному дворцовому перевороту. Другие исследователи говорят о том, что Уильямс пытался использовать Екатерину в качестве источника информации о политике русского правительства. Идея была в том, что наследник престола, царевич Петр, входит в состав императорского совета, а сама Екатерина переписывается и с Бестужевым, и с Апраксиным. На мой же субъективный взгляд, данное действие показывает только одно: Уильямс вообще ничего не понимал во внутренних делах России и в том, как в этой стране ведутся дела.

В России до сих пор высокопоставленные лица делятся на две категории: те, кто реально принимает решения, и те, кто просто присутствует на высоких заседаниях с титулами и званиями, но ни за что не отвечает и ничего не решает. В ситуации 1755 года к первой категории относился только Бестужев, но он и так сотрудничал с английским послом. Остальные же, в том числе и наследник, были из второй категории, место свое в совете и армии просто просиживали, исполняя решения других людей. Естественно, великая княгиня была не в курсе решений ни Бестужева, ни кабинета императрицы, она была не в курсе передвижений войск, мест их дислокации и т. д.

Часто в заслугу Уильямсу ставят подписание русско-английской конвенции 19 сентября 1755 года, согласно которой Россия обязывалась содержать вспомогательный корпус из 55 тысяч человек, за что Англия выплачивала 500 тысяч фунтов стерлингов в год. Также Россия обязывалась содержать 40–50 галер с экипажем и по первому требованию английского короля двинуть в Пруссию корпус в 30 тысяч человек. Кроме того, для содержания войск на границе Англия ежегодно должна была выплачивать еще 100 тысяч фунтов стерлингов. Ратифицировала императрица соглашение 1 февраля 1756 года, но ратификация конвенции произошла из-за записки Бестужева, который торопил Елизавету и считал, что «усилившиеся неприятели, не имея ничего тогда опасаться, будут только о том пещись, что Россию буде не в старые пределы привести, то, по меньшей мере инфлюенцию ее из генеральных выключить, к чему и великое уже начало сделано будет, сколь скоро токмо часто помянутая заключенная конвенция уничтоженною объявится, ибо сколь скоро английская ратификации подобно как бы вексель с протестом туда назад придут, то сие для короля и нации бесчестие так велико, что коль ни драгоценна им дружба Ея Императорского Величества, однако ж оная много холодности и корреспонденции остановка претерпит».

Эти переговоры совпали с ударом грома. 16 января 1756 года между Англией и Пруссией был подписан Вестминстерский договор, о котором в России узнали 3 февраля. Согласно этому договору, Пруссия и Англия обязывались объединить силы, с тем чтобы не допустить вторжения любой иностранной державы в германские государства (читай — в Ганновер, но Пруссия могла трактовать это заявление гораздо шире).

В результате 14 марта 1756 года русско-английская конвенция была денонсирована, так как «заключенный недавно в Лондоне между королями английским и прусским трактат в том разрушает прямой вид заключенной здесь с Англией конвенции». Начал сформировываться новый союз, в который входили Австрия, Франция и Россия, где последняя уже меняла роль наемника на роль полноправного партнера, чьи интересы будут учитываться.

В ходе «перемены союзов» в середине 1750-х годов XVIII века Россия и Британия смогли сохранить дипломатические отношения под предлогом проведения новых переговоров, инициированных Лондоном, относительно русско-английской субсидной конвенции 1755 года. Поэтому Лондон и Петербург формально согласились с обоюдным нахождением в противостоящих блоках в условиях, когда ни один из международных договоров не обязывал их вести непосредственные враждебные действия.

Немного о торговле России. В 1720-х годах торговый оборот морской торговли Российской империи колебался от 2,5 до 2,9 миллиона рублей. В 1744 году вывоз через морские порты превысил шесть миллионов рублей, а к середине 1750-х дошел до цифры в 14 миллионов рублей. Основными портами вывоза были Петербург, Рига, Архангельск, Нарва, Пярну, Ревель, Выборг, Фридрихсгам. 68 % экспорта российских товаров приходилось на долю Британии, импорт английских товаров в Россию составлял 43 процента. Таким образом, Англия была ключевым торговым партнером России.

Итак, имея направленный против Пруссии военный союз с Францией и Австрией, Россия одновременно имела торговый союз с Англией и нейтралитет во внешней политике на английские военные инициативы, если они не касались Петербурга лично. Обострение отношений между Лондоном и Петербургом началось только в 1758 году. Дело в том, что зимой 1758 года русские заняли Восточную Пруссию и подошли к Данцигу. В апреле Вильям Фермор пожелал, чтобы Данциг принял царских солдат и согласился на размещение в нем значительных магазинов. Данцигский магистрат не дал на это однозначного ответа и начал переговоры с Фермором. Одновременно он привел в боевую готовность городскую милицию и приказал провести ремонт фортификаций. Магистрат Данцига обратился к Августу III и властям Речи Посполитой, Франции, Австрии, Дании и Голландии.

И вот тут англичане заволновались. Данциг был центром вывоза в Британию дуба и строевого леса, а также зерна, и обеспокоенное правительство Уильяма Питта планировало послать эскадру на Балтику. Однако русские переиграли англичан.

В апреле 1758 года была создана так называемая нейтральная эскадра, состоящая из русских и шведских кораблей, которая просто заблокировала вход в Зунды. Дания объявила о своем нейтралитете.

В результате сложных переговоров межу Англией с одной стороны и Россией и Швецией с другой было выработано соломоново решение: русские в Данциг не заходят, а англичане объявляют борьбу за Пруссию головной болью Фридриха, ибо с русскими и шведами ссориться не хотят. Союзы союзами, а выгодная торговля всегда важнее.

Проиллюстрируем. На период 1750-х годов приходится прорыв России в продаже железа, что можно считать победой над ее конкурентом в этом вопросе — Швецией [25]. Надо сказать, что шведское железо по качеству превосходило русское, но было в 3–4 раза дороже нашего. Англичане долгое время колебались между ценой и качеством, и в результате цена победила. Если на конец 1720-х годов доля шведского железа на британском рынке составляла 76 %, тогда как российского — 21 %, то уже в 1740-х ситуация начала меняться. Причиной этому стала не только война цен, но и деятельность шведской железоделательной конторы, которая запрещала резкий рост производства шведского железа, чтобы сохранить на него высокие цены. Как известно, если спрос не может заместить один производитель, находят второго, третьего и т. д., так как объективные требования сырья для развития никто не отменял.

В итоге в период 1740–1790 годов объем железа, выплавляемого Швецией, был примерно одинаков и составлял 4100–4800 тонн. Так вот, российское производство железа не сдерживалось никакими ограничениями, а наоборот, производство металла поддерживалось правительством, в том числе и льготами, и в результате пропорция ввоза железа в Англию начала меняться. В 1740-х годах шведская доля упала до 65 %, а русская возросла до 31 %, а в конце 1750-х соотношение стало 50/50. К концу столетия Россия фактически вытеснит Швецию с британского и голландского рынка, доведя свою долю до 83 %, а шведам придется искать другие рынки сбыта, в том числе Португалию, Испанию, итальянские государства и т. д. Изменит ситуацию только континентальная блокада.

Российское правительство проводило активную политику поддержки экспорта железа: оно сдерживало рост отпускных цен и старалось сохранить традиционных торговых партнеров, искало новые рынки сбыта в Европе и занималось торговым шпионажем, то есть собирало информацию об экспорте шведского железа для получения новых возможностей конкуренции с ним российского металла. Шведское же правительство, хотя и выражало озабоченность по поводу увеличения экспорта российского железа, в середине столетия вынуждено было пойти на ограничение собственного производства, чтобы сохранить его рентабельность и лесные ресурсы страны, не допустить падения цен на европейском рынке в условиях растущих объемов продаж российского черного металла.

Окончание Семилетней войны для России произошло неожиданно. 5 января.

1762 года умерла императрица Елизавета Петровна, и на трон взошел Петр III. Узнав о смерти Елизаветы, прусский король был вне себя от радости: «Мессалина Севера мертва. Сдохла, стерва!» (Die Messalina des Nordens ist tot. Morta la Bestia!)

В результате с Пруссией был заключен договор, согласно которому король Прусский в случае нападения на Россию любой балтийской страны или Австрии с Англией был обязан выступить в войне в качестве союзника русского царя. В случае же нападения на Россию Османской империи или Ирана Пруссия перечисляла России 800 тысяч рублей серебром ежегодно, пока идут военные действия. Те же 800 тысяч рублей серебром должна была платить Россия Пруссии, если вдруг на нее нападет Англия или Франция.

Россия выделяла Пруссии для войны с Австрией русский 12-тысячный корпус пехоты и 4 тысячи конницы, а также обещала быть посредником со стороны Пруссии на переговорах о мире со Швецией. Как герцог Голштейн-Готторпский, Петр III планировал в союзе с Пруссией начать войну с Данией по отторжению у нее Шлезвига, но не под прусскую, а под русскую юрисдикцию.

Надо сказать, что к «дипломатической революции» Петра III у историков отношение неоднозначное. Одни ругают царя за то, что он отдал завоеванную Восточную Пруссию обратно Фридриху II, другие отмечают, что мотивы вступления России в Семилетнюю войну были совершенно непонятны и больше происходили от желания самоутвердиться в собственной политике, чем из-за отстаивания каких-то своих государственных интересов.

Что касается войны с Данией и Шлезвига, в случае завоевания последнего здесь тоже были плюсы. Напомним, что территория Шлезвига — это, помимо всего прочего, города Киль, Любек, Хузум, Бюзум, то есть русский Балтийский флот мог базироваться там на незамерзающие порты, в том числе и в Северном море, контролируя устье Эльбы, а значит, и торговлю Гамбурга. Кроме того, при дальнейшем движении на Ютландский полуостров русские вполне могли планировать и, что особо важно, совершить захват балтийских проливов, что автоматом делало Балтийское море внутренним русским морем.

Таким образом, решение Петра III о союзе с Пруссией и завоевании Шлезвига имело как много минусов, так и много плюсов, хотя, безусловно, оно было очень противоречивым. Главным же плюсом для Петербурга по окончании Семилетней войны стало резкое ослабление позиций Франции в Польше.

Тем не менее на 1762 год Россия продемонстрировала ярко и четко, что она стала гегемоном Балтики. По своему усмотрению она создавала или разрушала союзы. Швеция, Дания или Пруссия и подумать не могли сделать какие-то ходы в обход России. Понятно, что роль мирового гегемона тогда была у Англии, но Лондон и Петербург находились в союзе, причем имели очень крепкие торговые связи: Англия была для России источником товаров и технологий, Россия для Англии — главной сырьевой базой. И обе стороны это понимали.

28 июня 1762 года Петр III был свергнут в результате дворцового переворота, и к власти пришла его жена — Екатерина II. Пришедшая к власти царица отменила государственные монополии на торговлю большинством товаров (кроме поташа и смольчуга). В 1764-м был разрешен свободный экспорт хлеба заграницу, и экспорт зерна, наряду с железом и товарами для кораблестроения, надолго стал «нашим всё» во внешней торговле. Если в начале 1760-х сальдо торгового баланса в пользу России составляло всего 2 миллиона рублей серебром, то уже в 1770-х оно достигло суммы 10 миллионов рублей. В 1779 году вывоз пшеницы из главных портов, кроме остзейских, превышал вывоз 1766 года в девять с лишним раз. Объемы продаж хлеба за 40 лет, с 1749 по 1790 годы, увеличились с двух тысяч до двух с лишним миллионов рублей. Такой рост объяснялся не только увеличением производства товарного хлеба в России, но и формированием широкого спроса на Западе, так как в Англии пришли к выводу, что ввоз продовольствия обойдется казне дешевле его производства.

Манифестом от 31 июля 1762 года были сняты все ограничения торговли Архангельска, до которого в 1763 году дошла и контрактная форма торговли, то есть с помощью бумажных контрактов, которые регистрировались в Коммерц-коллегии. В 1763 году в Петербурге организовали Средиземноморскую компанию по торговле со странами Южной Европы. В 1767 году начала действовать Нижегородская компания для торговли хлебом в Поволжье и Петербурге, объединившая 30 местных купцов и получившая из казны 20 тысяч рублей. В 1772 году появилась Воронежская компания для торговли с Крымом. Для налаживания и укрепления дальневосточной торговли задумались о создании Российско-Американской компании, которая была-таки создана в конце века.

Таким образом, Россия начала торговую экспансию своего сырья на европейские, азиатские и американские рынки.

В 1762 году в Россию для продления торгового договора 1734 года, который для англичан был очень выгоден и ставил их в привилегированное положение относительно других стран, прибыл новый посол из Англии — Джон Хобарт, 2-й герцог Бэкингэм. Король Георг III потребовал от своего посла в России, чтобы он употребил «все усилия к возобновлению вышепоименованных торговых обязательств». Кстати, в королевском письме Бэкингэму впервые прозвучала одна очень важная мысль: «Промышленность и флот Великобритании на данный момент не могли бы существовать без поставок сырья из России. В то же время никто, кроме британских купцов, не мог бы купить у России производимое ею огромное количество экспортных товаров» [26]. Этому вполне соответствует еще одна цитата [27]: «Можно без преувеличения сказать, что британский флот (и прежде всего военный) был создан по преимуществу из материалов, вывезенных из России. Россия же потребляла готовые изделия британской промышленности: сукна, ткани, различные предметы обихода (среди них важное место занимали предметы роскоши) и т. д.».

Однако желание Бэкингэма продлить действие торгового договора 1734 года наткнулось на усилия Петербурга увязать торговый договор, где сохранялись бы английские преференции в торговле, с оборонительным союзом. Либо англичане лишатся своих привилегий и будут торговать с Россией на равных.

То есть, осознав свою ценность как сырьевой базы Британии, Россия начала ставить Лондону свои условия. Англичане пытались откреститься от навязываемого им соглашения. Государственный секретарь лорд Сэндвич прибег к следующим доводам: «Англия не может обязаться помогать России в случае ее войны с Турцией по своим существенным торговым интересам, не может также обязаться субсидиями для польских дел, потому что ее собственная казна истощена последнею войною и таким обязательством нынешние министры возбудили бы против себя всенародный крик, а на все другие предложения императрицы в Англии охотно согласятся».

Но русских это не проняло. Чтобы простимулировать дорогого «западного партнера», Россия в 1764 году заключила союзный договор с Пруссией, что обеспечило ей поддержку в позиции по Польше (польскую карту хотела разыграть как раз английская дипломатия), а англичане… зашли в тупик. На руках у них был козырь — Польша, и теперь он был выбит из рук русским дипломатическим маневром. В этой ситуации Бэкингэм был отозван, и в Россию прибыл новый посол — Джордж Маккартни. На протяжении четырех месяцев Маккартни вел переговоры с российскими представителями и, наконец, решился подписать трактат на русских условиях. Это просто взбесило британского министра иностранных дел лорда Графтона, который обратился к послу с резкой отповедью: «Не могу от вас скрыть, что как Его Величество, так и все его министры крайне недовольны тем, что вы решились подписать торговый договор, прежде чем. узнать волю Его Величества относительно условий его. Трактат, подписанный королевским министром при иностранном дворе, идет вразрез с инструкциями, данными ему прежней администрацией без всякого разрешения со стороны настоящей администрации, рассматриваемый в то же время королем как договор, существенно вредный для торговли, что подтверждается и купцами, и ни в каком виде не может быть принят нами и ратифицирован Его Величеством».

Британцы предложили дополнить договор декларацией, которая, по сути, нивелировала все оборонительные обязательства, однако это получило резкую отповедь главы российского МИДа графа Панина: «Как видно, сэр, у нас никогда не будет торгового трактата. Что же касается до союзного договора, то так как это предмет совсем другого рода, то мы займемся им на свободе, когда найдем это всего удобнее для наших взаимных интересов, но, когда наша торговля будет доступна для других наций, не думайте, чтобы предстояла возможность стеснять ее из пристрастия к вам. Давно пора положить конец этому делу и приступить к уничтожению подписей, что я и сделаю немедленно в вашем присутствии». И 24 октября 1766 года русско-английский торговый договор был ратифицирован английским правительством на русских условиях. Англичанам оставлялись пусть и урезанные, но привилегии в обмен на подписание оборонительного союза с Россией. Согласно кондициям, Англия обязывалась в случае войны России с третьим государством если не помогать Петербургу прямо, то хотя бы не препятствовать русским.

Англичане исполняли договор. Во время русско-турецкой войны 1769–1774 годов английские военно-морские базы принимали у себя русские корабли, помогали им с ремонтом и снабжением. К тому же Англия обеспечила для России нейтралитет Франции, пригрозив последней, что в случае атаки русских кораблей Британия начнет войну с Францией.

Россия же, наконец-то получив спокойствие на Балтике, перешла к экспансии на юге и на западных границах за счет Польши. Когда же в Америке восстали английские колонии, Англия обратилась к России за помощью. Далее цитата из Болховитинова [28]: «1 сентября 1775 г. английский король Георг III направил личное послание Екатерине II. Играя на монархических чувствах императрицы, король в возвышенных выражениях соглашался „принять“, а по существу просил русских солдат „для подавления восстания в американских колониях“. Британскому посланнику в С.-Петербурге были даны подробные инструкции добиваться посылки 20-тысячного корпуса и переслан проект соответствующего договора».

Екатерина ответила буквально следующее: «Размер пособия и место его назначения не только изменяют смысл моих предложений, но даже превосходят те средства, которыми я могу располагать для оказания услуги в. в-ву. Я едва только начинаю наслаждаться миром, и в. в-ву известно, что моя империя нуждается в спокойствии». Таким образом, русская императрица отказалась от помощи Англии в борьбе с колониями, мотивируя это недавно завершившейся войной с Турцией.

Англичане, чтобы прервать сообщение повстанцев со Старым Светом, под любым благовидным предлогом стали захватывать все без исключения торговые суда, идущие в порты САСШ. Тем же «нейтралам», кто шел под флагом Британии, угрожали корсары Франции и Испании.

Такие действия сильно ударили по торговым интересам целого ряда стран Европы. Это Голландия, Дания, Швеция, Португалия, Россия, Королевство обеих Сицилий, Австрия. В конце 1778 года императрица Екатерина II предложила Дании совместно охранять суда, идущие в русские порты. На следующий год к этому договору присоединилась и Швеция. Другие нейтральные страны также собирались подписать конвенцию. Суть ее заключалась в следующем:

1. Нейтральные корабли могут свободно плавать у берегов воюющих держав.

2. Неприятельская собственность под нейтральным флагом (за исключением «заповедных товаров») неприкосновенна.

3. Предметами военной контрабанды признаются только оружие и различное военное снаряжение.

4. Блокированным считается лишь порт, вход в который практически затруднен в связи с действиями военно-морских сил воюющих держав.

Этим самым подтверждалось право «нейтралов» свободно торговать со всеми воюющими государствами. Изначально в Англии отнеслись к подписанию этого договора спокойно. Посол Харрис саркастически писал Георгу III, что это «не вооруженный нейтралитет, а вооруженный нуллитет» (nullus (лат.) инвалидный, неспособный). А если вспомнить, что «вооруженный нейтралитет» был направлен изначально вообще против действий американских каперов, станет понятно, что Англию он не особо и испугал.

Но гром грянул в декабре 1780 года, когда декларацию о «вооруженном нейтралитете» подписала Голландия, а 4 января 1781 года ее ратифицировала. Причем втянула Голландию в конфронтацию с Англией именно Россия [29]. Из письма русского посла в Амстердаме Голицына Екатерине II: «Что касается выгоды от этого договора (о „вооруженном нейтралитете“), то Ваше Величество понимает ее лучше, чем я. Англичане и немцы, захватывая все корабли Республики, до такой степени затрудняют ее торговлю, что голландцы будут вынуждены отказаться от нее, вследствие чего пострадает сбыт наших товаров, поскольку фактически с начала войны Америки с Англией одна только Россия должна поставлять воюющим державам пеньку, паруса и строительный лес. Однако именно эти товары англичане наиболее усердно отбирают у голландцев. Я должен также уведомить Ваше Величество, что мне известно из достоверного источника, что версальский двор не будет возражать против образования союза между Республикой и нашим двором и даже между всеми северными дворами и что в настоящее время он желает мира, если только таковой будет заключен на разумных условиях, главным из которых является свобода торговли и мореплавания для всех европейских наций». Надо отметить, что Голицын и прибыл в Амстердам для того, чтобы вести переговоры с голландцами о вступлении их в лигу «вооруженного нейтралитета». То есть ситуация была срежиссирована и спланирована в Петербурге Екатериной, графом Паниным и Потемкиным.

Голицын в письме графу Панину в марте 1780 года: «По моему мнению, самая главная выгода, которую можно извлечь из этого, состояла в том, чтобы выступить в качестве посредников между воюющими державами — они не смогут отказаться от этого посредничества. Императрица принудит их к миру и продиктует свои условия, как она это сделала на Тешенском конгрессе. Именно в этом состоит основная цель, которую нужно иметь в виду, заключая данный союз».

В декабре 1780 года Голландия подписала договор о «вооруженном нейтралитете». На следующий же день Англия объявила ей войну. Почему? Во-первых, Голландия имела колонии в Карибском море, а голландский остров Сент-Эстатиус стал крупнейшей перевалочной базой, где контрабандно покупали и получали в кредит оружие и провиант американские повстанцы. Также голландцы были прямым посредником между США и Европой, скупая американские товары и перепродавая их в Старом Свете. Кроме того, Голландию от Британии отделял всего лишь пролив Па-де-Кале. Ну и наконец, голландский торговый флот в то время второй флот мира, каждый третий корабль в море — голландский.

И теперь представьте ситуацию: английские каперы и эскадры после присоединения Голландии к «вооруженному нейтралитету» не имели права на досмотр голландских судов, и в США начали литься рекой европейские товары.

