Авторы благодарят историка Максима Нечитайлова за помощь в работе над книгой.

Обернись. Тенью стань. Растворись среди чёрных ветвей.

Поздней осенью эта тропа не для слабой души.

Но согреет не груз на плечах серой шкуры твоей,

А стремительный бег через сумерки. К ней. Поспеши.

Туман. Бледная дымка неподвижно висит над гладкой поверхностью воды. Порыв ветра и она исчезнет, растворится в стылом воздухе осеннего утра…

Ветра нет. Ни света, ни тьмы. Серое безмолвие плотной пеленой предрассветного полумрака застилает глаза. Какой маленький мир… Протяни вперёд руку, и она скроется за его несуществующей границей. Кончики пальцев теряют чёткие очертания, сливаются с туманом. Маленький бесконечный мир вечной осени, ничто посреди нигде. Может быть, это уже смерть?

Туман. Сморщившийся, почерневший лист, соринка в глазу великана, медленно скользит в мутном зеркале озера, увлекаемый водоворотом подводных ключей. Парит в вечности полусна, серого мира остановившегося времени, границы между ночью и днём.

Полусон. Дыхание замедленно, веки налиты свинцом, а стоит приподнять их, потратив последние силы — перед глазами плывут размытые тени неведомых чудищ. Они тянут свои когтистые руки в намерении схватить, сожрать.

И откуда-то из тёмных глубин спящего разума приходит спасительное осознание, что это лишь еловые лапы.

Быть может, нужно бороться? Встать, сделать шаг. Это же так просто.

Нет сил.

Полусон забрал их все, без остатка. Убил призрачную надежду, что сегодня удастся избежать неумолимо подступающего безумия. Громовержец за что-то разгневался на Владычицу луны и нагнал свинцовых туч, скрывших её лик. В ночь своего союза с Сабазием Бендида-охотница, Великая Мать, оказалась слепа. Серебряный свет полной луны не смог пробиться сквозь тучи, но проклятая кровь подданных рогатого бога всё равно пробудилась. Ничто ей тучи…

Значит, все бесполезно. Не убежать, не спрятаться даже под землю. Безумие всё равно настигнет. Даже в самые чёрные дни истерзанная душа ещё не знала такого беспросветного отчаяния.

Ночью шёл снег. Настоящая метель, такая редкая в это время года. Земля за последние несколько дней подмёрзла, но озеро ещё не успело спрятаться от наступающей зимы под ледяным щитом. Снежинки умирали, касаясь волн. К утру ветер стих и родился туман. Будто облако село на землю и вобрало в себя всю округу.

Сколько же длилась эта проклятая ночь? Может быть, тысячу лет. Время замерло, почти остановилось, потекло лениво, словно мёд.

Казалось, утро уже никогда не придёт. А потом разгоряченного лица коснулась целительная прохлада.

Вернулся ветер. Не тот вихрь, что накануне гнал снежное облако и наслаждался собственной силой, заставляя кланяться деревья. Другой. Лёгкий, едва ощутимый ветерок.

Серые клочья неспешно поплыли над водой, исчезая в небытие, оседая инеем на камнях, на стеблях травы, на листьях папоротника.

Зыбкая ткань реальности затрещала по швам, обнажила яркое многоцветье красок. Они стремительно и неудержимо ворвались в маленький серый мирок и заполнили его подобно водам, прорвавшим речную запруду.

И полусон отступил.

Возле кромки воды, в пещерке, образованной обрывистым берегом и спутанными, обнажёнными корнями кривотелой сосны, согнувшись, словно младенец в утробе матери, сидел человек. Он неуклюже кутался в грязно-бурую, кое-где протёртую до дыр меховую безрукавку. Она явно была ему велика, но укрыть его полностью, подобно одеялу, не могла. Потому человек и скорчился в три погибели, словно пытался стать меньше и целиком спрятаться от жгучего холода.

Едва просветлело, он поднял голову и, дрожа всем телом, осторожно выглянул из своего укрытия. Осмотрелся и вылез наружу.

Это был подросток, лет четырнадцати на вид, не слишком высокий и очень худой. Худоба явно не была природной, от родителей парень унаследовал крепкий костяк. Видать, отец его мог похвастаться немалой силой и шириной плеч, но отпрыск, судя по всему, переживал далеко не лучшие времена.

Он был измождён, грязная кожа испещрена ссадинами и кровоподтёками, длинные, давно не чёсаные волосы спутались, свалялись, превратившись в воронье гнездо. Юноша был бос и оборван. Грязная льняная рубаха разодрана от ворота почти до подола. В одной штанине зияла длинная прореха.

Юноша спустился к воде, присел на корточки и поплескал ледяных горстей себе в лицо.

Взгляд его стал более осмысленным. Он выпрямился во весь рост. Трясло его все меньше, словно не босиком на снегу стоял, а посреди натопленной комнаты богатого дома с дощатым полом. Несколько раз он глубоко вздохнул-выдохнул, выпустив облака белого пара. И побрёл вдоль берега озера.

Первые шаги его были осторожны, но постепенно в них появилось больше уверенности. Юноша перестал дрожать. Странное дело — через несколько минут после того, как он вылез из укрытия, уже ничто не напоминало про недавний жестокий озноб. Будто и не зима вокруг.

Снег скрывал острые камни и сосновые шишки, но юноша, казалось, не замечал их, будто не знакомы его огрубевшие ступни с обувью.

Знакомы. Босиком юноша бегал лишь в бесштанном детстве, а как подрос — стал хвастать среди сверстников, коматов-простолюдинов дорогими сапогами, какие носят лишь важные тарабосты и знатные дружинники-пилеаты. Происходил юноша из семьи не бедной и весьма родовитой.

Его звали Бергей, сын Сирма. Человек, которого он называл своим отцом, состоял в свите Децебала и в прошлые годы на пирах сидел по левую руку от царя, десятым, что говорило о его не самом низком положении в царстве.

Тарабост Сирм слыл умелым и храбрым воином и, проживи он дольше, возможно, поднялся бы ещё выше, но слишком рано призвал его душу Залмоксис.

Сирм пал в последнем сражении прошлой войны с римлянами. Четыре года назад. Бергей помнил, как друзья отца, суровые воины, Вежина, Бицилис, брат царя Диег, приходили в их дом, пытались успокоить безутешную мать. Ему, десятилетнему мальчишке, взъерошив непослушные русые волосы, рассказывали, как храбро сражался его отец, как много «красношеих» он убил.

«Сирм теперь в чертогах Залмоксиса. Где же ещё ему быть, храбрейшему из храбрых? Ты отцом гордиться должен, Бергей».

Он гордился. Изо всех своих малых детских сил пытался выглядеть взрослым, торжественно-серьёзным и невозмутимым. Боялся, что его начнут о чём-нибудь спрашивать, придётся отвечать и дрожащий голос всем этим суровым мужам расскажет, что они говорят не с равным себе, а с сопливым мальчишкой, зарёванным и несчастным. Ему хотелось убежать, спрятаться, провалиться сквозь землю или хотя бы оказаться в углу, где смирно сидел младший брат.

Дарса был спокоен. На поминках по отцу его, четырёхлетнего малыша, нарядили по-взрослому. На ногах маленькие мягкие сапожки, какие не по достатку простолюдинам. На голове войлочная шапка, на плечах плащик с фигурной фибулой. В купе с серьёзным выражением лица вид он имел до того нелепый, что Бергей, бросив на него косой взгляд, улыбнулся сквозь слёзы. Их он так и не сумел сдержать и теперь размазывал по щекам. Надеялся, что никто не успел увидеть.

Про Дарсу, непоседливого и шкодливого малыша, мать говорила, будто у него шило в заднице, но в тот скорбный день он был не по годам рассудителен и несуетлив. Сказали смирно сидеть и не цепляться к взрослым — он и сидел, ничем не выдавая своего присутствия.

Дарса не понимал, что происходит, но чувствовал — что-то нехорошее. А ещё ему не нравились слёзы мамы и Меды.

У Меды, старшей сестры, которой в тот год исполнилось пятнадцать, уже был жених. К ней сватался молодой Эптар, красавец и герой, отличившийся в первом же своём бою, где он сразил римского сигнифера. Эптар Бергею не нравился. Слишком важничал. Да и по шее от него получать доводилось. За дело, конечно. Был за Бергеем грешок. Имел он склонность к изобретательным и далеко не всегда безобидным и безвредным шуткам. Раньше имел. Как давно это было… Целую вечность назад. Будто с кем-то другим…

Друзья Сирма не скупились на славословия жениху и невесте, восхищались тем, как маленький Дарса похож на отца, пророчили, что он непременно вырастет в могучего воина и «красношеих» убьёт втрое больше, чем родитель.

«Разве снова будет с ними война?» — спрашивал Бергей.

Его хлопали по плечу и уверенно отвечали:

«Будет, парень. На твой век сполна хватит. Римляне нас согнули, но не сломали. Ещё посмотрим, чья возьмёт».

Многим из тех, кто говорил эти речи, так и не довелось увидеть, чья в итоге взяла. Наверное, оно и к лучшему. Те, кто ушёл в чертоги Залмоксиса, освободились от душащих пут безысходности. Теперь они проводят дни вечности в безмятежных пирах. Какое им дело до оставшихся? А тем предстояло полной чашей испить горькое вино поражения.

Пройдя немного вдоль берега озера, Бергей свернул в ельник. Там, за пушистыми зелёными шатрами пряталась небольшая кособокая избушка. Прежде Бергей редко бывал в окрестностях Апула и не знал, кто здесь раньше жил. Возможно, это была заимка охотника. Не исключено, что тут обитал праведный отшельник-плест. Из тех, что уходят в глушь подальше от женщин, вина и прочих соблазнов. А то и вовсе капнобат, «блуждающий в дыму». Жрец. Колдун.

Так или иначе, дом пустовал уже очень давно. Он обветшал, врос в землю. Прогнившая, чёрная, засыпанная бурой хвоей соломенная крыша обрушилась. Впрочем, часть её все ещё перекрывала стены. Какая-никакая, а все же защита от непогоды.

Когда Бергей набрёл на избушку три дня назад, то обнаружил повсюду возле неё медвежьи следы. Косолапый побывал здесь не так давно, из любопытства залез внутрь, зачем-то сорвал дверь, которая и так еле-еле держалась на трёх полосках кожи, прибитых к косяку вместо петель. Медведь вытащил наружу старый полупустой мешок, разодрал его. Странно, что он им заинтересовался: зловоние от мешка разило на две дюжины шагов. Когда-то внутри хранился лук, но он давным-давно сгнил и превратился в вонючую чёрно-зелёную массу.

Бергей боялся, что зверь вернётся, но не осталось сил идти дальше, и он решил здесь отлежаться. Ничего съестного в доме не нашлось. Почти. Бергей отыскал несколько зёрнышек полбы, не замеченных белками и птицами. Сжевал их, однако живот от такой «трапезы» лишь громче заурчал.

Тогда его в первый раз посетила мысль, что, наверное, не стоило сбегать от Тзира. Те, кто остались с ним, сейчас, поди, сыты. Устыдившись малодушия, Бергей запретил себе думать об этом.

Тзир шёл к горе Когайонон, а Бергею нужно было в Сармизегетузу. Позарез. Он очень спешил, вот только по молодости лет и свойственной этому возрасту глупости не озаботился припасами. С другой стороны, где их взять? Только ограбить Тзира и товарищей, своих сверстников. Бергей ещё не дошёл до той черты, за которой воровство у своих ради спасения собственной шкуры уже не вызывало никаких угрызений совести.

Рванул он налегке, не подумав о том, что в результате дорога выйдет дольше. Так и получилось. До Сармизегетузы ещё далеко, а Бергей от голода и усталости уже еле волочил ноги.

Зима торопилась занять место осени, ночи становились все холоднее. Снег в этом году выпал рано. Из тёплых вещей у Бергея имелась меховая безрукавка, которую выдал ему Тзир, но много ли в ней толку, если он всю ночь просидел на снегу почти без штанов и босиком?

Всю ночь? Он не помнил. Вообще не помнил ровным счётом ничего с прошлого вечера. А заночевать он собирался в доме. Наломал лапника для устройства постели, развёл огонь. Бергей даже нашёл кремень, кресало и сухой трут в каком-то уцелевшем горшке. Правда, они не понадобились — у юноши имелись свои. А также хороший нож. Все же сбежал от Тзира он не совсем с пустыми руками.

Бергей распустил подол рубахи на нитки, сплёл петлю и смастерил ловушку, в надежде приманить на гроздь рябины пернатую живность. В первый день никого так и не поймал. Во второй повезло — попался глупый рябчик.

Первую ночь он провёл в доме. Она прошла без происшествий. Что же выбросило его наружу в следующую?

Бергей потерял счёт дням, но сразу понял, что во вторую ночь будет полнолуние. Небо затянули тучи, луны не видать, однако ощущение близкого полусна появились, едва начало темнеть. За последний год эти предчувствия становились все более отчётливыми. Медленно, неспешно накатывала боль во всех суставах, мышцы сводили судороги, кожа пылала в горячке. Перед глазами плыли цветные круги. Слух обострился так, что завывание ветра воспринималось, как рёв боевой трубы у самого уха. Движение глаз наказывалось режущей болью. Бергей боялся лишний раз косить ими, смотрел лишь перед собой, при этом вдвое чаще обычного моргал. Шея еле ворочалась.

Сознание то меркло, то пробуждалось вновь. Он не понимал, наяву всё это с ним происходит или во сне, потому и называл такое состояние полусном.

Это началось чуть больше года назад, и повторялось, как он уже убедился, в ночь союза Бендиды и Сабазия. В полнолуние. Но первое время эта странная хворь, если её так можно назвать, была гораздо слабее. Месяц за месяцем она усиливалась. Сначала он помнил всё, что с ним происходило. Напасть переживал дома, в постели, как и любую другую «понятную» болезнь. Видел беспокойство матери. Она тоже быстро обратила внимание на закономерность повторения недуга и позвала знахаря. Тот лишь руками развёл и посоветовал ехать на Когайонон, к Залдасу, жрецу рогатого Сабазия. В Дакии тот был известен каждому мальчику. Именно он встречал юношей в «волчьих пещерах». Когда они выходили наружу, измученные, совершенно обезумевшие от конопляного дыма, он накрывал каждого серой шкурой под радостные приветственные крики взрослых воинов, увлекавших новоиспечённых «волков» в бешеный танец вокруг огромного костра. И они плясали в исступлении, часто теряя сознание.

Почти никто потом не помнил, что же происходило с ними внутри, но едва эта странная хворь вцепилась в Бергея, он осознал, что принесённые ею ощущения знакомы ему. Он уже переживал подобное там, в «волчьих пещерах». Но сверстники, которых он осторожно расспросил, не было ли с ними чего-то похожего, лишь пожимали плечами.

Эптар отвёз их с матерью на священную гору и том Залдас долго расспрашивал Бергея об ощущениях, потом заявил матери, что, если состояние мальчика будет ухудшаться, нужно снова привезти его сюда и оставить здесь. Мать изрядно перепугалась. Однако до этого не дошло.

Три месяца назад, когда «красношеие» замыкали кольцо вокруг Сармизегетузы, Бицилис, правая рука Децебала, отдал приказ одному из лучших своих воинов, Тзиру по прозвищу Скрета, что означало «кольцо» (он носил золотую серьгу в ухе) вывести из города всех юношей, не достигших шестнадцати лет, но уже побывавших в «волчьих пещерах». Тзир приказ исполнил. Он и ещё несколько воинов разбили лагерь в горах восточнее столицы. Выкопали землянки.

Бергей не понимал, почему Бицилис заставил их уйти. Юноша рвался драться на стенах с захватчиками. Ведь он уже мужчина. Почему они бежали и зарылись под землю, как мыши? Он, отпрыск знатного рода, дерзил Тзиру, даже обозвал его трусом. За это получил столь мощную затрещину, что душа едва не распрощалась с телом. Тзир был, как обычно, немногословен и ничего не объяснял своим подопечным. Бергей рвался назад. В Сармизегетузе остались мать и восьмилетний Дарса, Меда и Эптар. Эптар будет сражаться, а Бергей протирать штаны вдалеке. Какой стыд…

Едва деревья в долинах начали облачаться в золотые одежды, пришла весть о падении Сармизегетузы. В тот же день Бергей и несколько мальчишек пытались бежать из лагеря. Были пойманы и нещадно биты, так, что несколько дней могли лишь лежать на животе. Бергей возненавидел Тзира всей душой. Под градом ударов он поносил его последними словами. Суровый воин, охаживая бунтовщика палкой, молчал. Позже юноша приметил, что в бороде Тзира в те дни изрядно прибавилось седины.

Через четыре дня после наказания, когда Бергей ещё отлёживался, случилось очередное полнолуние. Напасть, терзавшая юношу, в тот раз была намного, просто несравнимо сильнее, чем раньше. Он чувствовал, что неведомая сила буквально выворачивает его наизнанку. Наутро, когда он пришёл в себя, один из приятелей, товарищей по неудачливому побегу сказал ему:

— У тебя ночью что-то странное творилось с лицом.

— Что? — удивился Бергей.

— Я так и не понял. Да может и показалось.

В темноте, в пляске пламени костра, наверное, действительно показалось. Вот только темнота и костёр бывают каждую ночь, а на следующую никто не говорил Бергею, будто у него что-то странное происходит с лицом.

Несколько дней назад в лагерь пришёл человек. Он перекинулся с Тзиром парой слов, после чего сразу исчез. Сидение на месте закончилось. Тзир объявил юношам, что они уходят на Когайонон. По дороге сбежать было проще, и Бергей своего шанса не упустил. Но далеко не все прошло, как по маслу. Бежал Бергей ночью, а свой мешок с вещами прихватить не смог. Мешок лежал у костра, где сидели часовые. Так распорядился Тзир.

Бергей махнул рукой на вещи. До Сармизегетузы он рассчитывал добраться за три дня. Вот только совсем не подумал, что как раз в эти дни наступит зима. Места тут были незнакомые. Тропа спряталась под снегом, он потерял её, долго искал, чудом нашёл. Выбился из сил, оголодал. На пятый день он набрёл на эту избушку. Здесь и случился очередной приступ.

Настораживала не только потеря памяти. Почему-то он не мёрз. Вообще. Ночь провёл в снегу, на ветру. И ничего. Теперь он думал, что озноб, в котором его колотило, когда он пришёл в себя, был вызван вовсе не холодом. Ненормальность происходящего очень пугала.

В доме он нашёл свою обувь. Странно. Ведь он не снимал её вчера. Или снимал? Но зачем?

Поршни, скроенные из одного куска кожи, были порваны. Шнуровка лопнула. Бергей удивлённо покосился на свою разодранную рубаху. Царапин и ссадин на груди и животе хватало, в том числе имелись и свежие, явно заработанные прошлой ночью, но глубоких порезов не было.

Обувь пришла в негодность, и все же он попытался восстановить её, как смог. Связал разорванную шнуровку, обмотал ступни полосами, оторванными от подола рубахи. Надолго, конечно, не хватит.

Недоеденные остатки рябчика пропали. Он припас часть мяса, собираясь растянуть на всю дорогу, но пока где-то шатался ночью, его добычу стащил и умял кто-то другой.

Оставаться здесь было бессмысленно, Бергей чувствовал себя лучше. Вещей у него почти не было, потому сборы не затянулись. Разобравшись с обувью, юноша двинулся прочь от озера по едва заметной тропе, что вела на юго-запад. К Сармизегетузе.

Периодически отдыхая, он шёл весь день. Вскоре после полудня выбрался на широкую дорогу. По ней он шагал довольно долго. Уже сгущались сумерки, когда он услышал впереди нарастающий шум.

Бергей укрылся в лесу, но так, чтобы дорога просматривалась. Вскоре на ней появился отряд всадников. Римляне. Их было несколько десятков. Бергей начал считать, но быстро сбился. Они явно никуда не спешили, двигались шагом.

Когда колонна поравнялась с тем местом, где спрятался Бергей, один из всадников, ехавших впереди, оглянулся назад и что-то сказал командиру. Тот легко опознавался по гребню на шлеме.

Бергей заскрипел зубами. Он совсем не подумал о том, что его следы разве что криком не кричали: «тут шёл человек, а вот здесь он свернул в придорожные кусты». И, конечно же, любому понятно, что этот человек — точно не легионер. Их следы ни с чем не спутаешь.

Командир посмотрел на следы, потом взглянул в сторону Бергея. Тот, браня себя последними словами за беспечность, напрягся. Ему показалось, что его видно, как на ладони. Еле-еле смог подавить первый порыв — броситься бежать.

Римлянин не заметил его, постриг глазами кусты и отвернулся. Подчинённый что-то спросил у начальника. Очевидно, интересовался, не прикажет ли тот прочесать окрестности.

Командир задумался, но ненадолго. Покачал головой, сказал что-то и махнул рукой. Вперёд, мол.

Всадники продолжили путь. Бергей облегчённо выдохнул. Когда римляне скрылись из виду, он уже хотел вылезать из укрытия, но тут прямо над его ухом кто-то прошипел:

— Лежать!

Неведомая сила вдавила его в снег, чья-то мозолистая ладонь зажала рот. Он дёрнулся пару раз, но незнакомец держал крепко.

— Не ёрзай, парень.

Низкий густой голос звучал спокойно. Угрожающих ноток в нём не ощущалось, да и родная речь успокоила.

— Уберу руку, не вздумай орать. Понял?

Бергей дёрнул головой, вроде как кивнул. Незнакомец отпустил его и лёг на снег рядом. Освобождённый Бергей смог немного отодвинуться и рассмотреть пришельца.

На вид тому было лет тридцать или тридцать пять. Кареглазый, русоволосый. Не слишком длинная борода аккуратно подстрижена. Одет небогато, но очень добротно: кожаные штаны, длиннополая верхняя шерстяная рубаха-зира, сапоги, безрукавка из овчины. Шапка на голове, стало быть, не из простых. Все не новое, но и не изношенное.

За спиной мужчины висел туго набитый мешок, над правым плечом торчали две деревяшки. Обе они очертаниями напоминали топорище, но если одна таковым и являлась, то другая оказалась рукоятью фалькса.

Незнакомец приложил палец к губам и кивнул на дорогу.

— Тише, парень. Смотри.

Бергей осторожно приподнял голову.

В той стороне, откуда приехали всадники, снова нарастал шум. Только теперь он был куда сильнее. Шли люди. Сотни, а может быть тысячи людей.

Вскоре показалась голова колонны. Легионеры шагали по четыре человека в ряд. Все они были одеты в тёплые зимние плащи и короткие, чуть ниже колен штаны. Закрытые башмаки-карбатины вместо калиг. Длинные вязанные из шерсти носки-пебулии. Каждый легионер тащил на плече палку с перекладиной, на которой висели многочисленные мешки, котелки, корзинки. К этой же палке были привязаны киркомотыги, лесорубные топоры, заострённые колья для лагерного палисада.

Легионеры шли бодро, переговаривались. Было видно, что опасности они не ожидали, да и не удивительно — в этой части страны сопротивление даков практически сломлено. К тому же возможную засаду должен был вскрыть передовой отряд.

После того, как мимо залёгших в кустах прошествовали две центурии, на дороге появилась группа всадников — по всему видать, начальство. Следом шли знаменосцы.

Аквилифер, шлем которого покрывала львиная шкура, нёс золотого орла. Царь птиц, гордо раскинув крылья, украшенные венками, сжимая в лапах молнии Юпитера, сидел на перевитом алыми лентами древке, свысока обозревая бескрайние леса своих новых владений. Чуть поодаль шёл сигнифер с волчьей мордой на шлеме. Он нёс красный квадратный штандарт с вышитым золотом быком и надписью «LEG V» и ниже «MAC».

— Наши заклятые соседи… — прошипел незнакомец.

— Кто? — прошептал Бергей.

— Это Пятый Македонский легион. До войны он стоял в Эске, из всех «красношеих» ближе всего к нам. А теперь идут, как у себя дома, ублюдки. На север, значит, вас понесло? Знать бы зачем…

Колонна римлян растянулась на милю, но миновала спрятавшихся даков менее чем за полчаса.

Бергей замёрз. Чем дальше от страшной ночи, тем привычнее вело себя тело — мёрзло, уставало. Он подул на закоченевшие пальцы. Незнакомец поднялся на ноги и за шиворот встряхнул юношу.

— Ну, хватит валяться, вставай.

Он окинул Бергея оценивающим взглядом, задержав его на полуразвалившейся обуви.

— Ты кто такой, отрок? Как звать? Чей сын?

— Бергей. Сын Сирма, — не стал запираться юноша.

— Сын Сирма? — прищурился незнакомец.

Бергей промолчал. Незнакомец не стал дальше расспрашивать. Словно потеряв к юноше интерес, он отвернулся и вышел на дорогу. Осмотрелся по сторонам, взглянул на хмурое небо.

Бергей отметил, что незнакомец вооружён основательно: помимо топора и здоровенного фалькса за спиной, на поясе его обнаружился длинный кривой кинжал, а из голенища сапога выставлялась рукоять ножа.

— Быстро идут, не хотят разбивать лагерь, — сказал мужчина, — хотя до Апула засветло не поспеют.

— Это дорога на Апул? — спросил Бергей, качнув головой вслед удалившейся колонны римлян.

— Да. Ты что не знал?

Бергей отрицательно помотал головой.

Незнакомец хмыкнул.

— Ну, ты даёшь, парень. А шёл-то куда? Куда глаза глядят?

— В Сармизегетузу.

Незнакомец нахмурился.

— Зачем тебе туда?

Бергей не ответил.

— Чего молчишь?

— Надо, — огрызнулся юноша.

Мужчина усмехнулся.

— Ладно. До Сармизегетузы ещё далековато. Пойдём-ка.

— Куда?

— Ты спать будешь прямо посреди дороги?

— Светло ещё.

Незнакомец кинул на юношу удивлённый взгляд.

— Дурень, ты откуда такой бестолковый взялся? Темно станет, на дерево залезешь?

— Может и на дерево, — надулся Бергей, — а ну как волки?

— Я несъедобный, — усмехнулся мужчина.

Он поправил ремень с фальксом, пересёк дорогу, раздвинул еловые лапы и полез в чащу на противоположной стороне. Бергей помедлил с минуту, но все же рассудил, что в его положении разумнее всего последовать за незнакомцем.

Дорога, соединявшая столицу Дакии с крепостью Апул, бежала с юга на север. Бергей выполз на неё с востока и шёл на юг. Когда прятался от римлян, свернул направо. Там его отловил незнакомец, стало быть, он пришёл с запада. Двинулись они на восток, что не слишком понравилось юноше, но он не стал протестовать. Предположил, что далеко идти не придётся. Нужно только подходящее место для ночёвки подыскать.

Так и вышло. Некоторое время они продирались через бурелом, потом выбрались на небольшую полянку, на краю которой росла высокая старая ель, устало опустившая нижние ветви к самой земле. Они образовали уютный, довольно просторный шатёр.

— Может, здесь остановимся? — спросил Бергей, — вроде удобно.

— Нет, — покачал головой незнакомец, — если тут костёр развести, снег на ветках подтает и вниз соскользнёт. Огонь затушит.

— Костёр-то можно снаружи развести.

Незнакомец удивлённо взглянул на юношу.

— А спать ты в стороне от огня намерен? Хочешь дуба врезать?

Бергей только вздохнул. Он уже еле волочил ноги и плохо соображал.

К счастью, дальше идти не пришлось, буквально в двух шагах обнаружилось местечко, которое незнакомец счёл вполне удобным. Несколько елей тут образовали маленький амфитеатр.

Незнакомец скинул с плеч мешок. Снял фалькс, висевший на ремне, прислонил оружие к дереву, распустил завязки мешка и вытащил из него топор. Примерился к стоящей неподалёку засохшей на корню ели.

Топор звонко врубился в мёртвую древесину. Бергей вздрогнул, ему показалось, что, заслышав громкое эхо, сюда сейчас сбежится пара легионов римлян.

Мужчина свалил ёлку, даже не запыхавшись. Вернулся за фальксом, расстегнул застёжку на ножнах и обнажил клинок. Проворчал:

— Не для того тебя ковали…

Протянул серп-переросток Бергею со словами:

— На-ка, парень, поработай. Сучья отсекай.

Вдвоём они быстро очистили ствол, потом разрубили его на три части. Положили два бревна рядом, вплотную. Наломали веток, с росшей неподалёку берёзы надрали бересты на растопку, разложили её между брёвнами. Когда добыли огонь, и пламя хорошо разгорелось, третье бревно навалили сверху.

— Спать вдоль ляжем. Жар в бока пойдёт, не замёрзнем, — сказал незнакомец.

Он развязал мешок и извлёк из его недр небольшой закопчённый, обёрнутый в тряпицу котелок. Набил его снегом, поставил на край костра. Достал из мешка пару сухарей, протянул Бергею.

— Какой-то ты парень, незапасливый.

Бергей поблагодарил. Он хотел жевать медленно, с достоинством, но не совладал с собой, заторопился.

Мужчина покачал головой, вновь посмотрел на обувь юноши.

— Н-да…

Он порылся в мешке и вытащил шерстяные портянки.

— На-ка, надень.

— Да я… — замялся Бергей.

— Надевай.

— Я отплачу… — смущённо пробормотал юноша.

Незнакомец криво усмехнулся. Он удобно устроился возле пышущего жаром костра на постели из еловых веток. Мешок подложил под голову.

Бергей последовал его примеру.

— Хорошо. И одеяла не надо. Ещё бы мяса сейчас зажевать… — мечтательно заявил незнакомец, закинув руки за голову.

Бергей не ответил. Некоторое время они молчали, потом мужчина спросил:

— А ты, парень, не того ли Сирма сын, что с Вежиной водил дружбу?

Бергей, помедлив с ответом, подтвердил.

— Того.

Незнакомец хмыкнул.

— Ишь, ты. Важный тарабост, значит. А по виду и не скажешь.

Бергей ничего на это не ответил.

— Стало быть, ты из Берзобиса? — продолжил расспросы незнакомец.

— Оттуда. Только мы, ещё когда отец был жив, перебрались в Сармизегетузу.

— Ясное дело, — заявил незнакомец.

Пять лет назад, во время прошлой войны с римлянами, их путь пролегал через крепость Берзобис. Децебал не стал её оборонять. Царь решил затащить врага подальше в горы и без борьбы отдал «красношеим» все крепости в долинах. Берзобис, занятый римлянами, так и остался в их руках. После того как легионы, принудив Децебала к довольно унизительному миру, частично покинули Дакию, в нескольких крепостях остались римские гарнизоны. С тех пор Бергей не видел родного дома.

— А я знавал твоего отца, — сказал незнакомец, — хотя и не слишком хорошо. Сам-то я из людей Диега, у нас с Вежиновичами давняя тёрка.

— Царёв брат бывал в нашем доме, когда отца убили, — сказал Бергей, — только я тебя среди его людей не помню… господин.

Последнее слово он выговорил через силу. Как-то не пристало ему, сыну знатного тарабоста, звать господином простого воина (а что-то подсказывало ему, что хотя незнакомец явно из числа «носящих шапки», все же он не слишком родовит). Сказать такое Бергея вынудило собственное плачевное состояние и помощь, полученная от незнакомца. В другой ситуации он бы обратился к старшему, пусть и менее знатному, со словами «почтеннейший» или «уважаемый».

— Господин… — усмехнулся незнакомец, угадав его мысли, — не привык такое говорить, сын Сирма? Ну и не начинай, коли так.

Он поёрзал, меняя позу, приподнялся на локте, и, наконец, представился:

— Люди называют меня Дардиолаем.

Дардиолай, стало быть. Бергей наморщил лоб. Это имя показалось ему знакомым. Что-то было с ним связано. Что-то громкое, известное в Дакии каждому мальчишке.

«Люди называют меня Дардиолаем».

Э, нет. Люди тебя называют иначе. Бергей вспомнил.

— Не о тебе ли, уважаемый, идёт слава, будто в драке с тобой мало кто может сравниться быстротой?

Дардиолай усмехнулся.

— Досужие люди болтают всякое. Пустая трескотня. Не слушай.

Ушёл от прямого ответа. Стало быть, и правда, он. Дардиолай по прозвищу Збел, «Молния», прозванный так за прямо-таки нечеловеческое проворство в схватке. Вот ведь судьба Бергею выпала — столкнулся с едва ли не самым искусным воином во всей Дакии.

Бергей слышал о нём множество небылиц. Будто бы у него глаза горят, как у волка. Да что там волка — ночью жарят, словно начищенное бронзовое зеркало в ясный день. Будто бы именно Збел, практически в одиночку, молниями из глаз и огненными шарами из задницы испепелил на перевале Боуты римский легион «Жаворонков».

Бергей в подобные бредни, конечно, не верил. Это бабы, у которых языки, как помело, такое болтают. Так ему было приятно думать. Не сознаваться же, в самом деле, что большая часть небылиц придумана мальчишками, такими же, как он сам.

Однако, несмотря на выдумки, оставалось бесспорным — в той битве Дардиолай, коему тогда от силы всего двадцать годов минуло, совершил нечто выдающееся. К сожалению, Бергей так достоверно и не знал, что именно. Рассказы серьёзных мужей, коим не к лицу расцвечивать свою речь небылицами, тоже разнились. Тут уж не ясно, почему.

Одни говорили, будто Збел, совсем тогда юнец сопливый, от которого никто и не думал ожидать подвигов, поразил римского знаменосца. Мол, именно благодаря ему золотой Орёл «Жаворонков» оказался самым ценным трофеем Децебала, заняв почётное место в царском дворце.

Другие рассказывали, что Дардиолай вступил в единоборство со злосчастным префектом претория Корнелием Фуском, неосмотрительно бросившим легион в атаку на неразведанный должным образом перевал. В схватке Збел одолел Фуска, а тот был знаменитым воином, хотя и бездарным командующим.

Так оно было или иначе, но Децебал заметил молодого человека. Царёв брат Диег приблизил его, и Дардиолай, коего с тех пор нечасто звали по имени, отдавая предпочтение яркому прозвищу, совершил ещё немало подвигов.

— Рот закрой, ворона залетит, — привёл Бергея в чувство насмешливый голос, — басню какую, поди, вспомнил?

Бергей смутился и рухнул на еловую постель, стараясь спрятаться от взгляда Дардиолая.

В котелке закипела вода. Дардиолай закинул в неё горсть проса и снова посетовал, как тяжко ему приходится без мяса.

— Месяц уже на сарматской каше живу. Скоро живот к спине прилипнет.

Бергей хотел спросить, почему Дардиолай не добудет какой-нибудь дичи, живности в горах навалом. Не спросил, постеснялся, но про кашу все же полюбопытствовал:

— А почему сарматская? Просо и мы выращиваем.

— Потому что степняки его особенно любят. Оно для них всего удобнее. Неприхотливо, вызревает быстро и варится скоро, что очень важно. В степи с дровами туго.

— А что они тогда жгут? — спросил Бергей, которому мысль о том, как же люди живут в степи, где почти нет деревьев, раньше в голову не приходила.

— Сушёное дерьмо, смешанное с соломой.

— И что? Горит? — удивился Бергей.

— Горит.

Каша сварилась быстро. Дардиолай степенно расправлялся с ней, не обращая внимания на голодное рычание живота Бергея. Ложка была всего одна. Угрызений совести он не чувствовал. Довольно того, что все не съел, оставил парню.

Когда очередь, наконец, дошла до Бергея, воин развалился на постели из лапника и, сыто рыгнув, заявил, что весь превратился в уши.

— Что рассказывать-то? — насторожился Бергей.

— Всё. Как тут оказался, почти что с голым задом, куда и зачем идёшь.

Юноша, помедлил с ответом, но после всего полученного от воина заявлять — «это не твоё дело» — было нелепо и стыдно, потому он всё же заговорил. Начать решил с конца.

— В Сармизегетузу иду.

— Зачем? — зевнул Дардиолай, — там сейчас римляне.

— Я знаю, — буркнул Бергей и нехотя добавил, — мать у меня там, брат и сестра.

Дардиолай некоторое время молчал. Потом сказал негромко:

— Нет там никого из твоих родных. Уж поверь мне, парень. Нечего тебе в Сармизегетузе делать.

— Откуда знаешь? — огрызнулся Бергей.

— Знаю, — спокойно ответил воин.

— А ты был там? — не сдавался юноша, — я вот был, да тебя не видел. И царёва брата там не было. Даже царя не было. И Вежины, которого ты не любишь. Где вы все были?

— Ты говори, да не заговаривайся, сопля зелёная. Не тебе нас судить.

Дардиолай сказал это, не повышая голоса. Будто выругал щенка, который нагадил в непотребном месте. Наверное, именно поэтому слова прозвучали особенно обидно.

— Не мне, — буркнул Бергей.

«Судить Залмоксис будет. И те, кто подле него уже стоит».

Этих слов вслух он не сказал, побоялся нарваться на затрещину. А потом подумал, что Збел не стал бы этого делать. Не по его чести. Или нет? Много сын Сирма знал о чести того, кого почитали, как одного из самых искусных воинов Дакии?

Всё же его упрёк всколыхнул что-то в душе Дардиолая.

— Не было меня, верно. Вообще в Дакии не было. По царёву наказу я ездил. Куда — не твоего ума дело. Вернулся — всё уже кончено. Царь мёртв.

— Царь мёртв? — чуть не подавился кашей Бергей.

— Не знал?

Юноша долго не отвечал. Наконец, выдавил из себя:

— Мы его ждали… — голос предательски дрогнул, — до последнего ждали. Я Тзира… Трусом… Думал, царь придёт… С войском… А этот… В берлогу зарылся…

— Ты Тзира Скрету трусом обозвал?

