В 22.00 сотрудники охраны мэрии Градовска начинали традиционный обход. Дежурившие в этот вечер Сидорчук и Лапин вышли на улицу и направились вокруг пятиэтажного здания, высматривая, есть ли свет в каком-нибудь окне. Света нигде не наблюдалось, за исключением лестничных пролетов, и это означало, что все работники мэрии покинули свои кабинеты. Даже в левом крыле третьего этажа окна были темны, хотя именно там свет обычно горел дольше всех.

В левом крыле находились кабинеты мэра и сотрудников его Аппарата, то есть тех, кто непосредственно работал на главу города. Мэр редко приезжал на службу раньше девяти утра, но часто уезжал после десяти вечера. И всегда с ним оставались, помимо секретаря, кто-то из помощников, а то и не один, и почти непременно руководитель Аппарата. На сей раз все разъехались после восьми.

Завершив обход здания с внешней стороны, Сидорчук и Лапин принялись за осмотр внутренних помещений. Они шли по коридорам, этаж за этажом, выключая освещение и проверяя, заперты ли двери кабинетов. Почти каждый день обнаруживался кто-то из припозднившихся, охранники делали при этом пометку в блокноте, но нынче блокнот остался пустым.

В левом крыле третьего этажа Сидорчук и Лапин первым делом направились в самый торец, к двери приемной мэра, удостовериться, что она опечатана по всем правилам. Правила, как всегда, были соблюдены, впрочем, ничего другого они и не ждали: если бы кто-то без предупреждения попытался нарушить печать, немедленно бы сработала сигнализация. Но инструкция требовала дополнительной проверки, и охрана эту инструкцию дисциплинированно выполняла.

Никто из сотрудников Аппарата не отличался забывчивостью и сроду не оставлял свой кабинет незапертым, однако Сидорчук с Лапиным, двинувшись по коридору в обратном направлении, методично подергали все дверные ручки. Последней была дверь, на которой, в отличие от прочих, не висело никакой таблички. Однако же все, кому полагалось, и так знали, что здесь находится кабинет Леонида Борисовича Бузмакина – человека, официально занимающего солидную, но все же далеко не самую высокую, должность советника мэра и при этом неофициально обладающего совершенно особым статусом его лучшего друга.

– Сегодня утром разнос устроил, – недовольно покривился Сидорчук в сторону двери. – Снег, видите ли, у служебного входа до асфальта не счистили. А как его счистишь-то, когда он сыпет и сыпет? Дворники и так спозаранку скребли. Они скребут, а с неба валится.

– Ну-ну, – покивал Лапин. – Бузмакин сам как на голову свалится, так придавит до самого асфальта.

И охранники дружно вздохнули. Вот ведь тип этот Бузмакин – с виду ничего особенного, а силища!.. А чего удивляться? Друг большого человека. Самого, можно сказать, большого в этом городе.

Сидорчук неприязненно покосился на безымянную дверь, словно она была в чем-то виновата, вознамерился двинуться дальше, но притормозил, насторожившись. По низу тянуло холодом.

– Дует вроде, – проговорил он озадаченно. Нагнулся, поводил ладонью. – Точно, дует.

– Окно, что ли, забыл закрыть? – спросил у напарника Лапин и сам же ответил: – Проветривал, небось, и куда-то быстро сбёг. А окно закрыть забыл. А ночью мороз вдарит, батарея разморозится, Бузмакин шум до потолка поднимет. И будут ему все виноваты.

И охранники вновь дружно вздохнули. И шум поднимет, и виноваты все будут – это уж наверняка. А потому надо топать на первый этаж, на пост у главного выхода, за запасными ключами.

– Ладно, я схожу, – сказал молодой и покладистый Лапин.

– Сделай доброе дело, – откликнулся Сидорчук, которому еще днем новые ботинки успели натереть пятки, а лифт уже отключили.

Вернулся Лапин довольно быстро, причем вместе со старшим по смене Саньковым, и Сидорчук подумал, что оно, конечно, правильно. По инструкции, присутствие «старшого» требовалось только тогда, когда вскрывали кабинеты мэра и его заместителей. Но это же Бузмакин!.. Уж лучше перебдеть, чем недобдеть.

Дверь распахнулась, и из комнаты со свистом вырвался поток морозного воздуха, который беспрепятственно проникал в кабинет через приоткрытое окно.

– К утру точно бы батарее каюк! – ужаснулся Лапин.

– Это уж да… – солидно изрек Саньков, включил свет и огляделся. – Похоже, Леонид Борисович сильно куда-то заспешил, вон и телефон свой забыл, – кивнул он на стол, где на самом видном месте лежал мобильник. – Может, вернется еще? Куда он без телефона-то? – И тут же насупился. – Вернется, поди, а мы тут кабинет его вскрыли. Еще выговаривать начнет…

– А если не вернется? Выморозится весь кабинет, и батарея, опять же… А нам потом по башке настучат. Как пить дать, настучат! – то ли утешил, то ли пригрозил Лапин и двинулся к окну.

Он аккуратно обогнул стол, чтобы, ни приведи господь, не сдвинуть ни одну бумажку, потянулся к фрамуге и…

Лапин вскрикнул так, словно ему в буквальном смысле слова чем-то шарахнули по голове.

– Здесь… здесь… – Он обалдело выпучил глаза и принялся тыкать пальцем куда-то в пол.

– Что здесь?! – тут же ринулись от двери напарники.

Между оконной стеной и письменным столом лежал, скрючившись, Леонид Борисович Бузмакин. В спине у него торчал нож.

Аркадий Михайлович знал, что это закончится скандалом, – скандалом и закончилось. Все праздники сестра Софочка молчала, терпела, крепилась, но сегодня, спустя десять дней после Нового года, взорвалась.

Нет, она не шумела, не кричала и тем более не била посуду. Столь неинтеллигентных, по ее мнению, поступков она не допускала. Но лучше бы она шумела, кричала и била посуду! Профессиональный психолог Аркадий Михайлович Казик знал: чем больше Софочка сдерживается, тем страшнее будут последствия.

Утром, как только он вышел из своей спальни, сестра сказала тоном, не терпящим возражений:

– Вставай на весы!

– Зачем, душенька? – изобразил полное непонимание брат.

– Хочу посмотреть, сколько ты прибавил в весе за праздники.

– А почему я должен был прибавить? Я ведь не рождественский гусь, – попытался отшутиться Аркадий Михайлович, но был цепко ухвачен за пухлое плечо и едва ли не силком препровожден в ванную, где лежали напольные весы.

В принципе Аркадий Михайлович вполне мог оказать достойное физическое сопротивление – ну, хотя бы потому, что был хоть и на голову ниже сестры, однако же раза в два ее тяжелее. Но это не имело никакого смысла. Что касалось веса, то на самом деле у Софьи Михайловны его было гораздо больше… в моральном плане. Тощая, как хворостина, она служила вечным примером толстому Аркадию Михайловичу. Женщина с железным характером, она являла собой вечный укор слабохарактерному по части еды брату.

Да, Аркадий Михайлович мог воспротивиться, но покорно водрузился на весы. Какой смысл устраивать акции протеста, если они все равно будут жесточайше подавлены?

– Та-а-к… Плюс три килограмма… – угрожающе проговорила пример и укор. – За десять дней три килограмма! Ты умолял меня, чтобы я дала тебе есть все, что ты захочешь, и столько, сколько захочешь. Ты уверял, что какие-то десять дней ничего принципиально не изменят. И вот пожалуйста! Три килограмма! Ты получишь инфаркт и инсульт! Хотя, может, ничего не получишь, потому что просто лопнешь! Я устала биться за твое здоровье, которое непременно однажды рухнет под тяжестью твоего веса… Но я все равно буду за тебя бороться! Так и знай!

– Ну это же праздники!.. Новый год!.. – взмолился Аркадий Михайлович. – Совершенно невозможно сидеть в такие дни на диете. Это, в конце концов, бесчеловечно!

– Бесчеловечно? Заботиться о тебе – бесчеловечно? – угрожающе уточнила Софья Михайловна и, прежде чем Аркадий Михайлович успел произнести хоть слово, ледяным тоном, какой всегда у нее бывал в минуты крайнего возмущения, принялась выговаривать, что она думает об обжорстве, изворотливости, лживости и прочих пороках брата.

Все это Казик слышал много раз и много раз каялся, соглашался, давал обещания, а затем вновь объедался, изворачивался и обманывал. Так продолжалось долгие годы и, судя по всему, конца этому не было видно даже в самый сильный бинокль.

Звонок на мобильник раздался в тот самый момент, когда сестра пообещала самую страшную кару: еду, состоящую сплошь из капустных котлет, свекольной запеканки и обезжиренного творога. От ужаса Аркадию Михайлович показалось, что его и впрямь сейчас хватят инфаркт и инсульт.

– Да! – перепуганно крикнул он в трубку и услышал удивленное:

– Аркадий Михайлович? Здравствуйте. Что с вами?

– А-а-а… – махнул он рукой, чуть не шарахнув мобильником по столу. Тяжело вздохнул и спросил с ответным удивлением: – Дмитрий Данилович, это вы?

– Я, – подтвердил невидимый собеседник.

В принципе в этом звонке не было ничего особенного. Однако Аркадий Михайлович и впрямь удивился.

Дмитрий Данилович Сафьянов время от времени позванивал, но исключительно по особым праздникам – в Новый год и в дни рождения Аркадия Михайловича и Софьи Михайловны. Новый год был отпразднован десять дней назад, до дней рождения предстояло ждать еще несколько месяцев, и вдруг Сафьянов объявился вновь.

«Наверняка потребовалась какая-то помощь», – прикинул Казик, хотя, по логике, что такого эдакого мог сделать доцент кафедры психологии педуниверситета для крупного бизнесмена, владельца сети производственных и торговых компаний? Впрочем, однажды именно психолог сильно помог бизнесмену – и вряд ли кто другой смог бы так помочь.

– Рад вас слышать, – сказал Казик, и это было не только проявлением дежурной вежливости. К Сафьянову Казик относился с уважением и даже симпатией. А почему бы нет? Умный, хорошо воспитанный и достаточно порядочный человек. Среди бизнесменов подобные тоже встречаются.

– У вас странный голос. Какие-то проблемы? – спросил Сафьянов.

Аркадий Михайлович бросил быстрый взгляд на сестру и шмыгнул в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Воспитанная Софья Михайловна фыркнула, но ломиться к брату не стала.

– Моя сестра устроила мне взбучку из-за того, что я поправился на три килограмма, – пожаловался Казик. – Вы как раз позвонили в самый разгар.

– Ну-у… – протянул Дмитрий Данилович. – Если мне не изменяет память, эта проблема у вас хроническая.

– Да, – так же жалобно произнес Аркадий Михайлович. – Но хроническая болезнь тем и ужасна, что она практически не излечима. Вы позвонили исключительно вовремя. Я уж думал, Софочка заклюет меня до смерти.

Сафьянов весьма выразительно хмыкнул. Софья Михайловна с ее могучим, похожим на клюв попугая, носом и впрямь могла заклевать. Впрочем, у самого Аркадия Михайловича нос ничем не отличался, так что вполне было чем обороняться.

– Я вам, Аркадий Михайлович, звоню в общем-то по делу, – сказал Сафьянов. – Очень бы хотел попросить вашей помощи.

– А что случилось? – мысленно похвалил себя за догадливость Казик.

– Это не телефонный разговор. Но если бы вы могли со мной встретиться… в любое удобное для вас время. Я пришлю за вами машину. Но… – Сафьянов выдержал короткую паузу, – очень бы хотелось встретиться побыстрее.

– То есть буквально сейчас? – уточнил психолог.

– Я высылаю машину, – истолковал на свой, удобный ему, лад бизнесмен.

– Высылайте, – разрешил Аркадий Михайлович, мысленно порадовавшись возможности побыстрее сбежать от грозы.

…Казик никогда не заезжал в офис Сафьянова, но был уверен, что тот явно располагается не в ресторане. Однако шофер привез его именно в ресторан, причем очень дорогой, о чем свидетельствовали цены, выписанные в меню.

– Подозреваю, милое общение с сестрой не позволило вам нормально позавтракать, – не столько спросил, сколько констатировал факт Дмитрий Данилович. – Так что угощайтесь, не стесняйтесь.

– Стесняться – это вы о ценах? – Казик похлопал ладонью по толстому, из тисненой кожи, переплету папки меню.

– Цены? – Сафьянов усмехнулся. – Бросьте, Аркадий Михайлович! Если бы вы жили только на зарплату университетского доцента, тогда вы могли бы испытывать определенные моральные неудобства. Но ваша очень успешная частная психологическая практика… Вы вполне можете себе позволить завтрак в подобном ресторане.

– Время от времени – да, – согласился Казик. – Но далеко не каждый день. Каждый день – это уж чересчур.

– Вас убьет Софья Михайловна. Причем не за мотовство, а за обжорство!

И Сафьянов рассмеялся. А вслед за ним рассмеялся и Казик. Что верно, то верно. Сестра никогда не жалела денег на брата, но всегда жалела для него вкусной еды.

Еда в ресторане и впрямь оказалась исключительно вкусной, и Аркадий Михайлович, с удовольствие «заев» последствия устроенной ему утром взбучки, отдал Сафьянову должное:

– Правильно говорят, Дмитрий Данилович, что настоящий бизнесмен обязательно должен быть хоть немного психологом. Ваш психологический ход исключительно удачен. Вы предложили мне прекрасную еду, прекрасная еда подняла мне настроение, мое прекрасное настроение еще больше расположило меня к вам, а вы теперь постараетесь взять меня голыми руками.

– Ну да, конечно, вас возьмешь голыми руками! Выскользнете, как масленок между пальцами, – не то с иронией, не то с одобрением заметил Сафьянов.

– А это зависит от того, с какой целью вы хотите меня взять.

Казик допил остатки кофе, вытер губы салфеткой, отодвинул пустую креманку из-под десерта и спросил уже совершенно серьезно:

– Так какая вам понадобилась помощь? Вам нужен квалифицированный психолог?

– Нет, мне нужен умный детектив, – столь же серьезно ответил Сафьянов.

– Детектив? – озадаченно уточнил Казик. – У вас опять что-то случилось?

– Нет, у меня лично, к счастью, все в порядке. Но ко мне обратился один человек… А я обращаюсь к вам.

– Но вы же знаете, – Аркадий Михайлович неопределенно пожал плечами, – профессионально я этим не занимаюсь… Так, любительствую… Причем исключительно в силу определенных обстоятельств…

– Обстоятельства очень серьезные. – Сафьянов нахмурился, покачал головой. – Речь идет об убийстве. Причем опять же очень серьезного человека.

– Вы с ума сошли! – Казик аж отпрянул. – Даже частные детективы с лицензией не имеют права этим заниматься. А я без всяких бумаг и прав, и вообще…

– Не прибедняйтесь! – прервал Сафьянов. – Не могу не напомнить, что мы с вами познакомились как раз в связи с убийством. Причем двумя убийствами. И вы очень даже замечательно все раскрутили, и, кажется, даже тот полицейский, Орехов, по-моему, его фамилия, был вам весьма благодарен. И никаких лицензий у вас никто не спрашивал и никакие права не качал.

– Ну так ведь это были те самые определенные обстоятельства… И это был Борис Борисович Орехов, человек с пониманием… Кстати, может, к Орехову вам и обратиться? Он теперь замначальника городского уголовного розыска. Я готов с ним переговорить. Убежден, он…

– Убийство произошло в другом городе, – вновь прервал Сафьянов.

– Помилуйте!.. – Казик даже руками развел. – О чем тогда идет речь?!

– О чем идет речь, я вам сейчас расскажу. А вы меня внимательно послушайте. Пожалуйста…

– Ну, хорошо, я готов. – Аркадий Михайлович вздохнул и поудобнее умастился на стуле. – Послушать я, конечно, всегда готов. Я все-таки психолог.

– Вы когда-нибудь слышали о городе Градовске? – спросил Сафьянов.

– Э-э-э… – Казик задумался. – Это, кажется, где-то на Урале…

– Совершенно верно, и, между прочим, не самая маленькая дыра. Около четырехсот тысяч жителей.

– Да, не дыра, – признал Казик.

– Так вот незадолго до Нового года в этом городе убили человека. Некоего Леонида Борисовича Бузмакина.

– Весьма печально.

– Еще как печально! Потому что, во-первых, Бузмакин – советник по должности и лучший друг по жизни тамошнего мэра Вячеслава Васильевича Романцева. А во-вторых, убили его, ножом зарезали, прямо в мэрии, в собственном кабинете.

– Не может быть! – поразился Казик.

– Очень даже может. Убили его средь бела дня, когда в мэрии было полно народа. Но обнаружилось все уже ближе к ночи, когда охрана проверяла помещения.

– Весьма дерзко… И странно… – озадаченно протянул Аркадий Михайлович и уточнил: – Преступника, насколько я догадываюсь, не нашли?

– Даже вразумительной версии, кто мог убить и зачем, тоже пока не нашли. Понятно, что прежде всего рассматривают профессиональную деятельность и личную неприязнь. Хотя, полагаю, и первое, и второе может быть сильно переплетено. Леонид Борисович Бузмакин – это такая величина!.. Официально по статусу любой заместитель мэра его выше. А неофициально… только сам мэр. Да и то не факт. Бузмакин стоял за спиной Романцева, и все в первую очередь за спину и заглядывали. Вот такой был господин великий, самый настоящий «серый кардинал». А его кто-то взял и пырнул ножом буквально в нескольких метрах от кабинета мэра. Наглость невероятная!

– Да уж, – согласился Аркадий Михайлович. – Надо иметь очень сильный мотив, чтобы на такое пойти. И надо быть очень неслабым человеком, чтобы на такое отважиться. И надо иметь возможность… Мэрия, это ведь, надо полагать, не место массовых гуляний, приходи, кто пожелает, шляйся, где хочешь? Там ведь охрана… пропускная система…

– А вы когда-нибудь в нашу мэрию заходили? Не в последние годы, а в прежние времена? – поинтересовался Дмитрий Данилович.

– Ну… я, знаете ли, не так давно живу в нашем городе и вообще ходить в мэрию мне абсолютно без надобности, – пожал плечами Казик.

– А!.. Ну да… – кивнул Сафьянов. – Так вот там лет десять охрана была, а пропускной системы не было. И в рабочее время любой мог в мэрию зайти свободно.

– Неужели?! – искренне удивился Казик.

– Уверяю вас. Это вы в мой офис без пропуска не зайдете. И в офисы множества других контор, куда более мелких. А в мэрию можно было. И в областную администрацию тоже… при прежнем губернаторе. А нынешний губернатор порядки поменял, бюро пропусков организовал, мэру тоже пришлось перестроиться. Так что теперь туда без документа не сунешься. А в мэрию Градовска – пожалуйста. Вот такой тамошний мэр демократ! Впрочем, перед отсеком, где кабинет самого мэра, охранник есть, просто так не пропустит, но кабинет Бузмакина был хоть и рядом, но в общем коридоре. И там мог оказаться кто угодно.

– Любопытно… очень любопытно… – пробормотал Казик и тут же осекся, поймав взгляд Сафьянова – внимательный и одновременно вроде как усмехающийся. – Конечно, любопытная история, не спорю! – заявил Аркадий Михайлович с вызовом. – Но пытаться втянуть в эту историю меня совершенно нелепо! Я думаю, там всю полицию на голову поставили.

– Расследованием руководит следственный комитет.

– Какая разница? В любом случае подключили всех, кого можно. И вдруг я явлюсь в славный город Градовск! Вы ведь хотите, чтобы я туда явился? Но с какой стати? Я никого и ничего там не знаю. Да со мной даже говорить никто не станет. И это еще самое лучшее! А худшее – придерутся к чему-нибудь и засунут в каталажку, чтобы я свой еврейский нос не совал в чужие дела. Помилуйте, Дмитрий Данилович, вы же умный человек!

– Да, умный, – согласился Сафьянов. – И потому никогда не стану предлагать вам всякие глупые авантюры. Хотя вы, по большому счету, авантюрист. И не спорьте, Аркадий Михайлович, не спорьте! Я потому к вам и обратился, что вы как раз тот человек, который может согласиться и который может реально что-то сделать.

– Например, попасть в тюрьму…

– Да ничего подобного! Вас сам руководитель городского следственного комитета встретит с цветами. И мэр примет как родного! И будет у вас человек, который, в отличие от вас, в этом городе знает все. И питаться вы станете в самых лучших ресторанах хоть по десять раз на дню! По крайней мере в деньгах ограничений у вас не будет. Разве что без пригляда вашей сестры у вас ограничится аппетит.

– Вы шутите?

– Если про аппетит, то да, шучу, а если про все остальное…

– Дмитрий Данилович! – Казик посмотрел с сомнением. – Я все это как-то не совсем понимаю…

– Аркадий Михайлович! Я действительно не шучу. Я не стану вам рассказывать, по чьей просьбе к вам обращаюсь. Извините, пока не могу. Но мэр в курсе. Более того, он очень заинтересован в вашем приезде. У него есть к вам совершенно определенный интерес.

– Лично ко мне?!

– К такому человеку, как вы, – внес поправку Сафьянов. – К человеку из другого города, ни с кем в Градовске не связанному, не имеющему никакого отношения к правоохранительным органам и при этом хорошему психологу. Потому что есть некий круг людей, которых и полиция, и следаки при расследовании убийства Бузмакина стараются обходить стороной. Не то что боятся, но… скажем так, не решаются. И мэр не настаивает, поскольку именно с этими людьми работать надо очень и очень тонко.

– Вы меня интригуете, – признался Казик. – Эти люди – члены семьи Бузмакина?

– Нет. С членами семьи как раз все ясно. Я говорю о сотрудниках Аппарата мэра.

– Аппарат – это что? – не понял Аркадий Михайлович.

– Да-а-а… – покачал головой Дмитрий Данилович. – Вы действительно очень далеки от чиновного мира. Но я вам объясню. Аппарат – это группа сотрудников, которые непосредственно работают на мэра: прежде всего секретари и помощники, иногда пресс-секретарь и советники. У Романцева пресс-секретаря нет, а советник имелся только один – Бузмакин. У мэра есть заместители, большие люди, но у каждого из них свой конкретный участок работы. Кто-то, к примеру, отвечает за политические вопросы, кто-то за экономические, кто-то за социальные… А сотрудники Аппарата отвечают непосредственно за работу мэра. Именно они – самый ближний круг, самые доверенные люди. И очень часто – самые влиятельные. В чиновном мире это все хорошо знают, а потому к Аппарату относятся по-особому. Так вот, местные правоохранители прошерстили весь город и всю мэрию, но пока не подступаются к Аппарату. Романцев заявляет, что сотрудники Аппарата, как жена Цезаря, вне подозрений. Однако заявлять – это одно, а думать… Романцев не верит, что к убийству его самого близкого друга имеет отношение хоть кто-то из его самых близких сотрудников. Но он хочет получить четкие доказательства. И при этом, как говорится, не вынести сор из избы. Вот почему он не желает доверять это дело ни местным следователям, ни кому-либо из своего города. Ему нужен совершенно посторонний надежный человек, который…

– Минуточку! – перебил Казик. – Насколько я понял, с моей помощью мэр хочет убедиться в абсолютной чистоте и невинности своего Аппарата. Но если я правильно понимаю вас, с моей помощью вы хотите добиться несколько иного?

– Да, я хочу, чтобы вы попытались найти убийцу.

– В одиночку? В чужом городе? Без связей и знакомств?! Пользуясь лишь тем, что руководитель следственного комитета встретит меня с цветами, а мэр с объятиями? Вы преувеличиваете мои возможности, дорогой Дмитрий Данилович!

– Надеюсь, не преувеличиваю, дорогой Аркадий Михайлович. К тому же в Градовске, как я вам уже сказал, вас встретит человек, который вам будет во всем помогать. И отсюда с вами поедет человек, который, поверьте, тоже очень хорошо знает свое дело. И если вы меня станете уверять, дескать, у вас дома масса дел, я вам отвечу, что в вашем университете идет сессия, свои экзамены вы уже приняли, впереди каникулы, а что касается вашей частной практики… – Сафьянов взял бумажную салфетку и быстро вывел на ней цифры, – я заплачу гораздо больше, чем ваши клиенты.

Казик глянул на цифры и вытаращил глаза.

– Полагаю, это достойная плата за ваши труды? – Дмитрий Данилович едва заметно улыбнулся.

– Более чем, – вздернул уголки губ Аркадий Михайлович.

– Но самое главное, – уже без улыбки сказал Сафьянов, – что вы окажете невероятную услугу человеку, который крайне заинтересован найти убийцу. Впрочем, вы ведь и сами считаете, что убийца всегда должен быть найден, и никогда не отказываетесь помочь в столь благородном деле?

– Я не могу гарантировать вам положительный результат. Но… – Казик вздохнул. – Я постараюсь.

– Огромное спасибо! – с чувством произнес Сафьянов. – Тогда, если не возражаете, проедем в мой офис. Я познакомлю вас с отличным парнем, который станет вашим компаньоном.

Вячеслав Васильевич Романцев любил свой кабинет. И прежде всего окно – огромное, изогнутое в виде фонаря, открывающее обзор сразу на три стороны. Те, кто в конце семидесятых годов проектировали пристройку к старому зданию, наверняка надеялись на стремление высшего начальства к панорамному видению. А те, кто в тридцатые годы реконструировали основное здание под нужды партийно-советского руководства города, явно оценили очень удачный выбор предшественников – членов Общества промышленников, которые еще в девятнадцатом веке выбрали для своей, как бы сейчас сказали, штаб-квартиры, самую высокую точку на самом высоком холме Градовска.

Отсюда, с этой самой «точки», город просматривался на многие километры, и, стоя у окна, Вячеслав Васильевич почти всегда испытывал совершенно особое чувство – большой власти и большой ответственности. Порой это чувство его вдохновляло и окрыляло, порой давило и угнетало, но ни разу не породило желания отказаться от власти и от ответственности.

Он любил этот город – как любят счастливое детство. Его детство было действительно счастливым и прошло именно здесь, в микрорайоне, расположенном между двумя заводами – металлургическим и горного оборудования. Ведомственные дома, в основном деревянные трехэтажки, окруженные небольшими двориками, стояли по соседству, но мальчишки все равно делили территорию на «металлургов» и «горняков», периодически выясняя отношения, кто круче. Порой дело доходило до серьезных ссор, а то и драк, однако родителей в такие разборки обычно никто не впутывал – это, по негласным правилам, считалось западло.

Мама Славы Романцева работала на заводе горного оборудования, а папа – на металлургическом, и это обеспечивало сыну совершенно особый статус: у малолетних представителей заводских кланов он выполнял роль посредника, миротворца, сызмальства научившись ловко лавировать между разными интересами и успешно разруливать сложные ситуации. И этот опыт, приобретенный в детстве, много раз помогал Романцеву во взрослой жизни.

Он помнил город почти сплошь состоящим из деревянных домов, многие из которых были построены еще при царе. В одной комнате подчас жили целой семьей, но тогда ему, мальцу, это казалось естественным. Уже позже он осознал, насколько же город припозднился в своем инфраструктурном развитии. По всей стране шло бурное строительство, миллионы людей переезжали пусть в маломерные, но отдельные, квартиры, появлялись новые современные здания, прокладывались дороги, а Градовск самодовольно гордился производственными успехами своих заводов, начисто позабыв, в каких условиях живут те, кто эти успехи обеспечивает.

Перелом произошел резко, когда неожиданно отправили на пенсию главного хозяина города – первого секретаря горкома КПСС. Ему исполнилось шестьдесят, что для крупного партийного функционера тех времен считалось возрастом самого расцвета. Отправили, естественно, достойно, с почетом, вручив какой-то орден, однако весь Градовск сплетничал: этот нежданный отдых – результат работы некой высокой комиссии, проверявшей социальное развитие города. А комиссия приехала потому, что «на верх» пошли многочисленные жалобы: дескать, развитие производства, перевыполнение плановых заданий – это, конечно, правильно, но партия и правительство требуют еще и заботы о честных тружениках, о том, чтобы расцветали советские города, а вот на это-то местное руководство никакого внимания не обращает, ничего толком не сооружает, кроме пристройки к зданию горкома партии и горисполкома. Вероятно, эта самая пристройка и сыграла ключевую роль. Никто, разумеется, новостройку останавливать не стал, однако первого секретаря «остановили», после чего его преемник со всей активностью занялся общегородской инфраструктурой.

В дальнейшем Вячеслав Васильевич учел и этот опыт: ты можешь все силы отдавать экономике, но если хочешь иметь поддержку населения, в первую очередь демонстрируй заботу о простых человеческих нуждах.

После школы Слава поехал учиться в Свердловск (ставший впоследствии Екатеринбургом), в Уральский политехнический институт. Жил в общаге в комнате на пять человек, с туалетом в конце коридора, с душем, который работал всего два раза в неделю. Это было интересное, счастливое время.

Однокурсник Лёня Бузмакин поселился с ним в одной комнате, и они сдружились сразу, накрепко, хотя во многом разнились. Романцев был крупным и внешне внушительным. Бузмакин – щупловатым и внешне неприметным. Романцев исповедовал четкие правила: это – можно, это – нельзя. Бузмакин любил исключения: если не позволительно, но очень хочется, значит надо попробовать. Романцев умел учитывать чужие интересы, тонко используя их в интересах собственных. Бузмакин умел собственные интересы превращать в интересы других. Романцева с самого начала тянуло к практическим делам, и он уже на третьем курсе начал подрабатывать на машиностроительном заводе. Бузмакина увлекала общественная стезя, и он с азартом ринулся в комсомольскую деятельность. После института Романцев распределился на машиностроительный завод, где впоследствии дорос до главного инженера. Бузмакин пошел сначала на комсомольскую, затем партийную работу, став в девяностых годах весьма авторитетным политтехнологом.

Именно Бузмакин двенадцать лет назад подал Романцеву идею попробовать себя на выборах мэра Градовска. А почему бы и нет? Крепкий хозяйственник и опытный управленец вполне востребован в родном городе, где живут родители и куда Романцев наведывался по крайней мере раз в год, сохранив многие связи. Да, Градовск – это не Екатеринбург, однако же и не деревня Замухрышка. Быть здесь первым во многом более заманчиво, чем сто тридцать первым в столице Урала.

Бузмакин организовал предвыборную кампанию, по справедливости разделив с новым мэром лавры победителя. Позже были еще одни выборы и еще одни, но они уже проходили в рамках плановых мероприятий – жителей Градовска вполне устраивал их земляк на посту руководителя города.

Устраивало это и лично Бузмакина, который мог получить любой пост, но предпочел иметь должность хоть и солидную, но достаточно свободную от строго прописанных должностных обязанностей. Все и так знали, кто в доме второй после хозяина. Знал это, разумеется, и сам Романцев, и его это тоже устраивало. Да, хозяин он, а Лёня за ним, хотя время от времени как раз и выходит вперед. Но лишь для того, чтобы прикрыть собой друга. Потому как есть ситуации, в которые мэру, человеку публичному, соваться вовсе не следует. А что свою выгоду Лёня никогда не упускал – и материальную, и моральную, – так это дело понятное: быть у водицы и не напиться?

Опыт многолетней дружбы дал Романцеву еще один ценнейший опыт: уважай личные интересы надежных людей.

И вот теперь Лёню убили.

Кто? За что? И на первый вопрос, и на второй можно было дать множество ответов, но ни одного абсолютно точного. Прошли три недели, полиция перетрясла все, что могла, но не выдала ни одной достоверной версии. И вот теперь появятся эти двое… Совершенно ему, Романцеву, неведомые, чужаки в этом городе, люди, на чей приезд он согласился, потому как не смог устоять перед напором Лёниной жены Валентины. Она уговаривала, и он не посмел отказать. Она заподозрила работников его Аппарата, и он не отважился послать ее к чёрту. Валентина, конечно, права: к Аппарату следователи почти не приближались. Однако сам мэр своим аппаратчикам верил, и если Валентине так уж требовалось подтверждение справедливости его веры, то, решил Романцев, пусть эти подтверждения и впрямь добывают люди со стороны.

Казик и Вандовский…

Вячеслав Васильевич отвернулся от окна, подошел к столу, взял две фотографии, покачал головой. Один похож на героя американского боевика, другой… на героя мультфильма. Странная парочка…

Впрочем, опять же по опыту, он знал: подчас самые неожиданные, самые странные люди и оказываются самыми полезными.

Зазвонил телефон, и секретарша проинформировала:

– Вячеслав Васильевич, в приемной Виталий Георгиевич Мазин.

– Пусть проходит, – распорядился Романцев и отодвинул стул около приставного стола.

Это место он выбирал всегда, когда предстоял доверительный разговор. А сейчас именно такой разговор и предстоял.

Руководитель городского следственного комитета полковник Мазин явился при параде, то есть в мундире, хотя обычно предпочитал штатскую одежду. Пожал протянутую мэром руку, сел на указанный стул, выложил на стол толстую папку.

– Я готов вам доложить, куда мы продвинулись, – сообщил он.

В принципе руководитель следственного комитета мэру никак не подчинялся, ничего докладывать, по большому счету, обязан не был. Но это если подходить формально. А реально… Когда живешь и работаешь в одном городе, границы формального заметно растворяются.

– А вы куда-то продвинулись конкретно? – спросил Романцев.

Мазин нахмурился:

– Никак нет. Ничего существенного. – Несколько секунд помолчал и продолжил не то чтобы со смущением, но с некоторым напряжением: – Тут, Вячеслав Васильевич, такая вот ситуация… В последние дни мы вынуждены были начать разбираться кое в каких делах Леонида Борисовича… Ну, вы понимаете, в каких делах…

Романцев понимал. И чувства полковника понимал тоже. Потому что получалось, что влезает Мазин своим сапогом на закрытую территорию, хотя, по идее, имеет на это полное право. Закон запрещает чиновнику заниматься бизнесом? Запрещает. А Бузмакин занимался. Не напрямую, но опосредованно – совершенно точно. Как, впрочем, и многие. И Романцев это знал, закрывал глаза и затыкал уши. Он был достаточно умен и проницателен, чтобы не задавать вопросы, отчего вдруг целый ряд муниципальных заказов в конкурсах выигрывают одни и те же фирмы. Он нисколько не обольщался по поводу конкурсов и по поводу фирм, ставших победителями. Не все, но определенные имели самое непосредственное отношение к Лёне.

Напрямую эту тему они никогда не обсуждали – Романцев не начинал, Бузмакин не провоцировал. И хотя время от времени кто-нибудь из сторонних пытался «просветить» мэра, тот всегда находил способ, как уйти от обсуждения скользкого вопроса.

Вячеслав Васильевич вообще очень хорошо умел не замечать того, чего не следовало замечать. И в том числе более чем высокого материального благополучия старого друга, которое совершенно не соответствовало зарплате советника мэра. Один раз, правда, высказался напрямую – когда Бузмакин пригласил на новоселье в только что отстроенный коттедж в элитном загородном поселке. Заявил, дескать, ты, Лёня, все же меру-то знай, люди ведь все видят, разговоры разговаривают и на мэра косятся, как бы до серьезных конфликтов не дошло, особенно в свете ужесточившейся борьбы с коррупцией. Лёня тогда усмехнулся и спросил: знает ли дорогой друг, сколько, например, стоил недавний ремонт в его, Славиной, квартире, в какую цену обошелся опять же недавний круиз мэра с женой вокруг Европы и откуда необходимые деньги взялись? И тут же сам ответил, что, разумеется, не знает, потому что в городском бюджете мэр разбирается замечательно, а в бюджете собственной семьи вообще никак.

Это было правдой. В последние годы всем в семье руководила жена Галя. Даже карточку, куда перечисляли зарплату, Вячеслав Васильевич отдал супруге. Он давно привык жить в достатке, но никогда не тянулся к шику и нисколько не интересовался, сколько денег в его семье уходит на еду, одежду, отдых и прочие нужды. Не то чтобы он уж совсем был слеп, однако и в личной жизни старался не замечать того, чего не следовало замечать.

Лишь однажды, уже после новоселья Бузмакина, он потребовал у Гали отчета – это когда она купила себе новый БМВ. Он спросил, сколько стоит, и услышал в ответ, что жена мэра имеет право ездить на хорошей машине. Умению избегать неудобного вопроса, отвечая на совершенно другой, который никто не задавал, но который как раз удобен, Галя научилась у собственного мужа. Вячеслав Васильевич попытался прочитать жене лекцию о правилах хорошего тона, но та заявила, дескать, деньги накопила, плюс Лёня немного одолжил, а вообще машина куплена по случаю, без особых «накруток», поэтому все в рамках приличий.

Конечно, Романцев не слишком поверил (способностью копить деньги Галя сроду не отличалась), но объяснение принял. А что оставалось делать? Он предпочитал не «напрягать» отношения в семье – ему хватало напряжений на работе.

Вот и сейчас он напрягся, нисколько не усомнившись, что Мазин не только в последние дни, – гораздо, гораздо раньше! – заинтересовался «делами» Бузмакина. И наверняка давным-давно собрал нужное досье, в котором явно есть что-то и про него, мэра, только помалкивал, выжидал нужный момент. А вот теперь момент настал – несколько иной, чем, возможно, предполагал полковник, – и Мазин вынужден по ходу перестраиваться.

– Ну и как, разобрались с делами Леонида Борисовича? – поинтересовался Романцев с хорошо сыгранным равнодушием.

– Разобрались, – осторожно подтвердил полковник и пододвинул к себе папку.

– И что?

– Здесь отчет. – Мазин с явной неохотой переместил папку поближе к мэру.

– Хорошо, я посмотрю, – с еще большим равнодушием отреагировал Романцев и тут же мгновенно преобразился – посуровел, вперился взглядом в глаза полковника, спросил: – Ваше досье хоть как-то проливает свет на убийство моего советника?

Он намеренно сказал «советника», а не «друга», тем самым отгораживаясь от личного и подчеркивая сугубо служебное.

– Никак нет. – Мазин отвел взгляд. – Мы пока не нашли серьезных зацепок.

– Понятно. – Романцев откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

Этот прием он применял не раз и всегда удачно. Вид впавшего в задумчивость мэра почти на всех действовал одинаково успокаивающе: уж коли мэр не находит правильного решения, то, значит, и мы не настолько плохи.

– Ну, тогда так, Виталий Георгиевич, – Романцев резко открыл глаза, выпрямился на стуле и заговорил со смесью душевности и твердости (это тоже был не раз проверенный прием), – придется мне самому предпринять некоторые шаги, и тут я буду просить вас о понимании и содействии.

– Я готов! – немедленно «клюнул» Мазин.

– Завтра в Градовск приедут два человека. – Романцев приподнялся со стула, потянулся к стопке бумаг, взял лежащие сверху две фотографии и выложил их перед полковником. – Постарше – Аркадий Михайлович Казик. Помоложе – Игорь Анатольевич Вандовский. Я хочу, чтобы они включились в расследование. Неофициально, разумеется.

– А кто они? – насторожился Мазин.

– Серьезные люди… Умеющие разбираться в серьезных делах… Причем аккуратно.

– Вот эти? – полковник внимательно посмотрел на фотографии и хмыкнул. – Извините, Вячеслав Васильевич, я, конечно, не специалист по лицам читать, но… – он повертел в пальцах фотографии, – странные по виду товарищи. – Мэр молчал, и Мазин продолжил уже уверенно, как и подобает начальнику: – Я плохо верю, что они из нашего ведомства. И что из соседнего ведомства, из ФСБ то есть, не верю тоже. Хотя у «соседей», наверное, всякие могут быть. И что люди они серьезные – тоже как-то сомнительно. А то, что они будут неофициально у нас под ногами болтаться, и вовсе неправильно. Сейчас много всяких, кто обещает горы свернуть и реки вспять повернуть, а на деле только вред один. Я, Вячеслав Васильевич, против всякой любительщины и неофициальщины. Вот такое мое мнение.

И Мазин решительно сдвинул фотографии на край стола.

Романцев еще помолчал секунд тридцать, после чего спросил:

– Вы все сказали?

– Это вкратце, – подтвердил полковник.

– Ну а теперь скажу я. – Лицо мэра закаменело, и взгляд закаменел тоже, и голос стал каменным. – Вы, Виталий Георгиевич, пока даже на шаг в нужном направлении не продвинулись. Вы мне папочку принесли. – Романцев взял папку и потряс ею перед носом Мазина. Тот аж отпрянул. – В этой папочке, я так понимаю, деловые операции Бузмакина. Целое досье собрали, большую работу, надо думать, провели. Причем не вчера начали, давненько приступили. И не любители явно трудились. Сильно уважаемые вами профессионалы постарались. Вот только действовали совершенно неофициально. Хотя, по вашим словам, неофициальщину вы не жалуете.

– Вячеслав Васильевич! – Мазин мотнул головой.

– Перестаньте! – «Камни» мгновенно рассыпались, и наружу вырвался огонь. – Только в расследовании убийства у вас ноль! А убили моего советника! Причем у меня под носом! Да вы знаете, что будет с вами и всем вашим местным ведомством, если я вашему руководству – причем совершенно официально! – свое возмущение выскажу? И не только непосредственно вашему руководству, но и кому повыше! А неофициально добавлю, что убийство в мэрии – это не просто преступление! Это, считайте, террористический акт, подготовку которого правоохранительные органы проморгали! И неважно, какой из всех ваших органов проморгал, разбираться будут со всеми. И это мои соображения, так сказать, вкратце!

– Вячеслав Васильевич!..

– А теперь я другое скажу. – Бушующий «огонь» разом потух, лицо мэра расслабилось и взгляд смягчился, и голос приобрел доверительные нотки. – Убили, Виталий Георгиевич, не просто моего советника – лучшего друга. И сделали это совершенно намеренно у меня под носом. Я не исключаю, что убийцу знаю в лицо. А если я не знаю, то знает кто-то из людей в моем окружении. Причем коли так, то, надеюсь, человека в моем окружении использовали втемную. Но если я вам позволю трясти своих – тех, кто совсем рядом, – я окажусь в совершенно непотребном положении. Вы помните, что произошло несколько десятилетий назад с канцлером ФРГ Вилли Брандтом?

Полковник не помнил, и Романцев, усмехнувшись, продолжил:

– С ним произошел большой скандал, потому как выяснилось, что его ближайший помощник – шпион ГДР. Я, конечно, не канцлер, но в этом городе я мэр. И подобного скандала допустить не могу. Вы меня понимаете?

– Так Вячеслав Васильевич! – всполошился Мазин. – Мы ж с вашими… которые из Аппарата, побеседовали. Вдруг кто что случайно видел… слышал…

– Ценю вашу деликатность. – Романцев вздохнул. – Но я должен быть окончательно уверен в своих людях.

– Это конечно. – Мазин тоже вздохнул, причем с облегчением.

– Но мне надо получить подтверждение. А сделать это могут те двое. Которые станут работать неофициально. Вы, Виталий Георгиевич, лицо официальное, с вас спрос один. А с них – другой. Их, если понадобится, я всегда остановлю. Они сегодня здесь, а завтра в другом месте, и никаких объяснений не потребуется. И вы с вашими людьми будете ни при чем. Улавливаете мою мысль?

– Н-да… – Полковник посмотрел на мэра с откровенным восхищением. – Ловко, Вячеслав Васильевич, очень ловко! Только… – восхищение сменилось сомнением, – вид у них какой-то… ну-у… не внушающий…

– Вид бывает обманчивым. По внешнему виду только на конкурсы красоты берут. У нас же с вами другое дело. Тонкое! А эти двое солидные рекомендации имеют. Поэтому прошу вас, Виталий Георгиевич, оказывать им полное и оперативное содействие. Повстречайтесь с ними, пообщайтесь. Они вам помехой не станут. А вот помочь могут. Согласны?

– Так точно! – отчеканил Мазин.

– Тогда я вас не задерживаю. А папочку, – предвосхитил Романцев попытку полковника забрать досье на Бузмакина, – вы оставьте. Вы же это мне принесли? У себя-то наверняка копии сохранили?

И он весьма выразительно хмыкнул. Полковник ничего не ответил, лишь дернул губами, вроде как улыбнулся в ответ, и исчез за дверью.

Оставшись один, Романцев вернулся за свой стол и принялся изучать досье. Занимательность нарытого материала он оценил почти сразу, еще раз убедившись в правильности своей догадки: сотрудники Мазина принялись собирать эту коллекцию задолго до смерти главного персонажа. Подумал, что и на него, мэра, тоже явно досье имеют, только ему, мэру, на это наплевать. Ничего такого-эдакого на него нет, хоть заищись. На Лёню есть, что правда, то правда, только, судя по бумагам, в юридическом плане это к делу не пришьешь. Вячеслав Васильевич всегда знал, что Лёня умен и исключительно ловок, но тут, похоже, особое мастерство продемонстрировал. Никаких стопроцентных фактов, никаких железных доказательств…

Романцев посмотрел в окно. Из кресла города видно не было – только небо, блекло-серое, унылое, без малейших солнечных просветов. Такое небо он не любил. А город любил всяким – наверное, потому что это был родной город.

До Градовска решено было ехать поездом. Казик, который уже давным-давно не совершал относительно дальних поездок по железной дороге, поначалу воспротивился, но тут же был повержен весьма убедительными аргументами.

Поскольку до Градовска на самолете не доберешься, придется сначала лететь в Екатеринбург, где-то пережидать целую ночь, а затем подсаживаться в проходящий состав, который вполне может оказаться какой-нибудь старой тарахтелкой, и трястись еще несколько часов. В то же время через Градовск идет вполне приличный поезд, где есть даже вагоны повышенной комфортности, то есть с купе на двоих, и весь путь займет двадцать восемь часов. Это во-первых.

Во-вторых, будет время спокойно обсудить все детали предстоящей работы. Работа действительно предстоит тонкая, так что детали надо заранее тщательно разложить по ячейкам.

Наконец, в-третьих, есть прекрасная возможность как следует познакомиться друг с другом. Все-таки быть напарниками, причем в серьезном деле, – это тоже дело тонкое, не говоря о том, что ответственное.