Кроме того, проблема флота. У Англии на 1780 год в строю был 131 линейный корабль. У Франции — 70 кораблей. У Испании — 54 корабля. То есть 131 английский линкор противостоял 124-м франко-испанским. Небольшое превосходство у Англии, как мы видим, было. Но тут Голландия заняла антибританскую позицию, у нее на тот момент было всего 13 линейных кораблей, но где! Всего в 15–20 милях от Англии!

Голландцы с началом войны посылали в Россию постоянные просьбы о помощи, прежде всего флотом. Екатерина же ответа на эти просьбы не давала, а предлагала лишь посредничество в заключении мирного договора между Англией и Голландией. Но вернемся чуть назад.

В 1779 году в Россию прибыл чрезвычайный и полномочный посланник Джеймс Харрис. Он провел несколько раундов переговоров с Екатериной, Потемкиным и Паниным. Ставки для торга были высоки. Англия фактически давала России «добро» на экспансию на Черном море, взамен прося предоставить ей. Балтийский флот. По мысли англичан, Балтийский флот должен был перейти на Средиземное море и действовать там совместно с Роял Неви против Франции и Испании. Англия готова была даже отдать России остров Менорка. Это предложение было также отвергнуто русскими.

Правительство Великобритании, действуя подобным образом, старалось убить нескольких зайцев:

— избавиться от политики «вооруженного нейтралитета», подкупив главного инициатора защиты нейтральной торговли;

— стравить Россию с Испанией и Францией, чьи притязания на Минорку не были ни для кого секретом;

— испортить отношения между САСШ и Российской империей.

Россия от этого предложения тоже отказалась. Позже секретарь премьер-министра Англии Эдмунд Берк писал: «По окончании войны (за независимость) у Англии появилось много времени, чтобы поразмышлять о том, как она стала отверженной, о своей абсурдной и глупой политике, под влиянием которой она нарисовала сама себе совершенно неопределенного союзника (Россию), при этом обе страны подозревали друг друга в двойной игре». Разговор на последней встрече Харриса и Екатерины был воспроизведен в мемуарах посла: «У императрицы было сильное желание помочь нам, но она не хочет погружать свою империю в новые войны. У нее самое высокое мнение о нашей силе и нашем духе, и она не сомневалась, что мы превосходим и французов, и испанцев. Рассуждая о восстании в Америке, Ее Величество посетовала, что мы не смогли остановить бунт в самом начале, и намекнула, что, может быть, стоит остановить войну и дать колонистам то, что они просят, — независимость? Я спросил ее, а если бы эти земли принадлежали ей и если бы иностранная держава предложила ей мир на подобных же условиях, согласилась бы она? Екатерина с горячностью ответила: „Я предпочла бы сложить голову, чем подписать подобный мир!“»

А теперь ответим на вопрос, зачем Россия вела такую политику? Ответ будет прост: великие державы, занятые войной между собой, развязали Петербургу руки в решении вопроса Крыма и Северного Причерноморья. Так, министр иностранных дел Великобритании лорд Грэнтхэм, узнавший 18 апреля 1783 года о манифесте Екатерины Великой по поводу присоединения Крыма к России, первым делом запросил, какая реакция на манифест была у французов. Узнав, что правительство Людовика XVI выдало только невнятное мычание (французы сначала пообещали послать флот в Черное море, но их щелкнули по носу сами турки, сказав, что не пропустят французские корабли через Дарданеллы и Босфор), он произнес: «Если Франция совершенно спокойна за турок после захвата Крыма, то почему мы должны вмешиваться? Нет никакого смысла из-за куска далекой степи начинать новую войну».

Собственно, со всей уверенностью можно сказать, что действия России способствовали проигрышу Британии в войне 1775–1783 гг. И конечно же, подобные действия оттолкнули Англию, причем Лондон и рад был бы отказаться от союза с Петербургом, но… Россия в период с 1742 по 1782 годы поставляла от 90 до 96 % пеньки, необходимой кораблям Королевского флота; 80 % льна; 43–45 % всего мачтового дерева; от 30 до 50 % железа. Это не считая сала, свиной щетины, дегтя, ревеня, поташа и т. д.

Таким образом, величие Англии и ее главная сила — Роял Неви — просто зависели от поставок из России. Флот Англии плавал и побеждал лишь потому, что на нем стояли русские мачты, паруса из русского льна поддерживали канаты из русской пеньки, а крушили французов, испанцев и других недругов Англии пушки из русского железа. Этот факт полностью осознавался британским правительством и руководством флота.

Лондон начал осторожное — и прежде всего торговое — сближение с Парижем. В 1786 году между Англией и Францией был заключен договор Идена, согласно которому две страны открывали друг перед другом таможенные барьеры и конкурировали своими товарами на равных. В результате Британия просто завалила Францию продуктами ширпотреба, выкачивая оттуда деньги словно насосом и сводя к нулю более слабую французскую промышленность. Мы не будем подробно рассматривать экономическое положение в Западной Европе, лишь упомянем, что договор Идена стал одной из причин банкротства Франции и Великой Французской революции.

Париж, в пику Лондону, начал сближение с Россией. В 1787 году был подписан русско-французский торговый договор. И в результате Англия начала осторожную игру против России. И поставить британцы решили на Швецию.

Дело тут вот в чем. Еще с начала 1783 года шведский король Густав III пытался договориться с русским кабинетом о шведской экспансии на Балтике. Король лелеял наполеоновские планы. Он хотел отторгнуть от Дании и завоевать Норвегию, а также высадить свои войска на острове Зеландия, но поскольку Россия и Дания состояли в союзе, нужно было получить согласие России на подобные действия. Переговоры шли полгода, и финальные встречи состоялись 29 июня во Фридрихсгаме (ныне — Хамина, Финляндия), где Потемкин четко сказал шведам, что Россия не допустит расчленения и завоевания Дании, поскольку датско-русский союз для императрицы гораздо важнее шведских амбиций.

Густав пытался было оспорить это решение. Мол, вы же только 8 апреля сами Крым аннексировали, почему вам можно, а мне нельзя? Но письменный ответ Екатерины четко расставил все по своим местам: потому что «Россия — не Швеция». Наследник престола Павел с сарказмом написал Никите Панину: «Нас посетил великий и славный дон Густав Шведский, герой Севера. По этим эпитетам вы можете судить о впечатлении, произведенном им на нас. Это самый блестящий ветреник нашего века. У него были какие-то виды на нас, осуществление которых ему не совсем удалось».

Получив жесткий и решительный отпор в своих амбициях от России, король Швеции решил, что Екатерина настроена на раздел Шведского королевства. Своя логика в этом была. Король прекрасно видел, что Россия противилась второму разделу Польши, который ей постоянно предлагали Австрия и Пруссия, а чем русские могли заткнуть вечно голодные немецкие рты? Да скорее всего шведскими владениями в Померании, на которые уже давно алчно смотрел Фридрих Великий, а себе скромно, по-приятельски и по-соседски планировали забрать Финляндию. Благо еще со времен Петра I Швеция была уверена, что мысли насчет Суоми у российских императоров вполне определенные. То есть экспансия Швеции на данном этапе, по разумению Густава, была не его личной прихотью, а непременным условием выживания.

7 сентября 1787 года началась очередная русско-турецкая война. Густав III решил напасть на Россию с севера и воспользоваться преимуществами «второго фронта». В этих устремлениях Швецию поддержали Пруссия и Англия, тогда как союзниками России были Франция и Австрия. В совершеннейшей тайне 9 июня 1788 года шведский флот снялся с рейда Карлскроны и вышел в море. Никто из матросов, офицеров и капитанов не был осведомлен о цели выхода. Швеция вступала в войну, и Россия оказывалась в очень тяжелом положении. Россия видела возросшую активность шведского флота, но объяснила ее тем, что «король получил очередные субсиды» и пытается своей показной активностью их отработать.

По словам шведского историка Юллен-гранта, шведский король Густав III «считал тогда вполне вероятным войну с Россией и задумал совершить смелое и неожиданное нападение и за счет этого приобрести значительные для Швеции преимущества». Правда, шведские историки недоумевают: не совсем понятно, почему Густав не дождался ухода русской эскадры Самуила Грейга на Средиземное море, ведь в этом случае он имел бы подавляющее превосходство. Но здесь следует учесть, что, во-первых, Грейг ведь мог и не уйти. Решение Густава о войне не имело поддержки ригсдага, многие шведские сановники были против этого; финны, вне сомнения, также не желали у себя войны. Поэтому действовать надо было быстро. Густав надеялся на блицкриг. Отношение к русскому флоту было пренебрежительным, свои силы им слишком преувеличивались, полностью шведский флот мобилизован не был, считалось, что и имевшихся сил для победы было вполне достаточно. Конечно, определенные основания для оптимизма были. Многие капитаны шведских линкоров в 1781–1782 годах служили офицерами на французских кораблях эскадры де Грасса в Америке; в 1780-е годы шведский флот часто выходил в море для практических плаваний. Пруссия же решила просто шантажировать Россию — она требовала за свой нейтралитет уступки той части Польши, которая отошла к России в 1772 году.

Шведы в 1788 году имели прекрасный и оснащенный флот. За короткий срок в 1782–1785 годах талантливым кораблестроителем Чапманом в Швеции было построено двенадцать 62-пушечных линейных кораблей и десять 40-пушечных фрегатов. Благодаря применению более коротких и легких пушек, они были оснащены небывало мощной артиллерией: линкоры — 36- и 24-фунтовой, фрегаты — 24-фунтовой, что позволяло последним сражаться в линии баталии.

На начало 1788 года в составе шведского флота числилось 26 линейных кораблей и 14 фрегатов, а кроме того, был создан сильный и многочисленный гребной флот: в Финляндии была возведена мощная крепость Свеаборг, были построены крупные парусно-гребные суда с небольшой осадкой и сильной артиллерией. В гребном флоте имелось: стокгольмская эскадра — 28 галер, 27 эспингаров (не поднимающиеся на борт вспомогательные суда), 30 канонерских лодок, три королевские яхты, финская эскадра — один гемам (гребной фрегат), восемь турумов (больших шебек), три удема (шебеки, орудия которых могли передвигаться на любой борт), четыре поямы (гребные шхуны), восемь мортирных баркасов, 15 канонерских баркасов, 40 канонерских лодок. Русский Балтийский флот по штату насчитывал 31 линейный корабль и 16 фрегатов, однако (из-за некомплекта личного состава) выставить в море мог только 26 кораблей, 12 фрегатов, три бомбардирских корабля, прам и мелкие суда. Кроме того, три линкора и один фрегат были переведены в Копенгаген (начали выдвижение в Средиземное море), и такая же эскадра была сформирована из новых кораблей в Архангельске и в случае необходимости могла усилить копенгагенский отряд. Галерный флот у России был небольшой, налицо было всего восемь полугалер.

21 июня 1788 года отряд шведских войск перешел границу, ворвался в предместье

Нейшлота и начал бомбардировать эту крепость.

Одновременно с началом военных действий шведский король предъявил российской императрице Екатерине II следующие требования:

— наказание российского посла графа Разумовского за якобы происки его, клонившиеся к нарушению мира между Россией и Швецией;

— уступка Швеции всех частей Финляндии, приобретенных по Ништадтскому и Абосскому договорам;

— принятие посредничества Швеции для заключения мира с Турцией с обязательной отдачей османам Крыма;

— разоружение российского флота и возвращение кораблей, вышедших в Балтийское море.

Князь Кауниц, руководивший внешней политикой союзницы России — Австрии — рекомендовал принять условия Пруссии. Потемкин, обескураженный войной на два фронта, советовал императрице вернуть Турции Крым. Но Екатерина оказалась храбрее всех: «Кто сидит на коне, сойдет ли, чтобы держаться за хвост?»

Ответом на это была высылка шведского посольства из Санкт-Петербурга. На шведской границе успели собрать всего лишь около 14 тысяч российских войск (частью новобранцев); против них стояла полностью отмобилизованная подготовленная 36-тысячная неприятельская армия под личным предводительством короля.

Надо отметить, что в 1760-е годы Россию устраивала слабая Швеция, с извечным противостоянием «партии шляп» и «партии колпаков». Новый шведский король Густав III реализовал целый комплекс мер, чтобы избежать участи Польши (а этот вариант развития событий ему казался очень вероятным). В 1772 году новый король организовал государственный переворот: отряд его сторонников ворвался в государственный дворец и арестовал всех членов правительства. На следующий день Густав проехал по улицам города, где его встретили толпы восторженных людей. 21 августа 1772 года, при всех регалиях, Густав был коронован, со свойственным ему красноречием произнес перед депутатами риксдага речь, обвинив их в продажности и отсутствии патриотизма, огласил основы новой конституции и распустил парламент.

Художник Иван Константинович Айвазовский. Морское сражение при Выборге 22 июля 1790 г. Масло, холст. 1846 г. Высшее военно-морское инженерное училище им. Ф. Э. Дзержинского, Санкт-Петербург. Военно-морская академия им Н. Г. Кузнецова, Санкт-Петербург

Чтобы прорваться к Петербургу с моря, Густаву нужно было разбить Балтийский флот и взять Кронштадт. Выйти же к российской

столице с суши мешали Нейшлот и Выборг. Нейшлот оказался ключевой позицией: он был расположен в центре водной системы Сайменского озера и заграждал шведам путь на юг — на Выборг.

Но в Финляндии Густав увяз в позиционных боях, а на море шведы потерпели победу по очкам в Готландском сражении. В войну со Швецией вступила и Дания, старая союзница Петербурга, однако вскоре в резиденцию датского короля в Копенгагене явился прусский посланник Адриан фон Борк, который заявил, что в случае возобновления Данией боевых действий против Швеции прусская армия займет датский Шлезвиг-Гольштейн. В результате напуганные датчане вышли из войны.

План Ревельского сражения, 1790 г.

Зимой 1788/89 годов шведы попытались с помощью диверсионной группы проникнуть на рейд Копенгагена и взорвать там русские корабли эскадры Виллима Фондезина (100-пушечные корабли «Иоанн Креститель», «Три Иерарха» и «Саратов», 74-пушечные корабли «Александр Невский», «Максим Исповедник», «Пантелеймон» и «Мечеслав», 66-пушечные корабли «Северный Орел» и «Прохор», а также 32-пушечный фрегат «Надежда» и 44/38-пушечные фрегаты «Архангел Гавриил» и «Помощный»). Эту попытку пресекли датчане. На южном входе они поставили четыре старых корабля, негодных к плаванию в открытом море, и расположили там свои дозоры, которые заметили шведские брандеры и захватили их до того, как шведы смогли сблизиться и поджечь русские линкоры. Этот инцидент вызвал взрыв возмущения в Дании, и война ее со Швецией чуть не вспыхнула с новой силой. Спас шведов только ультиматум Пруссии, которая предупредила, что с возобновлением военных действий тотчас же вторгнется в Шлезвиг-Гольштейн. Под жесточайшим давлением Пруссии и Англии Дания 9 июля 1789 года подписала декларацию о нейтралитете, то есть обязалась не вмешиваться в войну Швеции и России ни на какой стороне.

Екатерина сделала сильный ход зимой 1789 года. Было заключено два очень важных договора — с Францией и Испанией, в дополнение к оборонительному договору с Австрией. Смысл их состоял в следующем: в случае нападения на какую-либо из четырех стран (то есть Россию, Францию, Испанию или Австрию) три другие страны обязывались также вступить в войну с агрессором в течение месяца и выставить в поле по 60 тысяч человек, а в море вывести по 12 линкоров и восемь фрегатов. Отдельно оговаривался вклад Австрии, которая не имела значимого флота, помимо небольших крейсерских соединений в Остенде и Триесте. Она должна была выделить деньги одной из воюющих держав на вооружение, снабжение и комплектование 12 кораблей и восьми фрегатов. Этот договор не касался уже идущих войн с Турцией и Швецией и ненавязчиво указывал на возможную агрессию Англии и Пруссии. Таким образом, Пруссия, реши она все-таки атаковать Россию, оказывалась перед перспективой войны на два фронта, причем франко-испано-австрийские войска составили бы 180-тысячный контингент — неплохая прибавка к русским 80 тысячам на польской границе!

Русско-шведская война (1788–1790)

Аналогично и Англия, вздумай она поддержать своим флотом Швецию, оказывалась бы вынужденной воевать не только с Балтийским флотом (26 линкоров), но и с флотом союзников (36 кораблей), а это очень значительная сила, особенно учитывая то, что французы, австрияки и испанцы не стали бы в этом случае лезть в Северную Атлантику или Северное море, а устроили бы небольшой Армагеддон средиземноморской британской торговле и Гибралтарской эскадре.

Естественно, что Екатерина «совершенно случайно» допустила утечку данных о договоре, и узнавший о новом союзе Питт хватал Фридриха-Вильгельма за фалды, упрашивая отказаться от замыслов вторжения в русскую Польшу и Прибалтику, а в свою очередь прусский король (также по своим каналам извещенный об этом альянсе) умолял Англию не вводить в Балтийское море свои корабли.

С помощью этого договора Екатерина добилась того, что со Швецией Россия разбиралась «один на один», без вмешательства иностранных держав. Однако во Франции было все плохо, начиналась Великая Французская революция. Летом 1789 года Париж погрузился в междоусобицу и практически устранился из большой политики.

Военные действия со Швецией были в целом удачными. Балтийский флот смог победить шведов при Эланде, в Финляндии продолжалась позиционная война, выгодная для русских, хотя ни одна из сторон не добилась решающей победы.

В 1790 году русские сначала отбились у Ревеля, а потом заблокировали шведский линейный и галерный флоты у Выборга. В Выборгском сражении 3 июля 1790 года шведский флот потерпел сокрушительное поражение и был заблокирован в Свеаборге. Престижной для шведов стала победа над русским галерным флотом при Роченсальме (9 июля 1790 года), но несчастный для Швеции ход войны она переломить не смогла. 14 августа 1790 года был подписан Верельский мирный договор.

План Выборгского морского сражения, 1790 г.

В1791 году началось новое обострение отношений между Россией и Англией, вошедшее в историю под названием «очаковский кризис». Тройственный союз (Англия, Голландия и Пруссия) потребовал от России заключить с Турцией мир «status quo ante bellum» («мир, такой же, как довоенный», то есть без изменения границ). В Петербург приехал с пакетом условий британский посланник Уильям Фаукнер: Россия сохраняла статус-кво в соответствии с предыдущим Кючук-Кайнарджийским мирным трактатом включая отказ от Очакова и других крепостей в Северном Причерноморье. Русская сторона ответила категорическим отказом.

Англия грозила прислать в Балтику эскадру из 36 кораблей (из них восемь 100-пушечных), а Пруссия — выставить против русских в Прибалтике 120-тысячную армию. Более того, прусский король обнародовал секретное соглашение с Турцией, подписанное в 1790 году, согласно которому весной 1791 года он должен был вступить в войну с Россией на стороне Турции. Член палаты лордов сэр Хорас Уолпол писал: «В верхах клянутся, что (Екатерина) готова проложить свою дорогу до Константинополя через кровь еще ста тысяч турок и что мы поступили опрометчиво, послав ей изображение лавровой ветви. С другой стороны, Пруссия колеблется и обижается и требует от нас обещания помочь ей добиться мира, помогая разжечь войну и, таким образом, действуя из самых доброжелательных и мирных побуждений. Мы, как полагают, готовы послать двадцать кораблей в Балтийское море и еще половину такого количества — в Черное море».

Начиная с марта 1791 года дипломатическое давление по всем каналам нарастало, оно было беспрецедентным. Тем не менее Екатерина в ответ на письмо британского посла Эйнсли без страха издевательски ответила: «Я знаю, что ваш двор определил изгнать меня из Европы; надеюсь, по крайней мере, что он позволит мне удалиться в Царьград».

Русский посол в Англии Семен Воронцов провел несколько встреч в Лондоне с премьер-министром Питтом-младшим и решил действовать на правительство через оппозицию в парламенте. 29 марта 1791 года в парламенте последовали обширные дебаты в палате лордов, и Питт был изумлен, что оппозиция его политике войны с Россией за неделю возросла на 100 голосов! А выступления лордов оказались холодным душем для Питта.

Герцог Фицуильям спросил премьера, каким образом занятие Очакова, Крыма и Аккермана угрожает жизненным интересам Англии? Лорд Порчестер напомнил, что помимо трат на войну придется и терпеть убытки от сворачивания торговли с Россией. Лорд Карлайл заявил, что почти век Россия является историческим союзником Англии. Лорд Лафборо спрашивал, какую цель преследует ввод в Балтику британского флота? Он поможет сухопутной армии Пруссии захватить Петербург и взять Москву? Как показали события недавней войны между Россией и Швецией, вряд ли. Лорд Уикомбл напомнил, что в 1720-х годах британский флот уже входил в Балтику ради давления на Россию, но ни разу не достиг своей цели. И вообще, как можно ставить целью войны возврат Крыма и Очакова туркам? А в чем тогда выгода для Англии?

Далее выступал лорд Норфолк. Он начал свое выступление с того, что новая война означает новые налоги и поборы, что ухудшит и без того трудную экономическую ситуацию в Англии. Он вопрошал: «А какое оскорбление получили мы от России? Она как-то задела наши интересы или оскорбила нашу честь? Она вторглась на нашу территорию или послала вызов на войну Великобритании? Россия ничего из этого не делала, и все же мы собираемся воевать с ней».

Ну а потом взял слово лидер оппозиции Чарльз Фокс. За время его выступления Питт не раз ерзал на стуле. Фокс размазал Питта по стене обычной географией. «Зачем мы хотим начать войну с Россией? Чтобы вернуть туркам Крым и Очаков? Но тогда надо идти туда и воевать в Черном море. Мы же собираемся вести флот в море Балтийское, которое находится за полторы тысячи миль и от Очакова, и от Крыма. Но самое смешное в том, что мы воюем за город на краю ойкумены, который… достанется не нам. Более того, если бы он достался нам, он нам все равно был бы не нужен, ибо находится в далеком море через три пролива и не имеет ни малейшего стратегического значения. Не кажется ли вам, уважаемое собрание, что ради начала войны с Россией нам подсовывают совершенно нелепый и глупый повод?»