Бергей не ответил.

— Где и когда ты его видел? — продолжал допытываться Дардиолай.

— Недавно. Дней шесть назад. Или семь.

— Где?

— Недалеко от Капилны. Мы шли к Когайонону.

— Мы? Сколько вас было? И кто?

— Из взрослых мужей — Тзир и Реметалк. Остальные — мальчишки. Вроде меня. Десятка три. Бицилис сказал уходить, а сам остался. И воины все остались и женщины. Я не хотел, да меня…

Бергей шмыгнул носом и замолчал, чувствуя, что ещё пара слов и он, мужчина, побывавший в «волчьих пещерах», разревётся, как девчонка. В присутствии Молнии. Стыд-то какой…

Дардиолай выдержал паузу, словно понял его состояние. Он поднялся, обошёл костёр и уселся напротив Бергея на сырое бревно, подтащенное вместо скамейки.

— Рассказывай, парень. Всё сначала и по порядку.

И Бергей рассказал обо всём, что творилось в Сармизегетузе после того, как Децебал покинул её, взвалив оборону города на плечи своего друга Бицилиса.

— С царём ушли Диурпаней, Диег и Вежина. Говорили, что соберут помощь и вернутся. Через несколько дней Бицилис приказал вывести всех юношей. Я не хотел, меня Тзир тащил силой.

— Что с твоими родными сталось, ты не знаешь? — тихо спросил Дардиолай.

Бергей помотал головой.

— Мы пришли в Капилну. Думали, царь там. Но его там не было. Крепость стояла пустой. Несколько дней провели в ней, потом Тзир сказал уходить. Ушли недалеко, и часто потом ходили разведать, не появились ли римляне. Они пришли дней через десять. Но не с юга, как мы ждали, а с северо-востока. Куда царь ушёл.

— Это Маний Лаберий, — объяснил Дардиолай, — наместник Нижней Мёзии. Его легионы шли берегом Алуты, чтобы взять Сармизегетузу в клещи.

Бергей кивнул. Это имя он прежде слышал.

Он рассказал, что было дальше. Не стал скрывать и того, что сбежал от Тзира. Ждал, что Дардиолай покроет его бранью, ведь он нарушил приказ старшего и был достоин самого сурового наказания.

Дардиолай не спешил судить.

— Хочешь узнать, что стало с родными, — проговорил он негромко.

Бергей не понял по интонации, вопрос это был или утверждение.

— Ладно, парень, утро вечера мудренее. Я первый спать буду, — сказал воин.

Бергей не стал спрашивать, почему старший так решил, но видно на лице его сей вопрос все же отразился, потому что Збел, усмехнувшись, снизошёл до объяснения:

— Под утро слаще всего спится. Не хочу тебя искушать.

— Да я… — придумал было обидеться юноша, но воин только отмахнулся.

— За полночь разбудишь меня. Смотри, не усни.

С этими словами Дардиолай поудобнее устроился на душистых колючих ветках и через минуту уже блаженно храпел.

Бергей некоторое время заворожённо наблюдал за полётом светляков — маленьких раскалённых угольков, что с сухим треском разбрасывало вокруг себя горящее еловое полено. Не попало бы на одежду, займётся ещё, не ровен час.

«Нечего тебе в Сармизегетузе делать».

Он размышлял над этими словами Дардиолая, прекрасно понимая, почему тот так сказал. Бергей знал — воин прав. От этой правды хотелось выть. Хотелось, вопреки доводам разума, немедленно вскочить и бежать со всех ног, не жалея себя. Туда, в Сармизегетузу. Он догадывался, что увидит там. Душа рвалась на части.

Бергей осознал в этот момент, болезненно, на разрыв сердца, что никакой он не мужчина, а мальчик, беспомощный и растерянный. Среди сверстников он пытался играть в невозмутимого многоопытного мужа. Даже перед лицом Тзира хорохорился. Было очень стыдно сознаться, что он растерян, ему страшно. Он не догадывался, что его товарищи чувствуют то же самое, думал, что колени дрожат лишь у него одного.

А здесь, в компании Дардиолая, как оказалось, гораздо проще быть самим собой, не пытаясь изображать «сурового хладнокровного воина».

Збел не спешил насмешничать и звать Бергея маменькиным сынком. Он был серьёзен и задумчив. Даже когда во время рассказа голос Бергея вздрагивал, на лице Дардиолая не отразилось и тени презрения к слабости.

Бергей пытался взять себя в руки, успокоиться. Пытался думать, как быть, что делать дальше. Выходило плохо, мысли все время срывались на другое…

«Наша лодка протаранила вражескую, и та тонет с изумлённым глазом!»

Дарса стоял возле большой лужи и с помощью длинного прутика управлял несколькими корабликами, вырезанными из сосновой коры. При этом громко, азартно комментировал ход «сражения». Бергей, сидевший рядом, долго не мог сообразить, что это за «изумлённый глаз». Потом вспомнил, как очень давно отец брал их с братом по каким-то делам в Дробету и они видели на Великой реке большой римский корабль, лениво ворочавший вёслами. На его дельфиньем носу был намалёван черно-зеленый глаз.

Неужели Дарса запомнил? Ему ведь тогда от силы три года было. Не просто запомнил. Крепко запало ему в душу это зрелище. С той поры он стал буквально сохнуть по кораблям. Каждого встречного расспрашивал, как выглядит море. Отец сам его никогда не видел, не мог рассказать. Как-то один проезжий купец удовлетворил любопытство мальчика, многое поведал и про море, и про корабли. Дарса потом замучил всех, щедро делясь с родителями и братом полученными знаниями. Не было спасения от его восторженной трескотни.

Сестра шутила:

«Как Дарса научился говорить, так теперь сто лет не заткнётся».

Бергей полжизни бы отдал, только бы снова услышать жизнерадостную болтовню брата, от которой раньше морщился, будучи по натуре молчуном.

Он проснулся от болезненного пинка в бок.

— Вставай.

В голосе Дардиолая звучал металл. Бергей подскочил, протирая глаза. Было ещё темно, но, судя по тому, что бревна костра почти прогорели, времени прошло много.

— Вот так вас и режут, сопляков, — злобно процедил Дардиолай.

Бергей понурил голову. От стыда он был готов провалиться сквозь землю.

— Что мне с тобой делать? — спросил воин, — с собой тащить? Сдалась мне эта обуза, которая ещё и спит на посту. Тзира догонять, чтобы тебе палок всыпал?

— Не надо догонять, — пробормотал Бергей, — я к нему не вернусь.

— Это у кого там голос прорезался? Я тебя ещё спрашивать буду? Не вернётся он…

— Не вернусь! — огрызнулся Бергей и проворно отскочил в сторону, уворачиваясь от оплеухи.

Дардиолай, похоже, решил всыпать дерзкому отроку, как следует, и махнул ногой, метя по заднице. Намеревался придать Бергею способность к полёту. Тот снова уклонился. Пятясь, едва не наткнулся на костёр. Споткнулся, но не рухнул прямо в угли, а ловко перемахнул через них, перекатился по примятому снегу и вскочил на ноги в безопасном удалении от воина.

— Ах, ты… — рассердился неудаче Дардиолай.

Он подхватил с земли толстую ветку и одним прыжком оказался возле строптивого отрока. Однако коса нашла на камень. Бергей не пожелал быть избитым и дал деру. Проскользнул под рукой Збела.

Бергей не был неуклюжим увальнем. Сын знатного тарабоста, он с малолетства приучался к оружию, потому двигался легко и уверенно. Но… Но противником его оказался сам Збел.

Дардиолаю эта мысль пришла в голову первому. Он остановился, словно на прозрачную стену с разбега налетел. Зачем-то поднёс к лицу палку и уставился на неё так, будто увидел первый раз в жизни. В глазах его отражалось удивление.

— Ну, ты даёшь, парень…

Он выбросил палку и вернулся к костру.

— Иди сюда. Не бойся, не буду бить.

Бергей опасливо приблизился. Дардиолай взял его за подбородок, притянул поближе, долго и внимательно смотрел глаза в глаза. От этого пристального, насквозь пронзающего взгляда, и собственной задранной головы, у юноши уже небо с землёй начали меняться местами.

Напряжённое лицо Дардиолая расслабилось, разгладилась глубокая морщина меж бровей. Он глубоко вздохнул и отпустил Бергея. Тот явственно почувствовал в этом вздохе разочарование. Дардиолай пробормотал себе под нос еле слышно:

— Нет… Просто глупый мальчишка…

Он отвернулся, уселся на бревно и долго молчал. Бергей переминался с ноги на ногу.

— Нет! — повторил Дардиолай, на этот раз с каким-то непонятным ожесточением, — я не могу тащить тебя с собой и за Тзиром гоняться не могу. Понимаешь меня?

Бергей ничего не понимал, но на всякий случай кивнул.

— Я не могу удержать тебя, но прошу, послушай голос разума. Тебя ведь сердце гонит, а оно плохой советчик. Римляне в Сармизегетузе никого не взяли живыми. Поверь мне, я знаю, что говорю, хотя и не был там. Ты не найдёшь своих родных. Нам всем остаётся лишь месть, но в одиночку ты не сделаешь ничего, сгинешь понапрасну. Бицилис спас вас, чтобы вы стали воинами и смогли отомстить. Послушай меня, вернись к Тзиру или иди на север. Там ещё есть свободные даки.

Бергей упрямо помотал головой.

— А-а… — махнул рукой Дардиолай, — поступай, как знаешь…

Больше он не проронил ни слова до самого рассвета. Сидел возле ещё светящихся углей и задумчиво ковырял их палкой.

Когда взошло солнце, они вернулись к дороге.

— Не передумал? — спросил Дардиолай.

— Нет, — твёрдо ответил Бергей и, набравшись смелости, спросил, — а ты идёшь на север, к свободным дакам?

— Нет, — ответил воин, — у меня тут, в окрестностях Апула ещё есть важное дело. Скорее всего, оно будет стоить мне головы, потому и не могу взять тебя с собой.

— Я и не прошу, — ответил Бергей.

— Ну, тогда прощай, парень. Вряд ли свидимся. На вот, возьми.

Он сунул юноше в руки небольшой мешочек с сухарями.

— Какое-то время протянешь. Удачи тебе.

С этими словами Дардиолай повернулся и зашагал в ту сторону, куда накануне удалился римский легион.

— Удачи тебе, Молния, — прошептал Бергей, глядя ему вслед.

«Мулами Мария» называли легионеров, поскольку в результате реформы Гая Мария римляне отказались от большей части войскового обоза и всю свою поклажу легионеры тащили на себе.

Спал Тиберий, как убитый. Последний отрезок пути, когда они слепо пробирались сквозь метель, вымотал даже двух бриттов-попутчиков, что уж говорить о паннонцах. Когда они добрались, наконец, до лагеря и своих палаток, Бесс вполз внутрь, рухнул на набитый соломой тюфяк и мгновенно захрапел. Тиберию пришлось идти на доклад к начальству, где он проторчал ещё два часа, повествуя об обстоятельствах смерти Децебала. Его бы продержали и дольше, но заметили, что он еле держится на ногах, и отпустили отсыпаться. Чем Тиберий и занялся с превеликим удовольствием. Однако перед этим не забыл доложить о своих людях, оставшихся на дальнем хуторе с дозорными.

На рассвете лагерь пришёл в движение, наполнился множеством звуков, но Морфей сжалился над измученным декурионом и заткнул ему уши. Всегда отличавшийся чутким сном (необходимое качество разведчика), Тиберий проснулся, когда солнце уже приближалось к зениту, но сразу вставать не стал, ещё долго лежал с закрытыми глазами, рассудив, что сегодня никто ему за это не попеняет.

Бесс встал раньше. Тиберий слышал, как он свистнул кому-то, дабы принесли воды и организовали кашу. Сальвий был иммуном, освобождённым от рутинных работ, чем нередко злоупотреблял — ездил на шее у молодых.

Тиберий открыл глаза и сладко потянулся, но в следующую минуту блаженная гримаса сменилась недовольной — кто-то откинул полог палатки и лучи солнца на мгновение ослепили декуриона.

— Здоров ты спать, Тиберий, — раздался голос его начальника, Тита Флавия Лонгина, декуриона принцепса, то есть старшего.

Максим, все ещё потягиваясь, промычал нечто нечленораздельное.

В палатку сунулся Бесс. Лонгин хлопнул его по плечу и заявил:

— Сальвий, доставай свои фалеры.

— Это зачем? — спросил Бесс.

— Август завтра будет принимать парад. Шутка ли, Децебала завалили. Не каждый день такое случается. Слышишь, топоры стучат?

— Слева или справа? — спросил Тиберий.

Топоры случали со всех сторон, плотницкие работы в строящемся постоянном лагере в светлое время не прекращались ни на минуту. Даже и ночью кое-что мастерили.

— Снаружи строят трибунал. Еле место нормальное подобрали. Не очень-то помаршируешь тут, кругом скалы.

«Снаружи» означало — вне стен лагеря, разместившегося у подножия холма, на котором возвышалась дакийская крепость Апул.

— Парад? — переспросил Бесс и кивнул на своего командира, — сдаётся мне, этот лежебока отхватит милостей.

— И тебя не забудут, — усмехнулся Лонгин.

— Я потерял гребень на шлем, — зевнул Тиберий, — ещё летом.

— Одолжу тебе свой, — пообещал Тит Флавий.

Тиберий рывком сел, отбросив шерстяное одеяло, повертел головой, разминая шею. Поднялся на ноги.

— Схожу-ка до ветру.

Он вышел наружу, как был, в одной тунике и босиком. Поёжился на ветру, который с утра еле ощущался, но к полудню разошёлся.

— Эх! Хор-р-рошо!

— Чего хорошего в такой холодине? — пробормотал Бесс, — до костей пробирает.

— Это разве холод? — хмыкнул Лонгин, — он ещё даже не начинался. Вот четыре года назад, когда варвары перешли по льду Данубий и напали на Мёзию, был настоящий холод. Струя на лету замерзала.

— Пробовал? — усмехнулся Сальвий, — как с бабами потом? Ничего не отморозил?

Старший декурион беззлобно оскалился, но не ответил.

Легионерам и ауксиллариям не позволялось жениться во время службы, но многие из них обзаводились любовницами и даже целыми выводками ребятишек, которые жили в легионных канабах — городках, выраставших возле постоянных лагерей. Когда ветераны выходили в отставку, их конкубины-наложницы становились полноценными, признанными государством супругами, а отпрыски получали гражданские права. Нередко бывшие легионеры освобождали для замужества рабынь. Такое положение дел всех устраивало, в том числе и императоров, потому на случаи сожительства закрывали глаза (никто же не тащил женщин в лагерь). Тем более что правила формально не нарушались. Легионерам запрещалось жениться. Они и не женились.

У Лонгина, как знали многие, женщины не было. Не обзавёлся. Солдаты, особенно из молодых, после получения от командира крепкой затрещины за какую-либо провинность, злорадствовали, сочиняя различные причины, одну обиднее и похабнее другой, почему Тит Флавий одинок. Он не обижался. Или делал вид, что не обижался. К своим сорока трём годам декурион принцепс заработал славу спокойного как скала, незлобивого человека. Наказывал исключительно за дело. Его уважали.

Бесс об отношениях Лонгина с женщинами знал, потому его шутка вышла недоброй, но Сальвий этого даже не заметил. Язык острый, а душа простая, летящая.

Сальвий подтянул к себе небольшой мешочек, развязал его и вытащил наружу кожаную портупею, на которой крепились несколько серебряных блях-фалер, полученных Бессом за храбрость и смекалку ещё в прошлую кампанию против даков. Сальвий подсел к выходу из палатки и, приоткрыв его так, чтобы холодный ветер не слишком задувал внутрь, критически осмотрел награды. На трёх самых больших фалерах красовались головы льва, Медузы Горгоны и Юпитера. Остальные были победнее и помельче — просто диски с рельефными концентрическими кругами.

Тиберий вернулся от отхожей ямы. Лонгин ждал его.

— Чего-то не видать Мандоса, — сказал Максим, — он вернулся?

— Нет, — покачал головой Лонгин, — я как раз собирался у тебя спросить, где он. Ты вчера сказал, что оставил его на каком-то хуторе.

— Да, неподалёку.

Тиберий нахмурился. Бесс, слышавший разговор, высунул голову из палатки и внимательно взглянул на командира.

— Может, они там нажрались с бриттами? — предположил Сальвий, — мне вчера показалось, что от Анектомара слегка несло перегаром.

— Если это так, то вместо наград получат розог, — сказал Лонгин и, повернувшись к Тиберию, добавил, — я послал людей за ними.

— Давно? — спросил декурион.

— Да уж прилично. Чего-то долго нет. Потому и пришёл к тебе уточнить, не ошибся ли. Ты вчера невнятно описал, в какой стороне хутор, а бритты стоят в охранении сразу в нескольких местах. Может, заблудились? Немудрено, по такой-то погоде.

— Что-то мне это не нравится, — пробормотал Тиберий.

Посланные Лонгином всадники вернулись примерно через час. Бледные, словно кто-то высосал из них всю кровь.

— Что случилось? — встревожился Лонгин.

— Т-там… — пробормотал один из всадников и посмотрел на своего товарища.

— Где Мандос? — спросил Тиберий, — почему вы одни?

— Мёртв, — мрачно ответил второй всадник.

— Что?!

— Мёртв, — повторил разведчик, — все мертвы…

— Даки? — резко спросил Лонгин.

Второй разведчик помотал головой.

— Зачем спрашиваешь? — процедил Тиберий, — ну кто ещё может быть? Выследили, ублюдки.

Он посмотрел на Бесса. У того дрожали губы.

Лонгин раздумывал недолго.

— Сальвий, опционов ко мне. Тиберий, приведи себя в порядок, да поживее. Пойдём двумя турмами. Кто знает, может там засада.

К префекту с докладом он не побежал. Не было в настоящий момент у паннонцев префекта, и Тит Флавий командовал всей алой, как самый опытный и старший по должности. Прежнего префекта вскоре после падения столицы даков император перевёл в другую часть, а нового ещё не назначил.

Такое временное безначалие во Второй Паннонской але случалось регулярно, его причиной был патрон Тита Флавия, родственник императора Публий Элий Адриан. Благодаря ему префекты паннонцев менялись, как стоптанные сандалии, а Лонгин, формально будучи всего лишь командиром турмы, начальствовал над всем «крылом» уже не один год. С Адрианом он познакомился в Паннонии, несколько лет назад, когда тот служил трибуном во Втором Вспомогательном легионе, квартировавшем в этой провинции. Они подружились, и Адриан стал оказывать декуриону покровительство. Это никого не удивляло, всякий нобиль всегда окружал себя верными людьми и способствовал их возвышению.

— Может, надо предупредить начальство бриттов? — спросил Тиберий, глаза которого беспорядочно метались, выдавая растерянность.

— Не надо, — отрезал Лонгин, — сначала сами выясним, что случилось.

— Ну и где этот хрен с горы ходит? — недовольным тоном поинтересовался худой легионер с вытянутым лицом, помешивая ложкой полбяную кашу в закопчёном котелке над огнём, — готово почти.

— За мясом пошёл, — ответил другой солдат, придирчиво разглядывавший застёжки доспеха.

— Это я знаю, — ответил худой, — чего он там застрял-то? Свиней что ли трахает? Их не трахать, а резать надо. Чего мы, опять пустое будем жрать?

— Сейчас, загежут тебе, ага. Я видел, там тгетьего тня всего четыге свиньи осталось, — прогундосил легионер со сломанным носом, — дачальство сожгёт, а тебе хег за щёку, как обычда.

— Хлебало завали, Носач! — возмутился худой.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. Третий легионер, невысокий крепкий детина, отличавшийся большей небритостью в сравнении с остальными, не говоря ни слова отвесил затрещину обидчику худого. Несильно, больше для порядка. Гундосый Авл Назика вскинулся было, но здоровяк положил ему ладонь на плечо и молча погрозил пальцем.

— Ну и кому хер воткнули? — удовлетворённо поинтересовался худой и пригладил несколько длинных волосков, торчавших на подбородке.

Огрёбший затрещину, почесал затылок и пробурчал нечто невнятное.

К костру подсел ещё один легионер. На поясе его висела полотняная сумка, выдававшая в нём тессерария.

— О! — оживился худой, — ну чё?

Новоприбывший развернул тряпицу.

— Сало.

— Опять? — скривился худой.

— Скажи спасибо, Гней, хоть это осталось. Всех свиней сожрали, но пекуарий говорит, что новые послезавтра будут.

— Тощие небось, — проворчал Балабол, — откармливать их ещё.

Тессерарий кинул мелко нарезанное сало в котёл.

— Э-э! Зачеб туда? — возмутился Назика.

— Не ссы, всем будет поровну, — пообещал худой Гней Прастина по прозвищу Балабол, размешивая кашу.

— Накладывай уже, — потребовал тессерарий.

— На, — Назика протянул худому пустую бронзовую миску-сковородку на длинной ручке.

Тот начал накладывать туда кашу.

— Ещё, — командовал тессерарий, — хорош, хватит.

Потом последовала очередь молчаливого здоровяка.

— А где моя? — спросил Балабол.

Он огляделся по сторонам, а потом пристально уставился на гундосого Авла, который уже собирался запустить ложку в кашу.

— Да вот же моя! А ну отдавай!

Назика удивлённо посмотрел на миску.

— Точно, смотги-ка. Ну извини, Гдей. На.

Он протянул худому миску, а сам поднялся, слазил в палатку и вернулся со своей.

— …А вечером, говорят, кровяную колбасу будут давать, — рассказывал тессерарий, — и вина больше обычного дадут. И даже, говорят, не мочу фракийскую, а чего получше.

Он посмотрел на здоровяка и добавил:

— Извини, Пор, я про мочу-то не в обиду. Оно, фракийское-то, всякое бывает.

Здоровяк Пор усмехнулся, но ничего не сказал. По его имени, «сын», в общем-то нельзя было определить, что он именно фракиец. Собственно, в крови его чего только не было намешано — мать иллирийка, отец наполовину фракиец, наполовину римлянин, но полноправный гражданин. Да и само имя, вернее прозвище, на латыни означало то же самое, что и на языке фракийцев. А ещё «мальчик». Прилипло оно к легионеру, когда он, шестнадцатилетним сопляком-сиротой, приписав себе лет, вступил под знамя Орла. А по имени Пора никто и не называл, разве что легионные крючкотворы, в списках которых он, конечно, не по прозвищу значился.

— С чего такая щедгость? — спросил Назика, вновь подсаживаясь к костру.

— В честь праздника, — ответил Гней.

— Ты про башку? — спросил тессерарий, — уже слышали?

— Да весь лагерь слышал, — ответил худой, — говорят, какие-то паннонцы отличились.

— Это верно, — подтвердил ещё один из легионеров контуберния, грек Корнелий Диоген, потомок одного из вольноотпущенников Суллы и тоже римский гражданин, причём уже в шестом поколении, — Децебала укоротили на голову. Всё, конец войне. Виктория благоволит Августу.

— Это так-то сегодняшний пароль, — вытаращился тессерарий.

— Да? — удивился Диоген, — я не знал.

— Хгеновая у вас выдубка да паголи, — захихикал Назика, — кто такой убдый пгидубал?

— Да иди ты…

— Не конец, — подал голос Пор.

Все вытаращились на него, как на диво дивное. Молчальник обычно рот раскрывал только для того, чтобы сунуть туда ложку.

— С чего бы это? — спросил Балабол.

Молчаливый Пор только плечами пожал и ничего не ответил.

Тессерарий Марк Леторий подозрительно покосился на него, облизнул ложку.

— Я тоже слышал, что это не конец, — неуверенно сказал Диоген.

— …И лучше держи язык за зубами, — прозвучал за их спинами властный голос, — пока его тебе в задницу не засунули.

Легионеры подскочили и вытянулись по струнке перед бородатым мужчиной лет тридцати, более похожим на какого-нибудь грека, чем на римлянина. То был Публий Элий Адриан, командир Первого легиона Минервы, к коему сей контуберний и относился.

— Ещё раз услышу подобные разговоры, кашу больше жрать не сможете, — заявил легат, — потому что будет не во что. На собственном примере узнаете, каково сейчас Децебалу, без башки-то.

Адриан посмотрел на Балабола и добавил:

— Прастина, если ты думаешь, что раз отличился в том деле, то уже Юпитера за бороду схватил, и тебе позволено направо и налево языком чесать, то очень ошибаешься.

Гней аж подскочил.

— Легат! То есть претор. То есть… Легат, да я вообще молчал!

— Вот и дальше помалкивай, — уже мягче ответил Адриан.

Сказав это, он ещё раз смерил суровым взглядом весь контуберний, повернулся и удалился.

— Чего это он тут пгохаживается? — пробормотал Назика.

— Уфф… — выдохнул Диоген, — я чуть не обосрался. Думал всё, кранты.

— Да не срись. Это для красного словца, — бодро сказал Гней, который сам-то успел вспотеть, и теперь переживал, как бы никто этого не заметил, — нету такого закона, чтобы голову снять.

— Голову нет, а шкуру со спины запросто.

— Шкура на спине — херня. Кашу-то и без неё будет, куда складывать.

— Что, жидко пронесло? — поинтересовался Леторий, — беги, стирайся, засранец.

— Марк, я сказал «чуть не обосрался», — оправдывался Диоген, — «чуть» ты понимаешь? Это значит «почти».

— Ещё не вечер. Он теперь стуканёт Хмурому. Вот тот нам даст просраться по-настоящему.

— Ничего даб Весёлый Гай де стелает, — неуверенно сказал Назика, — од же в Тгидадцатом.

— Не сделает? — повернулся к нему тессерарий, — а ты не слышал, как Хмурый взял за жопу Луция Рябого из шестой центурии за песенку про Августа и мальчиков?

— Так мы же де пго Августа? — попытался оправдаться Назика.

— Ну тогда тебе нечего бояться, — усмехнулся Леторий, — потом расскажешь нам, кто забавнее, Весёлый Гай или наш Балабол.

Худому Гнею шутить почему-то не захотелось. Они снова пригладил волоски на своём подбородке и задумчиво зачерпнул ложкой кашу.

Доедали в молчании. Вечно голодный Балабол по своему обыкновению ещё и вылизал миску. Раньше над этим все посмеивались, потом привыкли и давно не обращали внимания. Однако в этот раз Назика почему-то ухмыльнулся.

Балабол Прастина поймал его взгляд и посмотрел в миску. На её дне был нацарапан член с яйцами. Не очень ровно, но вполне узнаваемо.

Гней побагровел.

— Кто это сделал?

Все посмотрели на него с удивлением.

— Сделал что? — спросил Леторий.

— Кто. Это. Сделал, — сжав зубы, с расстановкой проговорил Гней, — сознавайтесь, суки!

Авл отвернулся, давясь от беззвучного смеха.

— Ты не Балабол теперь, а Гней Феллатор, — глубокомысленно изрёк Диоген и едва договорил, как кулак худого опрокинул его на землю.

— Ах ты, дрочила, гречишка!

— За что, сука?! Это не я накорябал!

— А ну прекратили! — крикнул тессерарий.

Его не послушали. Молчаливый Пор на сей раз не вмешивался.

Огромный лагерь, вмещавший два легиона (со дня на день ожидалось прибытие ещё одного), гудел, как пчелиный рой. Слухи о смерти Децебала распространялись среди легионеров со скоростью лесного пожара.

— Гай, ты что-то совсем перестал мышей ловить, — с неудовольскием произнёс Адриан, войдя в принципий.

Здесь, в приёмном отделении большого шатра, разделённого полотняными перегородками на три части, возле стола дежурного контубернала императора ожидал высокий сухощавый человек. Был он совершенно лыс, отличался острыми чертами лица, отчего оно напоминало череп, туго обтянутый кожей.

— Болтают? — безо всякого выражения поинтересовался лысый.

— Не то слово, — сказал Адриан, — каждая собака знает. Да что собака — те свиньи, которых сегодня зарезали, и то перед смертью узнали.

— Наверное порадовались, — предположил лысый.

— Это были дакийские свиньи, — сказал Адриан.

— Тогда огорчились, — невозмутимо пожал плечами лысый, Гай Весельчак, он же Хмурый, человек, которого каждый в Тринадцатом легионе боялся до усрачки. И не только в нём. Не только легионеры.

Его лицо не выражало никаких эмоций, напоминало маску, но Адриан знал, что за этой маской сейчас скрывалось раздражение, ибо этот человек по долгу службы обязан был способствовать возникновению слухов и сплетен «правильных» и препятствовать бесконтрольному хождению тех, которые император и его ближний круг считали нежелательными. Обычно он со своими обязанностями справлялся блестяще, а потому любое отклонение от запланированного хода событий воспринимал довольно болезненно. Впрочем, внешне его неудовольствие никак не проявлялось, и заметить его могли лишь те, кто знал Гая Целия Марциала, трибуна Тринадцатого легиона, достаточно хорошо. А таких на всю армию можно было по пальцам одной руки пересчитать. Пожалуй, более других мог похвастаться близким знакомством лишь Элий Адриан, двоюродный племянник императора. Равных себе или стоящих ниже, Гай Целий в свою жизнь не допускал, а многие, вхожие в ближний круг императора, ограничивались в знании уже самим цезарем или тем же Адрианом, который благоразумно полагал, что таким людям, как Марциал, не следует быть на виду.

Марциал отличался скупостью на слова, говорил только по делу. Многие находили забавным тот факт, что Гай Целий по своей натуре был антагонистом другому Марциалу — поэту, что прославился яркими, едкими, нередко скабрезными эпиграммами. Его знали, как человека желчного, чрезвычайно остроумного и, часто, злоязыкого. Он высмеивал людские пороки, не делая снисхождения никому. Гай Целий тоже обладал острым умом, но использовал его иначе, нежели знаменитый эпиграммист.

О жизни Марциала до того, как тот встал под знамя с золотым орлом, не так уж много знал даже Адриан. Провинциал по рождению, третий сын не слишком богатого всадника, он не мог рассчитывать на достойное наследство и связал свою судьбу с военной службой. Начал её во вспомогательных частях, но довольно быстро продвинулся. В тот год, когда предыдущий Август Нерва усыновил уроженца Испании, любимца германских легионов Марка Траяна, и провозгласил его своим преемником, Марциал получил должность трибуна в Тринадцатом легионе.

Легион этот был одним из самых старых. Сформировал его Божественный Юлий, путём слияния двух других, отчего тот получил прозвище «Сдвоенный» или «легион Близнецов». Служба здесь считалась весьма почётной, к тому же Тринадцатый пребывал в большой чести у династии Флавиев, оценивших по достоинству верность солдат, что присягнули Флавию Веспасиану в год четырёх императоров. Хотя это и не преторианская когорта, но попасть сюда было весьма непросто. Кандидат в трибуны Тринадцатого должен был иметь влиятельных покровителей или быть незаурядной личностью. И к Марциалу сей эпитет относился безо всяких натяжек.

Гай Целий не мог похвастаться выдающимися воинскими умениями, не обладал талантом тактика. На предыдущих своих должностях он долгое время оставался совершенно незаметен, чему способствовала неброская внешность. Марциал мало отличался от невзрачной серой мыши. Всё изменилось после тридцати лет, когда он перенёс тяжёлую болезнь, сильно исхудал и начал стремительно терять волосы.

Как ни странно, и старый облик, без особых примет, и новый, броский и пугающий, весьма поспособствовали его карьере, которую Гай Целий сделал, почти не касаясь оружия.

Он заведовал хлебным снабжением.

Подобные люди, конечно, с незапамятных времён существовали в армиях всех государств и их занятия не несли в себе ничего особенно примечательного, разве что более других были подвержены тому, что римляне называли словом corruptio. Так было до времён Божественного Юлия — хлебники-фрументарии занимались снабжением армии. Потом их род занятий весьма видоизменился.

Когда Рим вышел далеко за пределы Италии и вобрал в себя многие народы, «отцам отечества» стало ясно, что для обеспечения мира и спокойствия в многочисленных разноплемённых провинциях недостаточно в каждой поставить по легиону. Нужно знать, о чём думают жители этих провинций. И не просто знать, а уметь направлять их мысли в нужное русло. Нужна была сеть агентов влияния. Впервые Рим столкнулся с подобной вражеской сетью во время Митридатовых войн. Квириты всегда были хорошими учениками, усердно усваивали полезные придумки и обычаи других народов. Усвоили и эту.

Необходимая агентура начала создаваться в годы Первого Триумвирата, поначалу медленно и довольно хаотично. Октавиан Август взялся за дело всерьез. Он организовал постоянную государственную почтовую службу. Сеть почтовых станций опутала всю империю. Почтовые курьеры не только доставляли сообщения, они составили первую упорядоченную сеть секретных агентов. Всё, что римляне пытались создать на этом поприще ранее, не имело системы, а для квиритов система была всегда превыше всего. Вскорости тайные задачи курьерской службы разделили фрументарии. К концу правления Флавиев они уже мало соответствовали своему изначальному прозванию — «хлебники».

Вот уже девять лет Марциал возглавлял в Тринадцатом службу фрументариев. Легион стоял в Паннонии. Вроде бы не германский лимес, где отборные войска стерегут северную границу от проникновения воинственных варваров. Паннония уже сто лет, как римская провинция. Её жители латынь знают лучше, чем родные языки. Многие из них давно уже римские граждане. Между ними и теми дикими племенами, что обитают за Рейном, нет ничего общего. Тем не менее, в Паннонии цезарям приходилось держать три легиона, всего на один меньше, чем в Германии.

Причиной тому был жесточайший кровавый урок, преподнесённый паннонцами Октавиану Августу. Именно здесь споткнулась победная поступь легионов, неудержимо расширяющая империю после окончания эпохи гражданских войн.

Увлёкшись завоеваниями, римляне перестали заботиться удержанием покорённых земель. Им начало казаться, что, узрев блага жизни под властью цезарей, варвары умиротворятся сами собой. Легионы вышли к Данубию и рвались дальше. Нужно было больше ауксиллариев, обученных на римский манер. Это стало роковой ошибкой. Ядром восстания паннонцев стали именно вспомогательные когорты.

Вспыхнувшую четырёхлетнюю войну римляне считали самой тяжёлой после войн с пунами. Если считать только внешние. А если все… Больший страх квириты испытывали лишь тогда, когда одну за другой консульские армии гонял по Италии Спартак. Август заявил в сенате, что, если не принять срочные меры, враг будет под стенами Города уже через десять дней. Конечно, эти страхи оказались преувеличены, но все же подавить восстание римлянам удалось лишь путём колоссального напряжения сил и пролитием рек крови.

Они извлекли уроки. Те три легиона, что остались в провинции, отошли от границы вглубь и именно здесь во всю ширь и мощь развернулась служба «хлебников», которая на первый взгляд была как будто не видна.

Прошло сто лет, страсти в Паннонии улеглись (по крайней мере, её лихорадило не больше, чем другие провинции), но у Гая Целия работы всё равно хватало.

В своём деле он считался лучшим и несмотря на то, что производил впечатление маленького неприметного человека в небольшом чине, о его достоинствах первые лица империи были очень хорошо осведомлены. Особенно Адриан, претор этого года и командующий Первым легионом Минервы. Он познакомился с Марциалом, когда сам служил в Паннонии и предложил патронат. Гай Целий согласился. С тех пор Адриан всячески продвигал своего клиента. Поддавшись его внешне ненавязчивому напору, цезарь в начале нынешней кампании подчинил Марциалу войсковую разведку, всех эксплораторов, приданных Тринадцатому легиону.

На военных советах, даже когда они проводились в очень ограниченном кругу, Гай Целий неизменно присутствовал и часто исполнял обязанности секретаря. На эту, третью по счету войну с Децебалом император взял семнадцать легионов, в каждом из них имелся трибун, руководивший фрументариями, но часто это были люди почти случайные и занимались они хлебным снабжением в его буквальном смысле. Никто из них не мог сравниться с Марциалом, ни по заслугам, ни по обязанностям. Кто везёт, на том и едут.

Накануне прибытия Тиберия Максима Марциал получил от своих лазутчиков, вернувшихся с севера, некие сведения, которые в совокупности с сообщением Тиберия заставили его заторопиться на доклад к императору. Что, в свою очередь, повлекло за собой совещание высших военачальников.

Те, однако, задерживались. Марциал пришёл в принципий первым, а Адриан вторым.

Откинулся полог палатки и внутрь вошёл смуглокожий Лузий Квиет, начальник конницы, сын вождя мавретанских варваров, недавно отмеченный цезарем за храбрость сенаторским званием. Отряхнул плащ.

— Погодка…

— Снег пошёл? — поинтересовался Адриан, — только что не было.

— Когда уже построят нормальный принципий? — поинтересовался Квиет у Марциала, — задрали эти сквозняки, зима эта сраная. Зелёная зима здесь ещё ничего, но белая — совсем жуть, ужас и смерть.

— Люди работают с опережением планов, — ответил Гай Целий.

Из внутреннего отделения шатра бесшумно появился лучший друг и соправитель Траяна Луций Лициний Сура, а следом за ним и сам император.

Все присутствующие вытянулись перед ним по струнке. Он жестом велел им расслабиться.

— Где остальные? — поинтересовался император.

Марциал открыл было рот, чтобы ответить, но тут в шатёр ввалились, едва не уронив друг друга ещё два человека.

— Я опоздал, — тяжело дыша проговорил один из них, тот, что был старше, — прости Август.

— Маний, — с усмешкой поинтересовался император, — тебе говорили, что бегающий военачальник в мирное время вызывает смех, а в военное панику?

Лициний Сура посмотрел на второго опоздавшего, молодого человека, и добавил:

— Дециму ещё простительно.