Они виделись только два раза, причем буквально накануне весьма спешного отъезда, – в офисе Сафьянова и дома у Казика. Аркадий Михайлович сам настоял на этом домашнем визите – и прежде всего потому, что, придумав убедительное объяснение сестре, нуждался в свидетеле. Вандовский, конечно, представлялся Казику свидетелем довольно своеобразным и, по большому счету, не внушающим особого доверия, по крайней мере для Софьи Михайловны, но в версии, придуманной для дорогой родственницы, должна была быть хоть какая-то доля правды.

Аркадий Михайлович был потрясен! Такого от своей сестры он никак не ожидал. Обычно сдержанная и сохраняющая пусть любезную, но четкую дистанцию с малознакомыми людьми, вовсе не склонная к обольщению и красивым словам, Софочка за один вечер преисполнилась искренней симпатией и глубочайшим доверием к Игорю Вандовскому. Хотя в первое мгновение с изумлением уставилась на него своими круглыми, чуть навыкате глазами. Он был слишком велик для ее восприятия – особенно рядом с братом, который вполне мог спрятаться у него под мышкой.

– Чувствую, что я произвел на вас ужасающее впечатление, – прямо с порога сообщил Игорь и улыбнулся.

Улыбка у него была широкая, открытая и совершенно обворожительная. Такие улыбки почти безотказно действуют не только на женщин, но и на большинство мужчин.

– Пока ничего не могу сказать вам о своем впечатлении, – спокойно приняла столь своеобразное признание Софья Михайловна и тут же вновь удивленно расширила глаза.

Прямо перед ней чуть ли не из воздуха материализовался лишенный вычурности и оттого особенно красивый букет цветов.

– Это мне? – уточнила не привыкшая к подобным, без всякого официального повода, подношениям Софья Михайловна.

– Конечно вам. – Игорь протянул букет, умудрившись одновременно приложиться губами к руке хозяйки дома.

«Мило, но банально, – подумал Аркадий Михайлович. – Софочку этим не проймешь».

– Благодарю, – сестра усмехнулась и нарочито церемонным жестом указала гостю путь в гостиную, прямо к накрытому столу, при виде которого Казик уже полчаса истекал слюной.

– А руки помыть можно? – спросил гость.

– Извольте. Ванная вот там, чистое полотенце висит.

«Мелочь, но Софочке действительно понравится», – прикинул Казик, хорошо знавший, до чего сестра не любит, когда кто-то садится есть с немытыми руками.

– Вы, Софья Михайловна, наверное, решили, что я научился нескольким приличным манерам, а так просто громила и голова у меня пустая, – заявил Вандовский минут через двадцать после начала застолья.

– С чего вы взяли? – слегка опешила от такой прямоты Софья Михайловна.

– А мне так кажется, – пожал плечами громила и в очередной раз улыбнулся.

– Ничего подобного! – тут же воспротивилась хорошо воспитанная хозяйка дома и принялась объяснять, что никогда не судит о людях поверхностно, и внешность у Игоря очень даже приятная, и манеры у него действительно приличные, и за цветы спасибо, хотя цветы зимой, просто так, без всякого повода, это лишнее.

– Как же лишнее?! Я же не мог прийти в дом первый раз, причем к даме, без цветов. Я же вам понравиться хочу! – выдал Игорь.

– А вам обязательно надо мне понравиться? – дама посмотрела с иронией.

– Обязательно! – без малейшей иронии заверил Вандовский. – У меня же корыстный интерес!

– Корыстный?!

– Ну, конечно! Мой шеф, Дмитрий Данилович Сафьянов, очень хочет, чтобы Аркадий Михайлович провел серию психологических тренингов на его предприятии в Градовске. А я хочу, чтобы вы были совсем не против и отпустили Аркадия Михайловича со мной в командировку.

– Аркадий Михайлович – взрослый человек. Я ему не нянька, чтобы отпускать или не отпускать. – Софья Михайловна покосилась на брата, но тот лишь взор потупил.

– Не скажите! Я с Аркадием Михайловичем едва знаком, но уже понял: если мой шеф и я хотим, чтобы он согласился поехать в Градовск, надо, чтобы согласились вы. Вот я и явился в гости познакомиться и стараюсь произвести на вас хорошее впечатление. Как вы думаете: у меня есть шанс?

Несколько секунд Софья Михайловна молча взирала на странного в своей откровенности гостя и вдруг засмеялась.

– А вы хитрец!

– Да о чем вы? – засмеялся в ответ гость. – Какие хитрости?! Чистую правду говорю! Хотя хитрить я умею, это точно! И сначала так и хотел. А потом решил напрямую, как есть.

«А он умный парень, и весьма артистичный, – оценил Казик, – пожалуй, Софочка ему и впрямь поверит».

Уже через два часа сестра верила всему, что нес Вандовский, а после его ухода заявила, что новый знакомый Аркадия Михайловича очень приятный молодой человек, причем заслуживающий всяческого доверия, и то, что он работает у Дмитрия Даниловича, уже само по себе – хорошая рекомендация.

Официально должность Марины Евгеньевны Назаровой называлась «помощник мэра». Неофициально же, в соответствии с реальными функциями, – «помощник мэра по протоколу». В прежние времена Марина считала, что протокол – это нечто из жизни аристократов и дипломатов, но оказалось, из чиновной жизни тоже. Только основывается он не на четко устоявшихся нормах, а на множестве разнообразий, из которых складываются уже свои, и подчас куда более жесткие, правила. Причем учитывающие особенности человека, для кого протокол и прописывается.

К примеру, Марина знала: если мэр приезжает поздравлять с каким-то праздником коллектив больницы, то в памятном адресе ни в коем случае не должно фигурировать слово «медики». «Врачи – медики, а педагоги – педики, так что ли?» – съехидничал Романцев, когда еще в самом начале совместной работы Марина принесла ему адрес именно с таким словом. А если мэр выступает в каком-нибудь актовом зале, то ему не надо ставить трибуну или сажать за стол на сцене – выступать он будет только стоя, у первого ряда, с микрофоном в руке. Или, встречаясь с немногочисленной группой людей, мэр откажется от большого зала, где все эти люди просто «потеряются», и непременно выберет так называемую «переговорную», даже если там и будет несколько тесновато. Подобных мелочей было великое множество, и помощник по протоколу обязана была их учитывать.

Любое публичное мероприятие с участием мэра, особенно выездное, проводившееся за стенами мэрии, всегда имело свой сценарий, в котором, помимо времени, места и круга участников, прописывалось, кто встретит главу города, куда проводит, в какое время ему предоставят слово, кто за кем будет выступать, что предстоит делать и т. д. и т. п. А еще готовился комплект необходимых информационно-справочных материалов, за содержание которых, впрочем, отвечали другие помощники.

На сегодняшний день намечались одно «внутреннее» и два «выездных» мероприятия, которые должны были быть в окончательном варианте представлены мэру не позднее, чем накануне.

С «внутренним» было проще – совещание с руководителями строительных компаний в большом зале мэрии. Его организовывал ответственный за отрасль заместитель мэра Седов, мужик исключительно грамотный и четкий, с которым у Аппарата и непосредственно помощника по протоколу никогда не возникало проблем. Марине достаточно было бегло посмотреть сценарий совещания, список приглашенных, вложить все это вместе с необходимыми справками в приготовленную для мэра папку, уточнить, все ли в порядке с залом, убедиться, что, разумеется, все в порядке, и считать свое дело сделанным.

Сложнее, как всегда, обстояло с «выездными» мероприятиями – посещением электромеханического завода, где мэр должен был участвовать в запуске нового оборудования и коротком совещании с местными спецами, и визитом в политехнический колледж, который праздновал свое 70-летие.

Предварительную программу всегда готовили профильные структуры мэрии вместе с «принимающей стороной», демонстрируя порой либо удивительную скудость, либо редкостное буйство фантазии. На сей раз было и то, и другое.

Заводчане вместе с руководителем департамента промышленности Лузиным предложили очень простую схему: мэр приезжает на предприятие, запускает новое оборудование и, не дожидаясь, когда оно начнет в полную силу работать (а на это нужно минут двадцать), переходит в кабинет директора, где разговаривает с руководителем завода, после чего уезжает. И все.

Первым воспротивился руководитель пресс-службы мэрии Гончаров.

– Ну ты же понимаешь, я собираю журналистов! – воззвал он к Марине. – Ты представляешь, что значит собрать наших журналистов на завод?! Они ведь все юлят! Приезд мэра, пусть даже на пуск нового оборудования, – это реклама заводу. А за рекламу все хотят получить денежку. Тем более все знают: завод очень даже может заплатить. А я все-таки сговорил, надавил, и в результате журналисты будут. А что я им покажу? Как мэр тычет пальцем в кнопку, тут же скрывается в директорском кабинете, потом прыгает в машину, и домой? Бред!

– Бред, – согласилась Марина, прекрасно понимающая, что любое публичное мероприятие может быть по-настоящему таковым лишь при условии, если к нему проявят внимание СМИ. Ушлый Гончаров, где лаской, где таской, как правило, исправно обеспечивал подобное внимание, а потому именно с ним Марина советовалась в первую очередь, отшлифовывая очередной сценарий. – Здесь все надо менять от начала и до конца. За исключением нажатия кнопки.

И она поменяла. В результате Романцев должен был приехать на завод, пройтись в окружении журналистов и специалистов по двум цехам, по ходу общаясь с людьми, затем запустить оборудование и остаться ждать, когда оно заработает. В это время Гончаров устраивает короткий брифинг, на котором мэр комментирует журналистам важность технического переоснащения промышленности, данного завода конкретно и напоминает о тех мерах, которые предпринимает мэрия для поддержки столь важного процесса. После этого все наблюдают, как действует новое оборудование, и переходят не в директорский кабинет, а в конференц-зал, куда собираются все основные специалисты предприятия. Именно с ними, а не только с главным руководителем, мэр обсуждает перспективы предприятия, давая по ходу конкретные поручения уже своим сотрудникам.

С юбилеем политехнического колледжа все изначально выходило совершенно по-другому. Судя по предварительному сценарию, в этом колледже учили не технических работников, а массовиков-затейников. Чего тут только не напридумывали! И ладно бы, только для самих себя, но и для мэра тоже.

По поводу всех этих фантазий разговаривать предстояло с руководительницей департамента образования Риммой Сергеевной Буниной, которую Марина терпеть не могла. Она долго удивлялась, зачем Романцев держит эту амбициозную дуру с неуемной энергией на столь высоком посту, но потом Ада Гудовская, отвечающая в Аппарате за оргработу и негласно считающаяся главным помощником, растолковала: Бунина – исключительно удобный для мэра человек. Чтобы ему угодить, она готова не только собственным носом землю рыть, но и при надобности кого угодно в землю зарыть. Причем делать она это будет с искренней радостью и совершеннейшей неистовостью. Только глазом моргните, бровью поведите, словечком обмолвитесь. А уже если клич кинете!.. Подобных людей можно не любить и даже откровенно презирать, но почти любой начальник старается иметь около себя хоть одного такого фаната верноподданничества.

Общение с Буниной всегда было для Марины мукой мученической, но, опять же благодаря мудрой Аде, она научилась с разными мэриевскими руководителями разговаривать на нужном языке (от лаконично-сухого до нежно-приятельского), и для Риммы Сергеевны у нее тоже был припасен свой «формат».

Марина придвинула к себе поближе телефон, набрала номер внутренней связи, включила селектор и, услышав голос Буниной, произнесла тоном, не терпящим возражений:

– Римма Сергеевна, здравствуйте. Сценарий юбилея колледжа должен быть переделан в той части, которая касается мэра.

– Переделать такой замечательный сценарий?! Зачем?! – напрочь проигнорировав тон, немедленно возразила Бунина.

– Затем, что здесь есть моменты, которых никак не должно быть.

– Что вы имеете в виду?! Только, пожалуйста, Марина Евгеньевна, конкретно! – с вызовом заявила начальница над образованием.

– Разумеется, конкретно. Мэр вручает несколько Почетных грамот учащимся и педагогам…

– Это пожелание Вячеслава Васильевича! – едва ли не с придыханием перебила Бунина. – Он неоднократно бывал в колледже и положительно оценивает это учебное заведение! Я лично проверила всех, кого будут награждать! Все достойны! А потому…

– Я не о самих грамотах, – перебила в свою очередь Марина. – Я о том, что, по вашему сценарию, мэр предваряет каждое вручение чтением короткого стихотворения, посвященного награжденному.

– И это замечательно!

Марина явственно представила, как у Риммы Сергеевны восторженно блеснули глаза, и отрезала:

– Ничего замечательного!

– Неправда! – мгновенно перешла от восторга к негодованию Бунина. Этот мгновенный переход туда-сюда и обратно ей всегда удавался на славу, ввергая подчиненных в ступор и давая самой начальнице мощный прилив и без того безумной энергии. – Вячеслав Васильевич постоянно требует от нас неформального подхода к делу! И совершенно правильно требует! И лично я с ним согласна! Стихи как раз придают неформальность нашей традиционной процедуре вручения грамот!

Ссылка на мэра, по мнению руководительницы департамента образования, должна была, судя по всему, оказать должное педагогическое воздействие на эту помощницу-«двоечницу», которая плохо усваивает уроки учителя. Однако «двоечница» в очередной раз продемонстрировала полное незнание «предмета».

– Неформальный подход в стихотворной форме? – Марина весьма выразительно хмыкнула. – Цитирую: «Донцов бежит, земля дрожит. Он потому и знаменит».

– Сережа Донцов в прошлом году стал чемпионом города по спринтерскому бегу! – гордо уточнила Бунина.

– Цитирую дальше: «Дементьев – мастер, каких мало. Ему почет и вечная слава!»

– Иван Семенович Дементьев двадцать лет преподает технологию металла. Он действительно мастер!

– При чем здесь это?! – Марина с отвращением посмотрела на телефон, словно он был в виноват в том, что, исправно работая, громко и четко доносил до нее голос Буниной. – Это бездарные стишки. А вы хотите, чтобы мэр их читал!

– Их написали сами учащиеся! – провозгласила Бунина так, словно авторы вирш были ей родными детьми.

– Да хоть вместе со всем педагогическим коллективом! – отрезала Марина. – «Донцов бежит, земля дрожит»! Вы считаете, это можно произносить вслух?! Тем более мэру?! А что это за «вечная слава»? Мастер Дементьев погиб смертью храбрых?

– А вы, Марина Евгеньевна, у нас специалист в поэзии? – ядовито осведомилась Бунина.

– На этом уровне даже вы, по образованию учитель биологии, могли бы оценить такую поэзию, – парировала Марина. – Я же на своем уровне говорю вам, что мэр просто вручит грамоты и в конце поздравит всех награжденных. Соответствующие слова, правда исключительно прозаические, он найдет.

– Вам не нравится творческий подход! – трагически заявила руководительница департамента образования.

«Двоечница» – она и есть «двоечница», хоть как ее учи! Да к тому же упрямая.

– Это еще не все, – «успокоила» упрямица. – Мне также не нравится следующее. В сценарии написано: «В конце торжественного собрания мэр поет вместе с учащимися гимн колледжа, после чего происходит сброс шаров». Во-первых, что это такое – «сброс шаров»?

– Это значит, что сверху на сцену будут сбрасывать воздушные шары.

– Прямиком на голову мэру, который в этот момент как раз и находится на сцене, так?

– Почему обязательно на голову Вячеславу Васильевичу?! Это вовсе не обязательно! – возмутилась Бунина.

– А вы что, намерены отдать шарам распоряжение, куда падать, а куда нет?

– Вы слишком все заостряете!

– Я не заостряю. Но ваш сброс шаров вы будете производить не над сценой, а над зрительным залом. Детишек это повеселит. А вот что касается пения гимна…

– Мы передали вам текст! Между прочим, его написал профессиональный поэт, и весьма неплохо написал! – провозгласила Бунина и тут же добавила с издевкой: – Или вы готовы воспринимать только стихи Пушкина?

– А вы готовы воспринимать пение мэра? – в тон ей поинтересовалась Марина. В телефоне повисла пауза. – Вы когда-нибудь слышали, чтобы мэр пел? – Пауза продолжала висеть. – У мэра нет ни слуха, ни голоса, – констатировала Марина.

– Как вы можете так… о Вячеславе Васильевиче?.. – почти с ужасом произнесла Бунина.

– Могу! И не только могу, но и должна! Это моя обязанность – ограждать мэра от неловких ситуаций. А вот почему вы его на это толкаете, не понимаю. Так что никакого пения не будет. До свидания.

И положила трубку, с удовольствием представив перепуганную физиономию Буниной, которая, оказывается, пыталась поставить в дурацкое положение главу города.

Окончательно сегодняшний день был «сформирован» вчера только к вечеру, и это вызвало неудовольствие руководителя Аппарата Аристарха Ивановича Тишаева.

– Марина Евгеньевна, – сказал он, вызвав Назарову к себе в кабинет. – Я не понимаю, почему так затягивается подготовка материалов. А если Вячеслав Васильевич решит внести изменения, когда все будете менять? Ведь в выездных мероприятиях задействовано достаточно много народа. Или вы мне скажете, что поздно получили необходимые материалы? Тогда я, значит, обязан спросить с Гудовской и Коньковой? Насколько я понимаю, Гудовская должна была заранее утвердить у мэра его рабочий график, а Конькова собрать и представить вам все необходимые материалы. А они, получается, затянули?

Аристарх Иванович, который за свой тихий и оттого подчас зловещий голос получил прозвище Тишайший, задавал вопросы, но ответов не ждал, потому как в них и не нуждался. Он выговаривал, и помощнику по протоколу именно так и следовало это понимать. Марина это так и понимала, молча переваривая претензии, которые внешне были вполне справедливы, а по сути – нет. Возражать не имело смысла. В последнее время Тишайший слышал только собственный тихий голос да голос мэра. Впрочем, за два года работы руководителем Аппарата Аристарх Иванович научился, кажется, слышать даже мысли Романцева.

Из кабинета Тишаева Марина напрямую отправилась к Гудовской, причем не по делу, а просто так.

Ада сидела, что-то шлепая на компьютере, и пила кофе, который был неизменным сопровождением ее жизни, особенно когда возникало много работы. Кофейничала и работала Ада одновременно, и это давно все воспринимали как должное.

– Кофе будешь? – Гудовская оторвалась от компьютера, развернулась на крутящемся кресле и закинула ногу на ногу, что означало возможность и готовность сделать передышку.

– Спасибо, не хочу, – отозвалась Марина и опустилась на стул. – Мне сейчас Тишайший выговаривал за то, что я все материалы на завтра только недавно принесла, – пожаловалась она. – Можно подумать, это я виновата, что Лузин с Буниной поздно все представили. Причем в таком виде…

– Представляю этот вид. Особенно с профилем Буниной! – фыркнула Ада. – На месте Аристарха я бы давно всех их построила. И ничего бы в график даже не ставила без готовности материалов минимум за два дня. А то моду дурацкую взяли: сначала доказывать, насколько их мероприятие наиважнейшее, а потом все с колес гнать, причем с колес гнутых!

– Да, ты бы построила, – согласилась Марина и в очередной раз задала себе мысленно один и тот же вопрос: почему после последних выборов мэра, когда ушел на пенсию руководитель Аппарата Суслов, начальником поставили Тишаева, а не Гудовскую, имеющую на это полное основание и по сути все годы выполняющую роль заместителя?

И в очередной раз сама себе ответила: потому что так решил Леонид Борисович Бузмакин.

– На ближайшие два дня изменений нет? – уточнила Марина.

Ада бросила беглый взгляд на монитор, где «висел» график работы мэра на нынешнюю неделю.

– Нет, пока никаких изменений. Но ты же знаешь, это все «пока».

И Гудовская, и Назарова знали: в любой момент график может «поломаться», причем не обязательно по объективной причине (а их порой тоже возникало немало), но и потому, что сам мэр, по ведомым лишь ему причинам, менял собственные планы.

И вот сегодня он их в очередной раз поменял, правда, не принципиально – отложил утреннюю работу с документами, сообщив, чтобы весь Аппарат в полном составе был готов в ближайший час прийти к нему в кабинет.

«Неужели это правда?» – подумала Марина, вспомнив, чем вчера закончился столь хлопотный день.

А закончился он звонком Карелии Андреевны Белецкой.

– Привет, детка! Еще трудишься? – спросила она.

Марина посмотрела на часы. Минутная стрелка переползла за цифру восемь.

– Домой собираюсь.

– Не стоит так уж гореть на работе, – укорила Белецкая. – Памятник тебе не поставят, а если и поставят, оно тебе нужно?

– Не нужно, – признала Марина. – Просто много дел накопилось.

Белецкая укоряла Марину таким образом не первый раз, и та тоже не первый раз отвечала, дескать, дела покоя не дают. И знала, что все эти разговорчики про памятники и горение только на первый взгляд хохмочки, а на самом деле – искреннее проявление внимания и сочувствия. Только завуалированное под шутку.

Карелия Андреевна любила Марину, а Марина любила Карелию Андреевну. Хотя, казалось бы, этого не должно было быть.

– Ты когда дома появишься? – спросила Белецкая.

– Минут через сорок.

– Я к тебе подъеду. Ты не против?

– Разумеется, нет.

Карелия Андреевна приехала через час, заявив с порога, что ужинать не будет и вообще задерживаться не станет, потому как у нее тоже дела накопились, и Марину это удивило. Обычно встречи с Карелией Андреевной длились часами, они вместе ужинали, долго пили кофе с чаем и много, с удовольствием разговаривали.

Им всегда было о чем поговорить. Хотя, казалось бы, задушевных разговоров между ними не должно было быть.

– Я не хотела по телефону, подозреваю, что они у вас могут прослушиваться, – заявила Белецкая.

– Ерунда это… – попыталась опровергнуть Марина, но Карелия Андреевна недоверчиво покривилась:

– Может, и ерунда, но береженого Бог бережет. Особенно с учетом ваших последних событий.

– Вы думаете, если Бузмакина в мэрии убили, так всех нас под колпак посадили? Это ж где такой здоровенный колпак найти?

Марина постаралась, чтобы это прозвучало шутливо, но шутка явно не удалась. Карелия Андреевна укоризненно покачала головой и заговорила подчеркнуто серьезно:

– Вот что я тебе скажу, Мариша. Сегодня к нам в гостиницу заселились два довольно странных господина. Из Сибири. Один маленький такой, лохматый, с глазами, как у лемура, и носом, как у попугая. Очень забавный. А второй – совершенно другой. Высоченный, здоровенный, с плечищами, руками не обхватишь, темноволосый, хорошие такие волосы, густые, и глаза… синие-пресиние…

– Высоченный, здоровенный и глаза?.. – переспросила Марина.

– Да, очень видный мужчина, – подтвердила Белецкая. – Но дело не в этом. Эти двое заселились в номера люкс по предварительной брони. Причем заселились на неопределенный срок. Ты догадываешься, сколько у нас сутки стоят?

– Не дороже, наверное, чем в Москве…

– Не дороже. Но дорого! И повторяю: на неопределенный срок.

– И что?

– А то, что вскоре после того, как они заселились, к ним приехал Мазин.

– Наш главный начальник над следователями? – удивилась Марина.

– Совершенно верно. Сам приехал!

– Интересно…

Это действительно было очень интересно. Особенно если учесть, что вчера Мазин был у мэра. Марина сама видела, как тот направлялся в приемную.

– Я думаю, – продолжила Белецкая, – эти двое сибиряков явились не случайно. И Мазин к ним сразу же явился тоже не случайно. Это явно как-то связано с Бузмакиным.

– Каких-то особых спецов прислали, так?

– Очень похоже. Но волнует меня не это… – Карелия Андреевна несколько секунд помолчала, встревоженно посмотрела на Марину. – Насколько ты держишь меня в курсе своей жизни, тобой и твоими ближайшими коллегами правоохранительные органы пока особо не занимались. Так вот я подозреваю, что эти двое пожаловали именно по ваши души. Поэтому я решила тебя предупредить.

Карелия Андреевна действительно всегда была в курсе Марининой жизни. И всегда старалась ее оградить от возможных неприятностей. Хотя, казалось бы, она вовсе не должна была этого делать.

И вот сегодня мэр сообщил, что вызывает к себе сотрудников Аппарата, отодвинув ради этого в сторону даже самые срочные документы…

Что Игоря удивило, так это кабинет мэра. Он полагал обнаружить нечто куда более респектабельное. Пусть не с позолоченными колоннами, персидскими коврами и мебелью из красного дерева (подобное он видел по телевизору), но все-таки и не напоминающее обитель далеко не главного менеджера в компании Сафьянова. А вот костюм на мэре был дорогой, и галстук по моде, и обувь соответствующая. И в целом Вячеслав Васильевич Романцев выглядел намного представительнее своего кабинета – высокий, статный, с правильными чертами лица, коротко стриженными жесткими волосами. Эдакий «белый воротничок» европейского формата.

Руководитель его Аппарата Аристарх Иванович Тишаев смотрелся куда более блекло – в скромном костюме, сутуловатый, с седыми редкими волосами и тихим, каким-то крадущимся голосом. Единственное, что выделялось на его лице, это почти черные глаза, взирающие сквозь очки с постоянно меняющимся выражением.

– Прошу, господа, – мэр кивнул в сторону длинного стола, окруженного расположенными в неком полуобороте стульями, и, вежливо дождавшись, когда «господа» усядутся, занял место в торце стола.

Тишаев тут же опустился на ближайший к мэру стул с противоположной к гостям стороны. Получилось точь-в-точь, словно на официальных переговорах, где все лицом друг к другу, но на четком расстоянии, и только один как бы во главе.

– Буду краток, – сходу заявил Романцев. – Мне вас, Аркадий Михайлович и Игорь Анатольевич, порекомендовали весьма серьезные люди. Поэтому будем считать, что я могу вам доверять.

– Всего лишь «будете считать»? – уточнил Вандовский.

Мэр то ли кашлянул, то ли хмыкнул, а Тишаев быстро стрельнул глазами – сначала настороженно в сторону Романцева, а потом недовольно в сторону гостей.

– Я вас не знаю, – сказал мэр сухо.

– Мы тоже вас не знаем, – ничуть не смутился Игорь. – Однако согласились поработать на вас. Хотя мы не из полиции, не из следственного комитета и ничего расследовать не обязаны. Но к нам тоже обратились весьма серьезные люди…

– Поймите нас правильно, – поспешно встрял Казик, пнув под столом Игоря. – Просто мы хотим, чтобы между нами с самого начала была ясность. У вас есть определенная заинтересованность, у нас есть определенные обязательства, и чтобы выполнить ту работу, которую от нас ждут, нам нужна ваша полная поддержка и доверие. Если же это не получится, увы… мы вряд ли будем вам полезны.

– Вы получите полную поддержку, – заверил мэр. – Аристарх Иванович будет оказывать вам оперативную помощь. Я в свою очередь тоже всегда на связи.

– Да-да, конечно, я окажу любую помощь, – заверил Тишаев.

– Замечательно, – послал на противоположную сторону стола улыбку Казик. – Тогда о главном. Скажите, что вы действительно хотите выяснить? – Слово «действительно» Казик произнес с особым нажимом.

– А разве вас не проинформировали? – задал встречный вопрос Романцев.

– Проинформировали, – перехватил инициативу напарника Игорь. – Вас интересуют работники вашего Аппарата.

При этом он выразительно посмотрел на Тишаева.

– Я в курсе этой ситуации, – спокойно выдержал взгляд руководитель Аппарата.

– Вы рассчитываете найти среди ваших сотрудников убийцу или хотите получить подтверждение, что они ни при чем? – продолжил допытываться Вандовский.

– Я хочу знать правду! – твердо сказал Романцев и добавил: – Мы с Аристархом Ивановичем должны знать правду.

Игорю вдруг стало весело: «Мы с Аристархом Ивановичем»! Надо же, какая консолидация, причем с абсолютной уверенностью, что ближайший сподвижник уж точно святой.

Почему-то ему очень захотелось потоптаться на этом Тишаеве, хотя никакого повода тот вроде бы не дал. Ну да, поглядывал на Вандовского с Казиком с эдакой въедливостью, губы недоверчиво кривил и одновременно бросал на мэра внимательный, словно ждущий немедленных указаний взгляд, и складывал губы в сосредоточенную гузку, но ведь это не повод, чтобы на человека ощериваться! За свою недолгую, но весьма бурную работу в полиции Игорь успел насмотреться на разных людей, и в том числе на чиновников, которые вовсе не были на одно лицо – разные они имели лица, и порой достаточно приличные.

– А если, Вячеслав Васильевич, окажется, что к убийству Бузмакина причастен руководитель вашего Аппарата? – спросил Игорь с внутренним злорадством и совершеннейшей внешней бесстрастностью.

– Вы обо мне? – спросил Тишаев так, словно под руководителем Аппарата Вандовский подразумевал уборщицу тетю Глашу.

Игорь неопределенно пожал плечами.

– Если вы получите неопровержимые доказательства, что Леонида Борисовича Бузмакина убил я, можете сажать меня в тюрьму, – холодно проговорил Тишаев и, вперившись взглядом в Романцева, добавил: – Только никаких подобных доказательств, Вячеслав Васильевич, быть не может.

– Господа! – вновь встрял Казик. – Не поймите, пожалуйста, нас с Игорем Анатольевичем превратно!

Игорь вновь внутренне усмехнулся: «Мы с Игорем Анатольевичем»! Это уже не консолидация, это уже почти стенка на стенку.

– Просто мы хотим, – продолжил Казик, – четко и ясно понять, насколько вы готовы к абсолютно объективной информации.

– Мне нужна именно такая информация, – не просто твердо, а уже сурово сказал мэр.

– Сделаем все, что в наших силах, – с подчеркнутым почтением проговорил Аркадий Михайлович.

– Надеюсь, – кивнул Романцев и нажал кнопку селектора. – Людмила, приглашай в кабинет.

Первой вошла невысокая, сухощавая, коротко стриженная брюнетка, которую со спины запросто можно было принять за угловатого подростка, причем, скорее всего, мальчика. У нее был решительный шаг, решительный взгляд и решительный голос, каким она произнесла слово «Здравствуйте».

«Ада Юрьевна Гудовская, помощница по оргработе, главная помощница», – вспомнил Игорь женщину с одной из фотографий, принесенных Эдиком Скворцовым.

Рядом с Гудовской, словно стража, возникли двое молодых мужчин – один, похожий на былинного молодца, и второй, сильно смахивающий на поэта-романтика.

«Никита Сергеевич Гальцев и Кирилл Алексеевич Логинов – помощники-ординарцы, как охарактеризовал их все тот же Скворцов».

За мужчинами, буквально прячась за их спины, в кабинет проскользнула полноватая женщина с классическим русским лицом и русыми волосами, сложенными в пучок у самой шеи.

«Татьяна Федоровна Конькова, консультант Аппарата», – сообразил Игорь и тут же напрягся, внимательно вперившись взглядом в женщину, вошедшую вслед за Коньковой.

Она вряд ли могла претендовать на титул первой красавицы, но каштановые волосы до плеч и светлые глаза делали ее лицо весьма привлекательным. Игорь еще вчера, разглядывая фотографию, под которой стояла надпись «Марина Евгеньевна Назарова», обратил внимание на это лицо, а если точнее – на глаза, которые чем-то притягивали, но он не мог понять, чем именно. Он видел куда более красивых женщин с куда более красивыми глазами, но вот эти почему-то цепляли.

Вчера Игорь решил, что это эффект удачной фотографии, но сегодня, только взглянув на Назарову, понял, что искусство фотографа здесь ни при чем.

Марина Евгеньевна внимательно посмотрела на Игоря и вдруг резко отвернулась, села в самом дальнем конце стола и принялась сосредоточенно изучать висевшие на стене часы. И даже когда Романцев представил ее гостям, головы почти не повернула, лишь коротко кивнула.

«Чего это она?» – подумал Игорь, но размышлять на эту тему не стал, решив, что разберется потом. Если, конечно, желание возникнет или нужда заставит. Тем более что сейчас его куда больше занимал другой вопрос: какую версию мэр придумал для своего Аппарата? Не станет же он правду-матку рубить, дескать, вознамерился я, друзья мои и соратники, проверить, а нет ли среди вас того самого, кто моего друга Лёню укокошил.

Романцев ни в какие особые фантазии пускаться не стал и тем самым выбрал, судя по всему, самый верный вариант. Просто пояснил друзьям и соратникам, что Аркадий Михайлович Казик и Игорь Анатольевич Вандовский подключаются к расследованию смерти Леонида Борисовича, работая в тесном контакте с правоохранительными органами и лично с ним, мэром. Чтобы не возбуждать кривотолков, именно этим товарищам, большим специалистам по выполнению деликатных поручений, поручено выяснить целый ряд обстоятельств непосредственно в стенах мэрии, и сотрудники Аппарата должны оказать здесь всяческое содействие. Первым этапом этого содействия станут беседы с каждым из сотрудников, к чему следует отнестись с максимальным вниманием и полным пониманием.

Игорь полагал, что подобное указание начальника вызовет некоторое смятение в рядах подчиненных, однако ничего подобного не произошло. Все отнеслись к этому довольно спокойно, если не считать реплики, брошенной Адой Юрьевной Гудовской:

– Мы в первый же день общались со следователем и рассказали, что знали.

– Это был предварительный разговор, – счел нужным пояснить Романцев. – Сейчас могут возникнуть дополнительные детали, так что постарайтесь поточнее отвечать на вопросы, которые вам зададут. И вообще, – строго добавил мэр, – любые обращения к вам наших гостей считайте моим прямым указанием.

Последующие несколько часов Вандовский и Казик провели в обстоятельных беседах, которые прерывались лишь на тридцать минут, посвященных скорому, но весьма вкусному обеду. В гостиницу они вернулись переполненными разговорами, чья суть, однако, умещалась всего в четыре слова – ничего заслуживающего особого внимания.

В то время, когда убили Бузмакина, все сотрудники Аппарата были на своих местах. Разумеется, не сидели пришитыми к стульям – кто-то куда-то выходил, к кому-то заходил, с кем-то общался, но точных деталей никто особо не помнил, а потому и алиби не имел. Алиби было только у секретаря руководителя Аппарата, находившейся на больничном, и у дежурившей в тот день секретаря мэра Людмилы (вторая секретарь отдыхала и в мэрии не появлялась). Людмила из отсека мэра, где кабинет, комната отдыха, приемная, техническое помещение с туалетом для секретарей и холл для посетителей, ни разу не отлучалась – это подтвердил охранник, который постоянно сидит у входа в отсек.

– Предлагаю пойти в мой номер и подбить баланс, – сказал Игорь.

– О! – хихикнул Казик. – Подозреваю, что глубоко в подсознании вы ощущаете себя бухгалтером.

– Или хулиганом, – усмехнулся в ответ Игорь. – Это я по поводу «подбить».

– Разумно, – согласился Аркадий Михайлович. – Но еще разумнее встретиться в моем номере. У меня есть кофе, чай и печенье. Так что совместим приятное с полезным.

– Полезное с вредным, – поправил Игорь. – Но я не ваша сестра, – успокоил он, – и не стану считать съеденные вами калории в виде полноценного обеда и пяти пирожков с брусникой.

– Пяти?! – поразился Казик. – Не может быть!

– Ну, пусть трех, – отступил Вандовский. – Но только пирожки были большие.

Они еще немного поговорили о еде, как иные люди для разрядки болтают о погоде, но только до того момента, как вошли в номер Казика и вынули из сейфа, вмонтированного в глубине шкафа (вот что значит приличная гостиница, сейфы в каждом номере!), папки с досье, принесенные полковником Мазиным и Эдиком Скворцовым.

– Предлагаю, – сказал Казик, разложив на столе бумаги и фотографии, – рассмотреть каждого из сотрудников по отдельности. Есть возражения?

– Нет, – ответил Игорь.

– Начнем, пожалуй, с этой любопытнейшей дамы Ады Юрьевны Гудовской. Что у нас на нее есть?

Игорь раскрыл папку с выведенными шариковой ручкой инициалами А.Ю.Г. и извлек «объективку», подготовленную Скворцовым. Затем сунул «объективку» назад в папку – и он, и Казик еще вчера вдоволь начитались всяких справочных материалов, которые сегодня дополнились «живым» общением.

– Сорок пять лет, разведена, имеет взрослую дочь, которая со своей семье живет в Челябинске, – восстановил по памяти биографические сведения Вандовский. – Умная, опытная, энергичная, порой резкая, но не высокомерная и не вредная. С Романцевым Гудовская почти с первых дней его мэрства, то есть двенадцать лет. Занимается составлением рабочего графика мэра, всеми его оргделами, по сути, считается главным помощником.

– И, насколько я понял, особо доверенным, – уточнил Казик.

– Да, это ни для кого не секрет. Поэтому она на несколько особом положении. В мэрии с ней очень считаются и стараются не ссориться. Может так влепить – словесно, конечно, – что мама не горюй. К Романцеву в команду она попала в общем-то случайно – и опять же из-за своего характера. Гудовская работала обычным инженером на машиностроительном заводе, куда Романцев явился для встречи с коллективом во время своей первой выборной кампании. И вот во время этой встречи, когда люди вопросы задавать стали, Гудовская слово взяла и выдала претенденту на мэрское кресло целую программу, которую он должен выполнить, если это кресло займет. Причем, по слухам, все очень грамотно по полочкам разложила.

– И Романцев пригласил ее к себе?

– Точно. Но она отказалась! – с каким-то странным удовольствием констатировал Игорь. – У Скворцова написано, что он приглашал ее трижды, и только после этого инженерша согласилась пойти в помощники к новому мэру. И помогает вот уже двенадцать лет. Как утверждает сама Ада Юрьевна, она неприязненно относилась к чиновникам, но ей понравился Романцев, вот она и решила попробовать.

– А что там написано про ее отношения с Бузмакиным?

– А вот с этими отношениями довольно любопытно… Скворцов сообщил, что поначалу эти были очень даже лучезарными. Потом как-то стали линять… Не то чтобы сильно испортились, но напряженность периодически возникала. Между прочим, вы, Аркадий Михайлович, наверняка заметили: никакой особой печали по поводу смерти Бузмакина Ада Юрьевна во время нашей беседы даже не попыталась изобразить.

– Да-да, – подтвердил Казик. – Никакой даже видимости печали. Ну, хотя бы из приличия. Впрочем… не исключено, что она вела себя так совершенно намеренно. Дескать, она к этой смерти не имеет никакого отношения и потому никаких спектаклей разыгрывать не собирается.

– Скворцов, или тот, кто его сведениями снабдил, считает, что причина напряженных отношений простая: Бузмакин в мэрии почти всех к рукам прибрал, а Гудовская к этим самым рукам прибираться не захотела. Она вроде как сама кум… кума то есть, королю. И Леонид Борисович на ней ногти малость пообломал. А два года назад, после последних выборов, ушел на пенсию прежний руководитель Аппарата, и Гудовская рассчитывала, что мэр ее на это место назначит, и вроде бы Романцев это место ей обещал, но… довольно неожиданно все переиграл, посадив Тишаева. Так вот в мэрии все, кто к мэру поближе, знают, что не Романцев свою изначальную затею переиграл, а Бузмакин переиграл Гудовскую. Потому как Тишаева продвинул именно Леонид Борисович.

– Получается, у Ады Юрьевны мотив поквитаться с Бузмакиным очень даже имелся, – вынес заключение Казик.

– Вполне получается, – подтвердил Вандовский. – Причем Гудовской вполне хватило бы на это характера. В отличие от Татьяны Федоровны Коньковой.

– Это полненькая такая, – не то чтобы спросил, а, скорее, удовлетворенно констатировал Казик и посмотрел на собственный живот, который все же не шел ни в какое сравнение с пухлостями Татьяны Федоровны.

– И зашуганная, – внес уточнение Игорь. – Вы обратили внимание?

– Да-а… вот уж кто на чиновницу совсем не похож… – задумчиво проговорил Аркадий Михайлович, оторвавшись от рассматривания собственного живота. – Скорее, на какую-нибудь просительницу, которая устала по коридорам власти ходить и правду искать.

– И это при том, что она самая что ни на есть кадровая чиновница! Из своих сорока семи лет двадцать пять лет в мэрии работает. Закончила местный пединститут, между прочим, по специальности она физик, и тут же в мэрию попала. Сначала на должность главного специалиста в департамент образования…

– Сразу после института – и главный специалист? – удивленно перебил Казик.

Вандовский засмеялся.

– Аркадий Михайлович! Это только звучит так солидно! А на самом деле главспец – самая что ни на есть рядовая должность. Это что-то типа лейтенанта.

– А-а-а… – протянул Казик. – А теперь она на должности консультанта. Это сколько значит звездочек?

– Думаю, четыре.

– То есть за четверть века доросла только до капитана?

– Ну, это вам все-таки не армия. Полно чиновников, которые всю жизнь на рядовых должностях и вполне хорошо себя чувствуют. Конькова – женщина тихая, без амбиций, опять же не абы где служит, а, можно сказать, в элитных войсках. То есть в Аппарате мэра.

– Куда ее, кажется, из образования перетянула Гудовская? – вспомнил Казик.

– Да, шесть лет назад. И работает Конькова самым непосредственным образом на Гудовскую, то есть как бы помощница помощницы по оргработе. Хотя впечатление такое, что в одну телегу впрягли коня и трепетную лань. Уж больно они разные. Даже удивительно!

– Ничего удивительного, – пожал плечами Аркадий Михайлович. – Очень часто именно такие, вроде бы совершенно противоположные по характеру, люди очень славно друг с другом ладят. Ведь эти дамы друг с другом ладят?

– Похоже, да. Вы же сами слышали, как Гудовская отзывается о Коньковой. Надежная, доброжелательная, ответственная, отлично знающая свою работу… Прямо-таки набор самых положительных характеристик. А Конькова совершенно очевидно горой стоит за Гудовскую. Поэтому вряд ли испытывала трепетные чувства к Бузмакину. Но представить ее в качестве убийцы… Или организатора убийства… Никак не могу.

– Сложно, весьма сложно, – согласился Казик. – Только поверьте мне, дорогой Игорь, именно такие преданные и при этом боязливые люди – а Татьяна Федоровна предана Гудовской и явно боялась Леонида Борисовича, – иногда совершают самые невероятные поступки.

– Ну, если уж говорить о невероятностях, то тогда само то заподозрить Никиту Сергеевича Гальцева. А почему нет? – спросил Игорь и сам же ответил: – Смотрите, какой расклад. Никита с Романцевым работает еще со времен первой выборной кампании, то есть двенадцать лет. Причем он единственный, кого Романцев и Бузмакин привезли с собой из Екатеринбурга. Даже не столько Романцев, сколько Бузмакин привез, Никита у него в каких-то политтехнологических акциях участвовал. И если Конькову можно считать человеком Гудовской, то Гальцева – совершенно однозначно человеком Бузмакина. Только здесь-то, может, собака и зарыта. Мало ли что у Гальцева накопилось… Ведь он все эти годы у мэра, по сути, мальчиком на побегушках работает. А он уже не мальчик, как-никак тридцать семь лет недавно стукнуло. Другой бы на его месте уже давно серьезную карьеру сделал или хороший кусок в бизнесе получил, а Гальцев все портфель мэрский таскает. И явно на привязи его не столько Романцев, сколько Бузмакин держал. Именно потому, что Никита для Леонида Борисовича был абсолютно своим человеком. Таких из рук выпускать не любят. Но такие эти самые руки подчас лютой ненавистью начинают ненавидеть. Опять же смотрите, какой еще расклад выпал. Бузмакин ставит на место руководителя Аппарата Тишаева, а тому, понятное дело, тоже свой человек нужен. И он приводит Кирилла Логинова точно на такие же функции, как у Гальцева. Наверняка хороший предлог нашел: дескать, обремененному семьей Никите тяжело повсюду за мэром таскаться. Логинов же молодой в сущности пацан, ему полтора года назад, когда он у Романцева появился, причем сразу в должности помощника, двадцать пять лет стукнуло, ему побегать только на пользу. Чем не объяснение? Бузмакин на это явно согласился, без его согласия к Аппарату и комар бы не подлетел. Но только Логинова он всегда на вторых ролях держал и на одну ступеньку с Гальцевым не ставил. Как на это паренек мог среагировать? Да как угодно! Уж вы теперь моему опыту, Аркадий Михайлович, поверьте: для некоторых ретивых это серьезный повод преграду начисто с лица земли снести.

– А зачем, по-вашему, сносить эту преграду понадобилось бы приятной барышне Марине Евгеньевне Назаровой? Ни из досье Эдика, ни из нашего с ней общения я это совсем не понял. А вы, Игорь? – поинтересовался Казик.

Вандовский задумался. Первый раз за время разговора задумался, потому что прицепиться, даже чисто теоретически, было совершенно не к чему.

Тридцатилетняя барышня Марина Евгеньевна работала в Аппарате четыре года, причем точно сказать, чьей она была протеже, оказалось, как ни странно, довольно сложно. Вроде бы участвовала она как молодой социолог в каком-то общественном проекте, проект оказался удачным, о нем докладывали на конференции в присутствии мэра, мэр заинтересовался, позвал на личную встречу разработчиков, в их числе Назарову, после чего та получила приглашение поработать в управлении общественных связей мэрии. Предложил сам Романцев, однако Назарова, почти как Гудовская в свое время, отказалась, заявив, что не понимает, чем ей в этих «общественных связях» заниматься. Тогда поступило новое предложение – прийти в Аппарат мэра, причем этот разговор с Мариной Евгеньевной составил уже Бузмакин. Вот и выходило, что Назаровой протежировали как бы оба. Хотя, по мнению Эдика Скворцова, мог быть и кто-то третий, о ком вслух никто не говорил.

