— Итак, вам все ясно, что и как надо сделать? — спросил далеко не старый, но уже совершенно седой господин.

— Что делать — мне ясно, — откликнулся его собеседник. — Как делать — решу сам. А вот зачем вам это нужно, я хочу понять.

— Почему вас это интересует? — поморщился седой господин. — Я договариваюсь с вами о конкретной работе, за это хорошо плачу, но совершенно не обязан докладывать вам о мотивах моего заказа.

— Не обязаны, — согласился собеседник. — Но я хочу их знать. Считайте, что я просто любопытен.

— Любопытны?

— Хорошо, я неправильно выразился. Любопытство здесь ни при чем, оно мне не свойственно. Но я предпочитаю знать мотивы. В противном случае чувствую себя пацаном, с которым играют в прятки. А эту игру я с детства не люблю. Или мотивы — это ваша страшная-престрашная тайна, и вы не раскроете ее даже под страхом смерти?

Седой господин явственно уловил усмешку и усмехнулся в ответ:

— То, о чем мы с вами договариваемся, уже тайна. И я признаю, что весь риск ложится на вас, а я в любом случае могу остаться в стороне. Даже если вы начнете виниться и каяться, всерьез приплести меня вам вряд ли удастся. Я действую без посредников, напрямую, о наших договоренностях не знает никто. С вашего, замечу, согласия я проверил: у вас нет никакого записывающего устройства. А потому все, что вы вознамеритесь предать огласке, останется лишь вашими заявлениями. Никаких фактов, никаких доказательств.

— Вот именно.

— А потому я не стану скрывать и мотивы. Все, что я затеял и что хочу осуществить с вашей помощью, — это месть. Да-да, всего лишь месть, которая на самом деле — Месть с большой буквы. Я солидный человек, но я вынужден был виться, как змей, пресмыкаться, как самое последнее пресмыкающееся, и терпеть всю эту унизительную дурь. Да, я мог послать все к чертям! Но меня схватили за самое слабое место, точнее — за единственное по-настоящему слабое место. А теперь меня схватить нельзя, ситуация изменилась. Зато теперь схватить могу я. И твердо намерен это сделать. Знаете, как нынче модно говорить? Я не злопамятный, просто злой и память у меня хорошая. И я хочу эту стерву крепко наказать за плохое поведение. Вас устраивает мой мотив? Или вы рассчитывали услышать что-то более серьезное?

— Этого мне достаточно. Это меня устраивает. Вполне…

— Ли-и-за!.. Ли-и-з!.. Ты что, оглохла?

Учительница русского языка и литературы гимназии № 20 Елизавета Максимовна Саранцева вздрогнула, поспешно оглядела пустой, по счастью, класс и резко повернулась в сторону, откуда раздавался наглый своим панибратством голос. Голос принадлежал белобрысому парню, чья голова торчала в узком проеме едва приоткрытой двери.

— А ты что, спятил?! — возмутилась Елизавета Максимовна. — Здесь мог быть кто-то из ребят!

— Да ладно! — Голова на мгновение исчезла, а затем появилась вместе с телом, долговязым и тощим, которое проскользнуло в кабинет, тихо прихлопнув задом дверь. — Я ведь знаю, никого у тебя нет.

Валерка Мухин, ученик одиннадцатого «А» класса, весьма выразительно фыркнул, отчего Елизавета Максимовна вознегодовала еще больше.

— Мы ведь с тобой, кажется, договорились! Ты мой сосед по лестничной площадке, для которого я просто Лиза где угодно, но не в школе. Здесь я учитель! И, между прочим, преподаю в твоем классе! Я взрослый человек и твой педагог! А если кто услышит?

— А если услышит, ты враз забудешь фамилию автора «Войны и мира»? — ехидно поинтересовался сосед по лестничной площадке, знавший свою нынешнюю учительницу с рождения и вовсе не повинный в том, что место его учебы совпало с местом ее работы.

— Это подрывает мой авторитет!

— Не место красит человека, а человек — место, — брякнул Мухин и вмиг стал серьезным до суровости. — Закопалась тут в своих тетрадках и знать не знаешь, что у тебя за стенкой происходит.

— А что происходит? — насторожилась Лиза.

— Химозу в собственном классе грохнули.

— Как грохнули?

— Отверткой прямо в горло! Она сидит, то есть наполовину лежит за своим столом, вся в крови.

— Галина Антоновна? В кабинете химии? — ошарашенно уточнила Лиза.

— И совершенно мертвая, — внес в свою очередь уточнение Валерка.

Лиза посмотрела с сомнением, сняла с маленького носа аккуратные очочки, несколько секунд повертела их в руках, водрузила на место и спросила вкрадчиво:

— Валера, это такая злая шутка?

— Какая шутка?! — неожиданно перешел на шепот Мухин. — Нас вчера химоза заловила с Линкой Томашевской и пригрозила: если мы сегодня утром не притащим ей лабораторные работы, она нам не просто двояки, а колы вкатит. Мы переменки после первого урока дождались — и к ней в кабинет. А там никого нет, только сама химоза — вроде как сидит у стола, на спинку стула отвалилась и отдыхает. Мы сначала не поняли, что к чему, а поближе подошли… Мать родная! Химоза с закрытыми глазами, не дышит, в горле отвертка, а на столе кровь. Линка чуть не завопила, но, молодец, удержалась. Я Линку в коридоре у двери оставил, вроде как караулить, а сам на второй этаж к директрисе. Капитоша директрисина мне наперерез, дескать, куда к Кире Анатольевне без доклада, а я ей про химозу. У Капитоши чуть челюсть на пол не брякнулась. Она мне велела в приемной оставаться, а сама шмыг в директорскую. Потом они выскакивают — Капитоша, Кира Анатольевна и еще какой-то мужик, толстый и лохматый, но он не из нашей школы. Директриса мне допрос устроила и такой же дурацкий, как и ты, вопрос про злую шутку задала. А я ей ответил, что я не долбанутый мозгами, чтобы такие шутки шутить. Ну вот, директриса, Капитоша и тот мужик неизвестный вниз понеслись, по дороге начальника охраны прихватили и — в кабинет химии. Нам с Линкой велели в коридоре дожидаться. Линка дожидается, а я — к тебе.

— Ужас! — выдохнула Лиза.

— Конечно, ужас, — подтвердил Мухин. — И для тебя, между прочим, тоже.

— Для меня?

— А для кого же? В этом «аппендиксе» только два кабинета — твой и химозин. Ни у тебя, ни у нее первой пары нет, вы тут с утра вдвоем сидите. Химозу грохнули, а ты якобы ничего не слышала.

— Я, правда, не слышала! — воскликнула Лиза, вскочила с места и кинулась из класса.

В маленьком холле, отделявшем «аппендикс» от основного здания, топтался охранник Толя, перегораживая случайным или не случайным ходокам путь к месту преступления. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу первая школьная красавица Лина Томашевская. Завидев Саранцеву и Мухина, охранник на мгновение напрягся, но, похоже, решил, что эти двое и так уже находятся на охраняемой территории, а потому выпроваживать их не следует. Опять же пацан не просто здесь крутится, он вместе с красоткой все и обнаружил, да и учительница с ним. Единственное, что сделал, это, пропустив в кабинет химии Лизу, притормозил Валерку у дверей.

В кабинете находились директор гимназии Кира Анатольевна Рогова, ее секретарша Капитолина Кондратьевна Бабенко и неизвестный мужчина весьма забавной внешности — невысокий, пузатый, с вихрастой головой и большим носом. Рогова мрачно смотрела на мертвую учительницу химии Галину Антоновну Пирогову, Капитолина Кондратьевна (или Капитоша, как абсолютно все звали секретаршу за глаза, а иные и в глаза) испуганно таращилась на начальницу, и только мужчина водил взором по всему классу, словно пытаясь что-то выискать. При появлении Лизы все разом обернулись в ее сторону, и Рогова строго спросила:

— Вы были в своем классе?

Лиза кивнула.

— А здесь такое несчастье, такое несчастье… — запричитала Капитоша и, едва ли не захлебываясь словами, торопливо передала то, что уже сообщил Лизе Валерка.

— Вы ничего не слышали? Шум, может, крик? — вновь задала вопрос директор.

— Нет, все было тихо. У нас ведь здесь, если ребята на урок не приходят, всегда тихо. А потом стены толстые… А я сочинения проверяла… — принялась оправдываться Лиза.

— Не волнуйтесь, — адресуясь вроде как сразу ко всем, сказал неизвестный мужчина. — Сейчас приедет полиция, разберется, а для вас сейчас самое главное — сохранять хладнокровие.

— Хладнокровие?! — прямо-таки взвилась Рогова. — Да вы что, Аркадий Михайлович? Вы, конечно, психолог. Вам хладнокровие по профессии положено! А нам как быть?! У нас образцовая гимназия! С многолетними традициями! С огромным авторитетом!

— Мы — лучшая гимназия в городе! — пискнула Капитоша.

— И у нас происходит убийство! Вы представляете? Убийство! Причем учителя, проработавшего здесь тридцать лет! Учителя, который воспитал тысячи учеников!

— А, может, это случайность? Может, Галина Антоновна сама себя как-то случайно?.. — вновь пропищала Капитоша, причем с откровенной надеждой.

— О чем ты… о чем вы, Капитолина Кондратьевна, говорите? — досадливо скривилась Рогова. — Сама себя отверткой в шею?.. Разве так бывает?..

Директор метнула взгляд в мужчину, и в этом взгляде, как ни странно, тоже вспыхнула пусть слабая, но надежда.

— Думаю, — изрек мужчина, — вариант случайности, а также вариант самоубийства здесь наверняка придется исключить. И дело не в психологии, — он печально улыбнулся, — хотя и в психологии, конечно, тоже, если иметь в виду самоубийство. Подобный способ — это дикость. Но я чисто практически не представляю, как можно, тем более случайно, вогнать себе в шею отвертку почти по самую рукоятку.

— Кошмар! — трагически произнесла Рогова.

И в этот момент дверь распахнулась, и в сопровождении начальника школьной охраны в класс буквально ввалились несколько человек.

Лиза никогда не представляла, что следователь может выглядеть именно так — молодой, в голубых джинсах, яркой пестрой рубашке, с веселыми глазами и ухмылкой на пухлых губах.

— Старший следователь Семен Семенович Горбунов. Не путать с персонажем «Бриллиантовой руки». Он был Горбунковым! — едва ли не со смешком проинформировал следователь. — А вы, значит, школьные товарищи?

— Я — директор гимназии Кира Анатольевна Рогова.

Вид при этом у главной начальницы стал подчеркнуто строгий и величественный.

Горбунов, явно уступающий директрисе в росте, посмотрел снизу вверх и тут же опустил глаза, уставившись на крошечную, похожую на цыпленка из голодного курятника Капитошу.

— Я — секретарь директора Капитолина Кондратьевна Бабенко. В этой школе, между прочим, почти сорок лет! — отчего-то с укором произнесла Капитоша.

Следователь переместил взор строго по горизонтали, упершись в Лизу, которая была выше секретарши от силы на сантиметр.

— А вы ученица?

— Учительница. Русского языка и литературы. Елизавета Максимовна Саранцева, — сухо проинформировала Лиза.

— Между прочим, два года назад стала победителем городского конкурса «Лучший молодой учитель»! — вставила Капитоша.

— Да ну? — удивился Горбунов, причем непонятно чему: то ли званию лучшего учителя, то ли тому, что победительница уже успела закончить школу.

К подобной реакции Лизе по идее давно следовало привыкнуть, но ей это никак не удавалось, она каждый раз обижалась, скрывая свою обиду за подчеркнутой строгостью.

— Я работаю четыре года, — сочла нужным уточнить она, на что следователь откровенно хмыкнул:

— Это ж надо! — И тут же спросил, обращаясь к единственному в этой школьной компании мужчине: — А вы чему детей учите?

— Психологии. Только не детей. Хотя некоторые все-таки совершеннейшие дети, но уже успевшие стать студентами. Я — доцент кафедры психологии педагогического университета Аркадий Михайлович Казик. Вас интересует, как я оказался здесь?

— Интересует, — подтвердил следователь.

— Дело в том, что руководство гимназии, — Казик отвесил легкий полупоклон в сторону Роговой, — обратилось к нашей кафедре с предложением провести серию психологических тренингов для преподавателей и родителей. Сегодня утром я пришел к Кире Анатольевне, чтобы обсудить детали сотрудничества, и вот в разгар нашего обсуждения… — он вновь отвесил полупоклон, но уже в сторону стола, за которым возился эксперт, — выяснилось такое скорбное обстоятельство.

— Вовремя вы, однако… — совместил улыбочку с недоверчивым прищуром Горбунов.

— Вы подозреваете, что я явился сюда с утра пораньше убить учительницу, а затем провести деловые переговоры с директором? — поинтересовался Казик, начисто проигнорировав и улыбочку, и прищур.

Весь его вид явственно говорил: я понимаю кое-какие ваши намерения, но все это пустое, и меня нисколько не тревожит.

— Да не мог он c утра пораньше никого убить, — подал вдруг голос эксперт и, оставив свою возню около тела Пироговой, подошел к следователю. — Она со вчерашнего вечера мертва. Как у нас в таких случаях говорят, вскрытие, конечно, покажет, — сообщил он коллегам учительницы, — но, как показывает мой опыт, умерла она, — тыльной стороной ладони эксперт поддернул рукав рубашки, глянул на часы, — где-то между девятью и десятью часами вечера.

— Занятно, занятно… — то ли обрадовался, то ли озадачился Горбунов. — Ну что ж, отправная точка есть, сейчас сниму показания с ваших ребятишек… в вашем, разумеется, присутствии, — покивал он в сторону учителей, — чтоб с несовершеннолетними все по закону было. А потом пообщаемся насчет вчерашнего вечера.

— Вы собрались снимать показания с детей и общаться с нами прямо здесь? — Рогова покосилась в сторону мертвого тела.

— Да лучше бы где-нибудь в другом месте, поблизости, — сказал Горбунов.

— Можно в моем классе. Это здесь, за стеной, — осторожно предложила Лиза. — Только у меня урок должен начаться…

— Какой урок?! — в сердцах воскликнула директор. — Никакого урока не будет! И вообще… уже, наверное, вся школа в курсе, и никакого нормального учебного процесса сегодня тоже не будет. А завтра весь город будет говорить!.. — Кира Анатольевна вдруг с силой схватила Горбунова за рукав пестрой рубашки, дернула на себя. — Вы должны во всем разобраться! Но чтобы не пострадала репутация нашей гимназии!

И она грозно воззрилась на следователя.

Горбунов слегка отпрянул, выдернул локоть из цепких пальцев, произнес без своей ухмылочки, напротив, весьма ворчливо:

— У вас гимназия с репутацией, а у меня работа с трупом. И одежду мне нечего рвать. — После чего двинулся к двери, скомандовав: — Показывайте, где общаться станем.

Лиза почему-то думала, что он разместится за учительским столом, но Горбунов выбрал парту, разложив перед собой папку с бумагами.

— Гена, веди тех ребят! — вновь скомандовал он на сей раз оперативнику. — А вы, Кира Анатольевна, правильность их показаний подпишете. Как уполномоченное лицо и как руководитель… — он в очередной раз хмыкнул, — образцовой гимназии.

Рогова ничего не ответила, лишь губы поджала.

Показания давал в основном Мухин. Лина Томашевская лишь слегка покачивала головой в знак согласия и при этом, усевшись за парту через ряд и представив всю себя полному обзору молодого следователя, весьма выразительно выставила вперед свои изумительные ноги.

Горбунов, однако, сделал вид, что напрочь не замечает ни эти изумительные ноги, ни все остальное, тоже изумительное, чем вверг первую красавицу в некоторое уныние. Лина явно рассчитывала произвести эффект, а «произвела» лишь сухой протокол.

— Почему вы спрашивали Валеру с Линой, что они делали вчера с девяти до десяти вечера? — строго спросила Кира Анатольевна после того, как за ребятами закрылась дверь.

— Потому что в это время убили вашу учительницу химии, — напомнил Горбунов.

— Вы подозреваете кого-то из детей?! — немедленно возмутилась Рогова.

— Во-первых, насколько записано в протоколе, им по семнадцать лет. Так что не совсем уж и дети, — спокойно отреагировал на директорское негодование следователь. — А во-вторых, мне придется и других спрашивать, где они были и чем занимались в это время. Вот вы, например?

— Я?!

— Ну да. А что такого?

— Я ушла вчера из гимназии в половине пятого, — холодно проинформировала Кира Анатольевна. — Между прочим, в мэрию, где в департаменте образования было совещание. Оно продлилось где-то до семи. Потом я беседовала с руководителем департамента… А где-то в девятом часу вернулась домой.

— А вы? — следователь уставился на секретаршу.

— Я ушла из школы в пять. Я прихожу на работу к восьми и ухожу обычно в пять, если, конечно, мне не приходится задерживаться по просьбе директора. Но вчера Кира Анатольевна меня ни о чем таком не просила, и я пошла домой, по дороге еще в магазин заглянула… — залепетала Капитоша, ежесекундно кидая взгляды на Рогову, словно ожидая, что та все непременно подтвердит, и образцовой секретарше не станут больше задавать странные вопросы.

— Да, все именно так, — не оставила свою помощницу без поддержки директор.

— Вы, между прочим, покинули школу в половине пятого, — не преминул заметить следователь. — Так что вы тут не свидетель.

— Зато я — свидетель, — решила соблюсти справедливость Лиза. — У меня урок был до половины восьмого вечера. А в районе пяти я видела, как Капитолина Кондратьевна уходила из школы.

— До половины восьмого, значит? — оживился Горбунов. — И вы находились именно здесь, по соседству с Пироговой?

— У Галины Антоновны тоже была последняя пара.

— Что за пара?

— У нас вузовская система, — сочла нужным пояснить Лиза, — у нас уроки сдвоенные.

— И что вы делали после вашей последней пары?

— Ушла домой. Но прежде заглянула к Галине Антоновне попрощаться.

— Какие у вас, однако, церемонии!..

Ехидный тон Горбунова Лизу задел. Он что — циник от профессии или сама Лиза ему кажется смешной? Циники ей не нравились, а казаться смешной ей не нравилось еще больше. Лиза не давала никакого такого повода, и даже если у нее внешность несолидная и она, как не преминул уколоть смешливый следователь, больше похожа на ученицу, нежели на учительницу, это вовсе не означает, что с ней можно обращаться, словно с девчонкой из песочницы. В конце концов, сам Горбунов тоже похож не на стража порядка, а на пижона, забежавшего на место преступления по дороге из ночного клуба.

— Дело здесь не в церемониях, — сказала Лиза назидательно. Так обычно она разговаривала с двоечниками, пытавшимися «гнать пургу». — Дело в том, что в этом отсеке, если вы успели заметить, только два кабинета — мой и Галины Антоновны. А наш коридор без окон, и потому здесь всегда включены лампочки. Так вот, когда кто-то уходит насовсем, он предупреждает, чтобы другой, уходя, свет выключил. Не знаю, как полагается у вас, — она послала Горбунову язвительную улыбку, — но у нас принято экономить электричество.

— Совершенно верно, — в тон Лизе подтвердила Рогова.

— Замечательно! — разулыбался в ответ Горбунов. — Я имею в виду и борьбу за экономию, и тот факт, что, судя по вашим показаниям, в районе восьми вечера Пирогова точно была жива-здорова и находилась в своем кабинете. Но тогда еще один вопросик. — Он в мгновение сбросил свою улыбочку и въедливо уставился на Лизу. — Вы сегодня утром когда появились на работе?

— В восемь.

— А свет в коридоре горел?

— Не-е-т… — слегка растерялась Лиза.

— Так что же получается, — спросил следователь, — Пирогова осталась в своем кабинете, а свет тем не менее был выключен? — Он переместил взор на Киру Анатольевну. — Ваши охранники ночью дежурят?

— Разумеется!

— А помещения, когда все уходят из школы, проверяют? Чтобы свет опять же включенным не оставили, чтобы двери в кабинетах были заперты?..

— Это входит в их обязанности.

— Тогда почему никто не обнаружил незапертый кабинет химии?

Кира Анатольевна помрачнела.

— Охранники знают, что мы всегда свет выключаем, кабинеты запираем и дверь в отсек прикрываем. Они, наверное, увидели прикрытую в отсек дверь и дальше никуда заглядывать не стали, — быстро проговорила Лиза, на что Рогова отрезала:

— Не занимайтесь заступничеством, Елизавета Максимовна! Люди нарушили свои должностные обязанности, а в результате…

— Да, мы имеем интересный результат, — оборвал гневную тираду Горбунов. — Тот, кто убил вашу учительницу, знал, что электричество надо экономить, а дверь в коридор прикрывать.

— Вы подозреваете кого-то из нашей гимназии? — Уже не просто помрачнела, а налилась гневом директор.

— А кого я должен подозревать? — ощетинился следователь. — Или у вас здесь проходной двор?

— У нас здесь не проходной двор. Но и не режимный объект. У нас школа работает до позднего вечера! У нас две смены! У нас факультативы, кружки, спортивные секции!.. Вы, конечно, не знаете, — сказала она ядовито, — но наша гимназия полностью следует сегодняшним установкам, согласно которым учебные заведения должны быть центрами не только предоставления базовых знаний, но и дополнительного образования, а также обеспечения полноценного досуга! А потому наши двери открыты и для детей, и для их родителей, и для…

— До какого часа эти ваши двери открыты? — перебил Горбунов.

— Все мероприятия заканчиваются к двадцати двум часам.

— Я хочу получить полную информацию, какие такие мероприятия у вас проводились вчера вечером, и кто принимал в них участие.

— Вам будет все предоставлено, — сухо пообещала Рогова.

— Распорядитесь также вызвать охранников, которые вчера вечером дежурили.

— Разумеется.

— И еще… — Следователь на мгновение задумался, и в этот момент в кабинет вошел оперативник.

— Семен Семенович, мы вещички Пироговой собрали, надо что б товарищи вот, женщины особо, посмотрели. Все ли на месте, не пропало ли что… Может, они знают?

«Вещичек» было немного. Плащ, шарфик, вываленное на парту содержимое сумочки — ключи, записная книжка, расческа… еще несколько мелочей и кошелек. В кошельке лежали четыре магазинные карточки со скидками и шестьсот пятьдесят восемь рублей.

— Галина Антоновна обычно много денег с собой не носила, — сочла нужным проинформировать Капитоша. — Она вообще много вещей с собой не носила.

— А мобильный телефон? — уточнил следователь.

— Мобильный телефон у нее был, — подтвердила секретарша.

— А теперь его нет, мы все проверили. Плащ, шарф и сумка лежали в другой комнате, судя по всему, лаборантской, — констатировал оперативник и добавил: — Вы теперь на тело посмотрите. Может, на теле чего не хватает?

— Как на теле не хватает?! — перепугалась Капитоша и даже зажмурилась.

— Ну, брошки какой-нибудь… или еще чего… Вон, сережки-то есть, — буркнул оперативник.

— Капитолина Кондратьевна, — строго сказала Рогова, — оставьте свои эмоции. Вы у нас все про всех знаете, извольте посмотреть.

И директор решительно двинулась к полулежащей на стуле Пироговой. Верная секретарша вся скукожилась, но поплелась следом. Лиза потопталась на месте и тоже приблизилась к мертвой Галине Антоновне.

Капитоше хватило буквально одного боязливого взгляда, чтобы тут же ойкнуть и запричитать:

— Золотого медальона на золотой цепочке нет. Мы это всей гимназией дарили Галине Антоновне на пятидесятилетие. Кира Анатольевна, вы ведь помните?

— А? Да. Помню. Конечно, помню.

— И колечек нет. Тоже золотых. Одно широкое, обручальное, с гравировкой, от покойного мужа Галины Антоновны. А второе массивное такое, с рубином…

— С корундом, — поправила Рогова.

— Корунд — это что? — заинтересовался следователь.

— Это, — с готовностью отвернулась от мертвой коллеги Кира Анатольевна, сосредоточившись взглядом на Горбунове, — почти то же, что рубин, но это не драгоценный камень. Натуральные рубины очень дорогие, а корунды… вполне доступные. Их, кстати, специально выращивают, от рубинов по внешнему виду они практически не отличаются. Разве что специалист определит.

— Понятненько, — кивнул Горбунов. — Так и запишем: кольцо из желтого металла с красной вставкой, предположительно, золотое с корундом. — И уточнил: — Больше ничего не пропало?

— Нет, кажется, ничего, — в один голос заверили директор с секретаршей.

— Пропало, — осторожно произнесла Лиза.

Рогова и Капитоша посмотрели на нее с удивлением.

— Пропала такая толстая тетрадь в светло-коричневой замшевой обложке. Когда я вчера вечером заходила сюда, Галина Антоновна как раз ее в руках держала. А теперь я тетради не вижу.

— Не было никакой тетради, — заверил оперативник.

— Что за тетрадь? — заинтересовался следователь.

— Ах, эта?! — вновь в один голос воскликнули Рогова с Капитошей.

— Ну да, — подтвердила Лиза, — кондуит Галины Антоновны.

— Дело в том, — сочла необходимым самой пояснить директор, — что Галина Антоновна вела специальную тетрадь, в которую записывала предварительные оценки учеников… прежде, чем выставить их в классный журнал… и еще… — Рогова слегка запнулась, нахмурилась, после чего продолжила с некоторым смущением: —…все прегрешения ребят. Это касалось и непосредственно учебы, и поведения… В общем, она все фиксировала, чтобы в конце четверти или полугодия иметь определенную картину в отношении каждого ученика. Поэтому ребята и называли эту тетрадь кондуитом.

— Занятно… — отреагировал Горбунов. — И теперь эта драгоценность пропала вместе с другими драгоценностями.

Директор развела руками — дескать, странно, очень странно, однако добавить нечего.

— Кстати, ваша учительница часто открывала окна? — вдруг спросил полицейский, что-то разглядывающий в углу кабинета.

— Она любила свежий воздух! — выпалила Капитоша. — Но на ночь никогда не оставляла, что вы! Здесь же первый этаж!

— Да? Так вот крайнее окно не до конца закрыто. Если бы ночью ветер сильный подул, тут все было бы нараспашку.

— Ну, конечно! — не то с возмущением, не то с облегчением воскликнула Кира Анатольевна. — Открытое окно! Вы понимаете?! Преступник воспользовался открытым окном!

— Технически это возможно, — не стал спорить полицейский.

— Примем это за одну из версий, — согласился в свою очередь следователь. — Но тем не менее давайте разбираться: кто вчера вечером находился в школе?

Все последние сутки Аркадий Михайлович Казик пребывал в совершенно удивительном настроении. Сколь ни банальным было сравнение, но он ощущал себя птицей, долго сидевшей в клетке и вдруг выпущенной на волю. С той лишь разницей, что птица, привыкшая в неволе получать пищу из рук, не способна на самостоятельный прокорм, а Казик, обретя свободу, первым делом устроил себе настоящее пиршество.

По сути именно пиршество, ничем не ограниченное и никем не осуждаемое, и было главной ценностью этой самой свободы.

Всю жизнь сестра Аркадия Михайловича Софочка, похожая на скелет, слегка прикрытый тонкой кожей, воевала со своим толстяком братом, который никак не желал расставаться с лишними килограммами.

Всю жизнь она «пилила» обжору за страсть к вкусной, но нездоровой пище, придумывая разнообразные низкокалорийные диеты.

Всю жизнь она боролась с бесконечными ухищрениями изворотливого хитреца по добыче всевозможных лакомств и почти каждый раз терпела поражение.

Аркадий Михайлович обожал сытно поесть и свою любовь отстаивал с фантастической виртуозностью.

Брат с сестрой долгие годы жили вместе, причем душа в душу, но при этом в состоянии нескончаемой битвы за каждую котлету, пирожок и конфету. Они привыкли к кулинарному противостоянию, не расставаясь, однако, с мечтой, о личной победе.

И вот вчера Аркадий Михайлович обрел свободу — от диеты, порицаний и уверток. Случилось то, чего не случалось уже давным-давно, — Софочка уехала, причем далеко, в Германию.

Эта поездка — недельное путешествие по стране плюс две недели пребывания в лучшем санатории Баден-Бадена — считалась работой. Один весьма состоятельный бизнесмен решил отправить за границу свою мать, женщину далеко не старую, тихую и интеллигентную, обеспечив ей комфорт по высшему разряду, включая наперсницу со знанием немецкого языка.

Поначалу Софья Михайловна, несмотря на обещание полного пансиона и вдобавок хорошего денежного вознаграждения, категорически воспротивилась. Но в конечном счете сдалась. Вняла увещеваниям бизнесмена, который разве что слезы не лил по поводу своей матери, нуждающейся в лечении и отказывающейся ехать на курорт в одиночку, а также уговорам брата, дескать, Софочке самой необходимо подлечиться на баден-баденских водах.

— Ты должен мне клятвенно пообещать, — потребовала сестра во время проводов в аэропорту, — что не будешь обжираться.

Именно это больше всего волновало ее с самого начала и до самого конца.

— Обещаю, душенька! — горячо заверил Аркадий Михайлович, после чего, помахав рукой взлетающему самолету, тут же направился в супермаркет, где накупил полную тележку всякой снеди, включая копченую курицу, буженину, соленую семгу и большой торт.

Никаких укоров совести он не чувствовал. Да, он обещал не обжираться. Но он и не собирается этого делать. Он просто вкусно поест на воле.

Ополовинив курицу, умяв два внушительных бутерброда с бужениной и семгой и напоследок полакомившись доброй третью торта, Аркадий Михайлович улегся спать с блаженством в душе и желудке.

Спал он превосходно и даже проснулся спозаранку без всякого будильника. Завтрак тоже устроил себе знатный, после чего в самом радужном настроении отправился на встречу с директором гимназии № 20.

Кира Анатольевна Рогова произвела на него солидное впечатление. Высокая статная женщина лет пятидесяти, с умелым макияжем и аккуратной короткой стрижкой, умными глазами и хорошо поставленным голосом, она держалась с достоинством и уверенностью человека, знающего цену и себе, и своей гимназии. Судя по всему, решил Казик, в свое время Рогова успела побывать в комсомольских лидерах, затем еще в каких-нибудь общественно-политических активистах, где и выучилась говорить решительно, с неким оттенком пафосности, четко подбирая нужные слова.

— Вы прекрасно понимаете, что наша гимназия много, очень много лет, — подчеркнула она, — занимает ведущие позиции в системе образования города.

Казик кивнул.

— Именно в нашей гимназии прошли апробацию самые передовые методики обучения, в том числе инновационного…

Казик снова кивнул.

Дальше последовало краткое, но емкое перечисление всех заслуг вверенного Роговой учебного заведения за всю его восьмидесятилетнюю историю, а особенно за последние годы, и Казик вновь кивал, поймав себя в какой-то момент на мысли, что напоминает китайского болванчика.

У Киры Анатольевны, похоже, никаких таких ассоциаций не возникло, напротив, подобная реакция гостя показалась ей совершенно правильной, о чем она не преминула сообщить:

— Сразу видно, вы понимающий человек и прекрасно сознаете, насколько важно, чтобы в нашей гимназии был самый оптимальный морально-психологический климат.

— Конечно, конечно, — заверил доцент кафедры психологии педуниверситета, и в этот момент в кабинет буквально ворвалась секретарша со словами: «Галина Антоновна Пирогова мертвая в своем кабинете!»

Ну а дальше понеслось… И морально-психологический климат испортился напрочь, потому что в образцовом заведении убийство — это не просто беда, а самая настоящая катастрофа.

Всю вторую половину дня Аркадий Михайлович мучился искушением позвонить своему хорошему приятелю — замначальника городского уголовного розыска майору Борису Борисовичу Орехову. Однако он представлял, как отреагирует Борис Борисович: «Казик! Вы опять влезли своим могучим шнобелем в грязную дыру?» И придется объяснять, что ничего не попишешь, коли вот так — да, не первый раз! — сложились обстоятельства, и шнобель, то бишь нос, тут ни при чем. Просто вот такое его, Казика, еврейское счастье.

Нельзя сказать, что происшествие в школе Аркадия Михайловича выбило из колеи. В конце концов, он действительно не первый раз попадал в подобные истории (порой случайно, а иногда намеренно) и неизменно старался «остаться» в этих «историях», потому как имел такое хобби. Помимо занятий психологией он любил заниматься расследованиями и даже в свое время имел лицензию на частную детективную практику. Но это было еще в Киеве, где он жил с рождения и откуда вынужден был практически бежать, потому как есть «дыры», в которые разумные люди никогда не суют свой нос, если не хотят потерять его вместе с головой. А он вот сунул и теперь обитал в Сибири. Причем затихнув на некоторое время, все же не утерпел и влез в новое дело, а потом еще в одно, и еще… и таким образом подружился с Борисом Борисовичем Ореховым.

К вечеру душа Аркадия Михайловича совершенно иззуделась, он уже взял трубку телефона, чтобы позвонить майору, но трубка вдруг залилась трелью.

— Казик! Вы опять ищите приключения на собственную задницу?

— Ой! — обрадовался Казик. Ключевую фразу про шнобель Орехов, похоже, решил заменить, но не слишком преуспел в своих фантазиях — всего лишь переключился на иную часть тела. — Я рад! Очень рад вас слышать!

— А уж как я рад!.. Прямо на седьмом небе, — съехидничал майор. — Читаю дело по Двадцатой гимназии, ба! Знакомый персонаж. В нужное время в нужном месте! Ну что у вашего шнобеля за нюх?

Нет, все-таки могучий нос Казика продолжал будоражить воображение курносого Орехова, и Аркадий Михайлович хихикнул в ответ:

— Каков размер, таков и масштаб нюха. А разве этим делом занимаетесь вы? Вроде бы приезжали из райотдела. Или вы, обнаружив знакомый персонаж, тоже решили поискать приключения?

— Куда там! — досадливо хмыкнул майор. — Оно меня само нашло.

— Тогда есть предложение. Вы сейчас приедете ко мне на ужин.

— Хотите за мой счет налопаться? — вновь хмыкнул, но уже без всякой досады Орехов. — Рассчитываете, что ваша дражайшая сестрица по случаю возникновения гостя выделит вам не только свекольную запеканку и тертую морковку, но и что-нибудь посущественнее?

— А вот и нет! Совсем даже нет! — возликовал Казик. — Моя Софочка вчера отбыла в Германию. На целых три недели! И я теперь сам хозяин своему желудку!

— Да ну?.. — поразился майор. — Уехала и оставила вас без присмотра? И не залепила вам рот пластырем?

— Свиные отбивные с жареной картошечкой, помидорчики с огурчиками, соленая семга и торт вас устроят?

Вместо ответа в трубке явственно послышался звук сглатываемой слюны.

— Так, говорите, вчера вы ушли из школы где-то в половине пятого? — уточнил Семен Семенович Горбунов.

— Да, — подтвердил Андрей Васильевич Качарин. — Можете справиться у охранника Григория, мы с ним еще парой слов перекинулись.

— Ну-ну… — Следователь посмотрел на учителя труда своими усмешливыми глазами. Серьезный голос и такой вот отнюдь не серьезный взгляд сбивал с толку многих, однако Качарин не сбился.

— Вам что-то кажется странным? — спросил он спокойно, даже равнодушно.

— По моей информации, вы обычно покидаете школу позже всех. Сидите здесь чуть не до ночи. — Горбунов с интересом оглядел комнату с большим самодельным столом, старым диванчиком, стеллажами со всевозможными болванками, деталями, приспособлениями, всем тем, что в любой момент может понадобиться мастеровому человеку. — Почему так, можно поинтересоваться?

Андрей Васильевич крутанулся на вертящемся стуле, скользнул взором по своему обиталищу — привычному, устроенному на свой лад и для своего удобства, и сказал:

— Можно. Только к заботам вашим это отношения не имеет. Но если любопытствуете… — Следователь явно любопытствовал, и Качарин продолжил: — Я живу со стариками родителями в панельной хрущевке, в двухкомнатной квартире со смежными комнатами. Мои старики глуховаты, а по вечерам любят смотреть все новости по телевизору, громкость включают на полную мощь. А мне шума-гама и в школе хватает… Так вот я здесь по вечерам сижу в тиши, своими делами занимаюсь и домой обычно прихожу около одиннадцати, когда новости заканчиваются.

— И все?

Андрей Васильевич пожал плечами. Дескать, если для вас это не объяснение, то ничего другого предложено не будет.

Конечно, он несколько недоговаривал. Хотя многие в школе вполне могли «договорить». Ведь сообщили же о его привычке засиживаться допоздна. Но и тут на откровенном вранье следователь бы его не поймал. Сказано же: «Своими делами занимаюсь». А эти самые дела — они, что называется, в русле прямой профессиональной принадлежности.

Андрей Васильевич был не только учителем труда, заведующим мастерской, где пацанов, нацеленных работать исключительно головой, учили хоть немного работать еще и руками, но также человеком, который считался совершенно незаменимым, когда в школе требовалось что-то отремонтировать, отладить, привести в порядок. За дополнительные услуги ему приплачивали, однако и эти выплаты, и учительская зарплата были лишь частью его дохода. Качарин, редкостный умелец-универсал, активно брал сторонние заказы, в том числе и от сотрудников гимназии. Цену назначал умеренную, а ремонтировал, отлаживал и приводил в порядок с максимальным качеством. Школьная мастерская, которую за пятнадцать лет своего учительства Андрей Васильевич умудрился не только сохранить, но и дополнительно оснастить, была исключительно подходящим местом для внеурочных занятий — никто не мешает и все необходимое оборудование, детали, прилады под рукой.

— Вообще-то я вас понимаю. Сам живу в двухкомнатной квартирешке с женой и близнецами, правда, комнаты раздельные, — вздохнул Горбунов. — Иногда тоже хочется куда-нибудь в угол забиться, чтобы никого не слышать и не видеть. — И тут же усмехнулся: — Но у меня единственное такое место — камера предварительного заключения.

— Нет, — поводил рукой в пространстве Качарин, — у меня все же лучше.

— По сравнению с камерой… оно, конечно, — согласился следователь и двинулся на выход.

Около самого порога притормозил, обернулся, спросил вроде бы серьезно и одновременно с улыбочкой:

— А вчера вы чего вдруг расписание свое нарушили?

— Вчера у меня была встреча с приятелем. Хотите, назову его фамилию, имя, отчество и телефон?

Горбунов пару секунд поразмышлял и произнес:

— Сейчас, пожалуй, не стоит.

И скрылся за дверью.

Андрей Васильевич посмотрел следователю вслед и подумал: как вовремя он договорился с приятелем о встрече. А ведь не очень-то хотел, в последний момент даже вознамерился все переиграть, остаться в своем убежище и заняться починкой Зойкиного утюга. Этот утюг стоил очень приличных денег, но при этом прослужил чуть больше гарантийного года, после чего отказался нагреваться даже до температуры парного молока.

К Зойке, то бишь Зое Ивановне Ляховой, в прошлом метательнице дисков, а ныне преподавательнице физкультуры, Качарин относился с симпатией. Крепкая, с накачанными руками, бойкая и громкоголосая, она была простая, искренняя и напрочь лишенная всяких выкрутасов. С коллегами не интриговала, перед начальством не выслуживалась, с ребятней управлялась, как образцовый батька-сержант с новобранцами. Временами ее упрекали в излишней прямоте и грубоватости, на что та неизменно отвечала: «Нечего носорога бальным танцам учить». Носорогом она называла себя, прекрасно зная, что за глаза ее многие, в том числе гимназисты, кличут просто Зойкой, но она не обижалась. «Па-а-думаешь, — говорила, — женщина я молодая, без навеличиваний обойдусь. Вон Капитолину Кондратьевну все Капитошей зовут, и ничего, а ей уже государство несколько лет пенсию платит».

Вчера Зойка забежала к Качарину со своим утюгом днем и тут же принялась одновременно браниться по поводу хваленого германского качества и жаловаться по поводу невыглаженных брюк мужа. Качарин посочувствовал и обещал сделать побыстрее (если, конечно, германское качество хоть как-то подлежит восстановлению), но только на следующий день, поскольку намерен из школы уйти пораньше. Зойка поохала-поахала, а потом, как всегда, нашла выход, заявив, что отправит мужа на работу в джинсах, чай, завод — это вам не какой-нибудь дипломатический корпус.

За починку утюга Андрей Васильевич намеревался взяться сегодня сразу после второй пары, но не получилось — убийство Пироговой напрочь порушило и общешкольное, и личное расписание, к тому же следователь явился. Хорошо еще, ненадолго задержался…

Качарин посмотрел на часы, прикинул, успеет ли разобраться с утюгом до конца Зойкиных уроков, и принялся копаться в нехитром приборе. Починил он его минут за пять — поломка оказалась ерундовой: контакт отошел. Потом сообразил, что по случаю общешкольной трагедии уроки сегодня отменили, и Зойка вполне могла уйти домой. Качарин вытащил мобильный телефон и набрал номер Ляховой.

— Ой, Василич! Спасибо тебе мое огроменное! — пророкотала в трубке Зойка. — Я к тебе подбегу! Только… — она понизила голос, — Володьку дождусь. Его сейчас допрашивают. Он ведь вчера вечером с пацанами в тренажерке торчал, вот чего-то и выпытывают.

Володькой для нее был учитель физкультуры Владимир Николаевич Гриневич.

— Ко мне тоже следователь заглядывал, спрашивал, почему я раньше, чем обычно, вчера из школы ушел, — поделился Качарин.

— Во дают! — свистящим шепотом возмутилась Зойка. — Одного трясут — почему ушел, другого — почему остался. Лучше бы выясняли, на кой ляд Пирогова кому-то понадобилась.

— Видать, понадобилась, — философски изрек Качарин и нажал клавишу отбоя.

Затем подошел к окну, раздвинул плотные жалюзи, приоткрыл форточку и закурил.

Из окна хорошо просматривалась стена пристройки, где до недавнего времени обитала Галина Антоновна Пирогова, вечно запертая дверь запасного выхода и асфальтовый «пятачок» — любимое место сборища грешащих табаком школьников. Курить на территории школы запрещалось, но запрет постоянно нарушался, и начальство это знало. Однако закрывало глаза, прекрасно сознавая, что реально ничего сделать не сможет. Ну, одного застукаешь, другого… Ничего, кроме скандалов, не получится, а зачем в образцовой гимназии скандалы? Уж пусть лучше тусуются на незаметных чужому глазу задворках.