Далее Фокс сказал, что вместо войны с Россией надо иметь с ней союз и он, Чарльз Фокс, готов его заключить, буде он избран главой правительства, и оппозицией уже разработан целый ряд мер и шагов, которые могут склонить Россию к такому союзу.

Всю весну и часть лета 1791 года в парламенте Англии шли постоянные дебаты. 10 апреля 1791 года министр иностранных дел Лидс предоставил парламенту записку относительно действий союзников Англии по Тройственному союзу: «В то время как Пруссия деятельно готовится к войне, голландцы под разными предлогами отказываются от участия в коалиции. Более того, все страны: Голландия, Пруссия, Швеция — требуют субсидии. Испанцы говорят, что вступят в коалицию, только если в нее войдут и австрийцы, а австрийцы соглашаются начать войну с Россией только тогда, когда Англия и Пруссия добьются какого-либо решительного успеха». Далее Лидс предположил, что Австрия ведет двойную игру с Англией, так как австрийские войска концентрируются не на границе с Россией, а на границе… с Пруссией.

Премьер-министр Питт заявил, что Очаков запирает устье Днестра и выход в Черное море «разбойников-казаков». Фокс высмеял премьера, сказав, что Очаков всю жизнь находился в устье Днепра, и вообще, оппозиция не понимает, почему «премьер-министр совершенно не представляет, где находится крепость Очаков, но готов начать за него войну». Лорды сопроводили это смелое и язвительное заявление громким смехом.

А в конце января 1792 года в Лондон пришла депеша от британского посла в Стамбуле Джорджа Эварта, который говорил, что 9 января турки, отчаявшись ждать помощи от Британии и Пруссии, были вынуждены заключить мирный договор с Россией. Статья 3-я договора определяла, что «между Империею Всероссийскою и Портою Оттоманскою пребудет границею река Днестр, так, что все земли, на левом берегу помянутой реки лежащия, имеют остаться вечно в совершенном и безпрепятственном владении Всероссийской Империи, а на правом берегу помянутой реки и лежащия все земли, по возвращении их со стороны Всероссийской Империи, имеют остаться вечно в совершенном и безпрепятственном владении Порты Оттоманской».

Но стоит понимать, что этот провал британской политики вбил большой клин в союз России и Англии, — теперь Англия воспринимала Россию не только как торгового партнера, но и как конкурента в европейской политике.

На время обе страны объединило противодействие Французской революции. 17 ноября 1796 года умерла Екатерина II, и на трон взошел Павел I. Надо сказать, что Екатерина использовала революцию во Франции к своей пользе, вовсю реализуя экспансию России в Азии. Науськивая Пруссию и Австрию на Францию, сама она задумала завоевать Кавказ и Персию, для чего были собраны 50 человек. 21 мая 1796 года пал Дербент. 24 июня взят Баку. 24 декабря заняли Гянджу. Путь на Персию был открыт. Однако после воцарения Павла Каспийский корпус был расформирован. 16 февраля 1797 года русские войска были выведены из Закавказья, а приоритетом внешней политики стала Европа.

В сентябре 1797 года Павел попытался быть посредником на мирных переговорах между Австрией и Францией, правда, безрезультатно — в октябре обе страны без русского посредничества заключили мир в Кампоформио. Тогда царь предложил убежище в России французским роялистам — принцу Конде и Людовику XVIII. Французы захватили Голландию, Швейцарию и Италию, и это стало причиной созданий новой антинаполеоновской коалиции в составе Австрии, России, Турции и Англии. В июне 1798 года Наполеон захватил Мальту и распустил Мальтийский орден, и Россия вступила в войну с Францией. В Италию была послана армия Суворова, а в Средиземное море — объединившийся с турками флот Ушакова. В связи с этим канцлер Безбородко писал: «Надобно же вырасти таким уродам, как французы, чтобы произвести вещь, какой я не только на своем министерстве, но и на веку своем видеть не чаял, то есть союз наш с Портою и переход флота нашего через канал».

Что касается Балтики, Дания и Швеция вели явно пророссийскую политику. Пруссия держала нейтралитет, вполне выгодный и России, и Англии, и все вышеназванные державы были настроены враждебно по отношению к Франции, хотя и не вступали с ней в войну. Это позволило Павлу I 28 декабря 1798 года заключить с Англией соглашение, согласно которому он выделял 17 593 солдата для высадки в Голландии, захваченной французами. В обмен на это англичане предлагали разовый платеж в 88 тысяч фунтов стерлингов плюс по 44 тысячи фунтов в месяц за все время нахождения русских войск в Англии или Голландии.

Для погрузки русских войск на Балтику прибыл целый транспортный флот из 262 судов под командованием кэптена Хоума Риггза Попхэма, получившего на время операции звание коммодора. Первые 8000 солдат загрузились на британские корабли в июне 1799 года в Ревеле, потом происходили погрузки в Петербурге, Ораниенбауме и Петергофе. Также Россия выделила для операции шесть линейных кораблей, пять фрегатов и два транспортных судна. За эти корабли Британия должна была заплатить еще 58 976 фунтов стерлингов единовременно и по 19 642 фунта — каждый месяц военных действий.

Англичане выделили для экспедиции 10 линейных кораблей (74-пушечный «Кент» присоединился к операции в последний момент, в день высадки), пять фрегатов, а также 200 транспортных кораблей, 11 люгеров, 50 плоскодонных лодок и 16 куттеров для действий на мелководьях. Английским флотом командовал вице-адмирал Эндрю Митчелл, русским — адмирал Павел Чичагов.

16 августа союзники высадили войска, 20-го — захватили голландский флот, но далее успехи десанта закончились, так как англичане и русские так и не смогли наладить взаимодействие на суше. 25 сентября наступление союзников выдохлось, а 8 ноября 1799 года последние соединения русских и англичан покинули территорию Голландии.

В 1800 году начал намечаться разлад между Англией и Австрией с одной стороны, и Россией — с другой. После самовольной оккупации англичанами Мальты и инцидента с датским бригом «Фрейя» (Freja) Павел I покинул Вторую коалицию.

Инцидент же с фрегатом «Фрейя» имел совершенно фантастическое продолжение. Российский царь Павел I, узнав о нападении на датский военный корабль, арестовал все английские торговые суда в русских портах и объявил эмбарго на торговлю с Британией. Этим русский царь не ограничился. Он обратился к Дании, Пруссии и Швеции с предложением возродить «вооруженный нейтралитет» 1780 года, и в период с 16 по 18 декабря 1800 года все страны подписали соответствующую конвенцию. Главным требованием было: оповещение всех нейтральных судов о блокаде порта; признание того, что нейтральные суда, идущие вод эскортом нейтрального военного судна, не могут быть подвергнуты досмотру, если командир конвоя заявит, что контрабанда на судах и кораблях отсутствует.

Надо сказать, что для англичан создание второго «вооруженного нейтралитета» стало совершеннейшей неожиданностью. В адмиралтействе подозревали, что весной Дания, Швеция и Россия соединят свои корабли и получат в море могучую силу в 75–78 линкоров, способную разгромить любую английскую эскадру. Немного цифр: согласно Гардинеру [30] Роял Неви на 1801 год составлял 150 линейных кораблей и 183 крейсера (включая фрегаты, шлюпы, корветы и т. д.), при этом 49 линкоров были собраны во Флот Канала, чтобы предотвратить вторжение Наполеона в Англию; около Ирландии были собраны 16 линкоров; побережье Голландии контролировали 26 кораблей; на Средиземном море находились 23–24 корабля [31]. Таким образом, на Балтику англичане могли выделить… не более 25–26 линкоров, тогда как соединенные морские силы Дании, России и Швеции превосходили это число раза в два-три. Страшно было представить, что будет, если страны «вооруженного нейтралитета» объединятся с французами и испанцами (в общей сложности 107 кораблей). Получалось, что в этом случае силы противостоящих стран составят 182 линейных корабля против 150 английских!

Заключение Лиги «вооруженного нейтралитета» перевернуло все. Тем более что для Наполеона закрыть Балтику для англичан было «идеей фикс». Во исполнение этого плана в начале 1800 года Бонапарт, решив задобрить Данию, освободил несколько датских судов, пойманных с английской контрабандой.

Особое бешенство в Лондоне вызвали действия русских. По приказу Павла I были задержаны триста английских судов, причем команды их были отправлены внутрь страны, и опечатаны все склады, в которых находилась английская собственность. По заявлению царя, эмбарго могло быть снято не ранее того, как англичане признают права Павла I, которые он имел на остров Мальту как гроссмейстер ордена. Секвестрованное имущество должно было поступить в распоряжение особой императорской комиссии и быть обращено на уплату частных долгов англичан русским подданным.

Надо сказать, что российское предложение изначально вызвало в Копенгагене споры. Часть правительства говорила, что нужно продолжать придерживаться политики невмешательства в разные союзы, но все же решающей стала мысль о том, что Швеция однозначно вступит в этот союз и тогда, пользуясь русской военной силой, сможет отторгнуть от Дании Норвегию. В этой ситуации возможная война с Англией выглядела меньшим злом.

Датчане еще зимой 1800–1801 годов начали укреплять подходы к Копенгагену со всем возможным тщанием и старанием. Командовал морской обороной Копенгагена командор Олферт Фишер. Оборона эта опиралась на мощнейшую крепость Трекронер и батарею Линнетен в Кристиансхавен (гавани Кристиана). Крепость Трекронер была оснащена 66 орудиями (одна 96-фунтовая карронада, тридцать пять 38-фунтовых пушек и тридцать 24-фунтовок). Батарея Линнетен имела 20 орудий, в основном 24-фунтовых. Чтобы усилить оборону, Фишер установил два линейных корабля, два прама и фрегат на якоре перед батареями, пришвартованными к берегу в качестве плавучих крепостей. На кораблях был снят рангоут и такелаж, между ними и за ними располагались хольки, канонерские лодки и другие малые суда, чья задача состояла в подвозе боеприпасов на корабли-крепости и в усилении обороны в предполагаемом месте прорыва. План обороны состоял в том, чтобы во время боя прижать англичан к мели Миддельгрунд и там уничтожить. Часть датского флота находилась восточнее, чтобы по возможности объединиться со шведами и разгромить остатки британской эскадры. Оборона с моря несколько раз усиливалась, и под конец в море на помощь крепости и батарее датчане имели следующие корабли:

Кроме того, 12 канонерок, каждая из которых несла по две 24-фунтовые пушки и два холька с 12-фунтовками. Также датчане для обороны гавани Копенгагена располагали следующими кораблями (со снятым такелажем и укороченными для боя мачтами):

Итого, 12 линейных кораблей и блокши-пов, четыре фрегата, два прама, четыре артиллерийские баржи, два холька и 12 канонерок. Восточнее, у острова Альмарк, стоял дивизион из 12 кораблей и фрегатов в качестве резерва.

Англичане всерьез опасались объединения датской, русской и шведской эскадр, поэтому уже в конце февраля началось комплектование балтийской эскадры под общим командованием вице-адмирала сэра Гайда Паркера. Расчет был на то, что в районе Карлскроны и Стокгольма лед, если он есть, сходит в конце марта, а в Финском заливе — в начале мая, то есть у англичан будет возможность попытки разбить противников по частям до подхода русского флота из Кронштадта. 12 марта 1801 года из Ярмута вышла британская эскадра в следующем составе:

Кроме того, 90-пушечный «Лондон» (флаг Гайда Паркера), 98-пушечный «Сент-Джордж» (флагман контр-адмирала Горацио Нельсона), 74-пушечные «Сатурн», «Рамиллиес», «Уорриор», 64-пушечный «Ветеран» и 54-пушечный «Мадрас». Всего эскадра Паркера насчитывала 19 линейных кораблей, пять фрегатов, два шлюпа, два брига, семь бомбардирских судов, два брандера, одну шхуну, два куттера и два люгера.

Утром 30 марта англичане миновали Кронеборг. Комендант крепости полковник Штрикер отдал приказ начать огонь, и англичанам пришлось прорываться сквозь артиллерийские залпы с 7.00 до 9.30. В полдень англичане достигли Люнгбю. Нельсон и Грейвз пошли на малых судах на разведку, тогда как кэптену Томасу Харди было поручено заняться промерами глубин. Результаты рекогносцировки не радовали: датчане извещены о подходе англичан и готовы к бою. Позиция у них очень сильная, а мели не позволят ввести в действие весь флот. После военного совета Паркер отдал Нельсону 12 линейных кораблей и мелкие суда (все перечислены в таблице), а сам с оставшимися силами отошел к северо-востоку, к шведскому берегу.

Таким образом, именно на Нельсона пала вся ответственность атаки, которую знаменитый адмирал решил начать 2 апреля 1801 года. Понимая, что противник очень силен, Нельсон сделал всего два указания: главный удар нанести по южной линии датских кораблей как по более слабой; атаковать от последнего корабля к первому, проходя с небоевого борта собственных кораблей, чтобы не множить потери, продвигаясь вперед сквозь строй датчан.

Утром 2 апреля англичане, пользуясь попутным ветром, пошли на сближение, но первая потеря британцев была не связана с действиями противника — 64-пушечный «Агамемнон» вылетел на мель. Сняться он так и не смог, и участия в сражении не принимал. Далее вою жатву собрала и отмель Миддельгрунд — там вылетели на мель 74-пушечные «Рассел» и «Беллона». Эти корабли в принципе могли стрелять по датчанам, но очень ограниченно. То есть у Нельсона осталось девять линкоров против 12.

Датчане открыли огонь в 10.05 утра. Нельсон, понимая, что между датской линией и мелями маневрировать не получится, приказал становиться на шпринг напротив каждого датского корабля и вести бой один на один. Однако приблизившись, англичане увидели один неприятный сюрприз — артиллерийские баржи, которые на дистанции свыше 600 ярдов были не видны из-за их низкого силуэта.

Получилось, что противник имеет значительное боевое преимущество. Бой на близкой дистанции (200 метров) начался в 11.30. К 13.00 50-пушечный «Айсис» был расстрелян донельзя и утонул бы, не подави огонь 56-пушечного «Провистинена» «Полифем» и фрегат «Дегри». 74-пушечный «Монарх» кренился на боевой борт, получив восемь попаданий под ватерлинию от «Хольштейна» и «Зееланда».

Паркер из-за порохового дыма не видел ничего, что происходит. И тут в проблесках неба впередсмотрящие обнаружили, что «Беллона» и «Рассел» подняли сигналы бедствия, а «Агамемнон» сидит на мели. Паркер поднял приказ, призывающий Нельсона отойти, но сэр Горацио уже был связан боем, и отходить, прорвавшись через строй датских линкоров, пришлось бы так же, то есть через огонь датского флота и батарей. По сути, у Нельсона оставался только вариант победить или умереть. Увидев сигнал Паркера, Нельсон, конечно же, его проигнорировал, поднеся подзорную трубу к пустой глазнице и сказав капитану «Элефанта»: «Вы знаете, Фоули, я же слепой на один глаз и могу чего-то не видеть иногда». Замечание остроумное, но отступить по ситуации на час дня Нельсону бы просто не дали.

Переломным оказался период с 13.30 до 14.00. Часть датских кораблей получила сильные повреждения, на некоторых кончились порох и ядра. Затонул 70-пушечный «Ниборг», горели «Хольштейн», «Даннеборг», «Зееланд». «Индфьодсреттен» поднял было белый флаг, но его прикрыл «Трекронер», и после смены капитана корабль продолжил стрельбу. 10-пушечный фрегат «Эльфен» и артиллерийская баржа «Найен» (имеющие более скромное вооружение, нежели блокшипы и линкоры), а также «Хольштейн» были захвачены англичанами — они находились в плачевном состоянии.

Но надо сказать, что и кораблям Нельсона досталось. И если датчане могли пополнить припасы и возобновить бой, то Нельсону этого было сделать просто негде. В результате он послал парламентера к принцу Фредерику, который передал письмо следующего содержания: «От братьев-англичан датчанам. Лорд Нельсон не имеет желания сражаться с датчанами, но если стрельба со стороны датских кораблей продолжится, то он будет вынужден сжечь все плавучие батареи, захваченные им, без возможности спасти жизни отважных датчан, которые защищали на батареях свою родину. Писано на борту корабля Его Величества „Элефант“ 2 апреля 1801 года. Лорд Горацио Нельсон».

Нельсон сообщает прямо, что в случае продолжения боя он сожжет заживо попавших в его руки пленных и раненых (с «Эльфена» и «Хайена»).

В 14.30 принц Фредерик получил послание Нельсона. Одновременно с этим письмом Фредерик получил сообщение из России: 24 марта 1801 года в Михайловском замке убит русский царь Павел I. Получалось, что Дания остается один на один с Англией, потому что при таком раскладе Швеция ей вряд ли поможет. Поэтому в 15.00 предложение Нельсона было принято.

Среди британских и датских историков существуют расхождения по поводу этого решения. Датчане считают, что предложение Нельсона было уловкой, так как при продолжении боя эскадра Нельсона была бы уничтожена. Ведь береговые батареи, резерв и часть блокшипов были еще вполне боеспособны. Англичане же напирают на то, что флот Дании был скомплектован очень поспешно, там были неопытные матросы и артиллеристы; Нельсон сделал предложение только исходя из «человеколюбия» (интересное такое человеколюбие — сжечь попавших в плен). Британцы в доказательство также приводят и списки по потерям, говоря, что датчане к 14.00 потеряли убитыми и ранеными до 2500 человек против почти 1000 у англичан. Это не совсем так. Согласно отчету Фишера, датские потери убитыми составили порядка 400 человек, ранеными — порядка 1200–1400 человек, причем 250 человек — уже после боя, но об этом чуть ниже. Потери англичан строго задокументированы: 264 человека убито, 689 ранено (всего 953 человека). То есть соотношение по потерям, конечно, в пользу англичан, но разрыв не такой большой.

Соответственно, датские историки говорят о том, что принц Фредерик принял ультиматум Нельсона из-за убийства Павла I (об этом датчане узнали во время переговоров с Нельсоном), а английские утверждают, что регент испугался продолжения британской атаки.

В 16.30 из-за неудачной борьбы за живучесть взорвался датский корабль «Даннеборг», огонь дошел до крюйт-камер. От взрыва погибло 250 человек, которые также включены в список датских потерь. Многие английские корабли были сильно повреждены, пытаясь выйти к концу дня на чистую воду; несколько британских кораблей вместе с флагманом «Элефант» вылетели на мель.

Как бы то ни было, вечером 2 апреля начались датско-английские переговоры. Англичане принудили Данию подписать пакт о не вступлении в какие-либо союзы или лиги, и 9 апреля стороны объявили о прекращении огня, а 23 октября 1801 года подписали мир. Нельсону не удалось достичь победы на поле боя, но дипломатическая победа в результате его действий была полной.

С воцарением в России Александра I русско-английский союз возобновился и консолидировался на антифранцузской направленности. Но всё изменилось после поражения русских от французов при Фридланде. 16 июня 1807 года российский император Александр I был вынужден согласиться на переговоры с Наполеоном. Результатом был Тильзитский мир, заключенный 7 июля. Второй пункт этого соглашения говорил, что Россия должна была присоединиться к континентальной блокаде против Англии. По своей сути это означало, что Александр разрывает все торговые отношения с туманным Альбионом. Всем английским судам был запрещен вход в российские порты. И вот это был удар для Англии в самое сердце!

Она болезненно, но более-менее спокойно могла пережить разрыв с Европой, но потеря в одночасье Пруссии (одного из главных поставщиков дуба для кораблей) и России (а это мачтовое дерево, пенька, поташ, железо, лен и многое другое) поставило Британию на грань катастрофы. Если к началу 1807 года британский экспорт в Европу снизился на 45 % от того же периода годом ранее, то к концу года — на 75 %! Столь важный из-за скудости ресурсов импорт тоже негде было возместить. Это был нокаут.

Великобритания ответила на объявление континентальной блокады контрблокадой, широким развертыванием морской торговой войны и контрабандной торговли. «Королевские приказы» 1807 года запрещали нейтральным государствам вести морскую торговлю с враждебными странами и обязывали нейтральные суда заходить в британские порты для уплаты налогов и пошлин и проверки места назначения груза.

В начале августа Дания присоединилась к континентальной блокаде, и теперь вход в балтийские проливы оказался для англичан под вопросом. Кроме того, вовсю ходили слухи о присоединении датского флота к французскому.

Современные исследователи, в частности Томас Мунк-Петерсен, считают, что эти слухи распускал сам Наполеон. Так, в одном из своих писем к морскому министру Декре от 29 апреля Бонапарт пишет, что неплохо было распространить сведения, что датский флот срочно мобилизуется, чтобы идти сначала в Дюнкерк, а потом в Брест и принять участие в высадке в Ирландии.

Также император инструктировал Фуше и Савари: ирландские националисты и патриоты должны донести до своих сторонников на острове, что скоро к Ирландии подойдет большой французский флот, который освободит ее от английского владычества. Так как Копенгаген был наполнен английскими шпионами, этот слух там запускался многократно.

Мунк-Петерсен, в частности, пишет, проводя аналогии с современной операцией США против Саддама Хуссейна: «Нападение на Копенгаген в значительной степени забыто сейчас и даже умалчивается англичанами. Я думаю, очень важно опять начать его рассмотрение. Это событие имеет определенную значимость и сегодня и имеет определенные параллели с нынешней войной в Ираке, когда упреждающий удар был основан на шатких построениях воспаленного интеллекта и большой доверчивости политиков военным».

Собственно, так и произошло. Генерал Дэникэн пишет министру иностранных дел Британии Каннингу в мае, что военноморской флот Франции планирует высадку в Ирландии — с участием датского, голландского и собственно французского флотов.

Первым шагом, согласно планам императора, французы выходят из Бреста и производят высадку в Южной Ирландии. А в сентябре должен выйти в море датский флот, который обогнет Шотландию и высадится в районе Ольстера. В июне все британское адмиралтейство было взбудоражено этой новостью, а в июле разрабатывается план нападения на датский флот в Копенгагене.