У Назаровой, по идее, не было никаких поводов недовольствоваться Бузмакиным. У них никогда не было ни особо душевных, ни особо напряженных отношений. Эдакое ровное взаимодействие в полном соответствии с классическим выражением: «Минуй нас больше всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

До Марины Евгеньевны всем, что было связано с протоколом, в Аппарате занимался каждый по необходимости и без всякой ясной системы. В результате регулярно возникали проколы, за которые влетало опять же каждому без разбора. С появлением Назаровой, довольно быстро перестроившейся с социологической работы на аппаратную, все достаточно урегулировалось, чему ближайшие коллеги были, разумеется, только рады. Марина Евгеньевна ни с кем не конкурировала, заняв, по сути, ничейную территорию.

Получалось, что Назарову невозможно было хоть в чем-то заподозрить. Но именно это и казалось Игорю самым подозрительным. А еще ему казалось, что где-то он видел эту женщину. Ну, пусть не ее конкретно – откуда ее-то? – однако похожую… Ведь почему-то зацепился за нее глаз с самого начала, хотя вроде бы ничего в ней особенного не было. Ну, симпатичная, ну, молодая, ну, глаза умные… Так дурочек мэр у себя и не держит, это факт. А таких симпатичных на каждом перекрестке по дюжине.

Игорь не то чтобы внаглую, но и не шибко таясь ее вдоволь поразглядывал, когда вместе с Казиком беседы с ней беседовал. Она же на него почти не смотрела, сосредоточившись на Казике, и, как показалось Игорю, делала это намеренно. Нет, она совершенно не старалась выказать нарочитое невнимание или, паче того, пренебрежение, просто довольно умело избегала смотреть в сторону Вандовского. Почему, спрашивается?

Спрашивал, однако, Казик, и Игорь ответил:

– Я тоже не понимаю, чем Назаровой мог насолить Бузмакин. Ни одного факта мы не имеем. И даже догадки пока никакой. Но это, может, пока?

– Может… – согласился Аркадий Михайлович. – Но у нас с вами есть еще один человек, причем самый главный. В буквальном смысле слова. Аристрах Иванович Тишаев. Не знаю, как вам, а мне, дорогой Игорь, он показался весьма любопытным господином. Вы, конечно же, обратили внимание, каким он был в кабинете Романцева и каким стал, когда мы пришли в его кабинет?

– О-о-о!.. – протянул Игорь, и в это время зазвонил телефон Казика.

– Слушаю! – откликнулся Аркадий Михайлович. – Да-да, конечно, можно прямо сейчас. Ждем. – После чего нажал «отбой» и сообщил с ухмылкой: – Долго будет жить Аристарх Иванович. Не успели мы его вспомнить, как он и объявился. В гости к нам скоро наведается.

Еще днем Никита договорился, что вечером мэра домой повезет Кирилл. Впрочем, что значит «договорился»? Просто сказал, нисколько не сомневаясь, что Логинов с готовностью согласится.

За долгие годы работы с Романцевым этот ритуал – утром на машине забрать мэра из дома, вечером доставить домой – для Никиты стал примерно таким же, как чистка зубов. И лишь в особых случаях мэр обходился компанией водителя, который, впрочем, в квартиру никогда не поднимался, в отличие от самого Гальцева. Никита, что называется, был вхож, и даже иногда жена Романцева зазывала его на чай, особенно тогда, когда Вячеслав Васильевич хотел побыть один и уходил в свою комнату. Никита понимал, зачем эти чаепития, – жена пыталась в неформальной обстановке выведать у помощника опять же неформальные новости из жизни мэрии. Супруга хотела быть в курсе, и помощник ее желание удовлетворял, правда, исключительно в рамках дозволенного – то есть ничего лишнего. Уж что-что, а строго фильтровать информацию и при надобности надежно держать язык за зубами Никита умел хорошо.

Он вообще считал, что многое умеет делать хорошо, а не только быть отменным ординарцем. В свое время подобная роль его вполне устраивала, особенно когда служил в армии, в штабе Уральского военного округа, при полковнике Губенко, мужике простом и незлобивом, который и порекомендовал Никиту своему знакомому Леониду Борисовичу Бузмакину, а уж тот своему другу и претенденту на должность мэра Градовска Романцеву. Находиться при мэре в качестве главного порученца и доверенного человека было хоть и хлопотно, порой не только физически, но и психологически тяжело, однако интересно, почетно и выгодно. Должность открывала почти все двери, позволяла решать массу чисто житейских проблем, делала Никиту в глазах окружающих человеком солидным, влиятельным, уважаемым. Кому ж такое не понравится? Особенно в молодости?

Помощником Гальцев стал в двадцать пять лет, а теперь ему исполнилось тридцать семь, и это уже было совсем другое время – когда все чаще возникает ощущение, что ты белка, бегающая в колесе, причем колесо это изрядно проржавело и покрылось мхом.

Ощущение «другого времени» совершенно явственно возникло четыре года назад. Именно тогда он впервые заговорил о своей дальнейшей карьере. Не с мэром заговорил – с его советником, с полным пониманием правил игры: хочешь решить деликатный вопрос, начинай с Бузмакина.

– Ты намерен нас покинуть? – спросил Леонид Борисович.

Никита растерялся. Что значит – покинуть? Никого он покидать не собирался, не дурак же он, в самом деле! Не покинуть он захотел, а продвинуться – вперед и выше. Вот так надо понимать. И что-то в этом духе он и попытался объяснить Бузмакину, но не очень, похоже, внятно, потому как Леонид Борисович облегченно вздохнул:

– А я уж думал, ты себе другое местечко присмотрел. Думал, может, ты вообще в Екатеринбург вернуться собрался. Хотя вроде бы чего ты там забыл?

– При чем здесь Екатеринбург? – удивился Никита.

Никакой Екатеринбург он и в голове не держал. Что он там действительно забыл? Ладно бы еще в Кострому собрался – там родители, или в Тверь – там он в институте учился, а в Екатеринбурге он только в армии служил да полгода с Бузмакиным работал.

– Так куда еще? – удивился в свою очередь Бузмакин. – Большой город, столица Урала… А тебя, может, на что-нибудь большое потянуло, столичное…

– Да никуда я уезжать не собираюсь! – раздосадовался Никита. – Я здесь, в Градовске, хочу… что-нибудь… такое…

– Никита, дружище, – задушевно проговорил Леонид Борисович и даже по-отечески приобнял Гальцева, – ты посмотри на меня. Как полагаешь, я заместителем мэра мог стать?

Никита кивнул.

– А кто я? Советник мэра. Спрашивается: почему? Да потому, что я реальный советник. Ре-аль-ный! Не просто по должности – по жизни. И это самое важное! А ты – помощник. Опять же не только по должности, но и по жизни. Ты и я – самые близкие в этом здании люди для Вячеслава Васильевича. Мы его главная опора, и это ценить надо. Любой твой шаг в сторону – это шаг от Вячеслава Васильевича. Как бы далеко ввысь ты ни полетел. Соображаешь?

Никита соображал. Бузмакин отпускать и, соответственно, продвигать его куда-нибудь не хочет. А значит, и Романцев не отпустит и не продвинет. Напрямую не откажет – не любит мэр напрямую отказывать. Для таких дел у него Леонид Борисович имеется, а тот вполне конкретно высказался.

– Опять же интересное предложение для тебя есть, – продолжил Бузмакин. – Мэрия, как ты знаешь, свой дом скоро сдает, там квартиры хорошие, просторные. А у тебя жена, дочь… Надо уже из твоей двушки в приличную трешку перебираться. Я прав?

Никита вздохнул. Квартирка у него и впрямь была небольшая, с кургузой прихожей и лилипутской кухней. Досталась она ему в первый год работы в Градовске совершенно даром, Бузмакин организовал, и Никита, тогда еще не обремененный семьей, радовался этому безмерно. Но теперь действительно были и жена, и дочь, и все вместе они едва помещались на кухне, а уж в прихожей и вовсе разойтись не могли. Но о новом доме он даже не мечтал. Даром уже никак не получалось, а за деньги не получалось и вовсе. Таких денег у Никиты отродясь не водилось.

– Правы-то вы, Леонид Борисович, может, и правы, – произнес он тоскливо, – только вы мою зарплату знаете. А жена у меня учительница начальных классов, ее зарплаты даже на туалет не хватит.

– Все знаю, все понимаю, только всегда есть варианты, – многозначительно изрек Бузмакин. – И для тебя я вариант нашел вполне приличный. Квартиру тебе продадим почти по себестоимости, с рассрочкой платежа на десять лет. Причем без всяких условий по графику этого платежа. Так что сможешь прямо через десять лет, в последний месяц, все деньги и перечислить. Ты представляешь, какие это будут копейки к тому времени? А на ремонт кое-что сам наскребешь и кое-что я тебе дам в долг. Естественно, без процентов. Все же мы с тобой в одной связке.

Вскоре Гальцевы приступили к ремонту трехкомнатной квартиры в новом доме.

Второй серьезный разговор на тему настоящего и будущего состоялся у Никиты после последних выборов мэра, то есть два года назад.

Как всегда, после переизбрания шла перетряска «портфелей», и Гальцев решил, что настала подходящая пора предпринять еще одну попытку. Но на сей раз не просто с расчетом на «вперед и ввысь», а четко определив для себя стратегические точки.

Самая близкая находилась, что называется, в соседнем кабинете. Это была освобождающаяся должность руководителя Аппарата. Никита считал, что вполне достоин, однако же понимал и другое – есть Гудовская, по сути выполняющая роль заместителя, работающая с Романцевым почти столько же лет, сколько и сам Гальцев, и получившая соответствующие обещания Романцева. Переходить дорогу Гудовской Никита и не хотел (их связывали вполне хорошие отношения), и опасался, потому как понимал: руководить Адой он не сможет. Откровенная независимость Гудовский и ее порой весьма жесткий нрав на сей счет не оставляли иллюзий. Да, у прежнего руководителя Аппарата Суслова не было проблем, но он по возрасту годился Аде едва ли не в отцы, никогда не пытался ею командовать, а только просил, обращаясь исключительно «Ада, дорогая». В ответ «дорогая Ада» всегда готова была подпереть грузного Суслова своим тощим плечом. У Никиты такие тонкие служебные отношения явно бы не получились. Всякие «тонкости» ему никогда особо не удавались. А значит, его ждала масса проблем.

Впрочем, именно из-за самых разнообразных «тонкостей», которыми изобиловала работа руководителя Аппарата, Никита не слишком-то горел желанием занять эту должность. Его куда больше привлекали более прагматичные и конкретные сферы. И в первую очередь руководство департаментом промышленности и предпринимательства.

Да, это ставило Никиту в один ряд с другими руководителями департаментов, действительно отдаляло от Романцева, а, следовательно, и от тех преимуществ, которые гарантировала близость к мэру. Но при этом обещало по меньшей мере два серьезных плюса.

Во-первых, именно «с промышленности» открывалась ясная дорога в вице-мэры. Сделать такой шаг из помощников, даже при наличии инженерного диплома, вряд ли бы удалось. Романцев считал, что замом у него может быть только человек, обладающий реальным управленческим опытом, а для этого следовало сначала «порулить» конкретной отраслью.

Во-вторых, новая работа сулила дополнительные деньги. Нет, ни о каких взятках и откатах Гальцев даже не помышлял. Все это он мог при желании иметь и на своей должности, однако ничего подобного себе сроду не позволял. Он даже не рассчитывал «отщипнуть» себе что-нибудь от вполне приличного бюджета, которым распоряжался департамент промышленности. Хотя точно знал: возможность такая имеется. Он надеялся на другое – на свой бизнес, который в полном соответствии с законом будет записан на кого-нибудь надежного, но в чьих интересах очень удобно поработать на соответствующем посту. Никиту не раз посещала идея организовать свой бизнес, но без хорошего «фундамента» идея всегда рассыпалась, как песчаный замок. На сей раз появлялся реальный шанс обрести и сам «фундамент», и тех, кто способен вполне надежно построить на нем крепкий замок.

Разговор Никита решил составить непосредственно с самим Романцевым, попросив его о беседе по личному вопросу. Упоминание о «личном вопросе» гарантировало, что уж точно в неурочный момент в кабинет мэра не заявится Бузмакин, хорошо знавший: при подобных обсуждениях Романцев никого к себе не допускает.

Никита заранее отрепетировал собственную речь – чтобы получилось кратко, четко и аргументированно. Обычно кратко и четко у него получалось легко, а вот аргументированно… С этим было гораздо сложнее, потому как часто оказывалось, что аргументы у него друг с другом не стыкуются, да и вообще на поверку никакими аргументами не являются вовсе.

Вячеслав Васильевич, который имел обыкновение перебивать собеседников собственными комментариями, порой вежливыми и понимающими, а порой язвительными и гневными, выслушал помощника молча, после чего заговорил тоном, хорошо Гальцеву знакомым и оттого вызвавшим уныние. Так доверительно мэр разговаривал с теми, кому хотел отказать, но не обидеть, не разочаровать и уж тем паче не вызвать озлобление.

– Я тебя, Никита, понимаю. Ты со мной много лет, изо дня в день… А я человек непростой, характер у меня нелегкий… Так ведь и работа у меня непростая и нелегкая… Уж ты-то знаешь как никто. – Взгляд Романцева стал грустным. – Тебе меня постоянно терпеть приходится, надоело, видать, захотелось от меня подальше… Что ж, это следовало ожидать…

Никите хорошо были знакомы и эта доверительность, и эта грусть, слышал и видел не раз и порой внутренне усмехался: экий артист! Однако же вдруг напрочь все забыл и принялся растерянно бормотать:

– Да нет, что вы, Вячеслав Васильевич! Я ж совсем не о том! Не потому! Я же из-за другого!.. Я не из-за вас вовсе! Наоборот совсем, с вами-то я как раз всегда готов!..

– Ну, если ты готов работать лично со мной, то почему хочешь от меня уйти? – прервал мэр помощника и посмотрел уже не грустно, а озадаченно.

– Так я же вам объяснил… – Никита тоже посмотрел озадаченно. Неужели Романцев не понял его аргументов? Совершенно ясные аргументы. Не те, конечно, что в голове держал, не про будущее кресло вице-мэра и собственный бизнес, а про самостоятельную и ответственную работу, к которой он, Никита Гальцев, чувствует большое желание и полную готовность.

– Объяснил, – подтвердил Романцев. – И я вполне понимаю твое желание попробовать себя в новом деле, в новом качестве, обрести конкретный участок работы… Только и ты пойми: руководителей департаментов у нас десяток, а такой помощник – один. Да, у тебя будут подчиненные, бюджет, самостоятельная сфера деятельности… И зарплата повыше. Но! Тебе будет звонить мой новый помощник и, по большому счету, давать указания. Возможно, не в форме приказа, а в форме просьбы, но это будут указания. Потому что слова и действия моего помощника – это мои слова и мои действия. Ясно?

– Ясно, – уныло кивнул Гальцев.

– А потому иди, Никита, и еще раз все обдумай, – поставил точку мэр.

– Вы тоже, Вячеслав Васильевич, подумайте, – осмелился вставить многоточие Никита.

На следующий день в коридоре Гальцева перехватил Бузмакин.

– Загляни-ка ко мне, поговорить надо, – не попросил, а дал вот именно что указание советник, который по должности был Гальцеву ровней, а на самом деле мог приказывать.

Бузмакин плотно прикрыл дверь кабинета, обогнул приставной столик, за которым обычно вел душевные или просто «вежливые» беседы, прошел к своему столу, уселся в кресло, кивнув Никите на стул, стоящий напротив, уставился на Гальцева с эдаким въедливым прищуром.

И эта сугубо официальная «посадка», и этот прищур Никите не понравились. «Романцев ему уже все рассказал», – догадался он, прикидывая, как лучше себя повести. Смиренно голову склонить или огрызнуться? А почему бы, наконец, и не огрызнуться? В конце концов, мэр явно дал понять, что очень дорожит им, Никитой, потому и не отпускает от себя даже на короткое расстояние, и объяснения всякие придумывает, почему уходить Никите вовсе не следует. Да, мэр им дорожит, мэр его ценит, мэр к нему по-своему привязан, а значит, цена Никите не три копейки – больша-а-а-я ему цена! И Бузмакин это должен учитывать!

– Я слушаю вас, Леонид Борисович, – сказал Гальцев, опустился на стул и даже слегка на этом стуле развалился. – О чем поговорить вы со мной хотели?

Бузмакин прищур убрал и улыбнулся – но с эдакой иронией, которая Никите еще больше не понравилась.

– Ты чего это себе вообразил, Никитушка? – спросил Бузмакин с ядовитым смешком.

– О чем это вы? – в тон ему поинтересовался Гальцев и тоже усмехнулся.

– О том, что ты, похоже, всерьез решил, будто можешь в нашем заводском городе промышленностью руководить. Так, да?

– А я, по-вашему, могу только водителями мэра командовать? Так, да? – спросил в свою очередь Никита. Бузмакин вновь прищурился, но уже иначе, как-то озадаченно, и Никита продолжил: – Я десять лет при Вячеславе Васильевиче. Бок о бок. И кое-какую науку освоил. И заводы все наши знаю. И директоров тоже. И, между прочим, диплом инженера имею, так что токарный станок от швейной машинки всегда отличу.

– А токарный от фрезерного? – полюбопытствовал Леонид Борисович.

– При чем здесь это? – пожал плечами Гальцев. – Я мастером к станочникам не собираюсь.

– Уже радует, – с нарочитым облегчением вздохнул Бузмакин. – Потому как не дай бог собрался бы, да тебя бы еще и взяли, вот уж ты бы брака понаделал!..

– Леонид Борисович! Что вы в самом деле! – укорил Гальцев. – Будто руководитель департамента промышленности сам на станке гайки точит. Я что, не знаю, чем он занимается? Отлично знаю!

– Отлично? Знаешь? – взгляд Бузмакина стал жестким.

– Да! – с вызовом подтвердил Никита и повторил: – Я десять лет с Вячеславом Васильевичем! За десять лет уж как-нибудь все узнал!

– Вот именно – как-нибудь! – рявкнул Бузмакин и даже ладонью по столу рубанул. – Ты не в своем уме, Гальцев! Вернее, очень даже в своем! Только ума у тебя мало! Ты думаешь, что целая палата, а у тебя от силы на собачью будку наберется. Ты десять лет при Романцеве – академиком мог бы стать! А ты только портфель научился носить, по мелким поручениям бегать и указания мэра под диктовку записывать. И еще малость шоферами командовать. И все! Тебя ведь о чем серьезном спросить – не ответишь, какое-нибудь серьезное самостоятельное дело поручить – устанешь твои уточняющие вопросы выслушивать! Ты образцовый исполнитель, тут тебе цены нет. А на большее ты не способен! Так держись за то, что имеешь, и не лезь, куда не пролазишь. И на мэра не напирай! А то, видишь ли, «вы, Вячеслав Васильевич, подумайте»! О чем он должен думать? Как хоть часть своих мозгов в твою башку пересадить?!

Никита никогда не отличался особой чувствительностью. Ну, не было у него никогда эдаких терзаний, чтобы раз – и сердце зашлось от злого слова. Или горло сдавило от несправедливости. Или вывернуло наизнанку от хамства. Он всегда предпочитал смотреть на жизнь просто, не слишком замудряясь и не комплексуя. А чего зря напрягаться и трепыхаться? Какой с этого прок? Во всем должна быть четкость и ясность, а если этого нет… тогда лучше отбросить это в сторону. В крайнем случае – вмазать кулаком.

Сейчас ему как раз захотелось вмазать. Причем в буквальном смысле слова. Прямо в широкую переносицу, меж растущих домиком бровей, чтобы серые, похожие на грязноватые льдинки глаза выкатились на плотные тугие щеки.

Разумеется, ничего такого Никита не сделал. Хотя обида, редкая и оттого особо сильная, хлестанула в голову, отчего голова стала тяжелой и горячей, как кастрюля, наполненная кипятком.

Никита не только ничего не сделал, но и ничего не сказал – просто встал и вышел, даже не прикрыв за собой дверь.

Весь день Романцев провел в своем кабинете, встречаясь с многочисленными посетителями и ни разу не вызвав Никиту к себе. А вечером в кабинет Гальцева пожаловал сам Бузмакин.

– Ну вот что, Никита, – проговорил он примирительно. – Я тут с тобой утром круто обошелся, не обижайся. Сам знаешь, в нашем Аппарате ты для меня самый надежный человек. И Вячеслав Васильевич тебя очень ценит. Ты это тоже знаешь. Знаешь ведь?

Никита молчал, сосредоточенно уставившись в листы со справками, которые перестали быть нужными еще вчера, но так и не успели перекочевать в мусорницу.

– Работаешь ты честно, много, с личным временем не считаешься, а у тебя семья…

Никита покосился на фотографию жены и дочки, стоящую рядом с монитором компьютера. Компьютером он пользовался в основном лишь для того, чтобы сверяться с рабочим расписанием мэра, но, бросая взор на монитор, всегда сначала попадал на фотографию.

– …И семью эту надо содержать нормально. Чтоб хотя бы материальную компенсацию имела за то, что ты с утра до ночи на службе.

Никита перевел взгляд на окно. Утром уезжал из дома, было еще темно, вернется, будет уже темно. И не потому, что зима, а потому, что и впрямь уезжает рано, возвращается поздно.

– А посему поступим так. Каждый месяц будешь получать премиальные. Не в нашей, естественно, бухгалтерии, а непосредственно от меня. И все это будет между нами, без огласки… сам понимаешь.

Гальцев по-прежнему молчал, но Бузмакин с разговорами приставать и не стал – положил на стол конверт и ушел.

Некоторое время Никита внимательно рассматривал конверт, будто это было нечто совершенно диковинное. Впрочем, такой конверт он и впрямь держал в руках впервые. Ему давным-давно никто не предлагал никакие «конверты», хотя поначалу бывало, чего уж скрывать. Как-никак помощник мэра, персона приближенная, а потому с широкими возможностями. Однако Никита сразу понял: один раз на конвертик позаришься, потом десять раз отрабатывать придется, причем прыгая, словно марионетка на ниточках. И еще неизвестно, куда тебя на этих ниточках затащат. Пусть, как считает Бузмакин, у Никиты ума наберется только на собачью будку, но про ниточки он быстро сообразил. А потому на всякие заманчивые предложения хмурил брови, натягивал на лицо суровость и грозил пальцем – в буквальном смысле слова. Нечто подобное он видел в одном кинофильме, только не помнил – в каком. И очень скоро всякие поводы для нахмуривания и суровостей прошли – все, кому надо, четко поняли: с Гальцевым иметь подобные дела бессмысленно.

Но на сей раз ситуация возникла совершенно иная. Конверт принес Бузмакин, и это можно было воспринимать именно так, как и объяснил Леонид Борисович, – в качестве премии.

Никита отогнул уголок, выудил купюры, пересчитал… Премия Бузмакина существенно увеличивала зарплату Гальцева. В другое время это Никиту очень бы обрадовало, но на сей раз вызвало лишь злорадство. Откупиться хочет? Ну что ж, пусть пока будет так. А там поживем – увидим. О том, что лучшему другу мэра нет никакой явной нужды откупаться от помощника мэра, Гальцев не подумал – ни тогда, ни впоследствии, получая ежемесячно от Бузмакина конверты.

Через месяц после того случая руководителем Аппарата был назначен Аристарх Иванович Тишаев, занимавший прежде должность начальника организационно-контрольного управления. А еще через некоторое время появился и Кирилл Логинов, который своим рвением существенно облегчил Гальцеву жизнь.

Вот и сегодня Никита сказал, что мэра повезет домой Кирилл, и тот немедленно отменил, судя по телефонному разговору, любовное свидание. Никита про себя усмехнулся: Кирилл пожертвовал любовным свиданием ради Никитиного свидания делового.

На это свидание Гальцев решался уже несколько дней и вот наконец решился. Именно сегодня, после того как утром Романцев собрал сотрудников Аппарата и представил им двух визитеров. Мэр придумал какое-то приличествующее объяснение, но Никита сразу заподозрил неладное. Более того – угрозу лично для себя.

Да, после смерти Бузмакина с ним, как и со всеми остальными, беседовал следователь, и Никита очень волновался – боялся, что всплывут конверты Леонида Борисовича. По идее, всплыть никак не могли. Но чем черт не шутит? И как все это вывернут-перевернут? Бузмакин уже не заступится, а ему, Никите, отбивайся как хочешь? Понятно, что конвертов он лишился, однако же при плохом повороте можно и должности лишиться, и еще бог весть чего…

Вопреки опасениям беседа со следователем прошла спокойно, гладко, даже краем не коснувшись опасной темы, и Никита успокоился. И даже совсем расслабился… Но тут появились эти двое, и стало ясно, что пришли они и по его, Никитину, душу.

Он позвонил директору завода горного оборудования Виктору Егоровичу Чаусову сразу после беседы с Казиком и Вандовским, сказал, что надо встретиться. «Хорошо, я сам с вами свяжусь вечером», – сообщил Чаусов. Однако вечер уже настал, а Чаусов не только не перезвонил, но и вовсе отключил мобильник.

Никита промаялся на работе до семи и решил, что ни к какому телефонному проводу он не привязан, а потому может отправиться домой. Тем более что до дома два квартала пешком, и не закончилась еще еда, которую оставила жена, улетевшая с дочерью три дня назад в Индию, на Гоа. Путевки были куплены еще два месяца назад, и жена специально отпросилась из школы, и Никита радовался за жену, которая отчего-то мечтала отправиться именно на Гоа, хотя, казалось бы, женщине надо рваться в Париж.

Тогда, два месяца назад, когда были еще конверты от Бузмакина, он считал, что и Париж никуда не денется, но все разом закончилось, и это вгоняло в уныние, потому как человек удивительно быстро привыкает к хорошему.

Именно с этими думами о благополучном прошлом и невнятном будущем Никита зашел в свой двор, огороженный, как у многих элитных домов, резной металлической оградой, машинально кивнул высунувшемуся из будки охраннику, вошел в подъезд (тоже с охранником, а не с какой-нибудь бабулькой консьержкой), поднялся на восьмой этаж и очутился в своей квартире – непривычно пустой и тихой.

В тишине и пустоте звонок мобильника показался непривычно громким, Никита даже вздрогнул. Это совершенно очевидно был зов не его телефона, который лежал в кармане, а совершенно другого, звук доносился из барсетки, и Никита сообразил: в своих размышлениях о собственной жизни и о странном молчании Чаусова он забыл выложить телефон мэра. Этот телефон в рабочее время всегда находился у кого-то из помощников.

Мэра искал первый заместитель, и Никита покаялся, что вот запамятовал вернуть чужую вещь, но на связи Кирилл Логинов. Первый зам, мужик с юмором, прошелся по поводу склероза молодого Гальцева, а Никита подумал, что Бузмакин в подобном случае не преминул бы высказать претензию.

Никита взял свой мобильник, намереваясь предупредить Кирилла о собственной забывчивости, но телефон вдруг дернулся и заурчал, а на экранчике высветилось: Чаусов.

– Здравствуйте еще раз, Никита Сергеевич. – Директор завода горного оборудования всегда обращался к помощнику по имени-отчеству. – Извините, но смог связаться с вами только сейчас.

– Ничего страшного. – Гальцев постарался, чтобы прозвучало это спокойно и даже в некотором смысле равнодушно. Дескать, вы в свое время ко мне обращались, я решил откликнуться, а когда вы переговорить со мной собираетесь, ваше дело.

– Если вы не против, мы могли бы увидеться сегодня, – сказал Чаусов.

– Не против, – ответил Никита.

– На чьей территории?

– Лучше на вашей.

– Куда прислать за вами машину?

– Домой. Мой адрес…

– Я знаю ваш адрес, – мягко перебил Чаусов. – Только у вас ограда и охранник, вы его предупредите?

– Во двор можно не заезжать, пусть остановится за оградой, я выйду, – проявил предусмотрительность Никита, решив, что незачем «светить», пусть даже и постороннему охраннику, номер заводской машины.

– Выходите через полчаса. Черный внедорожник «лексус», номер Х100АМ.

Этим тридцати минутам Никита обрадовался – было время пусть наскоро, но все же поужинать. Он вытащил остатки плова, присовокупил котлету и раздосадовался, вспомнив, что надо было купить хлеб в булочной рядом с домом, но он совершенно упустил это из виду. Без хлеба вся еда казалась недостаточно вкусной, но есть хотелось, и Никита принялся разогревать ужин, пусть и не такой, на какой рассчитывал.

Через полчаса Никита вышел из дома, пересек двор и увидел за оградой «лексус». Он стоял почти у самой будки охранника, и Никита подосадовал: не мог уж где-нибудь подальше остановиться, как будто места мало. А следом мысленно похвалил Чаусова за предусмотрительность: номер у машины хоть и примечательный, но не заводской.

Никита подошел к автомобилю, и водитель, опустив стекло, зазывно махнул ему рукой.

– Мне велели во двор не заезжать, – сообщил он и посмотрел на Гальцева так, словно тот ждал, что его прямо из квартиры понесут на руках.

– Все нормально, – кивнул Никита, вознамерился было спросить, чья машина, но раздумал. Какая, в сущности, разница?

Водитель тоже ничего больше говорить не стал, и так молча они и доехали до заводоуправления. «Лексус», однако, подкатил не к парадной проходной с ее мраморными ступенями, а к совершенно противоположной стороне здания и притормозил около невыразительной, но, совершенно очевидно, тяжелой железной двери, которая тут же распахнулась, выпустив на мороз высокого поджарого мужчину.

«Кунин, помощник Чаусова», – вспомнил Никита и протянул мужчине ладонь. Кунин руку крепко пожал и сказал:

– Виктор Егорович вас ждет.

…Назад Гальцева вез все тот же «лексус». Около дома Никита вдруг вспомнил о хлебе и попросил остановиться около булочной.

– Вас подождать? – спросил водитель.

– Зачем? Мне же до дома три шага, только дорогу перейти.

Покупателей в булочной было всего двое – увешанная пакетами женщина и мужчина, чье лицо Никите показалось знакомым. «Из нашего двора, что ли?» – прикинул Никита, соображая, то ли кивнуть, то ли не стоит, и все же кивнул. Когда в доме двести пятьдесят квартир, то в соседней булочной запросто можно столкнуться с соседом. Мужчина тоже качнул в ответ головой и придержал дверь выходящему вслед за ним на улицу Гальцеву.

Никита остановился у обочины дороги, прикидывая, перейти ли проезжую часть сейчас или пропустить приближающиеся автомобили, и все же решил переждать, машинально отметив, что надо пропустить еще и обляпанный грязным снегом жигуленок, который отпарковывался от обочины поблизости. Короткий по случаю вечернего времени поток машин быстро иссяк, Никита глянул на жигуленка, мигающего поворотником, но отчего-то трогающегося с места со скоростью черепахи, и быстро зашагал через дорогу.

Он не был птицей, умеющей с удивительной стремительностью взмывать из-под самых колес в небо. Однако он все же полетел, подброшенный мощной силой, и замахал руками, но устремился не ввысь, а куда-то в сторону и вниз, распластавшись на земле.

Последнее, что услышал Никита Гальцев, – это мужской крик, перекрываемый ревом мотора.

Что больше всего ценил в себе Аристарх Иванович Тишаев, так это интуицию. В отличие от большинства близких и дальних людей она, родимая, его никогда не подводила. Да, периодически она могла просто «спать», ни на что не реагируя, но если начинала «бодрствовать», то неизменно давала своему хозяину точные и совершенно верные подсказки.

Именно интуиция двенадцать лет назад шепнула Аристарху Ивановичу, занимавшему скромную должность консультанта организационного управления, сориентироваться на приезжего из Екатеринбурга Романцева. В то время в мэрии все на кого-то ориентировались, благо выбор был обширный, десять претендентов, и основная часть сотрудников ставку делала на тогдашнего вице-мэра, всячески ему подыгрывая, а Тишаев нацелился на Романцева. Тихо, осторожно, незаметно для коллег – но точно.

Интуиция подсказала.

А еще она подтолкнула не напрямую к Романцеву, а к человеку, который был рядом и о котором шептались, дескать, это «серый кардинал», то есть самая что ни на есть ключевая фигура.

Аристарх Иванович умел не только прислушиваться к собственной интуиции, но и просчитывать разные варианты. И вариант, как приблизиться к Бузмакину, он тоже просчитал, причем осуществить его на практике оказалось совсем не трудно – в то время любой сторонник был для Леонида Борисовича ценен, особенно представитель той самой организации, где Бузмакин и хотел обосноваться.

В процессе выборов Тишаев никак не «светился», но кое-какие полезные услуги оказывал, в результате чего уже после победы Романцева был назначен заместителем начальника организационного управления. Вообще-то Аристарх Иванович рассчитывал на должность начальника, но Бузмакин сказал: «подожди», и Тишаев не воспротивился.

Ждать он тоже всегда умел.

Через два года Аристарх Иванович возглавил-таки управление, которое еще через три года расширили, дав ему дополнительные полномочия, в том числе работу с кадрами.

Сразу после последних выборов состоялся серьезный разговор с Бузмакиным. Начал его Леонид Борисович, но толчок дал Аристарх Иванович, заговорив об уходе руководителя Аппарата Суслова. У того наступал предельный возраст, при котором, по закону, разрешалось оставаться на муниципальной службе, а дальше сохранить свой пост он мог исключительно на контрактной основе.

– Суслов не собирается заключать контракт, – сообщил Тишаев. Он прекрасно понимал, что Бузмакин в курсе. Как уж тому быть в неведении? – Я как человек, занимающийся кадровыми вопросами, счел нужным об этом проинформировать. Причем сначала вас, а потом Вячеслава Васильевича. Конечно, нового руководителя выберет он, но, полагаю, будет правильным, если заранее подобрать и предложить Вячеславу Васильевичу кандидатуры. Тут, Леонид Борисович, первое слово должны сказать вы. Мне так кажется. – И Тишаев внимательно уставился в глаза Бузмакина.

– Разумно. Думаю, первой в списке будет Гудовская? – Бузмакин тоже внимательно посмотрел в глаза Тишаева.

– А может, вы?

– Я? – Леонид Борисович едва заметно улыбнулся.

– И одновременно возвести руководителя Аппарата в ранг заместителя мэра. Я проанализировал структуры мэрий ряда других городов, это расхожая практика.

– Вряд ли ваша идея подходит мне, но будем советоваться с Вячеславом Васильевичем, – туманно изрек Бузмакин.

Через десять дней Романцев пригласил к себе Тишаева и предложил ему стать руководителем Аппарата. Про вице-мэра, однако, даже не обмолвился, и Аристарх Иванович понял: первая партия отыграна успешно, а вот со второй придется подождать.

Что ж, ждать Тишаев действительно умел. Причем в самом широком смысле слова.

Он не протопал командной поступью в кабинет руководителя Аппарата, а вошел туда, как входят в зрительный зал в разгар спектакля, – аккуратно, почти неслышно, стараясь никому не наступить на ноги и никому не помешать наслаждаться происходящим на сцене действом. Он слишком давно работал во власти и потому хорошо усвоил одну истину: ты можешь быть очень важным начальником, но ты всегда будешь слабее «системы», даже очень небольшой, каким был Аппарат мэра, и если ты намереваешься ворваться в эту «систему» на лихом коне да еще и с шашкой наголо, то почти наверняка рискуешь потерять и шашку, и коня, и, не исключено, собственную голову.

Таких самонадеянных глупостей Аристарх Иванович никак не мог себе позволить. В «систему» предстояло входить постепенно, с учетом всех нюансов, и уж только потом, опять же аккуратно, подстраивать ее под себя. Это было не так уж сложно с учетом того, что Тишаев не раз взаимодействовал с сотрудниками Аппарата и прекрасно их знал.

Менее всего его волновали секретарши – вполне милые женщины без выпендрежа, амбиций и, что тоже немаловажно, «порочащих связей». В былые времена Аристарх Иванович дарил им на праздники цветочки и коробки конфет, пользуясь их неизменным расположением.

Не беспокоила его и Конькова – эта серая мышка, бесконечно шуршащая бумажками. Она скрупулезно собирала разные справки, сортировала их, систематизировала – иными словами, занималась черновой работой, которая потом усилиями Назаровой и Гудовской воплощалась в то, что именовалось «документами для мэра». Конькова никуда не лезла, ни во что не встревала, никого не трогала – самая настоящая мышка, затаившаяся в своей норке.

Не слишком тревожился Тишаев и по поводу Никиты Гальцева. Столько лет провести рядом с Романцевым… Да мог бы уже так шагнуть! А он как был классическим ординарцем, так им и остался. В лицо Аристарх Иванович говорил Гальцеву: «Ты же умный мужик!» – а про себя думал: башку свою ты напрягать не умеешь и не любишь. Впрочем, так думали многие. Романцев с Бузмакиным наверняка тоже, потому и не «двигали» Никиту никуда, хотя тот явные амбиции имел.

Сложнее было с Назаровой. Аристарх Иванович никак не мог понять, каким образом она столь быстро – одни скачком – сделала карьеру от обычного социолога до помощника мэра, причем в двадцать шесть лет, и даже заподозрил дела амурные, но не нашел этому никаких подтверждений, по крайней мере, в стенах мэрии. В принципе у него не было объективных претензий к Назаровой – уж кто-кто, а многолетний «орговик» мог оценить четкость и въедливость помощника по протоколу. Но… Была в Марине Евгеньевне одна черта, которая раздражала Тишаева. Ему почему-то неизменно казалось, что сдержанная и вежливая Назарова – эдакая шкатулка с секретом, причем с секретом очень важным, но никакими уловками не раскрываемым. Руководитель оргуправления мог не обращать на это особого внимания, но руководитель Аппарата считал, что должен все знать и всем управлять.

Работать с Назаровой было в принципе легко: есть поручение – есть его выполнение, и можно ничего не напоминать, не контролировать, не подстраховывать. А вот управлять – сложно. Назарова никогда не вставала в позу, не огрызалась, не «качала права», но при этом умудрялась каким-то образом дать понять, что она готова играть по установленным правилам, но ровно в той мере, какую считает для себя наиболее разумной.

«Пусть все остается как есть. Пока…» – решил тогда, два года назад, Аристарх Иванович, прикинув, что для него лучше иметь Назарову в союзниках, нежели в противниках. Особенно с учетом совершенно особой ситуации, которая складывалась в отношении Ады Юрьевны Гудовской.

Тишаев прекрасно знал, что место руководителя Аппарата было обещано ей. Он также прекрасно знал характер Ады – ломовая лошадь, мудрая ворона, дерзкая тигрица и ехидна ехидная в одном тщедушном теле. Если Назаровой можно было пытаться управлять тонко, то Гудовской вообще никак. Внешне она, вероятно, приличия соблюдет (хотя и это не факт!), но «под ковром» всегда будет миной замедленного действия, и поди угадай, когда рванет. Назначь мэр его, Тишаева, своим заместителем, и сразу бы нарисовалась другая картина: все-таки статус соответствующий. С руководителем Аппарата и одновременно вице-мэром Аде уж всяко пришлось бы считаться, тем паче, что ей подобный статус никто не обещал.

Ан нет, не получилось. Вернее, не захотелось. Кому – Романцеву? Может, и ему, но прежде всего Бузмакину. Это уж как пить дать!

Ничего неожиданного в эти два года не произошло. Секретарши оставались милыми женщинами, Конькова – тихой мышкой, Гальцев – образцовым ординарцем, Назарова – независимой дамой, Гудовская – лошадью, вороной, тигрицей и ехидной. Но… Все они были не его людьми. Они соблюдали установленные правила взаимоотношений, однако Тишаев всегда понимал: они – чужие и руководителем – реальным руководителем! – его не считают. Бузмакин – вот кто реально управлял Аппаратом.

Но Аристарх Иванович умел ждать. И в этом ожидании – действовать. Осторожно, без лишней суеты и резких движений – естественно и убедительно.

Именно так он привел Кирилла Логинова – сына хороших приятелей, объяснив необходимость появления нового ординарца заботой о Никите Гальцеве. Вполне естественно и убедительно. Свой человек, параллельно работающий с человеком Бузмакина, был первым шагом.

Следующий он намерился сделать в сторону Марины Евгеньевны Назаровой.

Месяца четыре назад Романцев затеял очередную реорганизацию. Вот именно очередную, а сколько их было за двенадцать лет, больших и маленьких, Тишаев уже не помнил. На сей раз реорганизация была как раз маленькая – от структур, занимающихся образованием, культурой, спортом и взаимодействием с общественными организациями, «отщипывались» кусочки, которые складывались в комитет по делам молодежи. Аристарх Иванович предложил на пост руководителя комитета Назарову. А чем не кандидатура? Умная, энергичная, опытная и при этом еще совсем молодая… Кому как не ей этих самых молодых и доверить?

«Нет», – ответил мэр, причем без всяких объяснений. «Этого и следовало ожидать», – заметил чуть позже Бузмакин и многозначительно ухмыльнулся.

Эти многозначительные ухмылки Бузмакина, как и его жесткие высказывания «в лоб», Аристарх Иванович терпеть не мог.

А спустя еще месяц возникла ситуация, которая просто вогнала Тишаева в бешенство.

В город должна была приехать делегация крупных бизнесменов во главе с очень большим федеральным министром. Именно большим, исключительно нужным для Градовска, и подготовке к этому визиту в мэрии готовились как к мероприятию исключительной важности. Общее руководство было возложено на первого вице-мэра, а все, что касалось непосредственного участия самого мэра, – на Тишаева. Как и полагалось в таких случаях, Аристарх Иванович связался с руководителем Аппарата министра, чтобы уточнить детали, и услышал фразу, от которой внутренне прямо-таки взвился.

– Извините, – с холодной вежливостью заявил министерский коллега, – но все согласования я буду вести только с вице-мэром.

– Почему? – спросил Тишаев не столько потому, что не понял, сколько потому, что надо было как-то отреагировать.

– Подобные процедуры предполагают согласование с человеком, обладающим соответствующим статусом, – последовал уже не столь вежливый, но еще более холодный ответ.

Аристарх Иванович положил трубку с полным ощущением, что ему плюнули в лицо. От омерзения захотелось тут же плюнуть самому, причем прямо в телефон, но он, разумеется, ничего такого делать не стал, лишь принялся с остервенением вытирать лицо носовым платком.

Вот ведь сукин сын, столичный хмырь!

Минуты три Тишаев переваривал пакостные слова министерского хмыря и сукиного сына, а потом вдруг разом успокоился и даже обрадовался. Правильно говорят: нет худа без добра. И с этой мыслью он отправился к мэру докладывать о результате только что состоявшейся короткой беседы.

Романцев, как и ожидалось, немедленно вспылил, высказав все, что он думает о «жалком московском чиновнишке», который вообразил себя невесть кем. Тишаев на это подчеркнуто спокойно уточнил, что чиновнишка не такой уж и жалкий, все-таки руководит Аппаратом министра, и хотя Аристарху Ивановичу подобное поведение крайне неприятно, он способен вникнуть в ситуацию. Должность-то, конечно, одна, однако же там Москва и министерство, а здесь Градовск и мэрия, так что он, Тишаев, статусом действительно не дотягивает. При этом Аристарх Иванович намекнул, дескать, нечто подобное уже случалось, например, когда звонили от губернатора, разумеется, не столь откровенно и нагло, однако же было, было… и ничего тут не попишешь. Уж кому-кому, а Вячеславу Васильевичу это должно быть хорошо понятно…

– Ладно, я подумаю… – неопределенно пообещал Романцев.

А вечером к Тишаеву заглянул Бузмакин. Прошелся по кабинету туда-сюда, осмотрелся, словно попал сюда впервые, затем присел на край стола для заседаний. Тишаев терпеть не мог, когда кто-то усаживался на стол, и кому другому строго выговорил бы, но тут промолчал.

– Слушай, Аристарх, – Бузмакин растянул губы в своей характерной ухмылке, – кончай ты из нас дураков делать.

Он так и сказал: «из нас».

– Вы кого и что имеете в виду? – Тишаев изобразил недоумение, но изобразил без особого старания – скорее, для проформы.

А чего уж слишком стараться? В принципе все ясно, и каждый понимает, о чем речь. И упоминание о Романцеве во множественном числе тоже совершенно очевидно. «Мы с Тамарой ходим парой…» Прямо как в детском стишке.

– Да брось!.. – отмахнулся Бузмакин все с той же ухмылкой. – Ты прекрасно знаешь, кого и что я имею в виду. – И вдруг посуровел, поджал губы, процедил: – К власти рвешься, а, Аристарх? Думаешь, зама получишь, всех по стойке смирно поставишь? И меня в том числе? Или мне «вольно» разрешишь, а? Так вот ты, Аристарх, можешь сколько угодно мечтать всех поставить, а только из головы-то не выбрасывай, кто тебя на это место поставил. Я тебя поставил, Аристарх, я! Романцев-то Гудовскую хотел. Но я переубедил, доказал! Ада хоть и съела все, но я-то Аду знаю – она меня в любой момент не только в задницу, но и в самую башку готова клюнуть. Клюв, правда, слабоват – против меня, конечно! А вот тебя, Аристарх, может. И ты этой вороне даже перья как следует не пощиплешь! Потому что Романцев не позволит! И Никиту не отодвинешь, пусть твой Кирилл хоть золотым будет!

Тишаев никогда не сцеплялся с Бузмакиным. Но тут решился. Нет, не сцепиться (упаси бог!) – воспротивиться. Нахмурил брови, покачал головой, произнес с укором:

– Вы, Леонид Борисович, напрасно со мной так разговариваете. Что вы меня на это место продвинули, я прекрасно знаю. Но и вам, Леонид Борисович, с этого прямая выгода. Гудовская действительно еще та птица! А я и для вас, и для Вячеслава Васильевича самый что ни на есть надежный тыл. Но тыл тогда по-настоящему надежен, когда хорошо укреплен. А я это про себя никак сказать не могу. Суслов, предшественник мой дорогой, развел тут оранжерею. Адочка, Мариночка, Никитушка!.. Сделайте, голубчики!.. Потрудитесь, дорогие!.. – Тишаев фыркнул. – И они тут, как у себя дома, с чайком да кофейком… работу работали.

– И нормально работали! – перебил Бузмакин. – Не хуже, чем при тебе.