На «пятачке» стояла и дымила тонкой сигаретой первая школьная красавица Лина Томашевская. Лицо ее было напряженным, взгляд время от времени метался в разные стороны, и Качарин подумал, что девушка, похоже, кого-то ждет, только никак не может определиться, правильное ли она выбрала место ожидания.

«Интересно, — прикинул Андрей Васильевич, — где ее неизменная “тень”, этот долговязый Мухин?»

Валеру Мухина Качарин считал славным парнем и потому ему сочувствовал. Ну зачем он нужен этой красотке, дочке богатого папы, девице очень неглупой и при этом какой-то такой… словно сделанной из фрагментов глянцевых журналов?

Она требовала, чтобы все ее звали исключительно Линой, хотя однажды, причем совершенно случайно, Качарин узнал, что настоящее имя Томашевской — Алевтина. Ну вот захотелось так родителям, нашли имечко, причем не лишенное модности, а дочка воспротивилась. По идее ничего особенного, однако Андрея Васильевича именно это и зацепило.

Только в кабинете Кира Анатольевна позволила себе «расслабить лицо», выплеснув злость.

Уже много лет она знала за собой эту особенность: в печали и радости, разочаровании и воодушевлении, при самых разных наигранных и вполне естественных эмоциях ее округлое холеное лицо розовело, глаза блестели, а губы наливались соком. Но только искренняя злость портила лицо начисто. Оно покрывалось сизыми разводами, глаза западали и тускнели, вокруг рта образовывались кривые морщины.

В злости Кира Анатольевна мгновенно старела и дурнела, а потому позволяла себе подобные чувства обычно только наедине с самой собой.

Качарин ее обозлил. Вроде бы ничего сверхъестественного не было в их разговоре. По крайней мере, ничего такого, чтобы выходило за всякие рамки. Но ощущение у Роговой осталось, будто этот мужик оплевал ее со всех сторон, да еще платок предложил утереться.

Какая изощренная наглость!

Она еще тогда, девять лет назад, когда стала директором, поняла, что с этим человеком работать ей будет трудно. Хотя, казалось бы, кто он такой? Учитель труда! Самый ненужный из педагогов! В глубине души Кира Анатольевна никак не могла уразуметь, зачем мальчикам из Двадцатой гимназии строгать доски, сколачивать табуретки, точить какие-то детали и заниматься прочей ерундой, пригодной для профтехучилища, но никак не для «продвинутого» учебного заведения, где каждый год вызревали победители всевозможных олимпиад, научно-практических конференций, конкурсов и интеллектуальных игр. Понятно еще с «Домоводством» — почти любой девочке пригодится умение печь торты, вязать на спицах и хоть немного шить на машинке. Но кому нужны самодельные табуретки? Да никому! Однако школьная программа требовала «трудового обучения», и с этим приходилось мириться.

Мириться с Качариным было гораздо сложнее. Обычно сама Кира Анатольевна устанавливала с подчиненными нужную дистанцию, а тут эту самую дистанцию установил Качарин. С директором держался холодно, отстраненно, без малейших намеков на почтение и приличествующее внимание, при этом был всегда корректен, но как-то так, что Роговой всегда казалось, будто в душе он над ней насмехается.

По-хорошему от него следовало избавиться с самого начала. Но, во-первых, Кира Анатольевна прекрасно понимала, что Двадцатая гимназия — это устоявшийся коллектив с традициями и репутацией, где любые «революции», всякие там «танцы с саблями» чреваты серьезными осложнениями. А во-вторых, у нее не было ни малейшего повода увольнять учителя труда. Ни дети, ни родители, ни педагоги на него никогда не жаловались, учебную программу он выполнял образцово, спиртным не баловался, трудовую дисциплину не нарушал. Это ж вам не какая-нибудь частная школа, где хочу — принимаю на работу, а хочу — пинком под зад. Это муниципальная гимназия, и здесь все должно быть по правилам и по законам.

При этом Качарин умудрился поставить себя в положение человека вроде бы почти незаметного, но совершенно незаменимого. В большом школьном хозяйстве регулярно что-то ломалось, выходило из строя, и только Качарин мог все наладить быстро и качественно. Любая другая наемная рабсила, к которой пыталась время от времени прибегнуть директор, не выдерживала никакого сравнения, зато деньги тянула и нервы выматывала.

Конечно, имелся крючок, на который можно было подцепить «трудовика», — это его сторонние ремонтные делишки. Однако же услугами школьного «самоделкина» пользовались чуть ли не все учителя, да и впрямь, где на школьную зарплату найдешь еще такого мастерового?

Но то, что он вот так прямо заявлял директору, дескать, замену мне не найдешь, обыщешься, и при этом держался, словно кум королю, злило ужасно.

Кира Анатольевна подошла к зеркалу, посмотрела на свое разом постаревшее и подурневшее лицо и аж передернулась. И подумала, что вчера ее лицо было отнюдь не лучше. Вот именно тогда, когда она разговаривала с Галиной Антоновной Пироговой.

Ей пришлось сообщить следователю об этом разговоре. Хотя очень не хотелось. Однако прикинула: пусть мобильный телефон Пироговой пропал, однако полиция наверняка попросит распечатки звонков у телефонной компании и выяснит, что незадолго до смерти Галине Антоновне звонили с домашнего телефона Киры Анатольевны, причем беседа состоялась отнюдь не минутная.

Господи, кто такой Качарин по сравнению с Пироговой?!

Именно учительница химии, с ее упрямством, самоуверенностью, твердой убежденностью в непогрешимости собственных педагогических принципов, выпила из директора литры крови.

Да, она была хорошим предметником — никто не спорит. И те гимназисты, кто впоследствии выбирали себе стезю Менделеева, вспоминали науку Галины Антоновны с благодарностью. Только таких в Двадцатой гимназии насчитывались почему-то единицы. Впрочем, чему удивляться? Пирогова так свирепствовала на своих уроках, так безжалостно засыпала учеников «двойками» за малейшее незнание или крошечную провинность, что практически у всех вызывала нелюбовь к своей любимой химии. Ни на кого так часто не жаловались директору родители, как на Галину Антоновну. И ни с кем директор не проводила столько много соответствующих бесед, сколько с Пироговой.

Однако все было впустую. Учительница, которую все дети звали не иначе, как химозой, железно стояла на своем. Гимназисты обязаны усердно изучать предмет, вовремя и точно выполнять домашние задания, образцово вести себя на уроках, а те, кто не хотят соответствовать этому правилу, будут иметь «двойки». Пересдавать «неуды» она не позволяла, требования предъявляла высокие и никаких отговорок не принимала.

Она пришла в гимназию, которая в ту пору называлась школой с углубленным изучением английского языка, сразу после института, проработала здесь тридцать лет, и никому из директоров «сковырнуть» ее не удавалось. На все претензии она имела четкие ответы и министерские инструкции, которые не отличались однозначностью, а потому дозволяли различные толкования. Эти инструкции Пирогова знала так же хорошо, как свою химию.

Кира Анатольевна, считавшая себя очень умелым руководителем, пыталась зайти с одного бока, с другого, она уговаривала, грозила, однако неизменно слышала: «Вы хотите, чтобы я нарушала свои служебные обязанности?»

Конечно, в особых случаях директору удавалось найти обходные пути, вывести некоторых учеников из-под «пуль» Пироговой, но это требовало такой изворотливости, таких нервов, что Рогова буквально дни считала, когда сможет отправить Галину Антоновну на пенсию. До этого счастливого момента оставалось три года.

Да, Кира Анатольевна могла встать несокрушимым бастионом, но это тоже следовало делать в самом начале. Как и с Качариным. Потому что потом… Потом она могла только уговаривать, высказывать претензии, однако же в полной мере употребить власть не осмеливалась. Должок за ней числился.

Рогова не раз проклинала тот выпускной вечер, семь лет назад, когда трое выпускников гимназии, образцовые мальчики, сыновья образцовых родителей, по дури своей юношеской вляпались в отвратительнейшую историю, грозившую закончиться если не тюрьмой, то, без сомнения, очень плохими последствиями. Эта разгоряченная вином троица, не имея водительских прав, угнала чужой автомобиль и сбила прохожего. К счастью, не до смерти, только до перелома ноги, однако и этого уже было достаточно, если учесть, что бросивших на дороге человека угонщиков почти сразу задержал патруль ДПС.

Родители тут же кинулись к Кире Анатольевне. Они оказались на редкость сообразительными, учли, что та директорствует всего два года, еще окончательно не зарекомендовала себя как руководитель, а гимназия престижная, желающих занять здесь начальственное кресло много, и потому Роговой никак не нужен большой скандал, который непременно поднимется по той простой причине, что самое захватывающее — это искать пятна на солнце.

Кира Анатольевна тоже оказалась сообразительной, быстро просчитала все отвратительные последствия и, в свою очередь, кинулась к Галине Антоновне — сестре заместителя начальника областной ГИБДД.

Разговор вышел тяжелый и унизительный. Кира Анатольевна не просто просила — умоляла, и Пирогова соизволила отступить от своих принципов. Попросила брата, и дело удалось замять.

В последующие годы Галина Антоновна ни словом не поминала ту историю, однако Кира Анатольевна всегда знала: при необходимости упомянет, ткнет в нос, выставит человеком, покрывающим отвратительные безобразия.

Такого Рогова позволить не могла, а потому учительницу химии терпела.

Однако именно вчера это терпение если не лопнуло окончательно, то весьма основательно треснуло.

После совещания в мэрии Киру Анатольевну задержал начальник департамента образования Валеев. Провел в кабинет и без всяких прелюдий спросил:

— Вы вообще-то управляете своим коллективом или так, видимость создаете?

Рогова опешила.

— Что у вас происходит с вашим преподавателем химии Пироговой Галиной Антоновной?

— А что вы имеете в виду? — напряженно осведомилась Кира Анатольевна.

— В данном случае я имею в виду ее недавнее заявление двум девятиклассникам о том, что им уже сейчас следует присматривать себе другую, более простую школу, поскольку в десятом классе вашей гимназии они учиться не будут по причине низкой успеваемости по химии. Заявлено это было публично и — подчеркиваю! — в начале учебного года! То есть уже сейчас, в сентябре, преподаватель твердо решил, что к концу мая ребята получат плохие оценки по ее предмету. И как прикажете понимать подобную предвзятость?

— Ну-у… — Кира Анатольевна выдавила кислую улыбку. — Галина Антоновна у нас, конечно, человек специфический, однако она наверняка не говорила это всерьез… Просто попыталась неудачно простимулировать ребят к хорошей учебе…

— Вот как?! — Лицо Валеева налилось гневом, аж пухлые «хомячковые» щеки вздулись. — Методы, значит, у нее такие специфические? Разговоры не серьезные? Стимулы оригинальные? А мы вот, в департаменте, это плохо понимаем. А мэр, тот и вовсе не понимает. Категорически! И когда ему отец одного из мальчиков в дружеской, — слово «дружеской» Валеев произнес с нажимом, — беседе поведал про заявление вашей Пироговой, мэр был сильно возмущен и приказал разобраться!

У Киры Анатольевны мгновенно закаменело внутри все, что могло закаменеть, в том числе горло, через которое она с трудом выдавила:

— Я… сама… разберусь… и вам… доложу… Это… действительно… недопустимый… поступок…

И тут же «камень» принялся трещать, крошиться, обваливаться под натиском растревоженных, взбудоражившихся мыслей: «Друг мэра — это кто? Его сын в девятом классе? Почему я не знаю?» Подобное незнание было еще более недопустимым, чем поступки Пироговой. Рогова всегда знала, у кого какие родители, и подобную информацию считала наиважнейшей.

— Вы можете мне сообщить фамилии учеников? — произнесла она все еще скованным, но уже близким к нормальному голосом.

— Могу. Это Крыжаполов и… — Валеев метнул взгляд на листок, лежащий сверху объемистой стопки бумаг, — Уткин.

По тому, как он сверялся с простой фамилией и при этом четко, по памяти, не запинаясь о буквы, выговорил сложную, Рогова сразу догадалась, что друг мэра — и есть папаша Крыжаполов. Кто бы мог подумать? Крыжаполова-младшего она никак не могла вспомнить в лицо, хотя всех «соответствующих» детей знала с первого класса.

«Хомячковые» щечки Валеева вернулись в исходное положение, гневливый взгляд несколько потух, и Кира Анатольевна, издав неслышный вздох облегчения, заявила уверенно:

— Я обязательно все выясню и накажу преподавателя. Дабы ничего подобного впредь не происходило. Хотя… — добавила она с легким укором, — если бы родители сразу обратились ко мне, не было бы нужды беспокоить ни мэра, ни вас.

И тут случилось то, чего Рогова не ожидала никак. Валеев посмотрел на нее долгим въедливым взглядом, угрожающе нахмурился и заговорил таким тоном, каким в кино изображают прокуроров, обвиняющих самых лютых врагов народа:

— Вы все выясните и накажите? Замечательно! Вы хотите, чтобы родители со своими жалобами ограничились исключительно вашим кабинетом? Великолепно! Вы думаете, я ничего не знаю о тех фокусах, которые ваша Пирогова творит на протяжении долгого времени? Ошибаетесь! Я много чего знаю! В том числе и то, что вы элементарно попустительствуете учительнице химии! Или не в состоянии с ней сладить! Или…

Он говорил и говорил, словно по физиономии Киру Анатольевну хлестал. Начальник департамента образования получил хорошую взбучку от мэра и теперь вовсю отыгрывался на директоре школы. Он хорошо подготовился к этому «отыгрышу», забрасывая Рогову примерами «фокусов», фактами попустительства и обвинениями в плохом руководстве. А та стояла и даже слова не могла вставить, потому что Валеев при каждой подобной попытке рычал:

— Меня не интересуют ваши отговорки!

Из начальственного кабинета Кира Анатольевна не просто вышла, а почти выползла с полным ощущением, словно только что выбралась из-под асфальтового катка. Такого с ней не случалось уже давным-давно.

«Ему бы не образованием командовать, а разведротой. Но у кого, у кого он или его люди все выведали? Кто мог ему все донести? Кто из наших?» — натужно соображала она, стараясь не думать о Галине Антоновне, по крайней мере до того момента, как доберется до своей квартиры, где, слава богу, сейчас нет никого из домашних.

Ее выдержки хватило ровно до порога. И прямо в прихожей из нее хлынула бешеная злость. Но это уже ничего не значило — никто не видел ее вмиг постаревшего и подурневшего лица. Она начала судорожно искать в записной книжке номер мобильного телефона Пироговой, нашла его не с первого раза, потом опять же не с первого раза попала в нужные кнопки, и, наконец, услышала спокойный голос Галины Антоновны…

Из своих 26 лет почти половину жизни Лиза Саранцева была связана с одной школой. Здесь она училась с первого класса, сюда же ее пригласили через два года после окончания педуниверситета на работу, явно дав понять: подобное приглашение — знак особого доверия и приверженности традициям. Под традициями понималось то, что из каких стен вышла в те и вернулась. И подразумевалось, что молодой педагог никак не вправе посрамить родное заведение.

— Подавляющее большинство наших выпускников — успешные люди, а некоторые становятся наставниками следующих поколений наших учеников, — заявила однажды на общешкольном собрании директор, указав на Саранцеву.

Трех других учителей, также выпестованных в родном гнезде, Кира Анатольевна в разное время уже приводила в пример.

Вообще-то в Двадцатую гимназию Лиза попала по воле обстоятельств. Ее родители были инженерами-наладчиками на заводе, который в 90-е годы купила компания, занимающаяся газовым оборудованием. Родители считались хорошими спецами, на предприятии их оставили, но новые условия работы вынудили их месяцами трудиться «вахтовым методом» далеко от родного города. На это время дочку переселяли к бабушке.

Когда настал срок идти в первый класс, на семейном совете решили: школу надо выбирать рядом с бабушкиной квартирой, поскольку мотаться на другой конец города, где обитали Саранцевы, крайне неудобно. Опять же и школа поблизости была не абы какая, а очень даже хорошая, туда многие стремились, но попасть могли либо по месту жительства, то есть согласно прописке, либо по блату. Никакого блата в самой школе Саранцевы не имели. А прописку в бабушкиной квартире сделали.

Лиза оказалась самой маленькой в классе, что и следовало ожидать. Она почти всегда и везде была самой маленькой. Вот такой уродилась — Дюймовочкой с нежным точеным личиком, белокурыми волосиками, голубыми глазками, маленьким вздернутым носиком и аккуратным ротиком.

Первого сентября она стояла в шеренге первоклашек с пышным бантом, который лишь немногим уступал размерам ее головы, и букетом из трех гладиолусов, которые почему-то считались наиболее приличествующими подобному случаю. Гладиолусы были высокими, сочными, и всю торжественную линейку Лиза боялась, что не справится с их тяжестью. Она очень старалась, чтобы букет возвышался с надлежащей горделивостью, но руки немели, и цветы постоянно норовили упереться своими тугими остриями в асфальт.

Вот именно эту борьбу с непременным атрибутом первого сентября Лиза и запомнила лучше всего. А еще слова неизвестной женщины, произнесенные с умилением и сочувствием: «Надо же, какая куколка! А ведь вырастет, и куда все денется?»

Но ничего никуда не делось. Лиза выросла лишь до метра пятидесяти пяти, сохранив ту же кукольную внешность — личико, волосики, глазки, носик, ротик… И даже фигурка была кукольная — округлая попка, округлая грудка, тоненькая талия. Как сказала ей однажды университетская подружка (в полном соответствии с модой высокая, худая и плоская со всех сторон): «Тебя, Лизок, можно на сервант поставить вместо статуэтки».

До того как стать учительницей, к своей внешности Лиза относилась весьма благосклонно. Но после…

«К сожалению, вы не производите впечатление педагога, — заявила ей директор школы, куда она пришла сразу после педуниверситета. — Я понимаю, вам трудно изменить облик, но тогда вы должны выработать определенную манеру поведения. Иначе у вас возникнут проблемы с учащимися».

Проблемы конечно же возникли. Парни пытались с ней заигрывать, девчонки хихикали, в школьной столовой ее пару раз нагло вытолкнули из очереди, спутав со старшеклассницей.

И тогда Лиза за себя взялась. Светлые волосы она зачесала назад и стянула в узел, овальные очочки заменила на прямоугольные стеклышки, одеваться стала строго и вести себя начала с подчеркнутым достоинством. При этом ей хватило ума понять, что внешние преображения (не слишком, прямо скажем, впечатляющие) не создадут ей авторитет, если не удастся стать по-настоящему хорошим педагогом. К исходу второго года работы она уже считалась очень перспективным специалистом, а победа в конкурсе «Лучший молодой учитель» оказалась исключительно приятной, хотя и несколько неожиданной.

С Роговой Лиза знакома не была — она окончила гимназию за месяц до прихода нового директора. Но большинство педагогов знала прекрасно, и это ее несколько смущало. Трудно ощутить себя полноправным коллегой среди тех, кто еще относительно недавно ставил тебе оценки в дневник.

Кира Анатольевна несказанно изумилась, когда на предложение перейти работать в Двадцатую гимназию Лиза ответила, что подумает.

— Н-да?.. — хмыкнула Рогова и дала на раздумья три дня.

Лизе хватило и двух. Потому как на следующий день она случайно встретила на улице Пирогову.

С Галиной Антоновной у Лизы всегда были отношения, которые принято называть «ровными». По химии она имела твердую четверку, заработанную не талантом и интересом к предмету, а усидчивостью, ответственностью и обязательностью. То есть теми качествами, которые Пирогова считала достойной заменой и таланту, и интересу. В своем легендарном кондуите учительница химии никогда не ставила против фамилии Саранцевой замечания, что уже можно было расценить как большую похвалу.

— Я слышала, тебя пригласили к нам на работу, — с ходу заявила Пирогова.

— От кого слышали? — удивилась Лиза столь быстро разлетевшейся информации.

— Естественно, от Капитолины Кондратьевны, — произнесла Галина Антоновна таким тоном, словно это было озвучено во всех телевизионных новостях, причем на всех каналах. — Она же всегда все и обо всем знает. Капитолина Кондратьевна с ее исключительной осведомленностью — это же почти символ нашей гимназии. Или… — Пирогова криво усмехнулась, — клеймо.

— Так она по-прежнему работает?

По Лизиным прикидкам, Капитоша уже несколько лет как могла позволить себе заслуженный отдых. Опять же Лизе всегда казалось, что новая метла по-новому метет, выметая в первую очередь секретаря прежнего директора.

— А что ей станется? Выглядит прекрасно, чувствует себя замечательно, начальству, как обычно, предана, а Рогова — умная женщина, понимает, что такого вездесущего секретаря она себе сроду не найдет. Так ты идешь к нам на работу?

— Я думаю… — призналась Лиза. — У меня сомнения…

— Что?! Сомнения?

Прозвучало это примерно так же, как на уроке, когда Галина Антоновна спрашивала какого-нибудь нерадивого: «Ты не знаешь точной формулировки? Ты не успел как следует подготовиться?» А дальше неизменно следовал вердикт: «Садись. Два».

Лизе на мгновение показалось, будто сейчас именно это она и услышит: ей полагается двойка, причем по поведению, потому что она не просто неразумная, но еще и неблагодарная.

Про двойку и про «неблагодарную» Пирогова, разумеется, ничего не сказала, но по поводу неразумности выразилась весьма пространно и, как всегда, непререкаемо. А в заключение добавила, что лично она готова до конца жизни служить родной гимназии.

Кто бы мог предположить, что этот самый конец наступит так скоро и так отвратительно?

Лиза только дважды сталкивалась со смертью — четыре года назад, когда умерла бабушка, и сейчас, когда убили Галину Антоновну. При виде мертвой бабушки Лиза искренне плакала. При виде мертвой учительницы искренне изумлялась: кто? как? зачем?

Конечно, в ней была жалость к Пироговой, но изумления все же было больше. А вот страха не было вовсе.

Володя Гриневич никогда не ругался с Зоей Ляховой и даже голоса на нее ни разу не повысил. Она — да, могла, и повысить, и превысить, но никакой ругани это не означало, просто манеры у Зойки были такие.

Однако на сей раз Володя выдал подруге по полной программе. А в ответ получил сверх всякой программы — слова «идиот» и «кретин» в Зойкином лексиконе были едва ли не самыми ласковыми. Под конец никаких слов ей уже не хватило, и она от всего сердца двинула своей мощной дискобольной рукой Володю в грудь, отчего в изрядно накаченной груди мастера спорта по гимнастике чуть ли не вмятина образовалась.

— Ты спятила?! — опешил Гриневич, распрямляя мышцы.

— Это ты спятил! — констатировала Ляхова, потирая кулак.

Физическое воздействие, нелепое до смешного, вдруг разом охладило эмоции, и оба тут же успокоились.

— У тебя нет другого варианта, — веско заявила Зойка. — Ты самый подозрительный, полицейские будут тебя плющить. И что-нибудь обязательно придумают, им ведь обязательно надо кого-то найти.

— Можно подумать, они всегда и всех находят, — буркнул Володя, прекрасно понимая, что Зойка, конечно, права: здесь случай особый.

Убийство в школе — это раз. Убийство в такой школе — это два. Убийство сестры замначальника ГИБДД, пусть даже и бывшего, — это три. Мало того, что Рогова полгорода на уши поставит, так еще и гибэдэдэшники наверняка подключатся. Поэтому работать полиция станет во всю силу и, если реального убийцу не найдет, то постарается кого-то на эту плачевную роль назначить. А самый подходящий он, Владимир Николаевич Гриневич, простой учитель физкультуры, никакими регалиями и знакомствами не прикрытый, но подозрительный уже тем, что спортсмен. Сколько всяких историй рассказано-перерассказано про спортсменов, которые в преступники подались!

Конечно, он сам виноват. Поперся на допрос, или как это называется, совершенно неподготовленным. Не удосужился поразмыслить, с чего это вдруг к нему интерес проявили. Не соизволил пусть на мгновение прикинуть, что вчерашняя его отлучка из школы может кого-то заинтересовать. Не придумал никакого внятного объяснения.

Но ведь он не знал, что Пирогову убили в то самое время, когда он выходил на улицу. Он вообще не знал, что ее убили вчера вечером, и почему-то решил, что ее убили чуть ли не полчаса назад. Ему ведь никто ничего толком не объяснил заранее. Да и кому было объяснять?

Уроки у него начинались не с утра, а после большой перемены, и на подходе к гимназии на его мобильник позвонила Капитоша, заявила, дескать, ему следует прямиком идти в кабинет литературы, который находится в пристройке. Володя очень удивился, спросил, что случилось, но директорская секретарша поспешно отключилась. В вестибюле толкалась куча народа, в основном гимназисты, которых пытались выпроводить сразу несколько учителей, но ребятня что-то взбудораженно обсуждала и упорно не желала расходиться. Об убийстве Володя услышал сразу с нескольких сторон, но без каких-либо подробностей, отчего удивление от звонка Капитоши переросло в изумление. Вот с этим самым изумлением он и нарисовался в кабинете литературы, где его тут же взял в оборот мужик со странно смешливой физиономией по фамилии Горбунов.

Он сообщил, что в связи с расследованием убийства Галины Антоновны Пироговой намерен выяснить, зачем Гриневич вчера отлучался из тренажерного зала и кто ему звонил по телефону. Наверное, Володе следовало тоже задать хотя бы пару наводящих вопросов, а перво-наперво поинтересоваться, с какой стати его в принципе вызвали на разговор, но он растерялся, а от растерянности довольно резко заявил, что имел полное право отлучаться, разговаривать по телефону, и никого это не касается. Вот тогда ему и выдали про время, когда была убита Пирогова, и это время подозрительно совпало с Володиным отсутствием в школе. А еще ему вкратце пояснили, каким образом можно было, воспользовавшись открытым окном в кабинете химии, совершить убийство, отчего Володя совершенно опешил.

Он нес что первое в голову пришло, в принципе понимая, насколько его объяснения нелепы, но ведь он совершенно не задумывался о своем алиби и никогда не был склонен к убедительным импровизам. Закончилось все тем, чем и должно было закончиться, — следователь обстоятельно и не без удовольствия потоптался на Володиной легенде, заверив, что она гроша ломаного не стоит. И тогда Гриневич встал в позу: кто ему звонил и зачем он отлучался из школы — исключительно его личное дело, к Пироговой никакого отношения не имеет, и, если следователю надо, пусть ищет доказательства, а не строит догадки.

Общение с Горбуновым Володю выбило из всякого равновесия, на выходе он едва ли не дверью хлопнул, хотя в душе сознавал: следователь просто делал свою работу, причем вел себя вполне прилично, а во всем надо винить самого себя, вернее, обстоятельства, в которые попал.

Он никак не мог предвидеть эти обстоятельства. И никак не мог о них никому рассказать — слишком дикими, нелепыми и непредсказуемыми по последствиям они были.

Сначала позвонила Саранцева, искала Валеру Мухина. В этот момент Гриневич прилаживал к штанге более легкий диск, вполуха слушая нытье Димы Беляева, дескать, он способен выдержать вес посолиднее.

— Ты, может, и способен, а твои мышцы — нет, — отрезал Гриневич.

Дима вновь принялся что-то возражать, но тут раздался новый звонок, и Володя даже обрадовался — пререкаться с упрямым Беляевым ему совершенно не хотелось.

Голоса в трубке он не узнал, а когда услышал фамилию, весьма удивился. С чего бы вдруг? А потом удивился еще больше, потому как человек очень настоятельно просил его выйти на улицу для серьезного разговора. Ну, очень серьезного и совсем не терпящего отлагательств. Гриневич совершенно не ожидал, что этот человек в принципе может обратиться к нему, учителю физкультуры, и даже встревожился.

Он не просто вышел, а прямо-таки выбежал на улицу и с ходу спросил, что случилось, и услышал такое, отчего сначала обмер, а потом откровенно перепугался. Это был совершенно особый испуг, замешанный не на природной трусости, а на изумлении, на абсолютном непонимании, как следует реагировать на слова и поступки, чтобы реакция эта была правильной и однозначной. А реакция как раз такой и должна была быть — правильной и однозначной.

Володя, конечно, слышал, что люди время от времени попадают в подобные ситуации и воспринимают их по-разному: одни бегут им навстречу, другие — куда угодно, лишь бы подальше. Он немедленно захотел «подальше», но человек, который стоял рядом, не отпускал — в прямом и переносном смысле. Крепко держал за локоть, неотрывно смотрел в глаза и говорил, говорил, говорил…

Наконец он тоже что-то заговорил в ответ, типа того, что это совершенно невозможно, и на это есть масса причин, и вообще подобное предложение никак не согласуется с его принципами, и к этому надо отнестись с пониманием, и… В какой-то момент он вдруг остро осознал, что все его увещевания напоминают жалкий лепет, и мгновенно умолк, насупился, буркнул:

— Будем считать, ничего не произошло, мы вообще не виделись и не общались. Ладно?

— Нет!

Человек еще крепче сжал Володин локоть, сделал резкое движение вперед… Гриневич только успел хватануть ртом воздух, который тут же застрял в горле, вытаращил глаза и так простоял с полминуты, а когда опомнился, кинулся прочь, ощущая на спине прожигающий взгляд.

Нет, он не мог рассказать об этой встрече никому — не то что следователю, но даже Зойке. Особенно сейчас. И дело было не только в принципах, хотя и в них тоже. Володя категорически не хотел огласки, которая ударила бы прежде всего по нему самому, причем ударила бы сильно и одновременно со всех сторон. Как говорится в таких случаях, не бывает дыма без огня, и в дыму уже не разберешь: то ли у тебя украли, то ли ты сам украл.

Но какого лешего Зойка вознамерилась подставить Саранцеву? Как ей такое вообще в голову пришло?! Гриневич, конечно, знал Зойкину решительность, но, рассказав ей о своей беседе со следователем, и помыслить не мог, что она вот так все закрутит.

— Лизавета — это твоя палочка-выручалочка, причем единственная, — сказала Ляхова. — Если полицейские твои звонки проверят, то ее номер определят, поэтому все будет правдоподобно. Второй звонок они, естественно, тоже обнаружат… Но как-нибудь выкрутишься, скажешь, что номером человек ошибся или еще что-нибудь… Я так понимаю, что тот, кто тебе звонил, — въедливо заметила Зойка, — тоже не рвется афишировать встречу с тобой?

— Ну, наверное… — буркнул Володя.

— Значит, у тебя только один выход — алиби, которое тебе Лизавета даст. Иначе полицейские твою тайну все равно вытрясут. Они это умеют. Так что хоть на сей раз мозгами пошевели заранее, если не хочешь правды говорить. Не хочешь? Даже мне? — спросила Зойка с надеждой, впрочем довольно вялой.

— Не хочу. Даже тебе.

— Ну и дурак! — констатировала подруга.

— Сама такая, — мрачно парировал Володя. — А Лиза… это вообще… слов нет! Как она согласилась, а? Или ты ее каким-то образом заставила? — Гриневич посмотрел с подозрением, но Ляхова лишь фыркнула:

— Ничего я ее не заставляла, просто обрисовала ситуацию. Я давно подозревала, что Лизавета — нормальная баба. Оказалось, правда, нормальная.

— И вот просто так решила влюбленной барышней прикинуться?

Ну не мог себе Володя этого представить. Никак не мог…

Он хорошо помнил появление Саранцевой в школе. На первый взгляд, миленькая девочка, за которой не грех и приударить. А уже на второй взгляд всякое желание пропало. Гриневич не любил женщин, которые походили на воспитанниц института благородных девиц, какими он себе их представлял, — подчеркнуто строгих особ с неизменно выверенными словами, жестами и поступками. Эдакие дамы в «мундирах», зануды, не отступающие от своих, подчас совершенно надуманных правил.

Вот именно такой он воспринимал Лизу. И жутко разозлился, узнав о Зойкиной авантюре. И страшно удивился, услышав, что «благородная девица» Саранцева в этой авантюре согласилась участвовать. И растерялся, потому что затеянную Зойкой игру надо было продолжать, а он пока не мог сообразить — каким образом.

— Позвони Лизавете, договорись, как будете в одну дуду дудеть, — распорядилась Зойка. — А то получится, кто в лес, кто по дрова. Все дело загубите.

— Дело… — поморщился Володя. — Глупость и гнусность.

— А ты бы хотел и на ежика сесть, и не уколоться? — язвительно поинтересовалась Ляхова.

…После ухода Зойки Володя примерно час думал, о чем же ему договариваться с Лизой, а потом выбрал самый простой и легкий способ — позвонил по телефону. Телефон, как хороший посредник, позволял каждому оставаться при себе — не надо было встречаться, смотреть друг другу в лицо, следить за жестами, предпринимать некие действия… Вполне достаточно было звуков, которые в любой момент могли прерваться короткими гудками.

Однако Гриневич успел произнести лишь: «Добрый вечер», — и Лиза тут же сказала:

— Володя, самое лучшее, если вы сейчас придете ко мне домой. Обсуждать подобные вещи по телефону не совсем правильно.

Она всегда обращалась к нему на «вы».

— Ну да… конечно… если вы считаете… — пробормотал Гриневич, тоже обращаясь к ней на «вы».

— Запишите адрес. — Прозвучало это так, словно она собралась продиктовать классу домашнее задание.

Всю дорогу он размышлял, по каким же правилам следует играть придуманную Зойкой игру, и у самого порога Лизиной квартиры вдруг сообразил. Раз Лиза решила его облагодетельствовать, то и он проявит себя благородным рыцарем. В конце концов, от него не убудет.

И все же начал он с другого.

— Мне не нравится Зоина затея. Вы себя поставите в неловкое положение.

— Я понимаю, — согласилась Лиза. — Но вы, когда защищали меня от тех ребят из десятого класса, поставили себя в очень сложное положение. Вас никто не заставлял за меня заступаться. А вы заступились. Я вам очень благодарна.

— О господи! Нашли о чем вспоминать, — попытался отмахнуться он.

Ну да, заступился, и весьма жестко, и вполне мог огрести большие неприятности за свои антипедагогические разборки. Но он тогда очень пожалел молоденькую учительницу и очень разозлился на малолетних беспредельщиков. Причем еще не ясно, чего было больше — жалости или злости.

— У меня хорошая память, — сказала Лиза. — К тому же я считаю, что вы очень приличный человек, и потому вам надо помочь. А кроме меня, в данном случае некому.

— Я попытаюсь выкрутиться сам.

— Нет-нет, — воспротивилась Лиза. — Не будьте самонадеянным. Это может плохо кончиться. — Она посмотрела на него, словно на ученика, упорно не желавшего готовиться к экзамену, и добавила: — Я кое-что придумала.

Ее придумка была простой, логичной и при этом такой, что Володя смутился.

— О вас будут сплетничать все, кому не лень, — предупредил он.

— Я умею быть выше сплетен, — с подчеркнутым достоинством ответствовала Саранцева и даже голову гордо вскинула.

Ее голова едва доходила Володе до плеча, и ему вдруг очень захотелось погладить ее по светлым, затянутым в узелок волосам. Но он удержался, произнес с улыбкой:

— Я тоже кое-что придумал. Я стану за вами ухаживать. Ведь это же совсем будет плохо, если ваше чувство останется безответным.

Она мгновение подумала и кивнула:

— Конечно, так будет выглядеть приличнее. Но… если вам это очень сложно… тогда вполне можно обойтись.

— Нет, мне не сложно, — заверил Володя и подумал, что еще утром ему бы и в голову не пришло ухаживать за Лизой Саранцевой, а вот теперь придется.

В какой-то момент Орехову показалось, что ему в уши вставили трещотки, отчего в ушах перепутались все звуки, а в голове — все мысли. Сплошной шум, стрекотание и сумятица.

— Стоп! — скомандовал он, и захлебывающаяся словами Капитолина Кондратьевна Бабенко мгновенно захлопнула рот. При этом ее глаза-бусинки перепуганно уставились вовсе не на Орехова, а на Киру Анатольевну.

Рогова то ли успокаивающе, то ли ободряюще кивнула секретарше и строго посмотрела на Бориса Борисовича. Этот взгляд мог означать все что угодно, в том числе и неудовольствие: кто позволил постороннему, пусть даже и полицейскому майору, командовать в директорском кабинете директорской секретаршей?

Орехов, однако, в подобные тонкости вникать не стал. Его сыновья не учились в Двадцатой гимназии и ему было глубоко наплевать на начальственные, а тем более секретарские, эмоции.

— В общем, так. Сейчас вы, Капитолина Кондратьевна, начнете все сначала, спокойно, без всякого там… — он покрутил в воздухе пальцами, пытаясь наглядностью заменить никак не приходящее на ум приличествующее выражение, и все-таки нашел: — Ажиотажа. А то вы вся в волнениях, а я без всякого внятного понимания.

— Как же мне не волноваться?! — вскинулась Бабенко.

— Что же тут непонятного?! — добавила Рогова.

— Многое непонятно, а потому, как я уже сказал, с самого начала. И лучше — четко отвечая на мои вопросы.

— Спрашивайте, — разрешила за секретаршу Кира Анатольевна.

— Да-да, — поддакнула Капитолина Кондратьевна.

— Значит, сегодня утром вы отправились в школу к восьми часам?

— Я всегда прихожу к восьми. Чтобы перед Кирой Анатольевной… Она придет, а я на месте. Так полагается, и вообще…

— Но сегодня я Капитолину Кондратьевну опередила, — внесла справку Рогова.

— Я не знала, что Кира Анатольевна придет раньше. Честное слово, не знала! — принялась оправдываться секретарша. — А то я тоже могла бы пораньше. Мне совсем не трудно…

— Ладно, вам не трудно, никто и не сомневается, — пресек ненужные объяснения Орехов. — Давайте дальше. Вы часто идете в школу мимо вон того здания? — Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым четко просматривалась девятиэтажка из красного кирпича.

— Я всегда, — с нажимом произнесла Капитолина Кондратьевна, — хожу мимо того здания. Уже лет тридцать. Как здание построили, так я мимо него и хожу. Там всегда дорожка есть. И зимой, и летом…

— И дорожка эта аккурат рядом с дворницкой?

Не дожидаясь утвердительного ответа, Орехов поднялся со стула, двинулся к окну и принялся с интересом разглядывать сквозь стекло часть дома, где в самом торце под металлическим козырьком виднелась лестница, спускающаяся в полуподвальное помещение. Рядом с лестницей был заасфальтированный «пятачок», который пересекала узкая дорожка.

— Там у дворников свое помещение. Как дом построили, так дворники там свои метла с лопатами и держат. Я когда в школу иду, часто вижу, как они из своего подземелья выбираются. Сейчас там такой жуткий тип работает — лохматый, бородатый… Ну прямо Бармалей!

Капитолина Кондратьевна неприязненно скукожила напомаженное личико, отчего личико тут же стало похожим на скомканную в шарик бумажку.

«А ей хорошо за шестьдесят, — отметил Орехов. — Однако шустрая, бойкая и глазастая. Очки вон не носит, а все видит, все замечает…»

— Значит, проходя мимо дворницкой, прямо около лестницы, на асфальте, вы и заметили этот брелок?

Он взял с директорского стола овальную пластину из светло-серого металла. На одной стороне пластины был выгравирован портрет солидного мужчины, а на другой — надпись: «Уважаемой Галине Антоновне от И. Парова». С припаянного колечка свисала оборванная цепочка.

— Этот брелок Галине Антоновне подарил на пятидесятилетие один наш выпускник, Иван Паров, — сочла нужным пояснить Рогова. — Иван его сам сделал из серебра и выгравировал тоже сам. Если вы обратили внимание, — Кира Анатольевна глянула на Орехова с едва заметным превосходством, — здесь изображен портрет Менделеева. Довольно известный портрет…

— Не помню я, как Менделеев выглядит, — равнодушно отозвался майор. — А что он чемоданы хорошие делал, помню. По радио недавно слышал.

Похоже, сама Рогова про чемоданные увлечения великого химика ничего не знала, а потому заостряться на этой детали не стала, лишь неопределенно повела плечами и добавила:

— Брелок висел на мобильном телефоне.

— Да-да, — закивала Капитолина Кондратьевна, — я потому и внимание обратила. Сразу как глаз упал, так сразу и поняла: ее, Галины Антоновны. Ну точно ее, не спутаешь.

— А что вдруг у вас глаз-то упал? — полюбопытствовал Орехов. — Шли себе шли, давным-давно тропкой протоптанной, явно каждую соринку под ногами не разглядывали… Да и не под ногами даже, а так, в сторонке… Понимаю, коробка была бы здоровенная или еще чего-нибудь сильно приметное, а то — брелок… Мелочь вещица.

— Так я всегда… Я все… — Секретарша явно растерялась, завертела головой, словно курица, потерявшая любимого цыпленка, закудахтала встревоженно: — Вы думаете, я обманываю?.. Вы на что намекаете?..

— Да не на что я не намекаю! Просто удивляюсь.

— И напрасно удивляетесь! — торжествующе заявила Рогова. — Вам бы в полицию такую, как наша Капитолина Кондратьевна! Вы бы ни одну мелочь не потеряли! Ни одну улику не упустили бы! Она на все обращает внимания, все подмечает! Талант у нее!

— Ой, ну что вы!.. — то ли засмущалась, то ли закокетничала обладательница таланта. Она уже не волновалась, не тревожилась, напротив, поддержка дорогой начальницы ее явно вдохновила. — К тому же я ведь не просто шла, я остановилась буквально рядом с этим местом, — продолжила секретарша с радостью человека, обнаружившего, что у него, оказывается, есть стопроцентный козырь. — Мне позвонили, я стала в сумочке искать телефон и остановилась.

— Ну да, конечно, в женской сумочке искать телефон — это уж точно не на бегу, — хмыкнул майор.

— Мне звонила Кира Анатольевна, — отчего-то с укоризной произнесла Капитолина Кондратьевна.

Похоже, разговор на бегу с директором она считала если уж не должностным прегрешением, то по меньшей мере нарушением этики. Орехов явственно представил, как подобострастная секретарша при звуке директорского голоса замирает на месте и вытягивается во фрунт. Получилось довольно забавно: по стойке «смирно» напротив дворницкой.

— Все именно так, — сочла нужным подтвердить Рогова. — Я звонила Капитолине Кондратьевне, мне нужно было удостовериться, что она скоро появится на работе. У меня было к ней срочное дело.