Адриан скривился. Вот уж как раз помянутого Децима никто и никогда не видел бегающим. Тот не ходил, а шествовал, гордо вскинув голову. Важная птица. И ввалились они в принципий скорее всего потому, что юнца едва не сшиб спешивший Маний Лаберий, наместник Нижней Мёзии, немолодой муж, склонный к полноте.

— Ладно, — сказал император, — все в сборе. Приступим.

Когда Марк Ульпий Нерва Траян Цезарь Август увидел голову царя даков, извлечённую из кожаного мешка и водружённую на серебряное блюдо, на его сосредоточенном лице не дрогнул ни единый мускул.

Причин тому было две.

Во-первых, Траян не имел склонности к бурному проявлению чувств, отличался сдержанностью и трезвым хладнокровием даже в крепком подпитии. Вообще-то, в отличие от некоторых своих предшественников, например, мнительного и злопамятного Домициана, Марк Ульпий в обхождении был довольно мягок. Это отражалось и в чертах его лица, лишённых всяких признаков высокомерия и величественной суровости. Однако даже рядовые легионеры знали, что за внешней мягкостью скрывается несгибаемый стержень.

Второй причиной более чем сдержанной реакции императора было осознание того, что война со смертью Децебала ещё не закончилась.

Без сомнения, голова на серебряном блюде стоила того, чтобы устроить торжества. Пусть её увидят легионы. Для солдат это зрелище станет наградой не меньшей, чем венки, фалеры и денежные подарки. После стольких тягот войны они имели на это право. Потому завтрашний парад просто необходим. Но празднование смерти Децебала не станет последней сваей в фундаменте замирённой Дакии.

— Говори, Гай, — разрешил Траян, когда все участники совета прибыли в принципий и разместились вокруг большого стола, на котором была расстелена карта Дакии.

— Судя по всему, — начал Марциал, — наш расчёт на то, что сопротивление даков прекратится со смертью царя, не оправдался. Варвары собирают новое войско, и оно не имеет отношения к царю.

— Откуда это известно? — спросил Лициний Сура.

Маний Лаберий посмотрел на него и спросил:

— Что именно? То, что собирается новое войско, или то, что его собирает не царь?

— Что не царь, — уточнил Сура.

— Децебал и Диег были убиты на востоке, — раньше Марциала ответил Адриан, — а войско варвары собирают на севере, возле Поролисса.

— Именно так, — подтвердил Марциал, — и я считаю, что, узнав о смерти царя, оружие они всё равно не сложат.

— Почему ты так думаешь? — спросил Сура.

— Потому что это даки, — пожал плечами Марциал.

Сура скептически хмыкнул.

— Или ты не был, Гай, в Сармизегетузе, сразу после её падения? Забыл, что там творилось? Они совсем потеряли способность к сопротивлению. Даже волю к жизни. Вспомни, как они сидели кружками — воины, женщины и дети. Сидели, закатив мёртвые глаза. А рядом валялись кувшины с отравой.

Лузий Квиет покачал головой. Было видно, что с Сурой он не согласен, однако перебивать не стал. Тот продолжал:

— Сколько мы перед этим взяли крепостей? Везде они дрались, как загнанные волки. Не сдавались. А здесь сами лишили себя жизни. Почему?

Сура обвёл взглядом собравшихся, и сам же ответил:

— Потому что они пришли в полнейшее отчаяние. Утратили всякую надежду.

— Прошло три месяца, — сказал Адриан, — надежда появилась снова.

— И так же исчезнет, когда они узнают, что Децебал мёртв.

— А ты знаешь, почтенный Лициний, — спросил Марциал, — что на севере, у так называемых «свободных даков» слово «отчаяться» имеет два значения? На юге я, кстати, такого не слышал.

— И какие? — спросил Сура.

— Одно — потерять надежду, что и случилось с даками в Сармизегетузе. А второе — решиться.

— На что? — не понял Сура.

— Я думаю, свободные даки, наконец, решились выступить против нас. Децебал их не мог подчинить в полной мере и заставить воевать за себя. Заставило печальное зрелище гибели его царства. Да, признаюсь, ещё позавчера, когда я получил сообщение о войске в окрестностях Поролисса, то подумал, что это царь или его брат. Но, как выяснилось, оба они пытались собрать новые силы на востоке. Так что, я думаю, смерть Децебала не заставит этих людей сложить оружие.

— Ваш спор не имеет смысла, Лициний, — подал голос император, — в любом случае угрозу следует воспринимать серьёзно. Ждать, что противник сдастся сам — глупо.

— Если не ошибаюсь, — сказал Маний Лаберий, — из всех дакийских вождей нам не известна судьба двоих?

— Так точно, — кивнул Марциал, — Диурпаней и Вежина.

— Старый неугомонный пердун Диурпаней, — усмехнулся Лаберий, — никак не сдохнет. Пора помочь. Двадцать лет уже гадит.

— Может, это они собрали войско? — спросил Лузий Квиет.

— Нельзя этого исключать, — сказал Адриан.

— Если и они, — раздался голос, прежде ещё не звучавший, — разве это имеет значение?

Адриан поморщился. Самоуверенно-беспечные нотки, которые он постоянно улавливал в этом голосе, его раздражали.

Человек, задавший вопрос, резко контрастировал со всеми собравшимися в принципии. Они разменяли пятый десяток лет (только Адриану через пару месяцев стукнет тридцать один), и седьмой участник совета годился им в сыновья. Ему едва исполнилось восемнадцать. Звали его Децим Теренций Гентиан, он служил трибуном-латиклавием Тринадцатого легиона.

Присутствие юного Гентиана не просто в свите императора, а в его ближнем кругу, среди немолодых и заслуженных людей, было почвой для самых разнообразных пересудов. Изучение и пресечение коих, кстати, по причине касательства персоны Августа, входило в сферу прямых обязанностей Марциала. Многие объясняли невиданное расположение императора к юноше тем, что отец Гентиана, сенатор Скавриан — давний друг и соратник Траяна. Они почти земляки, Скавриан — уроженец Нарбоннской Галлии. Траян всегда благоволил ему и, учитывая, что именно Децим Скавриан уже три месяца как назначен наместником новообразованной провинции Дакия, присутствие его сына в императорском претории выглядело вполне естественно.

Но это с какой стороны посмотреть. Августа окружали многие отпрыски знатнейших семейств, но вот на совет легатов приглашался далеко не каждый юнец-латиклавий, военный опыт которого исчезающе мал.

Адриана это обстоятельство весьма настораживало. Он был ближайшим родичем Траяна, если считать лишь мужчин, и привык думать, что имеет наивысшие шансы унаследовать титул Августа. Конечно, хватало и других кандидатов в преемники, что не добавляло Адриану душевного спокойствия, но прошлогоднее появление в свите цезаря этого юноши заставило Публия заволноваться всерьёз.

— Для идиотов, конечно, нет разницы, кто командует варварами, — сказал Адриан, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее, — вождь северян, прежде не видевший ни одного римлянина, или два опытных волчары, успешно дравшихся с нами ещё при Домициане. Не все ли равно?

Гентиан поджал губы.

— Надо вызвать Бицилиса и расспросить!

— Можно и вызвать, — спокойно ответил Марциал, — только вряд ли он скажет что-то новое.

— И все же, Гай, Децим прав, — сказал император, — надо использовать все возможности по сбору сведений о противнике.

— Будет исполнено, Август, — слегка наклонил голову Марциал.

Адриан чуть скривил губы, правда никто этого не заметил — Публий не брил бороды. Так он скрывал уродливый шрам на лице, полученный на охоте. Злые языки поговаривали, что он прячет бородавки. За бороду, а также любовь к сочинениям эллинских поэтов и философов, сестра цезаря, увы, покойная ныне Ульпия Марциана ласково, но за глаза, называла Публия «гречонком».

— Значит, имя вождя ты, Гай Целий, не знаешь? — спросил Квиет.

Марциал отрицательно покачал головой.

— А численность варваров твои эксплораторы смогли выяснить?

— Весьма приблизительно. Их около пяти тысяч человек.

— Не густо, — сказал Гентиан.

Уже не Адриан, а Лициний Сура сверкнул в его сторону уничтожающим взглядом.

— Не стоит недооценивать врага, — мягко, но осуждающе произнёс Лаберий, предупредив гневную тираду соправителя императора.

Осторожность была поставлена во главу угла стратегии Траяна в обеих его войнах с Децебалом. Марка Ульпия некоторые придворные льстецы сравнивали с Александром, но цезарь был далёк от методов ведения войны великого македонянина, ошеломлявшего врага своей стремительностью. Вглубь Дакии легионы продвигались черепашьим шагом. Обстоятельно по всем правилам осаждали крепости, строили мосты и дороги.

— Недооценивать не следует, — сказал мавретанец, — но всё-таки действительно не густо. Думаю, до весны они не сунутся. Будут дальше копить силы.

— Вот именно, — согласился император, — но я не собираюсь ждать, пока на носу у нас созреет чирей в виде нового объединения племён. Надо выдавить гнойник сейчас.

— Скорее уж не на носу, а на заднице! — хохотнул Сура.

— Это если спиной к ним повернуться, — сказал Адриан.

— Тебя, дорогой мой Луций, ноги уже в Рим несут? — поинтересовался Траян у друга.

— Я там, где ты, Август, — все ещё улыбаясь, заявил Сура, — но, откровенно говоря, не вижу смысла зимовать в этой дыре. Скавриану и без нас хватит способностей обустроить колонию. К тому же ты оставляешь ему три легиона.

— К тёплому солнышку потянуло? — усмехнулся Лаберий.

— Не только его, — оскалился Квиет.

Адриан вспомнил слова мавретанца про «зелёную зиму» и улыбнулся.

— Я не сомневаюсь в Скавриане, — согласился Траян, — но затравленный нами волк слишком опасен, чтобы повернуться к нему спиной, не убедившись, что он издох.

— Сколько войск ты пошлёшь на варваров, Август? — вернулся к делу Адриан.

— Твой легион, — ответил Траян, — и Македонский, когда прибудет. Тринадцатый останется в Апуле. Так же возьмёшь шесть когорт ауксиллариев для строительства дорог.

— Не чрезмерна ли такая мощь против пяти тысяч варваров? — удивился Квиет.

— Предположительно пяти тысяч, — уточнил Сура.

— Вот уж чего я не собираюсь устраивать, так это сомнительные состязания с варварами, один на один, — отрезал Траян.

Адриан усмехнулся. Император это заметил.

— Ты чувствуешь в том урон для своей чести, Публий? Не забывай, мы не на Играх. Варваров надо просто раздавить, чтобы навсегда исключить эту угрозу.

— Ты поставишь командующим Публия? — уточнил Квиет.

— Разумеется, — улыбнулся император, — вы же слишком теплолюбивы для житья в палатке посреди снегов. На этом все. Публий, начинай подготовку к выступлению.

— Слава цезарю! — отсалютовали легаты и потянулись к выходу из претория.

Марциал ненадолго задержался, а когда вышел наружу, нос к носу столкнулся со стоящим навытяжку Тиберием Максимом. Декурион был бледен.

— Что-то случилось, Тиберий? — спросил трибун.

— Случилось? — пробормотал декурион, — да, случилось. Такое, что… Думаю, командир, ты должен это своими глазами увидеть.

Обугленный остов дома, заметный издалека, волей-неволей притягивал взгляд, уставший от созерцания савана, что чья-то гигантская рука набросила на окоченевшую землю. Немного к западу, где под ледяным припорошенным снегом щитом дремал Марис, сквозь прорехи белого полотна торчали острые серо-бурые скалы. Медленно, год за годом, они все сильнее вспарывали берег реки, словно наконечники копий, пронзивших тело великана, решившего прилечь отдохнуть у воды.

На юге громоздились горы. Их вершины еле-еле различались на фоне мрачного неба. К северу, докуда хватало глаз, простиралась однообразная заснеженная равнина. Впрочем, равниной её можно было назвать лишь с большой натяжкой. Это далеко не плоская степь, а просто обширное безлесное пространство, изрытое оврагами, вздыбленное буграми, заросшее бурым кустарником. Лес еле-еле угадывался на самом горизонте.

Безрадостное зрелище. За милю от него веяло смертью, даже если не знать, что она действительно собрала здесь немалый урожай. Тягостную могильную тишину время от времени разрывало на части хриплое карканье и негромкое беспокойное конское ржание.

— Я не слишком сведущ в чтении следов, — сказал Марциал, — но вижу, что в настоящее время читать тут уже нечего. Вы всю землю перепахали копытами.

— Следов и без того не осталось, — мрачно ответил Лонгин, — метель все скрыла. Хоть топчись, хоть на цыпочках прыгай — легче не станет.

За сотню шагов до мёртвого дома трибуна и его спутников ожидали трое верховых. Паннонцы. Поравнявшись с ними, Тиберий остановил коня и повернулся к Марциалу.

— Здесь первый.

Он спешился, кинул поводья одному из всадников и, пройдя несколько шагов, остановился в зарослях сухого и ломкого бурьяна, достававшего ему почти до пояса.

Марциал подъехал ближе. У ног Тиберия лицом вниз лежал человек.

— Это Авл Скенобарб, — сказал декурион.

— Остальных убили в доме? — спросил Марциал.

— По большей части, — подтвердил Тиберий.

— Стало быть, это не первый, а последний, — предположил Гай Целий, — он пытался убежать.

— Не обязательно, — возразил Лонгин, — может быть, он стоял в дозоре.

Тиберий покосился на Бесса. Несколько часов назад, когда паннонцы только прибыли на это место, у Сальвия вся кровь отхлынула от лица, а зубы отбивали замысловатую дробь. Сейчас он уже несколько пришёл в себя, но всё равно выглядел подавленным. Впрочем, как и все присутствующие, кроме, разве что, Марциала, который являл пример хладнокровия и сосредоточенности.

— Сальвий определил, что Авл убегал прочь от дома, — сказал Тиберий.

Оба предположения, Лонгина и Бесса, высказывались ими ранее и сейчас повторялись для Марциала.

Гай Целий сошёл с коня и присел на корточки возле тела. Голова Авла была как-то неестественно повёрнута.

— Ему сломали шею, — сказал Марциал.

Он чуть повернул голову покойника. На лице того застыло выражение непередаваемого словами ужаса. На левой скуле возле глаза, и на щеке явственно виднелись четыре глубоких царапины. Ещё одна на лбу.

— А это что такое?

— Сальвий? — повернулся к разведчику Лонгин.

Тот присел рядом трибуном.

— Я думаю, Авл бежал, и кто-то сзади его догнал и прыгнул на спину. Сбил с ног. Пятернёй обхватил лицо вот так, — Бесс, не касаясь покойника, показал растопыренной ладонью, как действовал убийца, — свернул шею. Вот тут, командир, на затылке ближе к уху, если волосы раздвинуть, есть ещё ссадина. Видишь, запёкшаяся кровь? Это отметина от большого пальца его левой руки. Я убийцу имею в виду.

— Я понял, — кивнул Марциал.

Он помолчал, покусал губу, раздумывая, потом сказал:

— Но царапины уж очень глубокие. Это какие ногти надо иметь, чтобы такие борозды прочертить?

Никто не ответил.

Марциал встал.

— А остальные все возле дома?

— Почти, — буркнул Тиберий, — Даор лежит в стороне. Он явно никуда не бежал.

— Горло вскрыто, — тихо сказал Бесс, — так часовых на посту снимают.

— Пошли, посмотрим, — сказал трибун.

Даор лежал, подогнув ноги.

— Подошли сзади, — сказал Бесс, — он не заметил. Такая метель была, не мудрено. Зажали рот, вспороли горло.

— Мне приходилось видеть такие убийства, — кивнул Марциал, осматривая тело, — а ещё я знавал одного префекта «бодрствующих», который по виду раны мог безошибочно определить, каким оружием она нанесена.

— Такое любой из моих людей тебе скажет, трибун, — с еле улавливаемыми нотками обиды в голосе заявил Тиберий, — невелика наука. Например, тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы утверждать — Даору горло вскрыли не ножом.

— Да, разрез не ровный, — согласился Марциал.

Он повернулся к своему секретарю-корникуларию, который следовал за господином со стилом и раскрытой вощёной табличкой.

— Сможешь зарисовать рану?

Тот молча кивнул.

Потом они все прошли к дому. От того мало что осталось. Крыша сгорела дотла, глиняная обмазка стен потрескалась и частично обвалилась. Из неё торчали обугленные прутья. Огонь перекинулся на стоявший рядом амбар. Он тоже сгорел. Под обрушившимся навесом коновязи лежали обгоревшие конские трупы. Двух лошадей не хватало.

— Смогли сорваться и убежать, — сказал Лонгин.

— Может, их увели нападавшие? — предположил Тиберий.

— Не думаю, — покачал головой Марциал, — даки бы забрали всех лошадей, зачем их так бессмысленно губить?

У самого дома, несмотря на вчерашний обильный снегопад, ещё можно было различить на снегу багровые пятна. Уж если метель их не скрыла совсем, стало быть, крови тут целое озеро пролилось.

Снег почернел от сажи. Когда отправленные Лонгином к Мандосу всадники утром добрались до этого хутора, от углей ещё поднимался сизый дым. Сейчас они уже остыли.

Недалеко от входа лежал труп без головы. При виде его даже хладнокровный Марциал содрогнулся, а его помощника, худощавого молодого человека, вывернуло наизнанку. Бесс тоже ощутил рвотный позыв и с трудом подавил его, хотя он эту страшную картину наблюдал уже второй раз.

Лицо Тиберия окаменело. Обезглавленный труп когда-то был Мандосом.

Марциал и Лонгин подошли поближе. Гай Целий поморщился.

— Рубили не мечом.

— И не фальксом, — кивнул Тит Флавий, — и не топором.

Голова лежала в нескольких шагах от тела. Похоже, её действительно отделил не клинок. Края чудовищной раны неровные.

— Почему не топором? — спросил Тиберий, — запросто может быть топором. Тупым.

— Хочешь сказать, несколько раз ударили? — спросил Лонгин.

— Ну да. Потому такое месиво.

— Справедливо, — заметил Марциал.

— Нет, вряд ли, — проговорил Бесс.

Трибун повернулся к нему.

— Почему?

— Я бы сказал, что…

Он помолчал немного, словно собираясь с духом. Трибун терпеливо ждал продолжения.

— Похоже на то, что её оторвали. Мне так кажется.

— Оторвали? — удивился Тиберий.

— Да.

— Да не… Не может быть. Это же… Это же какую силищу надо иметь?

Лонгин поджал губы и скептически покачал головой.

— Видишь, из раны кусок хребта торчит? — указал Бесс, — на целых три пальца. Если бы рубили топором…

Сальвия передёрнуло, и он замолчал.

— Что бы тогда? — спросил Марциал.

— Кость бы не выставлялась… Так…

«Боги, словно баранью тушу обсуждаем… А ведь это Мандос!»

Марциал ещё какое-то время посидел возле тела, внимательно осматривая его. Туника на груди Мандоса была располосована, пропитана кровью. Четыре длинных глубоких царапины шли параллельно. Ещё нашлись порезы на правой руке, ниже локтя. Других ран не наблюдалось.

Марциал встал, подошёл к другим трупам.

В дверях лежало сразу двое. В одном из них Тиберий опознал Анектомара. Причина смерти бритта, в отличие от прочих, была довольно очевидна — его зарубили мечом. Удар рассёк ключицу возле основания шеи.

Рядом, зажимая скрюченными окоченевшими пальцами вспоротый живот, лежал Тестим. Все остальные нашли свою смерть внутри дома и так сильно обгорели, что больше никого опознать не удалось.

Марциал ещё долго ходил по пепелищу, время от времени давая указания своему помощнику записать какое-то наблюдение. Остальные молчали.

Наконец, когда трибун, зачерпнув горстью снег, попытался оттереть запачканные сажей ладони, Тиберий спросил его:

— Так кто их мог убить, Гай Целий?

— Не даки, — ответил вместо Марциала Бесс.

— Почему так думаешь? — спросил его трибун.

— Никогда прежде такого зверства не видел.

— Послужил бы с моё на границе, — буркнул Лонгин, — всякого бы насмотрелся…

— Чтобы даже лошадей бросили в огне? — пропустил его слова мимо ушей Бесс, — когда такое бывало? Их бы угнали.

— Загорелся навес и обрушился, — возразил Марциал, — а был бой, суматоха. Просто нападавшие не успели отвязать лошадей. Всех. Двух же угнали.

— Или те сами смогли убежать, — сказал Бесс, — кто-то поводья плохо завязал, лошади рвались и узлы распустились.

— Мне кажется, я знаю, что произошло, — сказал Лонгин.

Все повернулись к нему.

— Говори, — попросил Марциал.

— Когда варвары напали, одного дозорного, Даора, сняли тихо. Второй, Авл, увидел их, и бросился бежать, его догнали и убили.

— Почему он бежал не к дому, а от него?

— Может, его уже отрезали. Увидел, что варваров много, — предположил Тиберий.

— Я думаю, он все же успел поднять тревогу, — сказал Тит Флавий, — Мандос и ещё двое приняли бой в дверях, а остальные не успели выбраться. Может, уже спали. Варвары подожгли крышу и все, кто был внутри, задохнулись.

— При этом варвары зачем-то всё равно вошли внутрь и пустили кровь уже мёртвым? — недоверчиво покачал головой Лонгин.

— И сколько мог длиться бой? — спросил Марциал, — чтобы успел загореться сарай, и рухнуть навес, придавив лошадей?

— Мандос был здоров, как бык, и способен драться довольно долго, — сказал Тиберий, — он был хорошим бойцом. Анектомар и Тестим схватились с варварами в проходе и помешали выбраться остальным…

Бесс перебил декуриона:

— Анектомар, почему-то, лежит на спине, головой наружу, словно он пятился изнутри дома.

— Мало ли, как его развернуло, когда он получил смертельный удар.

— Видать, Мандос задал им жару, — злобно прошипел Тиберий, — раз они сорвали на нём зло и осквернили тело. Голову снесли явно не одним ударом.

Марциал подобрал меч «Маленького коня», который, почему-то лежал в полудюжине шагов от его тела. Внимательно осмотрел клинок.

— Ни следа крови. Он никого даже не задел. Чего бы варварам разъяриться и изуродовать только одного?

— Он не дал украсть всех лошадей, — не отступал от своей версии Тит Флавий.

Марциал задумчиво поскрёб подбородок, пробормотал себе под нос:

— И порезы ещё эти…

Трибун снова обошёл вокруг пепелища, надеясь найти ещё какой-нибудь след, который мог бы дать ответы на возникающие у него вопросы.

— Ладно. Грузите мёртвых на телегу. Возвращаемся. Тут больше ничего не выяснить.

Въехавшая в лагерь скорбная процессия была встречена гробовым молчанием. Вышел Адриан, он сейчас был старшим в лагере. Остальные легаты квартировали в ставке Траяна, которая разместилась в крепости.

Адриан коротко переговорил с Марциалом, осмотрел покойников. Повернулся к одному из своих контуберналов.

— Пригласи-ка Статилия Критона. Он должен быть в крепости.

Тит Статилий Критон был личным врачом императора.

Контубернал, юноша, едва начавший бриться, убежал исполнять приказ. Вокруг телеги собралось десятка два легионеров. Адриан увидел в первых рядах Гнея Балабола, Диогена и Назику. Рявкнул на них:

— Чего столпились? Всем разойтись! Нечего вам тут делать.

Когда врач прибыл, Адриан поинтересовался у него, что тот думает об обезглавленном теле Мандоса и царапинах на лице Скенобарба, не посвящая Критона в подробности происшествия.

Врач размышлял недолго.

— Я бы сказал, что это медведь.

— Уверен? — переспросил Адриан.

— Вполне. Я, легат, видел немало подобных смертей на играх с участием бестиариев.

— Не может быть медведь, — сказал Марциал, — на груди Мандоса четыре борозды. Медведь оставил бы пять.

— Может удар пришёлся так, что одним когтем он не зацепил? — повернулся Адриан к трибуну.

Тот покачал головой.

— Я бы мог допустить, что ауксилларии были убиты варварами, а уже потом на трупы набрёл медведь, отгрыз голову Мандосу и потеребил лапой лицо Скенобарба. Но, полагаю, зверь бы этим не ограничился. Раз уж он начал рвать плоть, то непременно объел бы трупы, чего не наблюдаю.

— Да, — подтвердил Критон, — я согласен с Гаем Целием. Но я не понимаю…

— Расскажи ему, Гай, — попросил легат.

Марциал кратко объяснил врачу суть дела. Выслушав, тот покачал головой и сказал:

— В таком случае, у меня нет других предположений. Разве что варвары использовали ручного зверя.

— Может, псов натравили? — спросил Лонгин, который все это время стоял возле телеги.

— Следы от когтей собаки или волка были бы меньше, — сказал Критон.

— Если эта собака — не молосский волкодав, — заметил Лонгин.

— Ты преувеличиваешь, Тит, — сказал Адриан, — даже молоссы не так велики.

Критон задумчиво простёр раскрытую ладонь над грудью Мандоса. Задержал, приглаживая другой рукой аккуратно подстриженную седую бородку, нехарактерную для римлянина и роднившую его с Адрианом. Прищурился.

— Нет, собака или волк таких следов не оставили бы, — сказал он негромко, — может быть, лев?

— Во Фракии львов не встречали уже лет тридцать, — возразил Адриан, — а так далеко на севере они перевелись еще раньше. Во время Игр в честь завершения постройки Флавиева амфитеатра львов уже везли исключительно из Сирии и Африки.

— Был случай, когда льва видели в Мёзии, — сказал Лонгин, — об этом рассказывали, как о примечательном событии.

— Когда? — спросил Адриан.

— Да тоже лет пятнадцать-двадцать назад.

— Вот я и говорю…

— Но лев подходит, — задумчиво сказал Марциал, поглаживая подбородок, — кто знает, может львы еще живут в этих местах. Тут не так многолюдно, как в Мёзии.

— Задай вопрос нашему другу, — сказал Адриан.

— Задам.

— Да уж, я предпочел бы такое объяснение, — проговорил Критон, — не хотелось бы предполагать…

Он не договорил.

— Предполагать что? — спросил Марциал.

Критон словно бы не расслышал. Пробормотал себе под нос:

— С другой стороны, раны остальных нанесены обычным оружием…

— Но не рана Даора, — вставил Лонгин.

— Да-да… — рассеянно пробормотал врач.

Он замолчал на некоторое время и когда Адриан с Марциалом уже решили, что больше ничего от него не добьются, Критон попросил:

— Я хотел бы перед погребением ещё раз внимательно осмотреть их. В спокойной обстановке.

— Конечно, почтенный Статилий, — кивнул легат, — тебе никто не помешает.

Спокойную обстановку в лагере, напоминавшем огромный муравейник, обеспечить невозможно. Адриан ожидал прибытие Пятого Македонского легиона. Здесь и без него уже настоящее вавилонское столпотворение (начитанному Публию сия иудейская легенда была знакома в переложении одного сирийского эллина), а будет только хуже. Вдобавок, за последнее время к Апулу подтянулось множество торговцев, следовавших за армией. Прослышали, что цезарь решил разместить здесь Тринадцатый на постоянной основе. Канаба растёт, как на дрожжах. Вместо палаток уже закладывают настоящие дома. Первым делом, конечно, построили таберну.

Легионеры только недавно огородили лагерь частоколом, а уже копают рвы под фундамент каменных стен. Стучат топоры, визжат пилы. Все куда-то спешат, суетятся. Центурионы покрикивают на молодых. Даже ночью шумно. Какая уж тут спокойная обстановка.

Император, вообще-то привычный к лагерным будням, на этот раз предпочёл расположиться со свитой в Апуле.

После первого поражения от Траяна четыре года назад, Децебал обязался разрушить все свои крепости. Это условие он выполнил. Победители удовлетворились, вывели из Дакии легионы и разместили гарнизоны в нескольких важнейших опорных пунктах. Однако, едва Децебал остался без присмотра, как вновь взялся за старое.

Фундаменты никуда не делись. Даки возводили на них две стены, внутреннюю и внешнюю, на расстоянии в несколько шагов друг от друга. Каждую толщиной всего в один камень. Сшивали стены поперечными брусьями, а в пространство между ними наваливали щебень. Крепости вырастали буквально на глазах. За год-два Децебал восстановил все утраченное.

Здесь, в Апуле, располагалась царская ставка, пока столица, Сармизегетуза, была захвачена римлянами. По прошлому мирному договору они оставили её себе. Во вторую войну Децебал вернул Сармизегетузу стремительным броском. Это был его последний успех.

К середине лета римляне окружили столицу Дакии кольцом своих войск. Все крепости пали. Некоторые были снова разрушены, но Апул, взятый последним, сей участи избежал. Уже приближалась зима, и потому здесь Траян решил остановиться.

Император занял башню, в которой ранее располагались покои Децебала и его приближенных. Здесь же, в крепости, разместился практически весь двор Траяна, вернее, та его часть, что последовала за цезарем на войну. Ближайшие к императору покои (скорее, эту комнату следовало назвать кельей, все же жилище царя даков не могло сравниться с дворцами на Палатине) занимал Статилий Критон. Трупы он, конечно, стал осматривать не здесь, а в подвале башни. Когда закончил и передал их похоронной команде, поднялся к себе.

Критон был задумчив. Когда он разрезал пропитавшуюся кровью тунику Мандоса, то обнаружил нечто, никем не замеченное ранее. Пятую царапину, еле заметную, расположенную в стороне от четырёх других. Здесь даже не было прорехи на тунике, словно нечто острое лишь чуть-чуть надорвало ткань и едва зацепило кожу.

Ни волк, ни медведь, и вообще никакой зверь не смог бы оставить такие отметины. Только человек. Но какие же у него тогда должны были быть ногти? Или это всё же не человек? Но кто? Что же произошло на том хуторе?

Тит Статилий долго стоял у окна. Сгущались сумерки. Далеко на юге появилась дорожка огней. Она медленно приближалась.

Пятый Македонский легион.

Критон подошёл к своему столу, добавил масла в лампу, высек огонь и зажёг фитиль. Развернул чистый лист папируса. Он вёл дневник, записывал все перипетии военных кампаний Траяна. Однако сейчас сел за стол не для того, чтобы сделать очередную запись о событиях минувшего дня. Вернее, о них самых, вот только адресатом должен был выступить другой человек.

Некоторое время врач раздумывал над письмом, покусывая кончик заострённой палочки, а затем макнул её в чернила и вывел первые буквы. Писал он по-гречески и использовал греческое приветствие:

«Статилий Критон Алатриону из Антиохии, сыну Поликсена — радуйся! Давно не писал тебе, дорогой друг. Затянувшееся своё молчание ныне хочу прервать, дабы поведать о некоем любопытном случае, ибо по прошлым нашим беседам припоминаю твой интерес к подобным вещам…»

Дардиолай избавлялся от бороды впервые в жизни. Даки не брились. Многие не подстригали бороды, отпускали на грудь. Некоторые заплетали в косички. Дардиолай носил бороду на эллинский манер — недлинную, аккуратную. Бриться он не умел. Знал только, что нож должен быть очень острым.

Правил он его долго, сначала оселком, потом о ремень, придирчиво пробуя лезвие пальцем. Наконец, удовлетворившись, проверил воду в стоящем на печи горшке, осторожно плеснул на ладонь и, смочив бороду, начал её скрести.

Занятие сие оказалось куда более непростым, чем он себе представлял. Плюясь и бранясь, изрезав щеки и подбородок, он провозился больше часа. Зеркала, чтобы оценить результат мучений у него не было, и он ощупывал лицо, определяя, где ещё надо поскоблить. По окончании процедуры оно пылало так, будто он растёр его обжигающе-холодной снежной крупой, состоящей из мириада крупных острогранных льдинок.

— Ну как?

Слова эти адресовались человеку, согнувшемуся в три погибели, у ног восседавшего на табурете Дардиолая. Руки человека были связаны за спиной. На вопрос он не ответил.

Дардиолай бесцеремонно цапнул пленника за волосы и повернул его лицо к себе.

— Чего молчишь?

Пленник был бледен, его губы, тонкие и совсем синие, еле заметно вздрагивали. Явно не от холода — хижина, в которой они сидели, была неплохо протоплена. В печи весело потрескивали дрова. Сизый дым, утекая под высокую крытую соломой крышу, немного ел глаза. Вода в горшке готовилась закипеть.

Пленник испуганно уставился на нож в руке Дардиолая и невнятно пробормотал:

— Ты уб… убьёшь меня?

— Да не, — осклабился Дардиолай, — зачем мне твоя жизнь? Посидишь тут, пока свои дела не закончу, а потом я тебя даже самолично выведу на дорогу и отпущу на все четыре стороны. Что я, зверь, что ли? Вот если бы ты был из «красношеих», я бы тебя с удовольствием прирезал.

— Моих товарищей ты не пожалел. Они не были римлянами.

— Так получилось, — вздохнул Дардиолай.

— Бросишь меня здесь, тебя убьют, — всхлипнул пленник, — а я тут один сдохну… От холода или от голода.

— Не боись, не убьют. Руки коротки. Мне ещё рановато к Залмоксису. А если он иначе думает, то кое-кто из других богов заступится. Есть у нас один такой, мне особо благоволит. А ты не замёрзнешь. Слышишь, капает? Оттепель.

Дардиолай убрал нож в ножны и пристроил за голенищем сапога.

— Ты всё равно не похож на римлянина, — чуть успокоившись, осмелился заметить пленник.

— А я к тому и не стремился, — добродушно ответил Дардиолай, — мне главное на тебя походить. Сойду я за торговца Требония Руфа, вольноотпущенника из Нижней Мёзии?

Пленник промолчал.

— А я думаю, что сойду, — сказал Дардиолай на латыни.

Расставшись с Бергеем, он довольно быстро добрался до римского лагеря возле Апула, но приближаться, разумеется, не стал. Свернул с большака на тропу, мало кому из римлян известную. Разве что эксплораторам, давно и надёжно обшарившим окрестности.

Тропа заставила его переправиться через замёрзший Марис и вывела к селению в три десятка дворов. Когда-то оно считалось весьма зажиточным. Теперь стояло заброшенным. Жители оставили свои дома при приближении римлян. Те выгребли все ценное, что хозяева, уходя на север, не смогли забрать с собой. Мазанки жечь не стали. Какое-то время здесь держали постоянный дозор, но потом кто-то из начальства распорядился его снять. На западном берегу Мариса царило безлюдье и запустение, опасностей римляне ждали с востока, куда бежал Децебал.

Дардиолай решил устроить себе здесь временную берлогу. Отоспался после долгой дороги, а на утро снова двинул к Апулу. Весь день он кружил вокруг крепости. Присматривался. Так же поступил и на второй день. И на третий. Припасы подходили к концу, пора было заканчивать посиделки по кустам и начинать действовать.

Дардиолай вышел на промысел и сразу же порадовался своей удаче. По дороге в сторону Апула пара видавших лучшие деньки волов тащила телегу, гружёную корзинами и коробами из бересты. Помимо коробов на телеге ехали трое мужчин, по виду обычные торговцы, не воины. Никакой охраны с ними не наблюдалось.

Збел шагнул из-за деревьев на большак, взгромоздив на плечо фалькс, загодя извлечённый из ножен. Торговцы всполошились, схватились за топоры. Дардиолай только усмехнулся.

Чуть позже, вытерев окровавленный клинок о полу шерстяной туники одного из покойников, он заглянул в короба. Они оказались набиты проволокой. Железной и медной, в отрезках с локоть длиной, достаточно тонкой. Так же имелись толстые прутки орихалка. Проволока, судя по всему, предназначалась для легионных мастерских. На изготовление и починку кольчуг, а также всякие строительные надобности.

Ввязываясь в драку, Дардиолай без особого труда опытным взглядом распознал главного среди торговцев и оставил его в живых, приложив рукоятью фалькса по башке. Расправившись с его товарищами, он связал бесчувственного пленника и обшарил мешки. В одном из них нашёл кожаную трубку. Внутри папирус — подорожная грамота, запечатанная перстнем Децима Скавриана, наместника Дакии.

Грамота дозволяла Требонию Руфу заниматься снабжением легионных мастерских к северу от Данубия.

Дардиолай отогнал трофеи в своё логово. Покойников тоже с дороги увёз, и вообще озаботился сокрытием следов своего нападения. В логове он, не применяя силы, одними речами до смерти запугал пленного и узнал от него немало интересного о событиях, происходивших на юге и западе Дакии за последние четыре месяца. Ограбленный обоз снабдил новоиспечённого разбойника хлебом насущным и обеспечил возможность наведаться в легионную канабу.

Обещая Требонию оставить его в живых, Збел не лгал. Он действительно не собирался убивать торговца. При этом он отдавал себе отчёт в том, что стоит тому добраться до лагеря, как «красношеие» немедленно начнут прочёсывать округу в поисках разбойника. Он как раз на это и рассчитывал. Впрочем, подорожная открывала и другие возможности, которыми следовало воспользоваться.

Дардиолай встал, проверил путы пленника, усадил его возле печи, приняв меры, чтобы тот не мог освободиться. Направился к выходу.

— А вы обнаглели, — сказал он, задержавшись на пороге, — уже безо всякой охраны ездите. Как у себя дома. Но это вы поспешили. Придётся начать наказывать.

Угроза прозвучала с оттенком горечи. Когда в начале лета Дардиолай отбывал по царёву делу на восток, всем в окружении Децебала казалось, что дакам достанет сил заставить «красношеих» оправдать своё прозвище не только благодаря шарфам.

«Зубами глотки будем рвать, но землю нашу отстоим!»