– Может, и не хуже! – возвысил голос Тишаев. – А я хочу, чтобы работали лучше! И Вячеслав Васильевич хочет! Он уже замаялся говорить об обновлении нашей работы. О том, что результат должен быть эффективнее. А получается пока неважно!

– Потому что ты кучу формальностей развел. У тебя на каждый шаг Романцева тонна соломы подложена. В эту солому все результаты и проваливаются.

– Зато и проколов у нас меньше!

– И толку тоже меньше!

– Неправда! – Тишаев едва не грохнул кулаком по столу и даже пальцы в кулак сцепил, однако вовремя остановился, разжал пальцы, глубоко вздохнул, произнес спокойно, но с нажимом: – Суслов руководил Аппаратом десять лет. И мог бы им руководить еще. Закон, как мы с вами прекрасно знаем, позволяет. Но Суслов ушел на пенсию, и если мне кто-то скажет, что он очень рвался на заслуженный отдых, то я не поверю. Это Романцев решил, что ему надо уходить.

– И я, – уточнил Бузмакин. – Я тоже так решил.

– И вы, – согласился Аристарх Иванович. – А все почему? Потому что Суслов ничем и никем толком не управлял! В Аппарате каждый окучивал свою делянку, а потом тащил урожай в общий котел, рядом с которым с большой ложкой стояла Гудовская и перемешивала, перемешивала… А Суслов только и знал, что соли добавить, сахара подсыпать, масла подлить… В итоге иногда это варево получалось вкусным, иногда не очень, иногда просто отвратительным, а все потому, что хорошее блюдо – это всегда строгая рецептура и четкая технология! А вот этого как раз и не было!

– По-настоящему хорошее блюдо… – Леонид Борисович неожиданно улыбнулся мечтательно и причмокнул губами, – всегда требует фантазии…

– Но прежде всего строгой рецептуры и четкой технологии! Этого-то я как раз и пытаюсь добиться!

– А при чем здесь должность вице-мэра? – Мечтательная улыбка сменилась на ухмылку. – Ты – руководитель Аппарата, вроде как шеф-повар. Ну и давай, вари вкусную и здоровую пищу.

– Это вам, Леонид Борисович, с нашими аппаратчиками просто, – досадливо скривился Тишаев. – Вы можете быть хоть советником, хоть дворником, но все знают, кто вы такой есть, и все с этим считаются. И не только наши аппаратчики считаются, но и вся мэрия, и весь город. А мне для того, чтобы по-настоящему работать, нужны мощные рычаги.

«Ты – советник, по должностной инструкции – мой подчиненный, но при этом вваливаешься в мой кабинет, когда хочешь, сидишь на моем столе да еще ехидничаешь. А все потому, что ты – ближайший друг мэра, причем не просто друг, а главный мусорщик, без которого этот чистоплюй Романцев был бы по уши в грязи», – с ненавистью подумал Тишаев, но вслух произнес другое:

– Мне, Леонид Борисович, должность зама для дела нужна, а не для записи в трудовой книжке.

Бузмакин оторвался от стола, постоял с полминуты, вперившись в Тишаева взглядом, и двинулся к двери. На пороге оглянулся и бросил:

– Вот и нечего трудовую книжку марать.

«Чтоб ты сдох!» – в бешенстве прошептал Тишаев, глянув на захлопнувшуюся дверь.

– Але! Это кто? – сурово спросил незнакомый женский голос, раздавшийся из Марининого мобильника.

– А вы, простите, кто?

Марина недоуменно посмотрела на экран телефона с высветившейся надписью «Гальцев».

– Вы Назарова или нет? – нетерпеливо уточнил голос.

– Да, я Марина Евгеньевна Назарова, а вы…

– Я – медсестра из приемного покоя первой горбольницы.

– Но это телефон Никиты Гальцева!

– Это телефон мужчины, которого нам доставили по «скорой», – еще более сурово проинформировала женщина. – У него с собой никаких документов, только телефон. Я ткнула в цифру «один», там что-то по-иностранному написано. Ткнула в «двойку», написано «дом», но трубку никто не взял. Ткнула в цифру «три» – высветилось «Назарова».

– А что значит – по «скорой»? – изумилась Марина.

– То и значит, что его машина сбила.

– Насмерть?! – на сей раз не просто изумилась, а ужаснулась Марина.

– Типун вам на язык! – отрезала медсестра. – Живой он. Только вот без сознания доставили, и нога, похоже, сломана. С ним сейчас хирург разбирается, а вы бы лучше подъехали. И документики бы привезли. А то непонятно, кто да что.

И она бросила трубку. Точнее, отключилась.

От дома до горбольницы было от силы пятнадцать минут ходу, и Марина, которая буквально пронеслась столь недолгий путь, изрядно удивила медсестру из приемного покоя.

– Экая вы шустрая! – одобрила тетка неопределенного возраста, чей белый халат явно был получен еще тогда, когда упакованное в него тело имело размера на два поменьше. – Подружка, что ли? Любовница? – спросила она бесцеремонно и при этом оценивающе оглядела Марину.

Марина терпеть не могла бесцеремонности, особенно когда это проявлялось в столь неподходящие моменты, и всегда умела это довольно жестко пресекать, но на сей раз жесткость заменила на язвительность.

– А может, жена?

– Куда там! – хмыкнула медсестра. – Чего бы это он жену в телефон по фамилии вписывал? Не жена вы вовсе, а вот на третьей кнопочке значитесь!

И она посмотрела на Марину победно. Дескать, мы тут кое-что соображаем, во всяких психологиях разбираемся.

– Мы вместе работаем. – Вступать в спор, тем паче столь мелкий, Марине не хотелось. – Я на третьей кнопке, как вы выразились, по долгу службы.

– А служба у вас какая? Документики-то мужчины принесли?

– Не принесла. Документы у него, наверное, дома, а я с ним не живу. Я с ним работаю, – напомнила Марина. – В мэрии, – произнесла она, отметив с внутренним злорадством, как нагловатый взгляд медсестры мгновенно стал настороженным. – Мужчина, кому принадлежит телефон, помощник мэра Никита Сергеевич Гальцев. Я тоже помощник мэра и могу показать вам свое удостоверение. Показать?

– Щас, – моргнула медсестра и мгновенно исчезла за дверью с надписью «Дежурный врач».

Врач, как и медсестра, тоже выглядел на совершенно неопределенный возраст, но его голубой халат явно был получен тогда, когда упакованное в него тело имело размера на два побольше.

– Дежурный хирург Щетинин, – сказал он и потер лоб здоровенной, никак не согласующейся с телесной худобой ладонью.

– Марина Евгеньевна Назарова… Помощник мэра, – сочла нужным еще раз уточнить Марина.

– И пациент наш тоже помощник? – уточнил в свою очередь хирург.

– Ну… судя по телефону…

– По словам этого мужика – тоже. Он только что пришел в себя и с ходу сообщил, что помощник мэра. Другие обычно спрашивают, все ли у них цело, а этот сначала проинформировал, – Щетинин ухмыльнулся, – а затем спросил.

– Значит, он в сознании? – проигнорировала ухмылку Марина.

– Пока в сознании… Но скоро не будет.

– То есть как?!

– А так. Оперировать его повезем. Нога в двух местах сломана. Счастливчик! – вновь ухмыльнулся Щетинин, но на сей раз почти с завистью.

– Счастливчик? Почему? – удивилась Марина.

– Потому что мог вообще никогда в сознание не прийти. Тогда бы его сразу в морг, – сообщил хирург так, словно речь шла о какой-то дежурной пустяковине. – А тут ничего, жить будет. С ногой не помирают, да и сотрясение мозга… оправится, и даже соображение не потеряет. Счастливчик, одним словом. А вы, кстати, родным бы сообщили. Документики-то требуются. Родные-то есть или одни сослуживцы?

– Жена есть, но она в отъезде. – Марина хотела добавить: «Далеко, в Индии», – но не стала. Еще вообразит себе этот мужик в обвисшем халате бог весть что. – Но если вы разрешите, я бы с ним повидалась и узнала, где документы. Или вы только родственников пускаете?

Хирург с сомнением посмотрел на Марину и, дернув на себя дверь в приемный покой, буркнул:

– Проходите уж. Только недолго. А то из гибэдэдэ уже звонили, тоже пообщаться желают, но я сказал, что завтра. – И проигнорировав всякие правила приличия, не только не пропустил даму вперед, но и едва ли не оттолкнул ее плечом. Дескать, уступи дорогу хозяину. – Одежку, кстати, здесь оставьте. И обувку закройте, – распорядился Щетинин, кивнув на ящик с бахилами.

– Да, конечно, я сейчас, – забормотала Марина, напяливая бахилы и прилаживая на вешалку шубу, которой, по-хорошему, требовались «плечики», да только кто же их здесь даст?

Новая норковая шуба уныло повисла на крючке, на что хирург отреагировал с очередной ухмылкой:

– Если боитесь, что добро ваше украдут, то не бойтесь. Тут под приглядом. У нас денег нет за такие одежки расплачиваться. Ваш мэр, – он так и сказал: «Ваш», – нам хоть зарплаты и повысил, но на его добавку только валенки купить можно.

И, тяжко вздохнув, потопал вглубь помещения.

Марина, которая в течение долгих месяцев копила деньги на шубу, вдруг разозлилась и чуть не ляпнула: «А на те деньги, что вам в конвертах дают, вы сколько валенок купить в состоянии?» Однако удержалась, не ляпнула, подумав, что мужик этот, может, никакие конверты и не берет, а ссориться с ним совершенно не стоит. Тем паче, похоже, что чужие высокие должности его мало волнуют. Да и чего волноваться-то? Он всякие кости правил, правит и будет править, не исключено, делает это отменно, а потому и плевать на всякие церемонии хотел.

Гальцев лежал на каталке, укрытый по самый подбородок простыней.

– Никита! – тихо позвала Марина, внимательно разглядывая белое лицо, которое казалось еще белее, чем сама простыня. Хотя, может, это простыня была не слишком белой.

Прикрытые веки дернулись и медленно приоткрыли мутные глаза.

– Марина? – не то просипел, не то прохрипел Никита. – Ты?.. Откуда?..

– Мне медсестра позвонила. Твой телефон нашли, медсестра ткнула в кнопку, а там мой номер записан. Вот я и примчалась, – быстро, словно боясь опоздать, протараторила Марина.

Никита снова сомкнул веки, потом разомкнул, с явным усилием сфокусировал на Марине взгляд и тоже быстро, словно боясь опоздать, зашептал, с трудом шевеля губами:

– Ты телефон мой забери… Жена звонить будет, ты чего-нибудь придумай… Не говори ей про больницу… отдыхает пусть… И куртку мою забери… там… в кармане, где «молния», ключи от моей квартиры… в шестидесятой я живу… Ты дом мой знаешь?

– Знаю, знаю, – кивнула Марина.

– Ты сходи ко мне домой… В прихожей… на тумбочке… барсетка моя лежит… Я вечером уходил и ее дома забыл. В барсетке мои документы и мобильник мэра… Я с ним сегодня ездил, с мэром… и телефон забыл выложить… Ты телефон забери… завтра отдай… И куртку мою… – взгляд Никиты вдруг стал тревожным, – обязательно забери… дома у меня оставь…

– Заберу, ты не беспокойся! И я к тебе приду, поесть привезу. Узнаю, когда после операции можно будет. И к тебе еще из полиции придут, наверное, завтра, по поводу машины, которая тебя сбила. Их сегодня врач не пустил.

– Машины?.. – Лицо Никиты напряглось. – Машина… да… я заметил… она около булочной стояла, когда я за хлебом заходил… Там рядом не было машин, только эта… «жигули» темные… фары были включены… Я зашел в булочную, машина стояла, потом вышел, она тоже стояла… Я машинально ее заметил… А потом она рванула…

– Ты номер… номер, случайно, не разглядел?

Сама Марина вот именно так, случайно, вряд ли бы обратила внимание на какую-то машину, а тем более на ее номер, но Никита вполне мог. У Никиты, как определила однажды Ада, был взгляд опытного ординарца, походя подмечающего различные детали, разбросанные вокруг начальника, а натренированный взгляд уже по привычке ухватывал и все остальное.

– Номер?.. – Гальцев вновь прикрыл глаза, болезненно поморщился. – Номер… да… был грязным снегом залеплен, почти весь… – произнес Никита с трудом и вдруг встрепенулся. – Последняя цифра была «шестеркой»! И буквы последние – ОО! Да, я заметил, потому что получалось, будто это шестисотые «жигули». Я, кажется, поэтому и заметил…

– Вы пообщались? – раздался за Марининой спиной голос появившегося в комнате врача.

– Пообщались, спасибо, – сказала Марина.

– А про документы спросили?

– Про документы? Ой, извините… Никита, где у тебя лежат паспорт и страховка? – опомнилась Марина.

– В барсетке… там и удостоверение…

– Ну, конечно, о самом главном вы забыли, – ворчливо проговорил хирург.

– А мне казалось, что самое главное – это здоровье пациента, – не удержалась Марина.

– За здоровьем мы как-нибудь проследим, а за порядком с документами следите вы, чиновники, и в случае непорядка нам же, врачам, здоровье портите, – не остался в долгу хирург и весьма выразительно кивнул на дверь.

На выходе из приемного покоя Марина перехватила медсестру.

– Мне нужно забрать куртку, в которой был тот мужчина.

– Ага, – кивнула тетка и куда-то скрылась. Отсутствовала она несколько минут, после чего вернулась со словами: – Вот ваша куртка. И шуба ваша на месте. И про документики не забудьте, подвезите завтра.

– Да не забуду я документики! – вздохнула Марина, выбралась в вестибюль и тут подумала, что надо позвонить Аде. А еще лучше – прямо Тишаеву.

Судя по всему, Аристарх Иванович был чем-то серьезно занят, потому что далеко не сразу откликнулся, а когда все же откликнулся, голос имел недовольный. Впрочем, как показалось Марине, он весь день пребывал не в самом радужном настроении. Да и вообще, в последнее время Тишаев регулярно выказывал неудовольствие, причем довольно громко и резко, что у сотрудников Аппарата вызывало немалое удивление. Конечно, никто особо не обольщался на счет благости Аристарха Ивановича, однако же не зря его прозвали Тишайшим – сроду он не устраивал выволочек и вообще не повышал голоса.

Марина отнюдь не рассчитывала, что известие о Никите вызовет у Тишаева всплеск особых эмоций (это же не известие о Кирилле Логинове!) – просто следовало сообщить, она и сообщила, нисколько не удивившись достаточно формальным словам: «Спросите у врачей, нужна ли какая-то помощь, и держите меня в курсе».

Удивилась она другому – когда уже на выходе из больницы Тишаев позвонил сам и сказал, что сейчас подъедет и Марине следует его дождаться.

– Хорошо, – вздохнула Марина, поудобнее пристраивая на локте куртку Никиты.

Подбитая мехом, из толстой кожи куртка постоянно норовила сползти вниз, и ее приходилось подхватывать то с одной стороны, то с другой – очень неудобно, особенно если учесть довольно тяжелую собственную сумку. И почему, складывая в сумку только самое необходимое, все равно получается, будто там запасы картошки на целую зиму?

С внутренней стороны куртки было несколько карманов, но только один на «молнии», где лежала связка ключей от квартиры и от машины, – тоже весьма ощутимая по весу. Марина глянула на часы и вновь вздохнула. Она сегодня сильно устала и хотела лечь пораньше спать, но вряд ли это удастся. Пока явится Тишаев, пока устроит в больнице разбор полетов (а зачем иначе он сюда решил пожаловать?), пока Марина доберется до дома Гальцева (к счастью, здесь недалеко), пока дотащится до собственного дома (который в противоположной стороне), пройдет немало времени, и никакого «лечь пораньше» явно не получится. Или, может, позвонить в гараж мэрии и вызвать дежурную машину? Марина решила, что, пожалуй, ничего вызывать не станет – ей совершенно не хотелось «светиться» перед мэриевским водителем, который наверняка будет чесать в гараже языком по поводу ночного визита Назаровой в квартиру Гальцева.

Аристарх Иванович появился гораздо раньше, чем Марина ожидала, но, вопреки всяким ожиданиям, не один. С ним были Казик и Вандовский.

– Добрый вечер! – разулыбался толстяк.

– И снова здравствуйте! – ухмыльнулся громила.

Марина кивнула.

Казику она, пожалуй, готова была послать ответную улыбку, но Вандовскому…

Днем она разговаривала с этими сибирскими посланцами больше часа, и все это время Вандовский откровенно разглядывал Марину. Причем как-то своеобразно разглядывал – словно она была техническим прибором с заманчивыми возможностями, но непонятными характеристиками. От этого взгляда, который Вандовский даже не пытался скрыть, Марину корежило от злости.

Хотя в первое мгновение – что правда, то правда! – она смутилась. Но в следующее мгновение это прошло, потому что она давно перестала смущаться от мужских взглядов и даже совершенно точно помнила, когда это произошло. Именно тогда, когда она последний раз смущалась до невозможности, почти до потемнения в глазах и опустошения в голове. Тогда, когда она влюбилась, буквально за несколько минут, и это была та влюбленность, от которой она испытала самое необыкновенное счастье и самое острое горе…

– Доложите, что произошло, – распорядился Тишаев, и Марина в очередной раз подумала: до чего же обстоятельства преображают человека. Рядом с этими двумя сибиряками руководитель Аппарата явно преисполнился особой значительностью.

С этой значительностью Тишаев выслушал рассказ, точнее, произнесенный сухим четким тоном доклад о ситуации с Никитой Сергеевичем Гальцевым, уточнив:

– Он хорошо запомнил, что номер машины заканчивался на «шестерку» и две буквы «о»? – И сам же подтвердил: – У Гальцева вообще-то глаз наметанный, если заметил, значит, так оно и есть. – После чего решительно, даже не соизволив для приличия постучать, распахнул дверь приемного покоя и громко произнес: – Кто здесь дежурный врач?!

В ближней к вестибюлю комнате никого не было, и Тишаев повысил голос:

– В больнице что, никто не работает?!

– Чего кричите-то? – Откуда-то из глубин «покоя» показалась уже знакомая Марине медсестра. – Хирург на операцию ушел. Между прочим, – она с откровенным неудовольствием зыркнула на Назарову, – вашего же парня оперировать. А другой врач сейчас с другим больным. Или что, ему все бросить и к вам бежать?

– Извольте разговаривать другим тоном! – приказал Тишаев.

– А каким вам тоном-то надо? – ничуть не испугалась медсестра. – Или вы еще один начальник? К этой дамочке в компанию?

– Я – руководитель Аппарата мэра!

Марина заметила, как у Аристарха Ивановича странно дернулась левая бровь, походила туда-сюда и словно повисла.

– Руководитель и руководитель! – фыркнула медсестра. – Мужик ваш тоже вроде из начальства, а лежит себе на столе, как самый рядовой. И вообще, – она вдруг насупилась, посуровела, – дамочке вашей все заяснили, с больным она поболтала, а ничего нового вам никто сейчас не скажет. Вот прооперируют, тогда может быть. – И вдруг сахарно улыбнулась, произнесла елейно-ехидным тоном: – Вы до конца ждать будете или как?

– Я завтра буду разговаривать с вашим главным врачом по поводу персонала! – раздраженно пообещал Тишаев и, резко развернувшись, зашагал к выходу.

– А я не пугливая! Это на начальников куча желающих. А для нас, медсестер, работа всегда найдется. Выбирай, сколько хочешь! – догнало его у самой двери.

– Ну и порядки! Завтра же потребую, чтобы департамент здравоохранения разобрался, – уже на улице вновь пообещал Аристарх Иванович и вдруг уставился на куртку Никиты, которую Марина в очередной раз перекладывала с одной руки на другую. – Это Гальцева? – спросил он. – Куда вы ее денете?

Марина собралась было сказать, что отнесет Никите домой, но сказала другое:

– У себя оставлю.

Она совершенно не поняла, почему ответила именно так, и очень сама себе удивилась, но почти мгновенно нашла объяснение: все дело в самом Никите, который вечно разводит таинственность на пустом месте, и это его подспудное влияние, никак не иначе.

Глупое, конечно, объяснение.

– Я могу распорядиться, чтобы вам из гаража прислали машину, – заявил Тишаев, хотя и это соизволение тоже было довольно глупым. Помощник мэра имела право вызывать машину в любое время, о чем руководитель Аппарата прекрасно знал.

– А может, мы подвезем? Вы ведь, Аристарх Иванович, нас до гостиницы довезете? – подал голос Казик.

– Спасибо, мне недалеко, – сказала Марина. – Я пройдусь.

– Как хотите, – равнодушно отреагировал Тишаев и полез в машину.

– Я вас провожу, – неожиданно сообщил Вандовский и выхватил из Марининых рук куртку.

– Нет, спасибо, не надо! – едва ли не отшатнулась она и отвернулась.

– Перестаньте! – отрезал Вандовский, глядя ей в затылок. – На улице уже ночь. Нечего одной шастать, пусть даже и недалеко. – И, ухмыльнувшись, добавил: – А то еще куртку у вас попрут, нехорошо получится, вещь-то чужая.

Всю жизнь Татьяна Конькова чего-то или кого-то боялась.

В раннем детстве – Бабу-ягу, причем не только сказочную, но и вполне, как ей казалось, реальную. Она жила с Таней в одном подъезде – эта сгорбленная старуха с крючковатым носом, мохнатыми седыми бровями, маленькими, едва видимыми сквозь морщины глазами и клюкой, похожей на помело. Соседи называли ее бабой Раей, но Таня-то знала, что она самая настоящая Баба-яга, только взрослые почему-то не хотят это видеть. Если Таня случайно сталкивалась со старухой во дворе, тут же старалась кинуться от нее куда-нибудь опрометью, а если в подъезде, без особых путей к отступлению, то зажмуривалась и сжималась в комок в надежде, что Баба-яга ее не заметит. И старуха действительно не замечала, шаркала мимо, постукивая клюкой. Уже позже, повзрослев, Таня узнала, что Баба-яга на самом деле много лет проработала в библиотеке, была милой интеллигентной женщиной, которую на старости лет скрутил жесточайший артрит и которая все понимала про детские страхи.

В школе и в институте Таня боялась завуча, классных собраний, декана, экзаменов… Во взрослой жизни – начальников, ошибок в работе, детских шалостей, хулиганов, болезней…

Да, вот именно хулиганов и болезней Татьяна Конькова в последние два с лишним года боялась больше всего.

Господи, как же она перепугалась, когда поздно вечером, два с лишним года назад, ей позвонили из больницы и сказали, что ее муж Вахтанг Ревазович доставлен в тяжелом состоянии в травматологическое отделение, которым он же и заведовал. В критическом состоянии, как со скорбным вздохом уточнил дежурный хирург Левкин, тесно работавший с Вахтангом последние десять лет. А затем позвонили из полиции и сообщили, что Вахтанг Ревазович Ромишвили был жестоко избит на улице неизвестными хулиганами, и вот теперь будет вестись расследование, так что гражданка Конькова должна быть в курсе.

Тогда Таня ничего не поняла, даже толком не услышала про расследование, поскольку важным было лишь одно: Вахтанг в больнице в тяжелом, просто критическом, состоянии, и Левкин сделает все от него зависящее, а совсем все зависит лишь от Бога.

Известного в городе хирурга Ромишвили спасали всем медицинским миром. Четыре сложнейшие операции, сделанные в течение двух недель, лучшие бригады, собранные из разных больниц, дефицитные лекарства, извлеченные из запасников фармацевтов… Корпоративная солидарность совершила почти невозможное – Вахтанг выжил. И уже это было огромной радостью. Таня помнила, как к ней домой неожиданно ввалился Левкин с главврачом больницы Румянцевой и еще десятком разных людей, половину из которых Таня никогда прежде даже не видела, и они пили водку, и ели что-то наспех приготовленное, и сыпали совершенно непонятными терминами, и о чем-то спорили, и самое главное – радовались, потому что теперь-то им всем было совершенно очевидно: Вахтанга вытащили!

Как же Таня тогда была счастлива! Она чувствовала только это и думала только об этом, и совершенно искренне удивилась, когда к ней пришел человек, назвавшийся следователем Анатолием Андреевичем Вепревым.

– Вы ведь работаете в Аппарате мэра? – спросил Вепрев и сам же себе ответил: – Именно там. А значит, сможете помочь.

– В чем? – не поняла Таня.

– В том, чтобы я смог нормально довести расследование.

– А вы действительно ведете расследование? – усомнилась Таня, которая все последние недели ни о каком расследовании даже не думала. И о тех неизвестных хулиганах тоже не думала – не до того ей было. И вообще, ей же сказали: неизвестные. Ночью… на улице… Кто их найдет?

– Да, веду! И, между прочим, многое нарыл. Взяли оперативники троих парней, которые вашего мужа избили. Почти тут же и взяли. И свидетели, между прочим, нашлись. Причем целых пять человек! Потому что все около автобусной остановки произошло. Та троица, пьяная вдрызг, прицепились к вашему мужу. Дескать, нацмен, чурка черная и тому подобное… – Следователь вдруг смутился. – Ну, вот так они его обзывали… Типичное нападение на почве национальной неприязни. Скоты, в общем! Да к тому же упитые…

– На почве национальной неприязни?! – поразилась Таня, которая, конечно же, слышала про эту самую «почву», но в глаза никогда ее не видела, по крайней мере, в Градовске.

– Совершенно верно, – подтвердил Вепрев.

– Вахтанг родился в этом городе! Его многие знают! Он же скольких людей спас! Как же так?! – задохнулась от возмущения Таня.

– А так! – отрезал Вепрев. – Парней тех ваш муж не спасал, гастролеры они, из Екатеринбурга. Да если бы и пришлось спасать, то лучше бы не надо. Потому что парни совсем молодые, но сволочи уже конченые. Особенно один, Алексей Синюгин. Он-то зачинщиком и был, он же мужа вашего железной цепью и бил. Двадцать пять лет парню, а ведет себя, как будто пятьдесят лет на царском троне сидит. Самодовольный наглец, никого не боится, уверен, что вместе с дружками выпутается.

– Но они же не выпутаются? – с надеждой произнесла Таня. – У вас же пять свидетелей! Они все видели и подтвердят!

– А вот это не факт, – тяжко вздохнул следователь. – Поэтому мне ваша помощь и нужна.

– Я готова, пожалуйста! – горячо заверила Таня и удивленно спросила: – А почему не факт?

– Потому что Синюгин не зря себя царьком чувствует. Он и впрямь пусть не царек, но точно – царевич. Он зять сильно большого человека из Екатеринбурга, у которого власть, деньжищи и ходы во все самые высокие кабинеты. Синюгин в зятьях ходит всего год, но уже сообразил, что на его защиту все армии сейчас двинутся. И двинулись! – с отвращением произнес Вепрев. – Об адвокатах я не говорю. Двое прикатили! Спецы крутые. Но чего о них говорить? Они свою работу делают, с ними понятно. Но подключились и другие силы – эдакие тайные спецподразделения. Где они хоронятся, откуда стреляют, толком не разберешь, но палят прицельно. В общем, начальство мое очень прозрачно намекнуло, чтобы дело я аккуратно свернул. Из пяти свидетелей трое от своих показаний отказались, а четвертый крутится-вертится, тоже пытается увильнуть. И только одна бабка, старая большевичка, – это она сама себя так называет – пока твердо стоит. Но что одна бабка против всех?

– А вы? – осторожно спросила Таня. – Вы не будете твердо стоять?

– Буду! – сказал Вепрев зло, и взгляд у него при этом тоже стал злым. – Мне, Татьяна Федоровна, сорок лет, я всякой грязи и мрази насмотрелся во как! – Он рубанул ладонью даже не по горлу, а где-то над головой. – Я совсем даже не какой-нибудь там рыцарь без страха и упрека, но этих сопляков!.. Вот плашмя лягу, а до суда доведу! Из принципа! Ваш муж четыре года назад мою маму, считай, что спас. С того света вытянул. Поэтому мне хоть адвокаты, хоть спецподразделения, хоть целые армии!.. Но!.. – Выплеснув злость, следователь вдруг разом успокоился, сосредоточился и произнес почти проникновенно: – Вы мне должны помочь, Татьяна Федоровна. Вы в мэрии работаете, в Аппарате мэра, надежные связи имеете…

– Да какие уж тут особые связи! – перебила Таня.

– Неправда. Вы рядом с мэром, можете на него напрямую выйти.

– Я с ним редко общаюсь. Я в основном с помощниками.

– Ну вот, значит, с помощниками, а они уже… В общем, чего мне вас учить, я ваши науки плохо знаю – кто, с кем, как… Но попытайтесь, чтобы мэр вмешался.

– Я даже не знаю… – растерянно пробормотала Таня.

Обратиться напрямую к Романцеву? О чем с ним говорить? О том, что кто-то мешает следователю Вепреву хулиганов до суда довести? И эти «кто-то» очень сильные люди, с которым должен мэр совладать? Господи, да разве станет мэр ввязываться?! У него своих забот хватает! А Татьяна Конькова… Ну да, трудится она в его Аппарате, и что с того? Разве это повод, чтобы идти против всяких там армий с их спецподразделениями? А с другой стороны, речь ведь о Вахтанге, которого эти молодые ублюдки чуркой черной называли и только за это чуть не прибили до смерти!

– Я попытаюсь, – пообещала Таня. – Я обязательно попытаюсь!

Пошла, однако, Таня для начала не к мэру, а к Гудовской. Ада, как водится, сначала взбеленилась по поводу «чурки» и «армий», высказавшись по этому поводу (опять же, как водится) словами не во всем литературными, после чего заявила, что сама переговорит с Романцевым. Вернулась она с переговоров несколько озадаченная.

– Вячеслав Васильевич очень возмущался, говорил, дескать, все это безобразие, никто не смеет мешать следствию и тому подобное, – сообщила она. – Но… Кое-что мне тут не нравится…

– Что не нравится? – завороженно спросила Таня.

– А то! – скривила губы Ада. – Уж слишком долго он витийствовал на тему этих безобразий и прочего. Но при этом никому с ходу звонить не стал. А обычно любит – за телефон и вперед, указания и поручения давать. Хотя что проще: позвони начальнику полиции или прокурору, или еще кому. И спроси! Все-таки не о бомже каком справляется, об известном хирурге! А он не стал. Хотя разобраться пообещал.

– Может, разберется?.. – Таня вздохнула.

– Посмотрим… По идее, сейчас самое подходящее время разбирательствами заняться. С учетом предстоящих событий…

– Ты о выборах?

Таня вдруг сообразила, что со своими бедами как-то разом забыла о чуть ли не самом главном для города и мэрии событии – о выборах мэра. Она, конечно, нисколько не сомневалась, что вновь изберут Романцева, но она хорошо знала: предвыборная кампания – это все равно жуткая суета, нервотрепка, время красивых и некрасивых пиар-акций, когда всякое лыко в строку… Ада явно намекала, что именно сейчас вмешательство Романцева в историю, которую активно обсуждают в городе, было бы наиболее уместно не только с чисто человеческой, но и сугубо политической точки зрения.

– О выборах, конечно, о них, родимых, – подтвердила Гудовская. – Два месяца осталось. Самый сенокос. Только имей в виду: я Вячеславу Васильевичу о твоем следователе словом не обмолвилась. И ты молчи! Иначе у мужика могут серьезные неприятности возникнуть. Представляешь: следователь является к жене потерпевшего и начинает жаловаться, что ему работать не дают? Попрут твоего Вепрева из органов, только пыль за спиной останется.

– А что я скажу, если спросят: откуда узнала? – растерялась Таня.

– Ничего не скажешь. В случае чего в несознанку пойдешь! – фыркнула Ада. – Знаешь, и все! Тебя ведь допрашивать с пристрастием не станут?

– Ну да, – согласилась Таня. – Пойду в несознанку.

И горестно вздохнула. Она не любила врать и, в общем-то, не умела. Уж лучше просто молчать – как герой-партизан.

А спустя пару часов Конькову вызвал к себе Бузмакин.

Обычно Леонид Борисович не то чтобы Таню вообще не замечал, просто ни в какие особые, тем паче задушевные, беседы с ней не вступал. А тут вдруг встретил как родную, даже из-за стола поднялся, по плечу потрепал.

– Танюша, я по поводу твоей проблемы, – заговорил он проникновенно.

От непривычной проникновенности, а еще больше от совершенно невозможного обращения «Танюша» Конькова мгновенно перепугалась.

– Мы с Вячеславом Васильевичем в курсе расследования, ты не думай, что нам все равно. И о том, что за парня какие-то большие люди вступились, тоже в курсе, но они не из Градовска.

– Они из Екатеринбурга. Этот парень, который… моего мужа… он чей-то зять… У него много денег и связей… – пролепетала Таня.

– Ничего у парня нет кроме дури! – отмахнулся Бузмакин.

– Я об отце его жены.

– Это да, – на сей раз поморщился Леонид Борисович. – Серьезный господин. Но это не важно. Следствие будет вестись по всем правилам. А тебе про то, что расследованию мешают, сам следователь сказал? – спросил Бузмакин как о чем-то само собой разумеющемся, и это Таню особенно перепугало.

Почему он интересуется? Разве имеет какое-то значение: следователь сказал или кто-то другой? Или следователь не должен был все выкладывать, а тем более жаловаться?

– Нет, я узнала совсем от других людей, – проговорила она, стараясь не встретиться с Бузмакиным взглядом.

– Другие, значит? – уточнил Леонид Борисович.

– А разве это имеет значение?

Таня все-таки посмотрела на Бузмакина – прямо в глаза, решительно и бесстрашно. Как есть партизанка!

– В принципе нет. Просто не надо слушать всякие кривотолки. И волноваться незачем. И самое главное, Танюша, не надо поднимать шум.

– Шум? – растерялась она. – Какой шум?

Никакой шум она совершенно не собиралась поднимать. Она просто хотела попросить мэра, чтобы большие люди не мешали. Разве сам мэр – не большой человек? Самый большой в городе? Хотя, конечно, он самый большой в Градовске, а те люди из Екатеринбурга, но что с того?

– Ты же понимаешь, какое сейчас время? Через два месяца выборы. Противники Вячеслава Васильевича любую проблему пытаются раздуть до вселенских масштабов. Даже инцидент с твоим мужем, – Бузмакин укоризненно покачал головой, – и то кое-кто хочет использовать в своих корыстных интересах. Дескать, что это за мэр, когда у него чуть ли не в центре города избивают просто так, без всякой причины, до полусмерти известного врача – да причем мужа сотрудницы его, мэра, Аппарата?!

– Там была причина, – произнесла Таня. – Они его избили потому, что он грузин.

– С чего ты взяла?

– Я знаю.

– Еще хуже! – мгновенно помрачнел Бузмакин. – Национальная рознь в нашем городе! Да у нас сроду таких проблем не возникало! И хотя они вряд ли разглядели, что именно грузин, но на фоне сложной ситуации вокруг Кавказа… Ты понимаешь?

«Господи! – подумала Таня. – При чем здесь сложная ситуация? При чем здесь Кавказ, где Вахтанг даже никогда не бывал? Все гораздо проще и потому еще отвратительнее: пьяные хулиганы просто увидели непривычное лицо, и этого хватило, чтобы определить себе жертву. Причем не слишком-то таясь. Пять свидетелей – это же очень много! А потом у этих хулиганов, вернее, у одного, но самого главного, нашлись сильные заступники. А за Вахтанга кто заступится?»

– Я полагаю, – услышала она голос Бузмакина, – тебя, Танюша, кто-то решил очень хитро использовать. Рассказал тебе всякую ерунду про следствие, которому якобы мешают, и сделал это специально – именно для того, чтобы шум устроить. Тебе это в голову не приходило?

– Нет, – призналась Таня.

– А напрасно, – укорил, но как-то по-отечески, Леонид Борисович. – Ну да ладно, ты у нас человек такой… особенный… ты от всяких политических интриг вдалеке… – Он ласково улыбнулся. – Это уж я вечно грязь разгребаю… – Бузмакин вновь улыбнулся, но уже скорбно. – Да и правильно, каждому свое. Не надо тебе в помойку лезть и там копаться. А надо мужа на ноги ставить, причем в буквальном смысле слова. Я ведь знаю: у него серьезная проблема с позвоночником, у нас все, что могли, сделали, а теперь надо в специализированную клинику. Верно?

Таня кивнула. Про клинику ей и Левкин говорил, и главврач Румянцева. Что могли, действительно сделали, жизнь спасли, а дальше… Таня хотела пойти к начальнику департамента здравоохранения попросить помочь с направлением, а тут явился Вепрев, и она пошла просить о другом. Это «другое» было сейчас более срочным, а клиника могла немного подождать – Вахтангу предстояло еще две недели провести в больнице.

– У нас такой клиники нет, – сказал Бузмакин. – Можно в Екатеринбург, но самое правильное – прямо в Москву. Мужу одному там будет сложно, так что тебе надо с ним ехать. Отпуск дадим. Сколько надо, столько и дадим. С проживанием в столице поможем. Здоровье – самое главное, а все остальное – потом. Верно?

И Таня вновь кивнула.

В Москве Коньковы пробыли около трех месяцев. Вернулся Вахтанг, что называется, на своих ногах, но с палочкой. Как сказали столичные светила, палочка – до конца жизни, однако и это благо. Мог и вовсе лежачим остаться.

Перед отъездом в Москву к Тане дважды наведывался Вепрев, который после неоднократно звонил, делился информацией. Из этой информации следовало, что Вепрева от дела отстранили, однако шум в городе все же возник. И прежде всего благодаря бабке – старой большевичке.

Она оказалась еще той революционеркой! Прямо-таки «массы» подняла! Кинулась прямиком к главному сопернику Романцева по предвыборной борьбе, а тот уж использовал это по полной. Плюс взяла в тиски свидетеля, который, по словам Вепрева, крутился-вертелся, и тот сдался под напором ретивой бабульки, дав показания. Опять же многие горожане, наслышанные об этой истории, проявили «общественную активность». В результате дело все-таки дошло до суда.

Суд состоялся уже после победы Романцева и напоминал спектакль, в котором все актеры играли старательно, но через силу. За исключением адвокатов, продемонстрировавших высочайшее вдохновение. В результате парней все же осудили, но сроки дали более скромные, чем предполагалось, – двоим по два с половиной года, а главному зачинщику, Алексею Синюгину, – три с половиной.

Через несколько месяцев Анатолий Вепрев, неожиданно быстро, но как-то вполне естественно превратившийся в приятеля Тани и Вахтанга, вынужден был из органов уволиться.

– Достали, – объяснил он, – разве что «внутренним врагом» не называют. Я, конечно, понимал, что крутой тесть Синюгина всю свою мощь проявит, тем более что дочка его, оказывается, как раз, когда процесс шел, ребенка родила. Но все равно не мог поверить, что сам по себе он круче Эвереста. Должен был кто-то за ним здесь, в Градовске, стоять. Причем кто-то очень серьезный! Иначе начальники мои не метались бы, как тараканы под сапогом, и не смотрели бы на меня, как волки на ружье.

– И кто же этот «серьезный»? Какой-нибудь местный олигарх? – спросил Вахтанг, которому доводилось оперировать и простых пенсионеров с их бедными родственниками, и местных олигархов с их обеспеченными домочадцами. – Или имя этого страшного и ужасного хранится в великой тайне?

– В тайне, – подтвердил бывший следователь и выругался.

Тогда Тане показалось, что выругался он особо яростно, но позже поняла: это были цветочки. Как Вепрев умеет ругаться на полную катушку, она узнала относительно недавно, незадолго до Нового года. За три дня до убийства Леонида Борисовича Бузмакина.

Даже если бы она была страшной и ужасной, Игорь все равно отправился бы ее провожать. Потому что даже страшной и ужасной женщине ходить в одиночку по ночной улице опасно. Игорь не только так думал – он это хорошо знал. Более двух тысяч преступлений и происшествий, от легких до тяжких, которые в его родном городе фиксировались только за неделю, не давали повода для легкомыслия. Наверное, в Градовске статистика была куда более скромной, однако вряд ли особо радужной. Марина же была молодой и привлекательной, то есть, как считал Вандовский, подвергалась особой опасности.

Ну да, молодая и привлекательная… Игорь заметил это сразу. Еще в кабинете Романцева. Впрочем, в приемной того же Романцева сидела еще более молодая и привлекательная секретарша, однако Игорь скользнул по ней взором и – все. Мало ли он повидал (и не только повидал!) всевозможных молодых и привлекательных? Опять же секретарша никак не вписывалась в его сугубо деловой интерес, поскольку в день смерти Бузмакина дежурила другая женщина, а эта большеглазая брюнетка ходила на своих длинных ногах сильно далеко от мэрии. Не то что Марина Евгеньевна Назарова, которая как раз шастала поблизости.

– Вы, случайно, не помните, где были с шестнадцати тридцати до семнадцати? – спросил ее Вандовский подчеркнуто любезно и даже с легкой улыбкой.

– В то время, когда был убит Леонид Борисович? – уточнила Марина.

– Совершенно верно.

– Не помню. Но из здания я не выходила и вообще никуда далеко от собственного кабинета не отходила. И мой кабинет в нескольких шагах от кабинета Леонида Борисовича.

Она посмотрела с вызовом. Прямо в глаза Игорю.

Этот вызов никак не вязался ни с характером беседы (вполне мирной и даже милой), ни с характером Назаровой (как явствовало из досье, вполне интеллигентной и уравновешенной).

С чего бы вдруг такая реакция? И почему она бросила на Игоря взгляд только один раз – вот этот самый, с враждебным вызовом, – а до того, и в кабинете мэра, и в своем собственном кабинете предпочитала смотреть либо на Казика, либо вообще куда-то в сторону?

Обычно женщины не отворачивались от Игоря. Многие даже смотрели с явным удовольствием. А однажды…

Когда же это было?.. Да лет десять назад. Он как раз получил диплом юриста с одновременным «приглашением» в военкомат и отгуливал последние свободные деньки в состоянии «между двумя жизнями»: учеба позади, армейская служба впереди, а сейчас лето, отдых, турбаза под Сочи, множество классных парней и красивых девчонок – воля вольная, которая, вероятно, уже никогда не повторится.

До чего ж он был тогда весел, счастлив и бесшабашен!

Ту девушку он заприметил в общем-то случайно – в компании человек двадцати, которые совершенно стихийно, даже не будучи все знакомыми, собрались поздно вечером на берегу моря с гитарой, нехитрой закуской и бочонком вина, добытым у приграничного абхазца. У девушки были короткие светлые волосы и довольно симпатичная мордашка, но не это было главным. Главным был взгляд, который Игорь, опять же случайно, поймал на себе. Такой завороженный, полный удивления и восхищения взгляд.

Возможно, в другой ситуации Игорь повел бы себя как-то иначе, в конце концов, он никогда не был человеком, с ходу пускающимся во все тяжкие, но здесь была южная ночь, томные песни, задурманившее голову вино и то особое состояние души, когда хочется, ни о чем не думая, болтать обо всем на свете, кидаться в приключения, совершать безумные поступки.

Он подошел к девушке и, даже не спрашивая ее имени, сказал с эдакой нарочито простецкой прямотой:

– А ты мне нравишься.

В общем-то, соврал. Какое там «нравишься», если он видел ее первый раз, да и то толком не рассмотрел, разве что за вот этот взгляд зацепился? Но ему было весело – и от этого взгляда, и от собственного вранья, а еще пуще оттого, что даже в темноте заметил, как покраснело ее лицо и часто-часто заморгали глаза.

«Никак влюбилась?» – подумал он, бесшабашно прикинув, что, пожалуй, стоит обрадовать девчонку, а почему бы и нет, по крайней мере ему это совсем не в тягость. Он ничего особо не планировал, ни на что особо не рассчитывал – просто понесся вперед, как на паруснике, гонимом вольным морским ветром. Весь день он провел именно на таком паруснике, старой посудине, которая без всякого курса моталась по небурным волнам, вызывая бурное веселье немногочисленных пассажиров.

Сначала они потащились куда-то вдоль берега, почти в абсолютной темноте – ее прорезала лишь узкая лунная дорожка, отсвечивающая от морской воды. Свет от «дорожки» был красивым, но хилым, и потому под ногами почти ничего не удавалось разглядеть, лишь галька постукивала, и они брели по этой гальке, слегка балансируя на ее неровной поверхности. Обутому в кроссовки Игорю было легче, а девушка в туфельках на тонкой подошве запиналась, поскальзывалась, и Вандовский подхватывал ее то за талию, то за плечи, а она каждый раз извинялась, и не было в ее извинениях никакого кокетства и нарочитости, а лишь смущение, и Игорь в конце концов просто обхватил ее со всех сторон, тесно прижав к себе. Девушка тихо охнула, попыталась сделать шаг вперед, но она явно не знала, как должны двигаться сиамские близнецы, и принялась заваливаться на бок. Упасть ей Игорь, разумеется, не дал – просто взял на руки и понес.

– Ой, вам тяжело! – прошептала она, но Игорь только рассмеялся.

И повел могучими плечами, и даже слегка подбросил ношу мощными руками, и она замерла, сцепив руки на его шее и тихонечко дыша ему где-то под ухом.

Ну да, он ничего особо не планировал и ни на что особо не рассчитывал, но, взглянув в ее лицо, в эти перепугано-восторженные глаза, вдруг с эдакой лихостью подумал: а почему бы и нет? Ну конечно да! А иначе зачем она с ним пошла, и позволила нести себя на руках, и прижимается к нему, и смотрит… Это ж надо так смотреть?! Словно он принц на белом коне!

– А ты мне нравишься, – повторил он уже сказанное и поцеловал ее в губы.

Весело так поцеловал. Даже задорно. Как будто праздничный подарок вручил.