Но, как это обычно бывает, у Наполеона, игра была многоходовой. Понятно, что, распуская эти слухи и проводя операцию по дезинформации, он отвлекал противника от реальных своих планов; создавал напряженность между Данией и Англией, а также… и вот тут самое интересное и уже касающееся России: при встрече в Тильзите император озвучивает Александру I эти планы, тем самым успокаивая русских и показывая, что его экспансия на восток закончена. А русские эти планы доносят до шведов и англичан.

И теперь у Британии просто не осталось выбора — она попала в классический гамбит: Наполеон сознательно пожертвовал датским флотом и столицей, чтобы накрепко привязать к себе Данию и Россию. 21 июля 1807 года Наполеон предлагает России, Швеции и Дании создать морскую лигу, направленную против Англии. Естественно, шведы и русские не согласились, но их согласие уже мало значило. Перед британским адмиралтейством внезапно открылся целый ящик Пандоры, наполненный страхами, подозрениями, ненавистью и желанием расправиться со своими противниками по частям, чтобы не получить в противники коалицию стран.

Надо сказать, что на 1798 год (после захвата французами Голландии) датский торговый флот был вторым флотом в Европе, имея 3344 крупных торговых судна. Начались массовые захваты датских купеческих кораблей. Дальше — больше. 16 августа 1807 года к Копенгагену подошла эскадра Джеймса Гамбье (17 линейных кораблей, а также четыре фрегата и 17 малых судов, включая сюда бомбардирские корабли, шлюпы и т. д.) с десантом в 25 тысяч человек. Англичане потребовали заключить с ними союз и отдать Англии все военные корабли, обещая сохранить их и вернуть после войны. Датчане, может быть, и пошли бы на эти условия, но оказались между молотом и наковальней: Наполеон объявил, что если Копенгаген сможет договориться с Лондоном, то Париж начнет вторжение, и подтянул корпус Бернадота к Гольштейну. 26 августа британцы высадились у датской столицы, и с 2 по 5 сентября произвели бомбардировки Копенгагена с моря и с суши, в том числе ракетами Конгрева, которые устроили пожары целых кварталов. В результате сгорело около 1000 зданий, погибло 195 мирных жителей, было ранено 768 человек. 7 сентября Дания капитулировала, Британии был передан весь датский флот — 18 линейных кораблей, 11 фрегатов, 14 малых кораблей, 26 канонерских лодок. Кроме того, пять ветхих кораблей и два фрегата англичане сожгли в гавани. 21 октября Роял Неви покинул рейд Копенгагена и направился к своим берегам. Передовица «Таймс» вышла с рассказом о копенгагенских событиях как об «обычном акте самосохранения».

После рейда на Копенгаген Гамбье предлагал проделать такой же рейд на Кронштадт, но эта акция была отклонена британским правительством. Министр иностранных дел Англии Джордж Каннинг писал: «Мы, конечно, могли бы проделать подобное и с Россией, что, безусловно, унизило бы ее в глазах Европы… Но мы воздержимся от подобной акции с учетом определенных надежд на изменение российской политики в будущем. Хотя эти надежды и могут оказаться тщетными».

В то же самое время Гамбье писал Каннингу: «Да, после Копенгагена нас ненавидит вся Европа, но мы излечим эту ненависть страхом».

Одновременно с атакой на Копенгаген англичане провели еще одну «экспроприацию», захватив остров Гельголанд в Северном море. Летом 1807 года фрегат «Quebec», шлюп «Lynx» и бриг «Sparkler» начали блокаду Гельголанда. Гарнизон острова был микроскопическим: один офицер и 25 солдат, а также два орудия XVII века. Тем не менее в усиление блокирующему отряду был послан 74-пушечный корабль «Majestic», и тогда гарнизон капитулировал. По иронии судьбы потери после захвата Гельголанда у англичан произошли уже после капитуляции: на мель рядом с островом вылетели и погибли шлюп «Wanderer» и бриг «Explosion». Гельголанд стал для англичан крупнейшей перевалочной базой для контрабандной торговли с Европой в обход континентальной блокады, объявленной Наполеоном. Остров, при местном населении в 3000 человек, в 1811 году формально владел 50 трансконтинентальными торговыми домами и еще 150 отделениями лондонских купцов. Через Гельголанд на материк под шведской маркировкой ввозилось колониальных и промышленных товаров на гигантскую сумму в 180 миллионов франков ежегодно (это % часть французского бюджета, составлявшего в 1804 году 800 миллионов ливров).

Копенгагенские события сплотили всю Балтику против Англии, но ненадолго. В 1807 году Швеция отказалась содействовать Дании и России в борьбе на Балтике против Англии на том основании, что на Балтике находятся порты, захваченные другим крупным европейским игроком — Францией. И в 1808 году началась русско-шведская война.

Англичане поспешили на помощь шведам, пользуясь давней пословицей «враг моего врага — мой друг». На Балтику прибыло подразделение вице-адмирала Сомареца в составе 11 линейных кораблей и пяти фрегатов, а также бомбардирских кораблей и кэчей (среди линкоров — знаменитый «Victory» Нельсона, который стал флагманом британской эскадры). Там они соединились со шведским флотом. Кроме того, в Швецию из Испании был переброшен англо-испанский корпус Мура, 14 тысяч штыков.

Морские силы Швеции на бумаге составляли грозную силу: 17 линейных кораблей, 15 фрегатов, мощный галерный флот — всего 303 единицы. Но из-за проблем с финансированием шведы смогли вооружить к началу 1808 года только 11 линейных кораблей и пять фрегатов, на большее не хватило денег.

Русский Балтийский флот на 1808 год — номинально 27 линкоров, но реально девять линейных кораблей, семь фрегатов, шесть бомбардирских кораблей и 19 малых судов. Дело в том, что еще 10 кораблей Балтийского флота находились в Средиземном море, на Корфу, где воевали с турками. Гребная эскадра состояла из 11 плавучих батарей, 80 канонерских лодок, 55 иолов.

При этом русские имели на суше сил гораздо больше, чем их противники, и уже в начале войны добились крупного успеха: 14 марта 1808 года корпус Тучкова осадил Свеаборг, который после интенсивных бомбардировок сдался 14 мая вместе со всей шведско-финской гребной флотилией (119 судов). Еще раз подтвердилась максима для сухопутных держав: «лучшая военноморская оборона своего побережья — это своя дивизия в порту противника».

14 июля 1808 года русский флот (девять кораблей, четыре фрегата, два корвета плюс небольшое количество малых судов) под командованием вице-адмирала П. И. Ханыкова вышел в море, имея задачей разбить шведский флот до его соединения с английским. Отправив эскадру, морской министр Павел Васильевич Чичагов писал: «Ханыков, которого отправляют с жалкими остатками нашего несчастного флота, с тем чтобы он нанес решительный удар шведскому…»

Шведы вывели в море 10 линейных кораблей и пять фрегатов, к которым чуть позже присоединились два английских корабля — 74-пушечные «Centaur» и «Implacable». Русские имели на три корабля меньше, но среди них были два мастодонта — 130-пушечная «Благодать» и 100-пушечный «Гавриил». Шведско-английская эскадра не имела кораблей более 78 пушек.

Тем не менее русские начали отступление. Союзники выдвинулись за ними, но шведские корабли вскоре отстали, вперед вырвались два английских корабля — «Centaur» и «Implacable», поскольку их днища были обшиты медью, а команды и капитаны — гораздо более опытными, нежели у шведов.

Погоня всего двух английских линкоров за 37 (sic!) русскими кораблями продолжалась с 8 утра 25 августа до 4 утра 26-го, когда британцы смогли сблизиться с противником на пять миль. В 5.20 утра «Centaur» и «Implacable» открыли огонь по отставшему русскому 74-пушечнику «Всеволод» (командир — капитан II ранга Данила Владимирович Руднев). «Всеволод» принял бой, но его никто не поддержал. Ситуация складывалась трагическая, но парадоксальная: два английских корабля на виду у 36 русских кораблей, находящихся в 20 минутах плаванья, расстреливали со всех сторон русский 74-пушечный корабль, который очень редко отвечал, дымился, но флаг не спускал.

После упорного боя, длившегося с 5.20 утра 26 августа до 6 утра 27 августа, «Всеволод» был полностью разбит и подожжен английскими абордажными командами. Часть русских моряков попала в плен, часть бросилась в воду и поплыла к берегу. Русская эскадра находилась в 5–6 милях, все это происходило на глазах русских моряков. Всего англичане потеряли убитыми и ранеными 62 человека (30 на «Centaur» и 32 на «Implacable»), русские потери были гораздо тяжелее — 303 человека убитыми и ранеными из 670 моряков.

Шведы всё время боя находились за горизонтом, в 12–18 милях от места стычки. Только к 12.00 27 августа 62-пушечный «Тапергет» смог приблизиться к двум английским кораблям, встав на якорь. Остальные подтянулись ещё позже.

После этого боя было инициировано судебное разбирательство, в котором главные вопросы были к Ханыкову. Шведский флот находился за горизонтом (то есть как минимум в 15 милях от места боя). Что мешало адмиралу повернуть флот и хотя бы отогнать англичан? Ведь даже неуверенные движения «Северной Звезды» и «Гавриила» в сторону «Всеволода» заставляли англичан без стеснения убегать в направлении шведского флота!

Чем же оправдывал себя Ханыков на суде? «Противным ветром и несчастливым сложением обстоятельств». При этом ветер англичанам не помешал как настичь «Всеволод» и выдвинуться вперед к русскому флоту, так и двигаться в случае опасности в другую сторону, к флоту шведскому.

Трибунал приговорил Ханыкова к разжалованию в матросы на месяц. Александр пожалел старенького адмирала, приговор отложили, а через год его просто спровадили со службы «без почестей».

Что касается русской эскадры, она в беспорядке укрылась в балтийском порту, где была заблокирована шведами и англичанами. Изначально союзники думали атаковать сгрудившийся в тесной бухте русский флот брандерами, однако уже 20 сентября 1808 года блокада была снята. Дело в том, что на шведской эскадре началась эпидемия цинги. За время блокады (то есть с 27 августа по 19 сентября) шведский флот потерял от цинги два командора, 14 капитанов, 53 офицера и 5300 моряков. Еще 3000 моряков находились в лазаретах, и было очень мало надежды, что они смогут поправиться.

Вообще, шведская военно-морская статистика того времени очень печальна. Из 100 000 шведских моряков, которые погибли во время войн с 1793 по 1814 год, более 80 % погибли от болезней, чуть более 10 % в результате того, что просто не умели плавать (утонули), и только 6,3 % от боевого воздействия противника.

Сомарец покинул Балтику в октябре, передав командование эскадрой адмиралу Китсу, основной задачей которого была проводка торговых караванов англичан через Эресунн между Данией и Швецией. Датчане тогда устроили британцам настоящую «войну канонерок» (так эти действия называют в исторической литературе), которая продлилась до 1813 года, и надо сказать, что эта война оказалась для англичан настоящей занозой в мягком месте.

Еще 4 июня 1808 года четыре датские канонерки атаковали и захватили британский шлюп «Tickler». 19 июня после жаркого боя был захвачен бриг «Seagull». 2 августа 16 датских канонерских лодок взяли британский бриг «Tigress». А 20 октября 1808 года 25 датских канонерских лодок и семь баркасов (в общей сложности 70 крупнокалиберных орудий, обычно 24-фунтовых) атаковали в проливе 64-пушечный корабль «Africa» и бомбардирский кэч «Thunder», следовавшие для сопровождения 136 торговых судов на Балтику. Пользуясь тем, что на море установился штиль, датчане в 13.30 зашли с кормы на расстояние эффективного выстрела и начали методичный расстрел английского линкора. Британцы могли отвечать только из четырех орудий, расположенных на корме. Бой продлился до 18.45, и спасло англичан наступление ночи. По признанию кэптена корабля Джона Баррета, продлись бой еще час, он был бы вынужден поднять белый флаг. Потери англичан составили девять человек убитыми и 51 ранеными.

Что касается русско-шведской войны, после боя «Всеволода» русские прекратили ктивные действия на море, и исход войны решился на суше. Войска Багратиона в марте 1809 года заняли Аландские острова, где захватили остатки шведского галерного флота (более 100 кораблей). Часть русских войск прошла по суше до Торнео и вторглась в Северную Швецию, а Барклай де Толли форсировал Ботнический залив по льду в районе Умео. Авангард же Багратиона под началом Кульнева по льду дошел до Стокгольма. Понятно, что шведы сразу же запросили о мире. Согласно Фридрихсгамскому мирному договору, России отходили вся Финляндия и Аландские острова, а Швеция присоединялась к режиму континентальной блокады.

Англия была изгнана с Балтики, и период 1808–1812 годов был самым тяжелым для британской экономики. Островитяне до этого момента закупали дуб для кораблей в Пруссии и Польше, сосну — в Швеции, Норвегии и России, пеньку — исключительно в России, лен — в Швеции и России, железо — в тех же странах, ворвань — в Швеции и Голландии и т. д. И британцам пришлось полностью перестроить всю систему поставок и собственную экономику. Перед англичанами стояли две главные проблемы: откуда импортировать столь необходимые ресурсы; куда наладить сбыт промышленных товаров, поскольку теперь в Европе, России и Америке сбыт английских товаров сильно затруднен.

Сначала поговорим про импорт. По древесине замену нашли быстро, благо во владении были необъятные леса Канады. Канадская сосна оказалась прочнее русской, а также менее подвержена гниению, поэтому ее посчитали хоть какой-то заменой дубу, и с 1808 года ее начали использовать для строительства кораблей от фрегата и ниже. Наступила эпоха так называемых fir-built ships, то есть кораблей, построенных из сосны.

Это решение далось адмиралтейству очень нелегко. Сначала все-таки хотели остановиться на квебекском белом дубе (Quercus Alba), но оказалось, что методы заготовки, сушения и хранения, отработанные за три столетия, в этом случае не работают. Причина была в «сухой гнили». В результате корабли просто рассыпались еще на стадии строительства. И лорды-комиссионеры все-таки капитулировали. Да, сосна не так прочна, зато ее много. Очень много. Значит, будем строить из того, что есть. Кроме того, сыграло роль и еще одно обстоятельство. Поскольку затраты дерева по соотношению «древесина/пушка» самые неоптимальные именно на кораблях низших рангов, есть смысл именно их строить из того материала, который имеется в изобилии.

Вторым по значимости для Англии стали индийские дуб и тик, произрастающие на Малабарском берегу и в предгорьях Гималаев. По качеству они были вполне сравнимы с прусскими и польскими аналогами, а постройка крупных верфей в Бомбее и Калькутте позволила использовать его на месте без дорогостоящей перевозки через два океана. Уже в 1805 году со стапелей Бомбейской верфи сходит 74-пушечный «Акбар», 36-пушечный фрегат «Питт», тремя годами позже — фрегаты «Дорис» и «Малакка». Также пять 74-пушечников: «Минден», «Корнуоллис», «Уэлсли», «Малабар» и «Мэлвил» — были построены из индийского тика. Этот материал оказался очень хорош, он гнил медленнее дуба, однако в бою тик давал большое количество мелкой щепы, которая наносила экипажу ужасные раны, которые к тому же из-за особенностей тика вызывали сильное заражение крови. Именно поэтому вскоре практика строительства кораблей из тика была прекращена.

В 1807-м адмиралтейство начало закупки стволов гонкало (тигрового дерева, знаменитого своей прочностью) в Бразилии и хвойных деревьев в Южной Африке, а также каури в Новой Зеландии и эвкалипта в Австралии. На Бермудах строили корабли V ранга сначала из клена, а потом и из тополя, наплевав на недолговечность материалов. Таким образом, проблема древесины была в известной мере решена уже к 1810 году. Более того, теперь англичане были резко против каких-либо существенных закупок древесины в других странах, по крайней мере для Королевского флота. Ибо такие поставки были признаны стратегическими, жизненно необходимыми для поддержания обороноспособности Британии. И, соответственно, отдавать такие поставки в руки других стран было бы неумно. Колонии начиная с 1811 года полностью обеспечивали потребности адмиралтейства в дереве, и проблема с этим материалом была закрыта.

Однако самая сложная ситуация сложилась с двумя стратегическими товарами — пенькой и льном. Из пеньки делались канаты, а из льна — паруса. До 1805 года Англия зависела от этих типов товара исключительно от России. Две трети годового экспорта сразу же скупалось британцами на корню, причем платили они за эти товары авансом, чтобы гарантированно их получить. Об объемах требуемых закупок много может сказать следующий факт — на один 74-пушечный корабль требовалось 80 тонн пеньки, а это, в свою очередь, требует 350 гектаров, засеянных коноплей.

После вступления России в континентальную систему начались времена разброда и шатаний, поиска выхода из сложившейся ситуации. С 1812 года большую роль в английской экономике стала играть тасманская пенька, с каждым годом ее количество все возрастало. Под конопляные поля был практически полностью отдан остров Норфолк (недалеко от Австралии), пробовали сеять лен и коноплю и в Новой Зеландии. Выращивать коноплю пробовали в Ирландии и Шотландии, посевы ее были развернуты в Австралии (колония Новый Южный Уэльс), Тасмании, Канаде; ввозили бомбейскую пеньку, пробовали заменить ее джутовыми канатами, но либо объемы были невелики, либо канаты получались непрочными и быстро гниющими. Очень порадовала своими качествами манильская пенька [32], но ее тогда производилось мало, и даже в 1811 году она смогла закрыть лишь 13 % потребностей британского флота.

Манильская пенька отличается от любых других видов пеньки тем, что не тонет в воде. Уже сильно обветшалые канаты из манильской пеньки идут на производство бумаги, чаще всего упаковочной. Даже небольшой процент добавки манильской пеньки к бумажной основе придает бумаге большую прочность. Также в современном мире ткань из манильской пеньки используют для выделки кимоно.

Та же самая ситуация получилась и с парусами — пробовали заменить их хлопчатобумажными или перкалем [33], но в условиях тропиков хлопковые паруса сильно гнили и быстро рвались.

В целом Англия испытывала голод с пенькой и льном до 1811 года. Далее США отменили свой «Embargo Act», а потом и Россия вышла из режима континентальной блокады.

Кроме того, используя индийский хлопок и новые технологии, с 1809 года в Британии начали выпускаться паруса из перкаля. Хлопковые ткани обрабатывали специальным составом, замедляющим гниение, и ставили на корабли. Паруса из хлопка были более легкими, что положительно сказывалось как на самой конструкции, так и облегчало работу моряков с ними. До 1815 года парусами из перкали в основном оснащались малые суда (до шлюпа включительно), фрегаты и линейные корабли несли более прочные паруса из льна.

Что касается железа, сначала Англия резко увеличила закупки в Швеции. Но вскоре, после проигрыша Швецией войны 1808–1809 годов и подключения ее к континентальной системе, пришлось изыскивать другие источники поставок. Примерно с 1807 года начинается добыча железной руды в Индии, Канаде и Бразилии. Примерно в это же время начинается резкое увеличение производства собственного железа. Ранее покупали русское из-за того, что оно было дешевле, но теперь вариантов не было. И с 1807 по 1811 год идет гигантский рост собственно британской металлургии. Производство железа возрастает со 170 тысяч тонн в 1802 году до 250 тысяч тонн в 1806-м и до 400 тысяч тонн к 1820-му. Таким образом, собственные шахты плюс Индия, Канада и частью Бразилия полностью покрыли потребности флота в железе.

Проблема под номером два решилась так: экспорт английских товаров в испанские колонии (исключая Мексику) с 1806 по 1809 годы увеличился с 1,4 миллиона фунтов стерлингов сначала до 6, а потом и до 10 миллионов. Мексика же в 1810 году купила только британского текстиля на 44 миллиона песо (около 9 миллионов фунтов стерлингов). Португальская Бразилия тоже внесла свою лепту: английский экспорт туда возрос с 1,4 до 9 миллионов фунтов. Спрос на английские товары в Латинской Америке имел устойчивую тенденцию к росту, более того, испанские колонии, решив воспользоваться глупостью США, начали реэкспорт английских товаров в Северную Америку под своими лейблами.

В свою очередь, Бразилия, пока в США действовал «Эмбарго-акт», стала палочкой-выручалочкой для британской текстильной промышленности. Если в 1808 году бразильский хлопок, ввозимый в Англию, составлял всего 7,4 % от общего импорта хлопка, то в 1809-м — уже 50,8 %, в 1810-м — 64,9 %.

Кроме того, англичане простимулировали спрос на собственные колониальные товары. Во избежание дефляционной спирали была проведена денежная эмиссия. В 1800−1805-м годах бюджет Великобритании колебался около 50–60 миллионов фунтов, из которых от 30 до 40 миллионов тратилось на армию и флот (так, например, в 1805-м на армию ушло 22 миллиона фунтов стерлингов, на флот — 11 миллионов фунтов стерлингов). Уже в 1808 году траты бюджета составляют 73 миллиона фунтов, из них — 24 миллиона на армию и 17 миллионов на флот. В 1810 году общий бюджет правительства составляет уже 81 миллион фунтов стерлингов, и доля армии и флота возрастает — до 30 миллионов и 19,5 миллиона соответственно.

На что же пошли эти деньги? Может быть, на корабельное строительство и на увеличение армии? С армией — отчасти да. Если в 1805 году британская армия по численности составляла 283 225 человек (включая сюда полки милиции — 101 035 человек), то в 1810-м — уже 348 680 человек (включая сюда 81 548 милиционеров). Но основные траты — это внедрение запрещенных к продаже товаров в Европе для снабжения своих вооруженных сил. На флоте повсеместно были введены в рацион колониальные кофе, какао и сахар. Так, в 1810 году британской армией закуплено 522 229 фунтов сахара и 145 000 фунтов кофе. Свою лепту внес и флот, покупая кофе, какао, сахар и т. д. К 1811 году государственные закупки колониальных товаров возросли с 1,6 миллиона фунтов до 12–16 миллионов фунтов. Капитан Ушер, отвозивший Наполеона в ссылку на остров Эльба, пишет: «Наполеон сделал несколько замечаний относительно продовольствия наших матросов и казался удивленным, что они получают какао и сахар, и спросил, почему допускается такая роскошь. Я сказал ему, что он сам тому причиной, что благодаря его континентальной системе мы не могли продавать свое какао и сахар и чтобы тои другое не пропадало, правительство стало раздавать их как добавочное продовольствие матросам».