Отстояли…

Несколько месяцев прошло, а некогда многолюдный край уже превратился в пустыню, по которой всякая толстожопая мразь беспечно разъезжает, будто это Аппиева дорога…

«Как же вы так, волки? Неужели забыли, какими были воинами? Или не осталось вас? Бессмертными, непокорёнными вошли в чертоги Залмоксиса. Вы уже не знаете горя, а что делать нам, живым? Зачем мы ещё коптим небо, видя разорение родины?»

Дардиолай накормил волов (в числе доставшегося ему добра нашлось и сено) и поехал в Апул.

В сам лагерь ему, конечно, не удалось бы попасть. Нужно знать пароль, который меняется каждый день. Подорожная позволяла беспрепятственно въехать в канабу. Что ж, большего пока и не требуется.

Вол — не лошадь, он исключительно нетороплив. Когда Дардиолай добрался до лагеря, сонное солнце, укрытое за плотной пеленой облаков, миновало зенит. Теперь темнело рано и западный небосклон уже начал наливаться багрянцем. Римский год подходил к концу. Приближались декабрьские иды. Полмесяца оставалось до Солнцестояния, а до любимых римлянами Сатурналий и того меньше.

В канабе легионеров торчало почти столько же, сколько дозорных на стенах и башнях лагеря. Городок не был окружён даже валом, не говоря уж о стене, но на южном и северном въездах были организованы постоянные посты.

Дардиолая встретил легионер, жестом заставил остановиться и встать в очередь. Перед Збелом клавикуларий, начальник стражи у ворот, проверял другого торговца, на борту телеги которого было написано:

«FRATRES·MARCELLI·CORNVA·ET·VNGVLA»

— Чего-то вы не похожи на братьев, — сказал подозрительным тоном клавикуларий.

На телеге и верно сидел тщедушный мужичок, а рядом с ним дородная дама.

— Брат в Виминации остался, — низким голосом ответила вместо мужичка женщина.

— А ты кто?

— Жена его.

— И чего тебя на север с женой понесло? — начальник упорно пытался разговорить мужичка и игнорировал даму, — рабов что ли нет или отпущенников?

— Тебе-то какое дело? — недовольно поинтересовалась женщина, — товар смотреть будешь?

— Показывай, — хмыкнул начальник.

Мужичок, не сказавший ни слова, спрыгнул на землю, суетливо забегал вокруг телеги, откинул рогожу. Легионеры подошли ближе, заглянули.

— А это самое… — клавикуларий недоумённо покосился на борт телеги, — где?

— Чего удивился? Мы разным товаром торгуем, — объяснила женщина.

— Но здесь написано…

— На заборе тоже много чего бывает пишут.

— Да уж, — хохотнул один из легионеров, — братья Марцеллы!

— Ладно, — пресёк веселье начальник стражи, — проезжайте.

Телега «братьев Марцеллов», скрипя колёсами, вкатилась в канабу.

— Бедняга, — сочувственно протянул им вслед один из легионеров-экскубиторов, — поди в чёрном теле его держит.

— Следующий! — распорядился начальник.

Лжеторговец спокойно протянул ему папирус. Тот развернул его и очень долго вращал над ним глазами. Дардиолай еле сдержался, чтобы не поинтересоваться, умеет ли римлянин читать. Сам Збел свободно говорил и читал по-гречески и на латыни, как и многие знатные пилеаты. После войны с Домицианом Децебал пожелал устроить в своём войске несколько крупных отрядов, организованных на римский манер. По условиям мира к царю прибыло множество римских ремесленников, в Дакии осталось немало дезертиров. Они весьма поспособствовали тому, что практически все «носящие шапки» (кроме немногих совсем уж твердолобых) сносно овладели языками, а многие и грамотой врагов. Децебал это всячески приветствовал.

— Как звать? — поинтересовался клавикуларий.

— Там сказано, — ответил Дардиолай.

Клавикуларий на мгновение опешил от такой наглости.

— Здесь я вопросы задаю. Как звать?

— Требоний Руф, — представился Дардиолай.

— Чего везёшь?

— Проволоку. Железную, медную, всякую.

Клавикуларий приподнял крышку одного из коробов.

— Подряд? Или к кому из купцов?

— Там сказано.

— Это я решу, что там сказано, а что нет! — повысил голос клавикуларий, — отвечай на вопрос!

— Подряд. Вот договор, — Дардиолай протянул клавикуларию ещё один папирус, — подписан Ульпием Аполлинарием, префектом лагеря. Там и опись. Перечислить?

— Ладно, — отмахнулся клавикуларий, — отъедь пока в сторонку. Квестор примет твоё барахло.

— А когда? — спросил Дардиолай.

— Вот ещё он перед тобой не отчитывался. Жди.

Клавикуларий уже потерял интерес к «торговцу» и отошёл было, но вдруг спохватился.

— Слушай-ка, а тут сказано: «С двумя товарищами». А ты один. Где остальные?

— Да в Близнецах застряли, — не моргнув глазом объяснил Дардиолай, — непонятная болезнь. Сожрали что-то не то, ну и ослабли малость.

— Непонятная? — приподнял бровь клавикуларий.

— Непонятно, ещё посидеть на латрине или уже вставать, — объяснил Дардиолай.

— А-а… — усмехнулся клавикуларий, — только про латрины ты заливаешь. Нету такого в Близнецах. Был я там. Там обычный нужник. Доски с дырой над ямой и все.

— А правду говорят, в Апуле и Сармизегетузе у Децебала латрины с проточной водой?

— Не знаю, не видел, — буркнул клавикуларий, — а ты чего бросил товарищей? Да ещё один поехал. А ну как даки по дороге с тебя шкуру спустят?

— Это, конечно, боязно, — заявил «торговец», — да только из-за засранцев можно и с оплатой пролететь. Видишь, сказано же: «доставить не позднее четвёртого дня после декабрьских нон».

— Корысть дороже жизни? — понимающе кивнул клавикуларий, — ладно, проезжай и не отсвечивай тут. Жди квестора.

— Может ты, почтеннейший, пошлёшь кого за ним?

— Ага, уже разбежался, — раздражённо бросил клавикуларий, теряя интерес к «торговцу».

Отъехав, куда указали, Дардиолай остановил волов, спрыгнул с телеги и осмотрелся.

В канабе жизнь била ключом. Такие городки возле лагерей легионов росли очень быстро, как грибы после дождя. Уже в первый год существования канабы в ней появлялись таберны, дома купцов и прочего люда, кормящегося от квартирующей в провинции армии, всевозможные торговые лавки и склады, мастерские ремесленников, храмы и алтари многочисленных богов. Городки разрастались в города.

Канаба Тринадцатого ещё только строилась. Повсюду сновали рабочие, тюкали топоры и визжали пилы. Дардиолай поманил пальцем пробегавшего всклокоченного мальчишку-раба. Судя по всему — слугу одного из купцов.

— Эй, парень, посторожи-ка моё добро и скотинку, а я тебе кое-что дам.

Тускло блеснул медный асс, которым Дардиолай поманил мальчика. Тот остановился и с наглой ухмылкой показал Збелу два пальца. Дардиолай покопался в поясе и достал ещё один асс.

— Пять! — обиженно заявил мальчишка, шире растопырив пальцы.

— Ах, ты, засранец! — возмутился Дардиолай, но заплатил.

Пробормотал недовольно:

— И кто это мне вещал? «Выпивка стоит здесь асс, за два асса, мол, лучшего выпьешь, а за четыре уж будешь фалернское пить». Свежо предание.

Вещал ему это один купец в Ледерате. Очень давно, будто в другой жизни.

— Ну пойдëм, поглядим, что тут у них за фалерн.

Настоящее фалернское вино ему пить приходилось. Как и хиосское. Хорошо в свите царëва брата состоять, многое доступно.

Было доступно.

Ещё только разворачиваемые торговые ряды пустовали, народу там почти не было, и Дардиолай туда не пошёл. Направился искать таберну, хотя уже стало очевидно, что при здешних расценках выпивку за пару ассов можно было не ожидать. Впрочем, это не имело значения. Благодаря Требонию Руфу Дардиолай был теперь при деньгах.

Таберну он нашёл быстро. До войны Збел бывал в римской Мëзии, в Ледерате и Виминации. Довелось и в табернах посидеть. Изнутри эти заведения выглядели не слишком привлекательно. Там царил полумрак, нередко глаза слезились от дыма. Замысловатый букет запахов дразнил нос. Ледерата и Виминаций стояли на великой реке, по которой постоянно сплавлялись торговые баржи и потому в табернах этих городов было многолюдно и шумно не только по вечерам, когда под крышу набивались все местные пьяницы, но даже и днём. Некоторое запустение наблюдалось лишь зимой, правда Дардиолай сам такого не видел.

В здешней таберне народу было мало. За каменным прилавком с тремя большими круглыми отверстиями под котлы девушка толкла что-то в ступке. Дардиолай уловил пряный запах. Видать готовила перечное вино. За одним из столов какой-то небедно одетый тучный человек заканчивал трапезу, подчищая куском хлеба миску и отхлёбывая из чаши. В углу отдыхало четверо легионеров. Расслабленные, раскрасневшиеся от вина. Не мальчишки, видно, что ветераны. Дардиолай предположил, что это иммуны, получившие увольнение.

Он уселся за приятно пахнущий душистой сосновой смолой свежеструганный стол недалеко от них.

Приблизился хозяин заведения, поинтересовался, чего желает посетитель.

— А что есть? — спросил Дардиолай.

— Вино, сыр, маринованные оливки, капуста, лук.

— Это закуски. Посытнее что-нибудь есть?

— Горох, чечевица.

— Да уж, не густо.

Хозяин пожал плечами. Был он худощав и по мнению Дардиолая не очень-то походил на владельца таверны. Те, которых Збел встречал прежде, все, как один были толстыми.

— Гостей сейчас немного.

— Полагаю, это значит «ничего нет», — усмехнулся Дардиолай.

Хозяин снова пожал плечами.

Збел пошарил пальцами в поясе, покосился на человека за столом, и выложил на стол серебряный денарий.

— Точно ничего нет?

Хозяин посмотрел на серебро и сказал:

— Пожалуй, в кладовке найдётся ветчина. И свиная лопатка. Ещё есть карп. Как раз сегодня привезли.

— Карп? Это интересно. Давай-ка сюда карпа.

— Так надо жарить, — сказал хозяин.

— Ну так жарь. А мне пока вина и сыра. И капусты.

— Она маринованная.

— Тащи.

Хозяин всё ещё мялся. Збел усмехнулся, понял его затруднение. На выложенный денарий тут можно было обожраться от пуза и упиться в хлам. Хозяин ждал, что щедрый гость ещё чего-то потребует.

— Давай-давай, поторопись. Лепёшек ещё принеси. Это за всё. Если мне тут понравится, то к нему, — Збел кивнул на монету, — прибавятся ещё товарищи.

Хозяин сразу засуетился.

— Э-э! — подал голос толстяк, — ты не говорил про карпа, Перисад!

— А у тебя и денег столько нет, — ответил хозяин.

— Тьфу ты, Перисад… — сплюнул мужчина, — а говорили, будто ты столь честен, что с тобой можно играть на пальцах в темноте…

Перисад нечленораздельно огрызнулся и исчез. В небольшом зале появилась ещё одна рабыня и принялась разводить огонь под остывшим очагом-прилавком.

Дардиолай пальцем поманил девушку, которая толкла перец и шёпотом попросил:

— Милая, скажи-ка хозяину, пусть жарит сразу двух карпов.

Збел сел за свободный стол и осмотрелся. Стол совсем новый, а вот скамью уже «обновил» какой-то шутник, на ней красовалась вырезанная ножом надпись:

«Драть Гнея и Молчаливого Пора, драть их долго, кверху жопой».

Рядом чудовищно коряво была нацарапана картинка, изображавшая легионеров-катамитов.

— Доброжелатели, — усмехнулся Дардиолай.

Хозяин принёс заказанное, и «купец» степенно приступил к трапезе. При этом весь обратился в слух.

Легионеры сидели в таберне довольно давно, на грудь приняли изрядно, и теперь их беседа текла неторопливо. Если бы слова могли стать видимы, они, наверное, приняли бы форму густого мёда. Судя по всему, это были очень заслуженные иммуны, раз рисковали нарваться на начальство в таком виде.

— Может сыграем? — спросил один из них, — Сервий, у тебя кости есть?

— Есть, — без энтузиазма отозвался немолодой ветеран, которого назвали Сервием, — но неохота.

— Может, в дуодецим? — не сдавался первый.

— Играете? — спросил Дардиолай.

Четыре пары глаз повернулись к нему.

— С какой целью интересуешься, почтеннейший? — прищурившись, спросил Сервий.

Дардиолай пальцами закрутил по столу денарий.

— Скучно здесь.

Он прихлопнул пляшущую монету ладонью, сгрёб и подсел за стол к легионерам.

— Ну, так как?

Сервий покосился в сторону хозяина таберны.

— Ещё не Сатурналии.

— Неужели есть на свете что-то, способное напугать столь доблестных воинов? — притворно удивился Дардиолай.

В Ледерате все столы в табернах расписаны нацарапанными или намалёванными буквами:

SPERNE LVCRVM

VERSAT MENTES

INSANA CVPIDO

Эти слова призывали к благоразумным вещам: «Отринь выигрыш, прекрати обман, безумие, жадность». Однако на деле использовались для прямо противоположного. Крупные чёткие буквы одного размера заменяли клетки, по которым двигались чёрные и белые фишки.

Легионеры заулыбались. Сервий вытащил из-за пазухи небольшой мешочек с белыми и чёрными деревянными фишками. Попросил одного из товарищей:

— Уголь принеси.

Хозяин оказался бдителен.

— Это зачем вам уголь? Дуодецим собрались рисовать? На моём новом столе? Только попробуйте, мигом донесу начальству!

— Ты что-то имеешь против доблести империи, Перисад? — сурово поинтересовался один из легионеров.

— Вы что же думаете, мерзавцы, я на вас управу не найду? — упёр руки в бока хозяин, по говору из южных фракийцев, — погодите, Аполлинарий вас прихватит за жопы!

— Ладно, ладно, почтеннейший, — примирительно поднял руки Сервий, — обойдёмся.

— Тогда в кости? — предложил Дардиолай.

— Можно и в кости, — согласился Сервий.

Он допил своё вино и кинул в опустевший глиняный стакан костяные кубики.

Игра шла с переменным успехом. Дардиолай расстался с десятью денариями, каждый из которых — дневное жалование легионера, но потом половину отыграл. Солдаты оживились, разговорились.

— Я слышал, Децебалу отрубили голову, — сказал Дардиолай, вытряхнув «Собаку», четыре единицы, худший из возможных бросков.

Он досадливо поморщился. Сервий заулыбался, и подгрёб ставку к себе.

— Ага.

— И что же, цезарь её предъявил?

— Не-а, — легионер принялся трясти стакан с четырьмя костями.

— Тогда почему думаешь, что отрубили?

— Все так говорят, — хмыкнул Сервий и перевернул стакан на стол.

Снова улыбнулся — комбинация выпала не худшая. Дардиолай покусал губу, поморщился.

— Так значит была битва?

— Да нет. Децебала разведка заловила. Правда, он живым не дался, испортил цезарю будущий триумф.

— Так-то тоже ничего, — заявил другой легионер, — с башкой-то.

— Ну да. Ещё ставишь? Тряси.

— Это кто же так отличился? — спросил Дардиолай.

— Из ауксиллариев один декурион. Вроде паннонец.

— Говорят, за ним варвары гнались и всех его людей перебили, — встрял ещё один легионер, — но он вырвался и привёз трофей Августу.

— Там какая-то тёмная история ещё была, — сказал Сервий.

— Какая?

— Толком никто не знает, Аполлинарий приказал не болтать об этом.

— Только всё равно болтают, — подал голос из угла Перисад, который, как видно, активно грел уши.

— Начальство? — спросил Дардиолай.

— Префект лагеря, — пояснили легионеры, — бывший наш примипил. Хороший мужик. Уважаемый.

— Паннонец говоришь? — изобразил задумчивость Дардиолай и наклонился к Сервию, — слушай, почтеннейший, у меня год назад в Дробете один служивый из паннонских ауксиллариев занял сотню денариев и не отдал. Ты случайно не знаешь, где они стоят?

— Кто, денарии? — переспросил Сервий.

— Да нет, паннонцы.

— А что тебе с того? — удивился Сервий, — тебя же в лагерь всё равно не пустят.

— Да так… — пробормотал Дардиолай и энергично затряс стакан, приговаривая, — «Венера», пусть выпадет «Венера».

Кости покатились по столу, но Сервий не смотрел на них. Он пристально всматривался в лицо Дардиолая.

— А ты не лазутчик часом?

— Чей? — усмехнулся Дардиолай.

— Дакийский, само собой.

— Ага, хорошо, что не парфянский. Глаза разуй, почтеннейший. Царь мёртв, даки разбежались по норам. Какие тут ещё лазутчики?

— Не все разбежались, — сказал один из легионеров, не наблюдавший за игрой.

Спрятавшись от глаз Перисада за спинами товарищей, он с сосредоточенным сопением вырезал небольшим ножом на гладкой столешнице голую женщину. Назло хозяину.

— Что, кто-то ещё остался? — скептически хмыкнул Дардиолай, — я от самой Дробеты проехал безо всякой охраны. Ни одна сволочь на обоз не сунулась.

— Говорят, на севере собираются с силами, — сказал один из товарищей Сервия, — а наши вроде как…

Он осëкся и замолчал. Збел успел увидеть, что его ткнул локтем Сервий.

— Ишь ты, — покачал головой Дардиолай, — все неймётся ублюдкам…

Збелу очень хотелось развить беседу именно в этом русле, но он решил сверх меры не рисковать и так прямолинейно не спрашивать, вести речи осторожнее. Поинтересовался, какие в канабе уже существуют возможности уставшему путнику отдохнуть с дороги.

— А бани тут уже есть?

— В лагере есть, — ответил Сервий, — временная, лаконик один. А тут, в канабе, только строят пока. Но на вид какую-то небольшую.

— В Колонии Ульпии строят настоящую, — проговорил толстяк, которого Перисад «прокатил» с карпом, — там даже гипокауст будет. Сам Скавриан повелел, чтобы всë было не хуже, чем в Мëзии и Македонии. Тут теперь, как я от одного грека слышал, даже акведуки будут всюду.

— Жаль, — сказал Дардиолай, — я б сейчас завалился в термы, расслабился.

— Тут тоже есть, где расслабиться, — сказал толстяк, — правда не в термах.

— Да? — переспросил Дардиолай, — интересно.

Он встал из-за стола и сказал легионерам:

— Извините, парни. С вами приятно посидеть, да, боюсь, Фортуна нынче на вашей стороне, и вы меня оставите с голой задницей.

Легионеры, которым досталось уже полторы дюжины денариев Требония Руфа, благодушно заржали.

— Будешь при деньгах, Требоний, заходи, — улыбался Сервий, — мы тут часто бываем. Война-то всё, походу, а мы иммуны.

«Смотри-ка, не ошибся. Иммуны. На работы не гоняют, есть время бездельничать».

Он подсел к толстяку.

— Не против, уважаемый?

— Тебя тоже Требонием звать? — спросил толстяк.

— Что значит тоже? — спросил Дардиолай.

— Да я как раз жду тут одного Требония.

«Вот это поворот», — подумал Збел и велел себе тщательнее следить за языком.

— А война-то не всë, — сказал толстяк, — зря они радуются. Меня, кстати, Гаем Помпонием звать.

— Приятно познакомиться, почтенный Помпоний. Не желаешь выпить со мной?

Толстяк скривился, но Збел, вспомнив слова Перисада, истолковал его замешательство правильно.

— Я угощаю! И не только выпивкой.

Он повернулся, окликнул девушку и затребовал ещё вина.

Помпоний как-то сразу даже порозовел, заулыбался, заколыхался всеми своими подбородками. Принялся объяснять:

— Ты не подумай, дружище Требоний, я не то, чтобы бедствую. Просто вчера хорошо тут ударили по рукам с кое-какими людьми, сделку отметили, да я малость разошëлся. Пустился, так сказать, в тяжкие.

— Сел играть? — предположил Збел.

Толстяк закивал.

— Именно, почтеннейший, именно. Вот сейчас смотрел краем глаза, как тебя обували эти мошенники, — он заговорил тише, почти шëпотом, чтобы не слышали легионеры, — так веришь ли, сердце кровью обливалось, на собрата по несчастью глядючи.

— Не расстраивайся, давай лучше выпьем.

Выпили.

— Тут всë время играют? Власти позволяют?

— Да, смотрят сквозь пальцы. Просто скряга Перисад трясëтся над своими новыми столами. Дурень, завёл бы отдельные доски.

— А вроде бы принцепс ещë в Апуле?

— Да, но ему до игр нет дела. И Марциал, походу, другим занят.

— Кто такой Марциал?

— Местный начальник фрументариев. Я слышал, они тут царское золото искали, не до игр им было.

— Царское золото, значит, — хмыкнул Дардиолай, — ишь ты… А ты, стало быть, проигрался?

— Вчистую! Но, хвала Юпитеру, расстался с мелочью, главные-то деньги вложил и неплохо. Хотя в целом, боги свидетели, товар тут так себе. Думал, на севере ещë есть хороший выбор, вот и поехал сюда. Но нет, быстро разбирают. Хотя в Колонии Ульпии ещë быстрее.

— А чем занимаешься, почтенный Помпоний?

— Я мясник.

— Понятно, пострадал, выходит от тех, кого кормишь?

— Вроде того, — ухмыльнулся Помпоний.

— Ну, давай за мясо! Без мяса чечевичная тоска.

Помпоний захихикал, сдвинули чаши, выпили.

— Так ты теперь совсем без средств?

— Почти. Пробиваюсь вон чечевицей.

— Ничего, сейчас принесут чего получше, я угощаю.

— Я отплачу, друг Требоний! Вот как твой тëзка прибудет.

— Тëзка?

— Ну да. Я, видишь ли, поджидаю должника. Торговец скобяным товаром Требоний Руф, появиться должен со дня на день. Я как выезжал из Колонии Ульпии, занял ему денег, срочно, а он через десять дней обязался отдать тут, в Апуле. Жду вот. Он человек честный, давно знаю.

Дврдиолай успел порадоваться, что не представился легионерам когноменом. Не хватало ещë так глупо спалиться. Решил, что будет теперь «молнией», Требонием Фулгуром.

А Помпоний-то, получается, как раз за счёт своего должника пьёт.

— Ну, за честных людей. Давай выпьем.

Выпили.

Збел захрустел капустой и с набитым ртом спросил:

— А что там расчёт войны?

— А, так она ещë не кончилась.

— Варвары собираются на севере?

— Да, есть такое. Дней через десять претор Адриан с двумя легионами выступает давить этих говноедов.

Толстяк подался вперëд и громким пьяным шëпотом проговорил:

— Но это военная тайна, не болтай, друг Требоний.

— Т-сс, — Дардиолай приложил палец ко рту, — про это не говорим.

— Точно. Молчим, как рыбы.

— Кстати. А где они?

— Кто?

— Наши рыбы. Вернее, наша рыба. Или как там её… — Дардиолай повернулся к очагу, — эй, хозяин! Когда там уже будут наши рыбки?

— Сейчас, сейчас! Уже несу, — отозвался Перисад и водрузил на стол блюдо с жареными карпами.

Збел приподнял одного за хвост.

— Чего-то он какой-то хилый. Болел что ли?

— Ну что ты, господин, — поспешил возразить Перисад, — более мясистых ты в Дакии не найдешь, они и в Мëзии лучшие. Мне поставляют из прудов в окрестностях Виминация.

— Мясистых… Ну ладно. Но принеси ещё… — Дардиолай замолчал, подбирая слова.

— …чего-нибудь мясистого? — помог ему хозяин.

— Да! Тащи всё, я плачу!

— Ты не проснешься завтра с пустым поясом, друг Требоний? — забеспокоился толстяк.

За столом легионеров возбуждённо загалдели, кого-то боги наградили особенно удачным броском.

— Пустым? — Збел удивился, — разве он может опустеть? Давай проверим.

Он ощупал пояс. И вытащил ещë один денарий. Крутанул его по столешнице.

Хозяин подхватил монету, не дождавшись, пока она упадëт.

— Ещё вина принеси… Что-то ты так мало принес… Один раз всего разлили… Мы немного посидим, — Дардиолай скорчил кислую рожу, — напиваться не будем.

— Сейчас будет, — пообещал хозяин и исчез.

— Много ты ему дал, Требоний, — покачал головой толстяк, — ох, много. Этот ужин того не стоит.

— А, пустое! — махнул рукой Дардиолай.

«Легко пришли, легко уйдут и снова просо жрать».

Покинули таберну они на ногах, весьма нетвëрдых.

— А что ты, дор-р-рогой Помпоний гворил про разв… разззв…

— Развлече… ик… ния? — переспросил толстяк?

— Ага.

— А, ну тут есть… этот… волчатник.

Дардиолай нахмурился.

— Волчатник?

— Ну. Но так себе. Выбор… ну, ни о чём, друг Требоний. Вот честно тебе заявляю. Не стоит ходить.

Толстяк вдруг воодушевился:

— А ты знаешь… я тебе отплачу! Ты сра… скра… скрасил мой вечер. Тску рзгнал. Ужином угостил. Как не отплатить?

— Не стоит, — повёл ладонью перед лицом Драдиолай.

— Не, надо! — уверенно заявил Помпоний, — пшли!

Нетвёрдой походкой по вязкой снежной каше они пришли к какому-то сараю.

Сгущались сумерки.

— Бычара! — позвал Помпоний.

На зов явился здоровенный детина на голову выше Дардиолая и вдвое шире в плечах.

— Добудь огня, темно там.

Детина удалился, но вскоре вернулся. В руках бережно нёс масляную лампу, прикрывал огонёк ладонью.

— Пшли, — сказал Помпоний.

Бычара открыл дверь сарая, они вошли внутрь.

Дардиолай огляделся. В тусклом рыжем свете лампы он увидел женщин. Человек двадцать. Они жались друг к другу от холода, кутались в какие-то тряпки.

Збел мгновенно протрезвел.

— Вон ту, — приказал Помпоний.

Бычара схватил одну из женщин за руку, выдернул к хозяину. Женщина упиралась, но как-то вяло, да и всё равно бы не смогла совладать с таким верзилой.

Драный плащ, в который она куталась, сполз с её плеч и Дардиолай увидел, что никакой другой одежды на ней нет.

Толстяк схватил её за грудь, помял, причокивая.

— Смотри, какое мясцо… Мясистое. А? В самом соку!

Дардиолай сжал зубы. Он не видел в глазах женщины ужаса, отчаяния. Видел безразличие, мёртвую усталость. Она мелко дрожала, но не от страха. От холода.

Помпоний развернул её спиной к Збелу, шлёпнул по заднице.

— А? Хороша? Клянусь Юпитером, лучшая из оставшихся. Быстро разбирают. Цены точно упадут, увы, увы.

Дардиолай вдруг понял.

Он неверно истолковал ремесло Помпония — мясник.

Нет, не так.

«Мясник». Ланиста. Хозяин гладиаторов.

— Вот, прибрёл по дшвке вкусняшек для моих маль… чик… ов, — подтвердил его догадку толстяк, — ты не пдумай, друг Требоний, девки свежие, чистые. Лучше, чем в влчат… ник… ке.

Дардиолай смотрел на него и думал, что вот сделать шаг, взять эту заплывшую жиром шею в захват. Хрустнет, как былинка. Потом Бычара. Здоров, силён. Но всё его здоровье задержит Молнию не дольше, чем шея хозяина.

Лучше наоборот. Сначала Бык, удар в кадык. Потом эта свинья.

Помпоний чего-то воодушевлённо говорил, хотя и с трудом ворочал языком. Брызгал слюной.

Збел не двигался с места. Он смотрел в глаза женщины, что безучастно ждала своей участи.

Шаг. Удар в кадык. Шею в захват.

Он не двигался с места.

Канаба всполошится, придётся драться с толпой легионеров, с неясным исходом.

А не всё ли равно, как? А есть ли у него сейчас иная цель?

Не надоело бегать по лесам, ночевать под ёлками? Может вот так и закончить всё?

Он, конечно, не спасёт этих женщин. Ну, убьёт нескольких «красношеих», но женщинам не поможет.

Бычара вдруг сделал шаг вперёд, сурово взирая на спутника хозяина. Подобрался весь. Не мудрено, у Збела желваки на скулах играют и рожа злее некуда. Бдительный страж.

Помпоний не замечал, продолжал чего-то вещать, икая через слово.

— Не надо, — сказал Дардиолай, — отпусти её. Не надо.

Он повернулся и вышел из сарая.

Толстяк удивлённо взглянул на Быка.

— Чего это он? Не стоит у него что ли?

Дардиолай остановился на улице, закрыл глаза и тяжело дышал, будто только что вырвался из омута, куда его затаскивал водяной.

— Ты что, почтеннейший? — толстяк вышел за ним.

— Не надо, Помпоний, давай распрощаемся. Поздно уже, устал я, разморило совсем, поищу ночлег.

Он повернулся и пошёл обратно к таберне. Вскоре его окликнули.

— Это ты, что ли, Требоний Руф?

Дардиолай повернулся. Перед ним стоял невысокий плешивый человек, прижимавший к груди деревянную дощечку.

— Ты где шляешься? Я тебя давно уже ищу, — сказал человек недовольно.

— Чего-то ты не похож на квестора, — отметил Дардиолай.

— Ещё квестор за тобой не бегал, — проворчал плешивый, — у меня и то времени нет с такими, как ты возиться. Давай папирус, проверим товар по описи.

Результат проверки плешивому (а был он табуларием, служителем легионной канцелярии) не понравился.

— А что так мало-то? Остальное где?

Дардиолай вздохнул и опять пересказал жалестную повесть про засранцев-компаньонов. Табулария она не впечатлила.

— Подряд не выполнен, денег не дам.

— Как не выполнен? — мрачно спросил «торговец».

Ещё недавно он бы непременно изобразил праведный гнев, но сейчас желание играть, притворяться пропало напрочь.

— Не выполнен. Тут чётко сказано, чего и сколько. Подвезёшь остальное, получишь деньги. Времени у тебя до завтра. Иначе все купим у другого. Думаешь, ты тут один такой?

— Тогда хрен вам, а не товар, — отрезал «торговец».

— Не смею задерживать, — спокойно заявил плешивый, повернулся и зашагал прочь.

Дардиолай сплюнул на снег.

Уже почти совсем стемнело. Не все удалось узнать, что он хотел, но хотя бы что-то… Паннонцы-ауксилларии. Обычно казармы ауксиллариев располагаются в передней части лагеря, возле главных ворот. Все равно слишком неопределенно.

И через десять дней Адриан выступает против свободных даков.

Н-да. Что делать с этим знанием? Что выбрать?

Пожалуй, за всю жизнь не было у него необходимости выбирать столь мучительно, как за один сегодняшний день.

Надо бы убираться, но, если выехать прямо сейчас, на ночь глядя, это вызовет недоумение стражи у ворот, а он и так привлёк к себе слишком много внимания. Внимание привлечь, конечно, надо бы, но он рассчитывал сделать это изящно, а не нагло дёргать всех богов за бороды.

Дардиолай справился у мальчишки, которому сдал на хранение волов с телегой, где можно переночевать. Оказалось, в этой самой таберне, где он играл в кости и пил с ланистой, чтоб тот сдох.

За ночлег и место под крышей для скотины хозяин ничего не осмелился спросить, и так уже получил сверх всякой меры. В маленькой комнатке из мебели обнаружился только топчан с тюфяком, набитым соломой. Плотно закрытые ставни были законопачены плохо, из щелей нещадно дуло. Дардиолай всю ночь стучал зубами и ворочался. Он чувствовал себя зажатым в угол и нервничал, ежеминутно ожидая разоблачения.

Всю ночь видел глаза той женщины.

Обошлось. Никто к нему не вламывался, ни пытался хватать и вязать.

Он не знал, что в ежевечернем докладе фрументариев своему начальнику о делах в канабе, о всяких разговорах и новых людях, среди прочего прозвучало и имя Требония Руфа, странного купца, который пытался всучить квестору половину оговоренного товара. Марциала такое поведение не слишком заинтриговало, и он не пожелал свести с оным купцом личное знакомство, но имя запомнил. Он никогда не пренебрегал мелочами, потому, когда Дардиолай на рассвете выехал из канабы, его провожала пара внимательных глаз. Однако вслед никто не поехал, что «купца» несколько расстроило. Беседа с «хвостом» была бы полезна.

Что ж, по крайней мере «берлогу» обнаружат не сразу, можно еще немного погреть бока в тепле, а то уж очень надоело коротать ночи под ёлкой.

Дверь в принципий отворилась, впустив внутрь холодное дыхание Борея. Пару папирусов сдуло со стола. Марциал успел поймать один из них и с неудовольствием взглянул на вошедшего.

Гентиан прошёл к столу, рывком развернул один из стульев и уселся. При этом бесцеремонно облокотился на столешницу, подвинув один из кожаных футляров так, что едва не сбросил его на пол. Марциал покачал головой, спас футляр от падения и нагнулся за улетевшим свитком.

— Чем ты раздражён, Децим? — спросил он из-под стола.

Гентиан дождался, пока Марциал вылезет.

— Пропал один из моих людей, — сказал он нервно, сквозь зубы.

— Кто и при каких обстоятельствах? — скучным голосом поинтересовался Марциал.

— Два контуберния было отправлено на заготовку дров, — ответил Гентиан, — вернулись не все. Где сгинувший ублюдок, никто не знает, бездельники ничего не видели и не слышали…

Гентиан витиевато выругался. Марциал поморщился.

— Дезертировал? — предположил он.

— Этот? — удивился Гентиан, — это же бритт из «Благочестивой»! Они же там все, как один, герои! Говноеды сраные… Корчат из себя невесть кого…

Действительно, если бы кто и дезертировал, то уж точно не бритты, которым совсем недавно цезарь пожаловал гражданство. Да ещё и после окончания (в основном) боевых действий. Какой смысл бежать, когда ливни дакийских стрел уже иссякли и начался дождь из наград и почестей?

Или всё же есть смысл?

Первая вспомогательная когорта бриттов находилась в подчинении Гентиана. Великовата честь для сопляка, не по летам, да заслуги родителя и личное расположение цезаря и не такое могут. Юный трибун тот факт, что его поставили командовать подразделением доблестных воинов, отмеченных императором, оценил невысоко. С подчинёнными вёл себя высокомерно. Кое-кому там недавно всыпали розог. Проступок, вообще-то, наказанию соответствовал, но иной начальник наорал бы на провинившегося и тем ограничился. Ну, может, двинул бы в рожу разок, но и только. А Гентиан применил экзекуцию.

Может, тот самый обиделся? Наказанный?

— Как звать пропавшего? — спросил Марциал.

Гентиан назвал имя.

Нет, это другой. Гай Целий по долгу службы всё знал о преступлениях и наказаниях, свершавшихся в лагере. Интересное дело — пропал ауксилларий, служивший в той самой когорте, двое бедолаг из которой буквально на днях погибли при странных обстоятельствах вместе с паннонцами Максима. Случайность?

— Не будешь ли ты, Децим, любезен, пригласить ко мне этих твоих дровосеков для беседы? — попросил Марциал.

Беседа мало что прояснила. Шестнадцать человек среди бела дня валили сухостой. Одного не досчитались. При этом не слышали подозрительного шума.

— Снег в лесу лежит, — сказал Марциал и поинтересовался, — чужие следы видели?

Ему отвечали, что следов было много, но они там сами же и натоптали, когда хватились товарища и начали искать. Гай Целий в сердцах сплюнул и вызвал Лонгина.

— Тит, возьми десяток людей и одного из этих болванов в проводники. Обшарьте там всё.

— Я возьму Бесса? — спросил Лонгин.

Марциал кивнул.

Следы, конечно же, были. Вели в непролазную чащу, куда горе-дровосеки не решились сунуться, побоялись засады.

— А крови-то ни капли, — заметил Сальвий, — живым взял. Если, конечно, шею не свернул.

— Взял? — переспросил Лонгин, — думаешь, похититель был один? Может, след в след ступали? Да и не факт, что это похититель, может наш бритт действительно дезертировал.

Бесс покачал головой, но ничего не ответил.

Эксплораторы пошли по следам, продираясь через густой ельник. Добрались до заросшего колючим кустарником оврага.

— Нет, не дезертир, — уверенно заявил Бесс, — похитили парня.

— Почему так думаешь? — спросил Лонгин.

— Смотри, командир — вот тут похититель топтался некоторое время. Высматривал, как ловчее спуститься. Вот здесь полез вниз, но неуклюже. Слишком много кустов наломал. А вот тут он поскользнулся. Целую борозду пропахал. Ему неудобно было, он на плечах связанного бритта тащил.

Лонгин недоверчиво покачал головой.

— Ничего это не доказывает.

— Ну как нет-то? — возмутился Бесс, — смотри, как снег примят! Тут явно двое по склону сползли, а не один!

Лонгин, не ответив, начал спускаться вниз. Разведчики последовали за ним.

На дне оврага журчал ручей. У самой воды на ветвях кустов поблёскивали сосульки.

Лонгин осмотрелся. Следов на противоположном склоне не наблюдалось.

— Прямо по воде пошёл, — предположил один из разведчиков.

— Направо или налево? — гадал Лонгин.

— Направо, — сказал Бесс, — посмотри вон туда.

Довольно далеко от них, шагах в тридцати, поперёк оврага лежало бревно, покрытое двойной шубой зелёного мха и снега.

— Что там? — не понял Лонгин.

— Плешь видишь? — спросил Бесс, — в одном месте снег сметён. Кто-то через бревно перелезал.