— Я сказала Кире Анатольевне, что уже на подходе, и вот тогда увидела этот брелок. Может, я бы и не увидела, если бы не остановилась. А тут остановилась и…

— Понятно, — перебил Орехов. — Пойдемте, покажете, где именно эта штуковина лежала.

Капитолина Кондратьевна мгновенно испугалась:

— Пойти туда?! А вдруг там убийца? Увидит и выстрелит?!

— Из чего выстрелит? — не без ехидства поинтересовался майор. — Из отвертки? Так мы ее конфисковали. Или, думаете, в дворницкой не склад лопат, а схрон оружия?

— Я не знаю… — пролепетала секретарша.

— Перестаньте, Капитолина Кондратьевна! — на сей раз перебила Рогова и, окинув Орехова взглядом героя, идущего на бой, скомандовала: — Вперед!

— Эко вы, однако… — подивился майор.

— Вот именно так! — припечатала директор. — А чтобы никто особо не волновался, — бросила она в сторону секретарши, — возьмем нашего школьного охранника. Между прочим, — кинула она на сей раз в сторону майора, — у нас вполне профессиональные охранники. На безопасность гимназии мы средств не жалеем.

— Ну-ну… — хмыкнул Орехов. — Безопасность у вас, конечно, на высоте.

Рогова промолчала, лишь поджала губы и первой двинулась к выходу.

Дорожку вдоль торца дома покрывал плотный слой жухлой листвы вперемешку с сухими веточками, зато асфальтовый «пятачок» около лестницы, ведущей в дворницкую, был хоть и выщербленным, но довольно чистым. Ответственные за дворовый уход, похоже, вход в собственную обитель считали необходимым содержать в надлежащем порядке.

— Значит, вот здесь брелок и лежал? — Орехов спустился на две ступеньки.

— Нет-нет, — поправила Капитолина Кондратьевна, — он лежал возле ступенек, на асфальте. А я вот здесь остановилась, буквально напротив.

— Поня-я-я-тно…

Орехов поозирался, но глаз ни за что не зацепился. «Пятачок» как «пятачок», и ступеньки как ступеньки — довольно старые, по краям местами отколотые, но в общем ничего особенного. Он двинулся вниз и уперся в металлическую дверь, подергал за ручку — дверь была заперта.

— Дворники, наверное, во дворе, — подала голос Капитолина Кондратьевна.

Орехов обернулся и на мгновение ему показалось, что за спиной крошечной секретарши полыхнуло пламя. Он даже вздрогнул и тут же чертыхнулся. Пламенем оказался огненного цвета плащ, трепыхающийся фалдами на весьма высокой девице. Девица тряхнула кудрями, почти сливающимися по цвету с плащом, и крикнула:

— Эй! Мужчина! Потеряли что, или в гости ломитесь?

При этом она обвела веселым взором всю компанию, глянула сверху вниз на Капитолину Кондратьевну и хихикнула.

— А у вас что за любопытство? — Кира Анатольевна уставилась на девушку и поморщилась.

— Так как же? — изумилась огненная. — Целая делегация — и к дворникам! Но в доме этом вы не живете. Жили бы, тогда еще понятно. Хотя и непонятно совсем. Убирают во дворе хорошо, потому жаловаться не на что.

— А если благодарить? — поинтересовался Орехов, выбираясь на асфальтовый «пятачок».

Девушка расхохоталась — искренне и с явным удовольствием.

— Ага! Благодарить! Да еще с цветами! Простое «спасибочки» сроду никто не скажет.

— А вы… — Орехов подошел поближе, подвинув локтем замершую на месте секретаршу, — здесь работаете?

— Я на улице работаю! Вкалываю и в дождь, и в снег, и в жару лютую! — продолжала непонятно чему радоваться девушка. — А здесь у меня склад! Ценностей — у-у-у… полные сундуки!

— Так вы — дворник?

— Дворник — Арнольдыч. А я — дворничиха! — сообщила девушка, тряхнула головой, полыхнула огнем волос и спросила: — Так вы кого ищете-то у нас?

— Так вас и ищем. — Майор пошевелил усами, из-под усов выкатилась добродушная улыбочка.

— Вера. — Откуда-то из фалд плаща выскользнула ладонь, покрытая веснушками.

Орехов глянул на ладонь и вновь шевельнул усами. Надо же, дворничиха и впрямь рыжая, а он думал, крашеная. Хотя какая разница?

— Борис Борисович, — он тряхнул крепкую ладонь.

— Вера, — повторила дворничиха и уставилась на остальных членов делегации.

— Они со мной, — быстро проговорил майор и бросил многозначительный взгляд в сторону Роговой. Та понимающе повела бровями. Капитолина Кондратьевна почему-то спряталась за спину директрисы. Охранник, облаченный в подобающую униформу и преисполненный невозмутимости, даже не шевельнулся.

— А зачем я вам понадобилась? — На охранника Вера глянула с особым интересом.

— Затем, что любопытствуем, — вкрадчиво начал Орехов, — не находили ли вы здесь поблизости мобильный телефон?

— Находили, — подтвердила дворничиха. — Арнольдыч находил. Вот прямо тут, под ногами валялся.

— И где он?

— Арнольдыч?

— Да нет же, телефон.

— Так отдали. Почти тут же и отдали. Парень пришел, спрашивал, сильно расстроенный был. У него там куча нужных номеров была забита. Очень радовался, что мы нашли и отдали. За коньяком обещал сбегать, даже не за водкой! Но я коньяк не люблю. И водку тоже. А Арнольдыч вообще в рот не берет.

— И когда этот парень приходил?

Вера задумалась, даже губами зашевелила, потом вздохнула:

— Точно не скажу. Больше месяца назад — примерно так. — И тут же насторожилась: — Если вы думаете, не его телефон, то это вы напрасно. Арнольдыч хорошо проверил. Он такой, Арнольдыч, дотошный. Он и приметы выспросил, и номер телефона — все сошлось.

— Да нет, — досадливо отмахнулся Орехов. — Я не про тот телефон спрашиваю, который месяц назад. Я про телефон, который… — Он на мгновение замолчал, прикинул: лестница в дворницкую довольно чистая, асфальт рядом — тоже, брелок обронили явно рано утром, иначе дворники бы заметили. Хотя Вера только что пришла, а этот Арнольдыч… Где он, кстати? На участке трудится? — Телефон, скорее всего, самое позднее несколько часов назад обронили, — сказал майор.

— Я не видела, — помотала головой дворничиха. — Может, Арнольдыч нашел?

— А где он?

— Работает, — с уважением произнесла Вера. — Арнольдыч — молодец! Его ценят.

— Ну, не будем вашего молодца от дел отрывать. — Орехов подхватил Веру за локоть. — Если вы не возражаете, спустимся к вам, посмотрим, если нашел, то где-нибудь и положил. Или с собой взял?

— Да положил, наверное, — согласилась Вера. — Пойдемте, посмотрим, чего ж не посмотреть. Если что, я отдам. Нам с Арнольдычем чужого не надо.

Дворницкая выглядела, конечно, не как фирменный офис, но вполне достойно, потому что аккуратно.

Они явно хорошие дворники, отметил Орехов, любят порядок. Он огляделся, прикидывая, где же здесь укромные уголки. Как без них, если что схоронить надо? Вера, однако, двинулась прямиком к столу, выдвинула верхний ящик и, буквально как мальчишка, присвистнула:

— Да здесь целый мешок!

Она сунула руку в ящик, но Орехов руку ловко перехватил, отпихнул Веру в сторону, двумя пальцами подцепил целлофановый мешочек, сквозь который проглядывали мобильный телефон, медальон на цепочке и обручальное кольцо с гравировкой.

Все это было необыкновенно интересно, завораживающе, интригующе! Сомнительно, конечно, и даже немного неприлично, но совершенно точно — захватывающе! Настоящее приключение!

Ну что поделаешь, если у нее никогда не было настоящих приключений?

Лизу Саранцеву вечно от всего оберегали. От физических нагрузок, лишних волнений, злых людей и житейских проблем. Не так, чтобы очень сильно оберегали, а тем более — навязчиво, но постоянно и со всех сторон. Ну вот вызывала она именно такое, не часто встречающееся, стремление защитить и оградить, причем у людей совершенно разных и вне зависимости от пола.

Маленькая, слабенькая, беспомощная… Куколка, которую легко сломать и рядом с которой любой кажется сильным, уверенным, основательным. Ее всерьез не обижали даже самые пакостные личности, поскольку не было им в этом никакого интереса. Какой смысл слону обращать внимание на моську, тем паче что та даже не лает? Конечно, иногда случались инциденты, возникали проблемы (с теми же пацанами из десятого класса), но все это было как-то так… мелко, и опять же находились защитники — к примеру, тот же Володя Гриневич.

В детстве подобная ситуация казалась Лизе естественной. Повзрослев, она начала пытаться ускользать от ненужной заботливости, но откровенно противиться не решалась. Это выглядело бы глупо и неблагодарно. Сколько людей мечтают на кого-нибудь опереться, спрятаться за чужую спину, ей же это дается без всяких стараний — судьбу благодарить надо, а не кривиться.

Но… Невозможно быть куколкой до самой старости, особенно если у тебя вполне конкретные и отнюдь не «кукольные» интересы в жизни. Если в этой жизни ты хочешь быть состоявшимся, уважаемым человеком. И вообще хочешь в этой жизни ярких событий — таких событий, в которых твоя роль будет далеко не самой последней.

Ну конечно же Володя Гриневич страшно изумился ее решению разыграть этот спектакль. А еще больше изумятся все остальные. Вы только представьте: вся из себя воспитанная, интеллигентная, строгая учительница литературы вздыхает по учителю физкультуры, тайно назначает ему свидание и все такое прочее.

С ума сойти! Мелодрама про пылкую недотрогу. Еще два дня назад Лизе и в голову бы не пришло хоть краем коснуться подобной истории. Но вчера… Впрочем, поначалу она отреагировала именно так, как и должна была бы отреагировать воспитанная, интеллигентная, строгая… Даже не учительница, а просто приличная девушка. А потом отреагировала иначе.

В кои-то веки ей придется кого-то защищать. Быть не маленькой и слабенькой, а смелой и решительной. Не изображать из себя сильную, самостоятельную, предприимчивую, а вот такой и оказаться на самом деле.

Интересно. Завораживающе. Интригующе.

Настоящее приключение!

Она все придумала еще накануне. Множество прочитанных книг (причем не только из «обязательной классики», где ничего особо «закрученного» обычно не встречалось, но также из совсем необязательной детективно-любовной литературы) перетряхнулись в Лизиной голове, а в результате сложился новый сюжет — простой, где-то даже наивный, но весьма надежный.

Лиза зашла в приемную директора минут через десять после начала урока. В самое подходящее время, когда в школе относительное затишье и есть все шансы избежать ненужных посетителей.

Секретарша, которая обычно предпочитала пить чай в своем закутке за шкафом, на сей раз чаевничала прямо за рабочим столом и вид имела какой-то взбаламученный. При виде Лизы она встрепенулась и даже подалась вперед, словно намереваясь вскочить с места, что обычно делала исключительно при появлении начальства. Следы скромного застолья, однако, спрятать не попыталась, напротив, протянула Лизе вазочку с конфетами и при этом потерла пальцы в странном нетерпении. Зачем Лиза пожаловала, Капитоша не спросила, хотя, опять же обычно, подобные вопросы задавала. Все-таки «при исполнении» человек находится, следует интересоваться.

— Капитолина Кондратьевна, что-то случилось?

Вообще-то начать беседу Лиза намеревалась совершенно с другого.

— Ой! — Секретарша прижала цыплячьи ручки к груди, а затем острым пальчиком поманила к себе.

Лиза подошла, причем отчего-то на цыпочках.

— Ты не представляешь, — горячечно прошептала Капитолина Кондратьевна, — я нашла… — Маленькие глазки вдруг расширились, тщательно подкрашенные реснички захлопали, а губы сжались в узелок. — Нет-нет… — процедили секретарша досадливо, — ничего особенного…

Лиза посмотрела с сомнением. Капитолина Кондратьевна поерзала на стуле.

— Я пока ничего не могу тебе сказать. Ни-че-го! Это пока секрет. Не мой и не Киры Анатольевны, а совершенно чужой.

И она горестно вздохнула. Еще свой или Киры Анатольевны секрет она могла бы уберечь, но чей-то совсем чужой… Это было тяжким испытанием.

— Прекрасно вас понимаю, — произнесла Лиза самым наидушевнейшим тоном и присела на краешек стула. — Я тоже хотела с вами посекретничать… — Она придвинулась поближе к секретарскому столу. — Посоветоваться. Вы ведь у нас самая опытная…

— Да-да, конечно! — мгновенно оживилась Капитолина Кондратьевна и всем телом подалась вперед, едва не навалившись грудью на вазочку с конфетами. — Ты мне вполне можешь доверять. Я же тебя еще совсем девочкой знала. И ты меня с девочек знаешь.

— Потому я к вам и пришла, — заверила Лиза.

А к кому идти, если хочешь, чтобы твои слова перестали быть тайной?

— Я попала в очень сложную ситуацию.

— Тебя кто-то обидел? — немедленно отреагировала секретарша.

— Нет, это совсем другое. — Лиза опустила глаза и даже попыталась выдавить себе на щеки чуть-чуть дополнительного румянца, но до такого артистизма она явно еще не доросла, а потому румянец остался прежним — едва заметным, природным. — Я никогда не осмелилась бы в этом признаться, если бы не смерть Галины Антоновны.

Секретарша сглотнула слюну, как будто у нее, известной сластены, под носом покрутили большим куском торта.

— Дело в том, что полицейские подозревают совсем не того человека.

— А откуда ты узнала, кого они подозревают?! — поразилась Капитолина Кондратьевна.

— Как же? — удивилась в свою очередь Лиза. — Многие видели, что они терзали Володю Гриневича.

— Фу ты!.. — всплеснула руками секретарша и головой помотала, словно наваждение отгоняя. — Ну уж терзали! Беседовали, выясняли… Они со многими беседовали, — сообщила она со знанием дела.

— Беседовали со многими. А строго допрашивали только Гриневича, — поправила Лиза.

— Он дал повод. Всех подробностей я не знаю, — на лице Капитолины Кондратьевны промелькнула досада, — но он не только был в школе, когда убили Галину Антоновну, но и выходил из школы, где-то отсутствовал, а вот «где» — не признается. Более того! — Глазки-бусинки блеснули праведным возмущением. — Вроде бы поначалу он даже что-то нелепое врал, но его быстро поймали. Представляешь?

«Вот это да… — подумала Лиза. — Подробностей она не знает. Вполне достаточно знает. Как всегда, в курсе всего». Вслух же произнесла:

— Он вынужден был врать. Он никак не мог иначе.

— Почему?!

— Потому что он некоторым образом защищал мою честь.

— Честь?! Твою?!

— Вот именно.

— А в чем дело?!

Изумление и любопытство фонтаном вырывались из Капитолины Кондратьевны, обдавая Лизу живительными брызгами. Какая же она, Лиза, молодец! Как все правильно придумала! Вот теперь точно все получится!

— Володя выходил из школы, чтобы тайно встретиться со мной, — произнесла она покаянно.

— Тайно?! Зачем?!

— Я назначила ему встречу.

Секретарша недоуменно пожала плечами. Какие еще тайные встречи, когда чуть ли не каждый день можно встретиться в школе?

— Это была не совсем обычная встреча. Это было свидание… любовное.

Фонтан выдал очередную мощную струю.

— Мне Володя очень нравится… — Лиза потупила взор. — Больше чем нравится…

Глаза секретарши заблестели лихорадочным блеском.

— Влюбилась, что ли?

— В общем, да…

— А он?

— Он об этом ничего не знал. И даже не догадывался… До вчерашнего вечера. Ну, знаете, как бывает: скрываешь, скрываешь… а потом… Вот и я вчера вечером из школы пришла домой, чувствую, вот просто умру сейчас, если все не выясню… не поговорю…

Лиза даже не предполагала, что у нее такая богатая фантазия. И столько… лицемерия. Уж кем-кем, а лицемеркой она себя сроду не считала. Конечно, она все заранее обдумала: любая импровизация только тогда по-настоящему удачна, когда хорошо подготовлена. Где-то она вычитала это утверждение, где именно, не помнила, но была с ним согласна. Однако в действительности все оказалось еще лучше, еще убедительнее, чем во время «репетиции». Лиза приписала это вдохновению.

И впрямь, как не вдохновиться таким потрясающим слушателем! У Капитолины Кондратьевны не только глаза, но даже, кажется, уши увеличились раза в три.

— …В общем, вы понимаете, сколько я всего передумала. А потом решилась и Володе позвонила, попросила выйти на улицу, сказала, что буквально на несколько минут… Он очень удивился, но согласился… Он почему-то решил, что у меня что-то случилось… А у меня случилось… В общем, я ему сказала, что в него влюблена, но он этого не замечает, потому что я скрываю… И еще я сказала, что мне неловко от этого разговора, что очень глупо с моей стороны и что он может сделать вид, будто ничего не слышал и ничего не знает…

— А Гриневич? Он-то как? — нетерпеливо перебила Капитолина Кондратьевна.

— Ну-у-у… Ответил, дескать, все это для него полная неожиданность, он не знает, как реагировать, но пообещал никому ничего не говорить, все в тайне сохранить, чтобы не ставить меня в неловкое положение.

— Ну надо же, прямо рыцарь!

— Самый настоящий рыцарь! — подхватила Лиза. — Он потому полицейским и врал, что мне обещал молчать. Глупо, конечно, в нынешней ситуации…

— Глупо, — согласилась секретарша и, блаженно улыбнувшись, добавила: — Но очень романтично!

— И что теперь делать? — спросила Лиза грустно. — Может, мне тому следователю все рассказать?

— Все-все рассказать? — уточнила Капитолина Кондратьевна.

— А как по-другому? Иначе он не поверит.

— Ну да, — веско изрекла секретарша. — не станешь же говорить, будто вызвала Гриневича на улицу, чтобы обсудить какого-нибудь ученика или еще какие-нибудь школьные проблемы. Да-да, не будешь. Этот Горбунов не поверит.

— Не поверит, — вздохнула Лиза. — Хуже того — заподозрит еще какой-нибудь ужас несусветный.

Капитолина Кондратьевна завздыхала в ответ, в очередной раз поерзала на стуле, заскребла ноготками по крышке стола, потянулась губами к Лизиному уху.

— Ладно, — прошептала она заговорщицки, — я тебе тоже по секрету кое-что скажу. Я сегодня утром нашла убийцу.

От неожиданности Лиза даже ойкнула. Капитолина Кондратьевна прижала палец к губам и посмотрела торжествующе.

— Я сегодня утром в школу шла и около дворницкой в доме рядом нашла брелок от мобильника Галины Антоновны. Я, конечно, тут же к Кире Анатольевне, она вызвала полицейского начальника, который этим делом теперь занимается, майора Орехова из городского управления, и мы все вместе пошли к дворникам. Там женщина, обычная простецкая женщина, и мужик — весь лохматый, бородатый, в темноте такого встретишь, перепугаешься. Так вот у них в каморке обнаружили сам телефон, медальон и кольцо обручальное. В мешочке прямо в столе лежали!

— Дворники Галину Антоновну убили?!

— А кто еще, если у них ее вещи нашли? Только — тс-с-с! С нас майор слово твердое-претвердое взял, что мы — никому. Я бы тебе тоже — ни за что. Но коль у тебя такая ситуация…

«Вот Капитоше повезло, — подумала Лиза. — У меня “ситуация”, а у нее — повод поделиться информацией. Видать, сильно мучилась, что некому сболтнуть, да еще похвастаться своей помощью полиции».

Изумление как накатило, так и откатило, но при этом осталось сомнение: дворники — убийцы? Вот так просто? Странно… Потому что на самом деле очень даже непросто. Не в темном переулке убили, а прямо в школе. Или ей, Лизе, обидно, что так быстро закончилось «приключение», и ей уже не нужно никого защищать, и никакой ее моральный героизм тоже не нужен? Да нет же, ей не обидно, а совсем даже наоборот. Володе ничего не угрожает, и это хорошо, потому что Володя — очень даже приличный человек. Тот следователь, конечно, может о нем думать всякие разности, тем более повод был, но сама-то Лиза в Володе уверена. А иначе никогда бы не согласилась ему помогать, причем вот таким сомнительным способом.

— Так что ты можешь про Гриневича помалкивать, — все тем же заговорщицким шепотом разрешила Капитолина Кондратьевна. — Уж теперь-то его никто подозревать не будет.

— Я очень рада, — на сей раз совершенно искренне произнесла Лиза.

Хотела добавить: «Вы уж тоже никому не говорите», — но промолчала. Какой смысл? Скажет, не удержится. Было бы иначе, не пошла бы именно к Капитоше. Проболтается она, и в первую очередь директрисе. Уж ей-то доложит непременно.

— Вот кем, по-вашему, Казик, должен быть человек, которого зовут Альбертом Арнольдовичем?

— Дирижером, — мгновенно отреагировал Аркадий Михайлович.

— Почему дирижером? — удивился Орехов.

— У моего дедушки, профессора Киевской консерватории, был приятель дирижер, его звали Альбертом Арнольдовичем Айзенбергом.

— Еврей, конечно?

— Немец, представьте себе! Но буйный, крикливый, как десять евреев. Вот маленький такой был, щуплый, ему у дирижерского пульта всегда специальную скамеечку ставили, чтобы оркестранты не только его макушку лицезрели. А как начнет буйствовать и кричать!.. Боялись его все страшно. Хотя вполне могли смычком виолончели до смерти зашибить, причем с одного раза.

— Маленький буйный дирижер… ну-ну… — хмыкнул Орехов. — А вот теперь представьте: здоровенный, волосатый, бородатый мужик с метлой и лопатой.

— Баба-яга мужского рода?

— Дворник. Альберт Арнольдович Иванов.

— Какой фольклор! Смесь французского с нижегородским! Причем наследственная. Арнольд Иванов! Герцог из крестьян!

— Напрасно ехидничаете, — укорил Орехов. — Вы бы с ним пообщались. Какой там герцог! Царь-царевич, король-королевич! Я недавно президента банка допрашивал, так тот помельче смотрелся.

— А зачем вам дворник понадобился?

— Так вот по этому поводу я к вам и явился. А вы думали, мне вкусно поесть больше негде, кроме как у вас?

— Ну уж точно не в вашей полицейской столовой.

Слушать Казик умел, и не менее «аппетитно», чем предаваться чревоугодию. Со вкусом умел слушать, с искренним вниманием и удовольствием. Природная черта, ставшая профессиональной. Своим студентам он всегда говорил: «Не умеющий слушать психолог — это все равно что хромая балерина». Когда-то он еще любил приводить в пример немого певца, но потом сообразил, что сравнение неуместное: масса певцов даже «под фанеру» рот толком открыть не могли — недаром студенты хихикать начинали.

Борис Борисович Орехов на эту способность Казика попадался неоднократно, откровенничая порой сверх меры, потом себя корил, а затем почти всегда радовался. Потому что польза была.

Сегодня он явился к Аркадию Михайловичу с совершенно конкретной целью, с просьбой, если уж совсем точно, хотя начал с сытного обеда, а вслед за этим — с дворника Альберта Арнольдовича. По идее, этого царя-царевича с простецкой фамилией можно было бы и обойти, но Орехов решил: коль в очередной раз связался с Казиком, то нет смысла наводить тень на плетень. Тем паче что про дворника знают и директриса гимназии, и ее секретарша, и охранник. Орехов, конечно, строго-настрого наказал этой троице помалкивать, но веры им было мало. Особенно той щипаной курице, которой, похоже, никак не грозит куриная слепота. Надо же, какая глазастая оказалась!

— Значит, вот прямо в столе все вещи Пироговой и лежали? — уточнил Казик.

— Вера Дятлова, дворничиха, можно сказать, пальцем ткнула. Ну, не ткнула, разумеется, а просто в стол полезла. Дворники, оказывается, всегда туда все складывают.

— Получается, Дятлова об этом пакете ничего не знала.

— По крайней мере, она очень удивилась, обнаружив его. И потом утверждала, что видит это добро первый раз.

— И сразу на Иванова показала?

— Не показала. А сказала, что надо с Арнольдычем посоветоваться. Вот именно — посоветоваться, — подчеркнул Орехов. — Она Иванова просто Арнольдычем кличет, но как-то так… сильно уважительно. Этот Арнольдыч у Веры в большом авторитете. Он к ней тоже с почтением, но по-другому… покровительственно, что ли.

— И как посоветовались?

— Да преспокойненько. Когда пакет выложили, у этого Арнольдыча даже борода не шелохнулась. А борода у него во-о-т такая… — майор описал руками круг от ушей до пупа, — ею разом всю листву смести можно. Хмыкнул в эту бороду и заявил, что пакет утром рядом с дворницкой нашел. Взял и в стол сунул, даже особо разглядывать не стал. Дескать, что разглядывать, цацки там и телефон. Цацки ему вообще без надобности, а телефон и свой есть.

— В полицию, разумеется, отнести даже не подумал?

— Ну, вы, Казик, даете! Кто сейчас в полицию находки несет? — Орехов поморщился. — Нам в таких делах не доверяют.

— Это верно, — весьма неделикатно согласился Аркадий Михайлович.

— Верно не верно, — проворчал майор, — а только вполне может статься, что Иванов действительно цацки не трогал. Пакет брал, на нем его отпечатки пальцев. А на цацках и телефоне — ничего.

— Вообще ничего?

— Ни одного отпечатка. И на пакете тоже ни одного, кроме как самого Иванова.

— Это настораживает.

— Конечно, настораживает. На идиота Иванов не похож. На пьяницу и забулдыгу тоже. Говорят, работник он хороший, водку вовсе не потребляет. А вот на бандита с большой дороги сильно смахивает, это точно. Ему бы в кино сниматься, причем без грима. Но внешность к делу не пришьешь, а если пришьешь, то уж больно гнилыми нитками. Допустим, Иванов действительно учительницу на тот свет отправил. А зачем? Чтобы безделушки стащить? Тоже мне, богатство учительское! Ну ладно, положим, стащил. И все свои следы на безделушках подтер. Тогда почему на пакете оставил? И положил чуть ли не на видное место? Нелепо как-то. По идее должен был бы хорошо припрятать.

— Припрятать должен был, — согласился Казик. — Но это в том случае, если он имеет отношение к смерти Пироговой. А если действительно нашел пакет около дворницкой, то зачем прятать? Люди утерянные вещи тоже редко ищут, разве что документы. Не только полиции не доверяют, но и друг другу.

Орехов кивнул, пригладил несуществующие волосы на голове, потер густые усы, произнес задумчиво:

— Иванов утверждает, что нашел пакет в половине седьмого утра. Он в это время всегда на работу приходит. Вера Дятлова божится, что накануне пакета в столе точно не было. Она в районе десяти вечера приходила в дворницкую, направление в поликлинику там забыла, в столе бумажка лежала. Мы ее как раз встретили, когда она от врача возвращалась. Конечно, Дятлова — свидетель сомнительный, но, если правду говорит, пакет около дворницкой появился либо ночью, либо рано утром. Причем без единого отпечатка пальцев! Из чьего-то дырявого кармана он, что ли, выпал?

— А пакет был целый?

— Целехонький.

— Тогда как брелок на дороге оказался?

— Иванов говорит, что вообще не видел эту штуковину.

— А секретарша увидела.

— Так у нее же глаз — алмаз! Все видит, все сечет! Опять же остановилась она, по телефону разговаривала, так что тут ничего странного.

— Странно, как и зачем вещи Пироговой у дворников оказались. Вы ведь, насколько я догадываюсь, Иванова не очень-то подозреваете?

— Я же вам сказал: на идиота он не похож. И на народного артиста тоже. Ничего такого-эдакого он из себя не изображал, святую невинность не корчил. Когда мы как следует расспрашивать принялись, он сообразил, что это в связи с учительницей. Про убийство-то вся округа слышала. Уж не знаю, сильно он пуганулся или не очень, но фасон держал. Не дергался, не паниковал и в показаниях не путался.

— Ну, вы прямо психолог! — отдал должное Аркадий Михайлович.

— Бросьте вы! — отмахнулся Орехов, хотел что-то добавить, но в этот момент в районе его живота затрезвонил телефон. — Слушаю, — буркнул он в трубку и буквально через несколько секунд спросил: — Это точно? — Затем нажал на кнопку отбоя и сказал, обращаясь к Казику: — Новый следок обнаружили. Хлипенький, маленький, но для дела пригодный. На обручальном кольце, с внутренней стороны, есть часть отпечатка пальца. Кольцо широкое, вот отпечаток более-менее внятно и прорисовался.

— Насколько я понимаю, — предположил Казик, — к дворнику Арнольдычу этот отпечаток отношения не имеет?

— И к дворничихе Вере тоже. Не их это следы. И не Пироговой, вот так-то. Чужой след! Того, кто цацки тщательно протер, а на внутренней стороне кольца то ли не сообразил, то ли забыл.

— Получается, пакет кто-то либо случайно обронил, либо специально подбросил.

— Не получается, — поправил Орехов с каким-то странным злорадством. — Насчет «случайно обронил» не получается. Вы же сами об этой висюльке на телефоне говорили. Все вещи в целехоньком пакете, а брелок — отдельно. Это как?

— Да, не получается, — согласился Аркадий Михайлович. — Брелок висел на телефоне. Телефон оказался в пакете, который нашел дворник, а брелок — на земле, где его обнаружила Капитолина Кондратьевна Бабенко. Или брелок оторвался, кто-то бросил пакет, а следом брелок?

— Снова не получается. — Майор покачал головой. — Дворник Арнольдыч утверждал, что ничего, кроме пакета, не было. Пакет валялся на верхней ступеньке лестницы. Брелок же нашли примерно в полутора метрах, причем не где-нибудь в траве, а на асфальте. Дворник бы его заметил, по крайней мере он так говорит.

— Значит, сначала был брошен пакет, а позже — брелок.

— Думаю, и пакет, и брелок были не брошены, а подброшены, — уточнил Орехов. — Избавиться от ненужных вещей можно гораздо более надежным способом. Да хотя бы в канализационный люк спустить. Тем более что никакой спешки не было. После того как обнаружили мертвую Пирогову, сутки прошли. А с момента ее смерти и вовсе целый день и две ночи. Вот только зачем выбросили рядом со школой и почему дворников выбрали?

— Милейший Борис Борисович! Вы задаете странный вопрос. — Казик улыбнулся, посмотрел многозначительно.

Майор фыркнул:

— Ничего не странный.

— Дело не просто в дворниках, — продолжил Казик все с той же улыбочкой и тем же взглядом. — Дело в самой дворницкой! Выбрали место, мимо которого каждый день, в одно и то же время ходит на работу Капитолина Кондратьевна Бабенко. Дама, которая всегда и все замечает.

— Вы считаете, на то и расчет был, чтобы Бабенко брелок обнаружила?

— Мне так кажется.

— Понеслась бы к свой директрисе, а та вызвала меня, а я бы все остальное отыскал?

— Это как раз совсем необязательно. В пакете все-таки ценные вещи лежали, дворник мог на них позариться, отнести куда-нибудь, припрятать, никогда бы не нашли. Нет, с этим Арнольдычем вам, думаю, просто повезло. Но в любом случае вы бы и его, и Веру Дятлову заподозрили.

— А зачем? Ну вот ответьте мне: зачем все это? По ложному следу пустить?

— Естественно!

— Ничего не естественно. — Орехов потер усы. — Если Пирогову хотели ограбить, нечего было вещи выбрасывать. Если вещи взяли для отвода глаз, выбрасывать их возле школы было глупо. Тем более этой Бабенко под нос, по сути, подсовывать. Еще этот звонок директрисы исключительно вовремя… Или вы подозреваете, что Рогова могла специально позвонить?

— Нет, — покачал головой Казик, — я это не подозреваю, потому что тогда надо саму Рогову заподозрить в убийстве, а это маловероятно.

— Да? И почему же? Мотива не видите?

— Борис Борисович, голубчик! Поверьте мне как психологу: даже если бы Кира Анатольевна была самой страшной преступницей, она бы убила Пирогову где угодно, но только не в собственной гимназии. Неужели вы не видите, какая она амбициозная дама? Для нее убийство в гимназии — это удар по репутации, а за свою репутацию она действительно кого угодно убьет.

— В общем, вы правы. — Майор вновь принялся теребить усы, подгоняя привычным способом мыслительный процесс. — Звонок — это, похоже, совпадение. А вот то, что груз сбросили возле школы… — Он поводил взглядом по столу с остатками обеда, сунул в рот кусок буженины, тщательно прожевал и подытожил: — Кому-то очень хочется, чтобы мы копали прежде всего вокруг школы, а больше ни в какую сторону и не смотрели.

— Но этот кто-то, — Аркадий Михайлович пододвинул поближе к Орехову тарелку с бужениной, — очень даже неплохо знает привычки секретарши. В том числе ее ежедневный маршрут. И еще… — Он выдержал паузу: — Положим, ограбление — всего лишь инсценировка. И есть какая-то очень веская причина, чтобы лишить жизни учительницу химии, причем непосредственно в школе. Но тогда я задаю вопрос: куда делись кольцо с рубином и кондуит Пироговой? В найденных вами вещах их нет.

— Ну да, ну да… у меня это из головы выпало, — признался Орехов и даже шлепнул рукой по этой самой голове. — Нет ни тетрадки с грехами школяров, ни кольца с красным камнем. — Потом несколько секунд помолчал и сказал: — Я ведь к вам, Казик, зачем явился? Я ведь вас попросить хотел. Надо мне, чтобы вы не просто в школе потолкались, но и конкретно с одним человеком потолковали. С Борзенковым Сергеем Игнатьевичем. Он там завуч. В школе полвека работает. Пирогову с девочек знает и вообще все про школу знает. Человек он, говорят, умный, приличный… Я бы сам с ним пообщался, но он… в общем, со своими принципами. Тоже честь мундира и все такое прочее… Боюсь, откровенного разговора у нас не получится, а вы по этой части большой мастер.

— Благодарю душевно за комплимент. За высокую оценку моих скромных способностей. Не особо вы на это щедры, — усмехнулся Казик.

— Да бросьте вы прибедняться, — отмахнулся майор.

— Что поделаешь, национальная черта.

— Идиотизм какой-то и полное безобразие! — вслух произнес Володя Гриневич и с отвращением посмотрел в зеркало.

Собственное отражение действительно не впечатляло — лицо, перекошенное в одну сторону, с надутой щекой, по которой елозила электробритва, и при этом мрачное и раздосадованное.

— Конечно, безобразие, — согласилась мать, остановившись около полуоткрытой двери в ванную. — Я давно тебе предлагала купить новую бритву, а не драть кожу этой столетней. Здоровая кожа — это ведь не только для женщин важно. Кожа очень многое может рассказать о состоянии организма, а поврежденная кожа — это тебе не просто эстетика, это…

— Да-да… — рассеянно отозвался сын, не оборачиваясь.

— Не «да-да», а слушай, что тебе говорит врач.

— Я слушаю, — все так же рассеянно сообщил Володя, неприязненно взирая на самого себя.

— Ничего ты не слушаешь! — поставила диагноз мать. — А мы, в конце концов, можем позволить себе хорошую бритву. Это ведь не «мерседес».

«Мерседес» для Володиной мамы, участкового терапевта, был вершиной богатства. А «жигули» — признаком материального достатка. Достаток в виде «жигулей» имелся, правда, машине уже десять лет исполнилось, но это ничего не значило, потому как мотор урчал, колеса крутились, тормоза тормозили — а чего еще надо от автомобиля? Так что, подсчитав общую зарплату учителя и врача, мать вполне взвешенно изрекла: «Мы можем себе позволить».

— При чем здесь бритва? — сообразил наконец Володя, совершил окончательный объезд щеки и нажал кнопку выключения. — Меня и эта устраивает. Я к ней привык. Если хочешь, кожей прирос.

— Но ты же сам сказал про безобразие? — слегка возмутилась мать.

— Это не про бритву!

Он с силой выдернул вилку из штепселя (чего обычно никогда не делал, памятуя о древности электроприбора), хотел добавить: «Это про жизнь», — но ничего подобного, разумеется, не добавил. Мать бы тут же принялась расспрашивать с дотошностью очень ответственного врача, а ничего объяснять ей не следовало. Разволновалась бы, распереживалась… Мать очень ответственно относилась не только к своей работе, но и к этой самой жизни, особенно сыновней.

Володя маму любил и берег, особенно с того времени, как ушел отец, а случилось это двадцать лет назад, Володя как раз закончил третий класс. Своего родителя он больше никогда не видел, ничего о нем не знал и узнать не пытался. Никаких таких мальчишеских комплексов на сей счет не имел, мама считала, что это прежде всего благодаря спорту, куда Володя был отдан в раннем возрасте согласно традициям спортивной гимнастики. Возможно, мама считала справедливо, что комплексовать ему было некогда, опять же общения с тренером Иваном Сергеевичем, человеком столь же жестким, сколь и добрым, вполне хватало для «мужского влияния». Впрочем, не исключено, дело было совсем в другом — отец всегда стоял несколько в стороне и от жены, и от сына, так что Володя привык к его номинальному присутствию и очень легко пережил его реальное отсутствие.

— Может, ты влюбился? — со смесью настороженности и надежды спросила мать, и Володя весьма выразительно хмыкнул.

Вот уж в самую точку! Что верно, то верно, с маленькой, однако, поправочкой. Не влюбился, а приготовился изображать влюбленность — с целеустремленностью профессионального спортсмена и убедительностью артиста из погорелого театра.

— Я не понимаю, что здесь смешного, — обиженно проговорила мать. — Тебе тридцать лет, а я, кажется, тебя никогда не ограничивала…

И это тоже было в самую точку. Что верно, то верно, никогда не ограничивала — умная женщина, всегда помнила про запретный плод.

— Я не влюбился, — сказал Володя и запнулся.

«Вот и первый прокол, — подумал он. — А дальше будут идиотизм и полное безобразие».

Разумеется, он знал, что такое влюбленность — в тридцать лет все-таки положено. Но как ее изображать, не знал. Когда он пару раз влюблялся, все получалось само собой, и он не предполагал, что нужно четко запомнить последовательность действий, дабы при надобности казаться убедительным. Никогда ему не требовалось казаться.

Мать махнула рукой и ушла на кухню, откуда через несколько секунд крикнула:

— Иди завтракать! Тебе на работу когда?

— Скоро!

Володя вновь посмотрел в зеркало, уже без отвращения, но все с той же усмешкой, в которой была изрядная доля презрения — к самому себе.

Ну да, все придумала Зойка. Так это ж ты ей жалился, а она уже среагировала. Или ты сомневался, что среагирует? Не сомневался. Только не предполагал у нее такой богатой фантазии. Или наоборот — бедной. Ничего, кроме банальной любовной истории, придумать не смогла. А ты, Гриневич, повелся. А все потому, что собственные придумки даже банальностью не назовешь — просто глупостью. За водичкой, видишь ли, бегал, деньги забыл, проветривался непонятно зачем. Взопрел от воспитательного процесса в тренажерном зале!

А Саранцева какова? Кто бы мог представить… Благородная девица! Ради совершенно чужого человека своей благородной девичьей чести не пожалела. Хотя чего уж тут такого-эдакого, никто на ее девичью честь покушаться не собирается, и Володя в первую очередь.

И вообще, не виноват он, что та окаянная встреча состоялась (причем поблизости от кабинета химии, в закутке, где обычно гимназисты тайно курят) примерно в то же время, когда Пирогову убили. Он ничего не знал и ничего не видел, а потому и не виноват ни в чем. Просто вляпался самым идиотским образом в гнусную историю, а теперь его готовы спасти две женщины, одна — своей банальной фантазией, а другая — девичьей честью. И он вроде как на все согласен. Вот ведь что особенно противно.

— Так ты собираешься завтракать? — вновь призвала мать, третья женщина, которая настойчиво пыталась о нем побеспокоиться.

— Да, сейчас! Звонок только один сделаю, — откликнулся Володя и пошел в комнату за телефоном.

Лиза не откликалась довольно долго, он даже решил, что не откликнется вообще, наверное, у нее урок — Володя понятия не имел, когда у нее занятия. И в тот момент, когда он уже решил нажать «отбой», услышал:

— Алло.

— Лиза, это Гриневич, — тихо проговорил он в трубку и оглянулся на закрытую дверь. Не хватало еще, чтобы в самый ответственный момент эту дверь распахнула мать. Хотя с чего бы? Вот уже лет пятнадцать мать извещала о своем появлении предупредительным стуком.

— Я слушаю, Володя, — отозвалась Саранцева очень спокойно и подчеркнуто вежливо.

— Лиза… в общем, я тут решил… Не надо ничего.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах. Зойкина идея была дурацкой. Но она хотела как лучше, она из самых лучших побуждений… — заступился Гриневич за подругу. — Только не надо ни ее идеи, ни вашей затеи.

— Благими намерениями выстлан путь в ад? — уточнила Саранцева учительским тоном.

— Вот именно, туда и выстлан, — хмуро подтвердил Гриневич.

— Я полагаю, в данном случае вы ошибаетесь.

— Да ничего я не ошибаюсь!

Ее тон выбивал из колеи и тем раздражал. Она что, ничего не понимает? Или геройствует? Надо же, какой героизм! Спасение утопающего! Плаваю плохо, но в воду кинусь и желательно в ледяную, чтобы уж точно медаль на грудь получить.

— Я не ошибаюсь, — повторил Володя сквозь зубы. — Я просто не хочу вас ставить в дурацкое положение. И не хочу, чтобы вы там что-то такое изображали. Да и не получится у вас ничего. И у меня не получится. Мы же с вами не народные артисты. По крайней мере, я точно не артист, и даже не из погорелого театра, — озвучил он сравнение, которое уже приходило ему на ум.

— Поздно, — все с тем же ледяным спокойствием сообщила Лиза. — Я уже успела посекретничать с Капитолиной Кондратьевной. Так что нас с вами наверняка обсуждает половина школы.

— Да-а?.. — Володя тяжко вздохнул. — Тогда, конечно…

А что еще он мог сказать? Если Капитоша в курсе, значит, все. Хорошо, если его появление в гимназии не будет встречено вальсом Мендельсона.