Девчонка что-то забормотала и вдруг крепко-крепко прижалась лицом к его груди. Ее лицо было почти нестерпимо горячим, и Игорь даже отпрянул, но буквально на мгновение, потому что следом почувствовал, как ее руки принялись суматошно хвататься за его тело, словно боясь, что это тело сейчас вырвется и исчезнет вместе со своим хозяином…

Все произошедшее после он запомнил плохо. Ну да, яркая вспышка – а затем сонное расслабление, вот именно сонное, и этим, наверное, все объяснялось. Абхазское вино и пусть краткие, но бурные эмоции сделали свое дело, и Игорь почувствовал, как голова его вдруг заполнилась дурманом, а глаза стали слипаться. Кажется, девчонка что-то говорила, а он отвечал, и машинально плелся куда-то в сторону корпуса, вяло думая лишь о том, как бы не заснуть прямо по дороге. Он все-таки проводил ее до комнаты, на номер которой даже не взглянул, чмокнул в щеку и потащился на свой третий этаж, с трудом попал ключом в замок собственной двери и рухнул на кровать, даже не раздеваясь.

Проснулся он почти в полдень, не сразу сообразив, почему валяется вот так, прямо в одежде, а когда сообразил, вспомнил и вечеринку у моря, и песни под гитару, и абхазское вино, и девчонку, с которой у него случилась короткая любовь. Впрочем, какая тут любовь? Так, случайное приключение. Он ведь даже не запомнил, каким было это приключение, и саму девчонку не запомнил – ничего ровным счетом не зацепилось в памяти… кроме ее взгляда. Такого завороженного, полного удивления и восхищения.

Ладно, решил Игорь, девчонка отыщется, и тогда он о ней узнает побольше, и, может, еще все повторится, на трезвую голову, а почему бы нет? Никаких отрицательных эмоций он не испытал, особо положительных, впрочем, тоже, а потому можно было бы попробовать еще – так сказать, для полного уяснения ситуации.

Однако за обедом сосед по столу, эдак многозначительно подмигнув, поинтересовался, хорошо ли Вандовский прогулялся в ночи с блондиночкой, и, не получив вразумительного (причем совершенно искреннего) ответа, поведал, что блондиночка весь сезон ближе метра никого к себе не подпускала, только Игорю повезло, но и то «на излете». У блондиночки сегодня закончилась путевка, и она поутру укатила в аэропорт, причем до последнего топталась у автобуса, явно кого-то выжидала. Уж не его ли, Вандовского?

Игорь пожал плечами. Может, и его. Да только разве он знал, что она отправится в аэропорт? Вроде не было об этом разговора. Или был, да он запамятовал?

Светловолосую девчонку он выбросил из головы в тот же вечер, познакомившись с темноволосой Эльвирой, в которую даже немножко влюбился, самую малость, но на оставшиеся дни отдыха хватило.

В последующие годы у него было много разных женщин, и он иногда даже немножко влюблялся, вот так, самую малость, но, как ни странно, периодически вспоминал ту светловолосую девчонку – нет, не ее саму, чье лицо даже толком не разглядел, а взгляд.

Отчего-то никогда больше на него никто не смотрел так, как она…

Никто, впрочем, никогда не смотрел на него с ходу, без всякой явной причины, и так, как Марина Евгеньевна Назарова, – взглядом, устремленным куда-то мимо или сквозь, словно Игорь Вандовский, обладатель красивого лица и атлетической фигуры, был некой прозрачной субстанцией, почти неразличимой, совершенно не интересной и даже чем-то противной.

Вот и сейчас, когда Игорь предложил проводить Марину до дома, она буквально отшатнулась, отвернулась от него и принялась отнекиваться. Тишаев, попридержав дверь машины, неопределенно повел плечами, а Казик, умащиваясь на сидении, с любопытством блеснул глазами. Ситуация возникла довольно забавная, правда, с явной примесью неловкости, и Вандовскому ничего не осталось, как мгновенно подыграть, припугнув тем, что куртку Гальцева могут на темной улице спереть.

Марина явно вознамерилась что-то ответить, но ее опередил Тишаев.

– Вечно вы, Марина Евгеньевна, пытаетесь поставить себя в особое положение, – буркнул он. – Уж отдохните, ночь на дворе, а вы не на работе.

После чего с силой хлопнул дверью, и машина рванула с места так, будто водитель, а точнее главный пассажир, боялся, что Марина Назарова в последний момент все-таки юркнет в салон.

Какое-то время они шли совершенно молча – Назарова чуть впереди, Вандовский, сдерживая широкий шаг, за ее спиной. Спина в бежевой норке напоминала обтянутый мехом железобетонный столб.

Странная женщина…

Странных женщин Игорь не любил. И вообще странные поступки не жаловал – в практике Вандовского их было так много, что уже возник явный перебор.

– Марина Евгеньевна! – Игорь уцепил меховой локоть, остановился и развернул Назарову к себе лицом. Лицо приняло настороженный вид. – Давайте-ка определимся. Возможно, я вам с первого взгляда жутко не понравился. Возможно, вам с первого взгляда в принципе никто не нравится. Вообще возможно все. Но не надо вести себя со мной так, словно вы безумно занятая чиновница, а я пацан с улицы, требующий от вас невесть что.

– Я произвожу именно такое впечатление?

Настороженность сменилась удивлением, что в свою очередь озадачило Игоря. Он предполагал другую реакцию – возмущение, раздражение, смущение, равнодушие… А она удивилась, и, кажется, довольно искренне. Или помощница по протоколу просто умеет себя «протокольно» вести?

– Да, вы производите именно такое впечатление, – подтвердил Вандовский.

– Я не хотела, – коротко отозвалась Марина, аккуратно высвободила локоть и зашагала по дороге. Игорь на сей раз отставать не стал. – Мне кажется, я вела себя с вами достаточно уважительно, – через пару минут продолжила «протокольная дама». – Но, поймите, ваша… скажем так, работа… ни у кого из нас не может вызывать прилив светлой радости. Что бы ни пытались нам объяснять, все прекрасно догадались: вы свалились на наши головы с одной-единственной целью – разобраться, чью конкретно голову надо отсечь.

– Ну… прямо-таки отсечь! – покривился Вандовский, отметив про себя, что догадка, конечно, верна, и надеяться, будто она ни у кого не возникнет, было бы очень наивно.

– Да, я высказалась слишком резко, – согласилась Марина. – Однако близко к истине. За неимением конкретных подозреваемых подозревать стали нас. А чтобы не выносить сор из избы, пригласили вас. Ситуация, мягко говоря, неприятная. Но обидеть вас каким-то… не таким… поведением я не собиралась. Кстати, – подытожила она, – мы уже пришли. Вот дом Гальцева и спасибо, что проводили.

Она протянула руку, намереваясь забрать куртку Никиты, но Игорь чужое добро из собственных рук не выпустил.

– Вы собираетесь остаться здесь ночевать? – спросил он.

– Почему? – в свою очередь спросила Марина.

– Значит, не собираетесь. И значит, вас еще нужно будет проводить до вашего дома.

– Да-а?.. Впрочем, как хотите… – Она пожала плечами. – Но тогда вам придется подождать здесь. – Она кивнула на калитку в ограде, окружающую дом и двор. Сбоку у калитки была приделана камера видеонаблюдения с микрофоном и звонок. Метрах в пяти от ограды торчало некое каменное сооружение, напоминающее просторную собачью будку. – Извините, но я не могу вас пригласить в чужую квартиру.

– А сами вы в какую квартиру идете? – тут же ожил микрофон.

– В шестидесятую, – доложила микрофону Марина.

– А к кому? – У микрофона был хриплый мужской голос.

– К Гальцеву.

– Его нет дома.

– Я знаю. У него дома вообще никого нет, – поделилась своей осведомленностью Марина.

– Так зачем идете? – недобро поинтересовался голос.

– Отнести его куртку. – Марина похлопала ладонью по куртке, продолжавшей висеть на руке Игоря, затем залезла в сумочку и выудила оттуда ключи. – Вот видите? – потрясла она связкой. – Это от квартиры Гальцева, он мне их сам дал. И еще, чтобы вы уж совсем не сомневались, – Марина снова нырнула в сумочку и едва ли не ткнула в «видеоглаз» развернутое удостоверение, – я помощник мэра, и я работаю с Гальцевым.

В микрофоне что-то пискнуло, и калитка, словно нехотя, стала отползать в сторону. И почти тут же из «собачьей будки» появился обладатель хриплого голоса в накинутой на плечи теплой куртке с надписью «Охрана».

Марина решительно шагнула во двор, вслед за ней столь же решительно шагнул Вандовский, но и охранник тоже оказался мужиком решительным, потому как, невзирая на солидное удостоверение и продемонстрированные ключи, все же преградил неизвестной парочке дорогу со словами вежливыми, но опять-таки решительными:

– Извините, господа хорошие, но кто вы, женщина, я понял, а вот кто товарищ ваш… – Он придирчиво оглядел Игоря. – Квартира-то чужая, – напомнил он Маринины слова. – Никита Сергеевич недовольным будет.

– Я пройду одна, – сухо сказала Марина, но охранник покачал головой:

– Уж вы, дамочка, извините, только на ключах, знаете ли, не написано, что Никита Сергеевич вам их вручил. Уж давайте позвоним Никите Сергеевичу, если он распорядится, тогда о чем речь – тогда пожалуйста.

Марина озадаченно посмотрела на охранника – подобное служебное рвение стража дома вынуждало срочно придумывать какие-то варианты, но отчего-то ни один с ходу в голову не приходил.

– Посмотрите на мое удостоверение, – неожиданно проговорил Вандовский и ткнул бордовой книжицей. – Я из службы безопасности. Никите Сергеевичу вы позвонить, разумеется, можете, но только он вряд ли вам ответит. Потому что… – Игорь поддернул рукав и взглянул на часы, – в это самое время Никита Сергеевич лежит на операционном столе.

– Да ну?! – поразился охранник. – Я ж его буквально… только сегодня вечером… совсем здоровым встретил!

– Его машина сбила. Именно сегодня вечером и чуть ли не у вас под носом, – сказал Игорь строго, как будто охранник что-то недоглядел и уже тем был виноват. Хотя ничего «доглядеть» он не мог: сидел здесь, во дворе, а сбили Никиту за домом на улице.

– У меня под носом? – еще больше поразился и даже слегка возмутился охранник. – Нет!.. Не было такого… И как сбили-то его, а? Он же не пеший был. Он же прямо здесь, вот именно у меня под носом, в «лексус» сел и уехал.

– В какой «лексус»? – отреагировала Марина, быстро прокрутив в памяти, что в мэриевском гараже такой машины нет, а у самого Гальцева имеется лишь «нисан».

– Ну… «лексус» тут за Никитой Сергеевичем приезжал. Часов в восемь или чуть позже. Вот здесь остановился, у ворот, – охранник кивнул в сторону ограды, – во двор не заезжал. А потом Никита Сергеевич вышел и сел в этот «лексус». И уехал. Машина эта у нас неизвестная, и Никита Сергеевич, похоже, ее не знал…

– В каком смысле «не знал»? – уточнил Игорь.

– Ну… – задумался охранник, – в том смысле, что Никита Сергеевич вышел за ограду и так головой покрутил… вроде как кого-то высматривал. А потом номер на «лексусе» стал разглядывать… а потом водитель из «лексуса» ему рукой махнул, и Никита Сергеевич в машину сел.

– А вы, оказывается, наблюдательный… – со смесью недоверия и подозрения произнесла Марина.

– А как же! – не уловил подтекста охранник. – Я вам тут не бабка вахтерша. Мы с мужиками, – проявил он чувство коллективизма, – дело свое знаем. Мы всех жильцов и все их машины помним, все, что рядом с домом творится, замечаем. А этот «лексус» из чужих и как раз около моей будки встал. Чистенький, блестящий, явно еще совсем новый. Небось такие деньжищи стоит!.. – Охранник даже присвистнул, то ли завистливо, то ли осуждающе. – Его не заметить – глаз надо не иметь. Крутая тачка и блатная.

– Почему блатная? – не понял Игорь.

– Потому что номер 100. Такие запоминающиеся номера только у блатных. – И неожиданно хохотнул: – И буквы соответствующие – ХАМ.

– Получается, стопроцентный хам, – хохотнул в ответ Вандовский, подумав, что все города пусть и разные, но привычки местных ГИБДД одинаковые: запоминающиеся номера дают только по блату. А у владельца «лексуса» не только с блатом все хорошо, но и с чувством юмора. – Вы молодец! – похвалил Игорь охранника. – А темные «жигули», у которых номер оканчивается на «шестерку» и две буквы «О», вы, случайно, здесь не видели?

Охранник несколько секунд посоображал и твердо ответил:

– Нет, не видел. И в нашем доме темных «жигулей» ни у кого нет. Есть «жигули» красные, у женщины из второго подъезда. Оригиналка такая, куда там! У нее к этим «жигулям» еще БМВ имеется. И «Волга» еще есть, у мужика из первого подъезда. Но тот принципиальный! Тот за отечественный автопром! А что вам этот жигуленок?

– Он Никиту Сергеевича сбил. Около вашего дома, у булочной. Вроде стоял себе спокойненько, а потом сорвался и… Никита Сергеевич в больнице.

– Да-а… – покачал головой охранник. – Дела… Но если что услышу или узнаю…

– Вот мои телефоны. – Игорь протянул визитку. – Позвоните, пожалуйста. Договорились?

– Само собой. – Охранник сунул визитку в карман, потом посмотрел на стоявшую молча Марину и кивнул: – Ну ладно, вы идите вдвоем. Чего там…

– Это лишнее… – попыталась было оторваться от Игоря Марина, но Вандовский подхватил ее под локоть и буквально поволок к дому, шепнув на ухо: – Перестаньте! Вы хотите, чтобы этот стражник нас в чем-то начал подозревать?

Марина ничего не ответила, лишь поджала губы и зашагала к дому. У самого подъезда, впрочем, притормозила, сказала:

– Вам все же лучше подождать меня здесь. Чужая квартира… Неудобно.

– Нет, не лучше. И давайте не будем препираться. – Игорь кивком показал на видеокамеру. – В подъезде явно сидит еще один охранник. Вы хотите и с ним вступить в переговоры?

Марина вновь промолчала.

На сей раз стадия переговоров свелась к простой фразе, сказанной теперь уже подъездным стражем:

– Вы в шестидесятую? Напарник предупредил, поднимайтесь.

На лестничной площадке горел яркий свет, но Марина несколько секунд рассматривала замочную скважину и лишь с третьей попытки сумела попасть в нее ключом.

«Она, кажется, нервничает», – отметил Игорь, вслух же произнес:

– Вы по какой-то причине не хотите, чтобы я переступал порог квартиры Гальцева?

Марина распахнула дверь и, не глядя на Игоря, сказала:

– Никита просил прийти только меня.

В квартире, как и следовало ожидать, было темно. И в этой темноте особенно ярко мигала красная лампочка автоответчика на телефоне, стоявшем на тумбе около входной двери. Марина пошарила по стене и включила свет, затем обвела глазами прихожую и пробормотала:

– А… вот она. – После чего взяла валяющуюся на той же тумбе барсетку со словами: – Чтобы у вас не возникли еще какие-нибудь подозрения, информирую сразу же: здесь документы Никиты и мобильник мэра, Никита забыл сегодня его отдать.

И, открыв барсетку, извлекла телефон.

Телефон был самый обычный, эконом-класса, из чего Вандовский сделал вывод: скорее всего, сам Романцев мобильником почти не пользуется, он ему даже для блезира без особой надобности. И тут же получил подтверждение.

– Телефон всегда находится у кого-то из помощников. Либо у Никиты, либо у Кирилла. Они его отдают, только когда привозят Вячеслава Васильевича домой.

– А сегодня, что же, никто не хватился? – усомнился Игорь.

– Наверняка хватился Кирилл. Но… вероятно, вспомнил о телефоне уже около дома Вячеслава Васильевича, а тот сказал, что это не важно, в конце концов, если очень срочное, мэру звонят на квартиру. А вообще я не знаю… Обычно и Никита никогда не забывает, и Кирилл тоже… Хотя… один раз было… да… Впрочем, может, и не один, я не знаю… Я за телефоном не слежу, это не моя функция! – подытожила Марина с неожиданной сердитостью.

«Надо же, – функция! – хмыкнул про себя Игорь. – Экая формулировочка! И чего это она вдруг озлилась? То вдруг занервничала, то вдруг разозлилась… Странное поведение. Или просто характер такой… переменчивый? Так вроде ничего подобного. Уверенная, уравновешенная… Если верить досье Эдика Скворцова».

– Вы, конечно, можете не следить. Но я бы на вашем месте все же глянул, кто мэру звонил, а ответа не дождался. – Игорь ткнул пальцем в значок пропущенного вызова.

Марина покрутила телефон туда, сюда, нахмурилась, но Игорь «подтолкнул»:

– Если вы деликатничаете, то напрасно. Может, звонок от кого-то важного.

– Пожалуй, вы правы, – согласилась Марина и нажала кнопку.

На экранчике высветился всего лишь один пропущенный звонок и набор цифр.

– Ну и?.. – вновь «подтолкнул» Игорь.

– Все более-менее значимые люди обозначены фамилиями. А это всего лишь номер… Понятия не имею – чей. Не исключено, просто кто-то ошибся. Ну да, – покивала она, – явная ошибка. Звонили в 23 часа 17 минут. В это время Вячеславу Васильевичу звонят только в самом крайнем случае, причем домой. Все остальные знают, что Вячеслав Васильевич в одиннадцать вечера ложится спать.

– Понятно, – покивал в свою очередь Игорь и уставился на красную кнопку на городском телефоне Гальцева. – Давайте проверим, кто звонил Никите на автоответчик.

– Да, конечно, – на сей раз не стала деликатничать Марина. – Может, жена? Ох… – вздохнула она, – придется ей что-нибудь врать, – и поспешно добавила, словно оправдываясь: – Никита очень просил ее не тревожить.

Автоответчик зафиксировал два звонка. Первый, поступивший в десятом часу вечера, принадлежал какому-то Саше, который оповещал: баня заказана на нынешнее воскресенье, только время еще предстоит уточнить. Второй звонок Игорь с Мариной прокрутили трижды, хотя и так все было ясно и понятно.

Откровенно измененный до непонятного по своей половой принадлежности голос шипел в трубку: «Ищи убийцу рядом». А следом механический телефонный голос информировал: «Двадцать три часа двадцать минут».

– Через три минуты после звонка мэру, – сказал Игорь, глянув на дисплей радиотрубки. – И звонили с того же телефона, что и мэру. Номер определился.

Марина пожала плечами.

Игорь отчего-то полагал, что сообщение ее напугает. Да и как не напугаться вполне мирной женщине? Ищи убийцу рядом! Это где? В подъезде среди соседей? В бане среди приятелей? Совершенно логично, что неизвестный голос прямо указывал на соратников по работе. То есть и на Марину Евгеньевну Назарову в том числе.

Однако она не испугалась. Скорее, озадачилась.

– А почему вы решили, что это про убийцу Бузмакина? – спросила она задумчиво. – А если… если это про Никиту? Если хотели убить Никиту, но… не получилось? А сообщение послали жене. Ну не знал тот человек, что она в отъезде. Или рассчитывал, что кто-то, типа нас с вами, прослушает запись.

– Вряд ли, – усомнился Игорь. – Вам когда позвонили из больницы?

– В половине одиннадцатого. Я, конечно, могу проверить по мобильнику, но это точно. Я на часы посмотрела.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Игорь. – В половине одиннадцатого. Уже тогда было ясно, что Гальцев не умер. Это было ясно сразу, как только его на дороге обнаружили. А в квартиру позвонили уже в двенадцатом часу.

– Но Никита был без сознания. Могли подумать, что он умер… Тот, кто его сбил… Или со стороны наблюдал.

– Не исключено, конечно, – согласился Вандовский. – Однако уж больно странно… позвонить сначала мэру, потом домой Гальцеву… А ведь эти номера мало кто знает… Только посвященные… Ведь так?

– Конечно, – подтвердила Марина.

– И вообще, – вдруг словно вспомнил Игорь, – куда уезжал Гальцев на том неизвестном «лексусе»?

– Он должен был провожать мэра домой, но попросил это сделать Кирилла. Кирилл мне сам говорил, – тоже вдруг вспомнила Марина. – Получается, у него возникло срочное дело? При этом Никита явился к себе домой, а затем за ним приехали. А Никита впопыхах забыл свою барсетку. Обычно он ее всегда таскает с собой.

– Марина Евгеньевна, вы проверяли куртку Гальцева? – Игорь снял с вешалки им же повешенную куртку.

– Я взяла ключи из кармана. Никита сказал, из какого.

– А больше ничего не смотрели?

– Зачем?

Марина посмотрела так, словно Вандовский предложил ей невесть какую неприличность.

– Затем, что вы сами предположили: у него возникло какое-то срочное дело. И он барсетку забыл, хотя обычно никогда ее не забывал.

– Ну и при чем здесь карманы?

– При том, что за словом, конечно, в карман не полезешь. Словами к тому же вполне можно обменяться по телефону. Но дело могло иметь какое-то вполне конкретное… осуществление, что ли. И вообще, – вдруг проговорил Игорь раздраженно, – не я, а вы заподозрили, что Гальцева кто-то затеял задавить насмерть. Поэтому перестаньте вы эти протоколы разводить!

– Я никакие протоколы не развожу! – столь же раздраженно откликнулась помощник по протоколу. – Просто я не привыкла шарить по чужим карманам!

– А я привык! – отрезал Игорь, сграбастал куртку и принялся изучать ее содержимое.

Помимо трех карманов снаружи, причем совершенно пустых, имелись еще четыре на подкладке, один из которых застегивался на молнию, именно оттуда Марина доставала ключи. Игорь методично обшарил все, не с ходу, но довольно быстро обнаружив своеобразный тайник. Под большим карманом на «липучке», хранившем сложенный вчетверо лист бумаги с графиком работы мэра, имелся еще один кармашек, а в нем – плотный конверт.

В конверте лежали десять купюр по пять тысяч рублей.

Марина разглядывала деньги так, словно никогда в жизни не видела подобной суммы, и это Игоря озадачило. Ну да, пятьдесят тысяч не пятьдесят рублей, однако же и не миллион долларов! В конце концов, Гальцев не бомж какой-нибудь, и поездка жены с ребенком на Гоа явно обошлась в более весомую сумму – чего уж глаза таращить?

– Однако… – протянула Марина с интонацией, сильно напоминающей Кису Воробьянинова из гайдаевских «Двенадцати стульев», и от этого сравнения Игорю стало смешно.

Он даже позволил себе коротко хохотнуть, что вызвало у Марины совершенно, на взгляд Вандовского, неадекватную реакцию.

– Вам смешно? – возмутилась она. – А я вот ничего смешного не вижу!

– Вы видите в этом глубокую драму? – заинтересовался Игорь.

Марина нахмурилась, несколько секунд помолчала и выдавила с неохотой:

– Это никак не могут быть деньги Никиты.

– Почему? – еще больше заинтересовался Игорь.

– Потому что утром у него вообще было только триста рублей. Он у меня одалживал. Две тысячи. До зарплаты, на четыре дня. Никита сроду не умел с деньгами нормально обращаться, если бы не его жена, он бы до зарплаты не дотягивал. А тут он почти все потратил на отпуск жены и сидел на мели.

– Может, ему из сочувствия в вашей бухгалтерии зарплату раньше дали?

Марина фыркнула.

– Тогда вырисовывается следующая картина. – Игорь мгновенно стал серьезным. – Днем у Гальцева денег не было, за исключением одолженных вами, а вечером, после того как он куда-то съездил, они размножились аж в двадцать пять раз. Как вы полагаете, прежде чем куда-то отправиться, люди о встрече договариваются? – вдруг спросил он и потребовал: – Дайте мне мобильник Никиты.

В телефоне, однако, все записи были стерты. Кроме одной – звонок Марине Назаровой из больницы.

– Ты ждешь меня? – спросил Романцев, хотя кого еще могла ждать в его приемной в девять утра помощник по протоколу?

Назарова кивнула сверху вниз, и Романцев кивнул тоже, слева направо, – в сторону кабинета. Кирилл Логинов привычно потянулся руками, чтобы забрать дубленку шефа, но тот только дернул плечом. Дескать, сам донесу ее на себе и повешу в шкаф. Кирилл выжидательно потоптался на месте, секретарша Оля озадаченно поулыбалась, Марина решительно двинулась в кабинет вслед за мэром.

Привычный протокол был явно нарушен, причем нарушен помощником по протоколу.

Все знали, что с утра, в первые пятнадцать-двадцать минут, мэра без крайней надобности беспокоить нельзя. В это время он смотрел и подписывал срочные бумаги. И даже Бузмакин почти никогда не нарушал этот ритуал, не говоря уже о других сотрудниках. И вдруг нате вам!

– Подожди пару минут, – велел Романцев, указав Марине на стул у приставного столика, и скрылся в комнате отдыха.

Эта пара минут нужна была ему не только для того, чтобы повесить в шкаф дубленку, но и для того, чтобы подумать.

Ничего необычного в сегодняшнем рабочем графике не предвиделось, а потому помощнику по протоколу разводить ажиотаж было не с чего. Но коли Назарова решилась нарушить установленный порядок, значит, случилось нечто особенное. Интересно, что?

Если она намерилась сообщить про вчерашний инцидент с Гальцевым, то обо всем уже успел доложить утренним звонком Тишаев. Аристарх, конечно, еще тот хитрец! Как же, кто-то обойдет его на повороте с донесением! Не-ет, он всегда должен быть самым сведущим и самым скорым. И убедительный повод всегда найдет. Дескать, Вячеслав Васильевич, за вами сегодня домой приедет не Никита, а Кирилл. Как будто в данном случае это имело какое-то принципиальное значение. И следом – про беду с Никитой, про свой визит в больницу, упомянув вскользь про Назарову и про то, что самолично связался с начальником ГИБДД по поводу той злополучной машины. Иными словами, проинформировал, а заодно продемонстрировал свои организаторские способности.

Или Назарова, успевшая, по словам Тишаева, пообщаться с Гальцевым, решила вернуть мэру его телефон? То, что Никита забыл передать его Кириллу, всплыло, когда Романцев приехал вчера вечером к себе домой. Вячеслав Васильевич был в хорошем расположении духа и не стал по этому поводу устраивать нагоняй, хотя и несколько удивился: отродясь Гальцев ничего не забывал, да и Логинов обычно в таких вопросах промашки не давал. Тишаев, кстати, о телефоне и словом не обмолвился. Не знал или просто промолчал?

Впрочем, из-за телефона Назарова не стала бы тревожить мэра – просто отдала бы его Логинову. Значит, дело в чем-то другом?

Вячеслав Васильевич, конечно, сознавал: не может он быть в курсе всего. Однако сильно не любил проявлять неосведомленность перед подчиненными. А потому, даже выслушивая совершенно новую для себя информацию, всегда делал вид, будто ничего неожиданного здесь для него нет и в принципе нечто подобное он предполагал. И только один раз позволил себе выразить крайнее изумление – это когда ему доложили об убийстве Лёни Бузмакина.

Романцев вышел из комнаты отдыха, сел за стол, демонстративно пододвинул к себе папку со срочными бумагами и даже побарабанил по ней пальцами – дескать, отрываете вы меня от дел, Марина Евгеньевна, ну да ладно, так и быть…

Марина Евгеньевна, однако, не смутилась и даже, кажется, не обратила на «демонстрацию» никакого внимания, заговорила быстро и несколько напряженно:

– Вячеслав Васильевич, вчера случилась беда с Никитой…

– Я все знаю, – перебил Романцев.

– Не все, – твердо сказала Назарова.

– Не все?

– Вам наверняка позвонил Аристарх Иванович, – нисколько не усомнилась в оперативности руководителя Аппарата помощница, – но он уехал прямо из больницы, с Аркадием Михайловичем Казиком, а я вместе с Игорем Анатольевичем Вандовским пошла к Никите домой. Унести его куртку, забрать документы для больницы и ваш телефон, который Никита дома оставил.

– С Казиком и Вандовским?! – удивился Романцев. – А они там как оказались? Тишаев об этом ничего не говорил.

– Так вот, в квартире Никиты мы обнаружили две вещи. Некто неизвестный, фамилия не обозначилась, только номер мобильного телефона, звонил на ваш мобильник. Причем в двенадцатом часу ночи. А тремя минутами позже на автоответчик Никитиного домашнего телефона очень странный голос, явно измененный, причем непонятно, мужской или женский, сообщил: «Ищи убийцу рядом». Это не шутка, Вячеслав Васильевич! – поспешно заверила Назарова. – Вандовский тоже считает, что это не шутка. И еще он считает, что к наезду на Никиту это не имеет никакого отношения, потому что…

– Номер, по которому звонили Никите и мне, одинаковый? – вновь перебил мэр.

– Да. Вандовский сказал, что он узнает, на кого он записан.

Второй день в городе, а уже способен сам все выяснить, отметил Романцев. Это настораживало. Или намерен обратиться к Мазину? Если так, то нормально. А если у него есть другие источники? Наверняка есть, признал мэр. Настоящий профессионал не станет окучивать чужой огород, не выяснив заранее, что на этом огороде растет. А этих двоих рекомендовали как профессионалов.

– Каким образом Вандовский и Казик оказались в больнице? – задал вопрос мэр.

– Они… – Назарова неопределенно повела плечами, – приехали с Аристархом Ивановичем… на его машине…

– Понятно, – сказал Романцев, хотя появление этого триумвирата поздно вечером было ему совсем не понятно.

Аристарх решил какую-то самодеятельность устроить? Захотел быть впереди планеты всей? Самым информированным, самым вездесущим, самым-самым?.. Н-да… расцвел Аристарх, силу и вес набирать стал, прямо как бычок на хорошем откорме. А впрочем, почему бы и нет?

Раньше «самым-самым» был Лёня, и Вячеслав Васильевич мог по многим позициям не волноваться. Лёня умел прикрыть его спину, отвести громы и молнии, разгрести вонючие помойки. И даже не ставя своего товарища в известность. Лёня всегда знал, о чем в известность надо поставить загодя, о чем после решения проблемы, а о чем и просто умолчать – дабы не трепать и без того напряженные нервы мэра. Лёни не стало, и Вячеслав Васильевич мгновенно почувствовал, как оголилась его спина. И даже… испугался. Он давно отвык ощущать спиной холод. Но почти сразу почувствовал некое шебуршание и сзади, и спереди, и вокруг, и это шебуршание исходило от Тишаева. Аристарх пытался заполнить пустое пространство, выписывая круги и выискивая самое удобное и самое видное – из кресла мэра самое видное – место.

Ну что ж, решил Романцев, пусть пытается заменить Лёню, хотя черта с два у него это получится, разве что частично, но все лучше, чем вообще никак. Правда, периодически это начинало сильно раздражать, и Романцев срывался, орал на руководителя своего Аппарата, а тот не возражал – слушал с очень сосредоточенным видом.

Бузмакин в моменты подобных срывов периодически просто посылал Романцева на три буквы…

– Так почему же ваш Вандовский считает, что телефонные звонки не имеют никакого отношения к наезду на Никиту? – спросил Романцев с тем небрежным видом, с каким он любил задавать вопросы, ответы на которые знал заранее.

Это была, конечно, всего лишь поза – Назаровой вовсе не следовало думать, будто для мэра подобный вывод не понятен. Ему всегда все было ясно и понятно – вот как следовало думать помощнику по протоколу.

– Вандовский вовсе не мой, он… – Марина явно хотела сказать «ваш», но удержалась, проговорила сдержанно: – Потому что звонки поступили уже тогда, когда Никита был в больнице. Допустим, человек, который сбил Никиту, не знал, что тот забыл дома ваш мобильник. Но что Никиты нет дома, он знал. Тогда зачем звонил? Это ведь случайность, что мы обнаружили звонки. Так думает Вандовский.

– Н-да-а… Этот товарищ достаточно прямолинейно мыслит… – Вячеславу Васильевичу почему-то очень захотелось уязвить Вандовского. – Он либо не хочет, либо не может отклониться в сторону. Предположить, что все эти звонки – элементарный спектакль. – Назарова молчала, и Вячеслав Васильевич продолжил с легкой, но вполне уловимой ноткой сожаления: – А вот я такие вещи предполагаю. И скорее всего, окажусь прав.

– Полиция разбирается с той машиной, – напомнила Марина и двинулась на выход.

– Да, кстати… – притормозил ее Романцев. – О нашем разговоре пока никому ни слова. В том числе Аристарху Ивановичу. Тебе понятно?

Назарова кивнула и исчезла за порогом.

И тут же в проеме образовалась голова Тишаева. Вот именно, только голова, потому как туловище скромно осталось за дверью.

«Кирилл уже сбегал, доложил, что Назарова явилась в неурочное время, – прикинул Романцев, – и Аристарх тут как тут».

– Вячеслав Васильевич, какое-то срочное поручение? – осведомился руководитель Аппарата и все-таки «подтянул» тело к голове.

«А ведь эта ехидина Ада права, – отметил Романцев. – Аристарх и впрямь обычно стоит перед ним, мэром, в позе кролика. Верхняя часть туловища чуть вперед, задняя – чуть назад, руки согнуты у груди и, кажется, даже уши торчком. И взгляд… смотрит, как кролик на морковку. Только, по словам все той же злоязыкой Ады, кролик ждет подходящего случая, чтобы эту морковку сгрызть. Впрочем, по части “сгрызть” – это уж слишком. Чай, не дурак, понимает, что зубы вмиг обломает».

Ну да, совсем не дурак… Однако власть покрепче любого шампанского голову сшибает, уж это-то Романцев знал очень хорошо. А потому трясти морковкой перед кроличьим носом – это пожалуйста. Но в нос ею тыкать… Пусть малую, но дистанцию надо сохранять.

– Передай мое распоряжение полиции: пусть побыстрее разбираются с машиной, которая Гальцева сшибла.

– Уже передал, – доложил руководитель Аппарата.

– Тогда иди.

Тишаев пару секунд поводил взглядом по кабинету, словно что-то выискивая, и исчез за дверью.

Передал… не передал… все равно всегда сделает вид, что на полшага, но опередил в «выполнении». Но это ерунда, потому как, разумеется, выполнит, из штанов вылезет, четко отчитается… В принципе нет такого поручения, за которое Тишаев не ухватится, не проявит завидное усердие. И это, конечно, большой плюс. Но не всякое поручение ему можно доверить. Есть моменты… Есть.

По-хорошему, Вячеславу Васильевичу следовало подумать о секретном ноутбуке Бузмакина раньше. И рабочий, и домашний компьютеры полицейские проверили по горячим следам (на случай, вдруг там обнаружится какая-то зацепка), но прежде Романцев проверил их лично. Целый вечер потратил, копаясь в файлах, но ничего особенного не обнаружил – естественно, полицейские никакой зацепки тоже не нашли. Да и не так уж много было в тех, даже незапароленных компьютерах информации. Основную, и сугубо конфиденциальную, Лёня хранил дома в особом ноутбуке.

Домов у Бузмакина было два. Городская квартира, где жили зимой и где Лёня сразу после отъезда жены Валентины к дочери в Москву затеял ремонт. И загородный коттедж, куда из-за этого самого ремонта он переселился и куда заселилась приехавшая на похороны жена. И полицейские, и следователи коттедж, с разрешения Валентины, осматривали в поисках возможных зацепок, но до припрятанного ноутбука не добрались.

Вячеслав Васильевич про ноутбук (а также место, где он лежит) знал, но как-то забыл, хотя общался с Валентиной регулярно и вполне мог ноутбук просто забрать – да хотя бы несколько дней назад, когда провожал Валентину в Москву. Но вот из головы вылетело. И только сейчас вдруг «влетело». И прежде всего из-за плохо понятного «взбудораживания», которое случилось буквально в один день, причем день этот совпал с началом работы Казика и Вандовского.

Романцев подошел к столу, нажал кнопку прямого вызова Гудовской.

– Да, – отозвалась Ада.

Другие сотрудники обычно добавляли: «Вячеслав Васильевич».

– Зайди ко мне.

– Хорошо.

Другие сотрудники обычно обходились без подобных «оценочных» слов.

Но это же Ада!

«Бесценный специалист», – говорил о ней бывший руководитель Аппарата Суслов.

«Неуправляемая», – говорил о ней нынешний руководитель Аппарата Тишаев.

«Классная тетка», – говорил о ней Бузмакин в первые годы.

«Отвязная баба», – говорил о ней Бузмакин в годы последние.

И все эти определения были справедливы.

Периодически Гудовская безумно раздражала Романцева, и ему хотелось от нее избавиться, но он подавлял подобные эмоции, потому что совершенно твердо знал: не считая Лёни, Ада для него самый надежный человек, причем во всех смыслах, и замену ей не сыскать.

Вот и теперь столь деликатное дело он мог поручить только ей и никому другому. И был уверен, что это дело она сделает максимально успешно.

Ада зашла в кабинет и тут же села на стул у приставного стола. Опять же в отличие от большинства сотрудников, в том числе Тишаева, Гудовская никогда не ждала приглашения присесть.

– Ада, есть одно крайне деликатное дело…

Романцев несколько секунд помолчал. На лице помощницы не отразилось ни удивления, ни любопытства, ни настороженности – всего лишь спокойное внимание. Впрочем, нечто подобное Вячеслав Васильевич и ожидал. Это же Ада!

– Ты сегодня на работу на своей машине приехала?

– На своей, – подтвердила Гудовская.

– Отлично! Тогда на ней и поедешь.

– Куда?

– Знаешь, где загородный дом Бузмакина?

– Знаю.

– Тебе надо туда съездить. На втором этаже кабинет. В кабинете письменный стол. Под правым нижним ящиком есть еще один небольшой ящик, он заперт, там лежит ноутбук. Ты его должна привезти мне. Причем знать об этом не должен никто. Понимаешь: никто! Сам я поехать не могу, сразу все обо всем будут проинформированы. Дескать, в доме никого нет, а я наведался, – отчего-то принялся оправдываться Романцев и тут же сам на себя за это разозлился, нахмурился, но Аду это не смутило.

– Вам, естественно, никуда соваться не стоит, – заявила Гудовская, и Романцев про себя хмыкнул. Надо же, «соваться»! Кто бы еще себе подобные выраженьица позволил? Да никто! За исключением Лёни, конечно. Но при этом на душе как-то сразу стало спокойно. Это же Ада! Все понимает, все оставит при себе, все сделает в наилучшем виде.

– Я дам тебе связку ключей, мне жена Леонида Борисовича оставила. Там ключи и от дома, и от того ящика в письменном столе, и брелоки, которые открывают ворота на участок и на территорию поселка. Охрана тебя, конечно, приметит, но вопросы задавать не станет.

– А Тишаев? – скривила губы Гудовская. – Как только я от вас выйду, Оля в приемной тут же доложит Тишаеву. Как доложила она о Назаровой. Того тут же начнет любопытство грызть. Он же не может не быть в курсе всего! – желчно проговорила она. – А я выйду из вашего кабинета и тут же уеду. И Аристарх Иванович мучиться будет страшно! – подытожила Ада с нескрываемым злорадством.

В другой раз Романцев наверняка осадил бы помощницу. Нравится, не нравится, а к начальнику надо проявлять хотя бы видимое почтение. Но тут не стал.

– И что Назарова? – полюбопытствовал. – Доложила Тишаеву о нашем разговоре?

– Заявила, будто у нее что-то очень срочное и сугубо личное. Аристарх Иванович был крайне недоволен.

– Вот и ты скажешь, что я тебя вызвал по графику, а уехала ты по сугубо личному делу. Зуб, к примеру, лечить.

– Ну да, – хмыкнула Гудовская. – Моему больному зубу он как раз будет очень рад.

«Не любят они Аристарха, ох не любят», – подумал Романцев, глядя, как за Адой закрылась дверь, причем подумал сразу почти обо всех основных сотрудниках своего Аппарата. Но это ничего, это даже на пользу. Система противовесов для главного руководителя очень даже полезна. Уж кто-кто, а Бузмакин отлично умел ее выстраивать. Его тоже не слишком жаловали. А кое-кто, – тут Вячеслава Васильевича крепко царапнуло по сердцу, – возможно, даже чересчур не жаловал.

– Ай-яй-яй! – засокрушался Казик. – Еще бы несколько минут, и вас застукали бы на месте преступления. Всего несколько минут!..

– Но Эдик – молодец! – оценил Вандовский. – Поступил, как классический водевильный любовник, – спрятался в шкафу.

– У всех есть скелет в шкафу, и вот он я, – Эдик Скворцов повертел головой, оглядывая свое худое тело.

Конечно, сейчас можно было шутить сколько угодно. Потому что сидел Скворцов в гостиничном номере Казика, а не в шкафу загородного дома Бузмакина. В шкаф он залез, услышав цоканье каблуков по плитке, которой была выложена прихожая первого этажа. Хорошо, что у него был отменный слух, и хорошо, что Ада Гудовская даже зимние сапоги носила на звонкой «шпильке». Эдик успел выбежать из кабинета, где укрыться было совершенно негде, и спрятался в соседней спальне, в здоровенном плательном шкафу, увешанном в основном мужской одеждой. От тесного соседства с гардеробом покойника Эдику в какой-то момент даже показалось, что его засунули в гроб. Благо Скворцов не отличался особой впечатлительностью.

Невидимая Эдику женщина (разумеется, женщина, кто же еще будет так цокать?) на мгновение остановилась на втором этаже, затем едва различимо скрипнула дверь кабинета, и это явно было то место, куда хозяйка звонких каблуков и намеревалась попасть. Дверь за собой она не прикрыла, и высунувшийся из шкафа Скворцов услышал сначала какое-то шебуршание, а затем вполне различимый стук выдвигаемого и почти тут же вновь задвигаемого ящика стола. Еще через минуту вновь послышались шаги, устремленные на первый этаж.

Эдик выбрался из шкафа и подошел к окну. По дорожке к входной калитке шагала Ада Юрьевна Гудовская. В руках она держала пакет, в нем, как определил Скворцов, лежало что-то прямоугольное. Он почти сразу догадался, что это ноутбук. Тот самый, с которого Эдик вовремя успел скачать всю информацию.

– Если бы вам, Аркадий Михайлович, эта затея пришла в голову на несколько часов позже, – все, приплыли к пустому берегу, – укорил Вандовский, хотя точно такой же укор он мог адресовать и себе. Не сообразил, недодумал, не прочувствовал…

– Ой и не говорите! – Казик укора то ли не заметил, то ли сделал вид. – Я проснулся в шесть утра, потому что… В общем, вчера мы даже толком не поужинали, и я проснулся просто от голода. Я залез в холодильник, съел кусок колбасы, и тут меня осенило! В вашем, Эдик, досье написано, что соответствующие органы изучили и рабочий, и домашний компьютеры Бузмакина, какие-то его бумаги и не нашли ничего особо любопытного. Но чтобы «серый кардинал», как называли Бузмакина, не имел тайной информации?.. Такого не может быть! А где он ее наиболее вероятно хранил? В каком-то компьютере, до которого никто не добрался. И компьютер этот лежит в доме. Обычно люди прячут все самое ценное именно дома. Особенно, если этот дом хорошо охраняется. Поверьте, я ничего конкретного не имел в виду, – отчего-то принялся оправдываться Казик, – чистая интуиция. Опять же события вчерашнего дня… Вот поэтому я и позволил себе спозаранку поднять с постели вас, дорогой Игорь, и вас, дорогой Эдик.

– Интуиция вас не подвела, – отдал должное Вандовский. – Если Гудовская примчалась за ноутбуком, то, значит, что-то интересное там есть. И сообразили вы об этом почти одновременно.

– Вы? – уточнил Аркадий Михайлович. – Имеете в виду меня и…

Игорь хмыкнул:

– Я имею в виду вовсе не Аду Юрьевну. Простейшее объяснение: откуда у нее ключики от бузмакинского дома? А она ведь ключиками действовала, не отмычкой шуровала. Правильно, Эдик?

– Правильно, – подтвердил Скворцов.

– Кстати, – встрепенулся Казик, – а вы, Эдик, чем действовали?

– У меня свои способы, – ушел от прямого ответа Скворцов. – Я вообще-то ноутбук почти сразу нашел. Бузмакин все же не шпион, чтобы тайники устраивать. Поэтому первым делом в кабинете, в письменном столе стал искать. Самое забавное, что компьютер не был запаролен. Включай и качай. Надо же, как человек был в собственной безопасности уверен! – подивился Эдик. – Так что я быстро все переписал на флэшку. Но все равно компьютер нагрелся. Совсем слегка, конечно, но все-таки…

– Будем надеяться, – сказал Аркадий Михайлович, – что Ада Юрьевна ноутбук сразу в пакет положила и ничего не заметила. Она ведь торопилась?

– Не то чтобы как угорелая, но и… – Эдик на несколько секунд задумался, – не валандалась. Четко все делала. Как по инструкции.

– Вот именно! – торжествующе произнес Вандовский. – По инструкции. И дал ей эту инструкцию мэр.

Марина Назарова позвонила Игорю сразу, как только вернулась от Романцева в свой кабинет. Коротко сообщила, что все рассказала в соответствии с пожеланиями Вандовского. Она так и сформулировала: «пожеланиями», словно речь шла о некой любезности, которая была оказана чиновницей исключительно в силу отзывчивого характера.

Занятная женщина… На первый взгляд – эдакий цветок, а рукой тронешь – колючий чертополох. Впрочем, толковая. И при всех взглядах – с характером. Когда поздно вечером Игорь поведал Казику о своих приключениях в квартире Никиты Гальцева, тут же упредил: да, Назарова такая же подозреваемая, как и все остальные, но что поделаешь, коли именно она оказалась «в деле» больше всех остальных? А потом, надо же на кого-то в Аппарате пусть осторожно, но тем не менее опереться? И коли Назарова под руку подвернулась, пусть она этой самой опорой малость послужит. Казик согласился.

– Да-да… – покивал головой Аркадий Михайлович, – похоже, что Аду Юрьевну в загородный дом направил Вячеслав Васильевич. Именно Гудовскую… никого другого. Ни Назарову, на Тишаева…

– Гудовская у Романцева в особом доверии. В моих бумагах написано, – напомнил Скворцов.

– В твоих бумагах еще написано, что Бузмакин в последнее временя Гудовскую не особо жаловал, – напомнил в свою очередь Вандовский.

– Характер… – не то с упреком, не то с одобрением заметил Эдик.