— Глазастый ты, Сальвий, — похвалил Лонгин.

Разведчики разделились на две группы, и пошли в указанном направлении по обоим берегам оврага. Лонгин не хотел мочить ноги, к тому же на пути ещё не раз встретились поваленные деревья, перекрывавшие ручей, словно мостки. Их покрывали нетронутые ноздреватые шапки снега. Если здесь и прошёл человек, то бревна он или перешагивал, или подлезал под ними.

Бесс сосредоточенно крутил головой, опасаясь пропустить место, где незнакомец выбрался из оврага. Один раз ему показалось, что он увидел след, но тот, как оказалось, принадлежал оленю, которому зачем-то не так давно приспичило переправиться через ручей.

Сальвий пребывал в задумчивости и его невысказанный вопрос к самому себе озвучил Лонгин:

— Что, если этот ублюдок специально снег с бревна стряхнул, чтобы след запутать?

— Может и стряхнул… — буркнул Бесс.

Декурион остановился, покосился на небо. Начинало темнеть. Шли уже долго и Лонгин все больше нервничал.

— Надо было разделиться, — сказал один из разведчиков.

— Ага, разбежались, — ответил другой, — тут ещё не известно, кто кого ловит.

Лонгин покачал головой.

— Возвращаемся. На ночь я в этом лесу не останусь.

Установилась тёплая погода и пушистое белое покрывало, укрывшее землю на несколько дней, исчезало на глазах. Это весной слежавшийся снег долго тает и остаётся в низинах даже тогда, когда вовсю уже набухают почки на деревьях, а сейчас зима ещё только пробовала силы.

Искать следы в сыром чёрном лесу стало сложнее. Когда двумя днями позже без вести пропал ещё один ауксилларий, поисковые партии снова вернулись ни с чем. Хотя в этот раз невидимый похититель наследил сильнее.

Три десятка солдат вспомогательной когорты (на этот раз не злополучные бритты) валили лес для строительства лагеря. Здесь же, прямо на месте, очистив бревна от сучьев, раскалывали их клиньями на доски (а иначе здоровенные лесины было бы очень трудно вывезти к лагерю). Двое ауксиллариев сосредоточенно занимались этим делом чуть в стороне от товарищей, когда все произошло. Никто ничего не услышал.

Когда их хватились и пошли искать, один обнаружился сразу. Он был мёртв. Убийца перерезал ему горло. Второй бесследно исчез.

Когда о происшествии узнал Адриан, он пришёл в ярость.

— Расслабились?! — бушевал претор, исподлобья взирая на вытянувшихся по струнке центурионов, — решили — всё, война окончена?! Кто отменил приказ все работы вне лагеря проводить с охранением?!

Центурионы, многие из которых были значительно старше претора, потупив глаза, переглядывались, словно зелёные тироны. Действительно расслабились. Виной всему — отрубленная голова царя даков. Это она заставила их забыть, что они не в относительно безопасной Мёзии, где и то постоянно соблюдались меры предосторожности при внешних работах.

Виновных Адриан наказал удержанием части жалования. Покричав, не стал слишком зверствовать, всё же провинившиеся были людьми весьма заслуженными. Они и сами от себя не ожидали подобной беспечности.

— Я его поймаю, — пообещал Гентиан.

— Как? — спросил Адриан.

— Как ловят зверей для венаций, — отметил молодой трибун, — отец мне рассказывал, в Первом Германском как-то создали специальный отряд медвежатников, так те за полгода наловили пятьдесят медведей.

Первый Германский, стоявший в Колонии Агриппине немало «отличился», перебегая в годы смут от одного бунтовщика к другому. Легион трусов и мятежников, в итоге расформированный Веспасианом, его старались не вспоминать. Адриан поморщился.

— Твой отец не служил в Первом Германском.

— Разумеется нет, — усмехнулся Гентиан, — любое отношение к этим позорным ублюдкам весьма повредило бы пути чести, а мой отец…

— Так как ты собрался ловить убийцу, Гентиан? — перебил его Публий Элий.

— Как медведя, разумеется, о чём я и толкую.

— Он ведь не медведь, — покачал головой Адриан.

— Как знать, — хмыкнул Гентиан.

— Следы вполне человеческие.

— Это не важно. Полагаю, ловить следует, как медведя.

— То есть посадишь козлёнка в ловчую яму и затаишься поблизости? — спросил Адриан тоном, в котором явственно угадывалась насмешка.

— Почти, — ответил трибун, — этот, с позволения сказать, «не медведь», похоже, очень любит жрать бриттов. Вот тебе и козлёнок.

— Своих людей подставишь, как наживку? — удивился Адриан.

Трибун кивнул.

Публий Элий пристально посмотрел на него, но ничего не сказал.

«Вот же мерзавец».

— Разумеется, найду добровольцев, — пообещал Гентиан.

Легат не ответил.

— Да, кстати, претор, почему бы тебе не продолжить успешный почин предшественников? У тебя же тоже Первый легион. Хоть и не Германский, но всё же. Может выдашь мне «медвежатников»? Поддержишь, так сказать, славные традиции?

Гентиан улыбался. Публию хотелось съездить ему по роже.

— Вот нас-то нахрена погнали? — ворчал Гней Прастина, подбрасывая в чахлый костёр хворост, — если варвары режут ауксиллариев, пусть бы те и ловили их. А мы здесь причëм, а дрочила?

Легионеры Первого Минервы сидели несколькими группами возле костров, разведëнных на дне оврага. Было их тут четыре контуберния, а чуть поодаль, в паре сотен шагов, возле дороги, расположилось полдюжины бриттов-ауксиллариев. Половина на виду, нагло и беспечно, другая половина скрытно. Первые служили наживкой для варваров, вторые в засаде — подмога. А легионеры должны были прихлопнуть неведомых убийц, если бритты сами не справятся. Скажем, если тут вовсе не один варвар орудует, а целый отряд.

Бритты вызвались добровольцами. Гентиан посулил им при успехе, то есть при убийстве или изловлении непримиримых варваров, что нападают из засад, всех добровольцев сделать дупликариями и, помимо этого, щедро наградить разовой донативой, без удержания. В размере полугодовой платы. Из своих средств, коих у него, сына сенатора, имелось в достатке.

— Начальству виднее, — пробормотал Корнелий Диоген, — и прекрати меня так звать.

Он негромко разговаривал с Авлом Назикой на греческом, чем изрядно раздражал Балабола, который не понимал ни слова. А вот Молчаливый Пор, похоже, понимал, потому как слушал с интересом и даже временами морщил лоб, совсем по-детски, когда в речи товарищей проскакивало нечто сложное.

Для Авла греческий не был родным, но он изучал его охотно и уже мог прихвастнуть «александрийским» выговором. Хотя до аттического ему было далековато.

— Ну а что такого? — спросил Гней, — тебя Диогеном звать, а я слышал тот гречонок, тëзка твой, что в пифосе жил, был знатным дрочилой. Прямо на агоре при всëм честном народе рукоблудил.

— Это всë, что ты о нëм слышал? — раздражëнно поинтересовался Корнелий.

— Ну да. А что, ещë чем-то знаменит?

Диоген сплюнул.

— Я слышал, од из кидиков, — подсказал Авл Назика, — даже, бгоде, сабый глабдый из дих.

— И чë?

— Оди считают дищету добгодетелью. Если кто себьи и доба де ибеет, габоты де здает — тот лучший челобек. Вегдее пёс. Жиздь поздал, как истиддый пëс.

— Чего не знает? — переспросил Прастина.

— Габоты.

— Не понимаю! — рассердился Балабол.

— Читать и писать не умеет! — рявкнул Молчаливый Пор у Гнея над ухом, — чего непонятного?

— И зачем плеваться… — обиженно проговорил Гней, — может по-вашему, по-фракийски и понятно всë, да не все же знают.

— Дурень, он на латыни с тобой говорит.

— Если это латынь, то я Цезарь Август.

— Да уж, с самомнением у тебя порядок, — сказал Диоген на греческом и усмехнулся, а потом добавил на латыни, — lingua latina non penis canina.

— Я ж и говорю, — осклабился Балабол, — всë у вас, у гречишек через жопу. Двух слов связать не можете. Правильно будет — non penis canis est.

Хрустнула ветка. Гней схватился за меч, но это оказался свой — Баралир Колода, он же Пень, он же Чурбан. Иллириец, земляк Пора. С Молчуном они, правда, особо не дружили. Пор — городской, читать и писать умел, а Баралир родился в какой-то захудалой горной дыре, где до сих пор думали, что Великой Иллирией правит могучий царь Агрон.

Ну, сказать, по правде, на самом деле не думали. Это образованный Диоген так пошутил. Когда Баралир пришёл под крылья Орла, то говорил на чудовищно ломаной латыни и до сих пор не слишком продвинулся. Как он прошëл пробацию и оказался в легионе, никто не мог понять, а сам он объяснить. В легионы попадали только граждане, а негражданам одна дорога — в ауксилларии. Но дремучий Баралир, внезапно, по всем спискам проходил уроженцем ветеранской колонии, гражданином. В контубернии Летория преобладало мнение, что пристроил деревенщину муж его сестры, ветеран. Не иначе — кому-то дал на лапу.

Corruptio.

Колода своей службой последовательно продолжал эту позорную линию — отличался исключительной недисциплинированностью. К своему контубернию он выполз не один, а в компании с бриттом.

— Вы чего здесь? — сурово спросил Марк Леторий.

— Вот, значит, это самое, — выдавил Колода и кивнул на бритта, — он, стало быть. Его, это, Ульпий звать. Он с нами тогда был. Ну, в этой, как там еë. Короче, помните же? Драку, ну?

Леторий перевёл взгляд с одного «хорошего» варвара на другого. Тот осклабился.

— Уллпий, ео.

— Вы все Ульпии, — вставил Диоген.

— Ео, — кивнул бритт, рыжий, усатый, — се.

— Своё-то имя есть? — спросил Гней, — как вас различать-то?

— Ты зоуи Уллпий Лир.

— Стало быть, твоё настоящее имя — Лир? — уточнил Леторий.

— Нанн. Ты так зоуи. Другие зоут. Всем назыуать неллза.

Говор ауксиллария звучал чудно, непривычно.

— Варвары… — усмехнулся Диоген.

Пор посмотрел на него вопросительно, и Корнелий объяснил.

— Колдовства боятся. Колдун имя узнает — власть получит.

— Ео, — подтвердил бритт и добавил, — имя знайут близкие.

Он помолчал немного и добавил:

— Быуает, гоуорат тем, кто кладьет в могилу.

Он внимательно посмотрел на Диогена и спросил:

— Ты гроегуйр?

— Ага, — усмехнулся Прастина, догадавшийся, о чём спросил варвар, — из гречишек он. Умненький.

— Ладно, — хлопнул ладонью по бедру тессерарий, — так ты чего припёрся?

— Веубид ходит? У мена ест.

Бритт бросил легионерам под ноги небольшой мех. Внутри булькнуло.

— Выпить? — переспросил тессерарий, — вы там что, пьёте? В засаде?

— Ео, — продолжал улыбаться бритт.

— Совсем охренели?

— Нанн, — помотал головой варвар, — не беудет ничто. Не придёт.

— Кто? — машинально спросил Марк, хотя и сам понимал, что вопрос не имеет смысла, — почему так уверен?

Бритт глубокомысленно посмотрел куда-то в сторону, сдвинул шлем на лоб и почесал себе загривок. Потом подсел на подтащенное к костру бревно и положил мех перед легионерами.

— Не придёт. Умный. Как уаш гроегуйр-лливраур, — бритт усмехнулся.

— Ты знаешь, кто он?

— Дух. Один из Гуинн Аннун, — ответил бритт, — одделлилса от своры. В Самайн. Анектомар погиб в Самайн.

— Это что за тварь?

Лир пожал плечами.

— Гончий Аннун. Бездна, где мёртуый. Гончий несутса по небу в ночь Самайн, хуадают души.

— Защити, Митга… — еле слышно прошептал Авл Назика.

— Не придёт, — повторил бритт, — сюда нанн. Мы не нужны.

— Откуда знаешь? — спросил Леторий.

Бритт пожал плечами. Прикоснулся к груди.

— Отсюда, — потом прикоснулся ко лбу, — отсюда.

Улыбнулся и развёл руками.

— Не знаю.

— Ну и чего бред всякий несёшь, раз не знаешь? — прошипел Прастина.

Бритт пожал плечами и спросил:

— Так уы будъете пит? Жрат?

— Нет, — отрезал тессерарий, — у нас приказ. И у тебя тоже.

Бритт усмехнулся. Поднялся и подобрал мех. Собрался уже уйти, но задержался. Задумчиво посмотрел в сторону, где стоял лагерь легионов. Покусал губу и сказал:

— А может не гончий. Может — фуэллах.

— Кто? — переспросил Диоген.

Бритт не ответил, сделал три шага прочь, хрустя сучьями и мокрым снегом. Остановился и бросил через плечо:

— Мойо имья Ллейр ап Кередиг. Из атребатов.

Ещё накануне устройства Гентианом засады на хитрого убийцу (по мнению большинства легионеров — неведомую тварь) за стенами легионного лагеря прошёл парад.

Вообще, принцепс некоторое время пребывал в сомнениях, стоит ли устраивать торжество именно сейчас. Ведь приближались Сатурналии, а следом за ними день присяги. Торжеств будет в достатке.

Однако все высшие командиры поддержали идею проведения парада, которую высказал Лициний Сура.

— Ты думаешь, я тщеславен, Луций? — спросил друга принцепс.

Лициний не ответил, лишь улыбнулся.

— Разумеется, я отпраздную триумф в Городе, — сказал Траян, — но лишнее торжество здесь, посреди этой унылой серости и слякоти никак не потешит моё самолюбие. А работы по строительству стен прервутся на целых два дня.

— Август, голову Децебала лучше предьявить, — заметил Адриан, — дабы закончить пересуды и укрепить дух легионов, пошатнувшийся из-за сплетен.

Траян, подумав, всё же согласился и парад провели. Накануне легионеры не работали на стройке, весь лагерь чистил доспехи, шлемы, оружие, ибо предстать перед алтарём Юпитера Наилучшего Величайшего, не сверкая отполированной сталью и бронзой, означало — совершить святотатство. Заслуженные ветераны нацепили фалеры, все расчехлили щиты и выстроились перед трибуналом.

Нагнали пленных варваров. Родовитых тарабостов во главе с Бицилисом. Пусть полюбуются.

Аполлодор Дамасский, знаменитый зодчий, выстроивший грандиозный каменный мост через Данубий, стоял на трибунале и углём на загодя заготовленных гладко оструганных липовых досках делал наброски. Рисовал легионеров и покорённых варваров.

Несколько сигниферов под присмотром примипила принесли в жертву Юпитеру, Марсу и Геркулесу трёх баранов. Обошлись без быка, не тот статус празднества. По завершении жертвоприношения Траян откинул с головы полу плаща, произнёс пламенную речь и трём легионам, наконец-то, на серебряном блюде предъявили голову царя даков.

Затем последовала раздача наград.

Сальвий Бесс удостоился шейного браслета, торквеса, а Тиберия Максима Траян наградил серебряным почётным копьём и денежным подарком.

Погибших товарищей декуриона император отметил выделением денег на изготовление надгробий, дабы не тратить средства солдатской похоронной коллегии. Эта часть наград была приватно оглашена Адрианом, дабы не умножать пересуды о том, что случилось с этими храбрыми воинами.

Лонгин поздравил Тиберия, но тот отреагировал вяло. Даже, скорее, раздражённо. Декурион пребывал в скверном расположении духа, рассчитывал на большее. Он мечтал о corona exploratoria, венке разведчика. Совсем другой почёт и уважение. Кроме того, надеялся на повышение по службе.

— Ты же не захватил Децебала живым, — хмыкнул Лонгин, когда Тиберий решился высказать ему всё, что лежало на душе, — да и убил его не ты лично.

После этих слов Тиберий ещё сильнее замкнулся в своей обиде. Почти весь его отряд уничтожен, теперь он «соломенный» декурион. Одним Бессом можно покомандовать, да и тот в последние дни лазил по лесам с Лонгином в поисках неуловимых разбойных варваров.

Тиберий целыми днями мучился бездельем в лагере. Прошло уже несколько дней, а о нём словно все забыли. Никто не давал ему другого назначения и новых людей не приводил. По ночам Тиберий украдкой пил, рискуя наутро надышать перегаром в лицо кому-нибудь из вышестоящих начальников. После второго похищения у него это, наконец, получилось. Он попался на глаза Адриану и получил выволочку.

Следующей ночью Тиберий сидел в палатке рядом с храпящим Бессом, обнимал кувшин с паршивой фракийской кислятиной и испытывал силу воли. Пока получалось неплохо. Адриан в своих угрозах умел быть очень убедителен.

Ночная жизнь лагеря, конечно, по насыщенности не могла сравниться с дневной, но все же никогда не замирала полностью.

Горели костры и факелы, негромко переговаривались часовые, выставленные у обоих ворот, возле принципия и претория, у святилища, в котором хранился Орёл и сбережения солдатских коллегий, у квестория, где располагалась легионная казна.

Патрули прогуливались вдоль вала с палисадом, служивших временным укреплением. Будущая каменная стена пока существовала лишь в виде фундамента по всему периметру лагеря, да уже выложенного участка в районе Преторианских ворот.

Еженощно дежурила одна когорта. Часовые в течение ночи регулярно менялись, так что одномоментно бодрствовали две центурии. Несмотря на темноту, в лагере без пригляда оставалось немного закоулков, потому появление незваного гостя заметили сразу же.

В середине второй вигилии здоровенная темная фигура играючи перемахнула палисад за спинами пары легионеров, которые неспешно прохаживались вдоль вала. Они обернулись на шум. Один сразу же повалился на колени с распоротым горлом, захлёбываясь кровью. Второй, потеряв дар речи от увиденного, попятился. Не смотря на охвативший солдата ужас, он инстинктивно и заученно прикрылся щитом, а факел, который нёс в руке, взял наизготовку, словно копье. Впрочем, это ему не помогло. Облеченная плотью тень вырвала щит из трясущейся руки, отшвырнула в сторону, шагнула вперёд. Легионер, который так и не закричал, взмахнул факелом, но в следующее мгновение разделил судьбу своего товарища. Факел выскользнул из разжавшихся пальцев, и, кувыркаясь, улетел в сторону палаток.

Оставив за спиной два трупа, тень метнулась между рядов палаток. Здесь, в претентуре, ближней к Преторианским воротам половине лагеря, располагались вспомогательные части. Перемещалась тень стремительно и почти бесшумно, но все же судьбе было угодно, чтобы её обнаружили прежде, чем она добралась до своей цели.

Факел упал на кожаный полог, прикрывавший полотняную палатку. Первый снег везде растаял, дождя давно не было, но выпала обильная роса и в промозглом зимнем воздухе сгустился туман, потому кожа полога отсырела. Чтобы воспламенить её ушло бы много времени, однако на крыше факел не удержался, скатился вниз, и жадное пламя вцепилось в грубое полотно. Оно, хотя тоже было влажным, сопротивляться огню не смогло, зашипело, задымило. Пламя занялось довольно быстро.

Легионеры, спавшие внутри чутким солдатским сном, проснулись и закричали все разом, бросились наружу, спотыкаясь друг о друга. Палатка вспыхнула, взметнув в чёрное небо язык пламени.

Тень остановилась, обернулась на мгновение, после чего с глухим рычанием вновь бросилась к своей цели. Её заметили. Раздались крики.

На пути тени возник центурион с парой солдат. Тень легко раскидала их, но замешкалась, вынуждена была остановиться. К преградившим ей путь легионерам уже спешила подмога.

Тиберия мучала бессонница. Привлечённый шумом, он выглянул наружу, окликнул пробегавших мимо легионеров:

— Что случилось? Варвары напали?

Один из солдат на бегу одарил декуриона безумным взглядом, но ничего не ответил. Тиберий услышал в той стороне, куда все спешили, звериный рык. По спине пробежали мурашки, декурион метнулся в палатку, подхватил перевязь со спатой, выскочил наружу и тоже побежал на звуки драки.

Шагах в сорока-пятидесяти от его палатки творилось нечто страшное. Здоровенная человекоподобная фигура расшвыривала легионеров.

Некоторые, увидев, с кем имеют дело, бросились было врассыпную, но тут к месту схватки подоспел ещё один центурион и попытался организовать слаженную атаку. Полдюжины солдат разом метнули пилумы, но существо одним взмахом длинной когтистой лапы отбило четыре из них. Только одному из солдат повезло, его копье вонзилось пришельцу в левое бедро. Ещё один пилум, брошенный неверной рукой, пролетел мимо.

Тень взревела, вырвала копье из раны, перехватила и метнула в центуриона. Тот был без щита, но его успел прикрыть один из солдат.

— Мечи! — рявкнул центурион, — вперёд!

Неведомое существо, не обращая внимания на рану, прыгнуло навстречу. Тиберий не смог толком разглядеть, что произошло следом. На фоне пляшущего пламени пожара метались бесформенные тени. Росчерки факелов рвали тьму на части. Сзади, слева, справа нарастал топот ног и крики.

Солдаты орали от леденящего кровь ужаса, но в присутствии командира оставались в строю и даже теснили существо.

— Пятишься, тварь! Навались ребята!

Ноги сами понесли Тиберия вперёд, против его воли. В ладонь, привычно придавая уверенность, легла рукоять меча. Пробежав несколько шагов, декурион споткнулся о лежащее на земле тело. Упал на колени, ткнулся рукой во что-то горячее и липкое.

— Сзади! Сзади заходите! Окружайте!

— Н-на!

— Ар-р-ргх!

— Сервий! Осторожно!

Тиберий поднялся на ноги и увидел существо почти прямо перед собой. Их разделяло уже десятка два легионеров. Потеряв несколько человек в рукопашной, они ослабили натиск, отхлынули и теперь, соорудив стену щитов, пытались окружить существо. Оно не давало им это сделать, пятилось, злобно рыча. От солдат отмахивалось захваченным факелом, а в левой руке (или всё же лапе?) сжимало меч. Тиберий не мог, как следует, разглядеть пришельца, видел лишь два горящих глаза, определённо не человеческих.

Существо, отступая, достигло палисада. Легионеров, пытавшихся окружить его, становилось все больше.

— Пилумы! Готовься! — прогремел властный голос центуриона (уже другого).

Существо взревело, но как-то странно. Тиберию показалось, что оно словно застонало от отчаяния. Тень метнула в стену щитов меч, потом факел, одним прыжком перемахнула через палисад и скрылась во тьме.

Преследовать её не стали. Солдаты застыли в оцепенении.

— Что это было? — раздались негромкие голоса.

— Боги, какая жуткая тварь…

— Да кто это, ты смог разглядеть, Гай?

— Какое там? Я чуть не обосрался от страха…

— А я, похоже, того…

Раздался сдавленный смешок.

— Так это от тебя воняет? Я думал, это Орково дерьмо.

— Это Орк что ли вылез из преисподней?

— Хер его знает… Ну и зверюга…

— Квинт, Квинт, ты жив? Эй, он ещё дышит! Помогите! — прозвучал почти над ухом Тиберия голос Лонгина.

Тиберий трясущейся рукой вложил меч в ножны, повернулся и столкнулся нос к носу с Титом Флавием.

— Ты? Помоги мне скорее! Квинт ещё жив!

Несколько легионеров факелами осветили место побоища. На земле лежало восемь человек. Мёртвые. Среди них два центуриона. Почти вдвое больше было раненых. Тиберий узнал нескольких своих товарищей.

Лонгин и трое солдат торопливо отрывали от своих туник полосы для перевязки.

— Медиков, скорее!

Бой случился на стыке палаток Второй Паннонской алы и ещё одной вспомогательной части. Тиберий окинул взглядом бездыханные тела. Перед глазами сразу возникло нестираемое из памяти скорбное зрелище, виденное на безымянном хуторе несколько дней назад. Его бросило в пот.

До самого утра никто в лагере больше не сомкнул глаз.

— Кто-нибудь сможет мне ответить, что это было?

Траян нервно барабанил пальцами по столешнице, переводя взгляд с одного легата на другого. Те косились друг на друга и молчали.

— Я слышал, они тут верят, что неупокоенный мертвец может вылезать из могилы и принимать облик зверя, — пробормотал Лузий Квиет, — вот он, наверное, и явился мстить…

— Это кто ещё? — скривил губы Траян, — уж не Децебал ли?

— Кто его знает… — уклончиво ответил Квиет.

— Какая чушь, — хмыкнул император.

— Тварь была вполне реальна, Август, — напомнил Адриан, — и это определённо не человек.

— Большая часть нанесенных этим существом ран похожа на те, что мы видели на телах погибших паннонцев, — сказал Марциал, — следы когтей. Теперь очевидно, что это никакой не лев, не волк и уж тем более не кто-то из варваров.

— Я бы не стал отбрасывать даков, — возразил Квиет.

— Ты что, действительно думаешь, что это неупокоенный Децебал? — удивился Траян.

— Как знать… Я слышал, эти варвары славятся колдунами…

— Да брось, Лузий, — отмахнулся император, — такое раньше и про твоих предков говорили. У страха глаза велики.

— Тварь перебила отряд Максима, но сам он избежал смерти. Теперь, похоже, она снова пыталась добраться до него, — сказал Марциал.

— С чего ты взял?

Адриан переглянулся с Гаем Целием и ответил вместо него.

— Нападение случилось в расположении Паннонской алы. Большинство убитых и раненых — паннонцы.

— Случайность.

— Как знать. Я допускаю случайности только после тщательной проверки, — покачал головой Марциал.

— Я уверен, Август, — сказал Адриан, — тварь искала Максима. Причём ещё тогда, когда он вёз голову Децебала. Так что, полагаю, Лузий недалёк от истины, связь с царём тут определённо просматривается.

Траян перевёл взгляд на своего врача, которого пригласили по совету Адриана.

— Ты что скажешь, Статилий? Ты ведь уже осмотрел тела?

— Да, Август. Скажу, что я утвердился в своём мнении, которое в прошлый раз поостерёгся высказать. Тогда оно показалось мне слишком невероятным, но сейчас…

— Говори, не томи, — попросил император.

— Я думаю, это ликантроп, — ответил Критон.

— Ликантроп?

Лициний Сура скептически покачал головой:

— Сказки.

Луций Лициний слыл образованнейшим человеком, эрудитом. Марциал (не Весёлый Гай, а другой, куда более говорливый и остроумный) его так и восхвалял в эпиграмме:

«Ты из ученых мужей, славнейший Лициний наш Сура, чей воскрешает язык древних ораторов мощь!»

Сура во всякие бредни о сверхобычном, сказочки про разных там лемуров не верил.

Некоторые из присутствующих предположение Критона поддержали. Лаберий, который до этого молчал, заявил, поглаживая подбородок:

— А ведь даки себя называют волками. Меня всегда интересовало, что стоит за этими словами.

— Обычная высокопарная похвальба, свойственная варварам, — заявил Траян.

— Однако это всё объясняет, — покивал Лузий Квиет, — ликантроп и дровосеков сожрал.

— Вряд ли, — возразил Марциал.

— Действительно, — кивнул Сура, — дровосеков похитили среди бела дня. Кто-нибудь слышал, чтобы ликантропы разгуливали при дневном свете?

Все повернулись к Критону. Врач покачал головой.

— Боюсь, мои знания в этом вопросе ничтожны. Однако думаю, некоторую помощь в установлении истины, хотя и весьма небольшую, я мог бы оказать.

Он вопросительно взглянул на императора.

— Продолжай, Статилий, мы очень внимательно тебя слушаем.

— Много лет назад, когда я был ещё юношей, как всякий человек, избравший путь врачевателя, стремился попасть в Пергам, чтобы учиться в храме Асклепия. Там я познакомился с одним человеком старше меня. Он был поистине одержим жаждой знания, я более ни в ком, ни до, ни после не замечал подобного. Мы сдружились и много времени проводили вместе. Должен признаться, мой приятель был чрезвычайно щедро одарён богами. Он на голову превосходил меня способностями, изучал не только строение тела человека и способы борьбы с разрушающими его хворями. О, его интересы заходили гораздо дальше. Намного дальше…

Критон немного помолчал. Присутствующие тоже не проронили ни слова, терпеливо ожидая продолжения.

— Среди прочего я запомнил большое любопытство, которое он проявлял в отношении ликантропии. Ему хотелось найти причину этого явления, о котором у многих народов сохранилось немало преданий.

— И что же? Он нашёл? — спросил Траян.

— Я не знаю, — пожал плечами Критон, — в ту пору нет. Потом мы расстались, я поехал в Рим, а он остался на востоке. Много лет мы поддерживали общение, обмениваясь письмами. Делились знанием. Но о природе сверхобычных существ разговор более не заходил. Я написал ему письмо в тот же день, когда Тит Лонгин и Тиберий Максим привезли тела погибших от когтей этого, предположительно, ликантропа.

— Где сейчас живёт этот человек? — спросил Адриан.

— Предполагаю, что в Антиохии. По крайней мере, жил там пять лет назад, когда я получил от него последнее письмо. С тех пор мы не переписывались, как-то не было случая. Прости, Август, я не знаю, дойдёт ли моё письмо до адресата.

— В Антиохии… — медленно проговорил Траян, — в любом случае письмо дойдёт не скоро. Пока будет получен ответ… И неизвестно, прольёт ли он свет на наше дело…

— Я сразу предупредил, Август, что вряд ли смогу оказать значительную помощь, — развёл руками врач.

— Что ж, и на том спасибо, Статилий. Кто ещё желает высказаться?

— Все, что лично мне известно о ликантропах, — сказал Адриан, — не позволяет предполагать в нападавшем именно это существо.

— Почему? — спросил Квиет.

— Потому что сейчас не полнолуние.

— Они оборачиваются только в полнолуние?

— Насколько мне известно — да.

— Я вспомнил! — хлопнул себя по лбу Критон, — есть ещё кое-что. Существует мнение, будто обратившиеся в зверя люди себя не помнят. Они именно звери, только намного умнее, хитрее, сильнее и кровожаднее обычных волков.

— Теряют разум? — переспросил Марциал, — это очень важное замечание.

Трибун вопросительно взглянул на него.

— Что ты этим хочешь сказать, Гай?

— Кажется, я понимаю… — пробормотал Адриан, — эта тварь вела себя…

— …вполне осмысленно, — закончил фразу Марциал, — как человек. Кроме того, уцелевшие участники схватки утверждают, что тварь пользовалась оружием и не боялась огня.

— Ну, всё-таки это не вполне волк… — пожал плечами Квиет.

— Тварь чувствует боль, — сказал Адриан, — её удалось ранить, Лонгин видел это отчётливо. Тварь отступила перед обычными смертными, она уязвима, её возможно убить.

— И это главное, — кивнул император, — тварь следует выследить и уничтожить. Лузий, поручаю это тебе. Считай, что это просто невероятно хитрый лев-людоед. Он не мечет молний, не завораживает взглядом. Он смертен. Так и объясни людям, которым поручишь охоту. Более других с тварью успели познакомиться паннонцы, вот пусть и отомстят за своих товарищей. Усилить посты и охранение на внешних работах. Смотреть в оба.

Лузий Квиет, взиравший на принцепса исподлобья, кивнул.

— Люди напуганы, лагерь бурлит, — мрачно сказал Адриан.

— Нашёл предлог для отсрочки выступления? — раздражённо поинтересовался Траян.

— Нет, Август! — изобразил возмущение Адриан, — мы выступим через два дня, как ты и приказывал.

— Начинать зимнюю кампанию, когда легионеры через одного трясутся от страха? — раздражённо процедил Траян, — как это глупо… Сразиться с сильнейшим врагом, победить его и обгадиться из-за какого-то волка-переростка…

— Мы его прикончим, Август! — бодро заявил Квиет, который уже позабыл о своём суеверном страхе перед неведомым.

— Рассчитываю на тебя, Лузий. И на тебя, Гай, — повернулся Траян к Марциалу, — людей следует успокоить. Тех, кто будет продолжать распространять сплетни и сеять панику, строго наказывать.

— Что сказать людям, Август? — спросил Марциал.

— Не знаю! — повысил голос Траян, что за ним крайне редко замечалось, — придумай что-нибудь.

— Все будет сделано, Август, — невозмутимо сказал Марциал.

— Десять дней ещё вам даю и это последняя отсрочка. Все должны быть заняты делом. Сулла боролся с паникой в легионах изнурительным трудом. Берите пример. Чтобы никакой болтовни о ликантропах и прочих тварях. На этом все. Свободны.

Он прикоснулся к груди. Показалось, что сердце не бьётся. Может быть, это сон? Как бы он был счастлив сейчас, если бы мать бесцеремонно сдёрнула с него одеяло, вырвав из когтей этого страшного сна.

В глазах потемнело, голова закружилась, небо и земля поменялись местами, ноги подкосились. Бергей слепо вытянул руки вперёд, его бросило в пот. Стремительно накатывала глухота.

Почему так тихо? Мёртвая тишина. Но ведь это просто красное словцо, так не бывает, чтобы ни шума ветра, ни голосов птиц. Совсем ничего. Это сон.

Ему казалось, что он лежит на спине и смотрит в серое небо немигающим взором, бесстрастно следит за равнодушно проплывающими облаками. На самом деле он стоял на четвереньках, лицом вниз.

Пальцы пронзили тонкий наст, медленно сжались. В ладони впились острые края ледяной корки.

Бергей поднял голову, встал на колени, с усилием провёл грязными отросшими ногтями по щекам. Почти ничего не почувствовал. В глазах переливались огненные узоры.

Он крепко зажмурился, потом несколько раз моргнул, помотал головой. Ощущение давящей мёртвой тишины постепенно проходило, сознание прояснялось.

Это не сон.

Город умер в огне. Пожар был столь силен, что от деревянной стены, опоясывавшей Храмовую террасу, почти ничего не осталось. Лишь в нескольких местах ослепительную белизну засыпанной снегом горы уродовал обугленный, завалившийся наружу остов.

Сгорели и обрушились крыши храмов Залмоксиса и других богов. Теперь на их месте из оплывшего, покрывшегося ледяной коркой снега торчали ряды покрытых копотью каменных столбов.

Боги не спасли город. Не спасли даже свои жилища.

Серая стена Цитадели тоже почернела от сажи. Она вся испещрена трещинами. Внизу во множестве валялись расколотые каменные ядра, которыми римляне обстреливали крепость. Восточные ворота, ведущие из Цитадели на Храмовую террасу, распахнуты настежь. Они, на удивление, почти не пострадали от огня и следов работы тарана не видно. Римляне долбили им западные ворота, там как раз имелся ровный участок, позволявший подтащить машину. У восточных врат дорога шла слишком круто. Впрочем, западные ворота «красношеим» не поддались, они тоже были раскрыты, а не разломаны.

Юноша поднялся и медленно, при каждом шаге проламывая наст и проваливаясь по щиколотку в колючий снег, побрёл вверх по склону, к внутренним вратам.

Снег был обильно расчерчен дорожками птичьих следов. Попадались и звериные. Собачьи. Вряд ли волк решился бы зайти на пепелище. Поживиться тут нечем. Все трупы победители давным-давно убрали и сожгли.

Бергей с трудом узнал дом, где жил с матерью, братом и сестрой накануне осады. От него остались одни головешки.

Он стоял посреди развалин, с застывшей на лице неподвижной маской ковырял носком ноги снег, не отдавая себе отчёт, зачем это делает. Ни одной мысли в голове. Под снегом пепел.

Вдруг нога зацепила нечто, привлёкшее его внимание. Он нагнулся и вытащил из-под обугленной доски деревянную лошадку. Когда-то у неё были хвост и грива из пеньки, но они сгорели. Дерево почернело.

Это была лошадка Дарсы. Он давно уже не играл ею, но всё равно таскал с собой. Память об отце. Тот подарил её младшему сыну, перед тем как уйти на войну. Первую войну с Траяном, ставшую для Сирма последней.

Бергей рухнул на колени и заревел, размазывая по щекам сажу и слёзы.

Расставшись с Дардиолаем, он без приключений добрался до Близнецов. Так назывались две крепости, которые стояли друг напротив друга, разделённые ущельем, по которому протекала небольшая речка. Это ущелье было единственным удобным подходом к Сармизегетузе с севера.

Крепости стояли на высоких утесах. Подобраться к ним было крайне тяжело, но уже в первую войну римляне сумели взять оба неприступных орлиных гнезда, проявив изрядное упорство и изобретательность.

Близнецы были частично разрушены, но во вторую войну, когда даки вернули свою столицу, Децебал восстановил их. Вновь подступив к Близнецам, Траян уже не стал ломиться в эти северные врата Сармизегетузы, ограничился осадой, а сам со всеми силами навалился на столицу. После её падения сдались и Близнецы. Теперь в обоих крепостях стояли римские гарнизоны.

После победы «красношеие» чувствовали себя там в безопасности. В округе, как и везде возле гарнизонов, обретался торговый люд, хотя и меньше, чем у лагерей легионов.

Бергей, у которого живот к спине прирос, затерялся среди торговцев и их рабов, смог украсть немного хлеба и тёплый плащ. За обувь он уже сто раз пожелал долгих лет жизни Дардиолаю. Если бы не воин, поди уже сбил бы ноги напрочь. Или отморозил.

Римлянам юноша не попался. В Близнецах задерживаться не стал, двинулся дальше к своей цели. И вот, достиг…

Он, конечно, понимал, что не застанет в Сармизегетузе своей семьи, не узнает, живы ли они, но не мог остановить порыв сердца. Но что же теперь? Куда идти? Все чаще его посещала мысль, что надо было остаться с Дардиолаем. Что уж теперь-то об этом вздыхать…

Тзир говорил, что основной лагерь легионов располагался в половине дневного перехода, даже меньше, к востоку от перевала Тапы. «Красношеие» ещё после победы в прошлой войне начали там строить большой город. Бергей решил отправиться туда.