С завучем Двадцатой гимназии Сергеем Игнатьевичем Борзенковым Казик не был знаком, а потому мог позволить себе в общении любую фантазию. Он всегда легко и, как правило, успешно завязывал знакомства, не просто выстраивая четкую линию поведения, а подчас выписывая самые замысловатые узоры. Человеку, который видел Казика впервые, Аркадий Михайлович был способен напеть множество всевозможных песен, навешать на уши килограммы лапши и при этом выглядеть вполне убедительным. Откровенно говоря, иногда Казик это делал без всякого умысла — исключительно из любви к искусству.

Для Сергея Игнатьевича он придумал спектакль с незамысловатым, но очень похожим на правду сюжетом о психологе, который случайно оказался свидетелем преступления и теперь считает своим профессиональным долгом помочь людям, хорошо знавшим жертву этого самого преступления, обрести душевное равновесие. Почему вдруг с подобным намерением он пожаловал именно к Борзенкову? Да все очень просто. Сергей Игнатьевич — патриарх гимназии, самый опытный и глубокоуважаемый в коллективе, к тому же отнюдь не рядовой педагог, а заместитель директора по учебной работе.

Как не поверить подобному объяснению?

Однако Борзенков не поверил. Причем с первых же минут. Покачал седой головой, не то грустно, не то смущенно улыбнулся и сказал:

— Аркадий Михайлович, уважаемый, мне скоро семьдесят пять лет. Это, конечно, не глубокая старость, но, согласитесь, это уже почтенный возраст. Я пришел работать в школу, когда вас еще на свете не было. Не обижайтесь, пожалуйста, но я наслушался столько историй — и от детей, с их богатой фантазией, и от взрослых, с их весьма приземленным воображением, — причем историй внешне вполне правдоподобных, что уже научился различать правдоподобие и правду. То, что рассказываете мне вы, — это правдоподобие. А правда, она другая.

— Вы мне не верите? — Казик посмотрел в бледно-серые, с темными крапинками глаза, над которыми колыхнулись густые пегие брови, увидел, как дрогнули обрамленные мелкими морщинками губы, приподнялись прорезанные двумя бороздами худые щеки, и понял, что старому учителю очень хочется засмеяться, но он сдерживается.

«Я учил этот параграф! Правда, учил! Вы мне не верите?!» — вот что напоминал этот вопрос, и Казик, вдруг разом вспомнив свой преподавательский опыт, прыснул. А вслед за ним хохотнул Борзенков.

— Уж вы не обижайтесь, пожалуйста, — повторил Сергей Игнатьевич на сей раз серьезно, — но я ведь не просто учитель со стажем, я — историк. А это особый случай. Я долгие годы считал историю настоящей наукой. А потом понял, что это никакая не наука. Наука опирается на факты, а история — не только наша, отечественная, но и всякая другая — на легенды, домыслы и откровенное вранье. Взять, к примеру, Куликовскую битву. Ну кто о ней не слышал? А как-то по телевизору документальный фильм показали. И если верить авторам фильма, на том самом Куликовом поле никакой, по крайней мере масштабной, битвы не было, поскольку в земле ни останков соответствующих не обнаружено, ни оружия. Ну, ладно, это дела давно минувших лет, очевидцев не призовешь в свидетели, а уж кто какие аргументы находит, тоже толком не разберешь. Но вот вам история совсем недавняя — вторая половина прошлого века, я уже тогда жил. Что на уроках да на всяких политзанятиях рассказывали о ваших братьях-евреях из Израиля? Что агрессоры они кровавые и несколько войн с арабами злонамеренно развязали. А потом как оказалось? Совсем наоборот. Это против них войны начинали, но только они эти чужие войны выигрывали. Вот такая история — во всех смыслах. А говорю вам это к тому, что к неправде я привык, только устал делать вид, будто считаю ее правдой. — Борзенков привстал со стула, чуть согнулся своим длинным сухим телом, потянулся за приткнутым к углу подоконника чайником и продолжил без перехода: — Может, чайку желаете? Люблю я, знаете ли, сей напиток, всегда у себя в кабинете несколько сортов держу.

— Не откажусь, — сказал Казик и тоже привстал, отодвигая в сторону стул и освобождая Борзенкову проход к шкафу, где сквозь стекло проглядывали кучно прижатые друг к другу чашки.

По мнению Аркадия Михайловича, кабинет завуча мог бы иметь чуть более впечатляющие размеры. По крайней мере быть годным для того, чтобы в нем свободно помещались хотя бы три человека. «Маловата кольчужка-то», — вдруг вспомнилась ему фраза из известного художественного фильма про Александра Невского, который (если судить по другому, уже документальному фильму, виденному самим Казиком) тоже вовсе не факт, что бился со шведами на Чудском озере именно тогда и таким образом, как долгие годы утверждали историки.

Сергей Игнатьевич не спеша заварил чай, аккуратно разлил его по чашкам, предварительно сдвинув в сторону увесистую стопку бумаг, вновь умастился за столом и спросил:

— Так что же вас на самом деле привело ко мне, уважаемый Аркадий Михайлович?

— Убийство Галины Антоновны Пироговой. Здесь я вас ни в чем не обманул.

— А вам какое… — Борзенков явно хотел сказать: «…дело до этого убийства?», — но не сказал, видать, решил, что подобное выражение прозвучит не слишком вежливо, замялся, подбирая нужные слова.

— Какое мне дело до этого убийства? — озвучил Казик.

Борзенков неопределенно кивнул.

— Я буду с вами откровенен, Сергей Игнатьевич. — Казик посмотрел учителю прямо в глаза, тот ответил столь же пристальным взглядом и вновь кивнул. — Меня связывают весьма доверительные отношения с майором Ореховым. С тем самым, который занимается расследованием. И пришел я к вам по его просьбе.

— Вот как?..

— Даю честное слово! — Аркадий Михайлович сложил ладони «домиком», прижал их к груди.

— Поня-ятно… — протяжно и тяжело вздохнул Борзенков. — Это нужно было ожидать.

— Моего появления?

— Обстоятельных расспросов о нашей гимназии. Обстоятельных и детальных. И я подхожу для этих расспросов, вероятно, лучше других. Исключительно в силу того обстоятельства, что работаю здесь полвека.

— И к тому же имеете очень высокую репутацию, — вставил Казик.

— Я искренне благодарен тем, кто так считает, — с какой-то странной усмешкой заметил Борзенков. — При этом ваш майор полагает, что преступника надо искать именно в нашей гимназии. Что ж, на первый взгляд, логично. Только вот что я вам скажу: история знает множество случаев, когда очевидное на первый взгляд при более тщательном изучении оказывалось совершеннейшим мифом. Или… простите, я говорю банальности?

— Нет, отчего же… Всецело с вами согласен, — заверил Казик, на первый взгляд, искренне, но, при более тщательном изучении, лицемерно: и в плане банальностей, и в отношении гимназии.

Борзенков вновь усмехнулся:

— Что ж, сразу видно, вы деликатный человек.

— Дело совсем не в этом. — Проницательность старого учителя несколько смущала. — Никто не утверждает, что преступник обязательно скрывается в недрах вашего почтенного заведения. Но полиция рассматривает все версии, и одна из наиболее очевидных связана как раз с гимназией. Точнее, — внес поправку Казик, — с профессиональной деятельностью Галины Антоновны. Странно, конечно, убивать учителя именно за то, что он учитель, но, если опять же вспомнить историю, самым громким убийством как раз было убийство учителя.

— Вы имеете в виду Иисуса Христа? — в очередной раз проявил догадливость Борзенков.

— Истинно так.

— Н-да… сравнение… Смелое, весьма смелое… Хотя Галина Антоновна не расценила бы это как комплимент. Она была абсолютной материалисткой. Я бы даже сказал, воинствующей.

— Она вообще, насколько я могу судить, была весьма воинствующей дамой.

— Характер Галины Антоновны ни для кого не был секретом. Знаете, есть люди, которые способны поворачиваться разными сторонами и с этих разных сторон смотреться совершенно разными людьми. А вокруг Галины Антоновны сколько ни ходи, все будет одно и то же. В определенном смысле это даже удобно. Всегда знаешь, как она себя поведет и что от нее ждать.

— Она всегда была такой?

— По крайней мере последние тридцать лет. Она ведь пришла сюда сразу после педагогического института. Между прочим, закончила его с отличием. Но в то время с ней было в некотором смысле проще. В то время, я имею в виду советское время, существовали четкие правила, инструкции, требования. И Галина Антоновна им неукоснительно следовала. Она вообще всегда любила четкость и определенность.

— А разве в правилах, инструкциях и требованиях было записано, что детям за любые прегрешения полагаются двойки?

— О Аркадий Михайлович! Вы забыли свое детство. В вашем детстве по одному предмету был один учебник, по нему учили детей всей страны. И спрашивали знания только в рамках этого одного учебника. А теперь, если я захочу разложить на своем столе, к примеру, учебники по истории, места не хватит. И понаписано там столько… причем порой сущей галиматьи. Опять же были четкие учебные планы, методические пособия и прочее. Учителю вменялись в обязанность дополнительные занятия с отстающими детьми. А теперь… Да, конечно, есть и планы, и пособия, но в таком, я бы сказал, размытом виде… А дополнительные занятия с отстающими… Прежде двоечник был настоящей проблемой учителя, и учитель был обязан решать эту проблему. А теперь это проблема родителей, которые пытаются решить ее самым простым способом — репетиторством за определенную плату. Вы скажете, что педагогу запрещено «подтягивать» своего ученика за деньги? Совершенно правильно. Но он этого обычно и не делает. Он поступаем по-другому: передает своего ученика коллеге, который ведет занятия в другом классе, а тот взамен направляет своего ученика. Вот такой простой круговорот в школьной системе. И все об этом знают и смотрят сквозь пальцы, потому что, несмотря ни на какие изменения системы финансирования школ, зарплата учителя по-прежнему весьма незначительная. Конечно, иногда дело доходит до сущего безобразия, и тогда… — Борзенков вдруг помрачнел, насупился, умолк.

— Вы имеете в виду что-то конкретное? — осторожно поинтересовался Казик.

— Имею, — твердо заявил Сергей Игнатьевич. — И не стану от вас скрывать, потому что как завуч я еще в конце прошлого учебного года предупредил своих коллег: если и дальше все будет продолжаться в том же духе… В нашей гимназии, знаете ли, любят позиционироваться с вузовской системой, поэтому у нас не только вместо обычных уроков «пары», но также есть кафедры. Одна из самых крупных и, без сомнения, самых влиятельных — кафедра английского языка. Это, вы понимаете, традиция. Наша гимназия несколько десятилетий официально именовалась школой с углубленным изучением английского языка, то есть спецшколой со всеми вытекающими последствиями.

— Да, я слышал, наиболее престижная школа еще годов с шестидесятых.

— Это во многом благодаря тогдашнему директору Кузьмину. Он руководил школой почти тридцать лет, удивительный был педагог и руководитель. Я убежден: все самое лучшее, что сохранилось сегодня у нас, заложил как раз Кузьмин. Это касается в том числе и преподавания английского языка. С этим в советском школьном образовании было как раз плохо. Программы скучные, методики слабые — казалось, все делалось для того, чтобы у детей отбить всякий интерес. А Кузьмин аж в министерстве отстоял специальные, как принято сейчас говорить, продвинутые программы, преподавателей подбирал штучных. Взять, к примеру, доктора наук Лаврова, Василия Петровича. Это сейчас он доктор наук, известный социолог, а начинал у нас преподавателем английского языка. Удивительный педагог, талант! Ребята язык у него знали исключительно! Слава о нем по всему городу шла, а было ему лет — всего ничего. Когда он от нас ушел в науку, ему еще тридцати не исполнилось.

— А теперь, значит, педагоги так себе? — предположил Казик.

— Поймите, изменились времена, — уклонился от прямого ответа Борзенков. — Раньше у специалиста иностранного языка не так уж много было мест для работы. А теперь… Опять же хорошо знать язык и уметь его столь же хорошо преподавать — это не совсем одно и то же. А при наших зарплатах… Извините, я снова о деньгах… — смутился Сергей Игнатьевич, но Казик улыбнулся ободряюще, и Борзенков продолжил: — Да, у нас осталось два педагога еще со времен Кузьмина, но все остальные — новые. Кто лучше, кто хуже, но почти у каждого есть личная причина работать в гимназии, причем причина, подчас далекая от желания заниматься чужими детьми. К примеру, у пятерых учительниц учатся в нашей гимназии собственные дети. Да, вот по этому поводу у меня и кончилось терпение. Хотя, по-хорошему, оно должно было кончиться раньше, но, видать, старый стал, устал, притерпелся…

Сергей Игнатьевич вдруг поднялся со стула (самого обычного стула, отнюдь не офисного кресла) обошел стол, замер напротив Казика — высокий, прямой, где-то даже величественный. Аркадий Михайлович тоже сделал попытку встать, но Борзенков жестом удержал, сказал строго и даже сурово:

— Я давно знаю, что на нашей кафедре английского языка делят детей.

— Делят?! — поразился Казик. — В каком смысле?

— В смысле выгоды и перспективности.

— А-а-а…

— Есть способные, лингвистически ориентированные ребята, которые могут показать хорошие результаты на конкурсах, олимпиадах и так далее. К ним одно отношение.

— Вполне естественное, — осторожно заметил Аркадий Михайлович.

— Я о них не говорю. Есть дети очень нужных родителей. Прежде всего высоких начальников и тех, кто платит большие деньги или оказывает важные услуги. Такие деньги и услуги называются добровольными взносами, добровольной помощью, но вы понимаете, что стоит за этой добровольностью.

— Разумеется.

— Есть дети, которые приписаны к нам по месту жительства, за ними никто серьезный не стоит, но они не доставляют особых забот и на них просто не обращают внимания. А есть еще одна категория детей. У них тоже могут быть соответствующие — вы понимаете, о чем я, — родители, но… рангом или материальным достатком поменьше. Однако эти дети имеют какие-то проблемы — с учебой, с поведением… Это же дети, не роботы! Вот с ними соответствующую работу и проводят преподаватели английского языка. Не только, к сожалению, они, но эти в первую очередь. С одной стороны, организуют платное репетиторство. Сама заведующая кафедрой следит, кто каких ребят возьмет. Она женщина опытная, соблюдает интересы всех своих коллег, в результате там круговая порука. С другой стороны, если родители не хотят платить репетиторам или в школе просто не хотят какого-то ребенка, — слово «не хотят» Борзенков произнес с особым нажимом, — преподаватели иностранного языка, ссылаясь на недостаточные знания, способности, усердие, стараются, чтобы такой ребенок добровольно ушел из гимназии. Они намекают, а порой и прямо говорят родителям, что у нас специализированное учебное заведение и отсутствие должного уровня языковой подготовки является прямым основанием для исключения из гимназии.

— Но ведь это запрещено?

— Разумеется! Ребенка ни при каких обстоятельствах нельзя исключить из школы. Разве что он совершит уголовное преступление, да и то решение должна принять специальная комиссия по делам несовершеннолетних. Однако большинство родителей этого не знают и верят всем угрозам. Но даже и без подобных угроз, вы же понимаете, ребенку можно создать такие условия… Разве учителю сложно сделать из нормального ученика двоечника?

Казик вспомнил своих студентов, в том числе весьма толковых, и прикинул, что даже в отношении вполне взрослых людей это не великая сложность, а уж если взять детей…

— А в конце прошлого года разразился скандал. В пятом классе учился мальчик, из достаточно обычной семьи, весьма своеобразный, шебутной, острый на язык — в общем, не легкий, а потому гимназии не нужный. С определенного момента у него одна за одной стали появляться двойки по английскому. Заведующая кафедрой вызвала маму и прямо заявила, дескать, мальчик не хочет учиться, работать на уроках, с учебной программой он не справляется, а потому лучше перевести его в другую школу. Мама в тот момент промолчала, а на общешкольном родительском собрании взяла слово и во всеуслышание заявила: ее сын с двух до семи лет жил в Великобритании, у бабушки, вышедшей замуж за англичанина, и до сих пор все летние каникулы проводит в Лондоне. Так что английский язык, который мальчик якобы не может освоить в рамках гимназической программы, для него по сути родной.

— Вот это удар! — оценил Казик. — И что же ваши преподаватели?

— А-а… — махнул рукой Борзенков, вернулся за свой стол, сел, сжал ладони в кулаки. — Но я предупредил: как завуч и ветеран школы больше такого безобразия не потерплю. Пусть даже я вообще не знаю английского языка, потому что в моем детстве учили немецкому.

— Так у вас, по идее, убивать надо было не учительницу химии, а всю кафедру английского языка, — не слишком ловко пошутил Казик, но Борзенков отреагировал совершенно серьезно:

— В том-то и дело, что, в отличие от наших англичан, которые в различные игры играют, Галина Антоновна была абсолютно прямолинейным и совершенно несговорчивым человеком. С тем мальчиком конфликт уладили, у него теперь все нормально, а если бы этот конфликт был связан с Галиной Антоновной… Поверьте, все было бы очень и очень непросто. Галина Антоновна всегда действовала исключительно по своим жестким правилам, которые многим не нравились, на которые многие жаловались, но — увы…

— А почему все это терпела директор?

— Вы имеете в виду правила или жалобы?

— Разве это не связанные вещи?

— Нет, уверяю вас. Со своими правилами непосредственно директору Галина Антоновна не мешала. Даже напротив. Особых проблем с дисциплиной на уроках химии было немного. Дети прекрасно знали про кондуит Пироговой и боялись туда попасть. Вымуштрованные Галиной Антоновной одиннадцатиклассники в целом зарабатывали приличные оценки в аттестаты. Конечно, периодически возникали сложности с ребятами, которые шли на медаль, но Кира Анатольевна решала этот вопрос вполне успешно: в классы, где были такие дети, ставила другого учителя. Кстати, сын Киры Анатольевны тоже заканчивал нашу гимназию, и, как вы догадываетесь, в его классе преподавала другая учительница.

— А сын был медалистом?

— О, не следует делать неверных выводов! — воспротивился Борзенков. — Сын Киры Анатольевны был весьма толковым мальчиком.

— А как другие толковые и не очень толковые мальчики и девочки, а также их родители? Я имею в виду жалобы.

— С этим было сложно. Но не слишком, уверяю вас. Жалобы носили в основном внутренний характер, то есть не выходили за рамки гимназии. И это было самым главным.

— Кира Анатольевна не хотела огласки?

— Естественно.

— Но, насколько я знаю со слов майора Орехова, именно в день смерти Галины Антоновны у директора состоялся по поводу нее очень неприятный разговор с руководителем департамента образования мэрии.

— Да? — удивился Борзенков. — Тогда это нештатная ситуация.

— А какая штатная?

— Кира Анатольевна почти всегда умела погасить родительское недовольство, не вынося сор из избы.

— С помощью представителей кафедры английского языка?

— В том числе.

— А вы… — Казик замялся, но все же спросил: — Не пытались воздействовать на Галину Антоновну? Как человек, знавший ее много лет, как завуч, наконец?

— Пытался, — устало произнес Сергей Игнатьевич. — И на нее пытался воздействовать, и на некоторых других… И даже на Киру Анатольевну. Кира Анатольевна исключительно деловая женщина, у нее есть ум, хватка, энергия… В наше время это особенно важно. У нас, поверьте, немало очень достойных педагогов. И вполне достойных людей. Но они живут в той системе, какая есть, и нельзя их за это винить. Я знаю другие гимназии, и почти везде примерно одно и то же. Наша совсем не исключение. Но я стал стар и, видимо, многого не понимаю, а потому не принимаю. Не вписываюсь… Через несколько месяцев мне исполнится семьдесят пять, и будет пятьдесят лет, как я работаю в этой школе. Всякая история имеет свой конец и моя профессиональная история тоже. Уходить, знаете ли, надо вовремя. Я и так подзадержался. Пользы от меня уже мало. А что касается Галины Антоновны… Вам я тоже вряд ли смог оказаться полезным. Как бы критично я ни относился к определенным ситуациям, не могу поверить, что к ее смерти имеет отношение хоть кто-то из нашей гимназии.

Лиза отчего-то была уверена, что Володя напросится в гости на чай. А как иначе, если он провожал ее до дома, и не просто провожал, а изображал ухажера? По логике, должен был напроситься. По крайней мере, если верить книгам, именно такая логика и существовала. А учительница литературы, хоть и считала большинство книг просто хламом, все же относилась к ним с уважением.

Если бы Гриневич заикнулся про чай, Лиза не стала бы отнекиваться. А что особенного? Это только в книгах после чая непременно следует некое продолжение. А большинство книг — все же хлам. Кому как не учительнице литературы это знать?

Но Гриневич никуда не напрашивался и даже не заикался. И вообще, столкнувшись у двери подъезда с Валерой Мухиным и Линой Томашеской, явно смутился, хотя чего бы ему-то смущаться? Ведь это Лиза вроде как любовью пылает, а Володя только вежливость проявляет.

Наверное, книжная героиня преисполнилась бы негодования: слабак и мозгляк! Вляпался в темную историю, чистая и невинная девушка, исключительно из человеколюбия, почти что жертвует своей честью, пытается спасти его, а он жеманничает, опускает глазки долу, отнекивается и отпихивается. Ну что за мужик?!

Книжная героиня преисполнилась бы гордого презрения и ушла бы прочь — в даль дальнюю и жизненный туман. Или, напротив, с мужеством на лице и мудростью во взоре понесла бы свою трепетную душу к жертвенному огню. И это было бы исключительно возвышенно, поскольку двигали бы ею не любовные порывы, которые прямо-таки предназначены для самопожертвования, а исключительно благородство и самоотречение.

Лиза, однако, к книжным героиням относилась без пиетета. Причем ко всем, включая самых классических, типа Наташи Ростовой, которая была милой дурочкой и более никем. И вообще, книжные истины Лиза воспринимала критически — количество переваренной литературы убедило ее в том, что любые прописные истины относительны, в том числе и библейские. По поводу «не убей, не укради» — понятно. А вот по поводу «чти субботу», о чем предупреждают десять заповедей, русскому человеку не понятно ничего. Хотя хорошо бы эту субботу чтить и дать детям, а заодно и учителям, законный выходной.

Иными словами, Лиза Саранцева не собиралась следовать ни книжным героиням, ни книжным истинам, а намеревалась полагаться исключительно на собственное понимание ситуации. Ситуация же, по ее мнению, была довольно забавная.

Володя Гриневич, оказывается, комплексует. Такой высокий, симпатичный, с потрясающей фигурой, явно хорошо умеющий обхаживать женщин и защитивший однажды Лизу от наглых школяров, комплексует оттого, что теперь вынужден пользоваться ее вниманием и защитой. Вроде как спрятали его за спину девушки и не дают из-за этой спины даже высунуться. А он все-таки пытается, но неуклюже и безрезультатно, и совершенно не понимает, каким образом вести себя в подобном положении, потому и ведет себя по-дурацки. Неловко человеку, неуютно и где-то даже стыдно. Вот в этом все дело, а вовсе не в том, что он слабак и мозгляк.

Интересно, что подумали Лина и Валерка? Или ничего особенного не подумали? Или уже и до гимназистов дошла информация с длинного языка Капитоши?

Чай Лиза пила в одиночестве, если не считать общения с Зоей Ляховой. Исключительно телефонного общения, причем весьма скверного. В телефоне что-то хрипело, шипело и куда-то пропадало.

— У меня сегодня выходной! Я за городом! А связь почему-то отвратительная! А вернусь поздно! — пыталась переорать помехи Зойка. — Звонила Гриневичу! Ничего не поняла! Он как пыльным мешком стукнутый! Что там у вас?!

— У нас все по плану! Капитоша не подвела! Все разболтала! — прокричала в ответ Лиза.

В трубке раздались свист со скрежетом — вероятно, плохая связь так трансформировала Зойкин смех. После чего что-то пискнуло, и вполне внятный и даже приятный женский голос сообщил: «Связь прервана».

«Да, — подумала Лиза, — Капитоша действительно не подвела, только есть ли в этом смысл? Если правда, что она наболтала про вещи Галины Антоновны, обнаруженные у дворников, то весь спектакль с Володей не имеет никакого смысла».

Лиза несколько хитрила, причем сама с собой. Конечно, сначала она исповедовалась Капитоше, а только потом секретарша рассказала про дворников, так что дело в любом случае было сделано. Капитоша информацию получила. Но Лиза в принципе могла свернуть спектакль, не дожидаясь финальных аплодисментов, однако не стала. И Володе ничего не сказала. И вовсе не потому, что, в отличие от Капитоши, чужие секреты не выбалтывает, а потому…

Потому что тогда всей истории конец. И не будет интересно, завораживающе, интригующе. И никакого приключения не будет.

А хочется. Ну очень хочется!

Казик нисколько не сомневался, что народа на похороны придет много.

Во-первых, из приличия. Все-таки хоронят учительницу, проработавшую в школе тридцать лет. Вся гимназия — от педагогов и сотрудников до учеников и их родителей — задействована в «мероприятии», а потому как-то неловко отрываться от коллектива.

Во-вторых, из любопытства. Все-таки учительница не просто умерла, а погибла, причем прямо на «боевом посту», и полгорода — далеко не только педагоги и сотрудники, ученики и их родители — активно обсуждают событие. А потому естественно, что многие захотят поучаствовать в последствиях этого события.

В-третьих, из-за самой Галины Антоновны Пироговой. Педагоги и сотрудники относились к ней, как к вялотекущему радикулиту, который постоянно чувствуешь, но к которому приноровился, а ученики и их родители, как к хронически больному зубу: вроде постоянно не ноет, но стоит попасть чему-то холодному или горячему, на стенку полезешь. Живая Галина Антоновна никогда не оставалась неприметной среди тех, кто был связан с гимназией, а потому и похороны ее не могли остаться незамеченными.

Таким образом, со всех сторон получалось, что народа будет много, в том числе совершенно случайного, а следовательно, и разговоров будет много, в большинстве своем совершенно пустых, но может возникнуть и какой-нибудь любопытный персонаж, и какая-нибудь любопытная информация… Вот ради этого Казик и явился на похороны.

Гроб был выставлен в актовом зале, на сцене, в окружении цветочных венков и траурного караула с черными повязками — все честь по чести, как и полагается в приличном обществе. Общество и в самом деле было приличное, по крайней мере внешне, вот только не слишком скорбное, скорее сосредоточенное, причем в большинстве своем эта сосредоточенность явно была несколько нарочитой. Да, отметил Казик, лить горючие слезы здесь никто не собирается, разве что всплакнет кто для порядка или от излишней эмоциональности — все же не просто умершая, а убиенная.

А потом он увидел женщину, сидящую на стуле рядом с гробом. Лицо женщины было печальным и совершенно потерянным. Наверное, жена брата, догадался Казик, и тут же услышал за спиной:

— Навалилось на Татьяну Петровну. Вот уж наехало так наехало. Мужа летом похоронила, теперь невестку… Или кем там она ей приходилась?

Казик обернулся — голос принадлежал полицейскому подполковнику, рядом с которым стоял полицейский майор. Бывшие сослуживцы брата Пироговой — вновь проявил догадливость Аркадий Михайлович.

— Какая разница, — сказал майор, — все одно, родственница. Николай Антонович сильно сестру любил, а у той, кроме семьи брата, никого и не было. Она на похоронах Николая Антоновича аж вся черная была, я помню. Но крепкая тетка оказалась, как камень. Татьяна Петровна на похоронах все за нее держалась, даже не за сына. А теперь вот нате вам… И какой сволочи учительница понадобилась? Что с нее взять?

— Да брось ты! — зло процедил подполковник. — У нас что учительницу, что старика какого грохнут и не поморщатся. Вчера козел один джипом на тетку наехал и мотанулся, аж колеса задымились. Но хорошо, девчонка одна номер запомнила, и ребята этот джип быстро перехватили. Так знаешь, что этот поганец заявил? Дескать, у него мандат депутата, он член правящей партии, и, если мы его за наезд привлечем, авторитет этой самой партии сильно подорвем. Вроде как совершенную несознательность проявим и политическую близорукость продемонстрируем. Нормально, да? И еще обещал начальнику настучать на наших ребят. Пригрозил бы он так Пирогову, тот бы ему сам настучал — прямо по мандату.

Майор в ответ что-то проговорил подполковнику в самое ухо, тот весьма выразительно фыркнул, после чего оба двинулись из зала.

Казик еще пару минут постоял, понаблюдал за входящими и выходящими людьми и тоже направился из зала.

Как и бывает в подобных случаях, да еще в теплую погоду, основной народ толпился в школьном дворе. Со стороны все это людское сборище совсем не походило на похоронную публику, скорее на праздно гуляющих в парке в воскресный день. Кое для кого похороны явно стали поводом для встречи со старыми знакомыми, поскольку то тут, то там раздавались возгласы, типа «Сколько лет, сколько зим!», «Рад тебя видеть!» и тому подобное. К учителям, а многие из них тоже предпочли ожидать официальную церемонию прощания на улице, периодически подходили разные люди — некоторые, похоже, из бывших учеников, с объятиями, некоторые, судя по всему, из родителей нынешних учеников, с разговорами. И все это тоже плохо увязывалось со скорбным моментом, да никто особо и не усердствовал в изображении печали.

Прохаживаясь меж публики, Казик слушал обрывки бесед, которые касались всего чего угодно, в том числе, разумеется, обстоятельств смерти Галины Антоновны, но не находил в этих обрывках ничего для себя любопытного. Конечно, Пирогову периодически многим хотелось пристрелить, придушить, прирезать, но это все же не основание, чтобы проткнуть ее отверткой. Впрочем, ничего такого публика не говорила — это уже сам Казик додумал.

Мимо него продефилировала девушка, очень красивая блондинка на длиннющих ногах, облепленных тугими черными джинсами, и Аркадий Михайлович тут же подумал о другом, совершенно не соответствующем моменту: интересно, если она сделает шаг пошире, штаны лопнут?

Словно опровергая подозрения, девушка вскинула ногу и перемахнула через оградку — невысокую, но вполне достаточную, чтобы джинсы разлетелись по швам. Но они даже не треснули, зато треснула и подпрыгнула попавшая под подошву кроссовки толстая ветка, отвалившаяся от старого тополя и валяющаяся на земле.

— Господи, Лина, ну ты же смотри, куда ступаешь! Ты же этой веткой могла мне по лбу залепить!

Очень красивая, на длиннющих ногах женщина, отличающаяся от барышни в джинсах разве что возрастом, недовольно покосилась на ветку, потом на девушку, а затем с возгласом: «Ну что тут скажешь?!» — на свою спутницу, тоже вполне миловидную шатенку с коротко стриженными волосами. Шатенка добродушно улыбнулась.

— Да ладно, мам! — беспечно отмахнулась девушка Лина. — Не драматизируй. Бери пример с тети Нади. Она всегда спокойная, и ее Машка тоже. Наши преподы постоянно твердят: посмотрите, какая выдержанная девочка Маша Зверева. А все почему? Потому что у нее наследственность соответствующая.

— Про наследственность вот так прямо и говорят? — уточнила Машина мама.

— Про наследственность химоза… то есть Галина Антоновна, говорила. Дескать, вот учились у нее в классе подружки, Оля и Надя, мамы Томашевской и Зверевой, а теперь учимся мы с Машкой и прямо жутко на вас похожи и тоже дружим. И еще говорила, что тетю Надю всегда другим в пример ставили.

— Да, ставили, — подтвердила блондинка.

— А твою маму называли самой красивой девочкой в школе, — воздала должное шатенка.

— Ну вот, у меня тоже наследственность, — не стала скромничать Лина и довольно язвительно добавила: — А вы обе нам с Машкой по наследству Пирогову передали.

— Прекрати! — пришикнула на нее мать. — О мертвых либо хорошо…

— Либо ничего, куда там! — хмыкнула Лина. — Ее все терпеть не могли, а теперь сбежались посмотреть на поверженного врага.

— Не надо так, — строго сказала Надежда Зверева.

— А что не надо-то? Вот если бы Сергея Игнатьевича хоронили…

— Типун тебе на язык! — возмутилась Ольга Томашевская, явно намерилась еще что-то присовокупить, но дочка дожидаться не стала, вновь метнулась через оградку и понеслась в толпу. — Надо же такое ляпнуть, — недовольно проговорила мать. — Борзенков еще вполне крепкий старик, и голова у него светлая.

— Это точно, — согласилась подруга. — Кстати, он сегодня здесь?

И словно отвечая на вопрос, на крыльце появился Сергей Игнатьевич. Сразу несколько человек кинулись к нему, причем с нескрываемо радостными лицами, — старик тоже заулыбался, тут же смутился своей улыбчивости, но все же с готовностью принял рукопожатия мужчин и поцелуи женщин. Эти мужчины и женщины были разных возрастов, наверняка все они когда-то учились у Борзенкова и теперь с искренним удовольствием встречали старого учителя. Как успел заметить Казик, никто из педагогов не удостоился столь радушного общения. И как опять же заметил Казик, кое-кто из учителей взирал на эту сцену с завистью.

«Так вам и надо», — отчего-то мстительно подумал Аркадий Михайлович.

В какой-то момент кольцо бывших учеников разомкнулось, пропуская вперед мужчину, для которого самым точным определением было слово «солидный». Его солидность чувствовалась во всем — в одежде, в походке, в выражении лица, в жестах. Хотя вроде бы и возраста он был среднего (в районе сорока), и внешности самой обычной (не слишком выразительной), и поведения отнюдь не вызывающего (скорее сдержанного), но сразу становилось очевидным, что он человек основательный, значительный, весомый.

Он обнял Борзенкова, слегка притиснув к себе, Сергей Игнатьевич постоял пару секунд в этом притиснутом положении, после чего чуть отстранился, перехватил ладони мужчины, сжал в своих ладонях, потряс, что-то проговорил — причем опять же сразу стало очевидным, что слова эти признательные. Мужчина то ли улыбнулся, то ли поморщился, явно изобразив на лице «Не стоит благодарностей!», после чего развернулся и решительно двинулся к дверям школы. Причем двинулся как-то так, словно он директор школы или, пуще того, руководитель городского департамента образования, а если еще точнее — хозяин всего этого заведения с прилегающей территорией. На входе царила небольшая толчея, но стоило мужчине приблизиться, и она мгновенно, причем сама собой, без чьего-либо участия, вдруг рассосалась, освобождая проход.

— А Витюня молодец! Кто бы мог подумать? — произнесла Ольга Томашевская.

— Что верно, то верно, — отозвалась Надежда Зверева.

Казик оглянулся — женщины смотрели в спину солидного господина, и лица их были весьма озадаченные.

Значит, вот так просто — Витюня, по крайней мере для этих дам? Впрочем, тоже, наверное, вместе учились, а может, просто давно знакомы или, вполне вероятно, знакомы едва-едва и оттого недоумевают. Почему? Нет, повод явно какой-то положительный, иначе Борзенков не тряс бы руки, не улыбался благодарной улыбкой, а он и тряс, и улыбался, вот только женщины отчего-то удивляются.

Аркадию Михайловичу стало любопытно. Элементарно любопытно, без всякой привязки к «делам». Господина Витюню привязать к смерти Пироговой не получалось даже при богатой фантазии Казика. Такой солидный человек не прошмыгнул бы незамеченным мимо охранников и не полез бы в окно, не стал бы тыкать отверткой учительницу химии и, даже если бы ему очень хотелось отправить ее на тот свет, нашел бы куда более подходящий способ. Мало ли таких способов и людей, готовых реализовать эти способы на практике? За соответствующее, естественно, вознаграждение, а с возможностями вознаграждения у господина Витюни явно все в полном порядке — по крайней мере, если судить чисто внешне.

Казик осторожно покосился на дам, затем демонстративно повертел головой, вроде как подыскивая подходящий объект для общения, вперился взглядом в женщин, сделал пару шагов им навстречу и спросил заинтригованно:

— Прошу прощения, вы случайно не знаете, кто такой вон тот мужчина? Который с Сергеем Игнатьевичем Борзенковым беседовал?

Женщины несколько секунд порассматривали Казика, после чего ухмыльнулись и ответили:

— Виктор Сугробов, владелец сети супермаркетов.

Ответила, впрочем, Зверева, а Томашевская добавила:

— Он тоже учился в этой школе, причем в одном с нами классе.

— Вы все трое одноклассники? — округлил глаза Казик. — Прямо не верится!

И сделал паузу. Совершенно намеренную. Дальше, по всем законам психологии, должен был последовать встречный вопрос, и он, конечно, прозвучал, причем почти в хоровом исполнении:

— Почему не верится?

— Я бы подумал, что вы заметно моложе.

И вновь округлил глаза, исключительно правдоподобно, поскольку женщины и впрямь выглядели моложе солидного господина.

— Надеемся, вы не слишком солгали, — улыбнулась Томашевская и одернула короткую курточку, удачно подчеркивающую тонкую талию.

— Нисколько не солгал! Да вы в зеркало посмотрите, — посоветовал Казик и, словно опомнившись, шаркнул ножкой: — Позвольте, как пишут в старинных романах, представиться. Аркадий Михайлович Казик, кандидат наук, психолог. Был, увы, — последовал тяжкий вздох, — невольным свидетелем печальных обстоятельств с Галиной Антоновной.

— Свидетелем? Это как?! — на сей раз округлили глаза дамы.

— Общался с директором, а в этот момент сообщили, что в собственном классе обнаружили мертвую учительницу химии.

Аркадий Михайлович ожидал, что они тут же пристанут с расспросами — люди, и прежде всего женщины, обычно любят информацию из первых рук с соответствующими подробностями. Однако женщины приставать не стали. Более того, поморщились, что явно относилось не к самому Казику, а к ситуации, которой он стал невольным свидетелем.

И тут он сообразил. Ну конечно же та высокая девица-красотка, дочка Томашевской, это же она первой обнаружила Галину Антоновну. Она и еще парнишка Валера, который прибежал тогда к директору. Так что дамы уже в курсе подробностей, причем не исключено, сдобренных изрядными фантазиями.

— Моя дочь Лина и ее одноклассник первыми нашли Галину Антоновну, — подтвердила предположения Казика красивая блондинка. — Я — Ольга Сергеевна Томашевская. А это моя школьная подруга и мама подруги и одноклассницы моей дочери Маши Надежда Ильинична Зверева.

— Замечательно! — умилился Аркадий Михайлович. — Мамы — подруги. И дочки — подруги. А этот Сугробов тоже ваш друг? — выбрался Казик на интересующую его дорогу.

— Витя? — Женщины переглянулись, и Надежда Ильинична Зверева сказала: — Витя у нас с первого класса всегда был очень важным.

— Всегда! — подтвердила Ольга Сергеевна. — У него и папа был очень важным. Как сейчас помню. И сынок у него тоже был очень важнючим. Наследственность… — вспомнила высказывание собственной дочери Томашевская.

— Что значит — был? — не понял Казик. — А сейчас?

— Сейчас, думаю, маленько присмирел.

Женщины вновь переглянулись и хмыкнули. Причем как-то так, что Казик сразу понял: к Вите Сугробову и его отпрыску дамы теплых чувств отнюдь не испытывают. Однако же изобразил на лице сочувствие и произнес проникновенно:

— С мальчиком приключилась беда?

— С мальчиком приключилась обычная ситуация, — отмахнулась Томашевская. — Мальчика в оборот взяла Галина Антоновна и нацелилась ему двойку в аттестат влепить. Это в прошлом учебном году было, Витин сынок как раз гимназию заканчивал, он на год наших девочек старше. Ну, Вите пришлось так повертеться!.. Уж и не знаю, как ему удалось двойку в тройку превратить.

— Вероятно, у владельца сети супермаркетов хватило на это средств… — многозначительно заметил Аркадий Михайлович, но женщины лишь скептически скривили губы.

— Пирогову никакими деньгами было не взять, — отмела намеки Зверева. — Если бы она за свою уступчивость хоть что-то брала, сама бы давно стала хозяйкой супермаркетов. А так даже на собственные похороны ничего не накопила. Думали, как всегда директриса начнет родителей напрягать и по кругу шапку…

— Корону свою, — фыркнула Томашевская.

— …вот именно, корону по кругу пустит. А ничего подобного! Сугробов и похороны, и поминки, и гроб с памятником — все на себя взял. Кто бы мог подумать? Прямо благодетель! Именно благодетелем его в гимназии и считают.

— Действительно, благородно, — согласился Аркадий Михайлович. — Особенно с учетом непростых отношений с убиенной…

Женщины пожали плечами, а Казик подумал, что с точки зрения психологии не столь уж необычная ситуация. И объяснений этому — целый букет: от желания, как говорится, собственными руками закопать врага в землю до самого настоящего благородства.

Володя Гриневич, как и все члены гимназического коллектива, конечно же явился на проводы Пироговой — ему даже в голову не пришло оторваться от этого самого коллектива. Начали бы шушукаться, сплетничать, смотреть косо… Или, того гляди, настучали бы кому надо — не директрисе, нет, та сама все приметит, а если не приметит, Капитоша должит, — а прямиком товарищам из полиции. Дескать, с чего-то не явился, хотя был жив-здоров и в доброй памяти, подозрительно это очень и тому подобное — никакие романтические сказки Саранцевой не помогут. Опять же сама Саранцева тоже уже не чистая невинная дева — как-никак именно в ее классе обнаружилась исчезнувшая тетрадь Пироговой. Та самая тетрадь, о которой никто бы и не вспомнил, если бы Лизавета не поведала следователю, что видела ее буквально накануне смерти химички, а теперь, когда химичку нашли мертвой, уже не видит. Про вновь обретенный кондуит Лизавета тоже могла бы промолчать. Да, тетрадь вывалилась ей на голову прямо на уроке, но, если бы она ею при всем классе не трясла, ребята могли и внимания не обратить. Но Лизавета ничего не скрыла — понеслась с кондуитом к начальству. А в конечном счете тоже стала подозрительной особой.

Володя слышал, что основная часть преступлений раскрывается «по горячим следам», но уже прошло несколько дней и, по всем прикидкам, «следы» начали основательно остывать. По крайней мере, его, Гриневича, вроде как позабыли, на допросы не вызывали, дополнительные вопросы не задавали. С Лизой, правда, побеседовали, но только относительно тетради. Хотя директриса, которой Капитоша, без сомнения, немедленно поведала про «чувства», наверняка полицию проинформировала. Но в полиции Лизу ничего подтверждать не заставили и вообще на эту тему не заикнулись. Странно как-то… Или он, Гриневич, просто ничего не смыслит в полицейской работе? А с чего бы ему в ней смыслить?