– Ну ладно, – Казик взял со стола флэшку с содержимым компьютера Бузмакина, повертел ее в пальцах и положил обратно. – Я это все изучу сам. С «жигулями», которые сбили Никиту, я, так понимаю, пытается разобраться ГИБДД?

– Романцев наверняка дал соответствующие указания, – нисколько не усомнился Игорь.

– А что с тем «лексусом», на котором куда-то уезжал Никита?

– Я пробил по базе, – как о чем-то элементарном сообщил Скворцов, – номер Х100АМ принадлежит торговому дому «Витязь». Но этот «Витязь» может быть здесь совершенно ни при чем.

– Вполне возможно, – не стал спорить Казик. – Однако…

– Однако надо проверить, – перебил Игорь. – И для начала поинтересоваться у самого Гальцева.

Аркадий Михайлович неопределенно повел плечами.

– А что? – Игорь тоже повел плечами, причем как-то пренебрежительно, словно стряхивая пушинку. – Вполне вероятно, ерунда какая-нибудь. С приятелем пивка ездил попить.

– Ну да, – на сей раз покивал Казик. – И так спешил пивка отведать, что даже собственную барсетку забыл. А чего ж не забыть, если приятель обещал не только пивком угостить, но и пятьдесят тысяч рублей выделить? Очень кстати к одолженным у Марины Евгеньевны двум тысячам.

– Так вы против, чтобы я с Гальцевым пообщался? – спросил Игорь.

– Нет-нет! – теперь уже замотал головой Казик. – Я думаю, хуже не будет…

– Тогда я пошел. – Игорь подхватил валяющуюся на диване куртку и зашагал к выходу.

– Я, пожалуй, тоже пойду, поразбираюсь, с какого телефона звонили мэру и Гальцеву, – сообщил Эдик и двинулся следом.

– А я займусь содержимым компьютера Леонида Борисовича, – сказал Аркадий Михайлович и полез в холодильник.

К исходу четвертого часа это самое содержимое – не холодильника, разумеется, а компьютера – было пусть не детально, но всесторонне изучено. Никаких страшных тайн Казик не обнаружил. Похоже, и впрямь надобности в пароле Бузмакин не испытывал.

Страшных тайн не было, но кое-что любопытное Аркадий Михайлович все же отметил – папку без названия. Все остальные были как-то поименованы, а эта нет. Казик ничего не смыслил в политтехнологиях и вообще в политике, но все же понял: безымянная папка представляла собой архив прошедших два с лишним года назад выборов мэра. Она содержала еще несколько папок, а также файлов, но уже с названиями: «Медииаплан», «Выступления», «Публичные мероприятия», «Встречи»… Достаточно занимательное чтиво, Аркадий Михайлович даже увлекся.

Однако особый интерес вызвал у него файл, в котором не содержалось ничего, кроме колонки с восемнадцатью фамилиями с именами-отчествами, без всякого обозначения, кто эти люди. Причем фамилии были выстроены не по алфавиту, поскольку некто Агафонов Иван Петрович стоял четвертым, Березникова Нина Алексеевна – пятнадцатой, а начиналась колонка Колесовым Сергеем Семеновичем и Чаусовым Виктором Егоровичем.

Да, Казик ничего не смыслил в выборных кампаниях, однако предположил, что эти восемнадцать человек явно имели какую-то ценность, и не исключено – вполне материальную. Вероятно, спонсоры, предположил Аркадий Михайлович.

Ну и что? Уж они-то никак не могли быть угрозой Бузмакину. Тем более, спустя два с лишним года.

На всякий случай этот список Аркадий Михайлович распечатал, решив с помощью вездесущего Скворцова выяснить, кто скрывается за этими фамилиями.

Еще одну папку, поименованную «Фото» и вложенную в папку безымянную, Казик сначала просмотрел бегло, но затем вернулся к ней вновь. В принципе в ней не было ничего особенного – штук двадцать фотографий, причем с датами двух-трехгодичной давности. Почти на всех были изображения Романцева. Вячеслав Васильевич общается со стариками, разговаривает с детьми, идет по стройке, стоит в заводском цехе… Скорее всего, прикинул Казик, это использовалось в каких-то публикациях.

Однако одна фотография, судя по качеству любительская, явно не имела никакого отношения к выборам, поскольку была сделана в прошлом году. На ней были изображены Романцев, Бузмакин и еще трое мужчин в лесу в охотничьих костюмах рядом с убитым лосем.

Ну и что? Убитый лось вряд ли имел какое-то отношение к убитому Бузмакину.

Наконец, имелась еще одна фотография, на которой отсутствовал Романцев, зато присутствовал Бузмакин, причем при полном параде. Леонид Борисович в костюме с галстуком-бабочкой стоял рядом с солидным седым мужчиной, поддерживающим за локоток красивую женщину лет пятидесяти, и очаровательной девушкой, очень похожей на эту самую женщину и опирающейся на руку парня лет двадцати с небольшим. На дальнем плане виднелись столы с яствами и вытянутый в длину баннер «Банк “Согласие”».

Снимок явно был сделан на банкете и, судя по дате, за полгода до выборов мэра. Но почему он был помещен в папку, посвященную этим самым выборам? Впрочем, такой же вопрос Казик мог задать и по поводу лося, но тут пока не наблюдалось ни одной зацепки, в отличие от банка. Однажды Казик уже смог оценить полезность фотографии, запечатлевшей семью, а потому и этот снимок, явно зафиксировавший не чужих друг другу людей, мог вполне пригодиться.

Небольшое путешествие по Интернету внесло определенную ясность. Банк «Согласие», не самый крупный на Урале, но весьма респектабельный, имеющий штаб-квартиру в Екатеринбурге, вот уже пятнадцать лет возглавлял Сергей Семенович Колесов, который одновременно являлся областным депутатом. Тот самый Колесов, что в списке Бузмакина значился на первом месте. На официальном сайте банка фотография руководителя отсутствовала. Зато соответствующие снимки присутствовали, причем в различных ракурсах, на личном сайте депутата Колесова, и это был именно тот человек, с которым фотографировался Леонид Борисович.

Ну и что? Банкир Колесов явно финансировал предвыборную кампанию мэра Романцева. Как, вполне вероятно, и остальные указанные в списке. Советник мэра Бузмакин хранил фотографию с Колесовым и членами его семьи. Знакомство с личным сайтом депутата не вызывало никакого сомнения: красивая женщина приходилась Колесову женой, а очаровательная девушка – дочкой. Впрочем, девушка уже успела стать мамой, на нескольких снимках семейство депутата-банкира было дополнено малышом в возрасте от нескольких месяцев до приблизительно двух лет. Единственное, что зацепило глаз, – отсутствие на фотографиях того самого парня, который был на фото с Бузмакиным.

Ну и что из всего этого можно извлечь полезного? И ради чего Вячеслав Васильевич Романцев в столь спешном порядке вознамерился заполучить всю хранящуюся в компьютере Бузмакина информацию?

Ничего вразумительного Аркадию Михайловичу на сей счет в голову не приходило.

Никита лежал в палате, именуемой палатой повышенной комфортности, то есть рассчитанной на одного пациента, – с туалетом, телевизором, холодильником и сестринским постом напротив двери. Такую можно было заполучить, либо заплатив деньги, либо имея соответствующий статус. Гальцев относился к последним, причем настолько, что, несмотря на объявленный карантин из-за гриппа, Игоря пропустили к Никите не только без единого возражения, но даже выдав халат и бахилы. Халат явно был рассчитан на женщину средних размеров, так что Вандовскому он прикрывал лишь спину, с трудом удерживаясь на плечах. Со стороны Игорь походил на огромную птицу с белыми трепыхающимися в движении крыльями и смотрелся, судя по всему, довольно забавно. По крайней мере две медсестры, пробегающие мимо, весьма выразительно прыснули.

Исходя из птичьей аналогии, Гальцев хоть и не выглядел орлом, однако же и на дохлую курицу не походил – скорее, на журавля, умудрившегося сломать длинную ногу и теперь вынужденного мириться с тем, что эта загипсованная нога висит на тросе. При этом Никита ел, и как раз курицу, – мясистую, сочную, покрытую золотистой корочкой и тоненькой укропной сеточкой.

Рядом на стуле сидела Марина Назарова и резала на ломтики большую грушу.

– Приятного аппетита, – пожелал Вандовский.

– Спасибо, – откликнулся с набитым ртом Никита.

Для человека, перенесшего ночью операцию, он все-таки имел вполне приличный вид, а тем более – аппетит.

Марина повернула к Игорю голову, слегка кивнула, каштановые волосы колыхнулись и закрыли пол-лица, словно занавеской. Игорю почему-то очень захотелось подойти и отодвинуть эту занавеску. Зачем? Почему? Он понятия не имел – просто захотел, и все тут.

– Еда тут жуткая, – пожаловался Гальцев. – А Марина мне курицу пожарила. И груши принесла.

«И когда она успела?» – подумал Игорь, вслух же произнес:

– А я вот вам ничего не принес. Уж извините. Думал, вам после операции не до еды.

– Мне всегда до еды, – улыбнулся Никита.

Улыбка, правда, получилась несколько болезненной.

Марина отодвинула тарелку с грушей и сказала, обращаясь к Вандовскому:

– Вы, наверное, пришли по делу. Я не буду вам мешать. – Кивнула Гальцеву: – Пока, Никита. Я тебе завтра снова поесть принесу. Но только вечером.

Поднялась со стула и направилась к выходу.

Игорь стоял около двери, загораживая проем, и ему следовало сделать хотя бы пару шагов в сторону, чтобы освободить путь. Но он не двигался.

Зачем? Почему? Он понятия не имел – просто стоял, и все тут. И наблюдал, как Марина молча переминается с ноги на ногу, смотрит на преграду исподлобья и морщит лоб. Получилось совершенно нелепо, неловко, особенно если учесть, что Никита со своей кровати взирал на эту дурацкую сцену с откровенным любопытством.

Игорь повел плечами, халат все-таки не удержался и сполз на пол. «Крылья» опали и распластались у ног Марины Назаровой. Она быстро нагнулась, распрямилась, протянула Игорю скомканные «крылья», шевельнула губами, словно намереваясь сказать: «Забирайте и улетайте с моей дороги», – но сказала другое. Вернее, спросила:

– Вам что-то надо?

– Да, надо. – Игорь, наконец, сдвинул свое тело в сторону. – Мне надо с вами поговорить. – Он понятия не имел, о чем ему надо поговорить с Мариной Назаровой. – Но сначала мне надо побеседовать с Никитой Сергеевичем.

– Я вас подожду внизу, в вестибюле, – кивнула Марина и вышла.

Гальцев уже доел свою курицу, но к груше приступать не стал, уставился на Вандовского. Игорь подошел к кровати, опустился на стул, который, как ему показалось, еще не утратил тепло Марининого сидения, поинтересовался:

– Ну как себя чувствуете, Никита Сергеевич?

Гальцев поморщился:

– Терпимо.

Игорь бросил взгляд на тарелку с куриными косточками и усмехнулся:

– По крайней мере, на мой вопрос ответить сможете, я правильно понимаю?

– Задавайте.

– Вы вечером после работы куда-то ездили?

– Куда? – совершенно глупо откликнулся Никита.

– Так это я у вас интересуюсь, – напомнил Игорь и вновь усмехнулся.

Вопрос Гальцеву не понравился, это было видно сразу. И некую смуту внес, это тоже было видно. Никита вдруг заерзал, словно умащиваясь поудобнее, качнул больной ногой и тут же болезненно скривился. Помолчал и все же выдавил неохотно:

– А чего вы вдруг интересуетесь?

«Самым простым было бы, если бы он, воспользовавшись отъездом жены, мотался к любовнице, – подумал Игорь. – Но это точно не так. Машина дорогая, значит, на ней ездит не кто попало. А кто может рассекать на служебной машине торгового дома “Витязь”? Сомнительно, что какая-то дамочка, жаждущая любовных утех с Гальцевым. Тем более, что, по словам охранника, за рулем сидел мужик».

– А я вообще всем интересуюсь. – Игорь постарался, чтобы прозвучало это легко и даже в некотором смысле дежурно.

– А с чего вы вообще взяли, что я куда-то ездил? – сообразил наконец Гальцев, как ему следовало реагировать с самого начала.

– С того, что «лексус» с номером Х100АМ, на котором вы уехали, запомнил охранник в вашем дворе. Машина приметная, а номер еще приметнее.

– Ну и что? – Никита вдруг разозлился, совершенно явственно разозлился. – Я вам отчитываться о каждом своем шаге обязан?

– Ни в коем случае! – заверил Игорь. – Меня бы вообще это никак не касалось, если бы по вашему возвращению домой вас не сшибла машина.

– Ну и что? Меня же не «лексус» сбил. «Жигуль» какой-то!..

– Это верно, – кивнул Вандовский. – Только вы почему-то странно реагируете… – И посмотрел многозначительно. Нарочито многозначительно.

Никита вновь поерзал на кровати, вновь скривился, пробурчал:

– Мне надо было в магазин смотаться, в супермаркет строительный, а моя машина на ремонте. А тут мужик на «лексусе» подвернулся… я с ним и договорился. Мне домой надо было заскочить, дело было срочное, так этот, на «лексусе», к дому моему подъехал, подождал… Нормальный мужик, дорого не взял.

«Врет. Совершенно очевидно, врет, причем неумело. Не готов он был к такому разговору», – отметил про себя Вандовский и поинтересовался:

– И где же он вас высадил?

– У супермаркета, где же еще? И укатил! А где супермаркет и где мой дом? В разных концах города!

– Хорошо, хорошо, – Игорь дружески похлопал ладонью по Никитиной руке. Никита руку инстинктивно отдернул. – Я просто должен был поинтересоваться. Всего-навсего. – Встал и двинулся на выход. – Всего вам доброго. Поправляйтесь.

Никита ничего не ответил…

Назарова, как и обещала, ждала Вандовского в вестибюле, уже облачившись в шубу, только шапку в руке держала и то ли поглаживала ее, то ли теребила. Именно эту шапку Игорь почему-то первым делом и заметил, уже потом саму Марину, стоящую к нему в профиль, и отметил, что барышня, похоже, нервничает, хотя лицо «держит», не придерешься.

«Почему она нервничает? – подумал Игорь. – Вроде не с чего». Еще несколько секунд подумал и признал, что за короткое время их знакомства такое состояние Назаровой он наблюдает не впервые. Или оно для нее естественное? Потом еще несколько секунд подумал и решил, что вряд ли. Не похожа она на нервозную даму, да и в досье Эдика Скворцова подчеркивается, что Марина Евгеньевна Назарова – женщина спокойная и выдержанная.

Спокойная и выдержанная женщина обернулась – каштановые волосы, точь-в-точь как в палате Гальцева, колыхнулись и закрыли пол-лица. И Вандовскому вновь захотелось подойти и отодвинуть их, словно занавеску.

Но он просто подошел. А она совсем не просто, с эдаким подтекстом спросила:

– Ну и о чем вы хотели со мной переговорить?

Игорь понятия не имел – о чем. Там, в палате, когда он так глупо застрял на ее пути, как-то надо было отболтаться, вот он и ляпнул. А теперь следовало срочно придумать тему для беседы.

– Давайте выйдем на улицу, – сказал он, выигрывая время для обдумывания этой самой темы. – Опять же погода хорошая.

– Давайте.

И первой зашагала на выход.

Погода действительно была хорошая – безветренная, довольно теплая, с легким, медленно падающим снегом. «В такую погоду, – воспарил в мечтах Игорь, – не делами надо заниматься, а по парку гулять». Посмотрел на Марину, усмехнулся про себя: да вот хотя бы с ней…

– Я слушаю вас, – напомнила Назарова.

Тема вдруг словно упала на голову Вандовского вместе со снежинками. Ну да, конечно, самое то, особенно после общения с Гальцевым.

– Вы когда-нибудь слышали о торговом доме «Витязь»? – спросил Игорь.

Марина даже на секунду не задумалась:

– Конечно. А вы что-то намерились купить? Напрасно. Там не торгуют ширпотребом.

– А чем торгуют?

– Оборудованием. В основном предназначенным для горных работ. Достаточно успешный торговый дом с достаточно широкой номенклатурой.

– А вы хорошо информированы, – слегка удивился Вандовский.

Оборудование для горных работ. Широкая номенклатура. Все-таки не косметический магазин. И не какой-нибудь обувной…

– Достаточно хорошо, – подтвердила Марина. – Этот дом – дочернее предприятие завода горного оборудования. Осенью мэр посещал завод, а у нас принято к таким посещениям готовить соответствующие справки.

– Понятно…

– А почему вас заинтересовал «Витязь»? – проявила свой интерес Назарова.

– Потому что «лексус», который вчера увез в неизвестном направлении Гальцева, принадлежит этому дому.

– Ну и что? Может, это кто-то из знакомых Никиты.

– Не может. Гальцев сказал, что это случайный мужик, который подвез его до строительного супермаркета. Но он врет.

– Почему вы так решили?

– Во-первых, потому, что я это сразу увидел. А во-вторых, потому что мы нашли у Гальцева пятьдесят тысяч рублей.

– Да-да… – покивала Назарова и, как показалось Игорю, слегка смутилась. – Я сегодня постаралась выяснить… про эти деньги.

Игорь нахмурился. Еще не хватало, сыщица доморощенная!

– Но я действовала очень осторожно! – Смущение мгновенно испарилось, зато решимость прямо-таки заискрила. – Я, разумеется, и слова не произнесла про пятьдесят тысяч. Я просто спросила Никиту, не нужны ли ему деньги. А он ответил, что одолжил бы немного. Причем добавил: до зарплаты. Улавливаете?

Игорь усмехнулся. Ну и сыщица, пусть и доморощенная.

– Улавливаю. Вчера днем Гальцев одалживал деньги. Вечером в его куртке, причем в потайном кармане, мы обнаружили достаточно крупную сумму. А сегодня он снова готов одолжить. Какой напрашивается вывод? – спросил Игорь и сам же ответил: – Деньги как-то связаны с торговым домом. Гальцев скрывает деньги и, соответственно, свою поездку. Так что я направляю колеса в «Витязь». До свидания, Марина Евгеньевна.

И двинулся к воротам.

У самых ворот ему очень захотелось оглянуться и посмотреть на нее.

Зачем? Почему? Просто захотелось, и все. И встретиться с ней глазами. С ее глазами, которые смотрели все время мимо него. Даже когда он задавал вопросы, а она отвечала. И даже когда вопросы задавала она, а отвечал он.

Ну что за странный взгляд…

– Игорь! Анатольевич!

Он молниеносно оглянулся. Марина бежала по дорожке и махала рукой в варежке. Как будто провожала его в долгую разлуку. Или наоборот, встречала после долгой разлуки.

– Значит, так, – заявила она решительно и посмотрела Игорю прямо в глаза. Первый раз вот так посмотрела! – Я поеду с вами.

«Отлично!» – хотел сказать Игорь, но вместо этого брякнул:

– Зачем?

Ее взгляд тут же скатился куда-то в бок.

– Затем, что без меня у вас может ничего не получиться.

Ему стало смешно. Надо же, без нее не получится. А с ней – стопроцентный успех! Мисс Марпл живет и побеждает!

Но он все-таки не рассмеялся, удержался, однако она все поняла, все уловила, заговорила сдержанным, «протокольным» тоном:

– Для подавляющего большинства жителей нашего города вы, Игорь Анатольевич, извините, никто, ничто и звать вас никак. А потому в «Витязе» с вами не только не станут разговаривать на интересующую вас тему, но и дальше порога вряд ли пустят. Или, – Назарова пробороздила глазами могучую фигуру Вандовского и совершенно открыто фыркнула, – будете с боями прорываться?

– Да с боями, пожалуй, не получится, – согласился Игорь. – Будут горы трупов, а трупы, как известно, молчат.

– Считайте, что я ваш черный юмор оценила, – констатировала Назарова. – Но если без юмора, то я – помощник мэра. Меня и через порог пустят, и разговаривать станут.

Игорь несколько секунд подумал и признал:

– Логично.

– Тогда я отпущу шофера. Вы, полагаю, на машине?

– Конечно.

– Заодно покажу вам дорогу.

– Весьма признателен. – Игорь даже слегка поклонился. – Только договоримся сразу, – продолжил он уже серьезно, – ход беседы буду определять я.

Марина дернула плечами. Дескать, определяйте себе на здоровье.

Их действительно беспрекословно пустили через порог, охраняемый самой настоящей военизированной охраной. И не только пустили, но еще и встретили – с радушием и предложением чая-кофе. Радушие исходило от самого директора, мужичка лет пятидесяти с прилизанными волосами и ловкими манерами опытного торгового работника.

– У моего коллеги, Игоря Анатольевича, есть несколько вопросов, – заговорила Назарова ровным и твердым, однако лишенным начальственных ноток, голосом, – на которые, надеюсь, вы сможете ответить.

– Всегда пожалуйста, – расплылся в любезнейшей улыбке директор и, воззрившись на Игоря, заверил: – Я в курсе всего, что касается деятельности нашего предприятия.

– Нисколько не сомневаюсь, – заверил в свою очередь Вандовский. – Не подскажете, кто ездит на машине с номером Х100АМ?

– Вас интересует машина? – удивился директор. – Очень занятно… Это моя машина. Я на ней езжу.

– А кого ваша машина возила вчера в районе восьми вечера?

– В районе восьми вечера? – переспросил директор, и опять же с удивлением, но Игорь совершенно точно уловил фальшь. Вполне вероятно, этот мужичок умел очень хорошо торговать всяким там оборудованием, но актерские лавры ему явно не светили. – Я вчера пораньше вернулся домой, и в это время моя машина уже стояла в гараже! – произнес он с той повышенной убежденностью, с какой в советское время пионеры рапортовали «Всегда готов!».

– Ничего подобного! – отрезал Вандовский.

Директор метнулся к столу, ткнул пальцем в кнопку одного из трех телефонов, скомандовал грозным голосом полководца:

– Брыкина ко мне! Немедленно! – Повернулся к Игорю с Мариной, выразительно блеснул глазами. – Сейчас придет водитель. Разберемся!

Водитель не пришел – он, похоже, прилетел. И сразу налетел на начальственный гнев.

– Ты опять вчера подзаработать на моей машине решил?!

Водитель дернул головой, открыл рот, но даже звука издать не успел.

– Я тебя уже однажды предупреждал! Предупреждал, а? Чтобы ты не смел кого попало на моей машине подвозить! Особенно мужиков! По башке тебя шарахнут, и ищи-свищи машину! А ты снова?! Кого вчера в районе восьми вечера подвозил?

Водитель вновь дернул головой, но на сей раз голос у него прорезался.

– Да вот… – забубнил он, – мужик один попросил… приличный на вид… если бы не приличный, я бы никогда… Я его из центра до… – шофер запнулся, но тут же радостно выдал, – супермаркета строительного подбросил!

– Еще раз подбросишь, – зловеще процедил начальник, – я тебя самого с работы выброшу. – И скомандовал: – Иди!

Шофер тут же исчез за дверью, а директор развел руками:

– Ну вот, сами слышали. Этот прохиндей подвозил какого-то с виду приличного мужчину. Но это все, что он смог вам сказать. А мне, увы, добавить нечего.

Игорь отъехал от здания торгового дома «Витязь», но отъехал недалеко, пристроился за припаркованными машинами и заглушил мотор.

– Мы здесь будем стоять? – спросила Марина.

– Нет, думаю, скоро двинемся дальше. Вон видите: «лексус» с нашими приметными номерами? – Игорь показал на боковое стекло со своей стороны.

Марина покрутила головой.

– Вон там, за белой «тойотой».

Марина подалась чуть в бок и даже шею вытянула.

– Смотрите левее. – Игорь обхватил Марину за плечи, с силой придвинул к себе.

Она ойкнула, завалилась ему на грудь, тут же резко отпрянула и… покраснела.

– Что вы в самом деле, – пробормотала Марина, отворачиваясь и поправляя сползшую шапку. – Чуть мне шею не сломали. Ну, не виден этот «лексус» с моего места, и ладно, и нечего было меня…

Она еще какое-то время возилась, сидя к Вандовскому спиной, поправляла шапку, что-то под шапкой… Наконец, обернулась, с прежним лицом и смотрящими куда-то мимо Игоря глазами, произнесла сдержанно:

– Так что этот «лексус»?

– Мы с вами подошли к нашей машине, – тоже сдержанно сказал Игорь, – и я увидел, как с территории торгового дома выехало и встало около входа директорское авто. Что это значит?

– Что? – эхом откликнулась Марина.

– Что директор срочно собрался куда-то ехать. Он попер из своего кабинета шофера, но ни словом не велел ему закладывать карету. А как только мы покинули гостеприимное помещение, хозяин тут же распорядился. Вот я и хочу понять, куда он колеса навострил.

Директор появился в дверях без шапки, в распахнутой дубленке и быстро направился к машине. Игорь принялся осторожно выруливать из своего укрытия.

– Вы будете за ним следить? – завороженно спросила Марина.

– Попытаюсь…

Игорь резко рванул вперед, тут же тормознул, пропуская двинувшиеся вслед за «лексусом» две машины, затем обогнал одну, которая, похоже, не желала превышать сорокакилометровую скорость, и пристроился в хвост другой, ярко-красной малолитражки. Минут через пять ярко-красная свернула вправо, и Вандовский вежливо уступил дорогу серебристому джипу, который тут же с ревом принялся обгонять всех, кто ехал впереди. Еще минут через пять однополосная дорога расширилась до трехполоски, и Вандовский произнес удовлетворенно:

– Ну вот теперь будет проще. Терпеть не могу узкие дороги. Все у всех на виду. Хотя вряд ли наш торговый начальник – специалист по обнаружению «хвостов».

– Вы уверены? – усомнилась Назарова.

– Судя по тому, как он с нами общался… В общем, на того специалиста, какого я имею в виду, не похож. Хотя реагировать на обстоятельства умеет быстро. Вы ведь вернули Гальцеву его мобильный телефон?

– Вернула.

– Он успел этого торгового босса предупредить. А тот своего шофера. Так что версию они излагали одинаковую.

Весь оставшийся путь они ехали в молчании. Впрочем, этот путь оказался не слишком длинным.

«Лексус» подкатил к административному зданию, за которым виднелись заводские корпуса. Директор выскочил из машины и едва ли не бегом устремился к широкой двери.

Над дверью виднелась огромная вывеска «Завод горного оборудования».

Домой Марина приехала относительно рано – часов в семь вечера, но совершенно без сил. В принципе ничего особенного на работе в этот день не случилось. Все шло по графику, без проблем и цейтнотов, если не считать короткого и малоприятного разговора с Тишаевым. Но разве за последнее время это в первый раз?

Руководитель Аппарата выговорил помощнице по протоколу за то, что та отсутствовала на службе почти три часа, хотя на поездку в больницу к Гальцеву потратила только час – он, Аристарх Иванович, звонил Никите, справлялся. «Я сама заезжала к врачу», – без малейших угрызений совести соврала Марина, на что Тишаев, поджав губы, заявил, что сегодня, похоже, у всех день посвящен здоровью: Гудовская вон тоже зубы лечила.

Ни про какие Адины зубы Марина ничего не знала, но зато прекрасно понимала причину недовольства Тишаева. Ну как же! Она явилась к мэру с утра пораньше, в неурочное время, и при этом руководитель Аппарата совершенно оказался не в курсе, почему помощник по протоколу нарушила устоявшийся порядок. Отговорка, дескать, это было сугубо личное дело, подействовала с точностью до наоборот: Тишаев был глубоко возмущен, что чьи-то личные дела мешают мэру заниматься делами государственными.

Марина искренне завидовала Аде Гудовской, которая на все нападки Тишаева по большому счету просто плевала, причем иногда совершенно неприкрыто. Она, Марина, так не умела, хотя постепенно училась, и сегодня, пожалуй, одержала в этом первую победу. Еще несколько дней назад подобный разговор с начальником крепко бы испортил Марине настроение, а сегодня она, что называется, отряхнулась и отправилась дальше.

И все же сил к вечеру не было никаких. Точнее, они покинули ее еще днем, после того как она демонстративно бросила Вандовского около завода горного оборудования. Ну… как бросила? Вылезла из машины и ушла. Потому что этот парень повел себя отвратительно. Ну… что значит, отвратительно? Принялся нести всякую чушь, причем довольно наглую. Это же надо, заявить, будто он, Игорь, понравился ей, Марине! Ну… может, она дала повод? Надо признать, дала. Когда в машине он притянул ее к себе, она ткнулась лицом в его грудь и вспыхнула, словно лампочка в ночи. Всего на мгновение, но этого хватило. Он, конечно же, все заметил и соответствующе отреагировал… Не сразу, выдержал паузу… и – пожалуйста. Какая наглость!.. И какая глупость!..

Хотя если честно…

Вандовский отвечал ее эталону красоты. Вот был у нее такой эталон – высоченные здоровенные парни с плечищами, ручищами, темноволосые и светлоглазые. Конечно, она не была оригинальной – куче представительниц женского пола нравились именно такие. Но Марина и не стремилась к оригинальности. Более того, никогда особо не рассчитывала, что встретит подобного в реальной жизни – разве что в кино полюбуется. И действительно, не встречала. Кроме одного-единственного раза. И влюбилась с этого одного-единственного раза до беспамятства. И страдала долго, потому что первый раз оказался последним.

Притушило это страдание появление Пети. Невысокий, сухощавый, светловолосый, весь какой-то изысканный… Он совершенно не соответствовал Марининому идеалу. Внешне не соответствовал. А внутренне… Никаких особых «внутренних» идеалов у Марины тогда не было. Имелась лишь некая, и опять-таки лишенная оригинальности, формула: чтобы любил и человеком был хорошим.

Петя любил. С охапками цветов, пылкими поцелуями, восторженными признаниями…

Петя был хорошим. Добрым, интеллигентным, порядочным…

Марина хорошо к нему относилась. Но… она его не любила. Старалась полюбить, однако не получалось. Тот, виденный всего один раз, мешал – отпихивал плечищами, оттаскивал ручищами, с иронией взирал на Петю с высоты своего огромного роста.

Марина мучилась, злилась, сама пыталась отпихнуть этого верзилу, а потом рассердилась до невозможности и вышла за Петю замуж. И уехала в Градовск, где у Пети была квартира, работа и… мама.

Карелия Андреевна Белецкая потрясла Марину примерно так же, как и тот атлет, – с первого взгляда. И ведь ничего особенного она не делала, ничего особенного не говорила, однако Марина сразу почувствовала, что именно эта женщина – самое ценное в ее новой семейной жизни. А чуть позже уже не просто душой почувствовала, но и разумом поняла, насколько ей повезло со свекровью.

У Карелии Андреевны, вырастившей сына в одиночку, не было никакой материнской ревности, никакого предвзятого отношения к невестке, никакого стремления вмешиваться в чужие семейные дела – опекая, наставляя, поправляя, порицая. Она приняла Марину так, словно это ее давняя подруга, которая просто съездила в отпуск, а теперь вернулась и готова рассказать много интересного. И Марина, никогда не отличавшаяся особой откровенностью, рассказывала Карелии Андреевне сначала про свою недолгую жизнь, а затем про всякое разное, про все, что происходило с ней и вокруг нее, умалчивая лишь о том гиганте, продолжавшем маячить за спиной мужа Пети.

Да, она так и не смогла полюбить Петю, в том смысле, в каком следовало бы любить мужа, но она сразу полюбила Карелию Андреевну – в том смысле, в каком хорошо бы любить свекровь, да только это редко случается. Свое равнодушие к мужу Марина умело скрывала, тем более что чисто по-человечески относилась к нему вполне душевно. Петя это заслуживал и сам по себе, и потому, что был сыном Карелии Андреевны. Ну как она могла отделить одно от другого – сына от матери, ставшей для нее самой близкой подругой?

Ради свекрови Марина готова была прожить с Петей до самой смерти. Но прожила она с ним всего три года.

Марина хорошо помнила тот осенний день – холодный, слякотный, противный. В квартире еще не дали отопление, и Марина, нацепив шерстяные носки, куталась в теплый халат. Она терпеть не могла этот халат с лиловыми розами и зелеными листьями, тяжелый, свисающий почти до пола, но его подарил Петя, который считал, что он исключительно хорош на жене.

Петя пришел поздно и вид имел такой, словно его долго били, но при этом умудрились не оставить ни синяка, ни ссадины. Он плюхнулся в кресло, обхватил голову руками, и Марина всполошилась:

– Что с тобой?

Петя посмотрел на нее совершенно несчастными глазами.

– Мариночка! Я подлец. Я страшный подлец, ты можешь меня возненавидеть, я все приму, потому что…

Он едва не плакал.

– Господи! Что случилось-то?! – перепугалась Марина.

В таком состоянии она никогда не видела обычно довольно жизнерадостного мужа.

– Я влюбился, – даже не проговорил, а простонал Петя.

– В кого? – опешила Марина.

– В женщину, – произнес он так, словно речь шла об инопланетянке или еще о ком-то совершенно невозможном. – Я боролся с собой! Честное слово! – Его голос возвысился и задрожал. – У меня ничего с ней не было! Клянусь! Я ее даже ни разу не поцеловал! – Звук голоса взлетел под потолок и тут же рухнул на пол. – Ни разу… до сегодняшнего вечера… А сегодня… я ее поцеловал.

Он горестно умолк.

– И что еще ты сделал? – тихо спросила Марина.

– Ничего! – буквально вскричал Петя. – Что ты!

Марина посмотрела на него внимательно и отстраненно. Словно речь шла не о ее муже, а о ком-то другом, чужом мужчине, выбравшем ее в качестве жилетки, чтобы поплакаться на жизнь, в которой он, верный и порядочный, но так некстати влюбившийся, совершенно запутался.

– Ты хочешь со мной развестись?

Она не испытывали ни обиды, ни злости, ни малейшей душевной боли – одно лишь удивление. Петя ее разлюбил? Как странно…

– Придется, – произнес он понуро. И тут же голос вновь возвысился и задрожал. – Я прошу тебя, Мариночка, пойми и прости! Я уеду! Вместе с ней уеду! Она из Самары. Я все оставлю тебе! Квартиру, мебель… Только свою одежду заберу!.. – Он жалобно посмотрел Марине в лицо. – Тебе ведь не нужна моя одежда?

– Не нужна, – подтвердила Марина.

«Ты мне тоже не нужен, – подумала она. – И никогда, по большому счету, нужен не был. Только я это скрывала. А теперь все по справедливости».

Ей вдруг стало очень легко. И даже показалось, что выглянуло солнце, и в квартире резко потеплело, хотя небо по-прежнему было серым, и шел дождь, и батарея хранила холод.

– Петя, я не считаю тебя подлецом. Я, наоборот, считаю, что ты поступаешь сейчас порядочно. Не врешь, не юлишь, не ищешь виноватого… – сказала она проникновенно.

– Я виноват! – Петя схватил Маринину ладонь и попытался поцеловать, но Марина осторожно высвободила ладонь, покачала головой.

– Я, конечно, дам тебе развод. Все сделаем… – она запнулась, подыскивая подходящее слово, и нашла: – деликатно. Вот только…

Она вздрогнула, растерянно моргнула, и Петя мгновенно все уловил.

– О маме не беспокойся! Я поговорю с ней сам. Я все объясню. Она поймет.

Карелия Андреевна действительно все поняла. Марина не знала, о чем она на следующий день до глубокой ночи беседовала с сыном, но закончилась эта беседа ее звонком невестке.

– Ты не против развода? – уточнила свекровь.

– Не против.

– Хорошо подумала?

– Да.

– Тогда ни о чем не беспокойся.

Их развели через неделю – благодаря стараниям Карелии Андреевны. Еще через неделю Петя уехал в Самару. А еще через несколько дней Карелия Андреевна зазвала Марину к себе домой на разговор.

– Ну так, дорогуша, – заговорила свекровь очень серьезно, словно собираясь сообщить некую важную-преважную информацию. – Я в вашу совместную жизнь не вмешивалась, я считала, что это ваше личное дело. Петя у меня не спрашивал, когда собрался на тебе жениться, он у меня совета не просил, когда собрался разводиться. А посему никаких моральных обязательств у меня нет, и я буду поступать так, как хочу и считаю нужным.

– А как вы хотите и… считаете нужным? – с обмиранием в душе спросила Марина.

– А хочу я и считаю нужным думать, что ваш развод ничего не значит. Я люблю своего сына, но я также полюбила и тебя, так что он отдельно, а ты – отдельно. Если, конечно, ты не возражаешь.

– Я возражаю? Да что вы! Я совсем не возражаю, правда! – едва ли не вскричала Марина, которая обычно крики не устраивала, но тут так обрадовалась, что удержаться не смогла.

Карелия Андреевна слегка смутилась. Она и впрямь любила свою невестку и нисколько не кривила душой, когда пыталась объяснить, что развод поменял отношения Марины с Петей, но не с ней, матерью и свекровью, однако такая пылкость и впрямь смутила. Нет, не потому что вызвала недоверие, а потому, что обычно сдержанная Марина до глубины души растрогала обычно сдержанную Карелию Андреевну.

– Ну, коли так, – благодарно улыбнулась свекровь, – я тебе все скажу откровенно… – Она помолчала пару секунд и продолжила спокойным голосом: – Петька у меня парень хороший, без хитростей и подлостей, а это сейчас редкость. И я, конечно, рада, что ему досталась такая жена, как ты. Но, по большому счету, я рада и тому, что вы расстались.

– Рады? – удивилась Марина.

– Да. Потому что ничего путного бы не получилось. Так бывает… оба умные, хорошие… а вместе идти не могут… Вернее, какое-то время, конечно, могут, по крайней мере, стараются и даже пытаются крепко за руки взяться, чтоб друг от друга не оторваться, однако все равно каждый приходит по своему адресу, который вовсе не общий. Петя тебя любил и свято верил, что ты его тоже любишь. Понимаешь, в отличие от большинства мужиков, ему очень важно не только самому любить, но чтобы и его любили… Это, между прочим, чисто женское… Для женщины главное, чтобы любили ее. Таковы особенности психологии и… физиологии. Впрочем, ты это прекрасно знаешь. – Карелия Андреевна вдруг усмехнулась: – Витийствую… философию развожу… Хотя философия – это по твоей части. Верно?

– Да что там! – отмахнулась Марина. – Я философ только по диплому, а по жизни – чиновница.

– Ты по жизни – прекрасная женщина, – твердо сказала свекровь. – Но ты не любила моего сына.

– Карелия Андреевна!

– Перестань. Я поняла это почти сразу. Хотя ты очень старалась, чтобы все считали, будто ты его любишь. Впрочем… ты, кажется, и впрямь очень старалась Петю полюбить. Но не смогла.

– Карелия Андреевна…

– Перестань! – повторила свекровь досадливо. – Я вообще думаю, ты за Петьку уцепилась, чтобы окончательно равновесие не потерять. Я думаю, ты в кого-то очень сильно влюблена была, но из этого ничего путного не вышло. И ты попыталась клин клином… Но из этого тоже – по крайней мере для тебя – ничего путного не получилось. И в глубине души ты рада, что Петька сам исчез. Ведь у тебя и ревности ни на грамм, и обиды ни на йоту, только облегчение. Ты ведь совестливая, а теперь, когда вроде бы Петька сам от тебя ушел, у тебя совесть успокоилась. Как в спорте – ничья.

Свекровь, разумеется, была права. Не на сто – на тысячу сто процентов. Но признать это, по крайней мере вслух, Марина никак не могла. Она что же, дура или совсем бесчувственная, чтобы в таком матери бывшего мужа признаваться? Карелия Андреевна, однако, никаких признаний и не ждала. Она вообще вопросов не задавала – она на незаданные вопросы сама отвечала.

– Видишь ли, Мариша, – продолжила она задумчиво, – я ведь в похожей ситуации была. Я Петьку в двадцать лет родила по великой любви. Ну, в двадцать лет любая любовь великая и вечная. Обычно она, конечно, до ближайшего праздника не доживает, но бывает… да, бывает… Так вот я влюбилась в нормального, как я сейчас понимаю, парня, не какого-то там подлеца, а просто в заезжего молодца. Он заехал, уехал, а я родила Петьку. Могла бы и не рожать, но у меня же была великая любовь! И… – Карелия Андреевна вдруг иронично-грустно усмехнулась, – в самом деле, почти вечная… Я, конечно, влюблялась и потом… Но вот так, как в Петькиного отца, – ни в кого. А может, – она вдруг всплеснула руками, вроде как сильно удивившись, – я просто дурехой была. Потому что по-настоящему влюбиться – вот именно по-настоящему! – даже не пробовала. А вот ты попробовала, даже замуж вышла, и, в принципе, правильно. Нечего юношеские чувства лелеять и холить, надо дальше жить.

– Но у меня не получилось, – совершенно не желая того, призналась Марина.

– Ну и что? – с вызовом спросила свекровь. – Тебе сто лет и жизнь пройдена? У тебя еще все впереди!

«Господи, какая банальная фраза», – подумала тогда Марина, но, по большому счету, обрадовалась. Свекровь, теперь уже бывшая, на невестку, тоже уже бывшую, не в обиде и, более того, оказывает всяческую поддержку.

В тот день, помнится, они проговорили допоздна и расстались прежними близкими подругами. Первое время Марина опасалась, что дружба эта временная, вот еще немного и постепенно затухнет, но нет… обошлось, и все, напротив, укрепилось…

«Лексус» подкатил к воротам завода горного оборудования и даже толком притормозить не успел, как разъехались металлические ворота, пропуская внутрь территории автомобиль и его пассажира.

– Свой человек на своей машине, – констатировал Игорь. – И что дальше?

Вопрос был задан не Марине, и даже не самому себе, – а кому-то неведомому, растворенному в пространстве. Неведомый молчал, но голос подала Марина:

– Вы хотите побеседовать с директором завода?

– А вы, конечно же, запросто это устроите, потому что директора знаете, мэр на завод захаживал, и вообще у вас удостоверение-вездеход?

Прозвучало это иронично и даже в некотором смысле издевательски, но Вандовский все проделал намеренно. Как намеренно сделал так, чтобы Назарова, пытаясь разглядеть тот самый «лексус», потеряла бдительность и ткнулась ему в грудь. Ему очень хотелось посмотреть на ее реакцию, и эта реакция оказалась довольно забавной – Назарова вспыхнула аки девочка. Ну надо же! Зато потом сидела с протокольным видом, словно не в машине, а на королевском троне: спина – прямо, подбородок – вверх, взгляд – вперед. Ну это-то как раз четко «по протоколу». Именно так и должна вести себя Марина Евгеньевна Назарова, вся из себя важная чиновница, которая невзначай споткнулась о корягу, а теперь злится и пытается изобразить, будто эта коряга сама зацепилась за ее ногу.

Игорь Вандовский терпеть не мог подобных дамочек, которые вечно что-то из себя изображают, слова в простоте не бросят, разводят всякие церемонии и взирают свысока, хотя на самом деле просто закомплексованные бабы, причем комплексы их в основном произрастают из проблем с мужиками – как прыщи на физиономии озабоченного юнца.

Назарова, способная налиться краснотой от мимолетного прикосновения к мужской груди, была как раз такой бабой. Игорь уже в этом не сомневался, но испытывал не раздражение, как обычно, а… заинтригованность. Ну-ка, ну-ка, милая дамочка, мы еще на тебя посмотрим…

– Если вы пытаетесь меня уесть, то напрасно, – верно оценила тон Игоря «милая дамочка». – У меня действительно «вездеход». И я могу быстро договориться о встрече с директором завода Виктором Егоровичем Чаусовым. Но вряд ли вам эта встреча что-либо даст.

– Да? Интересно, почему? – Игорю действительно стало интересно.

– Потому что Чаусов, во-первых, может вообще быть не в курсе всех этих машинных дел. Вы ведь не знаете, к кому конкретно примчался директор торгового дома. А во-вторых, даже если он примчался к Чаусову, то Виктор Егорович откровенничать с вами не будет. С какой стати?

– Согласен, – кивнул Игорь, подумав, что дамочка пусть и «милая», но разумная.

– Поэтому самое правильное, – продолжила «милая и разумная» – на мой взгляд… – внесла она поправку, – это дождаться директора торгового дома и посмотреть, куда он поедет дальше. Возможно, это даст вам какую-то дополнительную информацию.

– Я непременно так и сделаю, – с нарочитой почтительностью сказал Вандовский, с любопытством рассматривая профиль Назаровой. Вот именно профиль, поскольку весь свой монолог Марина произнесла, строго глядя в лобовое стекло, словно в телекамеру. И тон у нее тоже был соответствующий – будто отчитывалась перед телезрителями о проделанной работе. Чиновница и есть чиновница! А профиль в принципе вполне симпатичный, только вот поджатые губы портят.

– Вы снова пытаетесь меня уесть, но напрасно стараетесь, – произнесла чиновница, все так же вперившись в «телекамеру», – я не к такому привыкла.

– А вы упорно стараетесь не смотреть на меня. С чего вдруг?

– А я обязана на вас любоваться? – Назарова медленно повернула голову, явив наконец Вандовскому свой анфас, и при этом еще больше поджала губы. Нет, такие губы ей явно не шли.

– А почему на меня нельзя полюбоваться? – ухмыльнулся Игорь. – Разве я урод какой-то? По-моему, я вполне симпатичный мужчина. И даже вполне могу вам понравиться. – И он превратил ухмылку в широченную улыбку.

Ему очень хотелось ее вновь спровоцировать, вновь посмотреть на ответную реакцию, и Назарова среагировала. Не просто вспыхнула, как тогда, когда на грудь ему упала, а прямо огнем зашлась, словно внутри у нее гигантскую печку распалили. Такого Игорь не ожидал. Ну, подумаешь, пошутил! Причем не как-то оригинально – совершенно банально шутканул. Всякая нормальная женщина в ответ тоже бы что-нибудь схохмила, а такая, как Назарова, – съехидничала. Однако ж не пожары ведь устраивать! Не глазами искрить! Не лицом перекореживаться! Можно подумать, ей не слова бросили, а пощечину влепили.