Он спустился в долину Саргеции, речки, протекавшей южнее Сармизегетузы. Долина эта имела форму обоюдоострого топора, с топорищем, смотрящим на север, куда заворачивала текущая с востока река.

Началась оттепель, и юноша через реку не перешёл, а буквально переполз по тонкому льду, рискуя провалиться. Вся одежда промокла. На другом берегу не без труда развёл костёр и долго отогревался.

До римского города он шёл три дня, а когда добрался, то дар речи потерял. Такого скопления народу в жизни ещё не видывал, хотя в осаждённую Сармизегетузу набилось около десяти тысяч человек, воинов с семьями.

Перед ним раскинулась столица римской Дакии — Колония Ульпия Траяна.

Город занимал площадь втрое большую, чем лагерь легионов возле Апула и его канаба. Уж если там был настоящий муравейник, то здесь и подавно. Кроме размеров Колония отличалась от Апула тем, что тут каменных зданий было намного больше, ибо город строили уже третий год.

Бергей в римских городах прежде не бывал, потому разглядывал каменные дома, разинув рот. Особенно юношу впечатлила колоннада базилики. Римляне строили не так, как даки. Почти не использовали дикий тёсаный камень, возводили здания в основном из кирпича.

Краюху хлеба, украденную в Близнецах, Бергей давно сжевал и живот уже дня три вновь возмущённо порыкивал. Юношу от голода шатало так, что дуновением ветерка можно уронить. В первую очередь следовало озаботиться пропитанием.

Высматривая, где можно ловчее украсть что-нибудь съестное, Бергей покрутился среди торговых рядов, которыми был загроможден форум. Здесь ему не понравилось, слишком много людей. Куда бежать и где прятаться в случае чего, он не знал и изо всех сил старался не привлекать к себе внимания.

Он заметил, что на стройках работало много даков. Цепей на рабочих не наблюдалось, да и охрана присутствовала весьма немногочисленная. Бергей недоумевал, что его соотечественники не спешат бежать, ведь перебить горстку легионеров представлялось ему совсем несложным, а за оружие сойдёт почти любой строительный инструмент.

Приглядевшись, он заметил, что среди бородачей трудились и римляне. Собственно, строили город в основном легионеры, а даки использовались на самых тяжёлых работах. Месили известковый раствор, таскали кирпичи, вчерне обтёсывали камни.

Сердце Бергея бешено колотилось. Просто сидеть и наблюдать невозможно. Ему казалось, что все только и делают, что спрашивают друг друга, что это за парень трётся вокруг да около.

Он подобрал какое-то беспризорное ведро, заляпанное известью. Если остановят римляне — выдаст себя за одного из работников. Что говорить, если на него обратят внимание соотечественники, которые, конечно, легко выявят в нем чужака, он не знал, но и не задумывался об этом. Что ему свои-то сделают? Не сдадут же «красношеим». Наверное. Как-то не хотелось разом записывать в предатели этих рабочих, что сейчас вкалывают на врага без видимого принуждения.

Он старался держаться в тени.

Около полудня даки прекратили работу. На стройке появились женщины с котелками и корзинками, принесли обед.

Бергей следил за седобородым коматом. К нему подошла пожилая женщина с корзинкой, протянула старику небольшой кувшин и нечто, завёрнутое в белую тряпицу. Хлеб, наверное. Старик поблагодарил её кивком головы. Женщина перекинулась с ним парой слов и отошла к другим рабочим. Старик присел на стоявшую неподалёку телегу, с которой недавно сгружали кирпичи, расстелил тряпицу. В неё действительно была завёрнута краюха хлеба. Бергей сглотнул слюну.

— Датауз, глянь-ка сюда! — окликнули старика.

— Чего там? — спросил он недовольно.

— Да ты подойди, посмотри, ведь криво положили?

— Вот никогда спокойно пожрать не дадут, — проворчал старик, но послушался.

Бергей, живот которого урчал так, что слышно, поди, на другом конце города, не выдержал. Прокрался к телеге, схватил хлеб. Отломил кусок и сразу сунул в рот. Повернулся, запихивая остальное за пазуху… и нос к носу столкнулся с Датаузом.

— Ты что это тут делаешь, парень? — спокойно поинтересовался старик.

Бергей не ответил. Он машинально продолжал работать челюстями, а мысли в голове неслись быстрее ветра.

— Ты кто такой?

Бергей промычал нечто невнятное, опустив глаза. Старик ухватил его за подбородок и поднял голову.

— На меня смотри. Есть хочешь?

— Да… — выдавил из себя Бергей.

Старик огляделся и потянул юношу за собой.

— Пошли-ка отойдём.

Он затащил его внутрь строящегося здания. Бергей взирал на старика исподлобья.

— Да не смотри ты так на меня, — усмехнулся Датауз, — ешь спокойно, не отниму. Скажи, кто таков и откуда взялся.

— Люди зовут Бергеем, — буркнул юноша, — из Берзобиса я.

— Ишь ты… — заломил бровь Датауз, — прям из Берзобиса? А по мне так из леса.

— В Берзобисе «красношеие», я знаю, — проговорил Бергей, у которого теперь кусок не лез в горло, — я там уж четыре года не был. Как «красношеие» пришли, мы в Сармизегетузу перебрались.

— В Сармизегетузе три месяца как пепелище.

— Я знаю, — буркнул Бергей.

— И где ты все это время был?

Юноша ответил не сразу. Раздумывал, стоит ли рассказывать про Тзира.

— В горах. Там.

— И много вас там таких? — негромко спросил старик, — из Сармизегетузы?

— Тебе то что? — огрызнулся Бергей и неопределённо мотнул головой, — хочешь этим сдать?

— Дурак ты, парень, как я погляжу, — мягко сказал Датауз, — хотел бы тебя сдать, уже вязал бы сейчас. Ты, я смотрю, совсем своих от чужих отличать разучился. Ещё и крадёшь тайком.

— А вы свои, что ли? — с вызовом бросил Бергей, — вы же вон, на «красношеих» работаете! А чего-то я ни цепей, ни колодок не вижу! Продались?

Старик сгрёб его за грудки, притянул к себе.

— Ты язычок-то прикуси, засранец, а то была сопля зелёная, станет красная, — сказал он, не повышая голоса, — ты бы у римлян воровал еду, если такой дерзкий. Или с ними связываться — кишка тонка?

Бергей не ответил, но смотрел на старика с вызовом.

— Ты молодой, а потому дурак, — констатировал Датауз, — думаешь, мы по своей воле на этих ублюдков работаем?

Бергей, продолжая взирать на него исподлобья, подумал и медленно помотал головой.

— Ты один здесь? — спросил Датауз.

— Один, — буркнул юноша.

— Что, там, в горах, совсем худо стало? — спросил старик и сам же себе ответил, — и то верно, зима идёт. Мы тут-то в землянках зубами стучим…

— Я не знаю, как в горах, — сказал Бергей, — не понимаю, о чём ты говоришь.

— Погоди-ка, — удивился Датауз, — я, было, подумал, что кто-то из Сармизегетузы до её падения успел уйти. Решил, они тебя разведать послали, что тут и как.

— Нет, — покачал головой Бергей, — ничего об этом не знаю. Один я. Сам уцелевших ищу.

— Уцелевших? — переспросил старик, — родные там у тебя были?

— Мать, сестра и брат.

— Сестра?

— Да. Меда, дочь Сирма. Брата Дарсой зовут, ему восемь лет. Меде — девятнадцать. Мать наша — Андата. Ещё Эптар, муж Меды. Может, слышал?

— Сирм… — пробормотал старик, — Сирм из Берзобиса… Знакомое имя. Из царёвых воинов?

Бергей кивнул.

— Так ты, парень, из «носящих шапки», выходит? — присвистнул Датауз и оглядел худого, оборванного Бергея с ног до головы, — нет, здесь ты своих не найдёшь. Тут коматы одни. Из окрестных сëл. Римляне нас сюда на работу согнали.

Он выглянул наружу, осмотрелся. Повернулся к Бергею.

— Давай-ка я тебя, парень, к своей жене отведу пока. У нас тут землянки неподалёку откопаны, там и живём.

Он потащил Бергея за рукав, но тот упёрся.

— Так что, неужели никто не спасся? Или тебе не известно?

Старик долго не отвечал, глядя Бергею прямо в глаза. Потом медленно покачал головой. Юноша втянул воздух сквозь сжатые зубы и глухо застонал.

Даки-рабочие жили в землянках примерно в полумиле от строящейся Колонии.

— Ты, парень, знаешь что? Сейчас пойдем, так прихрамывай. Если окликнут, скажу, что ты ногу повредил. И не вздумай башкой крутить, не должны твоё лицо увидеть.

— Почему?

— Ты видел среди наших хоть одно молодое лицо?

— Н-не помню… — оторопело пробормотал Бергей.

— Потому что нету, — с ожесточением прошипел Датауз, — старики одни, калеки, бабы.

— А куда… — начал было юноша, но Датауз перебил его.

— Мужики в боях сложили головы, а кто остался, того в рабство продали. И молодёжь почти всю…

По спине Бергея пробежал холодок.

Выйдя наружу, старик позвал:

— Бития!

К ним подошла женщина, та самая, которая принесла ему обед. На вид она была моложе мужа лет на десять и, судя по всему, в молодости блистала красотой. Сейчас у неё был уставший, потухший взгляд.

— Жена моя, — представил Битию старик.

Бергей со всем вежеством пожелал здоровья. Датауз кратко рассказал Битие о нём. Женщина заохала, захлопотала.

— Голодный же ты, сынок…

Датауз, опасливо оглядываясь по сторонам, осадил её.

— Погоди ты. К нам его надо отвести, нельзя ему тут быть.

Никто их не остановил. Один из римлян-часовых даже кивнул Датаузу. Видать и впрямь подумал, что тот оказывает помощь увечному. Когда они удалились от города, старик обернулся.

— Молодёжь здоровую продали. Детей всех. Кто остался, им не опасен и малополезен. Все амбары они едва не до последнего зёрнышка выгребли. Прокормить себя теперь не можем.

— Как же жить будете?

— На весенний сев семян нету. Эти не дадут, не для того обдирали. Зиму протянем, а потом передохнем с голоду. Пока работаем на них, кормят. Как построим город, не нужны станем. Да и если бы посеяли хлеб, всё равно он уже не наш. Наместник землю для ветеранов нарезает. Было у меня поле, а теперь оно уже не моё. Теперь мне только к Залмоксису остаётся или, ежели желаю погодить, в батраки к «красношеим». Эта солдатня всюду важная ходит, примеривается ко всему. Расспрашивает, где тут земля получше, а где камни и болота. Сучьи дети…

Разговорчивый старик рассказал, что все трое его сыновей на войне сложили головы. Двое старших ещё в первую, а младший, последняя отрада матери, совсем недавно. В Сармизегетузе.

— Даже похоронить, как положено не смогли. В огне сгинул.

— Может живой? — предположил Бергей, — вдруг пробился?

Датауз внимательно посмотрел на него, помолчал, потом медленно покачал головой.

Пришли к землянкам. Их было отрыто десятка три.

— С разных сёл тут народ, — сказал Датауз, — кто остался.

Бития сунула Бергею в руки миску просяной каши. Потом смотрела, как он торопливо стучал ложкой (ничего не смог с собой поделать) и вздыхала. Она расспросила Бергея о его родных, и он не смог таиться перед этой доброй женщиной. Рассказал всё. И про то, как ушёл от Тзира тоже. И про встречу с Дардиолаем. При упоминании его имени, Датауз удивлённо поднял бровь. Не мудрено, Молния по всей Дакии известен.

Датауз сидел рядом и внимательно слушал. Жена его украдкой вытирала глаза. Говорила, от дыма слезятся. Очаг был сложен прямо в землянке. По-чёрному топился. Глаза и у Бергея слезились, но, может быть, и не от дыма вовсе.

Когда он закончил рассказ, Датауз вздохнул.

— Зря ты, парень, сюда шёл. Лучше бы с Молнией остался.

Бергей сжал зубы, но не ответил.

— Я мало знаю о том, что произошло в Сармизегетузе, но то, что знаю…

Он не договорил. Бергей подождал немного, а потом попросил:

— Расскажи, отец.

Датауз снова вздохнул.

— Римляне месяц вели осаду. Ломали стены таранами, камнемёты подтащили. Бицилис поначалу умело оборонялся, но «красношеие» все же смогли прорваться за Храмовую стену. Наши отступили в Цитадель.

Он замолчал.

— Что было дальше? — прошептал Бергей.

— Дальше… Через несколько дней в Цитадели начался пожар. Причём римляне утверждают, что это наши сами себя подожгли. Все запылало и на Храмовой террасе. Я думаю, Бицилис пытался за стеной огня прорваться из города. Но не смог. Когда римляне ворвались в Цитадель, там не осталось никого живого. Все, кто был, мужчины, женщины и дети, все выпили яд. Чтобы не сдаваться в плен, избегнуть насилия и рабства. Так говорят римляне, я сам не видел.

Бергей побледнел.

— Я не верю…

— У меня нет причин лгать тебе, — сочувственно сказал Датауз.

— Значит… все мертвы…

— Да, парень. Крепись. Из Сармизегетузы никто не вышел живым.

Бергей спрятал лицо в ладонях. Бития вопросительно взглянула на мужа, тот поджал губы и коротко мотнул головой.

Больше Датауз юношу расспросами не донимал. Вечером вернулись односельчане старика, и он рассказал им про Бергея. Мужики, среди которых не было ни одного молодого, вздыхали, сокрушённо качали головами, обсуждали, что парню делать дальше. Некоторые, ухватившись за его рассказ о Тзире и слухах о том, будто на севере ещё сражаются свободные даки, советовали ему податься туда. Иные и сами порывались идти с Бергеем. Он слушал отрешённо. Кивал головой, слова бросал неохотно, через силу. Наконец, Датауз призвал оставить парня в покое.

— Не теребите его. Парень до последнего надеялся, а оно вон как вышло… Пусть хоть немного в себя придёт.

На следующее утро Датауз велел Бергею сидеть в землянке и не высовываться. Юноша послушался и весь день промаялся наедине с чёрными мыслями. Так он провёл и следующий день, а потом, глядя на возвращающихся с работы измождённых людей, устыдился безделью. Его кормят, а он лежанку давит. Заставить себя помочь соотечественникам на стройке он не мог — все в душе его протестовало против работы на благо ненавистным «красношеим». Однако следовало за добро отплатить добром.

Когда мужчины вновь ушли на работу, он предложил Битии помочь по хозяйству. Она послала его натаскать воды, наколоть дров.

В поселении остались только женщины. За одну из них Бергей зацепился взглядом. Одетая в бесформенное платье, она сутулилась, скрывала платком лицо и двигалась скованно, почти ни с кем не разговаривала.

В лагере постоянно торчали двое или трое посторонних. Не легионеров, но явно римлян. Бергей поинтересовался у Битии, кто они, та ответила, что «следят за порядком».

— Чтобы мы не придумали взбунтоваться, значит. Хотя какой уж тут бунт, мужики еле ноги волочат. Больные да увечные одни остались…

Женщина с платком на лице особенно сторонилась этих чужаков. Не понимала, что своим поведением и обликом, явно направленным на то, чтобы не привлекать внимания, добивается прямо обратного.

Бергей наблюдал за ней со всё возрастающим любопытством. Так получилось, что сей интерес и определил его дальнейшую судьбу.

Вскоре после полудня, когда женщины отнесли мужьям обед и вернулись, в поселении появились два новых человека. Эти самые «хранители порядка». Одетые не по-военному, в обычные серые туники и коричневые плащи-пенулы, они, тем не менее, были вооружены мечами. Бергей заметил на поясе одного из них свёрнутый кольцами хлыст. Надсмотрщики. Хотя вроде бы рабами даков-строителей не считают.

Сменив своих товарищей, римляне вальяжно разместились у костра, над которым висел котёл. Один из них вытащил из-за пояса ложку и бесцеремонно снял пробу.

— Эта что ли? — услышал Бергей слова второго римлянина.

Юноша, коловший неподалёку дрова, поднял глаза и увидел, что они смотрят в сторону закутанной женщины, которая несла с ручья корзину со стираным.

— Ага, — ответил второй.

— Да ну, она же страшная. У меня не встанет.

— Слабак, — усмехнулся второй и почесал в паху.

Женщина мельком покосилась в их сторону и быстрым шагом пошла прочь. Первый римлянин поднялся и вальяжно направился за ней. Она ускорила шаг, он тоже. Она оглянулась, бросила корзину и побежала.

Бергей расколол очередное полено и, оставив работу, посмотрел в сторону кустов, за которыми оба скрылись. Он знал, что там сейчас случится. Юноша покосился на второго римлянина, тот расслаблено сидел возле костра и задумчиво щёлкал пальцем по деревянной ложке. Бергей огляделся по сторонам. Поселение как будто вымерло.

Не вполне отдавая себе отчёт в том, что делает, не задумываясь о последствиях, движимый лишь сиюминутным порывом и ненавистью, юноша сжал в руке топор, так, что костяшки пальцев побелели, и направился к кустам. Второй римлянин сидел к нему спиной.

Листва давно опала и Бергей, ещё не раздвинув колючие ветки, уже видел, что там происходит. Римлянин повалил женщину на землю, одной рукой задирал ей подол, а другой душил. Женщина пыталась оторвать его руку от своего горла, извивалась, хрипела, пыталась сжать ноги. Римлянин, вполголоса бранясь, втискивал между ними колено. Наконец, ему это удалось, подол он тоже одолел и начал одной рукой стаскивать с себя короткие штаны, какие носили легионеры.

Дальше Бергей смотреть на это не стал. Бесшумно приблизившись, он взмахнул топором и обрушил его на спину насильнику. Тот дёрнулся, захрипел и обмяк.

Женщина спихнула с себя труп и попыталась отползти от Бергея, пронзив его безумным взглядом. Её трясло, но она не издала ни звука. Бергей, глядя на совсем голую (римлянин успел ей не только подол задрать, но и платье на груди до пупа порвал) худую девушку лет семнадцати, потерял дар речи. Платок размотался, и он увидел её лицо. Оно было измазано сажей. Наискось от правой брови, через переносицу и всю левую щеку тянулся уродливый шрам. Удар мечом, чудом не задевший глаз.

Бергей подумал, что сажей девушка вымазалась специально.

«Она же страшная, у меня на неё не встанет».

Наивно пыталась уберечься от насилия…

Вдруг его словно молнией прошибло.

— Тисса? Ты?

Он шагнул к ней, она снова попятилась, все ещё сидя на земле.

— Не бойся! Тисса, это действительно ты?

Она вдруг скосила глаза ему за спину.

— Сзади!

Бергей мгновенно метнулся влево, падая на колени и уходя из-под удара. Не глядя махнул топором с разворота, на уровне живота взрослого мужчины. Не ошибся. Второй римлянин, верно, почуявший что-то неладное, не собирался его хватать и если бы не окрик девушки, то он бы без затей и лишних разговоров снёс Бергею голову.

Топор вонзился римлянину в живот. Тот охнул, согнулся пополам, мёртвой хваткой вцепился в топор скрюченными пальцами. Заваливаясь на бок, вывернул топорище из рук Бергея. Скорчился на земле, поджав колени к животу, и изверг из груди протяжный хрипящий стон.

Бергей повернулся к девушке. Та пыталась запахнуть разорванное платье и смотрела на трупы расширившимися от ужаса глазами.

— Тисса, ты слышишь меня?

Она вздрогнула, очнулась от оцепенения и посмотрела на юношу.

— Бе… Бергей?

— Да, да, это я!

— Бергей… Что ты…

Она не договорила. Разревелась. Он подсел ближе, коснулся плеча.

— Все будет хорошо…

Она замотала головой.

— Не-е-е-т! Заче-е-ем… ты… Они убьют… все-е-ех…

Он попытался обнять её, успокоить. Она замолотила его кулаками по спине, все сильнее заходясь в истерике.

— Тише ты, сейчас сюда весь легион сбежится!

Она и не думала успокаиваться. Тогда он оттолкнул её и отвесил звонкую пощёчину.

— Дура! Он бы тебя порвал всю!

Девушка словно очнулась, перестала верещать, мотнула головой и посмотрела на Бергея взором, почти осмысленным. Несколько мгновений оба молчали, сцепившись взглядами, потом Бергей непроизвольно скосил глаза вниз, уставившись на высоко вздымавшуюся голую грудь.

Девушка горько усмехнулась и, глядя на него исподлобья, процедила сквозь зубы:

— А ты думаешь, что спас меня?

Бергея её вопрос поставил в тупик, он не нашёлся, что ответить.

Они довольно долго молчали. Два сердца бились часто-часто. Тисса размазывала по щекам слёзы и все пыталась запахнуть платье. Бергей тупо переводил взгляд с одного трупа на другой. Чужую жизнь он забрал впервые. Внутри, почему-то, образовалась пустота, никакой радости от содеянного, или хотя бы удовлетворения от справедливости возмездия.

Вот вроде бы враги. Хорошо вооружённые, свирепые, не безвинные овечки, и получили сполна. А на душе гадко. Нет, он и не думал жалеть их, не сошёл ещё с ума. Просто вдруг пришло осознание, что у всего есть своя цена.

— Их хватятся… — прошептал Бергей, — станут искать…

Тисса поднялась на ноги.

— Пойдём.

— Куда? — спросил Бергей.

— Скажем Битие.

Он покорно побрёл за девушкой.

Лицо Битии, едва она узнала, что случилось, стало белым, как полотно. Она схватилась за сердце, ноги подкосились. Бергей поспешно подхватил её, помог сесть. Бития кликнула одну из женщин и велела бежать к Датаузу. Та послушалась, видать, старика и его жену здесь уважали.

— Искать будут, — сказала Бития, посмотрела на Бергея и решительно распорядилась, — мотыгу хватай и рой яму. Вон там.

— Так ведь спросят, куда делись… — прошептала Тисса и всхлипнула, — из-за меня теперь…

— Не реви! — оборвала её Бития, — не из-за тебя.

Бергей скрипнул зубами.

Все ещё держась за сердце, Бития несколько раз глубоко вздохнула, переводя дух, и сказала твёрдо:

— Не знаем, куда делись. Сменились, покрутились здесь немного и свалили куда-то. Сбежали.

— Не поверят, — сказал Бергей.

Бития сверкнула на него взглядом и повернулась к Тиссе.

— Найди Бебруса, пусть оденет обувь одного из римлян. Покрутится тут и сходит до ручья. Так, чтоб следы хорошие были. Там разуется и кружным путём вернётся.

— Он же хворый, — возразила Тисса.

— А где я тебе здорового найду? Чтобы ножища была, как у того говнюка? Короче, не знаем мы, куда эти сучьи дети делись. Недосуг нам их пасти. Топор от крови отмыть надо… хотя нет. Бергей, зарой его. Хрен с ним, с топором.

Её деловитые распоряжения немного успокоили Бергея. Он отправился в лес копать яму на проталине. Позаботился, чтобы не оставлять следов на снегу, их было бы трудно скрыть. Потом вместе с Битией отволок к ней трупы, засыпал. Могилу и все следы закидал мокрой хвоей.

Все, кто был в поселении, два десятка женщин и стариков, уже знали о случившемся. Некоторые из баб не сдержали языков, затянули вой:

— Всех смерти обрёк из-за девки! Подумаешь, велика беда — сунул, вынул. Не убудет от неё!

Бития рявкнула на голосистых дур, те заткнулись, но продолжали жечь Тиссу (не Бергея!) злобными взглядами.

Та забилась в какой-то угол. Плечи предательски вздрагивали. Бергей вдруг подумал, что сутулилась она и прятала лицо не только затем, чтобы избежать внимания «красношеих». Догадка обожгла его. Он подсел к Тиссе, долго мялся, не решаясь задать вопрос, но все же спросил:

— Это ведь уже было?

Та подняла на него блестящие глаза. Ничего не ответила, но он и без слов всё понял. В двух бездонных озёрах плескалась боль и отчаяние.

«Ты думал, что спас меня?»

— Я не смогла… умереть… — прошептала Тисса, — когда они в первый раз… духу не хватило…

Бергей молчал.

— Тот… которого ты первым… Он… дважды… Ещё другие…

Она спрятала лицо в ладонях. Бергей сжал зубы, медленно протянул руку к её голове, задержал, не касаясь. Пальцы дрожали. Он все же осторожно провёл ладонью по волосам. Тиссу затрясло сильнее. Он обнял её за плечи.

— Прости меня…

— За что? — всхлипнула она.

Он не ответил. Долго молчал. Тисса понемногу успокоилась.

— Как ты спаслась из Сармизегетузы? — Бергей, наконец, решился задать вопрос, мучивший его с тех пор, как он узнал её.

— Что? — вздрогнув, повернулась к нему Тисса.

— Ты ведь была там, я помню. Как тебе удалось спастись? Ты знаешь, что случилось… с моими?

Она медленно вытерла глаза и ответила:

— Да.

Она была на два года моложе Меды. Из-за войны её просватали лишь в этом году, весной, но до свадьбы, которую собирались сыграть после уборки урожая, дело так и не дошло. Жених Тиссы погиб на перевале Боуты ещё в начале лета.

Меда уже была мужней женой, а Тисса ещё числилась в девках, но это не мешало их дружбе. Вместе они оказались в Сармизегетузе, когда римляне окружили город.

В столице собралось много народу — семьи воинов, жители окрестных деревень, искавшие укрытия за каменными стенами. Многие, не зная об истинном положении дел, надеялись, что Децебал сможет собрать достаточно сил и отбросить римлян. Или заключит мир, как было в прошлый раз. Потому люди не хотели далеко уходить от насиженных мест, бежать на север. Они перегоняли в Сармизегетузу скот, рассчитывая уберечь его, свозили сюда все запасы зерна. Близлежащие дороги были забиты телегами.

Царь отбыл за помощью, а оборону столицы возложил на своего друга Бицилиса. Тот разослал по округе лазутчиков, выяснить, где римляне. Ему было известно, что Траян, наступавший с юга, уже поблизости, но о том, как далеко продвинулись легионы Лаберия, сведений не было.

Бицилис рассчитывал, что у него есть ещё время, что римляне упрутся в Боуты, завязнут у Апула. Весть о том, что Лаберий уже в окрестностях Близнецов, прозвучала громом среди ясного неба. Единственная дорога, по которой можно было вывести женщин, детей и стариков была перерезана. Лазутчики рассказали Бицилису, что горные тропы по большей части свободны, но прорваться там могли только воины.

Бицилис понял, что, скорее всего все, кто собрался в крепости, найдут здесь свою смерть. Он немедленно приказал сотнику Тзиру, одному из старших и опытных воинов, вывести всех юношей, дабы хотя бы их сберечь для будущих битв. Женщин и детей Тзир взять с собой не мог.

Сотник повиновался и железной рукой приструнил своих подопечных, которые едва не взбунтовались. Не хотели предстать в глазах друзей и родичей трусами, бегущими от врага.

Начиная с этого момента, Бергей ничего не знал о событиях в Сармизегетузе.

— Прошу тебя, расскажи, что было дальше.

— Дальше? Страшно было дальше…

Римляне замкнули кольцо вокруг города, подтащили к стенам тараны и камнемёты, пошли на приступ. Их было много, а боевой дух силен, как никогда. В предчувствии близкой победы, наград и почестей, они сражались умело и отважно. Даки, которым больше некуда было отступать, дрались отчаянно. На стенах плечом к плечу с мужьями встало множество женщин. Немало стариков, даже совсем немощных, пожелали закончить свою жизнь, в последний раз встретив врага лицом к лицу.

Первым делом римляне взялись за деревянную Храмовую стену. Её легко можно было сжечь, но это привело бы к пожарам во всем городе, а Траян, как видно, намеревался Сармизегетузу по возможности сохранить.

Бицилис удерживал деревянную стену полмесяца, умело чиня препоны римским таранам. На их крыши даки сбрасывали огромные камни и брёвна, перебив множество народу.

Римляне ползли на стены по лестницам, даки сбрасывали их вниз. В конце концов «красношеие» все же прорвались на Храмовую террасу. Бицилис приказал всем отступить в Цитадель, но многие воины, ведомые жрецами, его приказа ослушались, затянув наступающего врага в уличные бои, которые с переменным успехом бушевали три дня. Однако римлян, казалось, уже ничто не могло остановить. Они прекрасно умели драться в тесном пространстве. Небольшими группами, прикрываясь черепаховым панцирем из щитов, римляне продвигаясь вперед. Три дня отвага даков сдерживала их, но, в конце концов, легионеры её пересилили.

Потом они взялись за Цитадель. Её взять было куда сложнее, чем Храмовую террасу. Сидя на каменной стене, Бицилис уже не боялся поливать «красношеих» кипящим маслом, добавляя сверху огоньку. Камнеметы римлян здесь имели куда меньший успех, а тараны было подтащить сложнее. Западные ворота защищала крутизна склонов, а перед восточными даки, отступая в крепость, навалили баррикаду. Расчищать путь для подвода тарана легионерам приходилось под ливнем стрел со стены.

И все же Бицилис понимал, что эта заминка временна. Надежда на помощь Децебала таяла с каждым днём.

Наконец, римляне пошли на решающий приступ, ворвались на юго-восточный участок стены и смогли закрепиться на ней. Стало понятно, что их уже не сбросить. Несмотря на огромные потери легионеров, снизу к ним все прибывали и прибывали подкрепления.

В самый разгар сечи Бицилис собрал на главной площади укрывшихся в Цитадели стариков, женщин и детей.

— Нам не удержать Сармизегетузу. Это конец. Давайте же встретим его достойно!

Вперёд вышел Мукапор, верховный жрец Залмоксиса, высокий седой старик, одетый в белое.

— Даки, вы знаете, что случится, когда римляне ворвутся в Цитадель! Те, кто останется в живых, обречены на рабство и страдание! Детей разлучат с матерями, жён предадут насилию! Даки, вы знаете, что всеблагой Залмоксис ждёт нас! Так к чему длить страдания плоти? Отворим же врата его чертогов сами и без страха, но с радостью шагнём в вечную жизнь!

По площади волной пронёсся стон.

— Братья и сестры! — продолжал Мукапор, — мы войдём к Залмоксису без боли и страданий! Уснём, а когда проснёмся, окажемся среди тех, кто давно уже ожидает нас в вечности!

По знаку Бицилиса из царских погребов выкатили бочки с вином. Из первой вышибли пробку, наклонили над чашей, которую держал в руках Мукапор. Тёмно-красное вино, расплёскиваясь, до краев наполнило серебряный кратер.

Взревели боевые трубы римлян, но на лице Мукапора не дрогнул ни единый мускул. За его спиной с остервенелым рычанием неудержимо лез через стену Цитадели сторукий железный зверь. Битва не стихала ни на минуту. Воины, державшие северную стену, где римляне прекратили натиск, оставили свои посты и пришли на площадь, чтобы испить напиток смерти со своими семьями.

В руках Мукапора появился небольшой мешочек. Жрец бросил в вино щепоть белого порошка, покачал чашу, размешивая, и поднял к небу.

— Мы идём к тебе, отец наш!

К Бицилису подвели нескольких связанных римлян, пленников, захваченных ещё год назад, когда Децебал вернул себе Сармизегетузу.

— Вам выпала великая честь, — прошипел Бицилис, — предупредите Залмоксиса, что весь его народ скоро придёт к нему.

С этими словами он перерезал горло первому из пленных. Римлянин захрипел, ноги его подкосились, а глаза закатились. Остальные римляне закричали и начали вырываться. Губы Бицилиса тронула усмешка. Узкий клинок, прочертив тонкую красную линию, отворил горло следующей жертвы.

Вспыхнула крыша царского дома. Даки, в оцепенении следившие за жертвоприношением, словно очнулись. Некоторые женщины заголосили, заметались. Мукапор, ни на что более не обращая внимания, отпил из чаши и сел на землю. Его примеру последовали многие воины и старики — садились в круг на землю и пускали по рукам чашу с отравой. Перед тем, как отпить, славили Залмоксиса, поносили римлян. Лица у всех были спокойны и торжественны.

Бицилис не обращал внимания на разгоравшийся пожар, дома поджигали по его приказу. Со стен даки пускали стрелы с зажжённой паклей в сторону храмов, захваченных римлянами. Ничего не должно достаться «красношеим», пусть всё горит.

Андата, мать Дарсы и Меды, притянула к себе детей. Меда, лицо которой было белее снега, отчаянно крутила головой, высматривая мужа. Его нигде не было. Тисса, еле живая от страха, цеплялась за подругу, которая осталась у неё единственным близким человеком.

Цитадель быстро заволакивало дымом, с каждым вздохом дышать становилось все труднее. Люди закашливались, но большинство всё же сохраняло спокойствие. Матери давали отпить вина детям. Дети плакали, не понимая, что происходит. Серьёзный, насупленный Дарса не плакал, но цеплялся за мать. Глаза его бегали по сторонам.

— Эптар! — звала мужа Меда.

Тисса тоже вертела головой, высматривая его.

Наконец, они его увидели. Эптар появился возле Бицилиса. Их окружило ещё несколько воинов. Меда видела, что муж о чём-то спорит с тарабостом. Поднявшийся ветер, раздувающий пламя пожара, донёс до неё слова Эптара:

— Нужно попытаться!

— Мне царь не велел покидать город, я с места не сойду! — крикнул в ответ Бицилис.

Эптар повернулся к одному из стоящих рядом воинов и что-то сказал. Несколько человек закивали. Бицилис махнул рукой, резко повернулся и зашагал прочь, скрывшись в дыму. Больше Тисса его не видела.

Эптар высмотрел их. От женщин и Дарсы его отделяла вереница людей, по очереди подходивших к жрецам за отравленным питьём.

— Меда! — закричал Эптар.

— Я здесь!

— Меда, мы попробуем вырваться! Идите за мной!

Андата скорбно покачала головой.

— Ничего не выйдет. Бесполезно это. Мукапор прав. Лучше уснуть…

Один из слуг, оставшихся с семьёй Сирма до конца, поднёс ей чашу с вином. Андата опустилась на колени перед младшим сыном.

— Выпей сынок. Сейчас попьём, глазки закроем и увидим нашего батюшку. Вот уж он тебе обрадуется, прямо к небу подкинет. Помнишь, как раньше?

Дарса молчал, глядя на мать расширившимися глазами.

— Не бойся, сынок, тут сладенькое. Не бойся. Будешь бояться, Залмоксис рассердится, скажет: «С таким именем и боялся».

Крики, доносившиеся со стороны стены, где до сих пор кипел бой, становились всё громче. Тисса почувствовала запах палёного мяса. Ей показалось, что иссушенная жаром кожа начала трескаться.

Глаза её метались в панике, а ноги едва держали. На мгновение взгляд выхватил фигуру Мукапора. Жрец повалился на бок, на лице его застыла блаженная улыбка, глаза остекленели.

— Смотрите, люди! — раздался чей-то крик, — Мукапор уже вошёл в чертоги! Пейте, не бойтесь! Залмоксис ждёт нас!

Дюжина воинов затянула песню. Сев в круг и положив руки друг другу на плечи, они ритмично раскачивались. Один уже уронил голову на грудь, бессильно опустились руки, но воин остался сидеть. Товарищи и в смерти поддержали.

Несколько женщин сидели на земле и, не видя никого и ничего, укачивали на руках тела детей, которых яд убил раньше матерей.

— Меда! — Эптар расталкивал людей, пробираясь к жене, — Меда!

— Пей сынок, — поднесла чашу к губам сына Андата, — увидишь батюшку…

— Нет! — закричала вдруг Меда, — мы не умрём! У меня есть муж, он меня спасёт!

Она схватила брата за плечи и оторвала от матери.

— Эптар, мы здесь! — закричала Тисса.

— Меда, не надо… — слабым голосом позвала Андата, — не надо… Давай уснём…

— Нет! — кричала Меда.

Она тащила Дарсу и Тиссу к мужу. Дарса отчаянно извернулся, протянул руку к матери.

— Мама!

Андата закрыла лицо руками.

Эптар добрался до жены, схватил её за руку.

— «Красношеие» оставили западные ворота! Все на восточные лезут! Мы прорвёмся! Бежим!

Он потянул их за собой. Вокруг возникло ещё несколько воинов.

Что было дальше, Тисса почти не помнила. Дым жестоко ел глаза, было нечем дышать. Они бежали сквозь огонь. В голове крутилась единственная мысль — только бы не упасть.

Вот и ворота. Почти сразу за ними крутой склон, усеянный трупами римлян, павших в прошлых штурмах. Под стрелами даков «красношеие» не всех своих убитых смогли унести. Несколько тел все ещё лежали на склоне, скрытые в густой траве. Ждали падения города и погребения. Под стеной валялось несколько поломанных лестниц. Из земли торчали сотни, тысячи стрел.

— Бегите к лесу! — закричал Эптар, — все к лесу!

Но как и куда убежишь, когда город уже месяц в кольце осады…

— Римляне!

Тисса увидела летящих на них всадников. Эптар оттолкнул жену и перехватил фалькс двумя руками.

— Беги!

Тисса споткнулась и выпустила руку подруги. Поднявшись, она уже не видела её. Вообще ничего не видела, перед глазами всё размазано, будто девушка кружилась в бешеном хороводе.