Имелась, впрочем, еще одна причина, по которой Володе (по его разумению) следовало непременно быть на проводах Пироговой.

Первый и последний раз он принимал участие в похоронах совсем ребенком. Провожали в последний путь соседку, всеми уважаемую одинокую бабульку, некогда мамину коллегу — участковую врачицу. И делали это всем подъездом, поскольку больше некому было. Володя помнил, как собирали деньги — кто сколько может. Как тетя Наташа с четвертого этажа матом крыла служителей кладбища, у которых она, опять же матом, выбила сухое место — служители очень хотели засунуть бабульку чуть ли не в болото. Как по блату добывали более или менее приличный гроб. Но самое главное, как соседи несли этот гроб, уже с покойной, едва протискиваясь в узких лестничных пролетах панельной «хрущевки», потом тащили его чуть не километр, отделявший «выбитое» сухое место от дороги, и немногочисленные представители мужского пола, обитавшие в подъезде, кряхтели, покрывались испариной, а женщины старались помочь им в поддержании тяжелой ноши. И все ругали похоронный сервис, который, казалось, был создан исключительно для того, чтобы оставшихся в живых людей измордовать до смерти.

Пирогова тоже была одинокой (ну, почти одинокой), и хоронить ее предстояло всей школой, а мужчин здесь насчитывалось опять же немного, и Володя полагал, что оставить коллег без дополнительной физической силы совсем не по-товарищески.

— Гриневич, ты чокнутый! — заявила Зойка, когда они вместе ехали в гимназию. — На хрена кому нужна твоя мужская сила? Сейчас фирмы берут на себя все — от покупки белых тапочек до поминок.

— Да? — Володя вдруг почувствовал себя не верным товарищем, а круглым дураком. — Я как-то не подумал… Я вообще только на одних похоронах был… давно… А потом, чтоб все на себя… это, наверное, дорого… Откуда у Галины Антоновны особые деньги, нам же после отпуска еще зарплату не давали? И отпускные… Галина Антоновна вроде бы летом брата хоронила… А Рогова с нас даже деньги не собирала…

В том, что Рогова обязательно должна была «собрать», Володя не сомневался. Хотя на самом деле он все же не был дураком и прекрасно знал: у директора имелась кубышка, куда подкидывали всевозможные «добровольные» пожертвования родители и откуда регулярно брались деньги на непредусмотренные муниципальным бюджетом школьные нужды. «На людей» они тоже шли — на подарки к юбилеям или на матпомощь по болезни, к примеру, но в таких случаях параллельно еще и «собирали». Как ехидничала Зойка, — в педагогических целях. А как сказал однажды учитель труда Андрей Васильевич Качарин, — чтобы у каждого из кошелька рубль вытащить и демонстративно в чужой кошелек положить.

— Рогова даже у родственницы, жены брата Галины Антоновны, денег не взяла, — проинформировала Зойка. — Вообще ни у кого! Представляешь?

Володя представлял плохо.

— Ну, я в том смысле, что ни у кого из наших, — внесла поправку Ляхова. — Все оплатил Сугробов.

— Сугробов? Это отец Ивана, что ли?

Иван Сугробов у физкультурников в особом почете не был, скорее, даже наоборот. Никакими способностями он не обладал, к спорту относился с иронией, к людям, которые уделяли много внимания своей физической подготовке, — пренебрежительно. Иван Сугробов считал, что уважения достойны только математика и математики, а все остальное — чушь собачья. Вот именно так он и утверждал. В том числе на уроках физкультуры. В отличие от Ляховой, которая от рассуждений Сугробова приходила в ярость, Гриневич относился к ним достаточно спокойно. Ну что поделаешь, коли сам Володя лучше всего умел делать то, что делал, то есть учить этой самой физподготовке, а по математике в школе имел хоть и твердую, но всего лишь тройку. Подумаешь, кто-то открыто не любит физкультуру! Еще больше школяров, которые не любят как раз математику. А если зацикливаться на пацаньей болтовне, никаких нервов не хватит.

— Балбес этот Сугробов! Ванька, я имею в виду, — фыркнула Зойка. — Но, говорят, он и Пироговой заявил, что химия, дескать, фигня. Она ему холку-то и начистила. За эти его заявочки. Едва пару в аттестат не залепила.

— А папаша теперь ее хоронит за свои деньги?

— Вот именно! — хихикнула Зойка. — А что? Нормально! Денег этих у него много, не жалко на удовольствие потратить.

— Ты спятила, Зойка, — укорил Гриневич.

— Куда там! — отмахнулась подруга. — Если вдуматься, он, может, ее сам и укокошил! Или заплатил кому-нибудь, чтобы укокошил. За холку сыночка!

— Ты спятила! — повторил Володя и подумал: а почему бы и нет? И на сей раз укорил самого себя: черт знает чего на человека наговорить можно. — За это ее многие бы могли… того… — сказал Гриневич.

— Многие могли, а Сугробов сделал! — ответила Зойка, но как-то несерьезно ответила, без убежденности — просто из упрямства.

Во время прощания и самих похорон Володя действительно никому не понадобился — все делалось почти незаметно, вроде как само собой, однако же по точному сценарию и четко организованно. Фирма, нанятая Сугробовым, знала свое дело. Причем настолько хорошо знала, что умудрилась довольно четко подгадать примерное количество людей, которые отправятся на кладбище, и подала ровно столько транспорта, сколько и требовалось, дабы ничего не гнать порожняком. На кладбище, как обычно и бывает, поехали далеко не все, а на поминки, устроенные в школьной столовой, остались лишь сотрудники гимназии, несколько учителей-пенсионеров, работавших некогда с Галиной Антоновной, да еще жена брата Пироговой с сыном.

Лизу Володя видел лишь издалека. Рядом с ней постоянно вертелись двое, судя по возрасту, бывшие одноклассники, — невыразительная девица и очень даже выразительный, в основном благодаря шикарной шевелюре, парень, чье лицо показалось Гриневичу знакомым. Именно это почему-то Володю начало сильно напрягать, и он принялся копаться в собственной памяти, пытаясь сообразить, где же он парня видел.

В общем-то это не имело никакого значения. Ну, парень и парень — какое Гриневичу до него дело? Да ровным счетом никакого, если не учитывать одну деталь. Это ведь к нему, Гриневичу, Лиза в глазах гимназической общественности вроде как неровно дышит. А тут на глазах этой самой общественности она не без удовольствия принимает ухаживания шевелюристого. Конечно же ухаживания, никаких сомнений нет — вон как вертится вокруг, что-то нашептывает и поглядывает многозначительно. А она в ответ тоже что-то мурлыкает и глазками водит — даже сквозь очки видно.

В общем-то это тоже не имело никакого значения. Ну, ухаживает и ухаживает — какое Гриневичу до этого дело? Да ровным счетом никакого, если не учитывать еще одну деталь. Никто ему пока не сказал, что подозрения с него сняты. Лиза с ее якобы свиданием — пусть и фальшивое, но для посторонних вполне убедительное алиби. А теперь это алиби запросто может лопнуть: уж слишком подозрительно, когда столь хорошо воспитанная девушка, как Елизавета Максимовна Саранцева, назначает любовное свидание одному, а буквально через несколько дней весьма недвусмысленно кокетничает с другим.

Отчего-то Володя предположил, что Лизины знакомцы на кладбище не поедут, и действительно девица куда-то исчезла, однако парень остался и по-прежнему толкался рядом с Саранцевой, беспрерывно о чем-то болтая, словно похороны были самым подходящим местом для общения.

Гриневич счел такое поведение неприличным и даже заявил об этом Зойке, на что та вытаращила глаза.

— Ты чего из себя святошу строишь? Можно подумать, они рыдать должны!

— Не должны, но все же… Не анекдоты же рассказывать!

— При чем здесь анекдоты? — не поняла Ляхова. — Может, он школьный приятель? Или вообще клинья подбивает?

— Подходящее место нашел для клиньев, — буркнул Володя. — Прямо рядом с могилой.

— Так это ж не их могила, — довольно цинично отреагировала Зойка.

К началу поминок шевелюристый исчез, и Володя отметил, что парень все-таки с понятиями — не стал лезть в чужую компанию, освободив эту самую компанию, а заодно и Лизу, от своего присутствия. Гриневич вознамерился было сесть за столом рядом с Саранцевой (надо же фасон держать!), но его опередили Борзенков и круглый носатый мужичок (тоже, надо заметить, весьма шевелюристый, но при этом смешной), которые заняли соседние стулья. Зато подсуетилась Зойка, оккупировавшая сразу два места и принявшаяся зазывно махать Гриневичу рукой.

Поминки прошли тихо, мирно и без слез. Даже единственная родственница, жена брата, не всплакнула, не говоря о племяннике, который постоянно ерзал на стуле, словно не зная, куда себя деть.

Володя тоже не знал, куда себя деть. Изображать печаль не выходило, участвовать в общем разговоре не хотелось, даже нормально поесть не получалось, потому что к поминальному обеду были поданы лишь ложки, а ими Гриневич с детства был приучен есть только супы и молочные каши.

Часа через два обеденно-поминальная процедура подошла к концу, и все начали дружно и шумно подниматься со своих мест, словно в театре после последнего поклона артистов, которых никто не собирается вызывать на «бис».

— Я тебя подвезу, — сообщил Володя Зойке и, сдернув висящую на стуле куртку, посмотрел на Лизу. Та стояла у окна и словно кого-то ждала. «Уж не меня ли?» — подумал Гриневич и двинулся в ее сторону.

Однако он не сделал и трех шагов, как был перехвачен Роговой. Под руки она держала двух пожилых женщин, а рядом топтался еще и старичок.

— Владимир Николаевич, вы на машине?

Гриневич кивнул.

— Я прошу вас довезти до дома наших бывших коллег, — не столько попросила, сколько распорядилась директор.

— Если, конечно, это вас не затруднит, — смущенно, будто выпрашивая неимоверное одолжение, добавил старичок.

— Нисколько не затруднит, — сказал Гриневич, прикинув, что Зойке, пожалуй, придется добираться до дома своим ходом. Обе бабульки имели весьма внушительные габариты, так что третьей запихнуть на заднее сиденье еще и Ляхову было весьма проблематично. — Зоя Николаевна! — окликнул он подругу, устремившуюся к Лизе. — Я поехал вот… — произнести «со стариками» вдруг показалось не очень приличным, Володя на мгновение запнулся, но тут же нашел подходящий синоним, — с нашими ветеранами.

— Конечно! — отреагировала Зойка без всякого сожаления и крикнула: — Лизавета Максимовна, на пару слов!

Судя по всему, парой слов дело не ограничилось, потому как уже на выходе из зала Гриневич, оглянувшись, заметил: Лиза и Зойка о чем-то доверительно шепчутся, стоя у окна.

«Интересно, о чем они треплются? — подумал Володя и сам себя осадил: — Твое-то какое дело?»

По идее, дела до всего этого ему не было никакого. Точно так же, как до болтовни шевелюристого парня. Однако ж опять почему-то зацепило. Словно и треп, и болтовня, которым предавалась Лиза, имели хоть какое-то отношение к нему, Володе Гриневичу…

Все трое стариков ветеранов жили в одном доме, до которого езды было минут тридцать. Но и этого времени хватило, чтобы бывшие учителя насладились воспоминаниями о минувшем и немножко посплетничали о настоящем.

«…Какой же был переполох и одновременно радость, когда лет тридцать назад школе выделили сразу несколько квартир! Спасибо директору тогдашнему, уж ходил по инстанциям, ходил… и выхлопотал. Нас ведь, учителей, сроду не баловали, все в последнюю очередь выделяли, хотя на словах — полное уважение. Так что и сегодня, чего уж удивляться, на словах — почтение, а на деле… Зарплаты все равно маленькие, а уж что до квартир… Рогова, конечно, женщина энергичная, только она не то что квартиры — кривой угол ни у кого не выхлопочет. Такие времена…»

«…Сергей Игнатьевич Борзенков последний год дорабатывает, на пенсию собрался. В общем-то годы, все понятно… Только другого такого в школе уж и не будет. Светлейший человек, настоящий педагог! И вполне еще бодрый. Но Кире Анатольевне с ним, наверное, непросто. Они оба из разных времен…»

«…А Галя Пирогова человеком по большому счету была несчастным. И для окружающих постоянная проблема, и сама себе вечная забота. Уж одного того достаточно, что муж ее вскоре после свадьбы погиб, а другой семьи не получилось. Даже ребеночка себе не завела. Может, от этого характер у нее такой стал трудный. А умерла-то как… И для нее смерть страшная, и для школы постыдная… Это ж когда такое было, что б учителя прямо в классе убивали? Страшные времена…»

Старики все время говорили о «временах», а Володя думал, что времена постоянно меняются, но люди остаются прежними: хорошими, плохими и серединка на половинку. По крайней мере, он вот так людей и подразделял, искренне не понимая, как это возможно, чтобы человек с одной стороны был хорошим, а с другой — плохим. Ни то ни се — это запросто. А чтобы справа белый, слева черный… Либо ты человека толком не изучил, либо в «цвете» не определился.

Сергей Игнатьевич Борзенков для Гриневича был хорошим. А Галина Антоновна Пирогова — плохой. Но то, что ее убили, было уж совсем отвратительным.

Доставленные с комфортом до дома учителя долго благодарили, а потом старичок (именно старичок, а не бабульки, вот ведь что забавно!) вытащил шоколадку и протянул Гриневичу со словами:

— Возьмите, извольте, молодые ведь любят сладкое.

Володя сладкое не любил, однако шоколадку из приличия взял и сунул в боковой карман куртки.

В кармане что-то зашелестело, и это несколько озадачило. По идее шелестеть там было совершенно нечему. Гриневич точно помнил: еще пару часов назад, когда он искал носовой платок, в боковых карманах ничего не лежало. А теперь…

Володя помахал старикам на прощание рукой, сел в машину и вытащил аккуратно сложенный листок рыхловатой желто-серой бумаги. Такой бумаги Гриневич уже лет сто не видел. На такой бумаге вот именно лет сто назад мама писала рецепты. А еще на такой бумаге, опять же лет сто назад, печатали газеты. Уже давно такой бумагой не пользовались даже в самых захудалых конторах. Володя вообще не представлял, что она еще существует в природе.

Но она, оказывается, существовала, и это было удивительным. Но еще более удивительным был текст, написанный на ней неровными печатными буквами:

Именно восклицательный знак — большой, жирный, выписанный с особым усердием — поразил больше всего. Человек, который сунул в куртку тайное послание, словно грозил дубинкой.

Вот только кому грозил: самому Гриневичу или той, кого считал маленькой стервой? То есть Лизе Саранцевой. А кому же еще? Ведь это с ней у Володи отношения, пусть и довольно неожиданные для окружающих.

Ну, ладно, пусть Лиза маленькая. Как природа захотела, так и сотворила. И никакие каблуки ничего принципиально не изменят. И вообще, маленькая женщина — это не маленький мужчина. Хотя бывают маленькие мужчины, которые — ого-го!.. Наполеон вот, пожалуйста. А маленькая женщина — это вообще нормально и даже приятно. На ее фоне чувствуешь себя сильным и могучим. Какому же мужику такое не понравится?

Но почему стерва? Конечно, Володя не слишком близко знаком с Лизой, но ни на каком «расстоянии» Лиза стервой не казалась. И ни от кого ничего подобного он о ней сроду не слышал. И почему надо быть осторожным с девушкой, которая тебе помогает, причем по доброй воле?

Или здесь что-то не так? Вот именно с этой самой доброй волей, которая по большому счету не совсем понятная. С чего вдруг такое благородство и высокие порывы? Он ведь не дурак, чтобы вот так запросто поверить, будто строгая девушка Елизавета Максимовна примется изображать из себя страстную воздыхательницу исключительно в память о наглых пацанах, которых прижучил Гриневич?

Ну да, не дурак. Однако же поверил. И даже ответные виражи начал нарезать — исключительно из благодарности и гуманизма. А все почему? Потому что растерялся от неожиданной помощи и испугался — сначала того, что случилось с ним вечером во время убийства Пироговой, а потом обвинения в этом самом убийстве.

Господи! Ну зачем он все время крутится около одного и того же, постоянно об этом думает, хотя ничего вразумительного придумать не может?

Почему он не хочет подумать о том, что Саранцеву кто-то элементарно подставляет и поэтому подбрасывает ей в кабинет тетрадь Пироговой, а следом Гриневичу — записку с весьма недвусмысленным содержанием. И этот «кто-то» действительно ходит совсем рядом, по одним и тем же школьным коридорам, потому как на поминках были только свои и один из этих «своих» сунул в куртку записку.

Володя очень сильно напрягся, стараясь вспомнить, кто и когда подходил к его стулу, на котором висела куртка, но ничего не вспоминалось. Да и как вспомнишь, когда были хоть и «свои», но не пять — семь человек, и люди постоянно ходили туда-сюда, и сунуть незаметно лист бумаги труда никакого не составляло?

Он попытался хоть приблизительно вычислить «благодетеля», но никто не шел на ум.

«Это потому, что у меня ума не палата», — честно признался самому себе Гриневич. Самый обычный, среднестатистический ум, как говорила его принципиально объективная мама. Но хорошо, что хоть такой есть. Многие его товарищи по спорту и «среднестатистическим» не могли похвалиться…

Володя завел мотор и поехал к школе — он жил в противоположной стороне, и самый короткий путь был мимо гимназии. Ехал не спеша, все еще пытаясь что-то додумать и что-то вычислить, и в трех кварталах от места работы увидел медленно бредущих по улице Борзенкова и носатого мужчину из университета. Сергей Игнатьевич тяжело переступал длинными ногами, а мужчина семенил рядом, поддерживая Борзенкова под руку, и что-то говорил, вскидывая голову и едва ли не приподнимаясь на цыпочки. Зрелище было довольно забавное и одновременно грустное. Старый жираф и пузатая кудлатая собачонка.

Гриневич притормозил, опустил стекло и крикнул:

— Сергей Игнатьевич! Вас подвезти?

Имени «пузатой кудлатой собачонки» он вспомнить никак не мог, хотя и имя слышал, и фамилию — смешную какую-то фамилию.

Борзенков замер, прислушиваясь, а «кудлатый» принялся озираться.

— Я здесь! — вновь крикнул Володя, опустив боковое стекло и высунув голову.

— О! Коллега! — обнаружил наконец Гриневича «пузатый» и едва ли не поволок Борзенкова к машине со словами: — Вокруг столько транспорта, что и знакомых не приметишь. Вы очень кстати, Владимир Николаевич!

Обращение по имени-отчеству Володю очень удивило. Надо же, какая осведомленность! А от удивления он вспомнил: Казик — вот какая смешная фамилия у «пузатого кудлатого». Имя, однако, никак не всплывало, и Гриневич произнес расплывчато:

— Я вас подвезу до дома. И вас, и вас…

— Право же, не стоит… у вас, наверное, свои дела… а мне тут недалеко, Аркадий Михайлович любезно согласился проводить, — попытался было воспротивиться Борзенков, но Казик шустро распахнул дверцу:

— Действительно, совсем недалеко. У Владимира Николаевича это отнимет совсем мало времени, а вы уже притомились. Тяжелый все-таки день выдался.

И он принялся чуть ли не впихивать Борзенкова в салон.

— Вас я тоже довезу, — сказал Володя и добавил, словно повторяя только что выученный урок: — Аркадий Михайлович.

— Премного благодарен! — обрадовался Казик. — Мне, кстати, тоже недалеко.

До дома Сергея Игнатьевича добрались без всяких «пробок» почти мигом, после чего Володя спросил, где живет Казик, и прикинул, что, если с отсутствием «пробок» снова повезет, времени в пути он даже не заметит. Гриневич выехал из двора, и в этот момент зазвонил мобильник.

— Володька! У нас ЧП! — проорала Ляхова так, словно не по телефону говорила, а толпу пыталась перекричать.

— Ты чего? — едва не выронил мобильник Гриневич, а сидящий рядом Казик аж вздрогнул. Зычный голос Зойки гремел на всю машину.

— ЧП у нас! Лизавету… — Голос на мгновение пропал.

— Что сделали?! — Володя резко притормозил, приткнувшись к краю дороги.

— В Лизавету кинули дерьмом! Причем большим шматком!

— Ты серьезно? — не поверил Гриневич.

— Нет! Шутки шучу! — огрызнулась Зойка.

Володя недоуменно покрутил в руке телефон, затем покосился на Казика… Тот удивленно округлил глаза.

— Перестань орать и как-нибудь повнятнее объясни, — проговорил Володя и поплотнее прижал трубку к уху. Ему вовсе не хотелось делиться столь странной информацией с почти незнакомым человеком, но зычная Зойка поделилась, и теперь Гриневич не знал, как дальше продолжать разговор. Не вылезать же демонстративно из машины. Неловко как-то.

Казик же, похоже, сам неловкости вовсе не испытывал, более того — чуть ли не уши оттопырил, прислушиваясь. И все это с таким видом, будто право имеет.

— Ты сама-то где? — пресек спровоцированную самим собой попытку дать внятные объяснения Гриневич. — А то я вот довезу Аркадия Михайловича и подъеду к тебе.

— А чего ко мне-то подъезжать? — проигнорировала намек на чужое нежелательное присутствие Зойка. — Я вообще не дома, у своих стариков я. Ты к Лизавете дуй! Это она в шоке! Мне позвонила, аж голос дребезжал! Прикинь, около самого дома ей кто-то в спину кусок дерьма швырнул! Прямо в ее новый белый плащ!

Володя вдруг явственно представил этот белый плащ, перехваченный широким поясом, и неожиданно подивился: у Саранцевой попка-то кругленькая, а талия узенькая — славная фигурка у Лизаветы, он только сейчас, в воображении, оценил. И тут же представил другое — вот этот самый «кусок», припечатанный к прямой спине.

— А это самое… дерьмо… — он помялся, — откуда взялось? Из туалета, что ли?

И брезгливо поморщился.

— Ну, ты уж вообще!.. — с еще большей брезгливостью профырчала Зойка. — Оно собачье! — И тут же добавила гневно: — Все равно мерзость жуткая! — И подытожила сурово: — Володь, ты к Лизавете съезди. Уж больно это дерьмо странно воняет!

— Да, странно… — пробормотал Гриневич, засовывая трубку в карман куртки и нащупывая пальцами бумажный листок с не менее странной запиской.

«Сначала кто-то пишет записку про маленькую стерву, потом швыряет собачьим дерьмом. Хорошо, хоть собачьим…» — мысленно продолжил он и произнес вслух:

— Аркадий Михайлович, вы извините… вам тут дворами дойти близко, а мне срочно ехать надо в другую сторону.

— Совершенно верно! — с готовностью подтвердил Казик. — Я отправляюсь с вами!

— Куда? — растерялся Володя.

— К Елизавете Максимовне. Уж это вы извините, я специально не собирался подслушивать, но у вас такой телефон… и такая громкая приятельница… Так что я оказался в курсе и намерен ехать с вами.

— Но…

Володя не очень хорошо себе представлял, как явится к Лизе с Казиком, и еще хуже представлял, как следует поприличнее отделаться от навязчивого спутника, начал судорожно придумывать соответствующее объяснение, однако Казик решительно пресек мыслительный процесс:

— Я обязательно должен переговорить с Елизаветой Максимовной. Вам, Владимир Николаевич, все это, быть может, кажется просто отвратительным хулиганством, а мне кажется совсем другое. Сначала тетрадь Пироговой, которую подбросили Елизавете Максимовне, теперь собачьи какашки, которые бросили в саму Елизавету Максимовну… Все это совсем неспроста, скажу я вам.

— А откуда вы знаете про тетрадь? — поразился Гриневич.

— Оттуда, что я вообще все знаю про эту скорбную историю. Ну… не все, конечно, — внес поправку Казик, — кто убил Галину Антоновну, я не знаю, но про все события вокруг… в курсе.

— Откуда? — еще больше поразился Володя.

— Оттуда, что у меня хорошие приятельские отношения с майором Ореховым, который и занимается расследованием.

— Это он вам по-приятельски, за рюмкой водки, все тайны следствия разболтал? — уже без удивления, но с явным осуждением спросил Гриневич.

Что ж, оно понятно, коли дружки, то чего не посплетничать? Все тайное рано или поздно становится явным, особенно вот так, за рюмашкой. И никакая подписка о неразглашении не поможет. Впрочем, вполне вероятно, ничего особо секретного здесь нет — это ему, Володе, по незнанию кажется, будто следствие полно тайн. А тайны-то настоящие — только личные. Которые конкретно тебя касаются и которые ты будешь скрывать, хоть нож к горлу приставят.

Это он, Гриневич, язык себе узлом завяжет, но не расскажет, что произошло тем вечером, когда убили Пирогову. С ним лично произошло. Так неожиданно и так не вовремя! И еще не известно, поставлена ли точка или всего лишь многоточие. А потому не то, чтобы от страха трясется, но постоянно об этом помнит и напрягается.

Вот и сейчас углубился в воспоминания, напрягся и даже с ходу не среагировал на слова Казика:

— По поводу водочки вы из собственного опыта делаете заключения?

— А? — Володя несколько секунд помолчал, соображая, какой еще такой личный опыт, и наконец опомнился: — Я вообще мало пью, я же спортсмен, хоть и бывший.

— И я мало пью, — сказал Казик, — хотя к спорту даже отдаленного касательства не имею. Мне просто не нравится много пить. А еще мне не нравится, — Аркадий Михайлович выдержал паузу, — когда люди делают поспешные выводы. Что значит — разболтал? Вовсе даже нет. Вы ведь ни майора Орехова не знаете, ни меня, ни наших отношений. А отношения эти прежде всего деловые. Я, если так можно выразиться, внештатный помощник полиции, причем отнюдь не бесполезный. И лично вам, Владимир Николаевич, исключительно повезло, что я совершенно случайно — уверяю вас, совершенно случайно! — оказался вовлеченным в это дело.

— Повезло?.. Мне?.. — Володе стало неловко. И впрямь сболтнул про водку, зачем, спрашивается?

— Именно вам, — подтвердил Казик. — Потому что вы тоже некоторым образом оказались вовлеченным в это дело.

— Я? — Володя поерзал на сиденье и зачем-то отстегнул привязной ремень — словно намереваясь выскочить из машины и кинуться куда подальше. От этого Казика и его намеков. — Вы о чем? — спросил он, ничуть не сомневаясь, что услышит в ответ.

И услышал:

— В частности, о том вечере, когда убили Галину Антоновну. Вы что-то скрываете, причем с завидным упрямством, хотя на упрямого человека вовсе не похожи. Что-то случилось с вами в тот вечер, но вы почему-то никак не хотите рассказать, что именно.

— Я… общался с Лизой Саранцевой… Я не хотел об этом говорить… Личное это… Но Лиза сама рассказала… — чувствуя отвращение к самому себе, выдавил Володя.

— Ах, бросьте! — отмахнулся Казик. — В эту душещипательную историю легко поверила ваша Капитолина Кондратьевна, а вместе с ней, быть может, и вся школа — учителя, особенно женщины, всегда охочи до мелодрамы. Но я в нее не верю. Я все-таки психолог и могу кое-что судить о человеческих чувствах. Так вот никаких особых чувств у вас с Елизаветой Максимовной друг к другу нет. Что-то вы, конечно, пытаетесь изображать, но лично для меня не очень убедительно.

— Убедительно… не убедительно… Ну и не верьте себе на здоровье! — огрызнулся Гриневич и мысленно выругался. Какого лешего он вообще взялся подвозить этого толстяка? Спокойно бы добрался до дома на собственных ногах.

— Но я также не верю, что вы причастны к убийству Галины Антоновны.

— Да неужели? — Володя постарался, чтобы прозвучало язвительно, а получилось обиженно. И это еще больше разозлило. И очень захотелось элементарно выпереть толстяка из машины и еще дверцей громко хлопнуть. Хотя обычно он злился как раз на тех, кто этой дверцей хлопал, после чего замок старых «жигулей» периодически начинал заедать.

— Да, не верю, — подтвердил Казик. — Если бы Пирогову убили вы, как-нибудь бы позаботились о приличном алиби. Вы же не в пьяном угаре ее отверткой пырнули, и вы же не настолько глупы, чтобы на следующий день так, извините, по-дурацки себя вести. Несли какую-то ерунду и сами же в ней путались. Поэтому нет, не верю. И что на самом деле у вас случилось в тот вечер, тоже допытываться не собираюсь. По крайней мере до тех пор, пока не решу, что это пусть косвенно, но связано с убийством. Однако у меня есть сильное подозрение, что вас, Владимир Николаевич, кто-то хочет элементарно подставить. А с того самого времени, как Елизавета Максимовна сообщила о трепетных чувствах к вам, кто-то пытается подставить и ее. Иначе как тетрадь Пироговой оказалась в кабинете Саранцевой? А что означает сегодняшний инцидент? Простое хулиганство? Но уж больно странное хулиганство, я сроду о таком не слышал. И почему-то опять пострадала Елизавета Максимовна… А посему я вам вот что скажу, Владимир Николаевич: вам действительно повезло со мной. Именно потому, что я не верю в ваше участие в преступлении и хочу помочь моему приятелю Орехову, выражаясь патетически, докопаться до истины. По сути, я выступаю в роли вашего защитника. А вы на меня злитесь.

— Ничего я не злюсь. — Володе вновь стало неловко, а особенно оттого, что нисколько не усомнился: Казик опять понимает, что все вранье, и опять же довольно бездарное. — Если хотите, поедем вместе к Лизе. В конце концов, что тут особенного… Вот только позвоню ей, предупрежу.

Он полез в карман за телефоном и вновь нащупал пальцами лист бумаги. И вдруг преисполнился решимости, вытащил записку и протянул Казику:

— В Лизу кто-то кинул собачьи дерьмом, а мне кто-то на поминках подсунул вот это.

Казик долго разглядывал записку, словно она была написана на трудно понятном, хотя и смутно знакомом языке, морщил лоб, хмурил брови и причмокивал губами, затем принялся зачем-то ее тереть пальцами и даже поднес к носу с явным намерением понюхать.

— Это ничем таким не пахнет, — сказал Володя, вспомнив странный душок, исходивший от тетради Пироговой.

— Да-а?.. — Казик дернул носом. — А мне кажется, что-то есть… У меня, знаете ли, нос большой, он хорошо запахи собирает. И что-то определенно есть… Только я никак не пойму, что именно.

Володя перехватил записку и тоже принюхался, однако ничего не уловил, произнес мрачно:

— А вообще-то это пахнет большой дрянью. Потому что записку подкинул кто-то из своих.

— Да-а?.. — повторил Казик. — Вы уверены?

— Уверен! — Володя смял записку и прицелился в окно, но Казик шустро перехватил руку, буквально выдернув из пальцев скомканный лист.

— Вы с ума сошли! Это же вещественное доказательство! Возможно, исключительно ценное! — Он аккуратно расправил бумагу и сунул в свой карман со словами: — С вашего позволения, я покажу это Орехову.

Володя представил, как полицейский майор будет изучать записку, по сути копаясь в его, Гриневича, личной жизни, и мысленно выругался: дернул же черт этой бумажонкой перед Казиком трясти.

— Да это, наверное, так… кто-то из пакости… — поморщился Володя. — Или совсем даже наоборот… — перестал он мгновенно морщиться. — Из хороших побуждений!

— В каком смысле? — озадачился Казик.

— В том самом, что про тетрадку Пироговой и про то, что ее у Лизы нашли, в школе-то знают. Вот и решили меня предупредить, чтобы не связывался.

Казик несколько секунд помолчал, а потом спросил вкрадчиво:

— Вы, Владимир Николаевич, всерьез верите в собственную гипотезу?

Володя тоже несколько секунд помолчал и признался:

— Не слишком.

— Очень хорошо! — одобрил Казик. — А то, знаете, меня всегда пугают люди, вроде бы уже вполне зрелые, но по-детски наивные.

— Я не наивный, — сказал Гриневич и принялся набирать номер Лизы.

Орехов приехал к Казику по первому зову и при этом не стал по обыкновению ворчать, дескать, встречи с ним тот неизменно использует как повод усладить собственный желудок. Препятствие для подобной услады в виде сестры Софочки продолжало пребывать в Германии, и Аркадий Михайлович вполне мог позволить себе чревоугодие без всякого приличествующего обоснования. Так что и у Орехова пропадала возможность в очередной раз уязвить хитроумного обжору.

Устроенный Казиком по случаю очередной деловой встречи ужин изобиловал всевозможными запрещенными для толстяков яствами, но Орехов, которому тоже давно следовало сесть на капустные котлеты, с удовольствием умял две здоровенные котлеты по-киевски, не чувствуя никаких угрызений совести. В конце концов, это Казик вечно пытается обхитрить сестру, а ему, Орехову, это без всякой надобности — ему и так приходится каждый день хитростями заниматься.

Майор вполне мог обсуждать дела за едой, но Аркадий Михайлович, зазвавший Бориса Борисовича в гости для серьезного разговора, упорно настаивал на том, что все — после ужина, дабы не испортить аппетит.

Орехов отнюдь не был сильно впечатлительным, однако уже после того, как с едой было покончено, предусмотрительность Казика оценил: вкушать вкусные яства и одновременно рассуждать о собачьем дерьме — не самое приятное сочетание.

— Значит, Саранцева после похорон отправилась к себе домой, и около подъезда получила плюху в спину? — уточнил майор.

— Она ее получила, свернув за угол дома, — уточнил, в свою очередь, Казик. — Шла в своем новом, причем белом, плаще и вдруг почувствовала, будто ей что-то в спину шмякнулось. Елизавета Максимовна оглянулась, но никого, естественно, не увидела. Потому как кинули из-за угла.

— И за угол она, конечно, не побежала, — не столько спросил, сколько констатировал Орехов.

— Борис Борисович, голубчик! Ну, вы же себе представьте ситуацию! Во-первых, девушка испугалась. Любой бы испытал нечто подобное. Пусть это не больно, не камень все-таки, но даже если просто неожиданно сзади руку на плечо положить… Сильно вздрогнешь. Во-вторых, когда Елизавета Максимовна стала себя оглядывать, сняла плащ и увидела, чем в нее швырнули… Ощущение, мягко говоря, далекое от приятности. Опять же плащ новый, белый, не дешевый, особенно для учительской зарплаты… Ну да, она все-таки побежала за угол, однако там уже никого не было — ни человека, естественно, ни собаки. Впрочем, собаки, вероятно, вообще не было, ее добро вполне могли принести с собой.

— Специально для Саранцевой?

— А почему нет?

— Зачем? Чтобы просто нагадить — и на ее одежду, и ей в душу?

— А что это вас так сильно удивляет? — спросил Казик. — Особенно в свете последних событий. Я имею в виду тетрадь Пироговой.

— Да, пожалуй, не очень, — признался Орехов. — Только как-то все это… — он покривился, — глупо. Причем чем дальше, тем глупее. Если это все, конечно, связать с убийством. Сначала преступник подбрасывает украшения и телефон Пироговой дворникам. Вроде как на них пальцем указывает. Ну, в общем-то, логика здесь есть. Но тоже какая-то кривая. А если бы зоркая Капитолина Кондратьевна не заметила валяющийся около дворницкой брелок Пироговой? А если бы этот Арнольдыч с метлой, обнаружив телефон с побрякушками, не сунул бы их в стол, а куда-нибудь припрятал? А если бы не стал все это барахло вытаскивать, а оставил бы в мешке, что он и сделал, а в результате никаких бы отпечатков пальцев на вещах мы не обнаружили, что и произошло? Теперь тетрадь. Я не думаю, что Саранцева такая уж дура набитая, чтобы отправить на тот свет Пирогову, стащить у нее кондуит, потом самой же о нем следователю рассказать и при этом запихнуть улику в собственный шкаф, откуда она и выпала на глазах у школяров.

— Вот именно! Тетрадь явно кто-то подбросил.

— А если бы Саранцева еще год в шкаф не залезла? Это ж не сумочка ее, и даже не стол, который под рукой.

— Тут все не так нелогично, — заметил Казик. — Елизавета Максимовна мне подтвердила, что довольно часто пользуется на уроках энциклопедией. И об этом многие могли знать. По крайней мере, ее ученики уж точно знали. А тетрадь как раз за энциклопедию и засунули.

— То есть ученички, детки золотые? — Орехов посмотрел скептически.

— Борис Борисович, неужели вы еще не поняли, что в Двадцатой гимназии не любят сор из избы выносить, но внутри родного коллектива на первом этаже чихнули, а на последнем тут же инфекции испугались?

— Ну да, ну да, — покивал майор. — Только насчет сора из избы… Вот Борзенков взял и все вам выложил про фокусы этого самого родного коллектива. Чего вдруг? Счеты решил свести?

— Ничего подобного, — опроверг Аркадий Михайлович. — Я ему честно объяснил причину моего интереса. Он честно этот интерес удовлетворил.

— И рассказал про грязные делишки в гимназии.

— Ой! Я вас умоляю! Можно подумать, он мне открыл военный секрет! Вы же понимаете, что этот секрет на самом деле хранится в карточном домике. Ткни пальцем, и весь этот домик развалится. Да и зачем разваливать домик, когда и так многие не раз заглядывали в замочную скважину и даже побывали внутри? В большинстве наших школ, особенно престижных, вы обнаружите то же самое. Только почти все, кому надлежит присматривать за нашим образованием, делают вид, что они слепы, глухи и немы. А Сергей Игнатьевич, если так можно выразиться, человек старой закалки. Ему эти новые правила игры конечно же претят, но что поделаешь…

— Очень даже поделаешь, — пробурчал Орехов. — Взял бы да и послал все к черту. И эти игры, и эту гимназию, и этих золотых деток вместе с их алмазными учителями. Давно бы уже мог на пенсию отправиться.

— Он и отправится. Нынешний учебный год у него последний. Он так решил. Нынче Сергею Игнатьевичу исполнится 75 лет и 50 лет, как он работает в этой школе.

— Да ну? — Майор аж присвистнул. — Полтинник на одном месте?! Вот уж кто все про всех и обо всем знает! Ценнейший кадр!

— Вот именно. А поскольку Сергей Игнатьевич, без сомнения, очень приличный человек, его словам можно верить. И из его слов, по крайней мере я, сделал несколько выводов. Во-первых, своими педагогическими методами Галина Антоновна Пирогова пользуется сто лет, и если бы именно они стали причиной ее смерти, то ее убили бы тоже уже сто лет назад. Во-вторых, не одна Пирогова портила кровь ученикам. В гимназии хватает тех, кто это тоже умеет делать достаточно успешно. В-третьих, сами учителя давно привыкли к особенностям Галины Антоновны и по ее поводу не испытывали каких-либо экстремальных проблем.

— Вы, Казик, наверное, хороший психолог и даже детектив хороший, тут уж я могу профессионально судить. — Орехов поморщился, словно не комплимент сделал, а вроде как укорил. — Но я тоже в своем деле кое-что смыслю и на многое насмотрелся. Так вот самая простая вам ситуация. Мужик лет двадцать пьет и свою жену бьет, а та терпит. А потом — бац! — и молотком по башке. И многие удивляются: чего бы вдруг? А не вдруг. Просто всякий терпеж закончился.

— Я об этом думал, — признался Аркадий Михайлович. — И потому считаю очень важным как следует повыяснять: не произошло ли в последнее время что-нибудь такое-эдакое… отчего вдруг, как вы выразились, терпеж закончился.

— Конечно, произошло, — на сей раз хмыкнул майор. — Директрисе Роговой нахлобучку в мэрии устроили. И аккурат в день убийства. И как раз по поводу Пироговой.

— Ну-у… — на сей раз поморщился Казик. — Это уж просто как по написанному. — Неожиданно он вдруг посерьезнел. — А вообще-то это интересно. Да-да, дорогой Борис Борисович! В другом деле одного-то подозреваемого не отыщешь, а тут буквально очередь выстроилась: Гриневич, дворники, Саранцева, теперь вот Рогова… И все поблизости от школы. Вы знаете, что мне это напоминает? Слепого щенка, который в разные стороны носом тыкается, но все в пределах коробки, куда его положили. И знаете, что еще интересно? Стоило Саранцевой заявить, дескать, Гриневич выходил из школы, чтобы встретиться именно с ней, и тут же обнаруживается пропавшая тетрадь Пироговой. Стоило Гриневичу сблизиться с Саранцевой, и он быстренько получает весьма странную записку.

— Какую еще записку?

— Во время поминального обеда, на котором присутствовали только свои, кто-то сунул Владимиру Николаевичу в карман записку «Будь осторожен с этой маленькой стервой!» А следом в Елизавету Максимовну кто-то кидает собачьими экскрементами.

— Бред какой-то!

— Причем записка написана рукой, печатными буквами, а не набрана на компьютере, что было бы вполне логичным. Спрашивается: почему именно так?

— Этот писака не умеет пользоваться компьютером.

— Возможно. Но, полагаю, трудно найти кого-то из учителей, кто бы компьютером не владел. Разве что это кто-то из людей весьма преклонного возраста.

— Как ваш Борзенков, к примеру, — не без сарказма заметил Орехов.

— Я не знаю, какие отношения у него с компьютером, но я очень плохо себе представляю Сергея Игнатьевича в качестве автора подобного послания.

— Допустим, — не стал спорить майор. — Но возможен и другой вариант. У этого автора не было времени или не было возможности воспользоваться компьютером и принтером.

— А вот это вполне вероятно, — согласился Казик. — Только опять же возникает вопрос. Точнее, два вопроса. Отчего вдруг такая спешка и имеет ли записка какое-то отношение к испорченному плащу Елизаветы Максимовны?

— Ну да, — фыркнул Орехов. — До компьютера добраться времени не хватило, а запастись собачьим дерьмом время нашлось. Очень забавно.

— Если иметь в виду, что мы имеем дело с одним и тем же человеком. А это вовсе не факт.

— Да уж, не факт. Только даже если это два разных типа, все равно занятно, как они так дружненько около этой парочки, Саранцевой и Гриневича, крутятся.

— Я бы сказал: главным образом около Саранцевой, — уточнил Казик. — Это ей подбросили тетрадь, это ей изгадили плащ и это ее назвали маленькой стервой. Кстати, о тетради, — вдруг резко переключился Аркадий Михайлович. — Что-нибудь есть вкусненькое?