Впрочем, вся эта термоядерная реакция как бабахнула, так и мгновенно заглохла, и даже все вокруг льдом подернулось.

– Я не могу больше составлять вам компанию, – сказала Назарова поистине антарктическим голосом, – мне пора своей работой заниматься.

Вылезла из машины и двинулась в сторону дороги – прямо через сугроб, заметая полами шубы снег, запинаясь о наледи, но с гордо поднятой головой. Ни дать ни взять, оскорбленное величие!

Игорь посмотрел ей в спину – всю такую гордую-прегордую – и покачал головой. Ну и дамочка, черт побери! «А может, – подумал, – и впрямь я ей понравился, оттого и бесится?»

А следом подумал о том, что скоро начнет злиться сам, но не на помощницу мэра, а на торгового босса, который нагло врал, потом сбежал на завод, а теперь сидит где-то за тяжелыми воротами – и неизвестно, когда выберется наружу. И что, Вандовскому тоже ждать, и непонятно – сколько? Непонятное ожидание всегда очень злило Игоря.

Ждать, однако, пришлось не больше получаса. «Лексус» выехал из ворот и, как показалось Игорю, не слишком торопясь, направился точнехонько в обратном направлении. Вандовский притормозил метров за двести до торгового дома, проводив взглядом директора, который вернулся к себе на работу. Игорь подумал и решил, что ему тоже пора возвращаться в гостиницу, где было место и для ночлега, и для работы, и для еды. Н-да… еда в местном ресторане и впрямь была отменной, а Игорь не ел с самого утра, и организм этим был страшно недоволен.

Из холла гостиницы он позвонил Аркадию Михайловичу, чтобы поинтересоваться, успел ли тот пообедать, хотя нисколько не сомневался, что, конечно же, успел. Уж это он завсегда!

– Игорь! Вы где? – возбужденно откликнулся Казик.

– В гостинице. Я собирался… – Игорь не успел сказать, что вообще-то собирался поинтересоваться насчет обеда, потому как Казик перебил:

– Идите скорей сюда! У меня есть очень занятная информация!

Занятная информация сводилась к звонку Тишаева.

– Он позвонил мне буквально за минуту до вас. И знаете, зачем? – Казик интригующе повел глазами.

– Признался в убийстве Бузмакина.

– Много хотите! – хихикнул Казик. – Он мне донес на Гудовскую и Назарову. Что они куда-то отлучались с работы, причем по каким-то невнятным причинам. Ну как?

– Красавец-заяц! – оценил Вандовский. – И чем он объяснил свою озабоченность?

– О-о-о! – Казик изобразил руками замысловатый узор. – Весьма вразумительно объяснил. Якобы каждая без ясной нужды заходила к мэру, после чего сначала одна, а потом другая куда-то исчезали, причем с какими-то медицинскими отговорками. Гудовская якобы лечила зубы, а Назарова ездила в больницу к Гальцеву. Зубы Гудовской бдительный Аристарх Иванович проверить не смог, но Назарова действительно проведывала Гальцева, однако потом неизвестно где шаталась.

– А как он вынюхал, что Назарова шаталась?

– Игорь!.. Назарова же отдала Гальцеву его телефон, и Тишаев позвонил. И узнал, что из больницы она ушла, а на работу не пришла. Аристарх Иванович считает все это подозрительным. Дескать, стоило нам появиться, и в Аппарате начали происходить какие-то странные вещи. Гудовская вдруг исчезает под благовидным предлогом, а потом возвращается и прямиком несется к мэру, причем с чем-то в большом пакете. С какой стати с пакетом-то? Гальцева вдруг сбивает машина, а Назарова, которая навещает его в больнице, куда-то исчезает в непонятном направлении. В общем, по мнению Аристарха Ивановича, в Аппарате началось какое-то подозрительное брожение.

– А мне начинает казаться подозрительным сам Тишаев.

Казик пожал плечами:

– В принципе весьма расхожий, с точки зрения психологии, типаж: начальник хочет быть в курсе всего, а если из этого «всего» хоть что-то выпадает, тут же напрягается и начинает строить самые жуткие гипотезы. При этом куда исчезала Гудовская, мы знаем. В коттедж Бузмакина наведывалась за ноутбуком, который прямиком доставила мэру. А вот Назарова…

– Она была со мной, – сказал Игорь. – Помогала выяснить ситуацию с машиной, на которой куда-то ездил Гальцев.

Рассказ про машину, директора торгового дома и всех катавасиях вокруг этого Казик выслушал с любопытством, после чего удовлетворенно констатировал:

– Очень интересно! Все скрывают информацию – и сам Гальцев, и директор, и его водитель… А отсутствие информации – само по себе хорошая информация. Значит, тут действительно что-то есть… Хотя… – Казик задумался, покрутил носом, пошлепал пальцами по собственному животу, – странновато как-то. Если все они морочат нам головы, то почему, спрашивается, этот самый «лексус» со столь примечательными номерами прикатил прямо во двор Гальцева, встал буквально под носом у охранника, а водитель, ничуть не скрываясь, еще Никите и рукой махал? Ну совершенно не таились! А буквально через сутки все начали тень на плетень наводить. С какой стати?

– А с такой, что Гальцева после этой поездки машина сбила. И мы с Назаровой в его куртке пятьдесят тысяч нашли, – напомнил Вандовский.

– Разве Никита знает, что вы эти деньги обнаружили?

– Обижаете, Аркадий Михайлович! – укорил Игорь. – Куртка его, вместе с полным потайным карманом, благополучно дома висит.

– Вот именно! А значит, получается: Гальцев куда-то съездил на машине директора торгового дома, а вернулся с хорошими деньгами. Причем к этому причастен кто-то с завода горного оборудования. А иначе зачем торговец после вашего визита помчался на завод? Не позвонил, а именно лично отправился? И вот я спрашиваю: что это значит? И отвечаю: знать не знаю, но разобраться в этом следует. И наезд этот… – Аркадий Михайлович поморщился, – странный какой-то…

– Вообще-то не исключено, что наезд – это чистая случайность, – предположил Игорь. – А почему нет? Если кто-то прознал про деньги и хотел отнять, то почему сразу же отнять не попытался, а с места сорвался и усвистал? И вообще… понятно, что во дворе, куда, по идее, Гальцева доставить должны были, у него деньги не отнимешь – там видеонаблюдение и охранники. Но кто мог вычислить, что Гальцев непременно в булочную пойдет, когда он сам, если ему, разумеется, верить, решил это сделать в последний момент? И вообще: кто про деньги знать мог, когда еще вечером у Гальцева была всего пара тысяч, причем одолженных? По логике, знать мог тот, кто поздним вечером пятьдесят тысяч дал. Так что: сам дал, сам и вернуть попытался? Глупость это какая-то, на уровне дворовых разборок! Такими разборками все-таки не с помощником мэра заниматься. И не за пятьдесят кусков…

– …которые, между прочим, Гальцев получил за что-то такое, в чем признаваться никак не хочет. Потому и выкручивается, и врет, – заметил Казик. – И все это происходит ровно в тот день, когда появляемся мы…

– А действительно… – задумчиво произнес Игорь, – несколько недель здесь что-то двигалось, перемещалось, но как-то так… не то чтобы вяло, а без особого результата… И тут сваливаемся мы. Как десант на спящую деревню. И сразу все завертелось, закрутилось… Прямо бурная жизнь началась! Не хватает только погони, стрельбы и жаркой любви.

– Чур вас, чур вас! – замахал руками Казик.

– Это вы о чем?

– О погоне и стрельбе!

– А о жаркой любви? – ухмыльнулся Игорь.

– О! Лично за себя я спокоен, – мурлыкнул Казик.

Игорь хотел сказать, что за себя он тоже не волнуется, однако развить тему не получилось, потому как явился Скворцов.

– Добыл я владельца телефона, с которого мэру и Гальцеву звонили. – Эдик стянул с головы вязаную шапку и вытер вспотевший лоб. Как будто добывал он откуда-то из глубин земли, да причем вручную.

– Какой же вы молодец! – умилился Казик.

Эдик посмотрел с сомнением.

– Конечно, молодец! – воскликнул Казик. – Меньше суток прошло, а вы все выяснили!

– Ну, вы даете, Аркадий Михайлович! – хмыкнул Вандовский. – Вообще-то есть телефонные компании, у которых все звонки фиксируются.

– Ну, вы даете, Игорь Анатольевич! – хмыкнул в ответ Казик. – Вообще-то выудить у телефонной компании владельца номера без соответствующих санкций – это извернуться надо. Все-таки защита персональных данных… за этим сейчас строго следят.

– Я извернулся, – подтвердил Скворцов.

– А сим-карта наверняка выписана на какого-нибудь Иванова-Петрова-Сидорова, который потерял свой паспорт, или у него этот паспорт сперли, или… В общем, выяснится банальная и совершенно дохлая ситуация: фамилия есть, а конкретного человека нет, – проявил скепсис Вандовский.

– Совершенно конкретный человек есть, – на сей раз опроверг чужие предположения Эдик, – причем очень даже примечательный. Ромишвили Вахтанг Ревазович.

– Ромишвили… Ромишвили… что-то знакомое… – пробормотал Казик.

– Не напрягайтесь. Ромишвили у нас в городе один. Известный хирург. И по совместительству муж Татьяны Федоровы Коньковой.

– Потрясающе! – Вандовский даже руками развел. – Мы изготовились тайны великие распутывать, а все просто до примитивного…

Скворцов неопределенно пожал плечами, а Казик спросил:

– Вы в это верите?

– В то, что все просто до примитивного? – Игорь выдержал паузу и сказал твердо: – Совсем даже не верю. Ведь этот Ромишвили не идиот.

– Он известный хирург, – повторил Эдик. – И мужик толковый.

– Значит, он либо паспорт терял, либо его сперли, либо этим паспортом кто-то воспользовался…

– Если вы о Татьяне Федоровне, то она тоже не производит впечатление дурочки, – заметил Казик. – Да и вообще… она, конечно, работает в Аппарате мэра, но вряд ли знает номер его мобильного телефона. Все же не тот статус… Да и зачем ей? Напрямую с мэром она не контактирует, работает непосредственно под Гудовской… так что вряд ли… Да и домашний телефон Гальцева ей тоже без надобности. У него всегда с собой мобильный, это гораздо удобнее… Согласен, согласен! – пресек Казик попытку Игоря возразить. – При надобности оба эти номера Татьяна Федоровна могла бы выяснить через коллег из Аппарата. Но тогда ей пришлось бы давать какие-то объяснения. А коли так, не проще было бы все сказать напрямую? Зачем придумывать хитрые схемы, чтобы заявить, дескать, ищите убийцу рядом?

– Вот это-то как раз не проще, – покачал головой Вандовский. – Вы же сами сказали, что Конькова не дура. Зачем же ей подставляться? И рисковать? Уж коли убийца умудрился грохнуть в собственном кабинете лучшего друга мэра, то прикокошить сильно осведомленную консультантшу ему вообще как неча делать.

– Ну да, – согласился Казик. – Гораздо безопаснее оставаться инкогнито. Со своего телефона она звонить не стала, ее номер тот же Гальцев вычислил бы в минуту. Но звонить с телефона мужа…

– Кстати, голос на автоответчике Гальцева был сильно замудренный. То ли женский, то ли мужской… Плохо понятный, – напомнил Игорь.

– Странно… очень странно… – пробормотал Казик и уставился в окно, сквозь которое ровным счетом ничего не проглядывало кроме ранней черноты зимнего вечера.

– Это, конечно, вам решать, – подал голос Скворцов, – но Конькова какая-то зашуганная, особенно после того, как мужа ее сильно избили…

– Да-да… – вновь пробормотал Казик. – В вашем, Эдик, досье про ту историю с мужем есть. Он долго лечился, а парней, которые его избили, нашли и посадили…

– …так вот Конькова и тогда права не качала… хотя могла бы все-таки… чай, не в библиотеке работает… А парни те бы вывернулись, но следователь упертый оказался, да еще пара свидетелей таких же упертых нашлась, поэтому парни все же на нары отправились… Я это к тому, что Конькова, мне кажется, просто бы побоялась звонить… про убийцу. Но с телефоном прояснить бы что-то могла… Если, конечно, с ней правильно поговорить.

– Да-да, поговорить! – Аркадий Михайлович оторвался от разглядывания черного окна и уставился на Скворцова. – Вы, Эдик, совершенно правы! Я тоже на данный момент не вижу иного варианта. Я составлю этот разговор.

– Лучше не вы, – вклинился Вандовский.

– Почему? – удивился Казик.

– Потому что вы хоть и психолог, но тут правильнее с другого входа…

– С черного, что ли?

– Да как раз наоборот, – усмехнулся Игорь, – с парадного. – Поймал озадаченный взгляд напарника и пояснил: – Поскольку Конькова тетенька пугливая, с ней лучше напрямую говорить. В лоб! Она растеряется, как пить дать, и даже если вертеться начнет, круги все равно неровные выписывать станет. А чтобы перепугалась не до смерти и даже ситуацией прониклась, нужно, чтобы рядом кто-то из достаточно близких людей был. И самая подходящая кандидатура – Марина Евгеньевна Назарова.

– А почему не Ада Юрьевна Гудовская? – На лице Казика расползлась ироничная улыбочка.

– Во-первых, потому, – ухмыльнулся в ответ Вандовский, – что Ада Юрьевна – непосредственная начальница Татьяны Федоровны, а это несколько иная близость. Ну а во-вторых… – Улыбочка потухла, и лицо Игоря стало совершенно серьезным. – Мы ведь с вами, Аркадий Михайлович, уже говорили: волей обстоятельств именно Назарова более всех вовлечена в наши дела. И если уж на кого опираться в Аппарате, то получается, только на нее. Ну а с самой Назаровой… лучше мне побеседовать. Она дамочка гонористая, но я к ней малость попривык…

Звонок свекрови Марину сильно взбаламутил. Конечно, та часто звонила просто так, без всякого повода, и это было нормально. Но сейчас повод нашла – якобы с утра кто-то интересовался в больнице Никитой Гальцевым. Повод, понятно, совершенно надуманный, и Марина сразу заподозрила, что есть нечто иное, о чем свекровь напрямую говорить не хочет, вот и петляет, словно лисица, заметающая следы. Следы, впрочем, обнаружились быстро – причем как-то так, легким контуром, вроде бы между прочим: Вандовский, оказывается, не женат. Иная другая бы просто посмеялась. А Марина рассердилась. И заверения свекрови, что сообщила она об этом всего лишь к слову, на невестку не подействовали. Она ли не знает Карелию Андреевну? Распрекрасно знает!

Такое уже однажды было – года полтора назад, когда к приятельнице Белецкой приехал племянник, многообещающий ученый, со всех сторон симпатичный мужчина. Свекровь придумала целую многоходовку дабы организовать не только знакомство, но и перспективное общение, однако Марина все эти придумки разрушила. Причем весьма жестко и даже с выговором: дескать, не надо бывшей свекрови пытаться устраивать личную жизнь бывшей невестки. К счастью, ссоры из этого не вышло, и больше Карелия Андреевна никаких подобных попыток не предпринимала.

А вот сегодня – нате вам! Всего лишь «к слову», без всяких тайных помыслов… А зачем, спрашивается, в чужом паспорте отметки о жене искать? Совершенно лишняя информация для элементарного заселения в гостиницу.

Да, Марина рассердилась! Но свекровь, по большому счету, тут была совершенно ни при чем. Просто вот так сложился этот дурацкий день!

Ну да, дурацкий, потому как вдруг выяснилось, что на ужин ничего нет. Приготовленную накануне курицу она отнесла сегодня Никите. Имелись, правда, сырые куриные бедрышки, но с ними надо было еще что-то делать, а не хотелось. При этом хотелось есть, и Марина принялась заниматься едой, выбрав самый простой вариант: разложила бедрышки на противне и сунула в духовку. И тут раздался телефонный звонок.

– Добрый вечер, Марина Евгеньевна! – услышала она голос Вандовского.

– Добрый! – ответила она так, как никогда не отвечала сама и другим не советовала.

«Добрый!» звучит по телефону примерно так же, как «отвяжись!». Хорошее слово в принципе, но в качестве ответного приветствия совершенно не подходит. Интонация получается резкой, неприветливой. «Давайте, я вам так отвечу, и вы все поймете», – объясняла помощник по протоколу. Некоторые экспериментировали, а потом соглашались: действительно, доброе слово звучало совсем не добро.

– Вы в плохом настроении? – прочувствованно поинтересовался Вандовский.

– С чего вдруг?

– Ну как-то ответили вы не так… – продемонстрировал «чуткое ухо» Вандовский.

– Нормально я ответила.

Марина посмотрела на себя в зеркало: ничего нормального, по крайней мере, если судить по отражению, – глаза злые, губы поджатые… Неприятное отражение, особенно губы, они портили ее лицо.

– Мне надо с вами увидеться. Причем сегодня.

– Зачем? – Марина отшатнулась от зеркала. Фу ты, какая физиономия противная!

– Есть дело. Срочное.

– Хорошо. – Она вздохнула, причем так, чтобы на другом конце отсутствующего у мобильника провода это явственно услышали. Да, она имеет право вздыхать. Потому что вчера она вернулась домой уже глубокой ночью, затем явилась на работу спозаранку и весь день трудилась в поте лица, да еще моталась с Вандовским, а сегодня пятница, конец рабочей недели, помощник по протоколу устала и у нее есть свои планы на этот вечер. Ну вот хотя бы курицу запечь и поужинать.

– Я понимаю, уже вечер, вы устали и все такое прочее…

– Я же сказала, что хорошо, – перебила Марина.

– Да ничего хорошего! – досадливо отозвался Вандовский, и Марина аж взвилась. Про себя, конечно. Он, видите ли, еще и недоволен! Тогда какого черта?!

– Предлагаю встретиться в кофейне, которая находится в соседнем от меня доме, – сказала она сухо, – через… час. Вас устроит это время? – и, услышав, что устроит, отключила телефон. Затем придирчиво посмотрела на подсвеченные духовочной лампочкой бедрышки, пожалев, что слишком мало оставила себе времени: мясо, конечно, будет готово, но поесть она не успеет.

В кофейне было многолюдно и… молодежно. Да и как может быть вечером в пятницу в недорогом, но вполне приличном заведении? Марина оглядела зал и увидела его спину. Вот именно так. Вандовский умудрился занять столик в самом дальнем углу, усевшись не лицом к двери, а совсем наоборот, словно отгородившись широченной спиной от прочей публики. От Марины, получалось, тоже. По крайней мере выходило, будто он вовсе не собирался ждать ее, высматривая среди посетителей, – просто расположился, как ему удобно, а Марина пусть сама ищет. Совершеннейшее нарушение протокола и вообще всяких приличий! Марине захотелось тут же уйти. И пусть рассиживает здесь до утра. В конце концов, черт с ним, с протоколом, но хоть малейшие приличия-то соблюдать надо! Она даже слегка подалась назад к двери, но Вандовский вдруг резко развернулся, призывно махнул рукой и двинулся к ней, весьма ловко лавируя между столиками.

– А вы небось собрались смыться? – спросил он весело, помогая пристроить на вешалку шубу. – И не делайте, пожалуйста, сердитое лицо. Я видел каждого входящего. Вон в том зеркале. – И он мотнул подбородком в сторону узкой зеркальной полоски, украшающей колонну. – Вы, конечно, выбрали еще то местечко, – Игорь обозрел зал, – прямо молодежная оккупация. Сидишь, как в ночном клубе, благо хоть музыкального грохота нет. Вы специально затащили меня сюда?

– Нет, – поморщилась Марина, – я не подумала, что сегодня вечер пятницы и народа будет много. Просто это кафе рядом с моим домом, и оно недорогое. Но вы все-таки нашли столик в самом углу…

– Я его не нашел, а добыл. Пришлось одной парочке пятисотку сунуть, чтобы уступили.

– Вам возместить финансовые потери? – Марина села на придвинутый ей стул, лицом к входу, и принялась демонстративно расстегивать сумочку.

По идее, Вандовский должен был отреагировать соответствующе – ну как-то так, чтобы воспротивиться женской инициативе. Любой нормальный мужик бы отреагировал. Даже жуткий жмот. В конце концов, пятьсот рублей – не те деньги, чтобы из-за них позориться. Однако Вандовский сидел и преспокойно наблюдал за манипуляциями Марины. В дамской сумочке, способной вместить едва ли не ведро картошки, лежала куча всякой совершенно необходимой всячины, которая в ведре вряд ли бы поместилась, но кошелька там не было. Вот как назло!

– Ну что, забыли дома кошелек? – усмехнулся Вандовский.

– Да, забыла! – От досады Марина готова была буквально разорвать сумку, а заодно и самого Вандовского.

– А я уже кофе заказал. И на всякий случай еще и чай для вас. Может, вы вечером кофе не пьете.

– Пью. И я вам потом отдам и эти пятьсот рублей, и деньги, которые вы заплатите за мой кофе. А заодно и чай.

– Обязательно, – пообещал Вандовский и улыбнулся, продемонстрировав ямочки на щеках.

– Ваши кофе и чай. – Появившаяся официантка уставилась на Игоря и аж просияла. – Может, еще чего желаете? – Ее глаза выражали почти восторг.

– Я – нет. А вот дама… – Вандовский одарил официантку пусть не восторженным, но весьма теплым взглядом.

«Дурацкие ямочки, как у ребенка какого-то!» – подумала раздраженно Марина и сказала холодно:

– Дама ничего не хочет, – и, дождавшись, когда официантка удалится, продолжила с неприкрытой язвительностью: – Что же вы, Игорь Анатольевич, спиной-то к публике расположились? Лишили милых девушек возможности полюбоваться на вашу неземную красоту.

«А что, я вполне симпатичный мужчина. И даже вполне могу вам понравиться». Надо же было такое заявить Марине Евгеньевне Назаровой! Самонадеянный мачо!

– Вот именно с этой целью, Марина Евгеньевна, – Вандовский вновь улыбнулся, «ямочки» вновь припечатались к его щекам, – я и сел к публике спиной. Дабы иметь возможность сосредоточиться исключительно на вас.

– Кажется, вы хотели со мной поговорить о деле, – напомнила Марина не просто холодным, а прямо-таки ледяным голосом.

– Да, хотел. – «Ямочки» мгновенно исчезли, Вандовский стал совершенно серьезным. – Мы нашли владельца телефона, с которого звонили и мэру, и Гальцеву.

– А я здесь при чем? – Марина равнодушно пожала плечами, хотя какое тут равнодушие! Ей мгновенно стало жутко интересно! И черт с ними, с «ямочками» и прочей ерундой!

– Вы – ни при чем. Но при чем ваша коллега Татьяна Федоровна Конькова.

– Татьяна?!

– Телефон зарегистрирован на ее мужа, Вахтанга Ревазовича Ромишвили. Как вы думаете, что это значит?

– Понятия не имею! – искренне заверила Марина, несколько секунд подумала и добавила: – Но я хорошо знаю Татьяну, она никогда не отважилась бы на… такой своеобразный поступок. Да и номера телефона мэра у нее нет, и Никитиного домашнего тоже… И муж откуда бы узнал?.. Но мужа ее я только видела пару раз, хотя мне известно, что он был замечательным хирургом… до того, как его сильно избили на улице. Вы… – Марина посмотрела внимательно, – наверное, в курсе?

– А почему я обязательно должен быть в курсе?

– А разве нет? – Марина покачала головой, дескать, я что, похожа на наивную девочку?

– В определенном смысле я, конечно, в курсе, – признал Вандовский. – Но, может, вы поведаете что-нибудь интересное…

– Вы для этого пригласили меня на… – Марина хотела сказать «деловое свидание», но нашла другое определение, – эту деловую встречу?

– Я пригласил вас, потому что надеялся, вы сможете что-то прояснить и помочь. Мне в вашей мэрии не у кого, кроме как у вас, просить помощи. Уж так получилось…

– Да-а?.. – Марина отхлебнула из чашки кофе, затем машинально чай. – Хорошо, я постараюсь…

Она действительно постаралась вспомнить все, что слышала об этой жуткой истории с мужем Татьяны Коньковой, но, судя по всему, ничего особо интересного не поведала, потому как Вандовский задал только один вопрос:

– То есть именно Бузмакин помогал устроить Ромишвили в московскую клинику?

– Да. И это все знали, по крайней мере, в Аппарате.

– Получается, и Ромишвили, и его жена должны были испытывать к Леониду Борисовичу особую признательность… – задумчиво произнес Вандовский.

– В принципе, конечно.

– И значит, нам следует с ними поговорить… Прямо завтра.

– Нам – это кому? – уточнила Марина.

– Мне, Аркадию Михайловичу и…

– И мне! – не дала договорить Марина. – Я обязательно должна быть с вами. – Помолчала несколько секунд и добавила: – Вы плохо знаете Татьяну. Она… в общем, она может сильно испугаться… Она такая… В мэрии, знаете ли, тоже встречаются пугливые люди…

С того дня, как обнаружили тело мертвого Леонида Борисовича Бузмакина, Таня Конькова пребывала в особом, удушающем, страхе. Неделю назад ее вроде бы «отпустило», и она начала надеяться, может, просто себе что-то напридумала, а на самом деле все не так, то есть все хорошо. Но три дня назад появились эти двое… Казик и Вандовский очень вежливо и даже по-доброму беседовали с Таней, и она отвечала на их вопросы, стараясь казаться очень спокойной, но, когда они ушли, почувствовала, что сейчас разорвется сердце. Однако не разорвалось, конечно, подергалось, побухало и затихло – вот только принялось ныть, словно собака скулила.

А сегодня утром скулеж вдруг превратился в вой, и Таня, которая вообще-то редко плакала, разрыдалась.

– Танюша, не волнуйся! – принялся утешать Вахтанг, который умел лечить всякие травмы и душевные тоже. – Ну, хотят они к нам зайти. И что особенного? Разве к нам редко люди заходят? Сегодня все-таки суббота, выходной день, а иначе они бы с тобой на работе встретились. Не могли до понедельника подождать? Ну, значит, не могли. Сказали, что у них буквально один вопрос? Ну, пусть не один, а три, что с того? Они ведь, Танюша, работают! Как мы, врачи, без выходных. Опять же Назарова с ними, значит, ничего страшного. Назарова ведь тебе не враг?

– Не враг, – послушно подтвердила Таня.

– Так собирай на стол! Конфеты, печенье… что там у нас еще?

– Я хачапури испечь успею.

По выходным Таня всегда пекла хачапури – фирменное блюдо в семье грузина, родившегося на Урале, никогда не бывавшего в Грузии, но свято хранившего родовые традиции: для гостей всегда открыты двери и всегда накрыт стол, пусть даже только чайный.

Таня отправилась на кухню, у дверей остановилась, проговорила испуганно:

– Вахтанг! Но ведь…

– Даже думать не смей! – приказал муж, малость помолчал и уже более мягко добавил: – Мы с тобой не следователи, нам в этом разбираться нечего.

– А вы зачем, Аркадий Михайлович, смотрели телефон Ивана? Проверяли звонки мэру и Никите? – продемонстрировала догадливость Назарова.

– Вы абсолютно правы! – воздал должное Казик.

– И эти вызовы стерты?

– Совершенно верно.

Вандовский усмехнулся: ах-ах, какая великая тайна раскрыта! Вот если бы вызовы остались, тогда следовало бы крепко задуматься: с кем имеем дело – крупным идиотом или большим хитрецом? Хотя надо признать: Марина Евгеньевна с головой… С хорошей головой!

– А телефон вы забрали, чтобы проверить отпечатки пальцев? – вдохновилась Назарова.

– Именно для этого.

– Но-о… – произнесла она с сомнением. – Это вряд ли вам что-то даст. Иван наверняка все затер. Это же телефон. Не пистолет, из которого один раз стрельнули и спрятали.

– Поддерживаю ход ваших мыслей, – закивал Казик. – Однако у меня есть надежда. Дело в том, что я проверил: с позавчерашнего вечера, после того как были сделаны и стерты звонки мэру и Гальцеву, в телефоне только четыре исходящих и входящих звонка. Мой, провокационный, – толстяк хихикнул, – был пятым. А эсемесок вообще нет. Похоже, наш юноша этой заразой не болен. Вот я и надеюсь, что телефоном, который, к счастью, Иван держит в футляре, пользовались мало, и какой-нибудь след удастся обнаружить.

– А разве у вас есть отпечатки пальцев Ивана? Чтобы сличить?

– А зачем? Отпечатки, которых полным-полно, это и будут Ивана. А если вдруг обнаружится какой-нибудь один, ну, пусть два, то сразу будет ясно, что это или мой, или того неизвестного. А с моими отпечатками проблем не возникнет.

– А я не сообразила… – совершенно серьезно закручинилась Назарова, и Игорь вновь усмехнулся.

Он подумал, что она все-таки не совершеннейшая чиновница в мышином мундире, застегнутом по самые уши, а вполне даже человеческая. Вот ведь увлеклась, раздухарилась… Впрочем, что она все-таки человеческая, он ощутил еще вчера. Только проявлялось это как-то… взрывоподобно, что ли. То тишь да глядь, то лед да стужа, то вообще какие-то прыжки да скачки… И не поймешь сразу – с чего вдруг? Ну да, похоже, у нее не все ладно с чувством юмора. Поэтому и реагирует на некоторые слова и поступки не совсем адекватно – вроде бы обижается и даже злится. Хотя она умная женщина, это очевидно, а у умных людей чувство юмора должно быть обязательно! Как с умом без чувства юмора?

– Мне кажется, вы, Игорь Анатольевич, надо мной подсмеиваетесь, – продемонстрировала наличие ума и отсутствие юмора Назарова.

– С чего вы взяли? – Игорю захотелось и впрямь рассмеяться, но он ограничился улыбкой.

– Мне так кажется… – И она вдруг смутилась.

Ну вот, прыжки да скачки…

– Марина Евгеньевна, дорогая! Вы нам очень помогли. Очень! – немедленно принялся заглаживать возникшее напряжение Казик. – Сейчас Игорь Анатольевич подбросит меня до гостиницы, это по дороге, а затем довезет вас.

– А разве вы не собираетесь в тренажерный зал? – недоуменно спросила Назарова.

– Я? – поразился Казик.

– Ну… я не в том смысле… Я имею в виду, что надо же в зал съездить… поговорить с тренером, администратором… попытаться выяснить, кто мог с телефона Ивана звонить.

– О, разумеется! Игорь Анатольевич этим и займется. Да, Игорь Анатольевич?

– Само собой, – подтвердил Вандовский.

– Я с вами, – прямо-таки командирским тонов заявила Назарова. – И не возражайте!

Вообще-то Игорь не собирался возражать. Она с ним? А почему бы и нет? За последние сутки к ее обществу он как-то… привык, что ли. Вот она рядом, почти постоянно, и его это уже не тяготит… Хотя поначалу тяготило, да! И раздражало, было дело! Эдакая чиновница с поджатыми губами. Сейчас вроде тоже чиновница проклюнулась, тон приказной прорезался, но его не напрягает – напротив, даже в некотором смысле веселит. Ну до чего ж она все-таки забавная!

– Я вполне могу вам пригодиться, – продолжила чиновница. – Не знаю, какое у вас есть удостоверение, но с вами могут просто отказаться разговаривать. В приличных заведениях о клиентах не принято болтать. А если у вас полицейское удостоверение, то это еще хуже. Вам могут просто начать врать, лишь бы вы отцепились. А со мной разговаривать будут. Никуда не денутся.

– Уж это точно, – согласился Игорь, – доказано на практике.

И подумал, что помощника мэра директор торгового дома принимал, конечно, с почетом, и разговоры разговаривал, однако же врал безбожно.

Никита Гальцев не спал почти всю ночь. Ныла нога, но это было естественно, болела голова, а это уже случалось редко – только от каких-то очень тяжких дум.

Думы и впрямь были очень тяжкими.

Вчера днем явилась Назарова с обедом и мобильником. Никита не состоял с Мариной в особой дружбе, исключительно в деловых отношениях, поэтому ее хлопоты и накануне поздно вечером, и сегодня днем его даже растрогали. Он всегда считал Назарову хорошей и надежной бабой, а тут и вовсе ей обрадовался, и не только из-за еды и телефона, а в принципе – не привык он просто так валяться на койке, затосковал быстро.

А потом завалился этот Вандовский – будь он неладен! – и учинил допрос: куда Никита накануне ездил и чей этот «лексус»? Какое, спрашивается, его собачье дело? Никого не касается, куда ездит помощник мэра в свое нерабочее время! Однако собачье не собачье, а Никита сильно напрягся. В потайном кармане куртки лежали пятьдесят тысяч рублей, а куртку вчера забрала Назарова. По идее, обнаружить деньги она не могла – не станет Марина рыться по чужим карманам! А вдруг обнаружила? Ну как-то случайно? Однако ему, Никите, ничего не сказала. Хотя вообще-то о деньгах она говорила, одолжить предлагала. А вдруг это просто хитрый прием? Никите аж тошно стало.

Чья машина, Вандовский, зная номера, выяснит, конечно, на раз, хотя и сам Никита не знает – чья конкретно. Однако прислал ее директор завода горного оборудования…

Никита взял телефон и позвонил Чаусову.

– Я все понял, не беспокойтесь, – сказал Виктор Егорович. – Эти сибирские визитеры – шустрые ребята… – Он выдержал короткую паузу и добавил: – И не сомневайтесь: все наши договоренности остаются в силе.

Договоренности…

Вообще-то поначалу Никита ни о чем договариваться не собирался. Хотя Чаусов предложил – сразу после похорон Бузмакина. Директор завода горного оборудования тогда сказал напрямую: ему как руководителю крупного предприятия очень важно быть в курсе того, что происходит в мэрии. Нет, ему совершенно не нужны никакие тайны, но нужно знать: какие проблемы мэр считает наиболее острыми, какие решения готовит, с кем планирует сотрудничать в том или ином вопросе… То есть ему хочется иметь достаточно выверенную и предварительную информацию. «Предварительную! – подчеркнул он. – Только и всего». А за это он готов ежемесячно платить помощнику мэра определенную сумму, разумеется, не копеечную.

Да, ничего особенного, уж слишком выходящего за рамки дозволенного, директор завода горного оборудования не просил. Но Гальцев тогда отказался. А вот теперь передумал.

Он привык к ежемесячным «конвертам» Бузмакина. Их содержимое позволяло не считать, как в прежние времена, от зарплаты до зарплаты деньги, в том числе и жены, учительницы начальных классов, а кое в чем давать себе некоторые вольности, типа поездок в дальние страны. Но Бузмакина не стало – не стало и «конвертов». И отправляя супругу с дочкой на Гоа, Никита, по сути, вывернул карманы. И занялся тем же, чем нередко занимался в былые годы, – пошел к сослуживцам просить в долг.

Но деньги были не главным! Разве при своей должности Никита не мог другие «конверты» со всех сторон получать? Мог, конечно! Однако же сроду себе этого не позволял! Не то чтобы он был сильно принципиальным, просто не хотел зависеть от всяких «конверточников», любил ходить с высоко поднятой головой и с этой высоты поглядывать на окружающих. А еще он боялся. Вокруг масса народа не боялась – и деньги брали, и бизнес свой потаенный крутили, – а Никите всегда казалось, что его непременно «накроют». И тогда – все! Хоть вешайся.

Вот и к Чаусову он подался не столько ради денег, сколько из-за страха. Кто бы что ни пытался впаривать, а Никита сразу сообразил: эти двое сибиряков явились разобраться с сотрудниками Аппарата. И коли их сюда откомандировали, вывернутся наизнанку, чтобы отчитаться за свою командировку по полной программе. Они ведь не из официальных силовиков? Ну, тогда и «командировочные» в полном объеме постараются получить. А кто для них самая удобная кандидатура на роль убийцы Бузмакина? Он, Гальцев!

«Лексус» в тот вечер подвез Никиту к служебному входу завода, помощник директора Кунин препроводил в безлюдную приемную, коротко стукнул в директорскую дверь и почти тут же распахнул ее перед Никитой.

– Заходите, заходите, Никита Сергеевич! – Чаусов поднялся из-за стола, выдвинулся навстречу Гальцеву. – Рад вас видеть.

– Я тоже.

– Чай, кофе или чего покрепче?

– Нет, спасибо.

Виктор Егорович прошел в угол кабинета, где под перистыми листьями пальмы стояли небольшой низкий столик и три мягких кресла.

– Прошу, – указал он на одно из кресел и сел первым.

Никита последовал за ним. Кунин глянул на одного, на другого и вышел из кабинета.

– Я весь внимания, Никита Сергеевич.

Кресло было мягким, каким-то домашним, скорее подходящим для дремы у телевизора, нежели для серьезного разговора, и Никита, поерзав, сполз на краешек, выпрямил спину. Сидеть было не очень удобно, зато и не расслабляло.

– Я решил принять ваше предложение, – сказал он.

– Отлично, – кивнул Чаусов.

– Но… в рамках дозволенного.

– Разумеется.

– Никаких служебных тайн.

– Естественно.

Больше говорить, по идее, было не о чем, и Никита замолчал. Чаусов молчал тоже. Надо было вставать и уходить, а уходить не хотелось, по крайней мере сейчас, потому что была еще одна тема, но Никита не знал, как к ней подступиться. «Чаю, что ли, попросить или кофе?» – подумал Гальцев. Чай с кофе располагали к беседе, а не только к короткому диалогу, напоминающую обмен выстрелами. Отчего-то Никита был уверен, что Чаусов начнет с ходу интересоваться новостями, но тот сидел, как глухонемой на диспуте, и только кончиком ботинка покачивал. А самому начинать не хотелось. Жуть, как не хотелось. Но делать было нечего, и Никита произнес:

– Вот вам для начала занятная информация. Сегодня к нам явились двое, из Сибири прибыли. Один толстяк такой, смешной, с фамилией смешной – Казик. А другой – здоровенный парнина, прямо Ван Дамм, и фамилия соответствующая – Вандовский. Сначала с Романцевым и Тишаевым встретились, а потом Вячеслав Васильевич всех нас, из Аппарата, позвал и сказал, что они будут в расследовании убийства Бузмакина участвовать.

– Любопытно, – подал, наконец, голос Чаусов. – И кто же они, эти двое?

– А их конкретно не представили. Сказали только, что вроде бы спецы. Хотя толстяк совсем на спеца не похож. Я вообще думаю, что главный у них Вандовский, а Казик – это типа того, в пристежке. Но они сегодня с каждым из нас разговоры разговаривали.

– И как поговорили с вами?

– Да нормально вроде… Только… – Никита внутренне сосредоточился: вот он, этот момент, когда надо вплотную к «теме» приступать. – Мне кажется, у сибиряков задача – найти убийцу в Аппарате. Ни в каких других местах-то не нашли…

– А почему это вас, Никита Сергеевич, так беспокоит? Ищут и ищут, бог с ними. Вы ведь Бузмакина не убивали? – Чаусов улыбнулся, словно о какой-то веселой ерунде спросил, а Никита аж отпрянул:

– Да что вы! Нет, конечно!

– Тогда в чем проблема?

– В Тишаеве, – мрачно сказал Никита. – Он за последние недели изменился сильно. Ну, может, не слишком сильно, но заметно. Раньше тихо так говорил, мы его за это Тишайшим прозвали, а теперь голос начал повышать. С Гудовской вот недавно прямо поцапался. А прежде он с ней – ни-ни! Вежливенько так, уважительно. И мне… тоже уже два раза выволочки устраивал за какую-то ерунду.

– А прежде, значит, тоже «ни-ни»? – усмехнулся Виктор Егорович.

– Прежде он мог серьезно так сказать, покритиковать… Но выволочки… нет, не было такого. Вот Леонид Борисович, тот – да, тот наорать мог, а Тишаев… Тишайший, одним словом.

– Понятно, понятно… – Чаусов вновь покачал носком ботинка и вновь усмехнулся. – А какая здесь связь с сибиряками?

– Да самая прямая, – признался Никита мрачно. – Тишаев, когда руководителем Аппарата стал, быстренько Кирилла Логинова с собой привел. Кирилл-то сам парень нормальный, у меня к нему претензий нет. Но только после смерти Леонида Борисовича Тишаев вроде как реальную власть получил… и явно захочет своих людей во всем Аппарате иметь. С Гудовской ему трудно будет справиться… Ада сама кого хочешь заклюет. А на меня может навалиться.

– Стоп! – перебил Чаусов. – Вы, Никита Сергеевич, все-таки помощник Романцева, а не Тишаева. И остальные – сотрудники Аппарата мэра, а не начальника этого самого Аппарата. Или я не прав?

– Правы, конечно! – досадливо отмахнулся Гальцев. – Только вот эти двое спецов, которые приехали… Они ведь у нас ни черта не знают, а общаться будут прежде всего с Тишаевым. А с кем еще? Мэр… ну, он такой… мараться не любит. А Тишаев расстарается, себя покажет! И так, чтобы с перспективой! Только с Гудовской ему сейчас не справиться, а бурные скандалы ему пока не нужны. Назарова… Тишаев ее, скорее всего, в конце концов съест. Но не сейчас… И скандалов с ней не будет. Тишаев ей предложит уйти, она и уйдет – гордая сильно. Конькова вообще не в счет. Ее даже подозревать никто не станет, курица и есть курица… А вот я… На мою работу у Тишаева Кирилл есть. Поэтому он всяких гадостей на меня наговорить может. А те, спецы, запросто поверят. Ничего, конечно, не докажут… Нечего доказывать! – гневно проговорил Гальцев. – Но вываляют в грязи. И начнутся всякие неприятности. А оно мне надо?

– Не надо, – согласился Чаусов. – Но вы, Никита Сергеевич, всегда можете рассчитывать на мою помощь и поддержку.

– Спасибо, – с потаенным и при этом большим облегчением сказал Гальцев.

– А это в знак наших добрых отношений.

И Виктор Егорович протянул конверт.

На сей раз Никита сел в машину не рядом с водителем, а на заднее сидение. Осторожно пересчитал купюры и от волнения даже слегка вспотел: Бузмакин ему давал меньше…

Эдик Скворцов по первому зову приехал в гостиницу, где ему и был вручен запакованный в полиэтиленовый пакет мобильник сына Татьяны Коньковой.

– Оно, конечно, проверим… Только отпечатки на трубке… – Эдик с сомнением повертел в руках пакет. – Ну да, пользовался этот пацан им всего ничего, так то ж звонки… А может, он в игрушки играть любит? Тогда все – затерто на десять слоев.

– Да-да, – покивал Казик. – Вполне вероятно. Но вдруг, а?

– Может, и «вдруг», – согласился Эдик и ушел.

Вкусный, с изумительными хачапури, полузавтрак-полуобед у Татьяны Федоровны Коньковой настроил Аркадия Михайловича на волну, как он сам выражался, глубинных размышлений. А именно это ему сейчас и требовалось. На голодный желудок Казик не только не мог «глубинно размышлять», но и вообще нормально думать о чем-либо кроме еды.

Однако погрузиться в «глубину» не удалось, потому что начались звонки.

Сначала позвонила дорогая сестра Софочка. У нее было два главных вопроса: что братец ест и все ли в порядке со здоровьем, и один сопутствующий: как продвигаются дела. Ответ на первый вопрос был чистейшим враньем («Стараюсь соблюдать диету»), на второй – чистейшей правдой («Со здоровьем никаких проблем»), а на третий – где-то посерединке («Дела нормально, но весьма сложный коллектив»). Все-таки согласно придуманной для сестры версии, Аркадий Михайлович проводил в Градовске психологические тренинги, а вовсе не сыскные мероприятия.

Потом вышел на связь полковник Мазин. Он (как показалось Казику, принципиально) не стал задавать никаких вопросов, но проинформировал: «Жигули», которые сбили Гальцева, ищут, но в городе машина с похожими номерами не зарегистрирована, так что сейчас отрабатывают область.

Следом прорезался Аристарх Иванович Тишаев. У него тоже не было никаких вопросов, по крайней мере конкретных, – лишь невнятные витийства по поводу того, что в прошлый раз не удалось нормально пообщаться, а надо бы, поскольку он, Аристарх Иванович, способен поведать много интересного, все же как-никак руководит Аппаратом, а кто лучше его знает… ну и так далее. Казик растекся в благодарностях… ну и тому подобное.

И, наконец, объявился сам мэр.

– Полагаю, вам пока рассказать мне нечего? – спросил он.

– Работаем… – уклончиво ответил Аркадий Михайлович.

– Н-да…

И вдруг Казик, который еще минуту назад ни о чем таком не помышлял и вообще собирался все спокойно обмозговать, решительно бросился в бой. Ну, в бой не в бой, а в определенную атаку.

– Вячеслав Васильевич, я понимаю, суббота, но мы могли бы с вами срочно встретиться?

– А при чем здесь суббота? – в трубке раздался напряженный, но все-таки смешок. – Это для вас… как я догадываюсь, еврея… суббота – святой день отдыха. А для меня обычно рабочий.

– Извините, но вы, как я догадываюсь, христианин… – заметил Казик. – А в Библии, которая для христиан святая книга, одна из десяти заповедей как раз запрещает работать в субботу.

– Считайте, что мы квиты, – признал Романцев. – Я пошлю за вами машину.

Он думал, она его ударит. Не серьезно, конечно, – пальцами мазнет или в крайнем случае ладошкой наотмашь. По-женски то есть. Никакого урона лицу, но налицо – урон достоинству. Пощечины тем и отвратительны, что не больно, а унизительно.

Он сам напросился. Никто не подталкивал. Зачем, спрашивается, ее поцеловал? Из какой такой лихости?

Да, Игорь Вандовский – мужчина хоть куда! Женщины так и млеют, а иные с ходу на грудь кидаются. Грудь у него многим на зависть – на такой груди танковые учения можно устраивать: с широким плацдармом, с кучей препятствий в виде холмов и впадин.

Однако Марина Назарова не млела и на грудь не кидалась. Повалилась, правда, один раз, так она не виновата – это он развлекался! И покраснела, как ни странно… Ну, так в мэриях к таким развлечениям, видать, не привыкли.