Резюмируя, можно сказать, что в самые трудные годы (1807–1812) англичане сумели найти новые источники сырья для Королевского флота. Древесина теперь импортировалась из колоний, рынок пеньки и льна частью был переориентирован на Швецию, а частью закрыт с помощью импортозамещения, железо же англичане в основном заменили своим, добывающимся на острове. В последующем зависимость от импорта резко упала, что позволило Англии строить флот на своем сырье, не прибегая к обширному импорту.

Кроме того, не следует забывать и про контрабанду, причем это касается как импорта, так и экспорта. Особую пикантность, наверное, представляет ситуация 1808 года, когда в Британии случился неурожай пшеницы. Так вот, примерно 30 % потребностей было покрыто… пшеницей из Франции, 50 % — из России и 20 % — из США. Напомним, что все три страны формально с Британией не торговали. Более того, в том же году удалось наладить реэкспорт итальянской пшеницы в Южную Америку.

А что Россия? Уже к 1811 году Петербург постепенно начал выходить из режима континентальной блокады. Почему? Дело в том, что бюджет России терпел сильные убытки из-за отказа торговать с англичанами. Немного цифр. Итак, в 1807 году было собрано 114 765 000 рублей. 44, 454 миллиона дала в бюджет подушная подать (на современном языке — подоходный налог), 34,634 миллиона — питейный сбор (акциз на винноводочные изделия), 6,882 миллиона рублей принес в казну соляной сбор, 9,134 миллиона — таможенные сборы. Кроме того, были еще косвенные налоги и гербовые сборы на общую сумму 19,661 миллиона рублей. Но надо учитывать, что 114 миллионов дохода собрали в ассигнациях. Если перевести эту сумму в серебро, то доходная часть бюджета составила лишь 78,040 миллиона рублей. При этом только военные расходы составили 44,381 миллиона рублей серебром! Естественно, дефицит бюджета все более увеличивался.

Русский экспорт в 1799 году равнялся 69 000 810 рублей, а импорт — 46 635 639 рублей. Из этого количества английские подданные вывезли на 36 602 424 рублей товаров (53 % от общего количества), привезли товаров на 8 334 981 рублей (17,9 %). За 1802–1804 годы в русские порты пришло 7530 судов, из них: английских — 2100; русских — 697; прусских — 681; австрийских — 428; шведских — 835; датских — 713; турецких — 732; голландских — 342; американских — 143; французских — 25; испанских — 20; португальских — 18.

В 1802–1804 годах средний объем морской торговли России составлял 69 миллионов рублей серебром. Поскольку английская доля в этой морской торговле составляла примерно 60 %, естественно, что с введением континентальной блокады объем торговли резко снизился: в 1808 году до 17,4 миллиона рублей, в 1809-м — до 34,4 миллиона рублей. Соответственно, недобор по таможенному ведомству составил примерно 5 миллионов рублей серебром. Но это были далеко не все потери России от континентальной блокады.

Первой и самой главной проблемой после вхождения России в континентальную систему стала, конечно же, галопирующая инфляция. Она была связана как с прекращением морской торговли, так и с постоянным вбросом в экономику бумажных денег, поскольку бюджет испытывал все больший и больший дефицит.

В 1807 году рубль ассигнациями стоил 67,11 копейки серебром. В марте 1808 года — уже 50,25 копейки. В марте 1809 года — 44,64 копейки. В 1810-м — 33,78 копейки. Ну и в 1811-м — 24,81 копейки. Таким образом, курс бумажного рубля рухнул в 2,7 раза. Что это значит? Это значит, что рост цен в ассигнациях произошел в эти самые 2,7 раза.

Из статьи Александра Подмазо «Континентальная блокада как экономическая причина войны 1812 года»: «После присоединения России к континентальной блокаде значительно сократился общий объем торговли. При этом цены на импортные товары, ввозимые в Россию, с началом континентальной блокады сильно возросли, а цены на российские товары, вывозимые из страны, значительно упали. Для примера рассмотрим соотношение цен 1804 года с ценами 1809 года на отдельные товары, вывозимые из России: сало (-45,8 %), пенька (-30,5 %), воск (-28,1 %), поташ (-56 %), железо (-46,7 %), лен (-36 %); а также на товары, ввозимые в Россию: сахар (+71,4 %), вино (+150 %), сукно (+92,6 %), красители (+147 %). Такой дисбаланс цен между отечественными и зарубежными товарами не мог не привести к финансовому кризису».

Чтобы хоть как-то остановить инфляцию и снизить печатание ассигнаций, русское правительство часть налогов решило принимать натурой — так согласно манифесту от 17 ноября 1811 года «О сборе государственных податей в губерниях Лифляндской, Курляндской, обеих Литовских, Минской, Подольской и области Белостокской вместо денег, хлебом». Мотивировка была следующая: «Желая соединить пользы казны с выгодами обывателей в распорядке продовольствия войск и облегчить по возможности способы ко взносу государственных податей». Хлеб как подать принимался за вторую половину 1811 года, за 1812 год и по недоимкам.

С некоторыми товарами установилась вообще критическая ситуация. Так, до 1807 года Россия преимущественно экспортировала свинец из Англии. С началом блокады начался так называемый свинцовый голод. Уже в 1808 году возникает беспокойство, отголоски которого можно найти в отдельных пунктах «Положения об отпуске ежегодно пороха и свинца в полки и батальоны…», изданного 16 февраля 1808 года. За попытки получить на полк патронов, пороха и свинца сверх необходимого в «Положении…» угрожалось «взыскивать вдвойне». Вводилась ограничительная норма на случай повторного в том же году запроса на свинец. На полк или батальон нельзя было требовать сверх нормы более десяти пудов свинца. Одновременно подавались различные проекты относительно замены свинцовых пуль чугунными, оставшиеся, впрочем, проектами, или предлагались новейшие экономичные способы отливки пуль свинцовых.

Когда стало известно, что на придворных яхтах и других судах находятся в качестве балласта 10 000 пудов свинца, то Куракин в письме к морскому министру маркизу Траверсе потребовал передачи этого количества в Артиллерийский департамент. В ответ Траверсе разъяснил, что весь свинец использован на нужды адмиралтейства и вскоре потребуется еще.

Было ли это действительно так, или тут говорили ведомственные интересы, стремление адмиралтейства сохранить свинец за собой, неизвестно, но Куракин и Аракчеев свинца там не получили. Далее все происходило при полной смене действующих лиц. Куракин уехал в Париж, его заменил О. П. Козодавлев. Аракчеева сменил в январе 1810 года М. Б. Барклай-де-Толли. Из отношения последнего от 19 апреля 1810 года к Козодавлеву становится известным, что внутри страны свинец покупается по высокой цене от 20 до 36 рублей за пуд. Кроме того, в некоторых губерниях были куплены вместо свинца оберточные листы от чайных ящиков, продаваемые вместе с бумажной оберткой. Угар при переплавке их был гораздо выше, чем обычно. Военный министр сообщил о ходе закупок и о качестве закупаемого свинца Александру I, и тот повелел «закупку внутри государства свинца по невыгодности для казны прекратить, позволяя оную в том только случае, когда цена за пуд не будет превышать 20 рублей, и то в свинках или рольной».

Соответственно, в 1809 году с датским правительством, тоже участником континентальной блокады, имелась договоренность о пропуске судов через проливы. Было объявлено, что корабли с грузом свинца осматриваться не будут и их национальную принадлежность устанавливать не собираются. Далее по нарастающей начались проблемы с серой (необходимым компонентом для производства пороха), и те же самые принципы были применены к судам с грузом серы.

И постепенно при попустительстве правительства торговля с Англией начинает возобновляться. Пока робко, через подставные фирмы и чужие флаги типа паппенбургских или ольденбургских. Естественно, что покупаются стратегические товары, а продаются традиционные для Англии товары на экспорт. В 1809 году, во время голода в Англии, треть потребного британцам зерна была продана из России.

Собственно, это привело к началу неофициальных переговоров с Англией, которые вылились в русские планы начать наступление на французов в Польше. В союзники собирались взять Пруссию, однако прусский король Фридрих Вильгельм III испугался подобного развития событий. Цитата из книги О. В. Соколова «Битва двух империй»: «Он (Фридрих Вильгельм) очень отрицательно относился к военным приготовлениям Александра I, считая его инициатором конфликта. 12 мая 1811 года в своем письме русскому царю Фридрих-Вильгельм III написал: 'Я знаю из верных источников, что император французов не желает войны, и мне кажется, что только от воли Вашего Величества зависит, можно ли будет ее избежать. Я оставляю в стороне причину споров с этим монархом (Наполеоном), я не осмеливаюсь решать, какой степени его действия затрагивают государственные интересы России; но мне кажется, что, применяя чуть более внимательно принципы большой континентальной системы, избегая тем самым поводов для споров, объяснившись, наконец, с императором Наполеоном по поводу того, что его так беспокоит, Ваше Величество могло бы избежать грозы, последствия которой будут неисчислимы. Не стоит ли лучше применить все способы, которые имеются в нашей власти, чтобы сохранить мир на континенте, которого, как кажется, желает его народ, как и остальные народы Европы…»

Король умолял, раз уж Александр хочет войны, действовать решительно и прийти реально ему на помощь и не бросать его в тяжелой ситуации, когда его раздавят превосходящие силы Наполеона. Пруссия нуждается в решительной системе, которая могла бы обеспечить ей поддержку и гарантии безопасности.

Вместо соглашения с Россией Пруссия 24 февраля 1812 года заключила союз с Наполеоном, согласно которому обязывалась выставить вспомогательный корпус в 20 тыс. человек, постоянно пополняющийся в случае убыли. Кроме союзного контингента, Пруссия должна была открыть свою территорию для прохода французских войск и предоставить большое количество провианта для армии. Согласно договору, пруссаки должны были поставить «400 тыс. квинталов пшеницы, 200 тыс. ржи, 12,5 тыс. риса, 10 тыс. сухих овощей, 2,2 млн квинталов мяса, 2 млн бутылок водки, 2 млн бутылок пива, 650 тыс. квинталов сена, 350 тыс. соломы, 200 тыс. мер овса, 6 тыс. лошадей под легкую кавалерию, 3 тыс. лошадей для кирасир, 6 тыс. лошадей для артиллерии и обозов, 3 тыс. запряженных повозок и госпиталя на 15 тыс. больных».

России же ничего не оставалось, как перейти к оборонительной стратегии, планируя встретить войска Наполеона уже на своей территории. 24 июня 1812 года Великая армия пересекла Неман и началась Отечественная война.

Уже 5 июля 1812 года (за неделю до официального окончания войны между Англией и Россией) на Балтику прибыла эскадра контр-адмирала Томаса Бима Мартина в составе 74-пушечных кораблей «Abukir» и «Orion», 18-пушечного шлюпа «Ranger» и двух бомбардирских кэчей «Ariel» и «Reinard». 12 августа 1812 года к ним присоединились русский фрегат и 33 канонерские лодки. 22 августа британцы сопроводили 13 русских транспортов к Данцигу, где была запланирована высадка четырехтысячного десанта на Хельской косе. 31 августа 1812 года британские корабли и русские канонерские лодки вошли на рейд города и обрушили на город множество ядер и бомб. Вкупе с высадкой десанта эта диверсия так встревожила французов, что заставила подтянуть для отражения удара французские войска из Мемеля и Пиллау.

7 сентября 1812 года развернулось грандиозное сражение двух великих армий того времени. Бородинская битва, по словам Наполеона, «была схваткой гигантов; русские имели под ружьем 170 000 человек; они имели за собой все преимущества: численное превосходство в пехоте, кавалерии, артиллерии, прекрасную позицию; они были побеждены!» [34] Кутузов битву проиграл тактически и вынужден был оставить Москву. 14 сентября Наполеон вошел в старую столицу России. Однако тактическое поражение русских стало стратегической победой, и уже через месяц, 19 октября, Великая армия покинула Москву и двинулась назад, к границам Польши. 29 ноября 1812 года остатки Великой армии Наполеона были выдворены из России. 6 января 1813 года Александр I подписал манифест об окончании Отечественной войны. В январе русские войска вступили в Польшу.

История отступления Бонапарта из Москвы хорошо известна, и в нашем труде, посвященном Балтике, нет смысла ее рассматривать. Что касается морской войны, в течение 1811–1812 годов продолжалась «война канонерок» между датчанами и англичанами. Адмирал Томас Бим Мартин в сентябре, переодев 400 британских морских пехотинцев в шведскую форму, высадил десант у Данцига. Это, с одной стороны, заставило Наполеона приковать часть сил к этому важному порту, и они не участвовали в летней кампании против русских, с другой — Роял Неви провел конвой из 118 торговых кораблей в шведские и русские порты. У Гетеборга начиная с 28 августа 1812 года совместно действовали силы английского и русского флотов. Их усилия были в основном направлены на нейтрализацию датских и французских каперов.

30 декабря 1812 года прусский корпус Йорка перешел на сторону русских, а 28 февраля 1813 года была подписана русско-прусская конвенция в Калише, согласно которой обе страны теперь вели борьбу против Франции. 3 марта, после того как Великобритания и Россия согласились на шведские претензии на Норвегию, вступила в войну и Швеция. До осени сражения велись на немецкой земле, а в декабре 1813 года шведско-русская армия в ходе молниеносной кампании захватила Гольштейн. 14 января шведы вторглись в Шлезвиг, и датчане запросили мира. В результате Дания согласилась передать Швеции Норвегию, которая была захвачена за 20 дней, к 14 августа 1814 года.

Что касается войны с Францией, к концу 1813 года окончательное поражение Наполеона в Европе было только делом времени. В мае была освобождена Саксония, и если в сражениях при Бауцене и Дрездене французы еще смогли ценой больших потерь отбросить противника, то в Битве народов у Лейпцига (16–19 октября 1813 года) армия Франции была разгромлена и откатилась за Рейн.

Что касается Испании, там армия Жозефа Бонапарта и Журдана была разбита Веллингтоном в битве у Виттории, и, по сути, борьба за Иберийский полуостров на этом завершилась — к октябрю остатки французских частей убрались за Пиренеи.

Таким образом, к новому, 1814 году у Наполеона осталась подконтрольной только территория собственно Франции. 31 марта 1814 года капитулировал Париж. Наполеон 7 апреля написал отречение в Фонтенбло и, заложив руку за отворот мундира, спустился со ступенек дворца, сопровождаемый понурыми маршалами Французской империи и рыдающим денщиком Маршаном, который нес за бывшим императором его походную серую шинель. Странствовавшие двадцать три года в изгнании Бурбоны с кучкой дворян-эмигрантов вернулись во Францию, где уже мало кто их помнил. Война в Европе закончилась, и основные преференции от победы получили Российская империя и Англия.

Далее были Сто дней, финальный разгром французов при Ватерлоо, и 26 сентября 1815 года в Париже на обломках Первой империи русские, пруссаки и австрийцы заключили договор о братском и христианском союзе, который позже вошел в историю как Великий альянс или Священный союз.

Главный смысл Священного союза — это обоюдные договоры о взаимопомощи в случае каких-либо проблем внешнего или внутреннего толка и, как основа, — христианская религия. В принципе, договор был открыт для других стран, и монархи пригласили присоединиться к альянсу всех государей Европы, за исключением папы римского и султана Турции. С султаном понятно, так как союз предполагается на основе христианской религии, а папа-то тут причем?

Дело в том, что папа Пий VII наотрез отказался поддержать идею Священного союза, считая, что Александр I создает теократию в том смысле, что русский царь объединяет Европу под своим началом и тем самым занимает место… самого папы римского. А на это святой отец пойти не мог.

Как же восприняли подписание документа страны-участницы и другие государства? Меттерних прямо назвал договор об Альянсе «совершенно пустым и трескучим документом». Позже он говорил, что подписанный договор стал яблоком раздора в Европе: «Одни партии, враждебные государям, лишь и ссылались на этот акт, пользуясь им, как оружием, для того чтобы набросить тень подозрения и клеветы на самые чистые намерения своих противников».

Британия к Союзу не присоединилась, мотивируя свой отказ тем, что договор содержит какие-то абстрактные идеи вместо реальных договоренностей и обязательств. Кроме того, Соединенное Королевство объявило, что будет проводить политику невмешательства в европейские дела, так как, по словам лорда Каслри, Лондон за последние 20 лет сильно устал от Европы и ее проблем.

Графиня Эдлинг, входившая в ближайшее окружение Александра I, отмечала в своих мемуарах: 'Этот знаменитый акт подписан был, с немногими исключениями, всеми державами, но они подписывали его, не понимая его смысла и не давая себе труда уяснить его значение. Приобретение или уступка какой-нибудь деревни вызвали бы, наверное, бесконечные переговоры, а здесь дело шло только об идее.

Никто не хлопотал о ней, как будто бы идеи никогда не производили переворота в мире. Проникнутый сознанием благодати, осенившей Россию, Александр не колебался заявить этим актом веры дух, в котором должны бы были управлять христианские государи христианскими народами. Его идея, быть может слишком возвышенная для большинства государей, не была понята и превратила императора в глазах одних в фанатика и слабоумного, а в глазах других в ловкого и хитрого макиавеллиста. Я видела, как некоторые немецкие князья, пропитанные теориями XVIII века, подписывали этот христианский акт с негодованием, которое они вынуждены были вследствие своей слабости скрывать в присутствии императора'.

И лишь в 1818 году на Аахенском конгрессе принципы и параметры Священного союза стали определяться. Что было постановлено? Во-первых, из Франции выводились оккупационные войска союзников. За это Франция должна была выплатить контрибуцию в 265 миллионов франков. Далее Англия, Россия, Австрия, Пруссия и Франция заключили пятерной союз о незыблемости границ в Европе, но при этом бывшие союзники по борьбе с Наполеоном подписали особый секретный протокол, возобновлявший их обязательства в соответствии с Шомонским трактатом в случае революционных или военных выступлений во Франции. То есть основное направление Священного союза — не дать Франции завоевать гегемонию в Европе и вписать ее в ту политическую модель мира, которую создали Англия, Россия, Австрия и Пруссия.

Полный текст договора о Священном

Во имя Пресвятой и Нераздельной Троицы.

Их Величества, Император Австрийский, Король Прусский и Император Российский, вследствие великих происшествий, ознаменовавших в Европе течение трех последних лет, наипаче же вследствие благодеяний, которые Божию Провидению было угодно излиять на государства, коих правительства возложили свою надежду на единого Бога, восчувствовав внутреннее убеждение в том, сколь необходимо предлежащий державам образ взаимных отношений подчинить высоким истинам, внушаемым вечным Законом Бога Спасителя, объявляют торжественно, что предмет настоящего акта есть открыть перед лицом вселенной их непоколебимую решимость как в управлении вверенными им государствами, так и в политических отношениях ко всем другим правительствам руководствоваться не иными какими-либо правилами, как заповедями сей святой веры, заповедями любви, правды и мира, которые, отнюдь не ограничиваясь приложением их единственно к частной жизни, долженствую, напротив того, непосредственно управлять волею царей и водительствовать всеми их деяниями, яко единое средство, утверждающее человеческие постановления и вознаграждающее их несовершенства. На сем основании их

I. Соответственно словам Священных Писаний, повелевающих всем людям быть братьями, три договаривающиеся монарха пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь; в отношении же к подданным и войскам своим они, как отцы семейств, будут управлять ими в том же духе братства, которым они одушевлены, для охранения веры, мира и правды.

II. Посему единое преобладающее правило да будет как между помянутыми властями, так и подданными их приносить друг другу услуги, оказывать взаимное доброжелательство и любовь, почитать всем себя как бы членами единого народа христианского, поелику три союзные государя почитают себя аки поставленными от Провидения для управления тремя единого семейства отраслями, а именно: Австриею, Пруссиею и Россиею, — исповедуя таким образом, что Самодержец народа христианского, коего они и их подданные составляют часть, не иной подлинно есть, как Тот, Кому собственно принадлежит держава, поелику в Нём едином обретаются сокровища любви, ведения и премудрости бесконечные, то есть Бог, наш Божественный Спаситель Иисус Христос, Глагол Всевышняго, Слово жизни. Соответственно с сим, их величества с нежнейшим попечением убеждают своих подданных со дня на день утверждаться в правилах и деятельном исполнении обязанностей, в которых наставил человеков Божественный Спаситель, аки единственное средство наслаждаться миром, который истекает от доброй совести и который есть прочен.

III. Все державы, желающие торжественно признать в сем акте священные правила, и кои почувствуют, сколь нужно для счастья колеблемых долгое время царств, дабы истины сии впредь содействовали благу судеб человеческих, могут всеохотно и с любовью быть приняты в сей Священный союз.

Реальность разбила все эти планы. В 1820 году началась революция в Испании. Вернее не так. В 1814 году, вернувшись к власти, испанский король Фердинанд VII отказался подтвердить Кадисскую конституцию 1812 года, которая делала из Испании конституционную монархию. В 1822 году в Мадриде произошел мятеж королевской гвардии, которая пыталась разогнать кортесы и ввести единоличное правление Фердинанда VII, при этом два батальона чуть ли не штыками заставили короля дать согласие на разгон парламента и на возвратк абсолютистскому правлению. Естественно, что возврат этот оказался абсолютно номинальным, страна уже была в раздрае, начались восстания, инициированные тайными организациями, — это Общество кольца и Общество кабальерос и коммунерос, которые стояли на крайне левых позициях (в скобочках добавим — и финансировались Англией).