Слово «вкусненькое» прозвучало так, словно пресытившийся гурман вознамерился в завершение обильного обеда выбрать еще и диковинный десерт.

— Представьте себе, есть, — ухмыльнулся Орехов. — Причем почти в буквальном смысле вкусненькое. Если вы, конечно, не имеете аллергии на апельсины.

— Апельсины? — взметнул вверх густые брови Казик. — А при чем здесь апельсины и аллергия?

— Тетрадочка-то апельсинами пахла, а у некоторых на цитрусовые аллергия.

— У меня нет аллергии, — совершенно серьезно, вопреки ироничному подтексту, сказал Аркадий Михайлович. — И я не совсем понимаю, при чем здесь цитрусовые. Тетрадь что, соком облили?

— Тетрадь облили духами, — тоже совершенно серьезно сообщил Орехов. — Ну, не то чтобы целый флакон вылили, но типа того, что из флакона плеснули… или само как-то пролилось… В общем, для нас-то это хорошо, запах быстро не выветрился, опять же обложка замшевая, она запахи долго держит. И Гриневич по уму в плотный пакет тетрадку запаковал.

— Духи… — пробормотал Казик. — Это, конечно, о многом говорит… Прежде всего о женщине… Хотя, — тут же усомнился он, — вовсе не обязательно… Может, это опять ложный след, который вам нарочно оставили?

— Может, — согласился майор. — Только след совсем не дешевый. Это вам не след от собачьего дерьма.

— В каком смысле не дешевый?

— А в том, что духи довольно дорогие. Или не духи… а, как там их… вода туалетная, — при слове «туалетная» Орехов выразительно хмыкнул, — не копейку стоит.

— Вы определили название парфюма? — удивился Казик, который не подозревал, что, оказывается, эксперты по запаху даже это выяснить способны.

— В момент! Причем без всяких там заморочек. Нина Семина, экспертша наша молодая, с ходу выдала. Она, оказывается, большая любительница подобной водицы. Нюхнула и глазки закатила! «Ой! Мой любимый запах!» Вытащила из шкафа флакон, брызнула из него, потом опять в тетрадку носом ткнулась и заявила: дескать, тетрадочку, конечно, по всем правилам проверят, но она, Нина, и так твердо скажет, что это… — Орехов полез в карман, вытащил оттуда мятую бумажку, прочитал чуть ли не по слогам: — Фирма «Герлан», туалетная вода «Аква Аллегория», апельсиновая. — После чего сунул бумажку снова в карман и подытожил с укоризной: — Семина сказала, что эта водица несколько тысяч рублей стоит, я аж чертыхнулся. И не жалко этим женщинам так тратиться? Купили бы апельсинов, проку было бы больше: и на себя бы побрызгали, и в рот сунули.

— Вам, Борис Борисович, этого не понять, — улыбнулся Аркадий Михайлович. — Зато понятно, что человек, который пролил парфюм, почти наверняка мог позволить себе подобную апельсиновую воду. А это в любом случае зацепка.

— Еще есть одна, тоже, может, зацепка, — сказал Орехов. — Тетрадь свою Пирогова аккуратно вела. Все четко, ясно, чисто — прямо образцово. Но один лист надорван. Вроде как его совсем вырвать хотели, да передумали. Это лист с фамилиями одиннадцатого «А» класса. Того, между прочим, класса, на уроке которого тетрадочка и была обнаружена.

— Очень любопытно… — проговорил Казик. — А что-нибудь занятное на этом листочке написано? Или не успела еще толком Галина Антоновна свои претензии зафиксировать?

— Успела, успела. Учебный год только начался, но уже и двойки выставлены, и соответствующие слова написаны… А у меня лично подозрения имеются: не побывала ли тетрадочка в руках у кого-то из замечательных детишек? То есть кто-то из этого одиннадцатого «А» кондуит Пироговой прочитал, решил листик вырвать, а потом передумал. И передумал уже после смерти Пироговой, потому как при жизни ее подобная затея была совершенно бессмысленна.

— Очень любопытно… — повторил Казик. — Тетрадь Пироговой попадает некоему человеку, который ее изучает, пытается «подправить», но передумывает, затем прячет и, намеренно или ненамеренно, обливает туалетной водой с характерным запахом, после чего подбрасывает в кабинет Саранцевой. А в результате дает вполне конкретное направление в сторону одиннадцатого «А» класса. И все это сильно смахивает на еще один ложный след…

Володя никогда не считал себя тонким психологом, не умел в нужный момент быстро находить необходимые слова, не знал, с какого бока заходить, если заходить надо было именно сбоку, не представлял, как правильно себя вести в ситуации, совершенно ему не понятной.

Он посмотрел на Лизу, перевел взгляд на висящий прямо в прихожей на плечиках мокрый плащ и спросил:

— Плащ-то дорогой?

— Дорогой, — воздохнула Лиза.

Красивый белый плащ от воды превратился в мято-серый и какой-то унылый. С подола и рукавов сбегали и падали на пол похожие на слезы капли.

— Подстелить бы надо, а то лужа будет, поскользнешься еще, — сказал Володя очень серьезно, словно стекающая с плаща вода и была самой главной угрозой.

— Да, надо, — согласилась Лиза, тут же исчезла в ванной и так же мгновенно появилась вновь с тряпкой очень яркого, жизнерадостно-желтого цвета.

Она принялась расстилать тряпку на полу, приноравливаясь к падающим каплям, а Володя все так же продолжал топтаться у двери, мучительно соображая, как же следует вести себя с девушкой, в которую бросили дерьмом — в прямом и в общем-то переносном смысле слова.

Самым правильным было бы выразить сочувствие. Он действительно сочувствовал. Очень. Потому что обидно. С какой стати такое вот безобразие? И плащ жалко, дорогая вещь. И еще немного страшно. Ладно, если это простое хулиганство, а если нет?

По-хорошему, надо было сказать что-нибудь сочувствующее, но ведь не станешь же говорить про обиду, дороговизну и страх? Володя представил, как все это будет выглядеть, и решил, что совсем не здорово. Конечно, можно было эдак бодро заявить, дескать, все ерунда, чья-то дурацкая шутка, и если даже не шутка, а пакость, то мало ли пакостников, плевать на них, тем паче что плащ отстирался, качественная вещь не зря дорого стоит, ее просто так не испортишь. Но подобное бодрячество тоже выглядело бы не здорово. Глупо бы выглядело, и, не исключено, Лиза бы подумала, что издевательски.

— Володя, — прервала Лиза его мучительный мыслительный процесс, — перестань стоять на пороге. Проходи в комнату. И вы, Аркадий Михайлович, — обратилась она к Казику, — тоже проходите. Только осторожно, не наступите на мокрое.

И ногой потерла по полу тряпкой, уже успевшей превратиться из ярко-желтой в бурую.

Гриневич прошел в комнату, пропустив вперед Казика не столько из приличия, сколько от неловкости. Он не знал, о чем правильно говорить, и не знал, что правильно делать. Он предупредил Лизу по телефону о визите с гостем и теперь втайне надеялся на инициативу этого гостя. В конце концов, Казик — психолог, ему в таких ситуациях гораздо сподручнее. Но тот стойко молчал, хотя до этого казался болтуном. Чего, спрашивается, молчал? Уж всяко не от смущения по поводу вечернего посещения дамы.

Казик хоть и прикусил себе язык, однако, судя по всему, никакого смущения действительно не испытывал, устроившись в одном из двух кресел и разглядывая немудреные, но вполне уютные Лизины хоромы. Второе кресло, под торшером, он явно предназначил самой хозяйке, так что Гриневичу оставалось довольствоваться либо диваном, либо стулом. Володя предпочел стул, причем задвинул его почти в самый угол.

В углу он и сидел все время, пока Казик, обретший наконец дар речи, по собственному выражению, мило общался с милой барышней Елизаветой Максимовной — задавал вопросы, выслушивал ответы, делал какие-то комментарии. По мнению Володи, ничего нового Казик не выяснил — Лиза рассказывала о том, что и так уже было известно. Володя вдруг вспомнил следователя Семена Семенович Горбунова и фильм «Бриллиантовая рука» про Семена Семеновича Горбункова: упал, потерял сознание, очнулся, гипс… Вот так примерно и выглядел рассказ Лизы — и про собачье безобразие, и про кондуит Галины Антоновны Пироговой.

В какой-то момент Володе показалось, будто Казик сейчас сболтнет про записку, про маленькую стерву, с которой надо быть осторожным, и внутренне напрягся. Он не хотел говорить Лизе про записку. И даже если это очень важно — а Казик считал, что, скорее всего, так и есть, — все равно не хотел. По крайней мере сейчас. Нельзя на человека вываливать разом целую кучу дерьма — опять же и в прямом, и в переносном смысле.

Казик, однако, промолчал, лишь поинтересовался: есть ли у Лизы в школе какой-нибудь враг?

— Не думаю, — ответила Лиза почти мгновенно.

— А если подумать?

Лиза нахмурила брови, сняла с носа очочки, повертела их в руках, вновь водрузила на нос и, проделав традиционную для раздумывающего человека процедуру, произнесла уже не столь уверенно:

— Не знаю. Вроде бы ни с кем у меня никаких конфликтов не было…

— Ни с руководством гимназии, ни с педагогами, ни с техническим персоналом? — продолжал допытываться Казик, и Лиза вдруг улыбнулась:

— Вы подозреваете, собачьими какашками в меня бросила директор?

На сей раз улыбнулся Казик:

— Вот уж как раз в этом деянии я Киру Анатольевну никак заподозрить не могу.

«И в том, что она мне подбросила записку, тем более, — мысленно добавил Володя и сам же себя спросил: А кого могу заподозрить?» Да никого — вот такой получался ответ.

Казик собрался и выпроводился столь же неожиданно быстро, как и напросился в гости. Просто встал, побарабанил пальцами по животу и засеменил к выходу со словами:

— Крайне признателен за беседу, дорогая Елизавета Максимовна, пока прощаюсь, но мы наверняка с вами еще увидимся. Всего доброго вам, Владимир Николаевич.

И исчез. А Володя остался — без всяких намерений, просто тренированный спортсмен не поспел за далеким от спорта психологом. И получилось, будто он, впервые переступивший порог Лизиного дома, задержался специально.

Для чего, спрашивается?

Конечно, Гриневич не был мальчиком, который сроду не оставался наедине с женщиной в ее квартире. Очень даже оставался, а порой и покидал эту квартиру только утром. Иногда он просто заходил в гости, к Зойке Ляховой, например, и вовсе не обязательно в присутствии ее мужа и детей. А сейчас и вовсе он пришел по делу, по Лизиному, между прочим, делу, да к тому же не один. Просто Казик ни с того ни с сего взял и смылся. И вообще это не он, Гриневич, придумал, будто Лиза к нему неровно дышит, ему бы такое в голову не стукнуло, зато теперь ему приходится изображать ухажера, дабы девушка не выглядела отвергнутой дурочкой.

Да, он задержался. Но это ровным счетом ничего не значит. Хотя чашку чая она могла бы предложить. Так, для приличия.

— Может, выпьешь чаю? — спросила Лиза. — А то как-то неудобно получилось, я Аркадия Михайловича даже не пригласила чаю попить.

«Ага, значит, перед Казиком неудобно стало, так решила передо мной вежливость изобразить», — с неожиданной злостью подумал Володя и сказал:

— Премного благодарен, но мне восвояси пора.

Прозвучало это довольно едко, Лиза уставилась на него удивленно, но Гриневич ничего комментировать не стал. Сгреб с вешалки свою куртку и, коротко бросив: «Пока», — вышел за дверь.

На лестничной площадке он постоял несколько секунд, отчего-то полагая, что Лиза сейчас кинется за ним, однако она не кинулась, и Володя разозлился еще больше.

Во что он впутывается? И зачем?

В тот момент он почему-то не подумал, что впутался сначала именно он, а Лиза уже впуталась из-за него, и теперь ему приходится впутываться из-за нее.

Да, в тот момент он об этом не подумал, но уже через минуту, дойдя с седьмого этажа до первого, самого себя устыдился. Ну чего он взъярился? Ведь ровным счетом на пустом месте. Нельзя же считать веской причиной запоздало предложенный чай?

Или чай тут ни при чем? А тогда в чем дело?

Он что, полагал, будто Лиза кинется ему на грудь в благодарность за сочувствие и утешение? Но он свое сочувствие никак не проявил и даже единого слова утешения не проронил.

Или она должна была догадаться, что Гриневич человек не столько слова, сколько дела, и как раз поэтому притащился к ней домой выяснять обстоятельства, прихватив с собой приятельствующего с полицейским майором психолога? Но она вовсе не обязана строить догадки.

А может, он рассчитывал не только на чай, но и на нечто иное? Но с какой стати? Строгая барышня Елизавета Максимовна явно не из тех, кто просто так, без всяких веских оснований, да к тому же с коллегой позволит себе это «иное». Да, она стала играть во влюбленность, но подобная игра не имеет ничего общего с настоящей влюбленностью, они оба это прекрасно понимают, изображая чувства в меру своих скромных талантов.

Так какие он вправе иметь претензии? Ровным счетом никакие. К тому же на вопрос: «Хочется ли ему “иного” с Лизой Саранцевой?» — он, Володя Гриневич, затрудняется с ответом. Впору сказать в полном соответствии со школьными традициями: ты не знаешь тему, получай двойку.

Володя вышел из подъезда и направился к своим «жигулям», припаркованным к самым кустам. С обеих сторон, чуть ли не впритык, уже примостились две машины, и Володя прикинул, что выбираться будет сложновато, придется заезжать на газон — хорошо хоть в темном, освещенном лишь окнами дворе безлюдно, а то наверняка кто-нибудь из бдительных жильцов поднял бы хай.

Гриневич щелкнул пультом сигнализации, «жигули» с готовностью подмигнули хозяину, и в отсвете фар со стороны кустов нарисовался чей-то силуэт. Володя напрягся, но тут же расслабился, услышав:

— Владимир Николаевич, здрасьте!

Из-за машины не спеша, едва ли не вразвалочку вышел Мухин.

— Привет, Валера, — отозвался Гриневич. — Дышишь свежим воздухом?

— Дышу. На лавочке вон там сидел. — Валера кивнул в сторону кустов. — А вы из гостей?

— Некоторым образом…

— От Лизы?

— От Елизаветы Максимовны, — поправил Гриневич.

— Ну да, — согласился Валера и спросил: — А что с ней случилось-то?

Володя вновь напрягся. Мухин что-то видел? Или что-то знает? Когда Лиза рассказывала ему и Казику о своем происшествии, она ни словом не упомянула Мухина. И никого из знакомых тоже не упомянула. Дескать, шла по двору, никого во дворе не заметила, пусто было во дворе, как ни странно. Потом почувствовала удар в спину, правда, было совсем не больно, но опять же очень странно, потому что за спиной тоже никого не было. Ну а уж после поняла, какая гадость размазалась по спине, ведь сразу же стала себя оглядывать и даже плащ сняла. И ни одной живой души не оказалось в свидетелях, хотя время-то было вполне людное.

И вдруг Мухин вопрос задает. С какой стати?

— А ты с чего взял, будто что-то случилось? — поинтересовался Гриневич.

— Так она в подъезд влетела, словно за ней собаки гнались. Даже не заметила, как я по лестнице сбегал. И раздетая она была к тому же, плащ почему-то в руках держала, причем скомканный. Хотя Лиза… Елизавета Максимовна… вся из себя такая аккуратистка! У нее даже коврик, который у двери на площадке лежит, всегда чистый. А об него, между прочим, ноги вытирают.

И Мухин посмотрел на свои ноги, на кроссовки, к которым прилипли жухлые листья.

«Скамейка стоит в кустах, Валерка на ней сидел, вот листья и налипли», — машинально подумал Володя и произнес вслух:

— Елизавете Максимовне кто-то бросил в спину кусок собачьего дерьма.

— Да ну?! — Мухин вытаращил глаза. — Кто? Зачем?!

— Если бы я знал — кто, свернул бы ему шею и даже не спросил: зачем, — зло проговорил Гриневич.

Мухин перестал таращиться и вновь принялся рассматривать свои кроссовки. Лицо у него при этом стало растерянно-озадаченным.

— Кстати, — сообразил вдруг Гриневич, — ты ведь с Елизаветой Максимовной на одной площадке живешь?

— Да. — Валера оторвал взгляд от собственной обуви и настороженно посмотрел на Гриневича.

— А куда твоя квартира окнами выходит?

— Во двор… и в торец дома. У нас угловая квартира.

— А ты случайно в окно не глядел, в то самое, что в торце, перед тем как Елизавету Максимовну встретить?

— Нет! — Мухин мотнул головой. — Там спальня родителей, мне чего там делать? А вы почему спрашиваете?

— Потому что ты мог случайно увидеть, кто в Елизавету Максимовну собачье дерьмо кинул. Из-за угла в нее швырнули. Человек тот как раз должен был у торца дома стоять. Понял?

— Понял, — на сей раз кивнул Мухин. — Только у нас ведь седьмой этаж, высоко… Да и в окно я не глазел… Что я в спальне предков-то забыл?

— Да ничего, наверное, не забыл, — вздохнул Гриневич. — А жаль… — Помолчал немного и добавил: — Ладно, поехал я… А ты давай, домой шагай, поздно уже…

— Ага, пойду… — сказал Валера, но с места не сдвинулся.

Гриневич открыл дверь машины, обернулся:

— Меня, что ли, решил проводить?

Мухин переступил с ноги на ногу, кашлянул:

— Я спросить вас хочу…

И умолк.

— Давай, спрашивай, — разрешил Гриневич.

— У вас, Владимир Николаевич, серьезно с Лизой… Максимовной?

— В каком смысле? — нахмурился Володя.

— Ну-у… — Валера замялся и вдруг в упор уставился на Гриневича. — В школе тут говорят, роман у вас…

— А тебя это с чего волнует?

— С чего, с чего… — мрачно буркнул Мухин. — Соседка она мне все же… Почти подруга детства.

— Подруга детства? — Володе стало смешно, и он рассмеялся. — А если даже и роман, ты возражать будешь?

— Я? Возражать?! — Валерка враз скинул с лица мрачность и хохотнул в ответ: — Не-е… Я возражать не буду. Если у нее роман с вами, — с нажимом произнес он, — то я не против.

Когда Володя ушел, Лиза заплакала. Села на пуфик у двери, уставилась на плащ и заплакала.

Вообще-то она плакала редко. Когда ты маленькая и с виду беззащитная, многим кажется, что ты готова лить слеза по три раза на дню. Тебя начинают постоянно жалеть и относиться… в общем, несерьезно.

Лизе всегда хотелось, чтобы к ней относились серьезно. И потому на людях она не плакала никогда, а без людей очень редко и только по очень принципиальным поводам.

Изгаженный плащ таким поводом быть не мог. Даже несмотря на свою дороговизну. Причины сугубо материального порядка, пусть и с учетом скромной учительской зарплаты, были недостойны того, чтобы Лиза проявила слабость.

Поводом стало совсем другое — чувство, которое она пыталась, но никак не могла четко сформулировать, и которое сначала было словно маленькое семечко, а потом как-то очень быстро превратилось в подобие гигантского арбуза. Этот «арбуз» зрел все последние дни и вдруг вызрел настолько, что лопнул, пролившись обильным соком.

В какую историю она влезла?

Разве она безбашенная авантюристка? Любительница экстрима? Искательница жгучих эмоций?

Нет, конечно!

Хотя в определенной степени — да!

Ей, сдержанной, разумной, практичной, очень хотелось приключения — необыкновенного, захватывающего!.. И она его получила. Ей отчего-то казалось, что это будет очень интересное и крайне благородное приключение. Причем весьма оригинальное. Обычно ведь как? Мужественный герой бросается на выручку несчастной девушке. А здесь, наоборот, — мужественная героиня и попавший в беду юноша. Мужественная героиня — это она, Лиза Саранцева, которую все считают маленьким птенчиком, нежным цветочком, хрупкой статуэточкой. Ошибаетесь, господа! Поверхностно смотрите, мелко мыслите! Она способна на большие дела, серьезные поступки, жесткие решения. Она умна, самостоятельна и независима!

Она не смутится сплетен по поводу ее чувств.

Она не растеряется из-за обнаруженной у нее тетради Пироговой.

Она не испугается ничьих ударов в спину, даже таких дерьмовых.

Ни за что!

А слезы… Просто она не ожидала таких странных, не вписывающихся ни в какое разумение поворотов.

Откуда взялся кондуит Пироговой в ее кабинете? Конечно же кто-то специально подбросил кондуит именно ей, причем так, чтобы это быстро обнаружилось и при массе свидетелей. Но почему и зачем? Кто захотел ей столь сильно напакостить?

И кто напакостил сегодня? Уже без всяких свидетелей и без всякого ясного смысла. Ведь глупо же, очень глупо. Почему и зачем?

А Володя?.. Зачем он явился? Утешить? Тогда почему с этим психологом, который расспрашивал ее так, словно работает не в университете, а в полиции? Впрочем, он ведь приятель того полицейского майора, который занимается убийством Пироговой. Опять же Казик вполне симпатичный и, возможно, способен хоть немного разобраться в этих совершенно непонятных вещах, которые в последнее время происходят с ней, Лизой.

Но Володя… Спросил, дорогой ли плащ, а потом сидел истуканом и ушел, не сказав ни одного нормального слова и отказавшись от чая. С чаем она, конечно, повела себя неприлично. Не в том смысле, что предложила Володе, а в том, что не сообразила предложить Казику. Все-таки человек специально приехал, пытался вникнуть в ее проблемы… А у нее простое проявление гостеприимства из головы вылетело. Обычно уж что-что, а про гостеприимство она всегда помнила — как и подобает воспитанной барышне.

Да уж, воспитанная барышня!.. Образец достойного поведения и безупречной репутации. Только в гимназии на нее теперь косятся и перешептываются. Надо же, влюбилась в ничего не подозревающего физкультурника, назначила ему тайное свидание — прямо Татьяна Ларина! Но не из пушкинского творения, а из пошлой юморески. Физкультурник, правда, не Евгений Онегин, никаких нравоучений ей не выдает, напротив, пытается изобразить из себя героя романа, получается же герой пародии. Ведь сразу видно, что свои ухаживания он изображает, причем довольно бездарно. А то, что изображать способна сама Лиза, никто и не предполагает. С какой стати? Такая воспитанная барышня и вообще образец…

Разумеется, наедине, в ее квартире, Володе ничего не требовалось изображать, и он не изображал. Сказал, что ему пора восвояси, а каких-то утешительных слов не сказал. Сделал конкретное дело — привез Казика, тоже готового и, похоже, способного на что-то конкретное. Так чего ей еще надо?

Но почему-то было обидно. Из-за подброшенной тетради, из-за испоганенного плаща, из-за Володи Гриневича, который… должен был повести себя как-то иначе.

Лиза не знала — что значит «иначе». Она не могла себе это сформулировать, и от этого было еще обиднее.

Телефонный звонок раздался в тот самый момент, когда новая порция слез изготовилась пролиться на щеки. Лиза шмыгнула носом, с силой зажмурилась, загоняя слезы туда, откуда они стремились просочиться, резко открыла глаза, взяла трубку и решительно сказала:

— Слушаю!

— Слушай и не вздумай пререкаться! — еще более решительно отозвалось в трубке голосом Зои Ляховой. — Ты завтра поедешь к нам на дачу.

— Зачем? — не поняла Лиза.

— Дышать свежим воздухом, наслаждаться последним теплом, есть вкусные шашлыки. Мой Толик готовит потрясающие шашлыки!

Лиза сроду не бывала в гостях у Ляховой, понятия не имела, что у нее есть дача, и знать не знала Толика, который, судя по всему, был Зоиным мужем. Конечно, в последние дни она несколько сблизилась с Зоей, именно ей первой позвонила после сегодняшнего инцидента, но приглашение на дачу в Лизином понимании было каким-то особым дружеским шагом.

Или Ляхова вновь что-то затеяла?

— Спасибо, конечно, но я как-то не готова… — проговорила Лиза осторожно. — И вообще, у меня же завтра с утра занятия у девятиклассников.

Эти занятия, а, точнее, занятие — одно-единственное, в девятом «Б»! — было острым гвоздем в субботнем расписании Лизы. «Гвоздь» торчал в самом неподходящем месте, третьей парой, дырявил и рвал весь субботний день. Еще в конце августа, когда составлялось расписание, Лиза попыталась было предельно деликатно воспротивиться (явный протест она себе позволить никак не могла), на что тут же получила далекий от деликатности ответ методиста, составляющего расписание: «А кого я на это время в девятый “Б” поставлю? Все, кого могу поставить, люди солидные, не буду же я их дергать. А ты молодая, вытерпишь как-нибудь». Методист тоже была из «солидных», составлением расписания занималась лет двадцать, ко всяким претензиям притерпелась, хорошо знала, кому следует идти навстречу, а кто пусть сам навстречу идет. Лиза Саранцева относилась к последним.

— Какие еще занятия?! — возмутилась Ляхова. — Нет у тебя завтра никаких девятиклассников! Их вообще завтра нет!

— А куда они денутся? — несколько растерялась Лиза.

— Они денутся полным составом на какую-то городскую конференцию по профориентации. Наших гимназеров будут уговаривать дружными рядами двинуть после девятого класса в профтехучилища! Нужные народному хозяйству рабочие профессии получать. Представляю наших дивных деток у токарных станков! — захохотала Зойка. — А что, нормальное дело! Зря, что ли, наш Качарин старается, трудовым воспитанием занимается!

— А-а-а… — протянула Лиза, что-то смутно вспоминая, — конференция…

— Директриса еще два дня назад предупредила, и на доске объявлений информация висит. А ты, конечно, у нас учительница литературы, ты объявлений не читаешь, ты только что-нибудь из классики! И помнишь что-нибудь только из Достоевского! — съехидничала Зойка.

Лиза молчала, ответить ей было действительно нечего. Объявления она не читала, информацию о конференции пропустила мимо ушей — проблемы нужных народному хозяйству рабочих кадров ее не занимали, а то, что благодаря этой проблеме у нее самой высвобождается суббота, она как-то не сообразила.

— Поэтому завтра, в десять, поедешь к нам на дачу, — командирским тоном сообщила Ляхова. — И оставь все свои «готова, не готова». Не на бал собираешься.

— А на чем к вам ехать? — Лиза совершенно четко поняла, что от Зойки не отвертеться, да и стоит ли? Погода действительно хорошая, шашлыки наверняка вкусные… Правда, придется сейчас идти в супермаркет, еще чего-нибудь вкусного покупать — не отправишься же в гости с пустыми руками?

— На попе ты поедешь! — фыркнула Зойка. — Сядешь и поедешь.

— То есть?..

— Саранцева! Ты точно соображать стала туго. Сядешь в машину Гриневича, и он отвезет тебя к нам на дачу.

— А он согласится? — спросила Лиза.

— А чего бы ему возражать? — удивилась Зойка. — Ему что прямиком ехать, что к тебе завернуть, без разницы.

И повесила трубку. А Лиза подумала, что, наверное, и впрямь без разницы — с Лизой ехать или без нее… Своей попой она уж точно сиденье в машине не продавит.

И в этот момент вновь зазвонил телефон.

— Это я, Гриневич, — представился Володя так, словно виделся с Лизой от силы пару раз, причем не позже, чем пару месяцев назад.

— А это я, Саранцева, — в тон ему ответила Лиза.

В трубке повисла пауза, после чего Володя сказал:

— Тебе Зойка звонила?

— Только что.

— Так ты как, поедешь?

— А ты не против?

— Я? А почему… — Гриневич запнулся, — должен быть против?

— Ну… мало ли…

— Лиза, ты на что-то обижаешься? — неожиданно спросил Володя. — Может, на то, что я к тебе домой завалился да еще и Казика привез? Или я что-то еще не так сделал? Или что-то не то сказал? А, может, ты из-за чая?

— Нет! О чем ты? — поспешно проговорила Лиза. — Все совершенно нормально! Честное слово! Я поеду к Зое, если ты за мной заедешь, будет хорошо, я ведь не знаю, как до нее добираться. И я ни на что не обижаюсь!

Она действительно ни на что не обижалась. Хотя было, было… И в мгновение прошло. Вот ни с того ни с сего обида появилась и опять же без всякой видимой причины исчезла.

У Лизы обычно ни с того ни с сего ничего не возникало и без всякой видимой причины не проходило.

Сначала они оттирали пол, сумку и подошвы кроссовок, а потом позвонили Казику, не сразу сообразив, что уже двенадцатый час и это не совсем подходящее время для звонка едва знакомому человеку. Казик, однако, запоздалые извинения отверг, напомнив, что сам предлагал обращаться в любой момент и данный случай как раз тот самый, когда церемонии излишни.

— Не пойдешь же с этим в полицию, — повторил Володя то, что уже говорил Лизе, — засмеют и все такое прочее…

— У них других дел полно, серьезных… А у нас очередное хулиганство! — выкрикнула в трубку Лиза так, чтобы услышал Казик, и укоризненно посмотрела на Володю.

В полицию она бы действительно не пошла, но и Казика беспокоить ей не хотелось. Гриневич же настоял, и теперь она чувствовала себя неловко.

— А вы считаете, — крикнул в ответ Аркадий Михайлович, — что хулиганство, которое очередное, это ерунда?

Слово «очередное» Лиза явно упустила, а от определения «ерунда» еще больше смутилась. Получилось, будто по серьезному делу нужно конечно же бежать в полицию, а вот по ерунде можно и Казика чуть ли не с постели поднять.

— Нет-нет, вы меня не совсем правильно поняли… — принялась оправдываться Лиза, выдернув из Володиных рук трубку. — Просто я думала… полагала…

И она принялась объяснять, что думает и полагает, а Казик только хмыкал и гмыкал в ответ. Через пару минут Володе, который все это слушал через громкую связь, надоело быть свидетелем бестолкового разговора, и он сказал решительно:

— Я не знаю, Аркадий Михайлович, можете ли вы нам чем-то помочь, но мне вся эта история не нравится.

— И мне не нравится, — очень серьезно ответил Казик.

— Я совсем не понимаю, что все это значит.

Володя так и сказал: «Я не понимаю», словно вычеркнул Лизу из списка тех, кто должен понимать. Хотя на самом деле никого он не вычеркивал, просто вдруг решил, что это именно его дело, именно ему необходимо с ним разобраться, именно он должен защитить Лизу — такую маленькую, хрупкую и, в общем-то, беззащитную. Но она конечно же думает о себе совершенно иначе, у нее это на лице написано, разве что с определением «маленькая» спорить не станет.

«Будь осторожен с этой маленькой стервой»… Какая же сволочь написала такое про Лизу? Володя уже не задавал вопрос: с какой стати это написали? Потому что все увязывалось: тетрадь Пироговой, записка, собачье дерьмо, разлитое масло…

— И я пока не понимаю, что все это значит, — признался Казик. — Но мы постараемся разобраться.

Он так и сказал: «Мы постараемся», из чего Гриневич сделал вывод, что полиция к этой истории, пожалуй, все же подключится. По крайней мере, в лице сильно дружественного Казику майора Орехова.

Аркадий Михайлович еще что-то сказал неопределенное и ободряющее, главным образом адресованное Лизе, и распрощался. А Володя положил трубку и понял, что ему тоже пора прощаться. Вот это-то он понял замечательно. Пол помыт, сумка и кроссовки тоже, успокоительные слова психолога услышаны, пора и честь знать. Тем паче Лиза смотрит как-то странно, не то досадует, не то спать хочет, в любом случае сразу видно, что от гостя ей очень хочется побыстрее избавиться, потому как гость уже изрядно надоел.

И тут он вдруг разозлился.

Значит, надоел? Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться? А, между прочим, мавр мог удалиться с самого начала, когда барышня Елизавета Максимовна чуть ли не деру дала у подъезда. Вот остался бы в своих «жигулях» и уехал домой. И замечательно бы себя чувствовал: прекрасный день на Зойкиной даче с шашлыками, чудный вечер в собственной квартире с мамой и телевизором. А он не уехал, потащился провожать до квартиры…

Кстати, с чего вдруг потащился? Интуиция подсказала? Да ни черта! Нет у него никакой интуиции — иначе не оказался бы он на школьном дворе в тот злополучный вечер, когда убили Пирогову. Остался бы в тренажерном зале на глазах у семерых свидетелей, и никто бы не стал его подозревать во всяких жутях. И незачем было бы всю эту мелодраму разыгрывать. Но интуиция ничего ему не подсказала, и здравый смысл никак не прорезался, хотя, чуток посоображав, можно было бы насторожиться. Но он не насторожился, заглотил наживку и даже не поперхнулся. Это уж потом у него все поперек встало, и острый крючок прямо в горло впился, и он повис на этом крючке, словно глупая рыба. И ведь что самое дурацкое — от крючка он как-то умудрился отцепиться, а рыболова даже хвостом по физиономии шмякнуть не отважился. Ни тогда, ни после, когда уже на другой крючок его попытались подцепить куда более серьезные люди в полицейских погонах. Почему, спрашивается? Да потому, что испугался — не в примитивном смысле, когда поджилки трясутся, а в том самом смысле, когда понимаешь: куда ни кинь — всюду клин. И поджилки пусть не трясутся, но в голове самое настоящее сотрясении мозга.

С Лизой его ничего не пугало. Он действительно мог спокойно уехать, но пошел провожать. Зачем? А затем, что… захотелось. Вот именно так!

Весь день он смотрел на нее и почему-то удивлялся. Оказывается, у нее и впрямь дивная фигурка. И лицо такое славное, когда она не напускает на себя строгости. И улыбается она мило, и смеется искренне, и говорит интересно. И рядом с ней тепло и уютно. Вообще-то он мог это заметить раньше и в принципе уже что-то замечал, и с какого-то момента начал забывать, что изображает из себя ухажера, и даже принялся немножко ухаживать по правде — не так, чтобы всерьез, но и не четко по сценарию. Не сегодня — раньше — что-то начало происходить, хотя он не обращал на это внимания. А сегодня вдруг обратил.

Когда ему захотелось взять ее на руки — такую маленькую, легонькую, почти игрушечную — и держать, тесно-тесно прижав к себе, и чувствовать, как ее нос упирается ему в шею, и ощущать, как щекочут ее волосы его подбородок?

Тогда, когда она бродила по тропинкам меж ягодных кустов, разгребая кроссовками жухлую траву?

Или, когда он вместе с Толей колдовал над мангалом, а она с любопытством следила за их колдовством?

Или, когда ели шашлыки, и она старалась поаккуратнее откусывать от больших мясных кусков, чтобы не накапать соком, но сок все равно капал, и она пыталась языком поймать капли?

Или, когда уже около своего дома вдруг чего-то испугалась и принялась спешно вылезать из машины, и чуть ли не спасаться бегством, а он не дал убежать, и она покорно потащилась за ним, вцепившись в сумку и пакет с провизией?

Нет, точно не тогда — раньше, иначе бы он не пошел ее провожать, в тайне надеясь, что они не расстанутся около ее двери, а будет какое-то продолжение, только Володя не позволил себе представить, какое именно.

У него была хорошая реакция спортсмена и только поэтому он сумел мгновенно среагировать, когда Лиза, поскользнувшись, полетела плашмя на кафельный пол. У него была хорошая прыгучесть спортсмена и только поэтому он успел метнуться вперед, подхватив ее на руки.

Он хотел взять ее на руки? Вот и взял. Криво, косо, без душевного трепета и внутреннего обмирания, зато с исключительной пользой.

Она изображала из себя влюбленную барышню, он изображал из себя благодарного кавалера — и все с исключительной пользой.

А сейчас, получается, все полезные дела закончились, и мавр может удалиться.

— Ладно, я пошел, — произнес Володя сухо.

— Пошел?! — спросила она так, будто он вознамерился сделать что-то совершенно невероятное, например, улететь в открытую форточку. И при этом посмотрела растерянно. И как-то кисло улыбнулась.

— Ты что, боишься? — предположил он.

— А?!. Да! Боюсь! — едва ли не выкрикнула Лиза, но вовсе не испуганно, а с каким-то облегчением. — Как же мне не бояться?!

В ее глазах уже не было растерянности, а было удивление: неужели не понятно, что мне страшно? Просто обязательно должно быть страшно! Как же без страха и ужаса в такой страшный и ужасный вечер?

И тут же вся злость, столь внезапно нахлынувшая на Володю, испарилась, а вместо нее забурлила, заискрилась веселость.

— Ну, коль страшно, — заявил он, едва сдерживаясь от щекочущего смеха, — значит, мне надо остаться!

— В каком смысле? — пробормотала Лиза и принялась озираться по сторонам, словно выискивая, в какой же стороне притаился этот самый смысл, и гадая, как он выглядит.

— Я останусь, потому что негоже мужчине оставлять женщину наедине со страхом. Уж лучше ей остаться наедине с мужчиной, — бодро сообщил Гриневич.

— В каком смысле? — почти шепотом повторила Лиза.

— В самом прямом! — заявил он с какой-то сумасшедшей решимостью. — Я хочу остаться с тобой! И я хочу, чтобы ты осталась со мной!

— Я… — Лиза вдруг нестерпимо покраснела, закрутила головой, словно пытаясь спрятать предательское лицо, пробормотала: —Я… оставалась только один раз…

Ее взгляд вдруг перестал бегать по углам и уперся в Володину грудь — ему показалось, что в самое сердце, отчего сердце сначала остановилось, а потом лихорадочно застучало, причем ударяя прямо в голову.

Такого с ним еще не было.

По-всякому бывало, а вот так — нет.

Что она сказала? Что она имела в виду? Как ее понимать?

Да, он хочет остаться с ней наедине. И не просто остаться. Не чай пить и разговоры разговаривать. А совсем другое.

Ему хочется взять ее на руки — такую маленькую, легонькую, почти игрушечную — и держать, тесно-тесно прижав к себе, и чувствовать, как ее нос упирается ему в шею, и ощущать, как щекочут ее волосы его подбородок. На большее ему не хватало фантазии, хотя прежде он ничего вообще не фантазировал. Зачем, когда и без того все получалось, выходило и к взаимному удовольствию?

Да, было удовольствие. И еще какое! Он нормальный мужчина, и женщины ему попадались нормальные. Сначала в кругу спортсменок, потом круг расширился. Он не был знойным мачо, гигантом секса и дамским угодником. Но женщины ему благоволили, и он всегда умел вести себя с ними так, чтобы не возникало ни обид, ни претензий, ни пустых надежд. Он никому ничего не обещал на будущее, не корил за настоящее, не поминал прошлое. У него все было просто и ясно. И никаких особых фантазий.

Маленькая, легонькая, почти игрушечная… Он никогда не мечтал о такой женщине. У него вообще никогда не было каких-то конкретных мечтаний. Он не задумывался, какие ему больше нравятся: блондинки, брюнетки или рыжие, высокие, низенькие или средненькие, умненькие, глупенькие или так себе. Главное, чтобы не подлые, не хитрые и не истеричные. Ему везло: подобные ему и не попадались. Наверное, у него все же была какая-то интуиция, и она подсказывала, к каким женщинам не следует подходить ни при каких обстоятельствах. Тем паче что и обстоятельств, из-за которых готов кинуться к кому угодно, не возникало.

Сердце продолжало стучать, в голове шумело, волосы стали влажными. И руки… сильные руки гимнаста вдруг повисли вдоль тела в совершеннейшей слабости. Он бы даже пушинку в этот момент поднять не смог.

— Володя, я тебя напугала? — вдруг услышал он из какой-то дали дальней голос Лизы и принялся ошарашенно озираться: куда она исчезла? И с удивлением обнаружил, что никуда она не исчезала: стоит рядом, запрокинув голову и внимательно глядя ему в лицо.

Очочки поблескивают, губы шевелятся, щеки залиты неровным румянцем.

— Ты меня не напугала, — проговорил Гриневич, и собственный голос ему тоже показался дальним-предальним. Будто и не его это был голос, а чей-то чужой. И руки тоже были словно не его, а чьи-то чужие. И мысли…

Нет, мысли все же были его. Они ворочались, пытаясь выкарабкаться из перепутавшихся мозговых извилин, что-то подсказать, как-то вразумить…

— Володя…

Ее очочки, губы, щеки были совсем близко. Ее пальцы коснулись его ладоней, и от этого прикосновения он мгновенно ожил, и руки обрели силу, и он обхватил ими Лизу, и поднял, и прижал к себе, и ее нос уперся ему в шею, и волосы стали щекотать подбородок… Он глубоко вздохнул, как ныряльщик, устремившийся за жемчужной раковиной, и перестал дышать, и готов был задохнуться до самой смерти, но только не выпустить ее губы.

Лиза совсем не умела целоваться. Она явно насмотрелась в кино, как нужно по-настоящему это делать, и старалась повторить, но у нее плохо получалось. И в конце концов она прикусила Володе губу, и страшно смутилась, и совершенно растерялась. Она наверняка отскочила бы в сторону или даже убежала и, не исключено, где-нибудь спряталась от надуманного ею позора, но Гриневич крепко держал ее на руках, не отпускал, и Лиза лишь по-детски дрыгала ногами, пытаясь вырваться из его объятий.

А ему совсем не было больно, подумаешь, капля крови — какая ерунда! И ему совсем не тяжело было держать ее на руках — напротив, хотелось, чтобы она вот так и сидела, согревая теплой попкой ладони и вжимаясь мягкой грудкой в его твердую грудь.

— Отпусти! — пропищала она полусердито-полужалобно, но он лишь засмеялся:

— Не отпущу!

— Я сделала тебе больно. — Ее глаза смотрели виновато над сползшими на нос очками.

— Ты сделала мне хорошо.

Он аккуратно поставил ее на пол, но из рук не выпустил.

— Все по-дурацки! — сказала она с досадой, отворачивая лицо. — Нам не надо было целоваться.

— Почему? — Он осторожно развернул ее лицо к себе.

— Потому что! — выпалила Лиза и вновь попыталась вырваться. А он вновь не отпустил, и она продолжила: — Дети играют в сыщиков-разбойников, а мы в Ромео и Джульетту. И вот доигрались.

— До чего доигрались? — Володя все же отпустил ее, и Лиза тут же отшатнулась, принялась поправлять очки, приглаживать волосы, одергивать кофточку, старательно превращаясь в учительницу литературы Елизавету Максимовну.