Рядом бежали ещё люди. Мимо промчался всадник, сверкнула молния и во все стороны брызнули рубиновые капли. Тисса не успела понять, что случилось. Она снова споткнулась. Поднимаясь, обернулась и увидела, как Эптар перебежал дорогу перед скачущим на него римлянином, уходя из-под его удара, и взмахнул фальксом. Римлянин раскинул руки, будто крыльями взмахнул. Повалился навзничь. Эптар что-то закричал, но в следующее мгновение мимо него пронеслась ещё одна тень, он охнул и рухнул на колени.

Завизжала Меда. Тисса повернулась на голос и увидела, как волосы подруги наматывает на кулак какой-то скалящийся здоровяк в бурой от крови кольчуге. Дарса куда-то пропал. Последнее, что девушка помнила — напирающий прямо на неё грудью рыжий конь и резкая боль, перечеркнувшая лицо и бросившая её в спасительные объятия тьмы…

Она надолго замолчала. Бергей терпеливо ждал. Наконец, Тисса продолжила рассказ.

— Очнулась, лицо пылает. Пошевелиться боюсь, да и руки-ноги еле-еле чувствую. Притворилась мёртвой и до ночи там лежала, потом к лесу поползла. Что потом было, плохо помню. Крови много потеряла. Датауз меня подобрал и выходил. Теперь вот здесь…

Тисса провела рукой по уродливому шраму, пересекающему лицо, горько усмехнулась:

— Думала, на такую «красавицу» не посмотрит никто, да ошиблась… Стольким уже ублюдкам женой стала… Со счета сбилась… Может, непраздна уже… Каждый день к себе прислушиваюсь, тело будто не моё.

Бергей не нашёл, что ответить и отвёл глаза. Тисса следила за ним, у неё дрожали губы.

Юноша с усилием провёл ладонью по лицу.

— А мои? Ты знаешь, что сталось с ними?

— Нет. Меда, наверное, жива. Скорее всего, ту же чашу, что и я испила. Теперь знаю, что надо было другую… Мукапор не соврал. Тем, кто его вино выпил, сейчас много лучше. Ни боли, ни страданий… Я уж сто раз прокляла себя за малодушие. Сто раз думала петлю сплести, а все живу… Да и примет ли меня теперь Залмоксис?

Бергей молчал, не зная, как задать самый главный мучавший его вопрос. Ему казалось, что Тисса будет в полном праве плюнуть ему в лицо, за то, что он думает лишь о себе, даже не задержав в памяти весь тот ужас, который она ему поведала. Все же решился.

— А Дарса?

— Я спрашивала Датауза. Он тут появился ещё до того, как Сармизегетуза пала. Какую-то запруду строить их пригнали. Никто не знает, зачем. Так он был среди тех, кто хоронил побитых наших. Я спрашивала его, он сказал, что среди убитых снаружи, у западных ворот, не было детей.

Сердце Бергея забилось часто-часто.

«Среди убитых не было детей».

— Так может, он жив! — едва не закричал Бергей.

— Я не знаю… — прошептала Тисса, — Датауз говорил, что со всей округи пленных сначала сгоняли сюда, в этот их город. Потом уводили на юг. Были и дети.

— Он жив! — твёрдо сказал Бергей, — он жив, и я его найду!

Но раньше их нашёл Датауз. Ему уже рассказали о том, что случилось. Старик был мрачен, серьёзен. Смерил Бергея долгим взглядом, по которому невозможно было определить, что у него на уме.

— Из-за меня… — начал было Бергей.

— Молчи лучше, парень, — оборвал его Датауз, — молчи и слушай. Оставаться тебе здесь нельзя. Уходить надо. Римлян хватятся и очень скоро.

— Куда мне идти? — пробормотал Бергей.

— О том не думал, когда за девку вступался? — спросил Датауз, — ладно, молчи. Знаю, не думал. Дурак ты, парень.

Он помолчал немного и добавил:

— Хорошо, что есть ещё такие дураки, вроде тебя. Значит, пока живём. Может, и не помрём все-то…

С Датаузом пришло несколько мужиков. Они смотрели на Бергея, на Тиссу и молчали. Бергей не видел в их глазах осуждения. Может быть страх. Но не у всех. Устали люди бояться. Помнили ещё о своём человеческом достоинстве.

— Почему ты сказал, что из Сармизегетузы никто не спасся, отец? — спросил Бергей.

— Уберечь тебя, дурака хотел. Уберечь от ложной надежды. Если кроме Тиссы кто и уцелел, их уже не найти.

— Ведь ты же сам сказал ей, что видел пленников. Так может…

— Нет, — оборвал его старик, — эти не из города. «Красношеие» разорили все окрестные селения. Людей со всей округи сгоняли сначала сюда, а потом в Мёзию. К морю. На рынки… Не один месяц прошёл, продали уже всех, увезли за тридевять земель.

Он положил руку на плечо Бергею.

— Горько мне говорить тебе такое, парень, но оставь надежду. Лучше Молнию догоняй. Не догонишь — просто на север иди. Там ещё есть свободные.

Бергей не ответил, но Датауз и не ждал ответа. Он посмотрел на своих товарищей. Один из них, калека с культёй вместо правой руки молча кивнул.

— И девку с собой забери, — добавил Датауз.

— Н-нет… — испуганно попятилась Тисса.

— Дура, — беззлобно сказал старик, — пропадёшь ты тут. Мы тебя защитить не сможем. Иди с ним, может, спасётесь.

— А вы как же? — прошептал Бергей, — ведь римляне за убитых…

— Мы как… Да никак. Не думай о нас.

— Мы тут ждём, когда кто-нибудь нам чертоги Залмоксиса отворит, — сказал однорукий, — у одних сил на это нет, у других храбрости…

— Иные думают, что все ещё образуется, — добавил Датауз, — мол, и Мёзия была когда-то свободна, а теперь под «красношеими», но всё же живут там люди. Может, и мы сможем под ними жить…

— Я не стану, — упрямо нагнул голову Бергей.

— Я и не прошу, — ответил Датауз, — ступайте, дети. Мы уж тут как-нибудь. Вы с Битией все правильно сделали, авось и минует беда. А нет… Залмоксис нас примет. Не думайте о нас. Все мы в его чертогах встретимся. Вам мы сейчас кой-чего по сусекам наскребём. Одежонку тёплую какую-никакую подберём. Идите на север, там спасение. Живите, дети…

Варвар постарался на славу — развязать путы Требоний так и не смог. Во время безуспешных попыток освободиться он неловко повернулся, ногу свело судорогой, да так, что купец света белого невзвидел. Боль уходила медленно. Он боялся её повторения и больше не пытался перетереть верёвки. Пришлось всю ночь лежать неподвижно, отчего к утру он не ощущал ни рук, ни ног, да и шея едва ворочалась.

Пытка длилась три дня. Варвар запер его в амбаре и появлялся нечасто, раз в день приносил похлёбку, ненадолго развязывал. Выплëскивал ведро, которое поставил, чтобы было куда гадить. Со связанными руками это было непросто, Требоний всё губы искусал от унижения.

— Я бы тебя на ночь не связывал, — как-то снизошёл до объяснения похититель, — но ведь через крышу сбежишь. Наведёшь на мою берлогу римлян, а это пока в мои планы не входит. Так что не обессудь.

— Чтоб ты сдох… — процедил Руф.

Несмотря на мучения, он несколько успокоился, видя, что варвар не собирается его убивать.

На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, варвар стянул Требонию руки, завязал глаза и вытолкал наружу. Купец застучал зубами.

— К-к-куда… т-т-ты меня?

— Не трясись, резать не буду. Выведу на дорогу и отпущу.

Он помог Требонию забраться на телегу. Ехали долго. Требоний пытался угадать путь, но так и не смог. Наконец, телега остановилась, похититель развязал купцу руки и снял повязку.

Руф осторожно огляделся. Они действительно стояли на большой дороге, пролегавшей через тёмный мрачный лес. Сгущались сумерки.

— Вот и всё, — сказал варвар, — а ты боялся. Езжай. Тебе туда.

— Что там? — опасливо спросил Руф, — куда она ведёт?

— К своим приедешь.

— Но ведь ночь… — пробормотал Требоний, — как я ночью-то поеду?

Варвар сплюнул.

— Не, вы видали? Я ему жизнь дарю, а он ещё недоволен! Проваливай, пока я не передумал!

Требоний поспешно стегнул волов. Телега тронулась, заскрипели колёса. Купец обернулся и увидел, как варвар шагнул в чащу.

Оказавшись на свободе, Требоний продолжал трястись. То ли от холода, то ли от страха, а может от того и другого одновременно. Волы тоже время от времени встревожено мычали. Солнце зашло, луна за тучами. Куда он едет? Требонию ежеминутно мерещился хруст сучьев, будто крупный зверь ломился через лес.

Веяло сыростью. В низинах сгущался туман. Из-за туч выглянул месяц, стало немного светлее. Купец осмотрел содержимое телеги и с некоторым удивлением отметил, что из его личных вещей ничего не пропало, да и товар весь на месте. Почти весь, небольшого мотка проволоки не хватало. Он нашёл кремень, кресало, топор. Когда топорище легло в ладонь, Требоний почувствовал себя гораздо увереннее.

Надо бы встать на ночлег, развести костёр. Придётся помучиться, поди найди сухое дерево в сыром лесу ночью.

Куда он едет? Требоний посмотрел на небо. Звёзд не видно, но положение луны возбудило в нём подозрение, что он едет на юг. Правда он помнил, что дорога время от времени петляла.

В этот момент телега проскрипела мимо приметной кривотелой сосны, которая показалась Требонию знакомой. Вроде бы видел уже её прежде. Несколько дней назад, когда ехал в Апул.

— Это что же получается? — пробормотал купец, — он меня назад развернул?

Да ведь в таком случае до ближайшего жилья ещё ехать и ехать, тогда как до Апула несравнимо ближе. Час-два и можно будет заночевать в тёплой постели, не опасаясь волков. Купец остановил телегу.

«А ведь не зря он меня сюда направил. Не хочет, чтобы я в Апул ехал. Что если вернусь, а он там поджидает?»

Некоторое время купец колебался, но, прикинув перспективы ночёвки в лесу, всё же решился развернуть телегу. Хотя с этим на узкой дороге пришлось помучиться.

Дардиолай добрался до постели, когда уже рассвело. Кружилась голова, в висках стучало. По телу волнами прокатывался озноб, будто он подхватил лихорадку. Ноги натружено гудели, а в левом бедре при каждом ударе сердца ещё и отзывалась тупая боль.

Дардиолай, морщась, растёр ноги, потом сжал пальцами виски, закрыл глаза. Через какое-то время боль отпустила. Он залез под овчину. Проваливаясь в сон, подумал, что вот сейчас его можно брать голыми руками. Если купец встретил какой-нибудь разъезд, если ему хватило ума и смелости развернуться и поехать назад, в Апул, если он смог определить, где Дардиолай держал его… Слишком много если. И безо всяких условий разведчики «красношеих» могли забрести в это заброшенное селение.

Да и хрен с ними… Он очень устал, накатила апатия. Будь, что будет. С этой мыслью Дардиолай натянул овчину до подбородка и провалился во тьму.

Проснулся он затемно и долго не мог вспомнить, где находится. Наконец, когда разум прояснился, сполз с постели и сходил до ветру. Сон пошёл на пользу, чувствовал он себя значительно лучше. Ничего нигде не болело, досаждала только сухость в глазах и во рту. Он с усилием поморгал, стараясь вызвать слезу. Не помогло. У очага стояло ведро с водой, зачерпнул горстью, выпил, потом протёр глаза. Стало легче.

За ночь тучи разбежались и теперь месяц с россыпью звёзд заливали землю бледным серебряным светом. Опять похолодало, лужи затянуло ледком.

Дардиолай вернулся в дом, снова лёг, но сон больше не приходил. Он провалялся ещё некоторое время, потом сел в постели, подтянул к себе моток проволоки, позаимствованный у купца. Раскрутил один конец и принялся наматывать на ладонь.

Провозился с этим не очень долго, встал ещё до света, собрался и двинулся в путь. Когда солнце осветило верхушки сосен, он отмахал уже пару миль.

К полудню снова добрался до Апула. К канабе не стал приближаться. Когда он несколько дней назад кружил вокруг городка и лагеря, то присмотрел себе удобное местечко для наблюдения за дорогой. В него и засел снова.

В отличие от прошлого визита, канаба и лагерь гудели, как потревоженный пчелиный улей. Количество конных разъездов увеличилось в разы, как и их численность. Стража на воротах тоже усилена.

Дардиолай наблюдал за суетой римлян рассеянно, он никак не мог привести свои мысли в порядок, не мог сам себе ответить на вопрос — зачем он вообще тут сидит? Старые планы не годятся, ситуация изменилась. Что теперь делать?

Кто знает, как долго он бы об этом размышлял и до чего додумался, если бы ему не приспичило сменить позицию и подобраться поближе к главным воротам лагеря. И случилось это в тот момент, когда из них выехало шестеро всадников. За сегодняшний день, это была самая маленькая группа, покидавшая лагерь и потому она привлекла внимание Дардиолая. Он всмотрелся внимательнее и вдруг разинул рот от удивления.

— Чтоб я сдох… Деметрий… С «красношеими». Вот это новость!

Всадники обогнули стену лагеря и неторопливым шагом поехали к реке. Дардиолай, треща кустами, рванул за ними, едва помня о том, что надо хотя бы пригибаться.

Пришлось сделать большой крюк, чтобы не попасться на глаза легионерам, обозревавшим окрестности с лагерных наблюдательных башен.

Всадники спустились к реке. В этом месте через Марис был перекинут мост, но Дардиолай не мог им воспользоваться. Мост охраняли.

Марис спал подо льдом. Во время недавней оттепели лёд подтаял и теперь был покрыт тонким слоем воды. Дардиолай перебирался через реку вдалеке от моста. Ноги скользили, лёд трещал под ногами. Збел осторожно переносил вес тела с ноги на ногу, ежесекундно рискуя провалиться. Не рассчитывал, что придётся переправляться через реку, а то озаботился бы широкими снегоступами. К счастью, обошлось. Выбравшись на западный берег, он снова бросился бежать.

Пришлось и здесь заложить внушительную петлю через лес. За это время всадники успели значительно оторваться. Когда он, наконец, выскочил на дорогу, они уже скрылись из виду. Дардиолай побежал по следам.

Лошадей ему, конечно, не догнать, к тому же он понятия не имел, как далеко собрались всадники, но надеялся, что не слишком. Ни у одного из троицы он не заметил ничего похожего на дорожный мешок. Что же до выносливости, то ему её было не занимать.

Через некоторое время он сообразил, куда поехали всадники.

«К рудникам, стало быть, путь держишь, Деметрий? Ну, понятно. Интересно, своей волей или чужой?»

Золотоносные рудники Дакии располагались к западу от Апула. До ближайшего из них один пеший дневной переход. Пробежав без остановки более часа, Дардиолай, перешёл на шаг, восстановил дыхание.

Нельзя сказать, что он запыхался. Дардиолаю такой бег был привычен, в своё время он немало постранствовал в сарматских степях. Пешком. А часто бегом.

Говорят, волка ноги кормят, а даки кто такие? Волки и есть.

И всё-таки не догнать. Что делать? Вернуться? А смысл? Деметрий так удачно подвернулся. Вот уж с кем Дардиолай не отказался бы перекинуться парой слов. Взять за грудки, да впечатать спиной в дерево, дабы поведал, как дошëл до жизни такой.

Если римляне с Деметрием едут на рудники, то туда он дотопает даже быстрее, чем за день. Никуда иониец не денется. А поедут назад прежде, чем Дардиолай туда доберётся, так он всё равно их перехватит. Дорога-то одна.

Раздумывая так, он продолжал идти вперёд. Через некоторое время опять пустился бегом. Сил ещё в достатке, привалы будем устраивать потом.

Всадники на рудники не поехали. Следы указывали, что на развилке они свернули на другую дорогу. Дардиолай последовал за ними и часа через два добрался до селения.

Ему пришлось снова прятаться в кустах — возле селения был разбит лагерь одной из вспомогательных когорт. Римляне построили здесь небольшой деревянный форт-кастелл.

Дардиолай отметил, что селение вовсе не безлюдно. Правда мужчин почти не видать, только старики. На первый взгляд селение жило обычной жизнью. Римляне тоже занимались повседневными делами. Кто-то стоял в охранении, несколько человек пилили дрова и таскали воду из ручья, очевидно для бани. На глазах Дардиолая из кастелла вышло человек двести ауксиллариев, вооружённых лопатами и киркомотыгами. Они направились туда, откуда он только что пришёл. Дорогу к рудникам «красношеие» строят, не иначе.

Деметрия в селении видно не было. Он или в доме, или в кастелле. Чтобы рассмотреть, что происходит за стенами, Дардиолаю пришлось влезть на дерево.

Просидел он там довольно долго, ничего интересного не происходило. Вдоль стен лениво прогуливались часовые. Время текло медленно, словно густой мёд.

Наконец его терпение было вознаграждено. Дверь одного из домов внутри форта отворилась, и наружу вышел Деметрий в сопровождении центуриона. Они о чём-то говорили. Следом за ними в дверях показалась женщина. Дардиолай, наслышанный о том, что в лагеря и крепости «красношеих» женщины не допускались, немало удивился. Женщина была одета, как дакийка.

Збел напряг зрение, всматриваясь, и… едва не выпустил ветку, за которую держался.

— Боги… Тарма? Как ты здесь?

Сердце Дардиолая забилось часто-часто.

Тармисара! Живая! Он уже и не надеялся увидеть её снова… Поистине, сегодня день невероятных встреч.

Весь мир мигом исчез для Дардиолая, превратился в размытое марево. Он видел только Тармисару. Он слышал только ускоряющийся стук собственного сердца, монотонный барабанный бой, доносящийся откуда-то из-за кромки реальности…

Степь. Несколькими месяцами ранее

На ковре стоял низкий круглый столик на трёх изогнутых ножках, а на нём деревянное блюдо с целой горой жареного мяса. Рядом прямо на ковре лежали три закупоренные амфоры с вином и плоскодонный кувшин с забродившим кобыльим молоком.

Царь Сусаг сидел, скрестив ноги и сосредоточенно высасывал мозг из кости. Тем же самым занимался его побратим и советник Амазасп. Снаружи шатра раздавалось мерное треньканье — один из царских дружинников, Урызмаг, играл на трёхструнном фандыре. В нехитрую монотонную мелодию время от времени вторгалось конское фырканье.

Дардиолай, совершенно не стесняясь царя и его побратима, лежал на спине возле блюда с мясом, положив руки под голову, и смотрел, как тонкая струйка дыма утекала сквозь решетчатый круг, что скреплял гнутые жердины, основу царского шатра. Здесь, в роксоланском кочевье он, дакийский пилеат, был настолько своим, что давно уже мог плевать на всякие условности, коих у степняков было ещё меньше, чем у даков.

— Чего не ешь? — спросил царь.

— Кусок в горло не лезет, — ответил Дардиолай.

— Так ты запивай, — посоветовал Амазасп.

Дардиолай поморщился.

— Не хочу.

Сусаг небрежно отбросил кость и потянулся к блюду. Выбрал новый жирный кусок.

— Вино не нравится? — нахмурился Амазасп, — хорошее вино.

— Это из Ольвии? — чавкая спросил царь, — то, что ты весной привёз?

— Не, из Мёзии, — ответил царский побратим.

Дардиолай приподнялся на локте.

— Старое? Той зимой взяли?

— Не-е, — протянул Амазасп, — что взяли той зимой, то уж всё выпили давно. Что ты думаешь, брат Дардиолай, мы четыре года будем вино по степи возить? Мы же не эллины.

Сусаг заулыбался.

— Да, не эллины!

— Это вино сторговали, — объяснил Амазасп.

— А какое вино слаще? — спросил Дардиолай, — что сторговали или взяли мечом?

— Ну, мечом-то, конечно, завсегда слаще, — ухмыльнулся Сусаг.

— Так я о том и толкую, — подхватил Дардиолай, — хорошо ведь той зимой сходили?

— Хорошо, — сказал царь, — кто не дурак-то.

— Кто не Инисмей! — добавил Амазасп и оба роксолана заржали.

Дардиолай оскалился. По роже и не понять — поддерживает веселье или наоборот. Он посмотрел за спину Сусага. Там, на жердинах-рёбрах шатра висел царский доспех. Панцирь, широкие наплечники, набедренники. Всё набрано из железных чешуек. Некоторые покрыты золотом с тонкой чеканкой.

— Без дела висит, — заметил Дардиолай.

— Придёт час — найдётся дело, — хмыкнул Сусаг.

— Так дело-то уже есть.

Царь усмехнулся.

— Э, брат, дай срок, боги рассудят. Кинут кости так — садись Сусаг на коня, бери копьё, коли «красношеих». Кинут эдак — пируй Сусаг, вино пей, жену люби. Всё в их власти.

— В чьей власти-то? — переспросил Дардиолай, — жён?

— С чего бы? Я про богов тебе толкую.

— Среди людей царя моего, — задумчиво произнёс Дардиолай, — встречал я одного грамотея-эллина, так он заливал, будто роксоланы во всём жён своих слушаются, те им, вам то есть, как госпожи.

— Дурак твой грамотей, — сказал Сусаг.

— Дурак, — согласился Дардиолай, — я ему так и сказал.

— А вот прадеды прадедов наших с ним бы спорить не стали, — заметил Амазасп.

— Чудное было время, — усмехнулся Збел.

Сусаг, работая челюстями, согласно кивнул.

Вот бы сейчас его вернуть. Уж Збел своего бы не упустил, к Фидан под бочок подкатился бы, да на ушко нужные слова и нашептал. Жаль. Теперь-то другие времена, а о тех, когда только одни жёны с богами говорили и мужей вводили в род, а не наоборот, нынче мало вспоминают. Хотя и посейчас ни у кого из соседей женщины столько воли не имеют, сколько у жён сарматских. Фидан может ножкой топнуть и отцу перечить. Она дочь любимая и по имени «отчая». Отец слова не скажет, не прикрикнет, не возмутится, что девка поучает. Правда и её воли не послушает. Это Дардиолай чуть ли не первым делом постарался провернуть.

Он задумчиво поглядывал в щель у входа, оставленную не до конца задёрнутым пологом. Оттуда продолжал доноситься немного дребезжащий звон старого рассохшегося фандыра, да серебряными колокольчиками звенели голоса перекликавшихся девушек. Слышал Фидан. А брата её что-то давно не видать.

— Куда Распараган-то уехал?

— В Пиробуридаву я его послал, — ответил царь.

— Зачем?

— Посмотреть, да послушать, как у Децебала дела идут. Ты, я вижу, брат, совсем у нас поник.

Дардиолай печально вздохнул. Кивнул.

— Эй, Урызмаг! — позвал царь, — хватит там бренчать, поди сюда.

Звон прекратился, раздалось кряхтение. Старый Урызмаг помянул недобрым словом поясницу. Откинул полог шатра.

Солнце, проникнув внутрь, хлестнуло дака по глазам, он прищурился. Сел, давая место старому песнопевцу, хотя этого самого места в большом шатре роксоланского царя было достаточно. Урызмаг тоже уселся на ковёр. Проворчал:

— Эх, будь не ладны…

Кого он так помянул, Дардиолай не понял, но царь и его побратим на свой счёт слова старика явно не приняли. Видать, о хрустящих коленях сетовал дед.

Сусаг указал ему на чашу с кобыльим молоком.

— Выпей.

Урызмаг с достоинством пригладил пегую бороду, торчащую клином. Вознёс хвалу богам и отпил из чаши. Царь последовал его примеру, цокнул языком и прищурился от удовольствия. Сейчас он, склонный к тучности (и как хоть кони до сих пор носят), выглядел, будто обожравшийся кот, разомлевший на солнышке.

«Как вы можете пить эту кислятину», — подумал Дардиолай.

Сам-то он, хоть и был среди роксолан «хвата», сиречь «свой», но поклонником кобыльего молока всё же не стал.

— Чего-то брат наш загрустил совсем, — сказал царь, — давай-ка, развлечём его. Сбацай ту песнь.

— Какую? — не понял Урызмаг.

— Ну эту, про дурака и волка.

— Да ну, — поморщился Дардиолай, — слышал сотню раз.

— И не убудет, — возразил Сусаг, — как не прославить нашего побратима? Степь ещё не видала столь могучего воина!

Урызмаг ударил по струнам и запел низким густым голосом. В песне-то он, на удивление, звучал совсем не по-стариковски.

Урызмаг пел о подвигах Молнии, что мчался на врагов быстрее ветра и поражал их сотнями. Пел о том, как Молния пробрался в лагерь «красношеих» и выкрал осквернёное нечестивцами тело великого царя аорсов Инисмея. Да при этом порубил множество легионеров. Серп его не знал пощады, а руки усталости. И стал Молния братом всем роксоланам и аорсам на вечные времена.

Царь аорсов в сём сказе звался великим, сильномогучим и достославным, но Дардиолай в каждом слове о нём слышал насмешку. Не случайно же песнь эту роксоланы звали «песней о дураке и волке». Кто тут «варка», волк, объяснять никому не нужно, а вот кто дурак…

Впрочем, при аорсах такое не произносили.

Дардиолай всё же выпил предложенного вина и сказал:

— А чего-то давно я не слышал, чтобы Урызмаг о ваших героях пел. И девушки не поют.

— Ты дорогой гость, — ответил царь, не открывая глаз, — тебя и славят.

— А я, признаться, уж стал опасаться, будто оскудела степь славными витязями. Неужто, думаю, «красношеие» не только аорсовым женщинам реку слёз пустили?

Сусаг разлепил один глаз.

— Нет, брат Дардиолай, степь витязями не оскудела.

— Но, как видно, старые-то песни забываться стали. Вот, Урызмаг совсем седой уже, а ведь в прошлые лета как лихо «красношеих» на копьё надевал. Вся их стремительность куда-то сразу подевалась.

— Славные деньки были, — проговорил с набитым ртом Амазасп.

Сусаг согласно кивнул, а Урызмаг снова важно пригладил бороду.

— Были, — сказал Дардиолай, — а ныне что? Неужто все достойнейшие витязи состарились, как славный Урызмаг? Неужто нет более лихой молодёжи? Неужто сыну твоему, царь Сусаг, не тошно в тени заслуженных стариков сидеть?

Он подбирал слова очень осторожно, дабы не задеть, не оскорбить, не намекнуть на трусость.

— Отцы наши, — сказал Амазасп, — нас учили, что людям молодым, горячим, вот как ты, брат Дардиолай, не стоит доверять вести народ за собой. Пусть народ умудрённые годами ведут. Ты говоришь достойные речи, милые ушам моим и брата моего Сусага, но все мы понимаем, что движет языком твоим сердце, а не разум.

«Как бы не так. Двигало бы языком моим сердце, вывалил бы я вам всё, что о вас думаю, трусливые бабы. Наподдали вам один раз по вашей же собственной дури, вы и пересрались сразу, витязи степные».

Так он думал, но говорил иное.

Говорил, что ожидание смерти подобно.

— Прождёшь, царь, «красношеие» нас одолеют. И за кого потом возьмутся? Неужто надеешься, что успокоятся? Мёзию забудут и в ваши степи не пойдут? У них уже и собственные всадники в чешуе есть.

— Ты говорил, я помню, — спокойно ответил царь, — и много ли их? Одну алу в броню одели?

— Неужели думаешь, что Первая Паннонская ала катафрактариев так одной и останется? Роковая это ошибка, так думать, царь.

Сусаг щурился. Потягивал кобылье молоко. Нахваливал ольвийское вино.

— Верно говоришь, брат Дардиолай. Разумно. Мудрый ты муж, не по годам, не в обиду сказать.

Так всегда и заканчивалось. День за днём. Он убеждал. Взывал к их гордыне, перечислял доблести, сулил золото. У Децебала много золота.

Они соглашались. Верно говоришь, брат. Подумать надо. Крепко-крепко думать. Выпьешь?

Он клял себя за косноязычность. Изначально не питал иллюзий насчёт своих способностей уговорить Сусага вновь сесть на боевого коня и сразиться с римлянами. Но поехал к роксоланам с надеждой. Ведь у Децебала в своё время получилось.

Четыре года назад, зимой, крепко получив по шапке от римлян, Децебал подговорил вождей роксолан, аорсов и бастарнов напасть на Мёзию. Морозы в ту зиму ударили крепкие, орда варваров, включавшая и дакийскую охочую молодёжь, без труда перешла замёрзший Данубий ниже Дуростора, между Эском и Новами, и обрушилась на римские городки и форты, немало обескровленные только-только отгремевшей первой войной Траяна с даками. Сарматы разбили ауксиллариев Лаберия Максима и ударились в грабёж.

За несколько недель они дотла спалили и ветеранские колонии в долине Ятра, и фракийские поселения. Бастарны не смущались тем, что режут в том числе и людей своего языка.

Варварам удалось перехватить почти всех гонцов, отправленных за помощью, и до Траяна, который зимовал в Дробете, доходили лишь обрывочные слухи о происходящем. Набеги варваров случались и раньше, потому неточные, мутные сведения не вызвали беспокойства императора. Он решил, что Лаберий сможет отразить варваров своими силами, коих, как считалось, у проконсула было достаточно.

Однако в феврале началась сильнейшая оттепель, великая река вскрылась, и лёгкая посыльная актуария с гонцом проконсула добралась, наконец, до императора.

Когда открылся истинный масштаб бедствия, Траян действовал быстро и решительно. Собрал все наличные силы, задействовал либурны Мёзийской флотилии для скорейшей переброски войск, и двинулся на варваров.

Сарматы и бастарны мелкими ватагами растеклись по равнине между реками Ятр и Асам, вели себя беспечно, погрязнув в грабеже и насилии. В феврале их уже стало меньше — часть, нахватав лёгкой добычи, удалилась на северный берег Данубия ещё до оттепели.

Ушёл благоразумный царь роксолан Сусаг. Глупый и жадный царь аорсов Инисмей остался. И поплатился.

Римляне гнали аорсов и бастарнов до Данубия и мало кто из варваров ушёл живым. Сложил голову и царь Инисмей, а его дорогие доспехи стали трофеем префекта одной из вспомогательных когорт.

Дардиолай был среди горстки отчаянных храбрецов, что вызвались отбить тело Инисмея, молодецким ночным наскоком ворвались в римский лагерь и порубили многих «красношеих». Тело царя вернули, заплатив многими жизнями. Почти все полегли, но Дардиолай вернулся без единой царапины, покрыв своё имя великой славой. За сей подвиг вся степь воспевала Молнию.

Збел теперь дорогой гость в любом кочевье. Децебал об этом знал, потому и отправил его к ним за помощью.

Дардиолай стал послом отчаяния. Он всей душой рвался на запад, где погибала Дакия, где без его защиты оставалась Тармисара.

Чужая жена.

Дардиолай поднялся.

— Пойду-ка, до ветру.

Он вышел из шатра, осмотрелся. Вечерело. Солнце, спускаясь к западным горам, наливалось кровью. Впитывало её жадно из растерзанной земли.

Справив нужду, Збел подошёл к большому прокопчёному котлу на низкой треноге. Сел возле него, задумчиво глядя на раскалённые угли.

Через некоторое время негромко хрустнула примятая сухая стерня и рядом с ним на землю опустилась девушка. Он покосился на неё, но ничего не сказал. Она обняла его и положила голову на плечо. Фидан, любимая дочь царя Сусага. Она не раз и не два приходила к Дардиолаю по ночам. Он не гнал её и, обнимая, не вспоминал Тармисару. Да, Фидан умела сделать так, чтобы он ни о ком и ни о чём не вспоминал. Но на утро всегда приходило похмелье. Не от вина.

— О чём ты думаешь. Молния? — спросила девушка.

Он пожал плечами. Как будто не знаешь. Тут любая собака знает, зачем он приехал.

— Хочешь знать, что будет?

Он не сразу ответил. Долго молчал, но всё же сказал, будто против воли:

— Хочу.

Он знал, что Фидан умеет гадать. Царевна-жрица, как и её мать. Эта девушка возьмёт себе мужа, а не наоборот, как суждено иным. Она не покинет род Сусага. Только в царском роду ещё сохранялся этот обычай, в нём всегда должна быть жрица.

Кто станет мужем Фидан? Сусаг хотел бы, чтобы в его род вошёл знаменитый воин, но знал, что этого не будет. Сердце Молнии слишком далеко. Тем не менее царь никак не препятствовал связи Дардиолая и Фидан, и надеялся, что дочь забеременеет от Збела. Этого, однако, пока не случилось.

Девушка уже не раз предлагала Дардиолаю погадать, но он неизменно отказывался. И вдруг ответил согласием.

— На кого погадать?

Он хотел сказать: «На Тармисару», но не решился.

Она ждала ответа, и, не дождавшись, сказала:

— Я на тебя погадаю.

— На ивовых прутьях?

— Нет, иначе.

Она поднялась и куда-то удалилась. Вскоре вернулась, снова села рядом и кинула в костёр обглоданную баранью лопатку. Зашептала слова наговора, он половину не понял, хотя на языке роксолан говорил очень хорошо. Верно, слова то были древними. Таких сейчас не говорят, да и мало кто вообще знает.

Закончив наговор, девушка надолго замолчала. Они сидели рядышком, не говоря ни слова. Потом Фидан откинула носком сапога угли и вытолкнула из костра обгоревшую, потрескавшуюся лопатку. Подождала, пока остынет, взяла в руки и принялась внимательно изучать трещины. Хмурилась и кривила губы. Дардиолай невольно улыбнулся, залюбовавшись её сосредоточенностью.

— Вот твоя жизнь, — неуверенно произнесла Фидан, — проведя пальцем вдоль длинной трещины, — многие мечи уже пытались прервать её и ещё не раз попытаются.

— И когда у кого-то выйдет? — с недоверчивой усмешкой спросил Дардиолай.

— Ни у кого не выйдет, — задумчиво проговорила Фидан и добавила странное, — из людей.

Збел заглянул ей через плечо.

— А это что? — спросил он, указав на другую трещину, что шла рядом с первой и в конце-концов соединялась с ней.

— Это… — Фидан явно была в замешательстве, — это другая твоя жизнь.

— Разве так бывает?

Девушка не ответила. Морщила нос.

— Ты будто две жизни живёшь, но потом они в одну сливаются.

— Что это значит? — улыбнулся Дардиолай.

Она молча мотнула головой.

Он взял у неё кость, вгляделся пристальнее. Трещина-жизнь в конце снова раздваивалась, но едва-едва заметно. Может глаза шалят. От дыма. От усталости. От отчаяния.

— Тебе предстоит выбрать, — сказала Фидан, — выбирать ты будешь дважды и первый твой выбор предопределён, а второй — нет.

— Какой же это выбор, если он предопределён? — спросил Дардиолай.

Она не ответила.

Позади них раздались громкие голоса, конский топот. Фидан обернулась и радостно воскликнула:

— Распараган вернулся!

Она вскочила и бросилась навстречу подъехавшим к кочевью всадникам. Дардиолай тоже поднялся и пошёл за ней.

Предводитель всадников спешился и обнял подбежавшую девушку. То был её брат, Распараган, сын Сусага. Дардиолай приблизился, протянул руку. Они с царевичем сцепили предплечья.

— Есть новости? — спросил Дардиолай.

Он был напряжён, будто натянутый сарматский лук.

Распараган покачал головой.

— Сражаются. Децебал отступает. Красная Скала в осаде.

Дардиолай вздохнул. Вновь посмотрел на кроваво-красное солнце.

Он так никогда и не узнал, что Распараган ездил не в Пироборидаву, как объявил ему Сусаг, а в Новиодун, где встречался с человеком Лаберия Максима и тот предложил роксоланам subsidium. Регулярную плату «за покой на границе». Недоброжелатели императора (а даже у наилучшего принцепса таковые имелись) шептались, что, дескать, унизительная дань. А вот нет. Это, скорее, Домициан такую платил. А Траян обеспечил разрыв прикормленного и довольного Сусага с Децебалом.

Всё лето Дардиолай провёл в ставке Сусага. Ездил с царём и его сыновьями на охоты, пировал с ними, развлекал их и себя пляской стали. Спал с царской дочерью. И убеждал, убеждал, ежеминутно моля Залмоксиса наделить его таким красноречием, против которого хитрый сармат не сможет устоять.

Жизнь в степи нетороплива, разговоры неспешны. В бездонном небе день за днём медленно проплывали облака. Они казались Дардиолаю дымом пожарищ. Совсем рядом, за синеющими на западе горами полыхала его родина. Душа посла рвалась на части. Сотню раз в отчаянии он порывался бросить всё и рвануть домой, пока есть ещё дом. Есть ещё, что защищать. Титаническим усилием воли он сдерживал себя, напоминая о долге. Есть приказ. И ещё есть надежда.

В ставку не раз за лето прибегали лазутчики. Сусаг зорко поглядывал, как идут дела у даков. Он выжидал, оценивая, чья сторона берёт верх. Дардиолай понимал это и не уставал молить богов, чтобы Сармизегетуза устояла. Даже если нет, это ещё не конец, ведь и в прошлую войну Децебал потерял столицу.

Пусть устоят Близнецы, Капилна, Апул, Красная Скала. Пока хоть одна крепость сражается, есть надежда. Даже если все они падут — всё равно есть надежда, что Траян надорвётся и остановится, как он остановился в прошлый раз. И тогда…

Сусаг улыбался, потягивая кобылье молоко, ближние царя дружелюбно хлопали Дардиолая по плечу, превозносили воинское мастерство своего гостя в песнях, предлагали ему оставаться с ними, с некоторыми он даже смешал кровь.

Всё тщетно.

Римское золото оказалось тяжелее слов.

Когда в степи поблёкли краски, Дардиолай понял, что всё кончено. Он помчался домой, где застал лишь пепелища… Теперь ему осталась только месть.