И все-таки зачем он ее поцеловал? Один раз, а потом и второй? Чего добивался – пощечины? Он готов был получить по физиономии. Он думал, что она обязательно влепит. Но она не влепила, и он не получил. У нее стали огромные-преогромные глаза, перепуганные, словно он не поцеловал ее, а чуть было горло не перегрыз. А потом она перестала таращить глаза, нахлобучила на голову куда-то свалившуюся шапку и молча ушла – точно так же, как накануне, когда он сказал, что вполне может ей понравиться.

И когда ехал в гостиницу, и когда общался с Казиком, он постоянно чувствовал на своих губах вкус ее губ. Он все время пытался определить, что это за вкус, но никак не мог, и это не давало покоя, выбивало из равновесия, а Казик начал приставать с расспросами. Психолог хренов!

Игорь малость успокоился и отрешился от этого навязчивого вкуса только тогда, когда заявился следователь Вепрев. Бывший следователь.

– …Так вот из-за Бузмакина и этого Алексея Синюгина я вынужден был уволиться. Бузмакин мне, считайте, жизнь сломал, – подошел к финишу своего рассказа Вепрев. – Мне его – честно! – убить хотелось. Особенно, когда узнал, что он Синюгина помог из тюрьмы раньше срока вызволить. Ну, я что-то про «убить» и брякнул Татьяне с Вахтангом. А Бузмакина и впрямь через три дня убили. Я тогда – врать не буду! – от радости напился. А сегодня, после вашего ухода, Татьяна мне позвонила, вся в панике. Мало того что вот эта странная история с телефоном Ивана, так самое главное – она, оказывается, думала, что этого гада Бузмакина в могилу отправил я! И тряслась все эти недели. Боялась, что меня вычислят, найдут и чуть ли не расстреляют. Вот дуреха! – произнес он тепло. – Поэтому я к вам и пришел. Чтоб знали, как было дело.

– А вы правда его не убивали? – задал Игорь идиотский, конечно, вопрос, на который получил совершенно серьезный ответ:

– Правда. У меня стопроцентное алиби. Я сейчас в охранном предприятии работаю и в тот день дежурил на объекте, это в пятидесяти километрах от города. И меня там постоянно видел напарник и еще человек пять. Я вам дам все координаты, можете проверить. И потом… за кого вы меня принимаете? Я все-таки следователь. Хоть и бывший, – произнес он с суровым укором, поднялся со стула и двинулся к двери.

А вслед за ним метнулся Казик.

– Прошу вас, Анатолий Андреевич, задержитесь! – воззвал он. – Я хочу кое-что прояснить.

Вепрев пожал плечами: дескать, валяйте!

Казик быстро переместился к столу, открыл компьютер, заелозил «мышкой» и вытащил фотографию, извлеченную из ноутбука Бузмакина: сам Леонид Борисович при параде и семейство банкира Колесова – с женой, дочкой и молодым человеком.

– Вы случайно не знаете, кто этот молодой человек?

Вепрев бросил взгляд на экран и скривился:

– Знаю. И совершенно не случайно. Это Алексей Синюгин.

– Понятно… Вот почему на более поздних фотографиях в Интернете этого парня нет, – сообщил, обращаясь к Игорю, Казик. – Его просто вычеркнули из членов семьи!

Игорь посмотрел на «вычеркнутого» – вполне симпатичный внешне парень с карими глазами и светлыми волосами.

– А ну-ка, Аркадий Михайлович, увеличьте фотку! Так-так… А что?.. – Игорь откинул голову, словно любитель живописи, рассматривающий особо примечательную картину. – Может он быть блондином с темными глазами, который в тренажерный клуб заявился?

– Да?! – встрепенулся Казик. – А почему бы и нет?.. – В отличие от Игоря он голову откидывать не стал, а, напротив, почти уткнулся «клювом» в экран и щелкнул «мышкой».

Из портативного цветного принтера поползла распечатка.

– Это какой тренажерный зал? Где Иван был? – мгновенно сориентировался Вепрев. – Вы хотите сказать, что с телефона Ивана звонил этот говнюк?

– Ничего мы не хотим сказать! – отрезал Вандовский. Еще не хватало, чтобы этот бывший следователь влез куда не надо. – Мы просто предполагаем, что этот Синюгин чем-то похож.

– Просто похож, и не более того! – поспешно поддержал Казик.

– Ну-ну… – хмыкнул Вепрев. – Не буду вам мешать разбираться. Но если я вам понадоблюсь, вот мой телефон.

Он припечатал к столу бумажку с номером и ушел, громко топая тяжелыми ботинками.

– Я, пожалуй, тоже вас оставлю, – сказал Игорь и свернул распечатку трубочкой. – Поеду назад в клуб, пока смена нашей администраторши не закончилась.

Откровенно говоря, он очень надеялся, что смена как раз закончилась и его встретит совершенно другая девушка, которая, конечно же, ни за что не станет сообщать незнакомцу номер мобильного телефона, а уж тем паче адрес сменщицы, и придется вновь звать на подмогу помощника мэра с ее пропуском-«вездеходом».

Однако увы, увы… Девушка была прежней и всецело готовой оказать всю посильную помощь. Она внимательно рассмотрела фотографию Синюгина, затем прикрыла одной ладошкой его лоб, а другой – часть торса, несколько секунд подумала и вынесла вердикт:

– Похож. Очень даже похож. Я почти уверена, что это он.

Игорь вышел из клуба и позвонил Казику.

– Прекрасно! – отреагировал Аркадий Михайлович и причмокнул губами.

– Вы что-то едите? – Игорь почувствовал, что вообще-то сам не прочь чего-нибудь съесть.

– Нет! – удивился Казик. – Но уже очень хочу! А с чего вы взяли?

– Вы плотоядно причмокиваете.

– А-а-а! – В трубке раздался смешок. – Это Эдик пришел.

– Вы собрались его съесть?

Игорь представил круглого аппетитного Казика и тощего жилистого Скворцова. Да уж…

– Если бы я был женщиной, я бы его расцеловал! – радостно затарахтел Аркадий Михайлович. – Он нашел часть чужого отпечатка! На телефоне куча схожих отпечатков, это, разумеется, Ивана. Есть парочка моих. И один совершенно чужой! Нам очень повезло. Синюгин, если это, конечно, Синюгин, все свои пальчики аккуратно стер, но на экранчике сбоку частично осталось.

– И что вы собираетесь делать дальше? – спросил Вандовский. – Вы знаете, как искать хозяина этого пальчика?

В трубке повисла пауза, а затем раздалось обиженное пыхтение:

– Игорь, вы считаете, я вообще никакой технологии не знаю?

Вандовский уже хорошо понял, что у Казика под непослушной шевелюрой весьма шустрые мозги, но он понятия не имел, насколько он владеет тем, что называл «технологией».

– Я сейчас свяжусь с полковником Мазиным и передам ему отпечаток. Пусть пробьет по своим базам. И особо обращу его внимание на Алексея Синюгина. Полагаю, это вообще займет мало времени. Ведь Синюгин сидел в тюрьме недалеко от Градовска. Я правильно буду действовать? – поинтересовался Казик вкрадчиво.

– Правильно, – усмехнулся Игорь, подумал пару секунд и спросил: – Я вам в ближайшие часы не нужен?

– А вы не составите мне компанию в ресторан?

– Нет, но вы пригласите Скворцова, может, поправится граммов на сто.

– Всенепременно, – пообещал Аркадий Михайлович и отключился.

«Надо же, – подивился Игорь, – даже не спросил, куда я колеса покатил».

Вандовский не вернулся в гостиницу ни вечером, ни утром следующего дня, ограничившись лишь короткими звонками по поводу неизвестного посетителя больницы, а также пресс-релиза и невнятным обещанием, дескать, завтра свидимся. Аркадий Михайлович не стал задавать никаких вопросов – психолог, как-никак! – однако слегка озадачился. Неужто Игорь остался у Назаровой? Нет, если бы у кого другого, у какой-нибудь девули-красатули, ничего бы странного Аркадий Михайлович не усмотрел. В конце концов, Вандовский-Вандаммский парень лихой и соблазнительный, никакими узами не повязанный и никому не должный, вполне и гульнуть может. Но Назарова?.. Такая строгая и неприступная, на все пуговицы застегнутая?.. Конечно, под ее «мундиром», как под черепашьим панцирем, может совершенно нежнейшая сущность прятаться, однако все равно непохоже, чтобы и она гульнуть вознамерилась.

Однако Вандовский ушел к Назаровой и сгинул… Или он вовсе не у Назаровой? Тогда у кого?

Тут Аркадий Михайлович сам себя одернул. Какая разница – с кем и где? Что он себе новую загадку придумывает! И старых хватает. Причем ни одна не разгадана…

Утром Казик в довольно унылом (от брошенности и полной неясности во всем) настроении спустился на завтрак и уже за кофе заметил в отдалении директрису гостиницы. Вообще-то он не ожидал увидеть ее в воскресенье, тем более утром, и это внесло некое оживление в собственное тоскливое самочувствие.

– Карелия Андреевна, доброе утро! – Аркадий Михайлович перехватил ее уже на выходе из ресторана. – Не ожидал вас встретить, но коли такое все же произошло, не могли бы вы мне уделить несколько минут?

– А почему вы не ожидали меня встретить? – поинтересовалась Белецкая.

– Ну как же… воскресенье… день отдыха… – Казик изобразил милейшую улыбку.

– Гостиница работает без выходных, – тоже одарила улыбкой, но более сдержанной, директриса. – А за всем нужен пригляд. Разумеется, я не сижу здесь круглыми сутками, – внесла она поправку, – но наведаться могу в любое время. Так что по поводу уделить несколько минут – всегда пожалуйста. – И она махнула рукой в сторону коридора. – Давайте пройдем в мой кабинет.

В кабинете (выдержанном, как и вся гостиница, как и сама директриса, в классическом стиле) Аркадий Михайлович тут же расположился в глубоком кресле, почти утонул в нем и почувствовал себя неловко. Он, конечно, любил комфорт, но все же не в перинах валяться, когда есть серьезный разговор. Однако куда Белецкая ему указала присесть, туда и пришлось, впрочем, сама она утонула в соседнем кресле, так что позиции уравнялись.

– У вас какие-то вопросы, связанные с проживанием? Какие-то замечания? Пожелания? – немедленно проявила свое директорство Белецкая.

– Нет-нет! Все замечательно! Никаких замечаний и пожеланий. Я совсем о другом. Я о том, что вы рассказали Марине Евгеньевне Назаровой о молодом человеке, который интересовался в больнице здоровьем Никиты Гальцева.

Четкие брови Белецкой чуть приподнялись, глаза чуть расширились – в общем, удивление, но без излишних эмоций.

– Кто вам это сказал и почему вас это интересует? – осведомилась она.

– Карелия Андреевна, голубушка! – Казик посмотрел укоризненно. – Сказала сама Марина Евгеньевна. А почему… Вы, Карелия Андреевна, очень, ну просто очень опытная и проницательная дама. И уже давно догадались, что мы с Игорем Анатольевичем приехали в ваш славный город вовсе не для того, чтобы любоваться вашими замечательными заводами и фабриками. И наверняка знаете, что буквально сразу после нашего заселения в вашу первоклассную гостиницу нас посещал полковник Мазин, глава вашего следственного комитета. Конечно, знаете! Потому что вы великолепный директор, который в курсе всего на свете. Ну, пусть не на свете, но очевидно в гостинице.

– Хорошо, – кивнула Белецкая, – я вам расскажу. Не вижу в этом ничего особенного, я и Марине об этом рассказала просто так… к слову пришлось. Я была в больнице, узнавала по поводу своего главного администратора, а этот парень стоял в справочную передо мной. И интересовался Гальцевым. Вот и все. Я, признаться, не придала этому никакого значения. А вы?

– А я придаю, – сказал Казик. Белецкая неопределенно пожала плечами. – И, если позволите, поинтересуюсь: вы этого парня разглядели?

– В общих чертах… и разве что в профиль… – вновь пожала плечами Карелия Андреевна. – Я ведь к нему не приглядывалась. И внимание-то обратила, поскольку знаю Гальцева.

– Этот парень – невысокий сухощавый блондин в вязаной шапке и с карими глазами? Не он, случайно?

– Этот парень весьма высокий и крепкий. Хотя с карими глазами и даже в некотором смысле блондин. Я полагаю, рыжий, хотя был в мохнатой меховой шапке.

– А как вы разглядели, что рыжий? Если в мохнатой шапке?

– У него рыжие ресницы и брови. И еще веснушки… зимой.

– И вы сможете его узнать?

Белецкая в очередной раз пожала плечами:

– Пожалуй, смогу. А почему вас это так заинтересовало?

На сей раз плечами пожал Казик:

– Да я всем интересуюсь… – И с трудом выбравшись из кресла, отвесил полупоклон. – Весьма вам благодарен и до свидания.

– Нет, – легко выпорхнула из глубин кресла Белецкая, – теперь я позволю себе отнять у вас пару минут.

– Извольте…

Аркадий Михайлович стоял около двери, а Карелия Андреевна каким-то образом оказалась на самом пороге, словно перепрыгнула через Казика, преградив ему выход.

– У меня тоже есть к вам вопрос: вы хорошо знаете Игоря Анатольевича? – Белецкая смотрела въедливо, словно намереваясь выведать какую-то поистине государственную тайну.

– Ну-у-у… в некотором роде…

– Так вот, – вполне удовлетворилась ответом Белецкая. – Предупредите его самым серьезным образом: если он только посмеет обидеть Марину Назарову, я его убью, зарою в землю и еще сверху посажу цветы! Вы ему это передадите?

Белецкая говорила твердым непреклонным тоном, а выражение ее постоянно любезного лица было таким, что Аркадий Михайлович даже испугался.

– А-а-а… почему?.. – пробормотал он.

– Потому, что я не позволю, чтобы Марину обидел какой-нибудь красавчик!

– Я не думаю, что у Игоря Анатольевича есть такие неприличные намерения, но я ему, конечно, передам, – проговорил Казик растерянно. – Однако Марина Евгеньевна, насколько я знаю, вполне может за себя постоять и…

– Никаких «и»! – отрезала Белецкая и вдруг жестко спросила: – Вы знаете, что такое разгневанная свекровь?

Аркадий Михайлович выдавил улыбку:

– У меня никогда не было свекрови. Максимум, на что я мог рассчитывать, это иметь тещу, но и тут как-то обошлось.

– Так вот я – свекровь! Марины Назаровой.

– Вы?!

– Да, я! Бывшая! Но мой гнев направлен не на бывшую невестку, а на того, кто посмеет с ней плохо обращаться!

– Я восхищен! – совершенно искренне воскликнул психолог.

Вернувшись в свой номер, Аркадий Михайлович вознамерился наконец приступить к тому, о чем зазря мечтал еще вчера: тихо и спокойно разобрать всю эту груду информации, сваленную без разбора и в большом количестве, отобрать нужное, отложить ненужное, распределить по полочкам и попытаться составить хоть какую-то целостную картину. Пока ничего целостного не просматривалось – лишь отдельные фрагменты, которые удивительным образом обрастали дополнительными деталями, меняя в итоге если не все, то многое.

Такая вроде бы мелочь, как появление в больнице рыжего парня, меняла многое. Самая вероятная версия – случайное происшествие на дороге – сгорала в огненных кудрях. Или не в кудрях – кто разберет под мохнатой шапкой? – однако очевидно рыжих волосах, потому как и ресницы, и брови, и веснушки…

В половине десятого утра никто, кроме узкого круга известных лиц да еще охранника около дома, не знал, что Гальцева сбила машина. Никому из «узкого круга» не было нужды являться в больницу, они и так были в курсе. Охранник? Ничтожная вероятность. Какое ему дело? Получалось…

Ну да, получалось, что в больницу мог явиться тот, кто… Никиту и сбил. Совесть замучила? Допустим. Но откуда этот совестливый мог знать имя и фамилию сбитого им человека? Если сбил случайно – никак не мог знать. А если знал, то значит – сбил намеренно. Подкараулил и шарахнул своим «жигуленком». Но зачем? И что хотел: убить или просто покалечить?

Судя по скорости, с какой директор торгового дома «Витязь» сразу после визита Вандовского и Назаровой метнулся на родной завод горного оборудования, Гальцев ездил именно туда. И пятьдесят тысяч рублей он получил именно там. Но почему этот визит так тщательно скрывается? От кого и за что помощник мэра получил деньги? Впрочем, от кого, догадаться, пожалуй, несложно – от самого Виктора Егоровича Чаусова. Такую «операцию», прямо как в кино про разведчиков, должен был, по идее, провернуть только он. Но с какой целью? Чтобы дать взятку? Но за какие такие услуги и почему столь мудреным способом?

Чаусов, как и банкир Колесов, были главными спонсорами избирательной кампании Романцева. А если верить тому, что подслушал Гальцев и выудила из пресс-релиза Назарова, Колесов должен был дать заводу горного оборудования льготный кредит, но не дал, потому что Бузмакин не вытащил из-под суда банкирского зятя, хотя вытащил того раньше срока из тюрьмы. Но тут какая-то явная нестыковка. Колесов пообещал кредит, когда зять сидел в тюрьме, а когда того выпустили, – отказал. Почему?

Опять же, если верить администратору тренажерного клуба, именно зятек, Алексей Синюгин, явился в клуб, когда там занимался Иван Ромишвили. Получается, специально выследил, чтобы позвонить с телефона Ивана и предупредить об убийце, который рядом. Он что, знает, кто убил? Но откуда? И почему решил об этом сообщить тогда, когда приехали они, Казик с Вандовским? И зачем для этого понадобился телефон сына человека, из-за которого Синюгин попал в тюрьму?

И еще вся эта гоп-компания под названием «Аппарат мэра». Их с Игорем зазвали сюда, чтобы разобраться прежде всего с этой компанией. Ищи убийцу рядом… Однако ж ни одной зацепки.

Аркадий Михайлович посидел в кресле… повалялся на диване… походил по номеру… Груда информации разлеглась на отдельные кучки, но ни в какие картинки не сложилась – разве что абстрактные. Он залез в шкафчик и вытащил пачку печенья, схрумкал одну печенюшку, вторую… и принялся звонить полковнику Мазину.

– Тысяча извинений, уважаемый Виталий Георгиевич, что тревожу вас в выходной день! – едва ли не запричитал в трубку Казик, но Мазин его оборвал:

– Нет у меня никакого выходного дня. Работаем тут в поте… – он неожиданно хмыкнул: – погонов. Задания ваши выполняем.

– Да куда ж мы без вас! Ведь совсем никуда! – заюлил Аркадий Михайлович, и Мазин снова хмыкнул:

– Ну и хитрец вы! Впрочем, ладно. Небось интересуетесь, чей пальчик на телефоне? Ну, все правильно вы предположили. Алексея Синюгина пальчик. Тут доказательство стопроцентное. Хотя в толк не могу взять: какого лешего он все это затеял? Он как освободился, домой в Екатеринбург уехал, а тут вдруг объявился. Зачем? И откуда он может про убийцу знать, он же в то время, когда Бузмакина убили, в Екатеринбурге был? Или просто так натрепал? Или где услышал, по своим, отсидочным, каналам? Впрочем, я уже связался с областью, Синюгина отыщут, допросят…

– Нет-нет! – всполошился Казик. – Отыскать, конечно, надо, но пока бессмысленно допрашивать. Он вряд ли что-то скажет. На крайний вариант заявит, дескать, пошутил.

– И что вы предлагаете?

– Подождать. Я хотел бы еще подумать…

– Думайте, – разрешил полковник. – А я вам пока информацию подброшу. Не размышления, а факт. Нашли машину, которая Гальцева сбила.

– Очень интересно! – оценил Казик. – И что там?

– Машина зарегистрирована в области, в деревне, километров сто от Градовска. Принадлежит некому Ежову, старикану восьмидесяти лет…

– И машина, конечно, в угоне? – немедленно встрял Казик.

– Ничего подобного, – с очевидным удовольствием опроверг Мазин. – Старикан дал на время эту машину собственному внуку, Ежову Антону, тридцати лет. Тот свою продал, новую подыскивает, а пока колесит на дедовых «жигулях». Машина, похоже, самая большая дедова ценность, но он за нее не боится. Внучек, во-первых, классный водитель, даже с курсами экстремального вождения, а во-вторых, ударно трудится на СТО. Наш сотрудник Ежову-старшему баки заливал, едва ли не героем внука расписывал, а дед в ответ часа два чуть не гимны пел! Вот так послушаешь и впрямь поверишь, что парень ордена заслуживает. А вовсе не наказания за пешехода, которого сбил да еще без помощи на дороге оставил.

– А фотографии внучка дед, случайно, не показывал? Ведь наверняка должен был похвастаться!

– А как же! И в анфас, и в профиль, и стоя, и сидя.

– И этот парень – рыжий?

Мазин кашлянул, засопел и через паузу спросил, причем весьма недовольно:

– Откуда вы знаете?

– Так рыжий?! – вцепился Казик.

– Рыжий! – подтвердил полковник и повторил вопрос: – Откуда?

Ответ Мазин выслушал все так же сопя, после чего еще раз кашлянул и сказал:

– Это в корне меняет дело. Причем в худшую сторону. Получается, никакой это не несчастный случай, а самое что ни на есть преднамеренное преступление.

– Только весьма странное преступление, – заметил Казик. – Старик Ежов утверждает, что внук прекрасный водитель и даже опытный экстремал. Следовательно, он не хотел убить Гальцева, а хотел просто сбить. Причем явно был способен это сделать без особо страшных последствий для Никиты. Вот какая картина. Спрашивается: зачем? А машину этот Антон Ежов, разумеется, тут же отремонтировал в своем СТО. Так что все чисто и гладко.

– Ерунда! Экспертиза ремонт обнаружит. Кстати, вы мне позвонили, а я сам собирался вам звонить. Наши ребята к этому Антону Ежову поехали. Дед ничего про внучка не утаил – и адрес дал, и номер телефона, и чуть ли не отпечатки пальцев. Странная история…

– Кстати, насчет отпечатков пальцев… – вдруг словно спохватился Казик. – У меня к вам есть еще одна просьба…

Распрощавшись с Мазиным, Аркадий Михайлович схрумкал очередную печенюшку и, опять-таки с тысячью извинений, нарушил воскресный отдых Романцева.

Пообщавшись с мэром, он не спеша выпил кофе и позвонил Гальцеву.

Затем часа полтора посидел в кресле, машинально щелкая пультом телевизора и совершенно не обращая внимания на то, что этот телевизор показывал, вызвонил Скворцова и спросил:

– У вас есть номер мобильного телефона Чаусова?

– А он зачем вам? – задал вопрос никогда не задающий вопросов Эдик.

– Нужно… – туманно проинформировал Казик.

– У меня все есть, – невидимо пожал плечами Скворцов и продиктовал номер.

Аркадий Михайлович взял трубку, покрутил носом, поводил бровями и отложил телефон в сторону, решив, что с этим звонком следует, пожалуй, повременить.

Вечером перезвонил Мазин. Сказал коротко:

– Вы были правы, Аркадий Михайлович. Все совпало. Признаться, такой поворот я не ожидал…

А поздно вечером явился Вандовский – с каким-то благостно задумчивым лицом.

– Аркадий Михайлович, я вас бросил аж на сутки, но я думал, если понадоблюсь, вы мне дадите знать, и я бы сразу… – принялся он виниться, однако Казик лишь отмахнулся:

– Оставьте, Игорь! Я прекрасно провел воскресенье. И очень плодотворно! Уверяю вас! – Он сладко улыбнулся, потянулся, погладил себя по животу и радостно сообщил: – А Карелия Андреевна Белецкая обещала вас убить! Да-да!

«Я тебя не выгоню», – сказала Марина и исчезла сама. Сначала Игорь решил, что она просто вышла из комнаты, проявив деликатность, поскольку он принялся звонить Казику и докладывать свежую информацию. Но потом в прихожей хлопнула дверь, и Игорь испугался, что она ушла совсем – в темноту улицы, в холод и снег. Ушла, поскольку гостя выгонять – это не по протоколу. Но исчезнуть самой, причем тихо и не прощаясь, – прямо-таки по-английски, а уж англичане известные мастера протокола.

– Марина! – позвал Игорь осторожно, однако в ответ лишь что-то стукнуло, звякнуло, брякнуло. Он прислушался: стук, звяк и бряк доносились за стенкой, где была чужая квартира. – Марина! – крикнул он с каким-то отчаянием, теперь уже совершенно уверенный, что, конечно, она ушла, в холод и снег, причем даже толком не одевшись, потому как не просто ушла, а сбежала.

В какой-нибудь другой раз он бы жутко разозлился. Ну что это за фокусы?! Что это за девчачьи штучки?! «Ох! Ах! Я не буду вас выгонять, я выгоню саму себя, потому что я не такая!» А это какая – не такая?

Невинная дева, которая от одной мысли о мужчине заливается краской и падает в обморок? И способна принять мужчину только после пяти лет ухаживаний и непременного венчания? И согласна отважиться на ответный поцелуй только в глубокой темноте и еще зажмурившись?

Так не было у него никогда невинных дев! К счастью, обошлось без всех этих сложностей! И Назарова уж точно не такая. Поэтому с какой стати эти игры?

Или с помощницей мэра по протоколу он должен был соблюсти особый протокол? А это как? Подать письменное прошение с обоснованием своих желаний, подробным сценарием своих действий и четким обозначением конечного результата? А потом ждать целый месяц резолюции с согласием или отказом?

Так ему наплевать на всякие должности! Ему не помощница мэра, а конкретная Марина Назарова нужна!

Ну отказала бы, и все. И он бы тут же спокойно исчез… Да, исчез, но… какое уж тут спокойствие! Он ведь правду сказал: она ему нравилась. Ну, очень! Почти нестерпимо!

Когда же все-таки это началось?

Может, с того первого момента, как он ее увидел в кабинете мэра, – строгую, холодную, совершенно не желающую даже взгляда на него бросить. Она не желала, а он смотрел – ему тогда было просто забавно. А затем, когда они вместе таскались по всяким «точкам», и она, словно монета, которую постоянно подбрасывают в воздух, а затем ловят то «орлом», то «решкой», представала то сухой чиновницей, то совершенно нормальной женщиной, – ему стало интересно. А потом, совершенно непонятно, в какой момент, ему показалось, что он влюбился.

Да что там показалось… Влюбился, и все! И всякие там «нравится» и даже «очень нравится» – всего лишь трусливое определение реальных чувств. В его жизни возникали женщины, которые нравились и даже очень нравились, а вот так, чтобы влюбиться… Причем в какие-то считанные дни, а может, и часы!..

За стеной снова что-то стукнуло, звякнуло, брякнуло, а потом в прихожей хлопнула дверь, и голос Марины сообщил:

– Игорь, иди на кухню! Я сейчас разогрею ужин.

У нее была маленькая квартира, и путь из комнаты в кухню он одолел, кажется, в два прыжка. Марина стояла у стола и ссыпала в вазочку сахар из кулечка.

– А я решил, что ты сбежала, – произнес Игорь потеряно.

– Сбежала? – Кажется, глаза вытаращили даже драконы на футболке. – Куда сбежала – на улицу? Вот в этом? – Марина ткнула пальцем в драконов.

– Ну да.

– Почему? Почему я должна сбегать из собственной квартиры? Причем полуголая?

– А ты полуголая? – Он воровато посмотрел на ее грудь и спрятал за спину руки, которые буквально тянулись к этим чертовым драконам.

Марина пожала плечами, и драконы зазывно покивали головами.

– Ты все время сбегаешь, – буркнул Игорь сердито. – В основном из моей машины, но все равно… Как только я… так ты сразу…

– Как только ты меня целуешь, так я сразу и сбегаю? – уточнила Марина.

Игорь кивнул.

– Во-первых, я ходила к соседке за сахаром. У меня сахар кончился, а ты чай и кофе с сахаром пьешь. Я вчера внимание обратила. А во-вторых… – Марина помолчала, словно подбирая подходящие слова, – я терпеть не могу, когда походя… между прочим… между первой и второй перерывчик небольшой.

– Так говорят про рюмки с водкой… или с коньяком… про выпивку, в общем.

– Да, но и про женщин тоже можно так сказать.

Марина передвинулась от стола к плите и принялась мешать ложкой в жаровне. Теперь она стояла спиной, и драконы отвернулись от Игоря.

– То есть… – проговорил он медленно, – ты считаешь меня бабником, хлюстом, самовлюбленным павлином… ну и прочее?

– Ты, возможно, не виноват, – произнесла она, не оборачиваясь. – Есть женщины, перед которыми мужчинам очень трудно устоять. А есть мужчины, перед которыми очень трудно устоять женщинам. Они могут быть хорошими людьми или плохими, они могут вовсю пользоваться своей неотразимостью или вовсе стараться ее не замечать, они вообще могут ничего особенного не делать, а только по ним все равно сходят с ума и разбиваются сердца. Да, банальное определение… Но точное! И от таких людей надо держаться подальше. А ты все время оказываешься рядом.

– Значит, я вот такой… опасный? – поразился Игорь.

Ну да, он нравился женщинам, и ему самому это нравилось, и он вполне себе позволял романы и романчики, однако никаких сумасшедших да еще с разбитыми сердцами поблизости не замечал.

– Ты очень опасный, – с досадой подтвердила Марина.

– Тогда почему… – ему вдруг стало обидно, – почему ты меня не выгнала?

– Потому… – Она вдруг резко развернулась и посмотрела ему прямо в глаза, – что ты разбил мое сердце, и я схожу по тебе с ума!

Игорю показалось, что ему на голову обрушили гигантский костер, и голова тут же воспламенилась, и все тело загорелось, но почему-то не было больно, а только очень-очень жарко. Так жарко, что ему захотелось тут же содрать с себя и рубашку, и джемпер, и брюки, и все-все-все.

Он разбил ее сердце, и она сходит по нему с ума?! Господи, счастье-то какое!

– Ма-ри-на-а-а, – проговорил он протяжно, с усилием, потому что говорить было трудно, – это… правда?

– Правда! – отрезала она и отвернулась.

Он шагнул вперед и крепко обхватил ее руками. Так крепко, что драконы под его ладонями испуганно съежились.

Не расцепляя рук, он приподнял ее от пола, развернул к себе и снова поставил на пол – ее макушка уперлась в его подбородок, а драконы распластались по животу.

– Марина, – прошептал он в макушку, – можно я тебя поцелую?

– Раньше ты не спрашивал, – пробормотала она ему куда-то в грудь.

– Но раньше целовал только я, а ты убегала.

– Я не могу убежать, ты меня, как в тиски, зажал.

– А если бы не зажал?

– Убежала бы.

– Ты сумасшедшая!

– Да, я же тебе сказала, что сошла с ума.

– Но с разбитым сердцем не бегают. Чтобы бегать, надо иметь крепкое сердце.

– Тогда я бы выгнала тебя.

– Лучше разбей мне сердце.

– Я не такая жестокая…

Возможно, у нее были самые обычные губы. Но ему казалось, что они самые сладкие.

Возможно, у нее было самое обычное тело. Но ему казалось, что оно самое трепетное.

Возможно, в его жизни были более зажигательные и искусные женщины, но ему казалось, что никого более желанного и всепоглощающего у него никогда не было…

– Ужасно… – прошептал Игорь, касаясь губами ее уха.

– Что – ужасно? – вмиг напряглась Марина.

– Ужасно, что в жизни все подчас зависит от случая. Я мог не приехать в этот город… И никогда не встретить такую женщину, как ты… И даже не знать, что ты существуешь на свете…

– Ты уже меня однажды встречал и однажды знал. Ты просто забыл. – Марина вдруг резко развернулась и посмотрела ему прямо в глаза. – Десять лет назад. На базе в Сочи. Ночью, на берегу моря…

«Господи!» – обомлел Игорь. Девчонка, у которой он не знал имени, не помнил лица, вообще почти ничего не помнил. Девчонка, с которой он закрутил «любовь», вот именно так, в кавычках, потому что все произошло спонтанно, чуть ли не на бегу – раз, два, и все. Девчонка, которую он выкинул из головы на следующий день, а потом, как ни странно, все же вспомнил, и вспоминал, но не ее, а ее взгляд – влюбленно-восторженный, каким на него больше никто никогда не смотрел!

– Марина! – Игорь схватил ее за плечи, но она вывернулась и повернулась к нему спиной.

– Я была рядом несколько дней, но ты меня не замечал. Ты меня просто не видел. Ты увидел и заметил меня случайно, я просто попалась тебе на глаза, звезды в ту ночь так сошлись. Я все понимала, ты не думай, я все-все понимала… что для тебя это просто так… И когда ты сказал, что я тебе нравлюсь, я понимала, что это просто так…

– Марина!

– Не перебивай! – мотнула она головой. – Пожалуйста, не перебивай! А потом мы пошли с тобой по берегу, и я знала, чем это кончится. Нет, это, конечно, могло кончиться чем угодно, мы могли просто погулять и вернуться, или я могла просто убежать, а ты бы не очень расстроился, я знаю, потому что, если бы ты захотел… у тебя бы не было с этим проблем. И в какой-то момент я действительно хотела убежать, но… Я сказала тебе сегодня, что ты разбил мне сердце, и я схожу по тебе с ума. Но это все случилось давно, в Сочи, и не тогда, когда именно с тобой у меня все произошло в первый раз… а тогда, когда я тебя первый раз увидела. Я в тебя влюбилась, и когда ты сказал, что я тебе нравлюсь, я готова была на все. Но я потом очень обо всем жалела…

– Марина, я не понял… я, правда, не понял, что ты… в общем, что у тебя до меня никого не было… Если бы я знал, я бы вообще…

– Ну, конечно, – она усмехнулась, – если бы ты знал, ты бы не стал со мной связываться.

– Не стал, – признался Игорь.

– Но я жалела не о том, что с тобой… в первый раз… вот так… мимоходом… А о том, что вообще тебя встретила. Потому что забыть тебя я так и не смогла. Вот не смогла, и все! И когда ты с Аркадием Михайловичем появился в мэрии… мне чуть плохо не стало. Я с тобой старалась не общаться, а ты все время оказывался рядом… Как назло! И как назло опять заявил, что я тебе нравлюсь! И тогда заявил, и сейчас…

– Я врал, – сказал Игорь. – И тогда врал. И сейчас.

Марина обернулась так резко, что ее волосы хлестнули по его лицу. Как пощечина. Он давно ждал пощечины и вот наконец дождался.

– Марина! – Он стиснул ее виски, запутался пальцами в волосах и притянул к себе. – Я все врал! Тогда ты мне не нравилась, потому что не успела мне понравиться. А теперь я тоже вру, потому что ты перестала мне нравиться, и я уже в тебя влюбился! Люблю я тебя, понимаешь?

Воскресный день был испорчен напрочь. Одного звонка хватило. Вот досада!

И ведь ничего, по идее, особенного. Никакой крупной аварии в городе не произошло. Никакая грозная комиссия откуда-нибудь «сверху» не нагрянула. А самое главное – да, теперь это пусть не по сути, а по форме, стало чуть ли не определяющим! – не случилось никакого общественного скандала, типа несанкционированного митинга или еще чего подобного. Хотя в самом начале работы Романцева мэром всякое бывало. Оно и понятно: мировой экономический кризис промышленному городу большую головную боль устроил. Однако же Романцев тогда напрягся, навалился и, в конечном счете, все выправил. Не в одиночку, разумеется, и не только благодаря собственным стараниям, но и его личная заслуга была немалая.

А когда «отпустило», те руководители предприятий, что оказались посильнее да поумнее, тут же начали из штанов рваться, трудовые коллективы подтягивать, вожаков из работяг на трибуны выталкивать и устраивать пусть не митинги, но нечто похожее, с требованием: «Даешь модернизацию производства!» А как же – объясняли сильные и умные, – модернизация обеспечивает рост экономических показателей, улучшение условий и повышение производительности труда, а это самый верный способ увеличить заработки. То, что это в первую очередь увеличивает прибыль собственников предприятий, умные и сильные оставляли за скобками.

Директор завода горного оборудования Виктор Егорович Чаусов был очень сильным и очень умным. В преддверии юбилея своего завода он решил запустить крупный проект модернизации производства. Заранее договорился с мэром, заручился его поддержкой, а тот – поддержкой президента банка «Согласие». И во время празднования юбилея мэр толкнул пламенную речь, из которой следовало, что стремление всего трудового коллектива предприятия к модернизации находит не только самый искренний отклик у главы города, но и получит конкретную финансовую помощь.

Ай да молодец мэр, просто отец родной!

А потом все рухнуло. Потому что президент банка свои обещания взял назад, и искренний отклик без конкретных денег превратился в пшик.

Ай да обманщик мэр, просто трепач наглый!

Казик позвонил, когда Романцев лежал на диване и смотрел по телевизору старую советскую комедию. Он, как и многие, любил старые советские комедии, виденные раз сто, но сохранявшие свою прелесть тем, что создавали совершенно особую атмосферу – легкую и умиротворяющую. Атмосфера тут же улетучилась, потому что Казик спросил: правда ли, что за несколько дней до смерти Бузмакина он, Вячеслав Васильевич, ругался с Леонидом Борисовичем по поводу обещанного, но не полученного льготного кредита для завода горного оборудования?

Романцев подумал несколько секунд и подтвердил: да, правда, но это нельзя считать настоящей руганью.

– Мы с Лёней были старыми друзьями и уже достаточно старыми коллегами, поэтому мы могли себе позволить говорить на повышенных тонах. А кстати, – вдруг сообразил мэр, – откуда вы про это узнали? Что мы ругались?

– Да так… – неопределенно ответил Казик.

– А про кредит?

– Вычитал из пресс-релиза, подготовленного вашей пресс-службой.

– Разве моя пресс-служба писала, что в кредите отказали? – настороженно уточнил Романцев.

– Нет, разумеется. Писали, что вы его обещали при всем коллективе завода и сослались на участие банка «Согласие».

– Так откуда вы узнали, что в кредите отказали и я из-за этого ругался с Лёней?

– Про то, что вы ругались, я узнал случайно, – уже более определенно, но все равно туманно пояснил Казик. – А вот про то, что отказали, догадался. Сопоставил ряд фактов, сделал ряд выводов…

– И что же вы хотите от меня?

– Ваших пояснений, которые куда более конкретны, чем мои догадки.

Романцев вновь несколько секунд подумал, прикидывая, насколько следует быть откровенным, и решил, что, пожалуй, кое-что прояснить придется, однако же в определенных рамках.

– Два с лишним года назад у нас в городе произошел инцидент с известным хирургом, который муж моей сотрудницы Коньковой, – начал он, но Казик перебил:

– Я всю эту историю, Вячеслав Васильевич, знаю в подробностях, до самого конца, то есть вплоть до освобождения Алексея Синюгина, зятя президента банка «Согласие». И об участии в этой истории, от начала и до конца, Леонида Борисовича тоже знаю в подробностях.

– Да-а?..

Вот как раз участие Бузмакина было за теми самыми рамками, выходить за которые не хотелось категорически. Романцев с самого начала был против того, чтобы Лёня влезал в это дело, но опять же с самого начала понимал, что влезать придется, потому как уже все завязано-перевязано и других вариантов нет. Или все же были, но только его, Романцева, они совсем не устраивали?

– Я совершенно не собираюсь обсуждать всякие морально-этические моменты, мне с этим все ясно, вам с этим тоже все ясно, – продолжил Казик, – но я хочу, чтобы вы мне объяснили плохо понятную мне ситуацию. Леонид Борисович не смог замять дело с зятем, и того посадили. По идее, банкир Колесов должен был проявить сильное недовольство. И наверняка проявил. Однако спустя какое-то время Колесов идет с вами на сотрудничество, обещая выгодный кредит. Полагаю, обещал еще кое-какие блага, но это не важно…

– Колесов – деловой человек, – на сей раз перебил Романцев. – И работа в нашем городе ему выгодна. А зять все-таки не сын. Тем более бывший зять.

– Конечно, – согласился Казик, – зять, тем более бывший, не сын, но все-таки отец единственного внука. А это ведь очень плохо, когда у подрастающего внука папа сидит в тюрьме. Так что господину Колесову требовалось зятя вызволить. И за это вызволение, полагаю, он и предложил возобновить деловую… скажем так, дружбу. Леонид Борисович добился досрочного освобождения Алексея Синюгина. Казалось бы, все отлично! Но Колесов вдруг в кредите отказывает. Объясните: почему?

– Потому что этот Синюгин оказался совершенным идиотом! – с отвращением произнес Романцев. – Ну да, Лёня освобождению поспособствовал, – с неохотой признал мэр. – Но ведь как думали? Быстренько отправится к себе домой и будет сидеть тихо. А он явился к Колесову и устроил скандал! Шантажировать начал. Денег требовал. А иначе, дескать, будет на сына права предъявлять и шум поднимать. Понятно, с Колесовым этому пацану не тягаться, однако скандалы публичные никому не нужны. У Колесова и семья хорошая, и банковские дела тишину любят. Колесов, конечно, бывшего родственника все равно взашей вытолкал, пригрозил чем надо, но разъярился крепко… И с Лёней… они с юности знакомы… тоже разговор крепкий составил. Ну, а Лёня… в общем, Лёня тоже ответить мог. И ответил, дескать, он и так с самого начала сделал больше некуда, но он не виноват, что дочка Колесова с такой скотиной связалась. А итог вам известен – Колесов отношения с нами разорвал.

– Очень хорошо… очень… – совершенно нелепо, по мнению Вячеслава Васильевича, отреагировал Казик и распрощался, напрочь испортив мэру воскресный день.

Вновь позвонил он уже во вторник со словами, что вместе со своим коллегой Вандовским готов встретиться с мэром и работниками Аппарата в любое удобное Романцеву время.

– Вы хотите устроить нам коллективный допрос? – спросил Вячеслав Васильевич и посмотрел на свой рабочий график: день был плотно расписан до девяти вечера.

– Ни в коем случае! – заверил Казик. – Мы с Игорем Анатольевичем хотим представить вам полный отчет о проделанной работе.

– То есть?

– Мы все выяснили про убийство вашего друга.

– Выяснили? – отчего-то Романцева это поразило. Ну да, конечно, эти странные люди явились в его город, чтобы именно выяснить, а не просто приятно провести время, но он все равно не очень верил и терпел их скорее для успокоения Лёниной жены да собственной совести. – И вы знаете имя убийцы?

– Вячеслав Васильевич, давайте все-таки не по телефону, – попросил Казик.

– Хорошо, пусть не по телефону, – с явным неудовольствием согласился мэр. – Но вам что, обязательно нужно присутствие всех моих сотрудников?

– Секретарш можете не приглашать, – разрешил Казик и добавил: – Мы с Игорем Анатольевичем постараемся обойти те острые углы, которые можно обойти. Но… – он вздохнул, – мы не можем обойти ваших сотрудников. В конце концов, вы ведь сами хотели разобраться в собственном Аппарате.

Романцев еще раз глянул на лист бумаги с рабочим графиком, скомкал его и швырнул в урну.

– Я жду вас через час.

Поезд уходил в десять вечера, а днем Казик с Вандовским были званы на обед к мэру – непосредственно в мэрию, где в комнате отдыха градоначальника накрыли очень даже приличный стол. Романцев благодарил за успешную работу, гневался на Тишаева, удивлялся Логинову, жалел Гальцева, философствовал на тему собственной ответственности за судьбу города и его жителей… В общем, как смогла бы сформулировать помощница по протоколу, встреча проходила в теплой дружеской обстановке.

Казик весьма ловко поддерживал беседу, а Игорь в основном молчал, думая о том, что оставшиеся часы он бы с гораздо большим удовольствием провел как раз с помощницей по протоколу, а отнюдь не с ее начальником, но ничего не поделаешь: служба есть служба – и его, и ее.

– А все-таки, Вячеслав Васильевич, почему вы решили обратиться к нам? Ну так, по правде? – спросил Казик.

– По правде? – переспросил Романцев, и Игорь прикинул, что совсем «по правде» мэр вряд ли решится. – Меня Валентина, жена Лёни, уговорила. Она же и вас нашла, через какие-то свои связи. Я ее спрашивал: кто посоветовал? Но она, как и Лёня, тоже хорошо увертываться умеет, чего говорить не хочет, не скажет. Валентина считала, здесь замешан кто-то из своих, из Аппарата. Лёню, к сожалению, все они сильно не любили. Но надо признать, что основания каждый имел. Вот так он себя поставил, причем совершенно намеренно. Только я не понимаю – зачем?

«Все вы прекрасно понимаете, – подумал Игорь. – Вы над землей парили, а Бузмакин в земле копошился. Вы – большой человек, но вы над землей. А он – друг большого человека, и на земле, где все остальные. И был здесь царь и почти что бог. Как хотел, так и царствовал, кого хотел, того карал или милостью одаривал. Разделяй и властвуй! Не Бузмакин придумал – до него умники нашлись».

– Да, слава богу, никто из них не убийца, но… Теперь придется и нового помощника искать, и руководителя Аппарата, а это сложно, поверьте, очень сложно, – пожаловался мэр.

– Так руководитель Аппарата у вас практически есть, – возразил Казик. – Гудовская, насколько я понимаю.

– Э-э-э… – покачал головой Романцев. – Все не так просто. Ада, конечно, отменный работник и человек исключительно надежный, но ее характер…

– Слишком умная, независимая, принципиальная и, в общем-то, добрая? – Лицо у Казика было понимающим, но Игорь сразу сообразил: ехидничает.

Романцев тоже сообразил, вновь покачал головой, усмехнулся без веселости:

– Должность руководителя Аппарата – специфическая. Здесь надо и лаской, и таской, и возвышаться, и кланяться, и адвокатом быть, и судьей, и палачом. А уж принципы свои вообще дома оставлять надо.

– Многостаночник такой, – не удержался Игорь.

– Совершенно верно, – подтвердил мэр. – При Лёне Ада бы еще могла руководить Аппаратом, потому что здесь все равно главным Лёня был. А без него… – Романцев вздохнул. – Лёню, конечно, не заменить. Никем из моего Аппарата. И Адой тоже.