— До глупых поцелуев! — сообщила непререкаемым тоном Лиза.

— Глупыми бывают люди. А поцелуи… они бывают искренними и не искренними, — поправил Володя.

— Ерунда! — отрезала учительница литературы и добавила: — Все это из бульварных романов и гламурных журналов.

— Нет, не ерунда, и твою бульварщину с гламурщиной я не читаю! Мои поцелуи были искренними, а твои… так… — Учитель физкультуры поискал подходящее слово и нашел: — Для тренировки.

— Для какой… тренировки?.. — спросила Лиза ошарашенно.

— А для такой! — произнес Володя жестко.

У него уже не стучало сердце, и в голове ничего не шумело, и мысли не путались.

Идиот! Что он себе напридумывал? Она детишкам про книжки любовные рассказывает, хотя сама ничего про это не знает. Она умеет детишкам стишки любовные на уроках читать, хотя сама в любви ничего не умеет. Она изображает из себя Снежную королеву, хотя на самом деле… просто мелкая льдинка. А он-то хорош! Расслабился, рассиропился, поплыл, потек…

Надо отсюда убираться! Немедленно! Тотчас!

Он развернулся и пошагал к выходу. Схватил кроссовки и принялся с яростью натягивать их на ноги. Завязанные шнурки мешали, и он стал их с силой дергать, а они никак не хотели поддаваться, и тогда Гриневич решил, что отправится прямо в носках, черт с ними, с носками, самое главное — побыстрее выбраться отсюда. Он уже одной рукой подцепил обувь, а другой начал открывать замок и вдруг почувствовал, как его сзади крепко-крепко обхватили руками. Он попытался высвободиться, но руки не отпускали, только сильно дрожали.

— Не уходи. — Голос тоже дрожал, и тело, прижатое к Володиной спине, слегка подергивалось, и Гриневич вдруг сообразил, что обладательница рук, голоса и тела плачет.

Он резко развернулся — наверное, слишком резко, потому что Лиза ойкнула и принялась заваливаться на пол. Но реакция спортсмена опять сработала, и Володя успел подхватить Лизу, и она вновь повисла на его руках.

— Итак, все сначала, — произнес Гриневич и облегченно вздохнул.

— Я снова поскользнулась. И я никогда не плачу при посторонних.

Слезинки скатывались с ее щек, она утирала их ладонью и морщилась.

И все действительно началось сначала.

И сердце снова остановилось, а потом лихорадочно застучало, и голова… Нет, в ней уже ничего не шумело и не путалось. Просто она отлетела куда-то в сторону, и Володя даже не стал смотреть — куда именно.

…У Лизы была очень тонкая, похожая на цветочные лепестки кожа и очень мягкое, похожее на пух тело. Еще в спортивной юности Володя привык к крепким, собранным в тугие мышцы телам, и почему-то именно такие ему попадались и впоследствии, а тут было совсем другое, и он терялся, опасаясь повредить «лепестки» и рассыпать «пух». И еще ему казалось, что ворсистая ткань тахты слишком грубая для этой природной нежности, и он старался распластаться на этой тахте, защищая своим телом Лизу от соприкосновения с жесткой материей.

«Надо было постелить простыню», — подумал он туманно. Хотя какая там простыня? Разве он мог сразу сообразить про такую мелкую, сугубо бытовую деталь? А потом все померкло — в буквальном смысле слова. Просто Лиза исхитрилась выключить свет, и Гриневич от неожиданности перестал что-либо видеть. А потом она юркнула ему под бок и затаилась, прижавшись теплым телом и едва дыша ему в плечо.

— Ты зачем выключила свет? — спросил он с усилием, хотя и так понимал: стесняется, вот зачем.

— В темноте… лучше, — прошептала она и свернулась в комочек.

— Пусть будет, как тебе лучше, — прошептал он в ответ.

Он очень боялся поспешить и не справиться. С собой не справиться. И тогда, когда ее первый раз поцеловал, и когда она в прихожей обняла его, и когда он терял одежду, и сейчас, когда она была так близко, что ближе некуда, и прижималась губами к его груди, и он гладил ее еще более маленькое, чем казалось, тело, и терся щекой о ее волосы… Каждое мгновение ему казалось, что он «не справится», и Лиза обидится, и решит, будто он с ней только потому, что «физиология» взыграла, а не потому, что душа запросила.

Ему очень хотелось, чтобы она все поняла «про душу», хотя сам он в этой «душе» еще не очень разобрался. У него уже были «увлечения» и просто «отношения», и он никогда их не путал, четко улавливая разницу. «Отношения» складывались без проблем и к взаимному удовольствию, а «увлечения» протекали без трагедий и заканчивались без взаимных претензий. В Володиной жизни не было ничего такого, о чем бы он вспоминал с восторгом или надрывом в сердце. Он никому ничего не стремился доказывать и ничего не пытался изображать. Ему всегда все было ясно, а теперь вот все затуманилось.

Лиза не вписывалась ни в «отношения», ни в «увлечения». Она вообще ни во что не вписывалась, и от этого восторг сливался с надрывом, и переворачивалась душа, и очень хотелось, чтобы Лиза поняла и приняла эту перевернутую душу. Именно душу, а не какую-то там «физиологию».

Володя очень боялся, что «физиология» одержит верх, но «душа» оказалась сильнее. Она источала негу и ласку, заставляла Володино тело быть терпеливым и трепетным, и это было тем особым ощущением, которое он не испытывал никогда.

Лиза ничего толком не умела и очень смущалась своего неумения, и постоянно куда-то прятала лицо, и старалась не сделать ни одного (как ей, вероятно, казалось) неверного движения. В какой-то момент Володю это вдруг развеселило. Он даже тихонько засмеялся, из-за чего Лиза немедленно напряглась и попыталась вырваться из его рук, но он прижал ее к себе еще теснее и принялся шептать ей в ухо какие-то глупости, которые на самом деле были нежностями.

— Ли-и-за!..

В ответ он услышал ее слабый стон.

Он давно не был мальчиком. Но он представить себе не мог, что бывает вот так, как сейчас, — не от особого мастерства, изысканной виртуозности и безумной страстности, а потому, что «физиология» утонула в «душе».

Он долго приходил в себя, лежа с закрытыми глазами и без всяких сил. Его хватило лишь на то, чтобы прижимать к себе Лизу, которая, впрочем, даже не шевелилась. Он готов был так лежать вечно, но все же заставил себя открыть глаза и с трудом проговорить:

— Лиза, я чуть не умер.

— Почему? — спросила она испуганно.

— Потому что ты потрясающая женщина.

— Это неправда, — укорила Лиза. — Я ничего толком не умею. Я прикусила тебе губу, а теперь, кажется, поцарапала бок. — Она осторожно поводила пальцем где-то в районе его бедра. — Но я случайно… Так получилось… Извини…

— Дуреха! — произнес он радостно. — Плевать мне на эти царапины!

Случайно… Так получилось… Если бы ей было все равно, если бы она спокойно воспринимала то, что с ними происходило, аккуратная девушка Лиза никогда бы не оставила никаких следов. А она оставила! Значит, ей было не все равно, значит, это было взаимным… Только сейчас Володя до конца понял, насколько ему важна подобная взаимность и насколько же он счастлив, что она случилась.

…Заснули они уже под утро. А перед тем, как заснуть, у Володи вдруг прояснилось в голове. Не так, чтобы уж полная ясность наступила, но достаточная, чтобы в этой самой голове неожиданно возникли совершенно определенные мысли.

— Лиза, я тут подумал о тебе…

— Обо мне? — перебила Лиза и сладко улыбнулась. — Ты обо мне только сейчас подумал?

— Нет, я не о том. — Он чмокнул ее в лоб, словно ребенка, приготовившегося немножко пошалить. — Я о приключениях твоих.

Она перестала улыбаться, посмотрела серьезно.

— Я подумал, что все они какие-то… дурацкие… приключения твои. Ну, в том смысле, что гадости, конечно, но не такие, чтобы с какими-то сильно большими последствиями…

— Я могла убиться около собственной двери, — с укором напомнила Лиза.

— Ты могла сильно упасть, но убиться… в буквальном смысле слова, я имею в виду, это вряд ли. А уж собачье дерьмо… От него у тебя даже синяк бы не остался. Хотя плащ, конечно, жалко, мог ведь и не отстираться.

— К чему это ты, а? — на лице Лизе отразилось недоумение.

— Да к тому, что вот эти две пакости не просто дурацкие, а… детские, что ли…

— Ты намекаешь на ребят? На наших ребят?! — поразилась Лиза.

— Нет… — Володя мотнул головой. — Я думаю… кто-то под ребят работает. Понимаешь, кто-то из взрослых делает детские пакости! Специально! Никто из ребят не мог убить Пирогову, понимаешь, это совершенно невозможно! В тот вечер все ребята, которые в школе оставались, были под приглядом. А тетрадку кто тебе подбросил? Тетрадку подбросил тот, кто убил Пирогову. Этот «кто-то» тетрадку подбросил тебе, уж не знаю, почему именно тебе, может, потому, что у тебя кабинет рядом, а потом стал тебе гадости делать, но так, чтобы на ребят похоже было. И еще… — Володя замолчал и все же решился: — Лиза, я не хотел тебе говорить, но на поминках, где были только наши… учителя… мне кто-то записку сунул в карман… Там было написано: «Будь осторожен с этой маленькой стервой».

— То есть со мной? — мгновенно все поняла Лиза.

Володя кивнул.

— А почему ты не хотел мне говорить?

— Наверное, потому… — Володя вздохнул, — в общем, я боялся… Вдруг ты подумаешь, будто я в это верю…

…Он почти заснул и вдруг резко открыл глаза. Что-то кольнуло, где-то в голове, очень явственно, словно иголкой, хотя никаких иголок не было, да и не могла иголка вонзиться в мозг.

Запах апельсинов… тот самый, каким пах кондуит Пироговой. Володе откуда-то был знаком этот запах, только апельсины были здесь ни при чем. Он попытался вспомнить, но ничего не вспоминалось. Аромат витал, щекотал ноздри, будоражил мысли… и тихо парил, как повисший без ответа вопрос.

Если бы не было цацек Пироговой, явно подброшенных дворникам, кондуита, совершенно очевидно подложенного Саранцевой, и записки, подсунутой Гриневичу, майор Орехов вообще не стал бы вникать, кто подкинул дерьмо с маслом Елизавете Максимовне. Кто-то хулиганит и дурью мается? Это пожалуйте к участковому. А еще лучше — приглядитесь к соседям, товарищам по работе и ребятне из собственной школы. И покумекайте: с чего вдруг вам пакостят и стервой обзывают? Может, вы и впрямь стерва, которая всех достала, и единственный метод с вами поквитаться — это вас обругать, ткнуть физиономией в грязный подъездный пол да сверху дерьмом обмазать?

Может-то оно, конечно, может, но только ничего такого плохого о Саранцевой никто, по крайней мере вслух, не говорит. Ничего никому плохого она не делает, ни в какие конфликты не вступает… Вполне положительная девица, особенно на фоне Галины Антоновны Пироговой.

Вот та — да… сплошные шипы, причем без розы. Какое она имеет отношение к этой нежной саранке Саранцевой? Исключительно то, что их кабинеты через стенку.

Конечно, с литераторшей придется основательно поработать. Хочешь не хочешь, а со счетов не сбросишь. Для тесного общения с ней по идее следовало отправить кого-то из оперативников, но людей на все дела, как всегда, не хватало, а вездесущий Казик вызвался оказать добровольную помощь. И майор решил, что для начала это будет совсем неплохо: пусть психолог свои беседы беседует, глядишь, до чего-нибудь докопается. Тем паче что ни до чего серьезного не удалось докопаться в отношении Пироговой, а Орехов, хоть и не обладал носом Казика, но чуял: это «серьезное» непременно должно быть.

Пока они искали только в школе. По той простой причине, что в школе все и случилось. А еще потому, что, кроме школы, у Галины Антоновны, по сути, ничего и не существовало. Когда-то был муж, но он погиб через несколько месяцев после свадьбы, и с тех пор о личной жизни Пироговой никто ничего не слышал, даже вездесущая секретарша Капитолина Кондратьевна. Задушевных друзей покойная тоже не имела, если с кем и общалась, так только с коллегами. И единственными близкими людьми оставались брат Николай Антонович, его жена Татьяна Петровна и племянник Саша.

С Татьяной Петровной и Сашей уже разговаривал следователь Горбунов, но разговор состоялся короткий, уж их-то точно никто ни в чем заподозрить не мог по причине стопроцентного алиби. Татьяна Петровна, диспетчер на железной дороге, в тот вечер находилась на дежурстве, а Саша, вечно мотающийся по городам и весям менеджер по продаже какого-то оборудования, возвращался из командировки на самолете. На потерю ближайшей родственницы они отреагировали именно так, как обычно и реагируют на смерть близкого человека, — с соответствующими искренними эмоциями, обостренными самим обстоятельством смерти. Однако по поводу этих обстоятельств и всего, что могло к ним привести, Пироговы ровным счетом ничего сказать не могли. Изумление, растерянность и полное отсутствие хоть какой-то внятной информации. Именно так подытожил результат своей короткой беседы следователь Горбунов, который, впрочем, заметил: не исключено, полезная информация все же имеется, только Пироговы об этом не догадываются, а сам Горбунов пока не успел натолкнуть их на нужные догадки.

Промаявшись с педагогами, Борис Борисович Орехов наконец решил, что еще одна беседа с Татьяной Петровной (Саша укатил в очередную командировку сразу после похорон) не будет лишней, особенно если учесть весьма поверхностное, но все же знакомство с женой бывшего замначальника областной ГИБДД. Они встречались пару раз на вечерах по случаю празднования профессионального праздника, куда (вот уж редкие случаи!) офицеры приглашались с супругами. Тесно не общались, но несколькими фразами перебросились — хотя под музычку да закусочку кто только с кем не «перебрасывался», так что вдова подполковника ГИБДД могла и не вспомнить майора уголовного розыска.

Однако Татьяна Петровна вспомнила и даже обрадовалась.

— Как хорошо, что вы Галей занимаетесь! Коля, — она скорбно вздохнула, — говорил, что вы очень хороший специалист.

Пирогов говорил о нем? Орехов удивился. С чего бы вдруг? Никаких особых отношений у Бориса Борисовича с Николаем Антоновичем сроду не было. Ну да, пересекались по службе, но не часто и не близко.

Вот уж точно, не знаешь, откуда что выплывет. Впрочем, Орехов никогда не был падок на комплименты, он и так все про себя знал (и хорошее, и плохое), а потому ни в каких дополнительных подтверждениях (ни по поводу хорошего, ни по поводу плохого) не нуждался. Но все-таки лучше, когда о тебе говорят хорошо, а не плохо. В данном случае уж точно лучше — глядишь, Татьяна Петровна постарается и что-нибудь полезное вспомнит.

Татьяна Петровна действительно старалась, но ничего полезного — по крайней мере такого, что могло Орехова вывести хоть на самую узенькую, но новую тропку, — не обнаруживалось. Все тропки были уже изрядно истоптаны, однако следы убийцы на них даже приблизительно не просматривались.

— Я думаю, Гале кто-то отомстил, — предположила Татьяна Петровна.

— Возможно, — согласился Орехов. — Только вот тех, кто бы ей хотел отомстить, на калькуляторе не сосчитаешь. За тридцать-то лет… Да и за последние месяцы тоже немало отыщется. Уж вы извините, что я так о покойной.

— Да какие уж тут извинения, — махнула рукой Татьяна Петровна. — То ли я не понимаю… Особенно при нынешних-то обстоятельствах… Не слишком ее люди любили, это верно.

— Только люди все разные, некоторые, ею сильно обиженные, через обиды переступили и вполне себя по благородному повели, — заметил Орехов, вспомнив, что ему рассказал Казик про владельца супермаркетов Сугробова. Сильно его сынка травила Галина Антоновна, а папаша вот похороны на себя взял.

— Это вы о Сугробове? — догадалась Татьяна Петровна.

— А вы про него знаете?

— Как же не знать? На похороны и на поминки деньги ведь были нужны, а директор гимназии сказала, что ничего не надо, этот Сугробов взялся оплатить. Мне неловко было, я отказаться попыталась, но Кира Анатольевна… вроде как незачем. А мне до сих пор неловко… честное слово.

— Ну, чего уж… — пожал плечами Орехов. — Сугробов — человек состоятельный. Очень даже… Его это не разорит.

— Да при чем здесь разорит — не разорит! — с досадой воскликнула Татьяна Петровна. — Гале бы это не понравилось. Я уверена!

— С чего вдруг? — удивился майор.

— Как с чего? Вы же сами про обиды говорили. Сугробов сильно обижен и сердит был на Галю из-за сына своего. А Галя очень сердита была на этого Сугробова и его мальчишку…

— Галина Антоновна многих не жаловала… — заметил Орехов.

— Это правда. Галя нам часто о своих учениках рассказывала, и мы с Колей постоянно упрекали ее, дескать, не права она, неправильно о детях судит. Но мальчишка этот, Сугробов, плохо себя вел. Вольничал сильно, а так в школе нельзя, такое надо пресекать. Вот Галя и пресекала. А папаша его все же выкрутился. С директором, конечно, договорился. С кем же еще? А теперь вот Галины похороны оплатил. Вроде бы по-благородному, а на самом деле как будто поиздевался напоследок.

— А может, и впрямь благородство проявил? Все-таки сын школу уже закончил, чего уж поминать…

— Не знаю, — покачала головой Татьяна Петровна. — Все может быть… Но у меня до сих пор душа не на месте. Гале бы не понравилось… Это против ее принципов, понимаете?

— В некотором роде…

— Галя была тяжелым человеком, — принялась убеждать Татьяна Петровна, словно Орехов настаивал, что легкий, легче не найти. — У нее были принципы. Очень твердые принципы, несгибаемые. Если она считала что-то правильным, то это всегда было правильным, и ничего другого она принимать не хотела. А если неправильным… то переубеждать было бессмысленно. Мы, конечно, с Колей периодически пытались, но… Она ведь такой не только на работе была, но и вообще в жизни. Почти всегда…

Татьяна Петровна вдруг смутилась, и Орехов тут же насторожился. Что значит «почти всегда»? Было что-то «не как всегда»?..

— Галина Антоновна обращалась к вашему мужу за какими-то услугами? — напрямую спросил Орехов. — Я имею в виду, с его службой связанными?

— Вообще-то нет! Когда Галю просили что-то сделать через Колю, она отказывалась. Ну так… несколько раз техосмотр… для школьного транспорта Коля делал. Этого тогда, когда техосмотр еще в ГИБДД делали. Да и то, просто договаривался, чтобы без очереди. Ерунда, сами понимаете. А что-нибудь серьезное — никогда! Галю, думаю, особо и не просили, знали ее характер. И только однажды…

Татьяна Петровна замолчала и даже лицом напряглась, явно обдумывая, стоит ли продолжать.

— И что же случилось однажды? — «подтолкнул» Орехов, добавив для вескости: — Скрытничать сейчас нельзя. Тут любая мелочь может в дело пойти.

— Да, вы правы, — согласилась Пирогова. — Хотя вряд ли это будет вам полезным… Все-таки достаточно давно это было. Семь с лишним лет прошло. Галя о чем-то просила Колю, причем о чем-то таком, что Колю сильно рассердило. Очень сильно! Они даже поссорились, хотя ни до, ни после они ни разу не ссорились. Это было 24 июня. Вернее, в ночь на 25-е. Только вы не удивляйтесь, что я так точно дату называю, — перехватила изумленный взгляд Орехова Татьяна Петровна. — В ту ночь у нашего сына выпускной вечер в школе был, вот я и запомнила. Но он не в гимназии учился, в обычной школе, по соседству. Саша наш в четыре утра домой вернулся, мы с Колей его ждали, а уж когда дождались, спать легли. Только заснули, а тут телефонный звонок. Трубку я взяла, Галя звонила, сказала, что ей срочно Коля нужен. Мне показалось, голос у нее такой был… недовольный, раздосадованный. Я Колю разбудила, он начал слушать и вдруг аж красным стал… В общем, как-то очень быстро рассердился он. Потом на меня покосился и из спальни с трубкой вышел. Видимо, не хотел, чтобы я разговор их слышала. Я и не слышала, но разговаривали они долго. Потом Коля вернулся весь не в себе и начала одеваться. Я его спросила: что случилось? А он буквально прорычал что-то, позвонил на работу, велел машину за ним прислать. И уехал. Я потом еще несколько раз спрашивала, но он только отмахивался и сердился. И с Галей месяца два не общался. Вот я и думаю: о чем-то его Галя просила, чего Коля делать никак не хотел. Но все же сделал. Иначе бы на работу не поехал и не злился.

У Киры Анатольевны Роговой имелись все основания считать себя успешным человеком.

Она хорошо училась, отлично работала, занималась всевозможной общественной деятельностью и всегда была на виду, на слуху, на памяти. Многие считали, что удача вьется перед ее ногами, но сама Кира Анатольевна твердо знала: удачей было лишь ее исключительное чутье на правильные решения, а остальное — результат собственных усилий и труда.

Еще в студенчестве она стала не только комсомольской активисткой, но и активисткой научного кружка, что позволило ей попасть в аспирантуру, довольно быстро защитить диссертацию и остаться на кафедре. Затем, в середине девяностых, когда престиж преподавательской работы упал вместе с заработками, организовала частную школу, притянув солидные деньги жаждущих хорошего образования состоятельных родителей и перетянув жаждущих нормальной зарплаты профессиональных учителей. Родители, которым удалось вытащить детишек из-под обломков государственной общеобразовательной системы, помогли Кире Анатольевне избраться депутатом горсовета, а уж членом различных общественных советов, в том числе при мэрии и областной администрации, она становилась исключительно благодаря собственной энергии. Назначение Роговой на должность директора Двадцатой гимназии у целого ряда людей вызвало раздражение, но мало у кого удивление. А чего удивляться? Рогова есть Рогова — профессиональный педагог, хваткий руководитель, дама, приближенная к власти. И профессионализм, и хваткость, и приближенность ей никто не даровал как милость — это было результатом собственных стараний, а потому личные успехи она причисляла к справедливой награде.

У Киры Анатольевны Роговой имелись все основания считать себя счастливой женщиной.

Муж — авторитетный ученый, доктор наук, профессор. Сын — выпускник университета в Академгородке, перспективный банковский работник. И муж, и сын ее обожают, считают лучшей женщиной на свете, во всем потакают и мало чем обременяют. И это тоже не простое везение. Во времена ее юности, когда большинство девушек жаждали безумных чувств и смотрели на мир сквозь розовые очки, Кира смогла сохранить разум, взглянуть на все ясным взором и углядеть в тихом, интеллигентном, ничем внешне не примечательном парне именно того человека, который непременно состоится в жизни сам и при этом даст возможность состояться ей, будет любить ее долгие годы, не особо погружать в свои проблемы и не перегружать семейными заботами. Но углядеть — еще не значит сохранить, а Кира Анатольевна не только сохранила, но и развила, преумножила, и на это тоже понадобились усилия. Еще больше пришлось приложить стараний для воспитания именно такого сына, как она хотела, но ей удалось, и в том опять же была прежде всего ее заслуга.

Конечно, в ее жизни отнюдь не все складывалось гладко и сладко, но она умела преодолевать трудности, быть гибкой и жесткой, хитрой и решительной, потому что всегда знала, чего хочет и как этого можно добиться с максимальным эффектом. Случались, конечно, в ее судьбе моменты, о которых она старалась не вспоминать, и даже когда эти воспоминания всплывали, брала себя в руки, давила ненужные эмоции, совершала именно те поступки, которые и следовало совершать.

Да, жизнь Киры Анатольевны Роговой определенно заслужила оценки «отлично». Но именно Кира Анатольевна — заслужила! И никак иначе.

Заслужила она и право быть приглашенной на сегодняшний прием, который устраивал губернатор в честь приезда министра науки и образования. Приглашения удостоились лишь самые избранные, из руководителей школ всего семь человек, в том числе директор Двадцатой гимназии. Ну как же без нее, женщины известной и авторитетной? И это несмотря на инцидент в подведомственном ей учреждении.

А что — инцидент? Разве здесь есть вина директора? Или, может, ее недогляд? Или еще какая промашка? У нее все четко и организованно. У нее ясные инструкции, которые каждый обязан выполнять. И выполняет! Но в этих инструкциях нет ни слова о том, что учитель не имеет права открыть окно. Вот Галина Антоновна и открыла, а какой-то мерзавец влез через это окно и убил.

Дворники, у которых нашли вещи Пироговой, вполне подходили. Ну, пусть не бабенка эта лахудристая, но жуткий лохматый-бородатый мужик — вполне. Ведь откуда-то вещи у них взялись? Не Пирогова же сама подарила! А этих дворников полиция почему-то в тюрьму не посадила, и те продолжают махать метлами в непосредственной близости от гимназии. И никто ничего толком не объясняет — вот ведь что самое отвратительное! Видите ли, тайна следствия!

Какие могут быть тайны от директора, у которой прямо на рабочем месте убили подчиненную?

Пусть у Киры Анатольевны инцидент. А у полиции — нулевой результат. И не исключено, даже маленькая единичка к этому нулю не прибавится. Ведь сколько преступлений остаются нераскрытыми! Разве это вина Роговой? И разве это повод, чтобы не приглашать ее в приличное общество?

Хотя могли и не пригласить. Так, из перестраховки. Но пригласили. Значит, всякие там инциденты — не повод, чтобы вычеркивать Рогову из списка.

Кира Анатольевна сидела у туалетного столика и разглядывала себя в зеркале. Этот столик и это зеркало, выполненные в стиле ампир, она приобрела в антикварном магазине за смехотворную цену. Помнится, она очень удивилась, почему вдруг так дешево, а антиквар что-то ей объяснял про скидки, про подарок какому-то по счету покупателю в честь десятилетия магазина, про личные симпатии, которые у него вызвала именно эта покупательница, и т. д. и т. п. Рогову мало интересовали объяснения про цены (в конце концов, разве она против их скромности?), но беспокоило, не дешевая ли это подделка под приличную вещь. Антиквар аж зашелся в клятвах, что вещь приличная, дальше некуда, и подытожил: разве он может всучить всякую ерунду руководителю гимназии, в которой учится его дочь? И выразительно глазами повел, и многозначительно заметил, что в его магазине время от времени появляются очень любопытные экспонаты, и для Киры Анатольевны всегда найдется порадующая ее скидочка. Помнится, она тогда тоже многозначительно заметила, что к антиквариату в принципе равнодушна, просто столик с зеркалом понравились.

Особенно зеркало. В нем несколько отяжелевшее лицо Киры Анатольевны выглядело почти утонченным, не поддающиеся стараниям косметолога морщинки куда-то исчезали и весь облик приобретал некую возвышенность. Кира Анатольевна, конечно, понимала, что это оптический обман, созданный умелыми мастерами зеркального дела, но все равно было приятно — вдохновляло, бодрило, поднимало настроение.

Сегодня ей необходимы были и вдохновение, и бодрость, и хорошее настроение. Причем до самого вечера. На приеме ей следовало быть яркой, заметной, запоминающейся. У министра, разумеется, множество людей мелькают перед глазами, но некоторые все-таки попадают в фокус. Почему бы не Кира Анатольевна Рогова? Никаких далеко идущих планов на министра у нее не было, но близкие планы имелись. Министр обратит внимание, губернатор заметит, а там жизнь покажет, во что все выльется. В любом случае надо всегда ловить шанс. И не просто ловить, а заранее высматривать и крепко хватать руками. И здесь опять же многое зависит от нее самой. Как всегда.

Кира Анатольевна тщательно обдумала наряд на вечер. Никаких шикарных платьев, никакой чрезмерной праздничности — все должно быть достаточно строго и элегантно. Это же вам не новогодний банкет, юбилей и прочее из разряда веселых посиделок. Это вполне официальный протокольный прием. Однако же не совещание, а потому некая парадность должна быть соблюдена. Поэтому выбор пал на полуприталенное платье из тонкой шерсти вишневого цвета, главным украшением которого должны были служить рубиновые драгоценности. Серьги и кольцо с натуральными рубинами два месяца назад подарил муж на пятидесятилетие, выложив за эту «натуральность» большие деньги. К ним у Киры Анатольевны имелся еще кулон, подаренный опять же мужем, но давно, на десятилетие свадьбы. Больше года назад из кулона выпал камень — не натуральный рубин, всего лишь корунд, — но тоже весьма красивый, и у Киры Анатольевны все не получалось дойти до ювелира. Появление рубинового гарнитура «подтолкнуло процесс», а в связи с приглашением на прием уже Кира Анатольевна «подтолкнула» ювелира — человека давно знакомого, починившего кулон буквально за пару дней.

Вообще-то Кира Анатольевна хотела заехать перед приемом домой переодеться, но по времени никак не получалось, и она порадовалась своему платью, которое не только соответствовало случаю, но и позволяло надеть его на работу. Опять же неплохо продемонстрировать коллегам свой новый рубиновый гарнитур. А почему бы и нет? Она хоть и деловая, но все же женщина.

Первой оценила Капитоша, известная любительница побрякушек. Блеснула глазками, взмахнула ручками:

— Кирочка Анатольевна, какая прелесть! И вообще вы сегодня та-а-акая!.. Министр с губернатором упадут и дадут вам какую-нибудь оч-чень высокую должность!

— Капитоша! Уймись! — прицыкнула Рогова.

Не хватало, чтобы эта болтушка где-нибудь еще брякнула. А те, при ком она брякнет, понесли бы дальше. Скорость распространения информации в подведомственном ей учреждении (да и за его пределами тоже) Рогова прекрасно знала. Это ведь Капитоше дуреха Саранцева нашептала о своих чувствах к Гриневичу. И что? Вся гимназия тут же начала судачить. Впрочем, эта парочка, кажется, не слишком и скрывается. Даже дети в курсе. Да уж, новые времена — новые нравы. Когда Кира Анатольевна сама ходила в школу, свои романы учителя тщательно прятали от учеников.

— Молчу! Молчу! — прижала Капитоша когтистые пальчики к губам и шмыгнула из кабинета.

Рогова посмотрела ей вслед. Бесценная секретарша, язык бы ей только укоротить. А если укоротить, то кто же будет с директором информацией делиться? Вот уж точно: нет в жизни равновесия…

Часа через два Кира Анатольевна отправилась совершать обход. Именно так подчиненные называли ежедневную процедуру, когда директор обходила всю школу, заглядывая то в какой-нибудь класс, то в столовую, то в спортзал, то в учительскую, то в гардероб… Она должна была все держать под контролем, обо всем знать, везде следить за порядком. Делала она это в разное время, на сей раз поход совпал с переменой, и, шествуя по коридорам и кивая во все стороны в знак приветствия, Кира Анатольевна не без удовольствия отмечала особенные взгляды, которые бросали на нее учителя и оказавшиеся на пути родители.

Кира Анатольевна, без сомнения, выглядела сегодня исключительно хорошо, и это поднимало ей настроение.

А потом настроение разом испортилось, потому что на ее пути возник Качарин. Он редко выбирался из своей мастерской и еще реже пересекался с директором, но каждый раз, когда это происходило, у Киры Анатольевны портилось настроение.

До чего же отвратительный тип! И ведь приходится его терпеть!

— А я как раз хотел к вам зайти, — сообщил Андрей Васильевич.

— Во-первых, здравствуйте, — сухо сказала Рогова.

Качарин кивнул.

— А во-вторых, зачем я вам понадобилась? — спросила она, едва сдержав изумление. Учитель труда сроду не изъявлял желания зайти к ней в кабинет.

Качарин пробороздил взглядом по лицу Киры Анатольевны, по ее груди… Роговой показалось, будто по ее телу забегали муравьи.

— Вы сегодня хорошо выглядите, — усмехнулся Андрей Васильевич.

— Благодарю. — Она дернула плечами, стряхивая «муравьев». — Итак, какое у вас ко мне дело?

— Я хотел вам сказать, что никто не мог залезть в кабинет химии через окно. По крайней мере, человек точно не мог. Разве что злой дух.

— Я вас не понимаю, — произнесла Кира Анатольевна неприязненно. Она действительно не понимала, а в подведомственном ей заведении директор привыкла понимать все.

— В ближайшие дни сильные дожди обещают, вот я и пошел проверить водосточные трубы. Одна труба как раз у того окна, через которое вроде в кабинет химии кто-то влез. Но влезть никто бы не смог. Нет… — Качарин покачал головой. — Потому что там карниз на честном слове держится. Вы представляете, о чем я? — спросил он, поймал раздраженный взгляд директора и продолжил: — Карниз с внешней стороны окна хлипкий. Я его рукой задел, он и отвалился. Давно надо было отремонтировать.

— Вот бы и ремонтировали. Между прочим, — язвительно заметила Рогова, — вы помимо учительской зарплаты получаете еще деньги за то, чтобы в гимназии все вовремя ремонтировалось.

— Недоглядел, — согласился учитель труда. — За карнизом недоглядел, зато теперь вот все разглядел. Если бы кто-то через окно полез, карниз бы непременно снес. Нельзя залезть в окно, не зацепив карниз. Так что вы это… в полицию-то сообщите. Вы же у нас с полицией общаетесь. Пусть не ищут того, чего быть не может.

Володя Гриневич никогда не был склонен к романтическим мечтам. Да и к любым другим мечтам тоже. А когда ему было этому научиться? В пять лет его отвели в спортивную секцию. Поскольку Володя подавал надежды, его тут же взяли в оборот, то есть нагрузили тренировками, к которым затем прибавилась школа. И в спортзале, и в классе, и затем в институте он обязан был выкладываться по полной, мама с тренером следили за этим строго, а еще хотелось погулять с приятелями, посмотреть телевизор, за девчонками побегать… в общем, пожить обычной жизнью. И всюду приходилось крутиться, везде поспевать, рассчитывать все до минуты.

Где ему было взять время на романтические мечтания?

Такое время нашлось лишь однажды, когда после серьезной травмы он три месяца провалялся в больнице, но тогда было не до романтики. Тогда были боль, печать и грустные думы о будущем. Совершенно очевидно, что профессиональный спорт остался позади, а чего ждать впереди, он плохо себе представлял. Оказалось, впереди не так уж и темно. Он успел закончить педуниверситет, и уже через несколько недель после выписки из больницы получил предложение стать учителем физкультуры в Двадцатой гимназии. Отсутствие у Гриневича педагогического опыта недавно назначенную директором Киру Анатольевну Рогову не смутило, зато звание мастера спорта и призера российских чемпионатов вдохновило. Наверное, Володя вполне мог состояться на тренерской работе, но полученная травма ноги странным образом что-то сместила в его голове: он больше не хотел заниматься тем, что именовалось спортом высоких достижений, — даже в качестве наставника. Ему эти достижения стали совершенно не интересны. Какой смысл в чемпионских медалях, если за них человек платит здоровьем, причем порой с необратимыми последствиями? Володя только чудом не стал инвалидом и не хотел, чтобы с его помощью этот путь повторял кто-то еще.

Возможно, у него просто не было нужного азарта и необходимых амбиций.

Как и романтизма.

Однако в последние дни все изменилось. Нет, он не начал петь серенады, слагать стихи или вздыхать на луну. И предаваться возвышенным мечтам тоже не стал. Но он все время думал об одном и том же, сам не замечая, чему-то улыбался и постоянно чувствовал какое-то странное тепло в груди. Это было очень приятное и прежде совершенно незнакомое ощущение, которое усиливалось, нарастало, как только рядом оказывалась Лиза.

После той ночи они все воскресенье провели вместе, и следующую ночь тоже были вдвоем, и явились в понедельник в гимназию совершенно невыспавшиеся. Они не говорили ни о каких чувствах и вообще ни о чем личном, но в этом молчании было какое-то общее понимание, не нуждающееся в словах.

Обычно на работе Володя ходил в спортивном костюме, но и «цивильный» тоже полагалось иметь, а тот остался дома. И появившись в понедельник в школе в джинсах и джемпере, в которых ездил на дачу, Володя сразу натолкнулся на заинтересованный взгляд Зойки и, дабы избежать расспросов, тут же предупредил:

— Никаких комментариев.

— Па-а-адумаешь! — ухмыльнулась подруга и заговорщицки подмигнула.

К концу уроков Володя начал маяться. Они ни о чем с Лизой не договорились, ни о чем не условились, и он не мог сообразить, что делать дальше. Не вообще, в принципе, а непосредственно сегодня. С одной стороны, следовало поехать домой — за одеждой и прочими необходимыми вещами, но это при том, что он вернется к Лизе. А с другой, Лиза вроде бы его не приглашала, самому же напрашиваться было неловко.

И что в результате он должен делать?

Володя сидел в спортзале на скамейке и размышлял, рассеянно глядя, как одиннадцатый «А» играет в баскетбол. Мяч гоняли девчонки, а пацаны, разделившись на болельщицкие команды, вовсю вдохновляли «своих» и подначивали «чужих».

Особенно старался Валера Мухин. В какой-то момент Гриневич именно на него обратил внимание и не сразу сообразил — почему. А когда сообразил — удивился. Валерка яростно болел против команды Лины Томашевской. А конкретно — против самой Лины, выкрикивая ехидные реплики, делая колкие замечания и откровенно радуясь, когда Томашевская теряла мяч или промахивалась у кольца. Лина, с раскрасневшимся сверх меры лицом, бросала на Мухина гневные взгляды, фыркала и огрызалась.

«Что это с Валеркой? — подумал Гриневич. — Никак поссорился со своей пассией? С чего бы вдруг?» И прикинул, что, видать, все же допекла красотка, достала парня своими выкрутасами. И не без злорадства порадовался тому, что Мухин наконец проявил характер. Мухин Володе нравился, а Томашевская не нравилась вовсе. Хотя и впрямь красотка, не поспоришь…

Лиза пришла в тренерскую сама. В тот самый момент, когда Гриневич твердо вознамерился явиться в кабинет литературы и спросить прямо, что ему делать и куда возвращаться. Зойка крутилась рядом и при появлении Лизы аж вся просияла:

— Лизунчик! У тебя все нормалек?

— У меня все замечательно! — ответила Лиза. — Если не считать, что в субботу вечером кто-то разлил у моей квартиры масло, а я чуть не угробилась.

Зойка вытаращила глаза.

— Но Володя мне угробиться не дал. И, более того! — решительно заявила Лиза. — У нас с Володей роман! Не тобой придуманный, а самый настоящий! Правда, Володя?

И она в упор уставилась на Гриневича.

— Правда! — весело подтвердил тот, развернулся к Зойке и чмокнул ее в щеку.

— Классно! — отреагировала подруга и чмокнула в щеку Лизу.

…И все-таки ночевать он поехал к себе домой. Позвонила мама и сообщила, что одиннадцатичасовым вечерним поездом приезжает ее подруга, которую хорошо бы встретить на машине, да к тому же сломалась мамина любимая кофемолка, а у Володи на работе есть умелец, который способен все быстро починить.

— Ты можешь прийти ко мне, когда захочешь, — сказала Лиза. — Я тебе буду всегда рада. И ты можешь поехать к себе домой, когда тебе надо.

— Я хочу к тебе, но должен домой, — пожаловался Володя.

— Конечно, должен, — согласилась Лиза и улыбнулась. — Ко мне ты всегда успеешь.

Он думал, что Лиза будет сниться ему всю ночь, но ему ничего не снилось вообще. Как прикоснулся головой к подушке, так и выключился совершенно. И даже не услышал звонка будильника, очнувшись только тогда, когда мама принялась вовсю трясти его за плечо.

— Ну ты и даешь! — удивилась родительница. — Сроду с тобой такого не было. Ты двое суток не спал, что ли?

— Не задавай неприличных вопросов, — ответил сын и сладко потянулся.

Ну да, не спал. А теперь вот заснул как убитый. И даже снов не видел. И это, наверное, потому, что нет никаких тревожных мыслей, а есть отличное настроение и уверенность: все хорошо, а будет еще лучше.

В последний момент он чуть было не оставил кофемолку, и мама поймала его уже на лестничной клетке, всучив свою драгоценность со словами:

— Постарайся не забыть, что ее надо починить.

— Не забуду, — пообещал Володя. — Как приеду в школу, первым делом забегу к Качарину. Если твоя кофемолка подлежит хоть какой-то реанимации, Василич ее вернет к жизни.

— Очень бы хотелось, — вздохнула мама.

Однако заскочить первым делом к Качарину не получилось — Володя едва успел к своему уроку. Потом урок был у Андрея Васильевича, затем тот куда-то исчез по хозяйственным делам, после еще что-то не состыковалось, и в результате Гриневич смог вплотную заняться маминой кофемолкой уже ближе к вечеру.

Качарин, разумеется, в помощи не отказал, более того, принялся разбирать кофемолку тут же, качая головой и похмыкивая.

— Ну да, я предлагал маме новую купить, но она отказывается, говорит, к этой привыкла, как-то она по-особому мелет зерна, — принялся оправдываться заботливый сын, на что Качарин изрек:

— И правильно отказывается. Сейчас эти штуковины все больше для блезира и выпендрежа, а твоя древность именно для кофейных зерен. Чтобы молола в такой размер, какой нужно и чтоб кофе не комками и не в муку, а такой, какой в самый раз.

Володя, который не особо любил кофе и потому ничего в нем не понимал, лишь пожал плечами.

— Кстати, насчет твоего «жигуля», — продолжил Андрей Васильевич. — У меня тут журналец один имеется, там статейка любопытная. Для тебя специально отложил да все забываю отдать.

И Качарин принялся выдвигать ящики своего огромного стола, выискивая среди всякой всячины припрятанный журнал.

Как и водится в таких случаях, журнал лежал в самом последнем ящике, на стопке писчей бумаги. Володя, машинально наблюдая за манипуляциями Качарина, без всякого интереса глянул на эту стопку и… обмер.

Он готов был поклясться, что уже видел эту желтую, шершавую, словно обветшавшую от старости бумагу. Именно на такой бумаге была написана записка «Будь осторожен с этой маленькой стервой!»

Гриневич вовсе не следил за выражением своего лица, но, вероятно, выражение это стало каким-то совсем необычным, потому что Качарин озабоченно поинтересовался:

— Ты чего это, Володь? Как будто тебя по башке стукнули.

— Стукнули… — ошарашенно произнес Гриневич и в упор уставился на Качарина.