И в 1823 году стало понятно, что без внешних сил сохранить Испанию в том виде, который был определен на Венском конгрессе, просто невозможно. Но ни у России, ни у Австрии, ни у Пруссии общих границ с Испанией не было. Пробовали было попросить Англию, но та отказалась: во-первых, она не подписывала договор о Священном союзе, во-вторых, нестабильность в Испании Лондону была выгодна, ибо Уайтхолл был спонсором и вдохновителем Войны за независимость в Южной Америке и вовсю кредитовал «молодые демократии», имея с этого большой профит.

В результате специальным рескриптом с Испанией поручили разобраться Франции. В апреле 1823 года 100 тысяч «сынов св. Людовика» (эти слова Людовика XVIII перед вторжением стали своего рода мемом: сто тысяч французов с именем святого Людовика на устах готовы защитить трон Испании для потомка Генриха IV) под командованием герцога Ангулемского вторглись в соседнюю страну. Армия, поддерживавшая либералов, отступила сначала к Севилье, потом к Кадису, используя короля как заложника. 31 августа 1823 года в битве при Трокадеро (это один из фортов около Кадиса, где держали пленником Фердинанда) французы внезапной атакой через море во время отлива вырезали весь гарнизон и освободили короля. Как вы понимаете, после произошедшего Фердинанд особо хороших чувств к либералам не испытывал, и период с 1823 по 1833 год в Испании вошел в историю как «черное десятилетие».

Страны Европы в 1815–1847 гг. Страны, выделенные зеленым цветом, составляют Священный союз (Россия, Австрия, Пруссия).

Эти события продемонстрировали системный сбой. Франция — что с Наполеоном, что с Людовиками — стремилась к господству в Европе, и это было понятно всем, кроме Александра I. Если Священный союз создавался как средство удержать Францию, то уже в 1823 году он дал системный сбой.

В 1824 году российский Балтийский флот просто перестал существовать. В день наводнения в кронштадтских гаванях находились 28 кораблей, 19 фрегатов, шесть бригов и до 40 транспортов и разного рода мелких судов, как то: шлюпов, гемамов и др.

В военной гавани стояли: линейные корабли «Ростислав», «Петр», «Берлин», «Принц Густав», «Кацбах», «Храбрый», «Твердый», «Борей», «Арсис», «Гамбург», «Юпитер», «Трех Святителей», «Северная звезда», «Святослав», «Трех Иерархов», «Не тронь меня»; фрегаты «Автроил», «Свеаборг», «Патрикий», «Гектор», «Диана», «Легкий», «Вестовой», «Проворный», «Меркуриус», «Александр Невский», «Кастор», «Винд-Хунд», «Амфитрида», «Аргус», «Архипелаг», «Помощный»; корвет «Гремящий»; бриги «Олимп», «Кадьяк», «Ида», «Аякс»; шлюп «Камчатка»; шхуна «Радуга»; гемам № 11; транспорт «Каледония»; люгер «Цербер;, катер 'Янус»; яхта «Селигер» и восемь галетов.

В средней гавани: линейные корабли «Финланд», «Ретвизан», «Фершампенуаз», «Сисой Великий», «Эмгейтен», «Лейпциг», «Прохор», фрегат «Поллукс»; шлюпы «Ладога», «Аполлон», «Восток», «Благополучный»; бриги «Коммерстракс», «Лаврентий»; катера «Пегас», «Эол», гемам «Бодрый»; тендер «Сверчок»; лоц-судно «Филадельфия»; транспорты «Урал», «Лето», «Весна», «Густав Адольф», «Мери». Шлюпы «Ладога» и «Аполлон» только в середине октября 1824 года вернулись из кругосветных плаваний.

В купеческой гавани: брандвахтенный фрегат «Быстрый». В Итальянском пруду: палубные боты № 5, № 7, № 10.

Большинство крупных судов стояли в гаванях, ровными рядами ошвартованные к палам (сваям, вбитым в грунт). Все суда были приготовлены к зимовке — с них выгружены в арсенал орудия, снят рангоут и такелаж, экипажи переселились в береговые казармы.

В канал Петра I были введены для разборки: линейные корабли «Князь Владимир», «Св. Андрей», «Мироносец», «Память Евстафия» «Чесма», фрегат «Константин». И вот парадокс — старые, введенные для разборки в док корабли уцелели, а новые боевые суда пришлось разобрать.

Во время наводнения, кроме судов, стоявших в канале Петра I, удержались на своих местах только 12: в военной гавани корабли «Ростислав», «Петр», «Берлин»; фрегаты «Автроил», «Патрикий»; бриг «Кадьяк»; геммам № 11; в средней гавани корабли «Ретвизан», «Фершампенуаз», «Сысой Великий»; бриг «Коммерстракс»; в купеческой гавани фрегат «Быстрый».

Сорванные корабли волнами носило по гавани, нанося повреждения малым судам. На шлюп «Восток» навалился корабль «Прохор», обломал всю корму и оборвал кормовые швартовы. Затем сорвался со швартовов корабль «Лейпциг», который оборвал у шлюпа носовые швартовы, отчего «Восток» нанесло на пороховой амбар в средней гавани и бросило на камни у военного моста. «Прохор» и «Лейпциг» нанесли «Востоку» больше повреждений, чем полярные льды. Корабль «Лейпциг» и транспорт «Лето» навалились на лоцманское судно «Филадельфия», оборвали ему швартовы и прижали к мокрому доку. На маячное судно, стоявшее у мокрого дока, нанесло корабль «Прохор», который сорвал маячное судно со швартовов, и его унесло через пристань военной гавани к осту с находившимися на судне матросом и припасами. Бот № 7 ветром принесло из Итальянского пруда в военную гавань.

Через два дня в составе Балтийского флота осталось шесть линейных кораблей, четыре фрегата, гемам и бриг. Чистые потери составили: 22 линейных корабля, 15 фрегатов, пять бригов и почти вся мелочь. Это был не Трафальгар или Цусима, это было хуже любого проигранного сражения.

Сразу после смерти Александра I и восстания декабристов, 31 декабря 1825 года пришедший к власти Николай I приказал сформировать комитет образования флота. В его состав вошли: контр-адмирал Моллер (председатель), вице-адмиралы Д. Н. Сенявин, С. А. Пустошкин и А. С. Грейг, контр-адмирал П. М. Рожнова и капитан-командоры И. Ф. Крузенштерн и Ф. Ф. Беллинсгаузен. Слушателем комитета с правом участвовать в обсуждениях и совещаниях был назначен князь А. С. Меншиков. И далее комитет под четким руководством Николая I наконец-то выдвинул первую морскую доктрину России — обеспечить господство России на Балтийском и Черном морях. Этим же указом были объявлены вероятные противники России: на Балтийском море — это Дания и Швеция, а на Черном море — Турция. Флоту было определено третье место в мире после флотов Англии и Франции, которые как вероятные противники не рассматривались.

Заметим, ни при Петре, ни при Екатерине не была сформулирована задача строительства. Строили исходя из текущего момента. И только Николай I ввел в обиход строительства русского флота такое понятие, как долгосрочное планирование.

Строительство это есть смысл разделить на два периода: с 1824 по 1832 год и с 1832 по 1854 год. В первый период было срочно построено 17 линейных кораблей, 16 фрегатов, 18 бригов, 39 мелких единиц — всего 90 кораблей. На 1833 год Балтийский флот имел 28 линейных кораблей и 17 фрегатов, что было гораздо больше соединенных сил Швеции и Дании (совокупно 14 линейных кораблей и 14 фрегатов).

Таким образом, Россия на 1830−1840-е годы действительно смогла построить третий по силе флот в мире. Однако уже к 1838 году начались проблемы поддержания численного состава. Дело в том, что войны времен Николая I были в основном сухопутными, а бюджет России не такой уж и большой, поэтому, конечно же, на флоте хотелось сэкономить. Что и делали. В реальности штаты флота после 1838 года никогда не соответствовали реальному положению дел. В результате к очередному крупному конфликту на Балтике — Крымской войне — получилась следующая ситуация. Из записок великого князя Константина Николаевича: «Из вышеназванного количества кораблей (25 единиц) Балтийского флота нет ни одного для продолжительного плавания в отдаленных морях. Совершить переход из Балтийского моря в Средиземное могут лишь 11 кораблей… Собственно боевая сила Балтийского флота состоит из 11 парусных линейных кораблей, которые могут составить эскадру против равного в числе неприятеля; 25 кораблей, считая помянутые 11, могут вступить в бой с неприятелем в наших водах, но идти для военных действий далее не в состоянии… собственно боевая сила Балтийского флота и число судов, годных для дальнего плавания, то есть для настоящей морской службы, весьма незначительны.»

Прежде чем мы перейдем к Крымской войне, стоит отметить один аспект, который стал основополагающим для Англии и России на этот период. Дальнейшее изложение является сжатым пересказом двух статей — Хельге Бергера и Марка Спурера «Экономические кризисы и европейские революции 1848 года» [35] и Майлза Тэйлора «Революции 1848 года и Британская империя» [36].

Общий посыл этих статей таков. Британия к 1820-м годам стала лидером технического и промышленного развития. Первоначально она занялась насыщением произведенными товарами своего внутреннего рынка, потом — колоний, а дальше должна была начаться торговая экспансия в страны Европы. Но вот беда — европейцы тоже старались развить свою промышленность и для этого вводили протекционистские тарифы, призванные защитить собственную индустрию от британского производителя. А это грозило для Англии вылиться в кризис перепроизводства.

Выход был найден простой — экспорт революций. Свергается старая власть, новая провозглашает свою приверженность либеральным ценностям и свободному рынку, тарифы и пошлины отменяются, а британские товары широким потоком обрушиваются на новый рынок. Даже если революция не удается, это в любом случае спад промышленного развития, траты на предотвращение социальной напряженности, армию и т. д., то есть потенциальное ослабление конкурента.

Изначально схема была опробована в Южной и Центральной Америке. В результате те же Бразилия, Аргентина, Колумбия, Чили и т. д. стали поставлять в Англию свое сырье (серебро, хлопок, сахар и т. п.) в обмен на британские промышленные товары. Однако покупательская способность населения в бывших испанских колониях низкая, там в основном живут бедняки. И примерно с 1830-х годов в голову приходит мысль: а почему бы нечто подобное не провернуть и в Европе? Собственно, все эти демократические комитеты, Мадзини, Кошуты, Легранжи, Ледрю-Ролены и т. д. в конечном счете были нужны не ради продвижения идеалов «свободы, равенства, братства» в массы, а ради продвижения британских товаров на рынке Европы.

Эта мысль по времени совпала с началом массовых национально-освободительных движений в Италии, Польше, Венгрии, Германии и т. д. Естественно, координационные центры революционеров избрали своим прибежищем Лондон, поскольку цели их и британского истеблишмента на данный момент совпадали.

Конечно, у Британии возникли проблемы с революционерами, поскольку и население острова в том числе пропитывалось революционными идеями, чему пример то же чартистское движение. Симптоматично, что чартистов правительство Британии неоднократно называло «русскими шпионами» или, на современный лад, «проводниками русского влияния» в Англии. Например, Дэвид Уркварт, выступая в парламенте в 1847 году, прямо говорил: «Революционеры, ведущие антибританскую деятельность, несомненно являются русскими шпионами». Но движение «Молодая Европа» в целом было выгодно для Британской империи, так как имело явно антироссийскую направленность. Вернее, не антироссийскую, а дестабилизирующую, мечтающую свергнуть в Европе принципы Священного союза. Лорд Пальмерстон, например, так отзывался о Карле Марксе: «Это единственный революционер, не подкупленный русскими».

Собственно, следом за революциями в Европу шел британский капитал и британские товары. Понятно, что одной Европы английской промышленности и финансам было мало, поэтому совершенно в той же парадигме завоевания новых рынков в 1840–1842 годах была развязана Первая опиумная война с Китаем.

И на середину 1840-х годов в мире осталось две крупные экономические мир-системы — это английская и российская. Постепенно истеблишмент Лондона начал понимать, что без обрушения и подчинения русского рынка и рынков, ему подконтрольных, Англии вскоре будет грозить экономическая стагнация и деградация.

Именно поэтому к революциям 1848 года Англия представляла собой базу для революционеров, а Россия была гарантом для лоялистских сил Европы. То есть традиционное партнерство России и Англии, имевшее основой принцип «технологии в обмен на ресурсы», длившееся с небольшими перерывами почти век (1734−1830-е), постепенно уступило место глухой вражде и нарастающей конкурентной борьбе.

Сюда стоит добавить и внешнеполитический аспект, а именно, спорные зоны влияния (Афганистан, Китай, Америка и Иран), где каждая сторона подозревала другую в экспансионизме на сопредельные территории.

Таким образом, в экономике и внешней политике Англия и Россия столкнулись как в Европе, так и на периферии. Нет, понятно, что ситуация была гораздо сложнее, перемены и реформы в странах Европы были нужны и традиционная власть не успевала отвечать на вызовы времени, однако, с известной долей упрощения, можно сказать, что в 1848–1849 годах в Европе в споре за лидерство сошлись Англия и Франция с одной стороны и Россия — с другой.

А на Балтике, а точнее в Дании, «весна народов» привела к первой Шлезвигской войне. Там 20 января 1848 года умер датский король Кристиан VIII. Детей у него не было, и власть решили отдать его наследнику по женской линии — Фредерику VII. Но тут взорвался Шлезвиг. Согласно договору Рипе 1460 года, герцогство Шлезвиг было пожаловано датскому королевскому дому, однако последний король из династии Ольденбургов скончался. Правда, остался еще Фредерик VII, но «кудель мечу не наследует».

Если убрать все эти ссылки на старые трактаты и попытаться разобраться в смысле происходящего, станет понятно, что Шлезвиг хотел всего двух вещей: во-первых, присоединить когда-то отторгнутый у него Гольштейн; во-вторых, интегрироваться в Германский союз, хотя бы в тот же самый «Цолльферайн». Надо сказать, что Гольштейн, Шлезвиг и Лауэнбург были чисто немецкоязычными территориями, тяготеющими к Пруссии.

18 марта 1848 года Фредерик VII принял конституцию, а 20 марта в Копенгагене прошел слух — восстал Шлезвиг. Что делают демократы и либералы, если один из регионов пытается отколоться от страны? Конечно же, объявляют этот район неотделимой частью, которую они готовы оставить даже без людей, но обязательно своей, и посылают туда армию.

Самое смешное, что никакого восстания не было. Просто в столицу Дании прибыли депутаты из Шлезвига с просьбой разрешить вступить Шлезвиг-Гольштейну в Германский таможенный союз. 23 марта шлезвигские депутаты вернулись в Киль и рассказали о «теплом приеме» в столице. 24 марта Шлезвиг действительно объявил об отделении. В этот же день было сформировано временное правительство, объявлен прием ополченцев в добровольческий корпус. Министерство обороны возглавил принц Фридрих фон Ноэр, часть датских войск, набранных из местных, перешла на сторону восставших, и через три недели Шлезвиг имел под ружьем 8900 человек. 27 марта в герцогство прибыли известный авантюрист Куноцу Ранцау-Брайтенбург и немецкий кондотьер полковник баварской армии Людвиг фон дер Танн. Они стали командирами новых добровольческих корпусов, сформированных из пруссаков и немцев, прибывших на помощь кильскому правительству. Главной действующей силой оказались именно прусские офицеры и солдаты, поскольку, как мы с вами помним, прусская армия, хотя и была небольшой, но имела огромный кадровый резерв из военнослужащих запаса.

Дания же начала готовить флот, чтобы высадить армию вторжения в Шлезвиге. Вечером 25 марта из Копенгагена вышли в море 20-пушечный корвет «Najaden», 8-пушечный колесный пароход «Geiser» и бриг «St. Thomas» под общим командованием барона Фридриха Дюкринк-Холмфельда. 28 марта отряд подошел к Фленсбургу для разведки и одновременно — для доставки прокламации от нового короля «добрым шлезвигцам». Были высажены парламентеры, которые вернулись на корабль только к ночи и сообщили, что город уже в руках повстанцев. Пароход «Geiser» попытался приблизиться к пирсу, но был обстрелян из крупной артиллерии порта. Датский корабль не ответил на обстрел и отошел.

Повстанцы решили продолжать наступление на Обенро (Aabenraa), расположенный в Оберно-фьорде, однако их отряды на побережье были внезапно обстреляны бригом «St. Thomas» и в ужаснейшем беспорядке бежали к основным силам. Шлез-вигцы под покровом ночи с 30 на 31 марта атаковали город с запада, где корабельная артиллерия не могла их достать, и к утру город захватили. Утром Дюкринк-Холмфельд узнал, что Обенро пал. В тот же день он получил подкрепление — 8-пушечный пароход «Hekla». Призовая партия с «St. Thomas» нагло подошла к пароходу «Christian der Achte», стоявшему у причальной стенки. Моряки датского флота были встречены толпой любопытных, причем среди них были как гражданские, так и ополченцы. Матросы, не обращая внимания на зевак, деловито спустились на пароход и начали готовить его к выходу в море. Ополченцы пытались этому помешать, но подошедшие на подмогу две лодки высадили десант и имитировали штыковую атаку, от которой все любопытствующие разбежались. Далее на берегу были выставлены две небольшие пушки, под их прикрытием на «Christian der Achte» был погружен уголь, и пароход уведен в открытое море.

Этот пароход был сразу же превращен датчанами в войсковой транспорт; на него погрузили эскадрон драгунов, лошадей, пушки и доставили их к острову Эльс. Надо сказать, что на датский флот возложили чисто транспортные функции, и вполне возможно, датчане бы справились, если бы 5 апреля шлезвигцы не обратились за помощью к немцам, а 8 апреля Германский союз не объявил бы Дании войну. 9 апреля у Бау (Bau) датские войска предсказуемо одержали победу над повстанцами, классически разбив их по частям, но уже 10 апреля в Шлезвиг начали прибывать прусские войска. 6 тысяч добровольцев генерала Врангеля (шведа по национальности) при незримой поддержке 12 тысяч пруссаков (которые в дело не вступили, но угрожали флангу датской армии) не оставили шансов 2000 солдат Фредерика Лессо. Датчане были разгромлены и бежали. У Оверсё к шлезвигцам на выручку пришли солдаты Ганновера и Мекленбурга. Примерно 10 тысяч человек атаковали датских егерей и полк драгун с двумя орудиями. Датчане бились отлично, но вскоре порох у них начал кончаться, и они были вынуждены отступать. 28 мая 1848 года у города Дюббель датчане отыгрались, превосходящими силами внезапно атаковав Врангеля, немцы, понеся большие потери, отступили, но и датчане отошли к Эльсзунду.

Получилось, что датские силы, выдворенные с материка, отошли к островам Эльс, Фюн и к Северной Ютландии. В этой ситуации флоту была поставлена задача блокировать любые попытки повстанцев и немцев переправиться на острова. 29 апреля датские фрегаты «Havfruen» и «Thetis», корвет «Flora» и несколько небольших судов начали блокаду всех немецких портов, прилегающих к Шлезвигу.

При этом неожиданную помощь Дании оказала… Швеция, ее извечный враг. Шведы в провинции Сконе объявили набор добровольцев и к маю предлагали переправить в Данию 15-тысячный корпус, вооруженный и оснащенный всем необходимым. В Мальмё шведами была предоставлена площадка для переговоров датчанам и немцам, при этом Швеция выступала посредником, а Англия — гарантом принятых решений. Вроде бы договорились о прекращении огня, но генерал Врангель соглашение не подписал, «демонстрируя немецкую двуличность».

В июле на Фюн прибыли первые 3500 шведских волонтеров в качестве подмоги датчанам. Фрегаты «Bellona», «Gefion» и «Thetis» составили военно-морские силы прикрытия. Балтику закрывали «Havfruen» и «Freia».

Казалось, владение морем сделает дело, и мятеж будет быстро подавлен. Но тут. Началось все с Фленсбурга. Корвет «Najaden» решил обстрелять позиции повстанцев, но неожиданно наткнулся на 4-пушечную батарею противника, которая начала огонь калеными ядрами. Корвет получил несколько попаданий, на помощь ему пришли датские канонерки, батарея была приведена к молчанию, но корвет ушел на ремонт и далее на слом. Выводы датчане из этого боя не сделали, и, как показало будущее, зря. Но обо всем по порядку.

25 августа все-таки было заключено перемирие сроком на семь месяцев. Согласно соглашению, Дания имела право держать на Эльсе 2000 солдат, столько же пруссаков оставалось в Шлезвиге. Пользуясь перемирием, обе стороны начали наращивать силы. Фон дер Танн занялся реорганизацией шлезвигской армии и достиг больших успехов. Датчане же вооружили несколько кораблей и создали дополнительно два сухопутных корпуса. Теперь датский флот мог выставить в море 84-пушечный линкор «Christian VII», фрегаты «Bellona», «Gefion», «Rota», «Havfruen», «Freia», «Nimphen» и «Thetis», корветы «Najaden», «Galathea» и «Flora», бриги «St. Thomas», «Mercurius», «Ornen» и «St. Crouix», колесные пароходы «Hekla», «Geiser» и «Skirner», а также мелкие суда, канонерки, патрульные шлюпы и мобилизованные гражданские пароходы.

26 марта перемирие было продлено еще на восемь дней, но потом начались военные действия. 3 апреля линкор «Christian VII», фрегат «Gefion», а также колесные пароходы «Hekla» и «Geiser» решили войти в Эскерн-фьорд, чтобы создать плацдарм для высадки войск. И далее произошла катастрофа.

На тот момент сепаратисты создали в Эскернфьорде две батареи: северная имела четыре 18-фунтовых орудия, южная — две 84-фунтовые бомбических пушки, две 24-фунтовые и две 18-фунтовые обычных пушки. Командовал импровизированным фортом капитан Юнгманн, в штате батарей находились 91 солдат и пять офицеров. Когда датские корабли были замечены при входе во фьорд, на подмогу крепости были присланы батальон готторпских егерей и батарея полевых 8-фунтовых орудий, которые установили прямо на пляже.