Тот взгляд спокойно выдержал, лишь удивленно бровями повел.

— Андрей Васильевич, это вы мне записку в карман сунули? Ну, тогда, когда поминки Пироговой были?

— Какая еще… записка? — после некоторой паузы спросил Качарин и отвел глаза.

— Записка про маленькую стерву. Только не отнекивайтесь! — поспешно проговорил Володя. — На поминках только свои были, никого чужих. А бумага, на которой записку написали, точь-в-точь, как ваша.

— Мало ли бумаги повсюду. — Качарин с силой задвинул ящик стола.

— Такой мало, — твердо сказал Гриневич. — Я, например, сто лет такой не видел. Раньше на такой моя мама рецепты выписывала, а теперь даже у нее в поликлинике бумага гораздо приличнее. И в магазинах такую не продают. Кто ее купит? Ну, скажите, кому она нужна?!

— А я откуда знаю? — буркнул Качарин, все также глядя куда-то в сторону. — У меня она вот сто лет и лежит. Я даже не помню, откуда она взялась.

— Ну да, не помните. — Володя уже оправился от удивления. Ему теперь было интересно, очень интересно понять: зачем учитель труда вдруг решил превратиться в анонимщика и почему так окрысился на учительницу литературы. — Но саму записку вы помните. Как не помнить!

— Не помню! — отрезал Андрей Васильевич. — Может, я эту бумагу кому давал. Или кто сам взял.

— У вас никто ничего без вашего ведома никогда не брал и не возьмет! — отрезал в ответ Володя. Потом помолчал и тяжко вздохнул.

Гриневичу всегда был симпатичен Качарин — мрачноватый, немногословный, малообщительный, но при этом безотказный мужик. Володе казалось, что уж от кого, от кого, но только не от Андрея Васильевича стоит ждать подвоха, хитростей и пинка из-за угла. Он сроду не марался сплетнями, не занимался интригами, не участвовал в подковерной борьбе. Из всех своих коллег именно Качарина Володя меньше всего мог заподозрить в авторстве той злополучной записки. А вот, оказывается, ошибся.

— Вы мне, конечно, ничего объяснять не станете. Вы почему-то не хотите, а я же не следователь, что б все-таки допытаться. Да я вообще мог бы на все наплевать! Да, десять раз наплевать! — горячо заверил Гриневич. — Мало ли кто про кого какую гадость напишет! Но только тут поблизости и так куча желающих нагадить. А почему вы среди них — понять не могу.

— Ты это про каких таких желающих? — Качарин уже не отводил взгляда — смотрел прямо и с интересом.

— Сам не знаю. Знал бы, морды набил. Но они такие же анонимы, как и вы!

— Ладно, шут с тобой! — махнул рукой Качарин. — Коль я прокололся так глупо. — Он щелчком пальцев отправил журнал на противоположный край стола. — То уж буду колоться до конца. Я тебе записку написал. Я! Какую бумагу нашел поблизости, на той и написал. Не хотел я тебе прямо говорить. И представляться тебе не хотел. Почему? Отчего? Не спрашивай, не скажу. Мое это дело. Хотя не мое было дело тебя вообще о чем-то предупреждать. Но вот заело вдруг, мужицкая солидарность задрала! Ты вроде парень хороший, с головой нормальной, но я ведь знаю, как бывает. Закрутит эту голову какая-нибудь стерва, и все мозги вылетят. И не соберешь их потом за всю жизнь. Я этого дерьма нахлебался, давно, по молодости. До сих пор откашливаюсь. А, может, мне бы кто умный тогда глаза открыл, я бы по-другому все увидел и собственную жизнь иначе выстроил. А у тебя, Володька, — Качарин пальцы в кулак сжал и постучал по столу, — ситуация еще хреновее! Потому что фифа эта сильно непростая, явно какую-то пакость против тебя затеяла, и пакость эта крепко у тебя поперек горла встанет. Уж ты мне поверь! У меня самого глаза давно раскрылись. И я этими глазами все влет секу!

— Но почему вы так думаете о Лизе Саранцевой?! — поразился Володя. — Вы же мне сами говорили, что она девушка приличная.

— Елизавета Максимовна?! — изумился в ответ Качарин. — Ну да, приличная. Только при чем здесь она?

— Казик, вы мне нужны, — сказал Орехов.

— Всегда к вашим услугам! — с готовностью отозвался Аркадий Михайлович и, не имея возможности лицезреть собеседника, с любопытством посмотрел на трубку мобильного телефона. Майор редко вот так прямо признавался в нужности Казика, и это уже само по себе было интересным.

Однако ничего примечательного трубка не показывала, кроме надписи «Орехов». «Вот бы завести фотографию Бориса Борисовича в парадном обмундировании»», — подумал Казик и хихикнул, представив, как раздается звонок, а вместе с ним высвечивается майор Орехов во всей красе и с пушистыми усами. Почему-то эта затея показалась Аркадию Михайловичу очень забавной. Хотя и трудноосуществимой. Не станет же Орехов специально позировать, да еще при параде, и все для того, чтобы усладить взор ехидного психолога.

Майор появился в квартире Казика действительно в форме, но, естественно, не парадной, а самой что ни на есть повседневной, причем изрядно поношенной. Однако усы и впрямь пушились, причем с эдакой горделивостью, из чего Аркадий Михайлович сделал вывод: Борис Борисович пребывает в очень даже бодром настроении. Казику всегда казалось, что усы, единственная нормальная растительность не только на лице, но и на голове Орехова, каким-то удивительным образом передают настроение своего хозяина. Они могли спокойно лежать на щеках, гневно дыбиться, уныло висеть, растерянно топорщиться и, разумеется, горделиво пушиться.

— У вас явно хорошие новости, — констатировал Казик, препровождая майора на кухню.

Орехов хмыкнул и тут же сообщил:

— Я есть не хочу. Только что наелся.

Это уже само по себе можно было считать новостью, поскольку вечно замотанный майор, попадая в дом Казика, от еды никогда не отказывался.

— И ничего вкусненького не желаете? — недоверчиво поинтересовался Аркадий Михайлович.

— Это вы всегда желаете. А у меня желудок не резиновый. — Орехов похлопал себя по животу.

— Я тоже не всегда, что уж вы так. Прямо как моя Софочка.

— Не буди лихо, пока оно тихо, — предупредил майор.

— Ой! — всплеснул руками Казик. — Софочка сегодня уже звонила. Я уже отчитался.

— В очередной раз наврали про тертую морковку и капустные котлетки?

— Естественно!

— Но ваша сестрица вам в очередной раз не поверила?

— Разумеется!

— И долго эти ваши игрища будут продолжаться?

— Всю жизнь! — заверил Казик.

— Цирк! — развел руками Орехов.

— А что делать? — ответствовал Аркадий Михайлович с усмешкой и, развернувшись на пороге кухни, подтолкнул майора в сторону гостиной.

Майор, однако, гостиную проигнорировал со словами:

— Мне на вашей кухне больше нравится. Даже когда я сыт.

И уселся на давно облюбованное место в торце стола.

Казик пристроился рядом, вопросительно уставившись на Орехова. «Светская беседа» закончилась, пора было переходить к деловому разговору.

— У вас явно хорошие вести, дорогой Борис Борисович, — повторил Казик с лучезарной улыбкой. — Я прямо-таки носом чую.

И постучал указательным пальцем по кончику своего могучего шнобеля.

— Ну… ваш нос, дорогой Аркадий Михайлович, просто национальное достояние, я бы даже сказал, интернациональное, — в тон ему проговорил Орехов и уже серьезно продолжил: — Есть новости, причем весьма любопытные. Уж мой Славка постарался! — Майор горделиво повел усами, словно приходился старшему лейтенанту Лебедкину отцом родным, что в некотором смысле было истиной правдой. — Вот слушайте, а потом я вам скажу, зачем вы мне понадобились.

— Я весь внимание, — поудобнее умастился на стуле Казик.

— Про общение с женой нашего бывшего замначальника ГИБДД я вам рассказывал…

— Да-да, — покивал Аркадий Михайлович. — И про то, что вы Славу намереваетесь в это славное ведомство отправить, говорили тоже. Догадываюсь, сходил он туда не без пользы.

— Правильно догадываетесь. Так вот, не стану утверждать, что его расспросам сильно обрадовались, но ребята сами волну вокруг учительницы подняли, памятью о боевом товарище трясли, так что пришлось им Лебедкину отрабатывать. У меня эта ночь, с 24-го на 25-е июня, о которой жена Пирогова говорила, занозой застряла. Чего вдруг Галина Антоновна к своему братцу кинулась? Уж явно, не трубу у нее в квартире прорвало.

— Это очевидно, — заметил Казик. — Хотя могло и трубу… А у нас пока аварийную бригаду вызовешь, да еще дождешься…

— В общем, — прервал пустые разглагольствования Орехов, — я сообразил: что-то случилось по ведомству Николая Антоновича. Причем что-то такое, отчего учительша сильно всполошилась. Вот я и велел Лебедкину первым делом проверить сводку за ту ночь.

— И Слава нашел нечто любопытное?

— Да ничего он особенного не нашел! Той ночью вообще ничего особенного не было, если не учитывать усиленные наряды ДПС. Но и с этим ничего особенного. Жена Пирогова, Татьяна Петровна, говорила ведь, что ее сын тогда выпускной вечер гулял. Значит, во многих школах выпускные вечера гуляли. Вот и наряды наши правоохранительные усилили, в том числе дорожно-патрульной службы. Но у Славки тоже нюх имеется, не только у вас. Вот он из всех происшествий и зацепился за одно. Около ресторана «Сиреневый туман», который находится на первом этаже жилого дома, угнали «ниссан». Как позже выяснилось, машина принадлежала жильцу этого дома. Причем редкому олуху! Он не только машину на сигнализацию не поставил — он ее вообще закрыть забыл! И совершенно запамятовал, что в бардачке у него запасной ключ валяется. Прямо как приготовил свою тачку — бери, кто хочет. Но это не суть важно. А важно, что буквально через два квартала на «ниссане» мужика сбили. Не сильно, не до увечий и уж, слава богу, не до смерти — переломом ноги отделался. Опять же мужик такой пьяный был, что вообще ничего не соображал. Так вот угонщик или угонщики машину прямо на месте происшествия и бросили. Патруль подъехал, мужик пьяный с поломанной ногой лежит, а машина рядышком пустая стоит. Естественно, мужика в больницу, машину — владельцу, а угонщиков никто толком и не искал. А где их искать-то? Тем паче, что никто никакие жалобы писать не стал и претензий не имел.

— А почему Лебедкина это происшествие заинтересовало? — заинтересовался, в свою очередь, Казик.

— Да потому, что никаких других особых происшествий в ту ночь в городе не было. Это, можно сказать, самое серьезное!

— На редкость спокойная обстановка сложилась?

— На редкость… — вздохнул майор. — Ну да ладно… Так вот Славка-то и подумал: если Пирогова засуетилась по поводу этого происшествия, то вряд ли пьяный мужик ее озаботил. А уж владелец машины и тем более, тот вообще спал себе мирным сном и обо всем узнал, когда его утром дэпээсники нашли. И даже обрадовался: дескать, он никак не мог сообразить, куда запасной ключ засунул, и вот, пожалуйста, нашелся чуть ли не под носом. Но тогда что получается?

— Галина Антоновна волновалась по поводу тех, кто машину угнал, — легко догадался Казик.

— Вот именно! Но только в сводке-то значится, что угонщики неизвестны!

— А сводку как-то подправить… — осторожно предположил Аркадий Михайлович, — замначальника ГИБДД ведь мог?

— Он вообще-то мужиком был очень принципиальным, — признал Орехов. — Но, как сказала его жена, сестрица за горло взяла, да так, что он на работу, не дожидаясь утра, помчался, а после с сестрицей месяца два не разговаривал. Так что, получается, мог.

— Значит, угонщики были какими-то очень важными для Галины Антоновны людьми.

— Только где их искать? — с неожиданным ехидством поинтересовался Орехов. — Нет их нигде!

— Н-да-а… — уныло протянул Казик и вдруг оживился: — Есть один вариант, дорогой Борис Борисович! Машина стояла около ресторана «Сиреневый туман». В этом ресторане могли проводить выпускной вечер. И кто-нибудь из выпускников, с веселья и удали, мог угнать первую подвернувшуюся под руку машину, которую к тому же владелец забыл запереть. Если этот ресторан еще существует, надо обязательно постараться выяснить, не сохранились ли данные, кто в ту ночь там гулял. В приличных ресторанах довольно часто хранят базы данных корпоративных клиентов. Так сказать, для продолжения отношений. Уж вы мне поверьте, дорогой Борис Борисович!

— Охотно верю, дорогой Аркадий Михайлович! — еще более ехидно откликнулся Орехов. — И к тому же давно не сомневаюсь, что у вас не только желудок исправно работает, но и голова. Но и Лебедкин у нас мозгами шустро шевелить умеет. Он вот точно это же сообразил. И в туман этот сиреневый наведался. А там действительно базу данных держат. И в две минуты ему выдали, кто в ту ночь гульбище устраивал. Ну, Казик, как вы думаете — кто?

— Выпускники Двадцатой гимназии.

— Точно! Они самые!

— Об этом тоже можно догадаться. Ради кого Пирогова стала бы так стараться? Ее круг общения был узким: родня и школа. И, по большому счету, все.

— Вот только что могло скалу эту непробиваемую с места сдвинуть, да так, чтобы даже с братцем разругаться?

— Не что, а кто, — поправил Казик. — И тут вариантов, на мой взгляд, только два. Либо это директор гимназии, либо кто-то из родителей, кому Галина Антоновна отказать не могла. Но таких, я думаю, очень мало. И я вам, дорогой Борис Борисович, явно понадобился для душевного разговора с Сергеем Игнатьевичем Борзенковым, который вполне может знать этих избранных. Я угадал?

— Угадали, — ухмыльнулся Орехов. — Но лишь частично. Потому что задачу я вам значительно облегчу. Вы не обо всех будете своего Борзенкова расспрашивать, а только о троих. О Руденко, Ефремове и Краснове. Потому что именно эти три богатыря машину-то и угнали.

У Казика вытаращились глаза:

— Вы знаете фамилии?

— Думаете, только вы у нас такой ушлый? Только вы умеете человека наизнанку вывернуть и все у него выведать? — На лице Орехова читалось откровенное торжество. — Некоторые тоже кой на что способны! Лебедкин, например! Значит, так. — Майор разом перестал торжествовать и заговорил серьезно: — Славка, конечно, молодец, но и повезло ему малость. Он узнал, кто был в экипаже, который «ниссан» нашел. Один, капитан Лавров, пару лет назад уволился, а другой, Федоткин его фамилия, лейтенантом тогда был, по-прежнему служит. Занятный такой малый этот Федоткин — педант и явно в генералы метит. Поэтому все фиксирует, за всем бдит и все на ум себе кладет. Славка с ним потолковал и любопытные вещи выудил. То дежурство у Федоткина первым было, он только на службу поступил, потому особо старался и все запомнил. Ну, не то, чтобы он уж прямо фамилии запомнил, однако он их себе записал в блокнотик. Особенно, когда замначальника примчался и бурную деятельность развел. Записал, потому что педант и, подозреваю, на всякий случай… Уж не знаю, какой он случай имел в виду.

— То есть в сводке значилось, что «ниссан» нашли пустым, а на самом деле там были трое парней? — уточнил Казик.

— Не успели они бросить машину. Они мужика того сбили чуть ли не на глазах экипажа Федоткина. Пацаны, конечно, газу дали, однако их быстро перехватили. Запаниковали пацаны, а как не запаниковать? Машину угнали. Водительских прав нет. За руль сели нетрезвыми. Человека сбили. С места происшествия попытались скрыться. Полный набор! Повезли их, понятно, на базу — экспертизу на алкоголь делать, опять же несовершеннолетние, родителей надо вызывать. Один, правда, тут же звонить кому-то стал, чуть ли не рыдал… Фамилии свои сразу назвали, еще по дороге на базу рассказали, как дело было. Навеселились на выпускном вечере, поддали хорошо, вышли на улицу проветриться, в общем-то случайно на тот «ниссан» натолкнулись, он рядом стоял, обнаружили, что не заперт… Сначала никуда ехать они не собирались, просто решили посмотреть, что внутри. А когда в бардачке обнаружили ключ, потянуло на приключения. Пока уже на месте экспертизу делали, протокол оформляли да родителей ждали, нагрянул Пирогов. Федоткин говорит, злой был, как волк. В общем, протокол переделали, парней отпустили, Пирогов матерился. Вот такая история, — подытожил Орехов и добавил: — Которая вообще-то вряд ли имеет какое-то отношение к убийству учительницы. Кого тут подозревать? Кого-то из этой троицы? Да они на Галину Антоновну молиться должны были! Она бы не вмешалась, они бы себе всю жизнь поломали. Опять же семь лет прошло… Это с одной стороны. А с другой, может, все дело как раз в этой истории, только мы зацепку пока не нашли.

— В принципе вы правы, — согласился Казик. — Скажу вам как психолог: люди очень часто ненавидят не тех, кто должен им, а тех, кому должны они. И я обязательно повыспрашиваю Сергея Игнатьевича про Руденко, Ефремова и Краснова. Хотя семь лет… Почему кто-то так долго ждал?

— А заодно пообщайтесь с этой учительницей Саранцевой. Вы, кажется, вошли к ней в доверие, — усмехнулся Орехов. — Может, она кого-то из этой троицы знает? Может, как-то пути их пересеклись?

— При чем здесь Саранцева? — спросил Качарин.

— Как при чем? — растерялся Гриневич. — Вы же ее маленькой стервой назвали. Вы же меня вроде как предупредили.

— Да я и в голове Елизавету не держал!

— Тогда я не понял…

— Перестань придуриваться! — отрезал Качарин. — Все ты понял!

Володя молчал, напряженно глядя на Качарина, и тот недовольно сказал:

— Свяжешься с этой соплюхой Томашевской, большие проблемы огребешь.

— С Линой?!

— С Алевтиной! Алевтиной ее зовут! Только имя ей это очень не нравится. Так-то!

— И что с Линой?.. — Гриневич вдруг покраснел. Он редко краснел, по большому счету почти никогда, а тут щеки загорелись, и лоб, и шея… — При чем здесь Лина? — пробормотал он.

— А при том, что она хоть и длинная жердина, и сиськи отрастила, и задницей лихо крутит, но пигалица еще несовершеннолетняя, — с презрением проговорил Качарин. — А папаша ее круче крутого яйца и все тебе поотрывает за дочку свою. А если даже не оторвет, то статью пришьет за совращение этой самой несовершеннолетней. И докажет! Еще как докажет! Или ты думаешь, она дева невинная? Как же! Поверю я! Девы так не целуют, как она целовала тебя. Или, скажешь, не целовался ты с ней? Не целовался ты, учитель, со своей ученицей?!

— Я не целовал ее! Не целовал! На кой она мне сдалась?! — рявкнул Гриневич.

— По-хорошему, вашего физрука взять бы да повесить на перекладине… или на брусьях… или на чем он там мастер спорта? За дачу ложных показаний!

Орехов злился, и усы его топорщились в разные стороны, как у разъяренного тигра.

— Он никаких ложных показаний не давал, — заметил Казик и аккуратненько сдвинулся на стуле подальше от майорского стола.

Орехов уже раза три хрястнул кулаком по столешнице, в результате чего в Казика отлетела коробка с кнопками, причем кнопки посыпались прямо на шевелюру Аркадия Михайловича. Вот такой силы получился удар. Самому Орехову, прими коробка иное направление полета, просто бы искололо всю лысую голову. Но он даже не обратил внимания на Казика, выковыривающего из волос острые железячки.

— Как не давал?! — рявкнул майор.

— Владимир Николаевич сначала нес всякую ерунду, следователь Горбунов его мгновенно поймал, после чего Гриневич уперся и заявил, что это никого не касается. Разве так выглядят заведомо ложные показания?

— А Саранцева? Она чего наплела?! Про свидание, которое якобы Гриневичу назначила?

— Елизавета Максимовна ничего такого под протокол не говорила. Она пошепталась с Капитолиной Кондратьевной Бабенко, та тут же разболтала, и прежде всего директору, а уж Кира Анатольевна сообщила вам.

— Все равно мы потратили время и силы на выяснение всех этих глупостей с тетрадкой и прочей ерундой!

— Борис Борисович, дорогой! — взмолился Аркадий Михайлович. — Да разве ж тетрадка — ерунда? Это же у вас важнейшей уликой было! Опять же, будьте справедливым. — Казик посмотрел укоризненно. — Вы пальцем не шевельнули, чтобы разобраться, кто пакостит Елизавете Максимовне. С этим, замечу вам, разобрался Владимир Николаевич.

— Ну как же! — фыркнул Орехов. — Сначала перепугался, а потом разобрался!

— Да, разобрался. Разве нет? А перепугался… Ну, конечно, перепугался. А как бы вы отреагировали, если бы… — Казик несколько секунд помолчал и выдал: — Вас могли обвинить в том, что вы совращаете свою подследственную да к тому же несовершеннолетнюю?

— Вы спятили! — У майора не только усы вздыбились, но и лысая голова побагровела.

— Ничего не спятил. Томашевская — его ученица и к тому же несовершеннолетняя. Это с одной стороны. А с другой… Знаете, Борис Борисович, я вполне допускаю, что приличный мужчина не станет трезвонить всему честному народу о юной девушке, которая назначила ему свидание и которой этот мужчина отказал в отношениях. Только не тычьте, пожалуйста, пальцем в Саранцеву. Это не Владимир Николаевич, а Елизавета Максимовна была инициатором всяких разговоров в школе.

— А в итоге мы получили какой-то мексиканский сериал! Куча тайн, а на поверку чушь собачья. Особенно с этим кондуитом, будь он неладен! Хотя мутная… ох, мутная история. Как на самом деле он попал к Томашевской, если незадолго до смерти Пироговой эту тетрадку видела на столе нашей убиенной Саранцева?

— Да так и попал, как Томашевская вам в итоге рассказала. Я думаю, она говорит правду, — заметил Казик. — Она и Валера Мухин обнаружили мертвую учительницу химии. Валера побежал к директору, а Лина, барышня отнюдь не пугливая, осталась в классе. Тут она и заметила лежащую на столе знаменитую тетрадь Пироговой. И решила этот сборник школьных прегрешений припрятать. Вскоре выяснилось, что Саранцева вроде как имеет виды на Гриневича и тот не возражает… Заметьте, Лину, первую школьную красавицу, отверг, а какую-то пигалицу-литераторшу — нет. Что делает первая красавица? Мстит! Причем не физруку, а литераторше. Подсовывает ей в шкаф кондуит Пироговой, точно зная, что не сегодня так завтра сюрприз обнаружится. Правда, до этого Лина вознамерилась было вырвать страницу, где Пирогова уже начала записывать прегрешения одиннадцатого «А» и непосредственно самой Томашевской, но вовремя сообразила, что это может вызвать подозрения. Вот откуда надорванная, но не вырванная страница в кондуите. А что касается запаха… Оказывается, эта туалетная вода продается в достаточно больших флаконах, и Лина ее переливает во флакончик маленький. А у флакончика пробка выпала, и все вылилось в сумку, попав на тетрадь. Но вот тут уже Лине соображения не хватило, она совершенно не подумала, что замшевая обложка хорошо и достаточно надолго запах впитает. А уж о том, что этот запах вспомнит Владимир Николаевич, вообще, полагаю, мало кому могло прийти в голову.

— Ну, может, это и правда… — не стал возражать Орехов. — Тем более что Томашевская в тот вечер в школу не заходила. Никто ее не видел.

Беседа, начавшаяся с грозовых раскатов и метания молний, закончилась в конце концов тем же, чем и заканчивается обычно гроза, — тишиной и умиротворением.

На прощание Орехов сказал:

— Казик, мы с вами еще вчера договорились, что вы пообщаетесь с Борзенковым насчет тех трех парней — Руденко, Ефремова и Краснова.

— Борис Борисович, неужели вы думаете, что, если бы я имел какую-то информацию, я бы так долго занимался с вами препирательствами по вопросу, который вполне уже можно считать второстепенным?

— Ну, — устало вздохнул майор, — эти бывшие пацаны вообще могут быть третьестепенными.

— Не исключено, — согласился Аркадий Михайлович. — Но я вчера не дозвонился Сергею Игнатьевичу. Сегодня утром я выяснил, что он уехал к сыну в Академгородок, домашнего телефона сына никто не знает, а сам Сергей Игнатьевич появится у себя дома только к вечеру.

— А на мобильник вы позвонить не догадались?

— Увы, Сергей Игнатьевич не пользуется мобильным телефоном.

— Бабье лето кончилось, наступила мерзкая осень, — сказал Виктор Иванович Сугробов, обмакнул губы в пивной пене и посмотрел в окно.

— Да, самая противная пора, — согласился Андрей Васильевич Качарин, опорожнил почти треть кружки и тоже посмотрел в окно.

Ничего особенного за этим окном не было — желто-бурая трава, изрядно «облысевшие», но еще окончательно не утратившие листву деревья, мокрые кусты, редкие зонты, прикрывающие от дождя любителей побродить в парке в непогоду…

— И чего вы меня вытащили в эту забегаловку? — Владелец сети супермаркетов, человек, привыкший к хорошим ресторанам, отвернулся от окна, неприязненно оглядел выкрашенные в зеленый цвет стены, столы и стулья из красной пластмассы, барную стойку «под дуб». — Убожество и безвкусица.

— Зато пиво всегда свежее. — Учитель труда, не привыкший вообще ни к каким ресторанам, однако всегда предпочитающий пусть простое, но качественное, отхлебнул очередную порцию. — Или вы не любите пиво?

— Равнодушен.

— Значит, ошибся с приглашением. Извиняйте, — без всяких извинительных ноток ответствовал Качарин.

— Вы ошиблись с этой запиской учителю физкультуры, — недовольно сказал Сугробов. — Вы же себя подставили. Зачем, спрашивается?

— Парня стало жалко. Я ведь не с самого начала попал на этот спектакль. Я, можно сказать, подоспел к кульминации. К поцелую, то есть. Ну, вот решил, что вляпается Володя. Молодой, решил, в голове зашумит, а потом проблем не оберется. Потому записку ему и написал. Но кто ж мог подумать, что он меня по какой-то старой бумаге вычислит?

— Подумать должны были вы!

— Ну, эти претензии вы предъявляйте профессионалам. А я так… любитель-самоучка.

— Зато в полиции оказались не любители и по вашей записочке, как по опознавательным знакам, точнехонько вышли на вас. Поймали на том, что вы были в тот вечер в школе.

— И что с того? — Качарин пожал плечами. — Был и был. Я кошелек в школе забыл. Пошел на встречу с другом, посидели в кафе, надо расплатиться, а кошелька нет. Хорошо, у друга деньги имелись. И хорошо, вспомнил, где кошелек оставил.

— Вот именно эту сказку вы и рассказали?

— Именно эту. Ее легко проверить. Про то, что я кошелек якобы забыл, друг ничего не знал, но расплачиваться он взялся. Так он захотел.

— А вас не спросили, почему вы не через общий вход вошли и вышли, а через эту вечно запертую дверь около вашей мастерской?

— Спросили. И я признался, что был не слишком трезвый. Не хотел с кем-нибудь из учителей, детей или родителей столкнуться. Нетрезвый учитель — это плохо, — усмехнулся Андрей Васильевич.

Сугробов тоже усмехнулся:

— Ловко придумали. И впрямь, не проверишь. А ключ от двери откуда?

— Ну-у… это вообще мелочи! — отмахнулся Качарин. — Я все-таки в гимназии за всем хозяйством присматриваю. Чего уж мне не иметь ключ от двери, которая прямо рядом с моей мастерской? Поверили. А почему не поверить? Правда, строго указали: дескать, непорядок, все ключи должны находиться строго в определенных местах у строго ответственных товарищей. Я повинился-покаялся и ключ отдал. Этот, — подчеркнул, — ключ отдал. А о другом никто не знает.

— Другой, надо полагать, от кабинета Роговой? — предположил Сугробов.

— От ее комнаты отдыха. Между этой комнатой и кабинетом дверь вообще не запирается.

— Вам виднее, что какими ключами отпирать. Вы же спец по хозяйственной части, — не то поиронизировал, не то похвалил Виктор Иванович и добавил: — Когда я делал вам заказ, я это учитывал. Кто же еще может пройти сквозь запертые двери?

— Ну да, — хмыкнул Качарин, — и стащить вам из директорского кабинета папку, в которой Рогова хранила все записи своей «черной кассы». А если бы она ее перепрятала в другое место?

— Ерунда! — отрезал Сугробов. — Я точно знал, что папка в кабинете. Такая зеленая пластмассовая папка. Рогова настолько уверовала в собственную безопасность, что никаких тайников не заводила. Весной я сам видел эту кладезь замечательной информации по крайней мере два раза. Рогова вытаскивала папку при мне, когда сверяла, сколько денег я приносил в прошлый раз и сколько должен принести в следующий. Хотя я за все годы учебы сына приносил деньги неоднократно: то на ремонт актового зала, то на покупку компьютеров, то еще много на что… У меня, знаете ли, у самого все записано. Но записано моей рукой, а не рукой Киры Анатольевны. А мне нужны были записи, сделанные ее рукой. И вы обещали придумать, как их мне добыть.

— Я и придумал, — сказал Качарин. — Без всяких наворотов, но вполне надежный способ. В тот день я рано ушел из школы, заранее договорившись о встрече с приятелем. На выходе перекинулся парой слов с охранником, чтобы он запомнил, как я уходил. Простой трюк, в кино его много раз показывали. Совершенно случайно столкнулся с Роговой, ей-богу, совершенно случайно, но это мне было неважно. Затем, в районе восьми вечера, через пожарный вход вернулся в школу. Это единственный вход, через который я мог попасть в свою мастерскую, минуя охрану. Пришел специально пораньше, так, на всякий случай… Свет, разумеется, не включал, ждал, когда все из школы уйдут. Сразу после десяти охранники обходят помещения, а после они уже никуда обычно не суются, торчат у себя в комнате, телевизор смотрят. Сидеть без дела да еще в темноте муторно, вот я в какой-то момент и подошел к окну — просто так, без всякой надобности, на деревья поглазеть, если уж ни на что другое не получается. И увидел: Томашевская с физруком целуется. А потом он прочь побежал, а девчонка, как сытая кошка, эдак вальяжненько со двора двинулась. Я решил форточку немножко приоткрыть и покурить. Только сигарету приготовился зажечь, смотрю, из двери, через которую я сам заходил, Кира Анатольевна выскакивает. На плече сумка болтается, а к груди она папку прижимает. У нее вообще-то портфель есть, с ним она ходит, когда, наверное, всякие документы носит, а тут просто сумка и папка в руках. Видно было, конечно, не ахти, но мне показалось, что папка зеленая. Уже позже, когда охранники обход сделали, я поднялся в директорский кабинет. Все проверил — не было вашей папки. Вот тогда я и подумал, что Кира Анатольевна где-то в другом месте папочку схоронила. А потом подумал, что именно эту самую папочку Рогова только что из гимназии унесла. А уже утром, когда Пирогову нашли, все сообразил. Рогова знала, что на следующий день полиция нагрянет. Боялась, наверное, вдруг обыски какие-нибудь устраивать начнут, вот папочку-то и унесла. Ну а в тот вечер я как зашел в школу, так и вышел, через пожарный выход. И никто не обнаружил, что я там был.

— Пока вы сами себя не обнаружили, — поморщился Сугробов.

— А я был не против! В определенный момент очень даже стал не против, — с откровенным удовольствием заявил Качарин. — Я ведь быстро понял, кто Пирогову на тот свет отправил. А позже еще кое-что понял. И если бы они до меня не добрались, я бы сам им подставился.

— Зачем? — удивился Виктор Иванович.

— Да затем, что без меня они бы ничего доказать не смогли. У них соображения-то имелись, а доказательств — ноль. Зубами бы щелкали, да впустую.

— В каком смысле?

— В прямом. Они версию отрабатывали, будто в кабинет Пироговой кто-то в окно влез. Эту версию им Кира Анатольевна подбросила. Но я проверил: карниз на окне болтался, и, если бы кто-то полез, карниз непременно бы снес. Я Роговой специально это сообщил, хотел реакцию проверить. Хорошая у нее реакция, ничего не скажешь! Даже бровью не повела. А ведь наверняка сразу сообразила, что номер не прошел.

— И это вы называете доказательством? — с сомнением спросил Виктор Иванович.

— Не главным. Главным было другое. Я его обнаружил, когда про карниз беседы беседовал. В тот день Кира Анатольевна явно куда-то начипурилась, украшения надела из рубинов. Причем рубины натуральные, какие сегодня на каждом шагу не встретишь. Кольцо, серьги и… кулон. А в кулон вставлен очень интересный рубин. Из пропавшего кольца Пироговой!

— Вы это серьезно? — не поверил Сугробов.

— Абсолютно. Я ведь, Виктор Иванович, не всю жизнь учителем труда был. Я университет закончил, геологический факультет. Занимался минералогией, драгоценными камнями. Я диссертацию писать собирался. И в натуральных рубинах, поверьте, кое-что смыслю. Ну, конечно, далеко не всякий камень вот так на глаз определишь, но этот я определил сразу. Кольцо у Пироговой было старое, дорогое, думаю, века девятнадцатого. Огранка у него была специфическая. Где-то по весне камень из кольца выпал, Пирогова приходила ко мне, спрашивала, не могу ли я вставить. Я не взялся, отправил ее к знакомому ювелиру, тот все сделал, мне звонил, языком цокал, какой рубин хороший. А потом я его обнаружил у Киры Анатольевны, прямехонько на груди. Полицейскому начальнику так и сказал: отнесите ювелиру, он подтвердит, для кого с этим камнем работал. Так что, — Качарин вытащил сигарету, закурил, прищурился, глядя сквозь дым, — я ваш заказ выполнил. И даже, считайте, перевыполнил. Вы хотели Роговой отомстить. Насколько догадываюсь, собирались папку с «черной кассой» представить высшему начальству Роговой, а также широкой общественности. А получилось все еще круче. Правильно я понимаю?

Сугробов взял пивную кружку, покрутил ее между ладонями, словно согревая, сказал:

— Мне было гораздо дешевле выучить сына в хорошей частой школе. Да вот жена уперлась. Хотелось ей, видите ли, чтобы он закончил именно эту гимназию. А ведь я знал, что тут будет много проблем. И Пирогову эту, химозу сволочную, тоже хорошо знал. Я ведь у нее тоже когда-то учился. Я же выпускник Двадцатой гимназии, тогда еще спецшколы номер двадцать. Многие удивлялись, почему я на себя похороны Пироговой взял. А я, грешник, мальчишеские обиды в землю закапывал. Пирогова ведь и со мной лютовала. А уж когда она на сыне моем отсыпаться начала… А уж когда мне пришлось из-за нее к Роговой на поклон идти… — Сугробов сделал большой глоток пива, скривился, с силой поставил кружку на стол, словно припечатал. — Меня ведь не деньги эти бесконечные достали. Нет! Кому только я за свою жизнь не отстегивал! Но никто, принимая мои деньги, не делал вид, будто оказывает мне высочайшую милость! Никто не мариновал меня в своей приемной по полтора часа, прежде чем взять мои деньги! Никто за мои деньги не говорил, что я плохо воспитываю сына, пытаясь откупиться от людей, которые этого сына стараются воспитывать хорошо! Понимаете: никто и никогда меня так не унижал! Я никогда и никому этого не позволял! А тут терпел, кланялся, просил!.. Потому что я люблю своего сына, а любовь — это всегда наше самое слабое место. И в это место как раз сильнее всего бьют! У вас же нет ни жены, ни детей, правильно? У вас такого больного места нет!

— Ну да. — Качарин тщательно растер сигарету о пепельницу. — Меня не за что ухватить так, чтобы даже дергаться не посмел. Я очень даже могу дернуться.

— Да еще и сдачи дать! — зло проговорил Сугробов. — Я ведь почему к вам обратился, Андрей Васильевич? Думаете, только потому, что вы любые замки открыть можете? Ничего подобного! Не только поэтому! Мне один человек рассказал, что Рогова, делая свою карьеру, угробила вашу. И вы ей это не простили.

— Глупости, — сказал. Качарин. — Ваш человек ошибся.

— Неужели?

— Даю слово. У меня совсем другие причины. Более серьезные, чем ваши деньги и моя карьера. Да и какая карьера может быть у учителя труда?

— Володя, а ты знаешь, Борзенков сегодня кричал на Качарина.

— Сергей Игнатьевич? Кричал?! — изумился Гриневич.

— Вот именно, — подтвердила Лиза, выставляя на стол бабушкины кофейные чашечки из тончайшего фарфора, которые обычно предназначались исключительно для парадных случаев.

— А ты откуда знаешь?

— Попробуй угадать с одного раза, — усмехнулась Лиза.

— От Капитоши, — мгновенно угадал Гриневич.

— Естественно. Борзенков с Качариным были в директорском кабинете, а Капитоша — как всегда, на боевом посту в приемной. То ли подслушивала, то ли и впрямь Сергей Игнатьевич так громко общался…

— Никогда не слышал, чтоб он хоть раз голос повысил, — сказал Володя и принялся наливать кофе.

— Представь себе. — Лиза отхлебнула глоток, блаженно зажмурилась. — Очень вкусно!

Гриневич чмокнул ее в макушку и спросил:

— С чего это вдруг Сергей Игнатьевич-то?

— Качарин принес заявление об увольнении. А Борзенков сказал, что как временно исполняющий обязанности директора гимназии заявление не подпишет. И тому, кто станет новым директором, даст настоятельный совет, чтобы тоже не подписывал. Капитоша уверяет, что дверь в кабинет была неплотно прикрыта, и она слышала. А потом Борзенков дверь закрыл, и Капитоша уже не слышала, о чем они беседовали. И вдруг Сергей Игнатьевич стал кричать на Андрея Васильевича, дескать, тот неправильно понимает, что такое порядочность, и никто в школе не посмотрит на Качарина косо. Ну и еще что-то в этом же духе. В результате Андрей Васильевич ушел в свою мастерскую, а Сергей Игнатьевич пил сердечные таблетки. Я думаю, Андрей Васильевич не уволится.

— Глупость какая-то, — сказал Володя. — Ну да, он помог вычислить Рогову. Так ведь она не указку украла, она человека убила. К тому же Казик сказал, что на обручальном кольце Пироговой нашли отпечаток пальца, и это отпечаток Киры Анатольевны. Так что показания Андрея Васильевича — это еще не все. Да и сама Кира Анатольевна призналась. Почему кто-то должен смотреть косо на Андрея Васильевича?

— Я не знаю… — пожала плечами Лиза.

Поначалу вся школа тоже не знала, как реагировать. Состояние растерянности и даже паники сменилось полным разбродом в педагогических рядах. Капитоша билась в истерике. Сплоченная команда преподавателей английского языка принялась составлять петицию, смысл которой заключался в том, что любые подозрения в отношении Киры Анатольевны Роговой есть гнусная попытка опорочить доброе имя Двадцатой гимназии. Учителя из состава приближенных к директору кинулись за подмогой к влиятельным родителям. Все прочие либо осуждающе качали головами, либо скорбно разводили руками. И лишь в одном школьный коллектив придерживался общей позиции: кого угодно можно было заподозрить в преступлении, но только не Рогову.

На беседу с педагогами пришли начальники из мэрии и полиции, которые весьма доходчиво, хотя и без особых деталей, разъяснили суть вопроса, а также заверили, что никакой руководитель не может разрушить репутацию гимназии, и посему долг преподавателей продолжить свою работу по обучению и воспитанию вверенных им детей. После чего все довольно быстро успокоились, если не считать всеобщей заинтересованности: кого назначат новым директором? И любопытствующих взглядов, обращенных к Качарину: кто бы мог подумать, что учитель труда станет чуть ли не главной фигурой в раскрытии преступления?

— Но вообще-то, мне кажется, Андрей Васильевич так переживает, потому что у него были очень непростые отношения с Кирой Анатольевной, — предположила Лиза. — Они недолюбливали друг друга, об этом все догадывались.

— Да брось! — отмахнулся Володя. — Они вовсе не обязаны были друг друга любить. С какой стати? Они всего лишь вместе работали. — Он вдруг взял Лизу за плечи, развернул к себе. — А ты меня любишь?

— Мы тоже вместе работаем, — отвела взгляд Лиза.

— Ну и что? Это не мешает мне любить тебя.

Лиза высвободилась из Володиных рук и принялась мыть чашки — бабушкины, из хорошего фарфора чашки, от которых еще пахло хорошим кофе. Она чувствовала, как Володя неотрывно смотрит ей в спину и как этой спине становится удивительно тепло. Прежде ей всегда казалось, что у нее крепкая, холодная спина, способная выдержать любые ветры и даже удары. Она никогда не хотела, чтобы кто-то стоял за ее спиной, а теперь вдруг оказалось, что это очень здорово и очень надежно.

— Володя, — Лиза обернулась. — А давай поженимся!

— Лиза… — Он запнулся. — Я всего лишь учитель физкультуры. У меня нет своей квартиры, хорошей машины и зарплата у меня не бог весть какая. Я никогда не стану директором школы, потому что я не умею руководить. Мне интересно делать то, что я делаю. Мне нравится работать с детьми и совсем не нравится работать с большими начальниками. Я не могу тебе, умной, серьезной, самостоятельной девушке, дать каких-то особых перспектив. Ты это понимаешь?

— Володя, — твердо сказала умная, серьезная, самостоятельная девушка Лиза, — я учительница русского языка и литературы. У меня не бог весть какая зарплата. Машины у меня нет даже самой плохонькой. Мне нравится работать с детьми, а захочется ли мне стать директором школы, я не знаю. Но у меня есть однокомнатная квартира бабушки, и я точно знаю, что жить в ней я хотела бы только с тобой. Ты это понимаешь?

Гриневич подошел к ней, обнял, уткнулся губами в ее волосы, прошептал куда-то в макушку:

— Я люблю тебя.

Она потерлась лицом о его грудь.

— Только не вздумай когда-нибудь сказать, что я тебя на себе женила.

— Обязательно скажу, — пообещал он. — Я буду говорить это постоянно, чтобы все знали, какая ты умная, серьезная и самостоятельная.