Получается, что всего у шлезвигцев и пруссаков было 14 орудий, тогда как линкор и фрегат в совокупности (48+84) 132 орудия. У повстанцев было только четыре тяжелых орудия, у датчан — тридцать 30-фунтовок на «Christian VII», две бомбические 60-фунтовки плюс сорок шесть 24-фунтовок на «Gefion», то есть 78 крупных орудий. Казалось, исход поединка батареи и кораблей не вызывает сомнений.

Утром 5 апреля 1849 года погода прояснилась, «Christian VIII» и «Gefion» снялись с якоря и пошли внутрь бухты своим ходом, пароходы остались на входе. Встали они так, чтобы работать на оба борта и одновременно вести обстрел и северной, и южной батареи. Благо, обладая 132 орудиями против десяти крепостных и четырех полевых, считалось, что можно не заморачиваться опасениями от проблем со стрельбой на два борта.

Северную батарею, состоящую их обычных пушек, подавили довольно быстро, но вот с южной возникли проблемы: несколько попаданий 84-фунтовых бомбических пушек оказались фактически фатальными. Сначала два ядра в корму получил «Gefion», который потерял руль, набрал воды и спешно начал тушить пожар. Капитан Майер срочно поднял флаг бедствия, чтобы пришли датские пароходы и вывели фрегат из зоны огня. Смог подойти пароход «Geiser», которому после нескольких неудачных попыток удалось-таки оттащить фрегат из зоны действия батарей.

На «Christian VIII» же события приняли ужасный оборот. Две 84-фунтовки в нескольких залпах дали в линкор три попадания, и он загорелся. Далее был поднят сигнал бедствия, подошли пароходы, но попали в зону действия полевой батареи и сами получили существенные повреждения.

В 12.30 датчане попросили перемирия. Сепаратисты согласились, чтобы использовать это время для пополнения боекомплекта и подвоза полевых кухонь. В 16.00 бой возобновился. «Gefion», получив еще одно попадание из 84-фунтовки, выбросил белый флаг; на «Christian VIII» перебило якорные канаты и развернуло кормой к Южной батарее, и вскоре корабль просто начал гореть от частных попаданий бомбических пушек. В 18.30 датский линейный корабль поднял белый флаг. К этому времени пожар на «Christian VIII» столь разросся, что команда начала спешно покидать корабль. Примерно в 20.00 раздался взрыв, и 84-пушечный линейный корабль просто растворился в воздухе.

Потери шлезвигцев: четверо убитых, 18 раненых, потеряно одно орудие. Потери датчан: два корабля, 132 орудия, 134 человека убитыми, 38 ранеными и 936 пленными. Поражение было и сокрушительным, и унизительным.

Это подвигло немцев, чьи порты блокировал датский флот, выйти в море и попробовать дать бой датчанам. В Бременхаффе-не была быстро сформирована маленькая флотилия из трех маленьких пароходов — 9-пушечного «Barbarossa» и 14-пушечных «Hamburg» и «Lubeck». 4 июня флотилия вышла в море, и у Гельголанда дала бой датским кораблям — парусному корвету «Valkyrien» и пароходу «Geiser». Немцам удалось сблизиться с корветом, который начал отступать к Гельголанду, чтобы навести пароходы на фрегаты «Thetis» и «Rota». Однако на помощь корвету подошел «Geiser», и немцы развернулись, взяв курс на свою бухту.

Блокирующие эскадры датчан после инцидента были усилены еще одним спешно приведенным в готовность линейным кораблем и несколькими фрегатами.

5 июля 1849 года в тяжелейшей битве у Фредерики датчанам удалось снять осаду с города и нанести тяжелое поражение сепаратистам. Битва велась на рассвете в туман, датчане должны были атаковать четыре мощно защищенных редута, что они и сделали. 6 июля, шлезвигцы бежали, потеряв до 3000 человек убитыми и ранеными. Датчане потеряли вдвое меньше.

10 июля под давлением России и Англии Пруссия была вынуждена согласиться на перемирие с Данией. Согласно его условиям, Шлезвиг должен был быть переведен под управление особой комиссии с участием представителей Великобритании, России и Пруссии, а Гольштейн — под управление Германского союза.

В апреле 1850 года было предложено заключить мир на основе status quo ante bellum. При этом датский король обратился к Николаю I как к правопреемнику Екатерины, которая в далеком 1773 году гарантировала Дании территориальную целостность и передачу Шлезвига Копенгагену в вечное владение. Царь ответил, что если датчане в ближайшие сроки сами не решат вопрос, то русские проведут там спецоперацию «принуждения к миру» по типу своих действий в Венгрии, и это сильно напугало Берлин. К тому же на тот момент Пруссия и Австрия были на грани войны, и единственное, что мог сделать Фридриха Вильгельм IV, чтобы в предстоящем противостоянии сделать Россию своим союзником, это восстановить статус-кво в вопросе Шлезвига. Проблема была в Эрфуртском союзе.

Еще в революционный год Фридрих Вильгельм IV сообщил, что не прочь стать во главе объединенной Германии. При этом он отказался от создания новой аморфной структуры по типу Священной Римской империи, сообщив, что хочет стать королем Германии, а не императором очередного Сейма. Естественно, этому воспротивилась Австрия, которой удалось перетянуть на свою сторону Баварию, Саксонию, Ганновер и Вюртемберг. Кроме того, Австрия обратилась к России, сообщая, что прусский король своим решением нарушает положения Венского конгресса и Священного союза. По сути речь шла о главенстве в Германии. Именно поэтому 10 июля 1850 года Пруссия вышла из войны с Данией, надеясь на благорасположенность Николая I.

Надо сказать, что первый раунд англичане и французы проиграли — революции 1848 года в Австрии, Бельгии, Италии, Германии и Австрии были подавлены. Однако сдаваться никто не собирался. И в 1853 году очередной виток «восточного вопроса» стал причиной нового столкновения двух мир систем.

Крымская война, будучи не таким глобальным конфликтом, как Наполеоновские войны, оказала на дальнейшие события гигантское влияние. И главным последствием тут можно назвать жажду реванша России, причем не в экономике, а во внешней политике. Именно это было целью всех последующих усилий Петербурга на дипломатической арене. К 1860-м в мире сформировалось два военно-политических блока: это Англия и Франция с одной стороны и Россия, Пруссия и США — с другой. Ради мести Австрии, занявшей во время Крымской войны антироссийскую позицию, царь Александр II согласился на объединение Германии (то, что пытались предотвратить 150 лет все русские цари начиная с Петра I) под началом Пруссии и на военный разгром Берлином сначала Австрии, а потом и Франции. В США в 1861–1865 годах происходила гражданская война, которую часть современных исследователей считает запоздавшей «революцией 1848 года». Тем не менее Вашингтон в 1860−1870-е годы был верным союзником России и Пруссии, помогая обеим странам как технологиями, так и дипломатией.

После победы Бисмарка над Францией коалиция Пруссии, России и США постепенно распалась. Во-первых, США уже мало заботили европейские дела, и Вашингтон решил сосредоточиться на Новом Свете, во-вторых, сыграла свою роль и экономическая конкуренция. Дело в том, что после победы Севера в гражданской войне основным экспортным товаром США стал не хлопок, а пшеница. Вот как этот рост выражался в цифрах: на 1861 год собрано 60 миллионов гекалитров, продано 4,9 миллиона гекалитров; на 1863 год собрано 48 миллионов гекалитров, продано 8,9 миллиона гекалитров; на 1864 год собрано 45 миллионов гекалитров, продано 10 миллионов гекалитров. В денежном выражении вывоз пшеницы из США возрос с 552 миллионов долларов в 1850-е годы до 1,808 миллиарда долларов в 1870-е.

Вашингтон стал отдаляться от Петербурга, однако прямо антироссийской политика США стала только в начале XX века при Теодоре Рузвельте. Примерно в это же время началось медленное и осторожное сближение США и Англии.

У Англии после 1871 года была довольно тяжелая ситуация: она фактически лишилась союзников в Европе и Америке. Но, умело ведя дипломатию, пугая своих противников несуществующими угрозами, играя на противоречиях, сумела даже нарастить свое могущество, поэтому период 1871–1904 годов вошел в историю под названием «Блестящая изоляция».

Какая же ситуация сложилась на Балтике? До Крымской войны России на Балтике полагалось иметь «двухдержавный стандарт», то есть русский Балтийский флот должен был быть сильнее совокупных морских сил Швеции и Дании.

В Крымскую всё совершенно изменилось. Во-первых, два русских флота получили противников, воевать с которыми вообще не рассчитывали. Речь, конечно же, об Англии и Франции. Кроме того, с 1854 по 1856 год произошел скачок технологий, появились новые типы и новые виды вооружений, против которых старые парусные корабли эффективно действовать не могли. Проще говоря, промышленная революция выплеснулась в военное дело и полностью изменила взгляды как военных, так и правителей.

Глава морского штаба великий князь Константин Николаевич во всеподданнейшем отчете 1855 года писал императору Александру II: «Вследствие переворота, произведенного во флотах всех наций введением винтового двигателя, все прежние парусные суда наши должны быть заменены судами паровыми…»

На 1853 год Балтийский флот составлял 26 линейных кораблей, девять фрегатов, девять пароходов плюс мелкие суда. В 1856 году — 22 корабля, 14 фрегатов, одиннадцать пароходов, около 60 паровых канонерских лодок плюс мелкие суда. На 1861 год — 11 линейных кораблей, пять фрегатов и мелкие суда.

Сразу после Крымской войны в русском морском штабе решили перейти к концепции «крейсерской войны». Контрадмирал Иван Шестаков продавил идею закладки винтовых клиперов. В записке Константину Николаевичу он писал: «Вместо обороны я предлагал нападение в уверенности, что, утомленный инерцией сил наших, кипучий начальник примет идею с радостью. Появление наших крейсеров в океане, тогда как неприятель запирал нас в наших портах, было бы самым удачным сопротивлением неравной силе. Я предлагал приступить тотчас к постройке в Архангельске шести шхун, указал человека, способного на партизанское дело, и выставил, как мог, весь ужас лондонской биржи при первой вести о нападении русских крейсеров на английскую коммерцию. <…> Туманы Белого и Ледовитого морей заставляли блокирующие Архангельск неприятельские эскадры уходить ранней осенью. Под их же покровом могла выйти в океан партизанская эскадра с назначением, ясно и определенно выраженным в английских морских законах: „жечь, истреблять и топить“ всё вражье, попадавшееся под руку».

При этом из-за технологического отставания Россия стала строить не высокотехнологичные корабли, а пользоваться устаревшими разработками. Так были оснащены паровыми машинами парусные линейные корабли: 74-пушечные «Константин» и «Выборг» и 84-пушечные «Гангут» и «Вола». Построенные новые винтовые 84-пушечные «Орел» и «Ретвизан» и 11-пушечный «Император Николай I» обладали плохой мореходностью — даже при малейшем волнении нельзя было использовать нижние пушечные порты.

И строилось это всё тогда, когда Франция заканчивала постройку полностью броненосного «Глуара», а Англия — «Уорриора». Русское морское ведомство просто копировало чужие решения с задержкой и жаловалось на горькую судьбу. Константин Николаевич писал: «Переворот в кораблестроении совершенно изменил отношение морских сил России к силам морских держав. Мы находимся ныне в положении беззащитности с моря, и не только наступательная, но и оборонительная война с морскими державами в настоящее время для России невозможна». Или цитата из записок директора канцелярии морского министерства К. А. Манна: «Это было постоянное пересоздание флота на началах, каждый раз не имеющих ничего общего с прежними. Корабельная архитектура была поколеблена в самых существенных своих основаниях».

Понимая, что морской штаб не может осмыслить прогресс в военном деле и совершенно не знает, куда двигаться, в определенный момент решили — а. не будем ничего делать вообще. Мол, промедление с внедрением броненосного судостроения в России — это вполне мудрая политика, направленная на изучение чужого опыта использования новых типов кораблей.

Наверное, следовало бы определить доктрину, согласно которой надо будет строить новый флот. Определить его задачи — и на ближайшее будущее, и, например, лет на пять вперед. Более того, из-за того, что побережье России представляет четыре слабо связанных между собой театра военных действий, следовало определить, какой театр будет главным, а какие — вспомогательными. Где держать основные силы, а где ограничиться морской обороной? Какие типы кораблей строить и чего добиваться?

Ничего этого не было сделано.

Однако проблема была в том, что мировые кризисы никуда не делись, а участие в них России как одной из великих держав было предопределено заранее. В 1863 году, во время восстания в Польше, так и случилось.

Морской штаб решил отправить к Нью-Йорку и Сан-Франциско две русские эскадры. Самое плохое в этой ситуации то, что сначала Россия выслала крейсера в море, а потом в правительстве и морском штабе начали думать. Цитата из В. П. Костенко «На „Орле“ к Цусиме»: «Особый комитет под председательством генерал-адъютанта Крыжановского признал, что Кронштадт нельзя защитить одними береговыми укреплениями при нападении с моря». То есть получилось, что, выслав корабли, морской штаб оставил столицу без защиты.

И далее началось лихорадочное решение проблемы постфактум. Морское министерство, чтобы обезопаситься от вмешательства англичан, решило строить мониторы для защиты Кронштадта и балтийского побережья. Потом пришли к тому, что для обороны этого недостаточно и нужна броненосная флотилия. В 1864-м петербургские верфи судорожно, с полным напряжением сил приступили к постройке однобашенных мониторов с двумя орудиями в башне типа «Стрелец» и одного двухбашенного типа «Смерч». Одновременно строились две плавучие броненосные батареи, обрастали бронёй фрегаты «Севастополь» и «Петропавловск». Все боевые единицы вошли в состав флота к кампании 1864 года.

На постройке первых 15 броненосных кораблей за один год сформировалась молодая судостроительная промышленность. Она послужила основой для дальнейшего роста броненосного флота.

Надо сказать, что первую броненосную батарею «Первенец» заказали в Англии, а по ее подобию на русских верфях построили еще две: «Не тронь меня» и «Кремль». Кроме того, были заложены десять однобашенных мониторов типа «Ураган» и двухбашенная броненосная лодка «Смерч».

В 1862 году началась Вторая Шлезвигская война. Начнем по порядку. После проигрыша в Крымской войне Пруссия была выбрана российской дипломатией «орудием мести» в отношении коварной Австрии. На тот момент политику Пруссии возглавил Отто фон Бисмарк, который решил использовать все возможности, чтобы объединить Германию под главенством Берлина.

Меж тем в Дании начался очередной династический кризис. Датский король Фредерик VII, о котором мы говорили в одной из предыдущих частей, вел, как говорят историки, «невоздержанный образ жизни», то есть сильно любил злоупотребить алкоголем, едой и женщинами. Естественно, это не прошло для организма даром, и он внезапно умер 15 ноября 1863 года. Надо сказать, что перед смертью он активно занимался приготовлениями к войне, поскольку в 1858 году объявил Шлезвиг и Гольштейн неотъемлемой частью Дании, а Германский союз не признал это постановление и угрожал началом боевых действий. И опять вопрос о Шлезвиге и Гольштейне подвис в воздухе. Прусский канцлер срочно созвал заседание общегерманского парламента во Франкфурте, где потребовал ввести войска на спорные территории. Согласно постановлению от 13 октября 1863 года (еще до смерти Фредерика VII), объединенные войска Пруссии, Австрии, Саксонии и Ганновера должны были оккупировать Гольштейн и Лауэнбург.

Надо сказать, что Фредерик VII был последним датским королем из династии Ольденбургов, и кто взойдет на престол, было совершенно непонятно. Пока что датчане склонялись к дому Глюксбургов и посадили на престол тамошнего герцога, Кристиана. Новый король подтвердил постановление Фредерика о Шлезвиге как о неотъемлемой части Дании.

Бисмарк тут же вытащил из своих запасников Фридриха Августенбургского, герцога Шлезвига, который заявил свои права на территории, основываясь на том, что в обоих герцогствах действовало салическое право, то есть передача наследства только по мужской линии.

Датский король умер 15 ноября. 18 ноября Кристиан подписал положения о Шлезвиге. 23 декабря датские войска вошли на территорию герцогств. Датчане надеялись на поддержку сразу двух великих держав — России и Англии. Для англичан был важен предсказуемый контроль Датских Зундов, для России же было бы нежелательно резкое возвеличивание Пруссии.

Тем не менее и Россия, и Англия заняли пропрусскую позицию. Премьер-министр Англии лорд Пальмерстон писал: «Нынешняя Пруссия слишком слаба для того, чтобы в своих действиях быть честной и независимой. И, принимая во внимание интересы будущего, крайне желательно, чтобы Германия, как целое, сделалась сильной, чтобы она оказалась в состоянии держать в узде обе честолюбивые и воинственные державы, Францию и Россию, которые сжимают ее с Запада и Востока. Что касается Франции, мы хорошо знаем, как беспокойна и задорна она и как в любой момент из-за Бельгии, из-за Рейна или из-за какой-нибудь другой области, могущей быть завоеванной без особого труда, она готова начать войну. Что касается России, то она со временем превратится в державу, по величине напоминающую древнюю Римскую империю». Эдакое неуклюжее оправдание агрессии.

В этой ситуации Бисмарк мог разобраться с датчанами один на один, но все же решил, что Пруссии выгоднее пока что действовать совместно с Австрией. Позицию же Дании поддержала только Швеция, но только морально. Мол, мысленно мы с вами.

14 января Австрия и Пруссия объявили войну Дании. 16 ноября Бисмарк выдвинул ультиматум с требованием об отмене положений новой датской конституции в течение 48 часов.

Датская армия насчитывала на тот момент 38 тысяч штыков и сабель — 16 тысяч располагались в Ютландии, и 22 тысячи заняли оборону в Шлезвиге и Гольштейне, в укрепрайоне Даневирке. Пруссаки выставили в поле 38 400 тысяч штыков, австрийцы — 20 тысяч. Командовал объединенным германским контингентом фельдмаршал Фридрих фон Врангель.

1 февраля 1864 года война началась. Пруссаки ударили по укрепрайону в Мизунде, австрийцы же при температуре −10 градусов пошли на штурм Зелька. Надо сказать, что и пруссаки, и австрийцы еще жили категориями времен Крымской войны. В атаку шли плотными колоннами, с развевающимися знаменами, офицеры гарцевали перед своими соединениями на лошадях. Датчане решили это использовать к своей пользе и, рассыпав по предполью снайперов, начали выбивать офицеров одного за другим. Потом заговорили датские пушки, попросту расстреливая колонны. Таким образом, датчане нанесли противнику большие потери. Но учитывая численное преимущество союзников, 5 февраля 1864 года датские войска под командованием Кристиана Юлиуса де Меза, которым угрожало окружение, решили отойти к Фленсубургу, при этом почему-то не использовали железную дорогу, в результате пришлось бросить почти всю тяжелую артиллерию. Решение, надо отметить, было очень спорным. Де Меза не обладал всей полнотой информации и не знал, что оборона вполне себе удержалась и никакого окружения на этот момент армии не угрожало. Тем не менее укрепрайон на границе с Пруссией решено было оставить. Этот анабасис в мороз стал одним из самых драматичных в истории Дании. Раненые умирали на морозе, было много дезертиров, часть припасов потеряли.

Меж тем австрийцы и пруссаки форсировали замерзшие реки и на следующий день догнали отступающих. У Замкельмарка датчанам с большими потерями удалось отбиться и продолжить отступление.

18 февраля пруссаки заняли Колдинг, расположенный в герцогстве Шлезвиг. А далее союзники уперлись в крепость Дюббёль. 15 марта началась бомбардировка форта, датчане отвечали, на помощь пришел и датский флот, прислав новейший двухбашенный монитор «Рольф Краке». 18 апреля пруссаки пошли на штурм, и под прикрытием артиллерии, несмотря на жестокое сопротивление датчан, прорвали-таки оборону форта.

После падения Дюббёля датская армия в панике отступила на север, уйдя на острова и сдав всю Ютландию.

Что касается морских сражений, в марте 1864 года датский флот у Рюгена смог нанести поражение прусскому флоту, а в мае у Гельголанда разбить австрийский флот под командованием знаменитого Тегетгофа. Флагман австрияков «Шварценберг» получил 80 попаданий в корпус и чуть не утонул во время боя. Но это уже ничего не решало.

А 12 мая 1864 года начались переговоры о мире. Пруссия этим воспользовалась и 29 июня внезапно начала высадку на остров Эльс, который был завоеван за два дня. Хоть какое-то боевое противодействие смог оказать пруссакам только монитор «Рольф Краке». 30 октября 1864 г. был подписан Венский мирный договор. Датский король отказывался от всех своих прав на Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург в пользу Германского союза. Но как поделить завоеванное? Только тогда Австрия как будто обратила внимание на то, что Шлезвиг и Гольштейн с Австрией не граничат. Договорились следующим образом — герцогства переходят под совместное австро-прусское управление. В то же самое время там будет проведен референдум по вопросу о том, к кому области хотят присоединиться.

Что касается России, то ведомство Горчакова примерно с 1863 года декларировало исключительно миролюбивую задачу — борьбу за мир во всем мире. Цитата из циркуляра от октября 1863 года гласила: «Сохранение мира в Европе и во всем мире — приоритетная задача Российской империи». На протяжении всей Второй Шлезвигской войны 1864 года российский МИД уговаривал Бисмарка не делать никаких территориальных захватов и вообще — удовлетвориться восстановлением справедливости. Это вывело прусского канцлера из себя: «Нельзя допустить, чтобы кровь прусских солдат была пролита напрасно. Страна не удовлетворится бесплодными лаврами».

Что касается русского присутствия на Балтике, на 1871 год российский Балтийский флот имел в своем составе 23 броненосных судна — сила вроде бы немалая. Но… опять проблема. Эти броненосные суда были столь разнородны, со столь разными характеристиками, что использовать их вместе не представлялось возможным. Если же из этого количества вычесть мониторы и броненосные лодки, пригодные лишь для действий в мелководьях, то для работы за пределами Маркизовой лужи Россия имела 12 броненосных кораблей, из них три — медленные самоходные батареи со слабыми двигателями.

Давайте сравним с германским флотом. На 1871 год у немцев имелось пять броненосных кораблей, три броненосных фрегата, две самоходные броненосные батареи, четыре бронированных корвета — всего 37 кораблей, включая парусные, плюс четыре корабля в постройке. Согласно кораблестроительной программе 1872 года, выдвинутой германским морским ведомством, которое возглавил генерал Альбрехт фон Штош, немцы должны были к 1875 году иметь на Балтике восемь броненосных крейсеров, шесть броненосных корветов, семь кораблей мониторного типа, две самоходные броневые батареи, 20 винтовых корветов и мелкие корабли [40]. Итого, если считать бронированные суда — те же самые 23 корабля, что и у России. Таким образом, к 1875 году николаевские указы о «двухдержавном стандарте» Балтийского флота превращались бы в прах — русские силы на Балтике становились бы равны германским, а если сюда прибавить шведов и датчан, то уступали бы соединенным силам балтийских держав.

Сравнив силы России и Германии по количеству, давайте посмотрим на качество. Немецкие броненосцы «Arminius» — мониторного типа, то есть ограниченно мореходны, «Prinz Adalbert» — броненосец таранного типа, построенный под влиянием Конфедеративных Штатов Америки (собственно, для них и строился, немцы его просто перекупили). Остальные корабли и фрегаты — казематного типа, самым сильным считался броненосный фрегат «Konig Wilhelm», вооруженный восемнадцатью 240-мм орудиями и пятью пушками калибром 210 мм.

Если сравнивать с русским монитором-крейсером «Петр Великий» (построенным в 1872 году явно под влиянием американского монитора «Miantonomoh»), то мы увидим выигрыш русского корабля только в артиллерии (четыре 305-мм орудия в двух башнях) и бронировании (русский корабль нес броню в 356–203 мм, немец — от 152 до 305 мм), но при этом скорость у «Петра» ниже немецкого флагмана (11 узлов против 14), мореходность — существенно хуже, водоизмещение — меньше. Ну и не будем забывать, что из-за проблем с машинами окончательно «Петр Великий» вошел в строй только в 1877 году, тогда как «Konig Wilhelm» вошел в строй и нес свою службу с 1869 года.

Собственно, прямое следствие Крымской войны — это потеря Россией региональной гегемонии на Балтике. Однако это можно было бы исправить дипломатическими мерами, так как, если Германия станет союзником России, их флоты будут не противостоять друг другу, а составлять единую силу. И действительно, на 1871 год у обеих стран отношения были просто замечательными, да и далее продолжалось всё за здравие: в мае 1873 года Россия де-факто вернулась к реинкарнации александровского Священного союза, с одной только разницей — теперь главенствующую роль в этом союзе играла Германия, а не Россия. После переговоров в Петербурге и Шенбрунне по инициативе Бисмарка был заключен Союз трех императоров: Вильгельма I, Франца-Иосифа I и Александра II. По сути, Россия, Германия и Австро-Венгрия (после 1866 года Австрийская империя стала дуалистической монархией) вновь образовали сильнейшую коалицию, доминирующую в Европе, при этом Австрия заменила в этой оси выбывшие США. Главная задумка Бисмарка, предложившего этот союз, — выступать в Европе по большинству вопросов единым фронтом. А также не дать развиться Франции (как мы с вами видим, то, что не понимал Александр I в 1814-м, вполне понял Бисмарк в 1871-м). Это давало странам-участницам кучу возможностей как для экономического, так и для военного и политического развития своих государств. Естественно, получив безопасность своих границ на западе, Петербург опять обратил свое внимание на проблему проливов. К тому же уже в 1875 году на Балканах опять начались восстания славян на турецких территориях.

Русско-турецкая война 1877–1878 годов была начата Россией при дипломатической поддержке Германии и Австро-Венгрии, причем с Австро-Венгрией имелось устное соглашение о границах раздела сфер влияния на Балканах. Из-за ошибок русской дипломатии и прямого нарушения этих соглашений к Берлинскому конгрессу Австро-Венгрия встала на сторону противников России — таким

образом плоды побед русских на полях сражений были успешно перечеркнуты. За подробностями можно обратиться к работе Игоря Козлова «По следам „Турецкого гамбита“, или Русская „полупобеда“ 1878 года» ^[41]. В России в результатах Берлинского конгресса в Петербурге обвинили Германию, а конкретно — ее канцлера, Бисмарка. Собственно, именно этот факт более всего и возмутил немецкого канцлера. И начался дрейф Берлина к более тесному сотрудничеству именно с Веной, которая теперь становилась для Германии основным партнером.

Сначала же Петербург ударили по самому больному месту — по кошельку. Германия, защищая собственного производителя, в 1879 году ввела протекционистские тарифы на зерно — главный экспортный товар России. В ответ русские перекинули войска на германскую границу, что встревожило канцлера, и он так же начал усиливать наряд сил на восточных границах. 7 октября 1879 года в Вене был заключен секретный австро-германский оборонительный договор, носивший хотя и оборонительный, но явно антироссийский характер, на что указывает прямая ссылка в статье четыре в тексте договора: «Считаясь с высказанными императором Александром на свидании в Александрове чувствами, высокие участники этого договора питают надежду на то, что для них военные приготовления России не будут в действительности угрожающими, и поэтому они не видят сейчас никакого повода для какого-либо сообщения. Но если бы эта надежда, вопреки ожиданию, оказалась ошибочной, то высокие участники этого договора сочтут долгом лояльности осведомить императора Александра, по крайней мере конфиденциально, о том, что они вынуждены будут рассматривать всякое нападение на одного из них как направленное против них обоих».

По поводу 1878 года и Берлинского конгресса Бисмарк писал: «Предлагаю кому-угодно указать мне хоть на одно русское предложение, которого бы я не принял за эти три критические года. Но князь Горчаков (канцлер Российской империи) странно относится к своим союзникам. Для него существуют лишь вассалы; когда они думают, что поступили хорошо и заслужили слово поощрения, он дает им чувствовать, что они слишком медленно поднимались на лестницу. Мне даже не раз предлагали поддержать в Вене или в Лондоне русские требования, не уведомивши предварительно, в чем они состоят».

Между странами пробежала полоса отчуждения, и вскоре (1884) в пику Берлину Россия начала искать союза с Парижем. Немецкие кредиты в русской экономике сменились на французские, и обе страны начали свой путь к конфронтации, который закончился двумя мировыми бойнями в XX веке. Именно русско-турецкая война 1877–1878 годов стала той точкой, после которой Россия и Германия разошлись в разные стороны. Получилось, что Россия своими руками создала объединенную Германию и своими же руками эту Германию сделала своим главным геополитическим врагом в XX веке, хотя выгод от союза двух стран было бы гораздо больше и для Берлина, и для Петербурга.

Тем не менее Союз трех императоров продолжал какое-то время действовать. В 1881 году Александр II был убит народовольцами, к власти пришел Александр III, который согласился на продление договора сначала до 1884 года, а потом до 1887-го.

Одновременно с этим Германия и Австро-Венгрия подписали секретный договор с Италией, и был создан Тройственный союз. Естественно, что это действие взаимопонимания с Россией не добавило, противоречия с Германией все множились и множились, в том числе и из-за позиции Австрии на Балканах, но даже в этот момент можно было еще спасти добрые отношения. В 1887 году по предложению российской стороны Берлин и Петербург заключили так называемый договор перестраховки. По его условиям обе стороны должны были сохранять нейтралитет при войне одной из них с любой третьей великой державой, исключая случаи нападения Германии на Францию или России на Австро-Венгрию.

Кроме того, Германия обязывалась оказать России дипломатическое содействие, если русский император найдет нужным «принять на себя защиту входа в Черное море» в целях «сохранения ключа к своей империи» (то есть Германия была согласна оказать России дипломатическую поддержку в захвате проливов).

Из письма Бисмарка кронприцу Фридриху-Вильгельму от 23 мая 1881 года: «В любом случае реформы, необходимые, чтобы обеспечить здоровье или хотя бы начало выздоровления Российской империи, будет провести гораздо сложнее, чем сейчас, если подписи императора будет недостаточно для вступления в силу новых законов. Абсолютная монархия, на мой взгляд, еще должна сослужить русским службу — провести необходимые хирургические операции быстро и твердо. Все образованные русские, с которыми я говорил в последние недели, ожидают немедленного исцеления всех своих недугов в случае введения конституции. Национальное легкомыслие мешает даже самым рассудительным из них подумать о том, каким же образом конституция сможет разрешить все проблемы империи. Даже совещательный сословный орган, где решения будут приниматься большинством голосов, попросту заблокирует предлагаемые императором законы, не компенсируя это парламентской инициативой. Болезненное желание русских считаться столь же цивилизованными, как и жители Западной Европы, поначалу окажется удовлетворено: ведь конституция в их глазах является таким же признаком цивилизации, как одежда европейского покроя. Но я не верю в то, что русский парламент сможет сделать правительству какие-либо практические предложения. Мне думается, что он так и не выйдет за пределы критики существующего порядка, как это происходит у всех протестных партий в нашей стране, в Вене или Италии: они могут блокировать и дезорганизовать работу правительства, но не в состоянии договориться о позитивных шагах. Но немецкая оппозиция — у нас или в Вене — быть может, не так патриотична, как русские, однако намного умнее и образованнее…»

Договор был заключен сроком на три года, однако в 1891 году сменивший Бисмарка Лео фон Каприви отказался продлять соглашение. Бисмарк ушел из власти в 1890 году, и теперь вся полнота решений принадлежала императору Вильгельму II, который был настроен антирусски, кроме того, он пришел к выводу, что немецкий рейх должен защищать себя в большей степени с помощью своего оружия, чем с помощью каких-то там союзов. В свою очередь Россия начала переговоры с Францией, и в августе 1892 года был заключен франко-русский военный союз.

Таким образом, сначала Россия своими руками создала единую Германию, а потом… с ней рассорилась. Это, как говорил Талейран, «хуже чем преступление, это ошибка».

Ситуация на 1891 г.

Одновременно с охлаждением отношений между Берлином и Петербургом росла мощь немецкого флота, и одновременно с этим падала боеспособность русского Балтийского флота. Согласно Роппу [42]«весной 1890 года, депутат и будущий морской министр Жан-Луи де Ланессан подверг внимательному изучению состояние русского флота. Ланессан был хорошо знаком с делами флота, его идеи своим происхождением обязаны во многом его общению с морскими офицерами, и предложенная им политика сосредоточения сил против Тройственного союза была принята флотом в том же 1890 году. Ланессан отмечал, что в составе Балтийского флота был лишь один старый броненосец 'Петр Великий», и еще три меньших броненосца находились в стадии достройки. На Черном море русские располагали тремя причудливыми броненосцами типа «Екатерина II», созданными для захвата проливов, и еще один броненосец того же типа находился в достройке. Русские также имели шесть довольно заурядных броненосных крейсеров, схожих по характеристикам с броненосцами-стационерами прежних дней, один удачный новый броненосный крейсер («Память Азова») и единственный бронепалубный «истребитель торговли» (построенный во Франции «Адмирал Корнилов»). В целом Ланессан справедливо счел, что сколь-нибудь значительной помощи французскому флоту флот русский оказать не сможет.

По принятой русскими после 1890 года кораблестроительной программе на Черном море были построены три новых броненосца, совершенно непохожих на «Екатерины», на Балтике же была создана примечательная коллекция разнотипных кораблей. С известной натяжкой можно сказать, что три из них были аналогами броненосцев типа «Адмирал», один — попыткой воспроизвести «Ройял Соверен» в меньшем размере, три имели отдаленное сходство с «Бреннусом», один был уменьшенным вариантом британского башенного броненосца «Найл», а еще один — на этот раз чисто русский броненосец «Гангут» — погиб во время учений в 1897 году, причем ходили слухи, что причиной гибели стала плохая постройка и сотрясения от стрельбы, из-за которых будто бы разошлись швы обшивки. Также были построены три новых крейсера: служившая яхтой «Светлана» во Франции и два гигантских броненосных крейсера «Рюрик» и «Россия», вызвавшие беспокойство англичан, в России.

Состав русского флота выглядел впечатляюще — на бумаге. Но на деле корабли были разнородны по скорости, водоизмещению, дальности плавания, защите, да и по всему остальному. Союзники России открыто признавались, что не понимают, чего Россия хочет добиться со столь разнородным флотом, в сравнении с которым Черноморский флот, состоявший в известной степени из кораблей лишь двух типов, казался даже более мощным'.

Не лучше выглядело положение и с личным составом. Ропп отмечает: «В 1890 году большинство русских морских офицеров было либо храбрыми, но не слишком компетентными аристократами, выходившими в море в основном на борту императорской яхты, либо выполнявшими большую часть работы немцами, не имевшими особых надежд на продвижение по службе. Лучшими, в основном старшинами, были опять же прибалтийские немцы. Ждать же чего-то от простых матросов — призванных во флот крестьян, необразованных и не испытывающих интереса к морю, — не приходилось. После семи лет службы, ничему не научившись, они возвращались назад в свои деревни такими же невежественными, как были в тот момент, когда уходили из них во флот. Они были совершенно не подготовлены к службе на миноносцах, и русские кочегары и машинные команды пользовались репутацией худших в Европе».

А что же Германия? Изначально в 1880е годы Германия сосредоточила свои усилия на строительстве кораблей береговой обороны (всего восемь единиц) и торпедных катеров, а в 1889 году было решено строить первую серию из четырех полноценных линкоров типа «Brandenburg». Эти корабли вошли в строй в 1892–1894 годах, оказались не особо хорошими, к тому же были недовооружены (несли шесть 240 мм орудий в трех башнях, тогда как стандарт на тот момент — 305-мм орудия). То же можно сказать и о броненосцах типа «Kaiser Friedrich III», имевших шесть одноорудийных башен с 240-мм орудиями. Выбор такого типа вооружения имел две причины. Во-первых, император Вильгельм II настаивал, чтобы корабли по своим размерам могли проходить недавно построенный Кильский канал, а это накладывало ограничения на размеры и водоизмещение броненосцев; во-вторых, вариант с 280 мм пушками был отвергнут, поскольку 240-мм орудия имели скорострельность в 2,5 раза больше при небольшой разнице в весе снаряда.

Русские ответили строительством восьми эскадренных броненосцев (Александр II', «Николай I», «Наварин», «Гангут», «Сисой Великий», «Полтава», «Севастополь», «Петропавловск») и трех броненосец береговой обороны («Адмирал Сенявин», «Адмирал Ушаков», «Генерал-адмирал Апраксин»).

Проблема была в том, что наряду с Германией еще одним вероятным противником считалась Англия, и Петербургу приходилось тратить значительные силы на создание крейсерских сил.

В общем, Россия ввязалась в гонку вооружений одновременно с Англией и Германией, и при этом имела слабую технологическую базу, менее развитую промышленность и финансовые проблемы. С другой стороны, Петербургу помогало то обстоятельство, что Англия также с тревогой следила за ростом морской мощи Германии, и, следовательно, немцы могли действовать против России только с оглядкой на Лондон.

Броненосец «Император Александр III» на Кронштадтском рейде, 1904 г. Из пяти броненосцев типа «Бородино» при Цусиме погибли четыре. Пятый — «Слава» — был достроен позже.

Фотография

Таким образом, возвращаясь к соотношению сил на Балтике, хотя номинально германский Балтийский флот был численно меньше русского (восемь крейсеров, 16 эсминцев, пять минных заградителей, четыре подлодки, одна канонерка), нарастить его немцы могли без проблем в любой момент.

Русский флот в силу незначительности своих сил и ресурсов еще перед войной избрал оборонительную стратегию, разработанную еще в 1912 году, — оборудование так называемой центральной минно-артиллерийской позиции (ЦМАП). Смысл этой стратегии — прикрыть минами и действиями легких сил (прежде всего эсминцев и миноносцев) Рижский и Финский заливы, не дав противнику использовать в узостях большие корабли и тем самым нивелировав превосходство Германии в дредноутах.

Ремарка из письма шведского военно-морского атташе в России об образованности русских морских офицеров: «Много читают, но не военно-морскую литературу».

Надо сказать, что эта концепция оказалась ошибочной: в 1915 и 1917 годах немцы сравнительно легко вскрывали позицию в Рижском заливе. В первом случае они обошлись восемью дредноутами, тремя линейными крейсерами, семью эскадренными броненосцами, 11 крейсерами, 24 эсминцами, 35 тральщиками, одним минным заградителем и темя подводными лодками. Да, немцы понесли потери (потоплены три тральщика и прорыватель заграждений, повреждены два линейных крейсера, два крейсера, два миноносца и тральщик), однако русские не смогли сдержать немцев в Ирбенах, и их потери из-за незначительности сил были на порядок тяжелее (поврежден один броненосец и три эсминца, потоплены две канонерки), если учесть что наряд русских сил для защиты Рижского залива состоял из одного броненосца, двух крейсеров, 25 эсминцев и миноносцев, одного минзага, четырех канонерок, одного гидроавиатранспорта и шести подводных лодок. Что касается планов операции и ее итогов, то немцы планировали прорвать морскую оборону Ирбен и заблокировать Ригу с моря, выставив обширные минные банки в Моонзунде. Операция изначально рассматривалась как вспомогательная, призванная помочь германской армии в захвате Риги.

К 15 августа 1915 года немецкие силы прорвали первичную оборону, однако далее планы были изменены — теперь германская эскадра планировала затруднить действие русских сил в Рижском заливе. Русские, в свою очередь, активными действиями минно-заградительных сил в меру возможностей восстанавливали защитный барьер, а действия подводных лодок (прежде всего британских, которые пришли на помощь Балтийскому флоту) частично парализовали деятельность немцев. К 20 августа 1915 года германское командование решило свернуть операцию, и связано это было именно со вспомогательной ролью морской операции. 2 августа, со взятием Митавы, немецкое сухопутное наступление выдохлось, и стало понятно, что взятия Риги с суши ждать не приходится. Таким образом, операция немцев в Рижском заливе просто становилась бессмысленной. Кроме того, не стоит забывать, что для закрепления на позициях прорыва нужны были сухопутные соединения, но десантных сил немцы для проведения операции не выделили.

Линейный корабль «Полтава». Четыре таких однотипных корабля в Первую мировую войну были единственными дредноутами Балтийского флота. Фотография. Примерно 1915–1916 гг.

Ирбенская операция германского флота, 1915 г.

В Моонзундской операции 1917 года германским командованием планировался захват островов Эзель и Даго и ошибки планирования 1915-го были учтены. Во-первых, с разложением русских сил на фронте из-за Февральской революции у немцев появилась реальная возможность взять Ригу. Во-вторых, выделение десантных сил позволяло сравнительно легко захватить острова Эзель, Моон и Даго, где русские силы были незначительны, и тем самым просто выдавить Балтийский флот в Финский залив, за линию «Ревель — Поркалла-Уд».

21 августа 1917 года немецкая армия вошла в Ригу. 29 сентября началась Моонзундская операция (у немцев она традиционно называется операция «Альбион»). Командование Германии выделило для проведения операции пять дредноутов, пять эскадренных броненосцев, один линейный крейсер, девять легких крейсеров, одна минзага плюс мелкие суда, а также 102 самолета и 25-тысячный десант. Русские силы обороны Рижского залива насчитывали два броненосца, два броненосных крейсера, один крейсер, три минных заградителя, 26 эсминцев, семь миноносцев и три подводные лодки. Острова Эзель и Даго защищали 7–8 тысяч человек, при этом дисциплина в них была отвратная. Кроме того, русские опирались на мощные береговые батареи, которые, однако, могли стрелять только в направлении моря.

Изначально немцы использовали самолеты для бомбовых ударов по островам, а также торпедоносцы против кораблей. 11 октября к Ирбенам подошел немецкий флот, и на следующий день была начата Моонзундская десантная операция. Одновременно с высадкой десанта морские силы Германии попытались подавить батарею на мысе Церель, контролирующую вход в Ирбенский пролив. Одновременно с этим немецкие тральщики расчищали фарватер от мин.

Первая мировая война, Балтийский театр (1914–1918)

Моонзундская операция германского флота, 1917 г.

К 15 октября Эзель был захвачен, а батарея на мысе Церель атакована с суши и капитулировала. Немцы вошли в Рижский залив. 16 октября произошел бой в заливе Моонзунд, 17-го — бой на рейде Куйвасту. Из-за неравенства в силах он закончился поражением русской эскадры и затоплением броненосца «Слава», который из-за повреждений в бою набрал в себя много забортной воды и не мог пройти мелководным Моонзундским проливом.

Итог операции: немцам всего за шесть дней активных действий удалось захватить Моонзундские острова, а также вытеснить русский Балтийский флот из Рижского залива. По морским потерям: немцы разменяли четыре погибших эсминца и тральщик на русские броненосец и эсминец.

Таким образом, на 19 октября 1917 года немцы стали полновластными хозяевами Балтийского моря, исключая Финский залив. Однако гегемония эта длилась недолго, поскольку успехи на второстепенном для немцев морском театре не могли компенсировать их провала в Северном море. Еще в 1916 году в Ютландском сражении немецкий флот смог нанести англичанам чувствительные потери, но общую негативную для себя стратегическую ситуацию не переломил. В результате он ушел в глухую оборону, и активные действия предоставил подводным лодкам. Попытка решить войну на море с помощью подводных сил была обречена на провал — по сути, это была попытка перевода войны из военной области в экономическую, то есть попытка заставить англичан нести несообразные обстоятельствам финансовые потери от атак на торговые суда.

Введение системы конвоев с одной стороны и вступление в войну с Германией США с другой свели успехи немецких подводных лодок к нулю, и к 1918 году Германия окончательно проиграла войну на море. Итог — сдача всего немецкого флота 25–27 ноября 1918 года на милость победителя.

Таким образом, безусловная гегемония немцев на Балтике продержалась ровно год.