Тёмная фигура старца с искрящимся инеем в спутанной бороде простёрла могучие крылья над северным небосводом. Старец гнал своих небесных коров, свинцовые тучи. Гнал на юг, к тёплому морю, к ещё зелёный долинам, укрытым стеной гор, что не сопротивлялись ледяному ветру, самой сути крылатого бога, а лишь умножали его мощь.

Зимой Борей особенно силëн, ибо слепящий белый огонь копья Героса не вспыхнет в ночном небе, не раскатится над горами рокочущий гнев Всадника.

Спит Герос Перкон, Всадник, и не видит, что расползлись по земле твари тьмы, повылазили из всех щелей красные змеи. А Борей и рад стараться — спи, Всадник, спи крепче. Вот тебе одеяло потеплее, белое, стократ белее самого лучшего овечьего руна. Спи, оставь копьё.

Никто не воспротивится Борею. Даст Сабазий детям своим тёплый мех, дабы пережить ледяное дыхание крылатого старика, но сам против него не восстанет. Безмолвно взирает с небес Луна-Бендида, охраняет покой Громовержца Героса, своего супруга, равнодушно взирает, как Борей стегает землю метелями.

Всадник спал.

Снег валил бесконечной стеной, поглотив весь мир, сжав его до тесной темницы. И душе не вырваться в ночи из оков плоти. Крупные белые хлопья соприкасались с чёрной землёй и мгновенно умирали, исчезали без следа. Но вслед уже летели новые, им не было конца и края.

Женщина протянула раскрытую ладонь и поймала сразу несколько снежинок. Они лежали в руке, будто тополиный пух и не таяли. Ни мокрые, ни холодные. Никакие.

Женщина стояла под снегом на голой земле в одной белой рубашке, босая, простоволосая и не чувствовала холода, вообще ничего, будто метель была призрачной.

Снежинки в ладони вдруг съёжились, почернели, будто пожухший лист.

Тармисара вздрогнула. Подняла глаза.

Вокруг сыпал не снег.

Пепел. Чёрные, серые хлопья. Они также были неосязаемы, как и снег мгновением раньше.

Тармисара попятилась, повернулась. Позади, как и слева, справа, такая же пустота и чёрная метель.

Темница без выхода. Могила.

Женщина побежала наугад, по тьму. И сразу, откуда ни возьмись, возникли препятствия. На каждом шагу она спотыкалась о корни деревьев, прикрывалась руками от хлещущих по лицу колючих ветвей. Будто чьи-то когтистые лапы они цеплялись за одежду. За спиной сплетались в единую какофонию рык, леденящие кровь многоголосые вопли ужаса, треск и рёв жадного пламени. Слева-справа плясали яркие рыжие сполохи, в спину била волна жара.

Сердце норовило выскочить из груди, но она не могла себя заставить оглянуться, взглянуть, что там, позади.

Сколько продолжался этот бег? Она не знала. Время остановилось, а потом побежало назад.

Тармисара видела, как ветви одевались листвой, но не молодой весенней зеленью, а бурой, жёлтой, пожухлой. Но она оживала на глазах. Метель прекратилась так же внезапно, как и началась. Исчезли все звуки. Исчезли сполохи.

Она выбежала на поляну, залитую тусклым серебряным светом. Вокруг высился частокол елей. Крепость, которую никто не возьмёт.

Сердце никак не унималось, но теперь рвалось не от страха. Будто ушат ледяной воды опрокинули на Тармисару. Она знала это место, знала здесь каждую травинку. Знала, что должно произойти. Знала, но не верила.

— Обернись, тенью стань… — прошептали губы, — растворись среди чёрных ветвей…

Луна в небе внимала словам наговора, что был много-много старше леса, посреди которого звучал.

— Ты звала меня?

Тармисара обернулась.

— Где же ты был, Молния? Где же ты был…

Он молчал. Как всегда, когда его руки скользили по её разгорячённой коже, заставляя вздрагивать всем телом. Когда его ладони принимали в себя её груди. Когда он любил её так, что она забывала всё на свете, даже собственное имя.

Им никогда не нужны были слова, как не нужны они волку и его волчице.

Но он молчал и тогда, когда говорить следовало.

— Не для тебя она. Ступай себе с миром, Збел. И не смотри даже в её сторону.

— Брат царя моим сватом будет, ему так же ответишь?

Голос Молнии звучал спокойно, негромко. Он никогда не добивался своего напором в речах. Да и против кого напор? Против отца той единственной, для кого сияет солнце?

Он говорил спокойно, негромко. А в ответ слова, сказанные с усмешкой:

— Вот сам царь станет сватом, тогда и поговорим.

Сам царь…

Сам царь стал сватом для другого.

Тогда образумить отца попыталась Тармисара. Только чтобы крик в ответ услышать:

— Никогда тому не бывать! Слышишь? Никогда не пойдёшь за худородного, родства не ведающего!

— Залдас ему отец, а его сам царь слушает! И он с богами говорит!

— Залдасу он приблуда! Подобрал щенка, да взрастил, а самому и плевать на род, были бы зубы в порядке!

— И мне плевать!

— А мне нет! Пойдёшь, за кого скажу! И благодари, дура, скажу-то за достойнейшего. Как сыр в масле будешь кататься.

— Не приневолишь! Руки на себя наложу!

Не наложила. Стала мужней женой. Родила дочь.

Чью?

Только отцу, ставшему дедом, породнившемуся с царёвым другом, первейшим полководцем и был резон о том думать. А муж и в голову не брал, что жена уж не девка. То в давнем обычае, диком для спесивых эллинов, свысока глядящих на то, что не понимают и не поймут никогда. Сплясала девка в ночь Бендиды с кем-то, ну и ладно. В подоле не принесла и хорошо. А если принесла, то ещё лучше — плодовитость подтвердила. Завидная невеста. Чужая жена.

— Где же ты был, Молния…

Она ждала, что вот сейчас он шагнёт к ней, обнимет крепко-крепко, подхватит на руки, как когда-то. Затрещит в сильных пальцах тонкий лён и взгляд Бендиды позолотит обнажённые тела, что сплетутся в одно неразделимое.

Сейчас она не знала, хочет ли этого. Прежде потеряла бы голову. Но не сейчас.

Он не двигался с места.

В необъятной выси над ними водили хоровод звёзды. Их танец всё ускорялся, как пляска смертных в ночь Бендиды, в ночь рождения Нотиса, и яркие белые точки размазывались в круги.

Она знала, это всё сон. Чёрная метель, бег сквозь лес, звёздный танец. Просто сон.

Время проснуться.

Тармисара открыла глаза. Села в постели.

Светало. Рядом под тёплой овчиной блаженно сопел ребёнок. Девочка лет пяти. Дайна. Песня.

Тармисара невольно улыбнулась, засмотревшись на дочь. Она редко улыбалась сейчас.

Маленькая крепость просыпалась. Негромко перекликались воины. Платки у них на шеях повязаны совсем не красные и в речах зачастую звучала вовсе не латынь, но это не важно. Эти чужаки — такие же «красношеие», как и те, что собираются под золотым орлом с венками на распростёртых крыльях.

Воины таскали воду из колодца, отрытого прямо в кастелле. Заскрежетали жернова ручных мельниц — ауксилларии-бревки мололи муку, месили тесто на воде, а потом пекли лепёшки на бронзовых сковородах с длинными ручками. Эти сковороды служили им и мисками для каши и похлёбки, обычно столь густой, что ложка в ней стояла.

Старая нянька неразлучная с госпожой с младенчества Тармисары, месила тесто, готовясь ставить хлеб. Пленницы, коих с кастелле содержали с детьми, общим числом в полторы дюжины, ни в чём в общем-то не знали притеснений. С ними обращались по достоинству знатных родов, не унижали ни словом, ни делом. Тармисара собственными ушами слышала приказ императора о том. Исполнялся он неукоснительно. Каждый день на столе у неё стоял белый хлеб, молоко, вино, козий сыр, лук. Нередко женщины ели и мясо. Тармисара знала, что его и этим самым недоримлянам, что её сторожат, не каждый день дают.

Вот чего она не знала, так это то, что за стеной кастелла, в селении коматы уже на мякину и лебеду перешли. В их-то отношении император никаких распоряжений не давал.

Пленницы… Правильнее-то сказать — заложницы. Почти все женщины в кастелле были жёнами тарабостов, что уцелели в бойне и покорились «красношеим». Мужей заставили служить, а жён увезли и спрятали.

Разделили их римляне и властвуют.

Тармисара примечала, как её добрейшая нянюшка, в жизни и мухи не обидевшая, режет сыр в присутствии центуриона бревков, и нож в руке лежит так удобно, а взгляд бабушки такой пронзительный…

Нет, не ударила, конечно, ведь всегда первая мысль у няньки об её девочках, что с ними будет.

А что с ними будет, Тармисара уже и гадать-терзаться устала. Понимала только одно — пока римлянам зачем-то нужен её муж, с головы её самой, дочери и других заточённых здесь женщин и детей не упадёт и волос. И относиться к ним всем будут сносно. Что же случится, если Бицилис вздумает бунтовать или просто станет не нужен… Лучше не думать.

Проснулась Дайна. Тармисара принялась её умывать и причёсывать, а девочка то же самое делала с куклой.

Для Тармисары дни в кастелле тянулись, будто капля смолы по сосновому стволу стекала. Медленно-медленно. Заняться-то толком нечем. Дочь и жена знатных тарабостов, она никогда не была обременена работой. Слуги же есть, рабы.

— Что мы, нищеброды какие? — любил приговаривать отец.

Впрочем, она многое умела. Прясть и ткать, например. Это занятие первейшее, даже для цариц. Но в кастелле станка не было.

Тармисара видела, что воины-бревки постоянно чем-то заняты. То на земляные работы маршируют, то в лес на заготовку дров. А ей некуда было руки деть, разве что вышивать пыталась, чтобы с ума не сойти.

Стирать, да еду варить — ей не по достоинству, на то служанки есть. Траян не стал их разлучать со знатными заложницами. Их тут половина таких была — кому не по достоинству, кто жизни коматов и не нюхал, но пребывал теперь в уверенности, что хуже их нынешней беды — только смерть. Нет, не только. Но пленницы о том не догадывались.

Тармисара оказалась тут вроде как старшей, хотя и не по возрасту. И даже не по знатности мужа и отца, ибо среди заложниц имелся кое-кто и породовитее. Просто так сложилось, что её слушали.

Потом Дайна сидела подле няньки, та ей что-то рассказывала. Тармисара смотрела в маленькое окошко, затянутое бычьим пузырём. В плохо законопаченные щели поддувало, но женщина не обращала внимания. Рассеянно следила, как Яла, жена пилеата Зунла о чём-то говорила с центурионом ауксиллариев возле привратной башни. Мило так щебетала. Нет-нет, да пальчиком по груди проведёт.

Эта вздорная шумная баба неизменно будила неприятные воспоминания. Муженёк её был поверенным отца и как-то стал зачинщиком одной пакости. Сам придумал или отец подучил, Тармисара не знала. Попытался Зунл сотоварищи, общим числом семь человек, отвадить Молнию от хозяйской дочери.

Говорили, будто шёл как-то Збел один по лесной тропинке, босой, неподпоясанный, безоружный, даже ножа при нём не было. А навстречу ему добры молодцы во главе с Зунлом. Все конные, вооруженные дубьём. И вовсе они трогать Молнию не хотели, намеревались просто поговорить, как сами потом объясняли, подвывая. Но сей мерзавец с чего-то вдруг сам на них подло напал, намял бока и отобрал пояса с ножами. Побитые, ни в чём не виноватые собаки скулили и жаловались Децебалу.

Сказ о битье храброго Зунла сотоварищи коварным Збелом, напрыгнувшим из засады, потом долго перебрасывали с языка на язык. И не всегда так, будто «шёл себе по тропке». Имелись и другие версии.

Одни рассказывали, что Молния едва успел натянуть штаны. Другие, что он и вовсе был без штанов и подняли его прямо с тарабостовой дочки, с которой он кувыркался на укромной полянке. И ведь не далеки от истины были, ублюдки болтливые. Тармисара, как и все была наслышана об умениях того, с кем обнималась, но вот только тогда воочию увидела, как голый и безоружный возлюбленный раскидал семерых, а кое-кого непоправимо изувечил, поломав руки в суставах.

Яла на Тармисару таила злобу, ибо те же злые языки потом вовсю рассуждали, а не лишился ли Зунл мужской силы. Якобы тарабостова дочка своему полюбовничку малость помогла и согнула Зунла пополам, метко пнув в причинное место. А нечего на её прелести таращиться. С тех пор говорили, будто Зунла по мужской части прослабило, стал он своё имя оправдывать — змея же твёрдой не бывает, в палку не обращается. А особенно Яле было обидно то, что разболтала о немощи еë мужа другая баба. Сколько горестей разом…

Жив ли сейчас муж Ялы, Тармисара не знала. Еë отец со своими ближними воинами остался в Сармизегетузе которую оборонял Бицилис. О том, что там произошло, женщины в кастелле бревков знали очень мало. Только то, что из столицы никто не вырвался живым, кроме каким-то образом уцелевшего Бицилиса, попавшего в плен к римлянам.

Узнав об этом и отревевшись, женщины стали судить, что их ждёт. Тармисара, понятно — заложница, чтобы к чему-то принудить её мужа. А остальные зачем?

— Сабитуевы дети, — напомнила старая Гергана, мать тарабоста Вежины.

С этим тоже все согласились. Как и с тем, зачем держат здесь саму Гергану, которую брат царя Диег терпеть не мог, звал ведьмой и Горгоной. Образованный он был, учителей-эллинов к нему старый царь-отец Скорило приглашал.

Ну, то есть с некоторыми всё понятно? А с остальными?

— Да просто скопом похватали, скопом и держат, — сказала Гергана.

Такое объяснение страхи не развеяло, только больше укрепило. Не все нужны, стало быть.

А если женщина беззащитна, то будет искать себе мужчину-защитника. Яла стала подкатывать к центуриону бревков. Ни их язык, ни латынь она не знала, но и без слов сумела объяснить, чего предлагает. Хитрый план вполне сработал, вот только дурёха сильно просчиталась с выбором мужика. Она-то была уверена, что окрутила большого начальника, а кто такой центурион ауксиллариев?

Тармисара услышала конский топот, громкие голоса, скрип отворяемых ворот. Выглянула во двор.

В кастелл въехало несколько всадников. Среди них она увидела Деметрия. К этому эллину-ионийцу она относилась с недоверием, даже неприязнью, но богам было угодно сделать так, что именно Деметрий оказался тем единственным человеком, из кратких обмолвок которого пленницы и пытались восстановить картину того, что происходило за стенами кастелла.

Услышав о падении Сармизегетузы, посланник уже и не чаял увидеть Тармисару среди живых. Вот, увидел. В римском кастелле, среди врагов.

Пленница?

Всё прошлое в один миг стало несущественным, неважным. Все планы, один отчаяннее и глупее другого, все сомнения рассыпались в пыль. Мысли, доселе плутавшие во тьме, нащупали прямую тропу.

Несколько вопросов оставались без ответа. Эти ответы не могли дать Дардиолаю торговцы и зазевавшиеся легионеры. Требовался кто-то близкий к сильным мира сего. И боги сами указали Молнии на этого человека.

Деметрий Торкват. Глава механиков Децебала.

Прозвище своё Деметрий, уроженец Эфеса, получил в награду вместе с шейным браслетом, торквесом, из рук префекта претория Корнелия Фуска, того самого, которого даки много лет назад упокоили вместе с целым легионом на перевале Боуты. Незадачливый, но самоуверенный префект отличил ионийца за выдающиеся успехи в строительстве боевых машин.

До того, как судьба занесла его в легионы, Деметрий занимался вполне мирным трудом — строил мосты и водопроводы. Делом своим был очень увлечён, любил приговаривать, что, мол, акведуки будут всюду. Однако прожить до старости, занимаясь этим мирным и достойным делом, у него не получилось.

Около двадцати лет назад Домициан начал войну с даками. Поводом послужило нападение тогдашнего царя варваров, Диурпанея, на Мёзию. Молодой Деметрий прельстился приличным жалованием и вступил в Пятый Македонский легион в качестве фабра, вольнонаёмного механика.

Война протекала непросто. Сначала римлянам сопутствовал успех. Диурпаней оказался неудачливым военачальником, но ему хватило ума, чтобы это осознать. Он передал царский венец своему племяннику, Децебалу, человеку деятельному и щедро одарённому богами государственным умом. Когда тот принял всю власть и руководство войском, дела римлян пошли скверно. Был разбит Фуск, потерян Орёл «Жаворонков». Союзники даков, роксоланы, разбили ещё один легион, Двадцать первый «Стремительный». Хотя ценой огромного напряжения сил римляне всё же взяли реванш в кровопролитной битве при Тапах, в целом о поражении даков и речи не шло.

Домициан был вынужден заключить с Децебалом мир. Император объявил о победе, даже отпраздновал триумф. Ко двору цезаря в Паннонию прибыл брат царя Диег. Домициан возложил ему на голову царский венец, тем самым провозглашая, что Дакия теперь клиент Рима.

Все эти пышные празднества и ритуалы могли обмануть только дураков. Никакой зависимости Дакии от Рима на горизонте даже и не просматривалось. Римляне обязались выплачивать Децебалу ежегодный «подарок». За «обеспечение спокойствия» на границах.

Царь даже не вернул захваченных пленных и оружие. Более того, он потребовал, чтобы римляне прислали ему своих мастеров, строителей и механиков. Децебал не обманывал себя миром, знал, что воевать с Римом ещё придётся. Царю требовалось много крепостей и боевых машин. Он весьма рассчитывал на то, что его мастера, обогащённые опытом противника, обеспечат его всем необходимым.

Домициан вынужденно согласился с этими условиями. Среди мастеров, отправленных к Децебалу, оказался и Деметрий.

К удивлению ионийца, даки приняли его очень тепло. Он был обласкан царём, ни в чём не имел нужды, можно сказать, как сыр в масле катался. Служил он честно и ответственно, за что пребывал в большом почёте. Ему подыскали жену. Деметрий прижился в Дакии и уже и думать забыл о том, чтобы вернуться к римлянам.

По крайней мере, так считал Дардиолай, который с Деметрием был хорошо знаком, поскольку состоял в свите царёва брата, а механик-иониец был вхож и к Диегу, и к самому царю. Его даже приглашали на пиры, где он сидел среди знатных воинов.

Некоторые всё же не одобряли такое доверие, смотрели на ионийца косо, но Дардиолай к их числу не относился. Наверное, поэтому, увидев механика в обществе римлян, причём явно не в положении пленника, Дардиолай возмутился до глубины души. Настолько, что ничего ему сейчас не хотелось сильнее, чем взять ионийца за грудки и побеседовать о том, как тот дошёл до такой жизни.

Сколько фабр проторчит в кастелле, Збел, конечно, не знал, но твёрдо решил, что не уйдёт отсюда, пока тот не покинет крепость. Сколько бы ни пришлось ждать. Дардиолай умел ждать и терпеть голод и холод. Такой случай упускать нельзя.

Тармисара о чём-то говорила с центурионом, его помощником и одним из приехавших римлян, и, как видно, довольно резко. К ним приблизились ещё две женщины, старая и молодая. Дардиолай нахмурился — узнал Ялу и Гергану.

Римлянин из прибывших что-то сказал, и старуха испуганно прикрыла рот руками, попятилась. Центурион повернулся к Яле и указал рукой на дверь одного из домов. Женщина кивнула и куда-то собралась идти, но еë окриком остановила Тармисара. Сказала римлянину что-то резкое, но тут в ответ злобно рявкнул центурион, и Яла заторопилась, прямо бегом пустилась к дому. Тармисара схватила центуриона за рукав туники, он легко освободился и с размаху ударил женщину по лицу.

Тармисара упала. Дардиолай сжал зубы.

Дверь, за которой скрылась Яла, отворилась и на пороге появилась девочка лет двенадцати. А за ней мальчик чуть помладше. Римлянин что-то крикнул им. Они не шелохнулись. Он крикнул снова, а центурион шагнул к ним. Девочка и мальчик попятились.

Тармисара, сидя на земле, потянулась и вцепилась центуриону в ногу, будто не пускала его к детям.

«Чьи они?» — думал Дардиолай.

Дайне, дочери Тармисары, всего пять, эти дети старше. Чужие ей, а защищает, будто своих.

Центурион выдернул ногу, а его помощник пнул Тармисару.

На скулах Дардиолая играли желваки.

«Дай только добраться до тебя, ублюдок…»

Приезжий римлянин что-то снова крикнул детям, те скрылись в доме. Центурион повернулся к нескольким солдатам, наблюдавшим за всей сценой и что-то приказал, махнул рукой.

Ауксилларии куда-то заторопились. Тармисара всё ещё лежала на земле, скорчившись.

Из дома вышел Деметрий с двумя «красношеими». Они с центурионом и главным из приезжих римлян перекинулись несколькими словами, после чего Деметрий вместе с римлянами направился к воротам. Им подвели лошадей.

Ауксилларии выкатили из-под навеса телегу.

Деметрий сел верхом, ударил пятками конские бока и выехал из форта. За ним последовали двое. Остальные приезжие римляне остались.

Дардиолай покусал губу.

Что делать? Рвануть за фабром? Или остаться, ещё понаблюдать, что тут вообще происходит?

Если Деметрий уйдёт, ищи-свищи его потом.

Надо брать.

Дардиолай принял решение и быстро спустился с дерева.

Дорога от крепости довольно долго сохраняла прямизну, прежде чем ныряла за поворот, и хорошо просматривалась с привратной башни. Отпустить всадников подальше, чтобы потом бегом настигнуть, Дардиолай не решился. Лошади римлян сразу перешли на рысь. Заранее отойти за поворот для засады он тоже не мог, боялся, что проворонит Деметрия, ибо, пока ждал, обошёл кастелл кругом и увидел, что дорога у его стен не заканчивается, а бежит дальше. Вдруг Деметрий не вернётся к Апулу, а поедет куда-то ещё?

Нет, надо рисковать. Придётся действовать нагло. Так он и поступил. Выскочил на дорогу и бросился в погоню.

Всадники удалились от крепости всего на стадию (до поворота ещё было столько же), когда один из них почуял преследование и обернулся. Дардиолай нагонял. Римлянин осадил коня, развернул его, рванул из ножен спату и даже успел взмахнуть ей, но удар ушёл в пустоту. Варвар, выскочивший под его правую руку, вдруг исчез и возник слева. Его здоровенный серп просвистел над ушами коня и ударил римлянина в неприкрытую доспехом ключицу.

Обнаглели «красношеие», ездят, как у себя дома, без брони. Всадник качнулся к конской шее и медленно сполз в подмёрзшую грязь.

Варвар тем временем уже разбирался со вторым римлянином. Тот, хлопнув ладонью по крупу лошади Деметрия, рявкнул:

— Гони! Быстро!

Испуганный иониец пару раз торопливо пнул бока лошади пятками. Дардиолай скрипнул зубами и, не мешкая, отскочив от второго римлянина, широко размахнувшись фальксом, подсёк задние ноги лошади Деметрия. Та жалобно заржала, осела и механик, не удержавшись, кувыркнулся назад. Второй римлянин оказался весьма проворен. Повернувшись к нему спиной, Дардиолай едва не поплатился за это. Еле-еле увернулся от летящего меча, который рассёк бок несчастной лошади механика. Следующего удара римлянин нанести не сумел. Дардиолай одним прыжком оказался позади него и стащил фальксом римлянина на землю, «зацепив» клинком за горло.

В следующее мгновение он уже сам сидел верхом. Деметрий, приложившийся о твёрдую землю затылком, поднялся на ноги, ошалело мотая башкой, но тут же был подхвачен за шиворот сильной рукой и перекинут поперёк конской спины.

В крепости уже заметили неладное, оттуда доносились крики.

— Пошла! — заорал Дардиолай, поднимая лошадь с места в галоп и молясь, чтобы Залмоксис подарил ему и его перегруженной кобыле хотя бы немного форы…

На четвёртый день после декабрьских ид лагерь Тринадцатого и его канаба дружно сошли с ума. На рассвете император в окружении военачальников совершил жертвоприношение Сатурну, после чего несколько сотен легионеров получили увольнение в городок и пустились во все тяжкие.

Наступили Сатурналии, самый любимый праздник. Купцы выкатывали бочки с вином и выносили на улицу жратву, предвкушая солдатскую щедрость. В Риме в этот день и вовсе угощение раздавали бесплатно. Возле храмов на улицы выставляли столы для «божьей трапезы». На обеденных ложах расставляли изваяния богов. Люди вереницей тянулись к храму Сатурна, принося ему в жертву восковые и глиняные человеческие фигурки. Статуя бога, обычно укрытая шерстяным покрывалом, была полностью раскутана и выставлена на всеобщее обозрение. Сенаторы, поучаствовав в жертвоприношении в древнем храме, построенном у подножия Капитолия царём Туллом Гостилием, отправлялись по домам, где снимали тоги, ибо в дни Сатурналий появляться в них на улицах считалось верхом неприличия.

На семь дней Город охватывало весёлое безумие. Никто не работал, не учился, за исключением пекарей и поваров. Разрешались запрещённые в другое время азартные игры. На время Сатурналий рабы получали некоторую свободу и право безнаказанно издеваться над хозяевами. Важно развалившись на ложах в триклиниях богачей, они распивали господское вино и угощались жареным мясом, хохоча и распевая песни, зачастую обидные.

— Ну-ка, Домиций Регул, мой хозяин неумный, чашу вина мне подай, да спину сильнее согни! Год я учу дурака, да ума тебе вряд ли прибавил. Будешь, как прежде, ошибки в счёте своём совершать. Если б не я, ты б давно уж в конец разорился. По миру в рубище шёл бы, чёрствую корку грызя. В дури своей непроглядной, меня ты не ценишь, зараза. Давеча палкой грозил — ныне свой зад подставляй, дабы мог я пинка тебе врезать, коль трапеза будет невкусной, кислым вино, а ты не услужлив и дерзок!

Хозяева в честь легендарных «сатурновых веков», времени всеобщего равенства, принимали игру, как должное, и безропотно прислуживали своим рабам. Те разносили по домам подарки, их за это непременно поили вином. Подарки самые разные, в зависимости от достатка, щедрот или скупости дарителя. Даже беднейшие из клиентов, непременно стремились преподнести патрону хотя бы дешёвую восковую свечу. Повсюду задавали пиры, принимали гостей.

Здесь, в Дакии, на задворках римского мира, старались от Города не отставать, причём легионеры и ауксилларии, происходившие из разных закоулков империи, не находили своё участие в празднестве оскорблением отеческих богов. Мало кто из них, отслужив немало лет под знаменем с золотым Орлом, не считал себя римлянином, пусть даже до получения гражданства предстояло ещё немало перекопать земли, выслушать брани центурионов и выдержать сражений с варварами.

По главной улице канабы месила грязь огромная (по меркам городка, конечно же) процессия. Во главе неё вышагивал козёл, обмотанный длинным белым полотенцем. Край полотенца выпачкан краской так, чтобы оно напоминало сенаторскую тогу. Следом за ним шёл пастух в меховой безрукавке, подгонявший «предводителя» длинным ивовым прутом, а далее на вскинутых руках несли человека в пышных одеждах. На голове его громоздилась странная конструкция, отдалено напоминавшая тиару восточных владык, а на груди на витом шнурке висела бронзовая табличка, возвещавшая, что «сей человек, именем Хризогон, принадлежит Титу Капрарию».

Большую часть процессии составляли легионеры, хотя немало здесь было и рабов, причём рабские знаки на них сегодня отсутствовали. Процессия нестройно славила своего «предводителя». Раздался чей-то крик:

— Ликторов! Ликторов Титу Капрарию!

Солдаты отловили среди зрителей шесть человек и заставили на карачках, по-утиному, маршировать перед козлом.

— Дорогу претору Капрарию!

— Славься, Тит Капрарий, триумфатор, гроза огородов, истребитель капусты!

Народ надрывал животы от хохота.

— Это ещё куда ни шло, — рассказывал зевакам Лонгин, с благодушным выражением лица наблюдавший за процессией, — в Городе, бывает, тех, кого по указу царя Сатурналий хватают, принуждают к всевозможным непристойностям.

— К каким? — с любопытством поинтересовался один из зрителей, купец, по облику сириец, видать прежде римских праздников не наблюдавший.

— Ну… Скажем, он велит три раза вокруг дома оббежать с девушкой на плечах. Или измазать лицо сажей. А то и раздеться догола и трясти срамом перед мордой козла.

— И что, любого заставить могут?

— Ага. Будь ты хоть сенатор.

— Да ну, врёшь!

— Да ты из какой дыры приехал, деревня? — насмешливо поинтересовался Лонгин.

Тит Флавий в Риме бывал всего однажды, несколько лет назад, зимой, совсем недолго, но с тех пор любил потравить среди солдат байки о столичной жизни, считался знатоком. Изрядно привирал, но легионы почти поголовно состояли из римлян, ни разу в жизни не видевших Рима, потому Тит всегда находил благодарных слушателей.

Тиберий всегда слушал рассказы приятеля с некоторым раздражением — он, подобно многим, тоже Города ни разу не видел и потому злился, воображая, будто Лонгин смотрит на него свысока, норовит поддеть и унизить, чего на самом деле за покладистым и добродушным Титом Флавием никогда не водилось.

Оба декуриона выбрались в городок в числе прочих освобождённых на время праздника от службы. Тиберий по делу, а Тит за компанию.

Максим направлялся к знакомому торговцу, проведать своих рабов. Их у него было четверо: трое мужчин и девушка. Тиберий всё время сетовал, что эксплораторы, всегда первые в наступлении, в грабеже вечно оказываются последними и потому ему никак не удаётся скопить достаточно, чтобы выйти в отставку не с дырявой сумой.

Лонгин только посмеивался этому нытью. Какая ещё, к воронам, «дырявая сума»? Максим не рядовой легионер, отмечен наградами, клиент самого Адриана. Рядовые, покинув легион, вынуждены были несколько лет ждать, проедая накопленное жалование, пока для них не организуют очередную ветеранскую колонию. Тиберий же, рассчитывая на патронат Адриана, надеялся получить землю без ожидания и не там, где будут выделять всем, а где он сам пожелает. Желал он надел и домик в Македонии. Собственно, домик-то у него уже был, в Филиппах. Там жила его женщина. Пока что не жена, конкубина.

До отставки Тиберию оставалось ещё два года. Времени он зря не терял и активно копил «на старость». Копил и жаловался, что копится мало, хотя немногие из старших центурионов умудрялись нажить больше всякого добра, чем декурион Паннонской алы Тиберий Максим.

Лонгин смотрел на эту страсть к стяжательству снисходительно. Сам он выслужил положенный срок как раз в этом году. Совсем скоро, седьмого января, в день, когда очередные триста ветеранов покинут легион, Тит тоже сможет уйти. Однако разговоров он об этом не заводил и всем своим видом показывал, что оставлять службу не собирается. Вот как раз у него сума была тощая. Не отличался предприимчивостью Тит Флавий. Хотя, как и Максим — тоже клиент Адриана. И даже более приближенный и доверенный.

Своих рабов Тиберий держал у купца Метробия и платил ему за это три денария в месяц. Многие над декурионом посмеивались. Солдаты и командиры, захватив пленных при грабеже дакийских городов и деревень, тут же продавали их следующим за армией купцам. Избавлялись от обузы. Продавали за бесценок, поскольку пленных было очень много. Тиберий жадничал.

— Как это, пятьдесят денариев за ремесленника? Совсем торгаши обнаглели! Весной поеду в отпуск, продам их в Македонии втрое дороже. Нет, в четверо!

— Впятеро продашь! — потешались над ним легионеры.

— Вшестеро!

Тиберий понимал, что над ним смеются и обиженно надувал щёки.

— Зря упорствуешь, — сказал ему как-то Марциал, — сейчас цены на рабов надолго упадут. Не получишь на этом барышей.

Декурион упрямо хмурился, но поступал по-своему.

Возле сарая, где Метробий держал рабов, толклась группа легионеров. Несмотря на праздник, дела они обсуждали от веселья далёкие.

— Что же, в день Опы выступают?

— Да вроде нет. Я слышал — за семь дней до январских календ.

Седой ветеран, пожевав губами (верно, подсчитывал), пробормотал себе под нос.

— Скверно это. Скверно начинать такое дело в день Митры.

— Цезарь Митру не почитает, — возразили ему.

Ветеран не ответил, лишь сдвинул кустистые брови и покачал головой.

— И люстрацию не провели, хотя давно следовало…

— Война не окончилась, вот и не провели.

— Да, я слышал, на север скоро выступают.

— Выступают? Не мы что ли?

— Вроде, нет. Говорят, Адриан со своими. И «быки» с ними.

— Ну, хвала Юпитеру, Наилучшему, Величайшему, пронесло нас. Что-то я уже навоевался.

— Навоевался он! — фыркнул ветеран, — ты, сопля зелёная, с моё сначала потопай! Вот с меня уже и верно, хватит. Пора на покой. Одарят земелькой, заведу овечек…

— Сервий, да ты задрал уже со своими овечками!

— Вот-вот, меньше трёх нундин ему до отставки, так я дождаться не могу, когда эта занудная рожа свалит уже, куда-нибудь подальше! Каждый день поёт одно и то же без умолку! Жену лучше заведи, ей над ухом и зуди!

— Нахера ему жена? Он вон, овечек драть будет, только их и поминает.

— В ухо дам, — пообещал Сервий.

— Свалит, жди… Архилох говорил — здесь, в Дакии, ветеранам землю будут давать.

— И то верно, думаю, не врёт Архилох, народу тут поубавилось. Хорошо проредили. Обезлюдела земелька.

— Дадут-то не сразу. Как всегда, промурыжат пару лет.

— Я подожду, — заявил ветеран, — отдохну хоть от вашего общества, бездельники.

— Э, парни, гляньте, «бараны» идут, — сказал кто-то.

К компании легионеров Тринадцатого приближался Гней Балабол с неизменным сопровождением в виде Молчаливого Пора. За ними чуть поодаль шли Авл Назика и Корнелий Диоген.

— Сальве, «львы»! — с ухмылкой приветствовал коллег по опасной профессии Прастина.

— О, какие люди здесь прогуливаются, — показно восхитился Сервий.

— Отож! — Балабол обернулся к Диогену, — чего ты там намедни бормотал, дрочила? Про бодучего говна, тьфу ты, овна? «Бодал овен к западу и востоку, и все от того усирались». Так?

— Почти, — с привычным от подколов Балабола раздражением ответил Диоген, — «Видел я, как этот овен бодал к западу, и к северу, и к югу, и никакой зверь не мог устоять против него, и никто не мог спасти от него, он делал что хотел и величался».

— Что это за хрень ты несёшь, Луций? — спросил ветеран.

Иммуны легионов в канабе пересекались уже не раз, перезнакомились, друг друга по именам знали.

— Это ебу одид иудей в Дгобете даплёл, — сказал Назика, — а од тгетьего ддя впобдил и тгавит.

— Это иудейское пророчество про Александра Великого, — пояснил Диоген.

— И к чему это сейчас? — спросил Сервий.

— Ну как? — усмехнулся Балабол, — ты не слышал? Овен всех забодал и делал, что хотел. Понял? «Бараны» самые могучие, деревня. Войско баранов во главе со львом уделает войско львов во главе с бараном.

Легионеры Тринадцатого возмущённо загудели.

— Ты, Балабол, совсем страх потерял на нашего легата гнать?!

Пор молча придвинулся поближе к Гнею.

— Как дети малые, — покачал головой Сервий.

— Ду даш-то легад точдо леб, — пробормотал Назика.

— Там ещё кое-что про льва было, — вспомнил бесстрашный в присутствии Пора Балабол, — сейчас вообще уссытесь. Дрочила, что там было про льва, которого баран забодал?

— Ты всё перепутал, Гней, — мрачно сказал Диоген, — не баран забодал, а козëл косматый. И не льва, а барана.

Легионеры Тринадцатого дружно заржали.

— Ну так кому хер отбили? — утирал слёзы Сервий.

— Жалко, сейчас никого из Тридцатого нет! Такое событие «козлы» пропустили — Балабол обосрался!

Прастина побагровел и надулся.

— Ладно, не бери в голову, Гней, — хлопнул Балабола по плечу ветеран, — пошли, что ли, выпьем.

— И то дело, — сказал один из его товарищей.

— Ну что, мулы, скоро снова фурку на плечо? — беззлобно поинтересовался Сервий.

— От мула слышу, — оскалился Прастина, — мы то свалим, а вам эту гору камней за троих ворочать.

Он махнул рукой в сторону возводимых каменный стен постоянного лагеря.

— Так это не нам, — осклабился ветеран, — камни молодёжь потаскает.

— А вам грязище с говнищем месить, а потом ещё даки острого присунут, — добавил другой легионер.

— А мы тут пока их бабам присунем, — заулыбался третий.

— Присунут они, — скривился Прастина, — тут баб-то не осталось, друг другу присунете.

— Э-э! Ты кого катамитами назвал?! — вскипела кровь у одного из иммунов.

Он сунулся вперёд, но наткнулся на растопыренную ладонь Пора. Здоровяк молча покачал головой.

— Драка с варварами всяко лучше, чем тут, сидя на месте, жопу морозить, — заявил Прастина, — да и вообще, может пока мы ходим даков бить, вас тут зверюга какая сожрёт. Я слышал, Сервий, тебя недавно малость не обглодали.

Легионеры перестали веселиться.

— Не каркай, сука, — процедил один из них, — сейчас договоришься — мигом репу начистим, и дружок твой тебя не спасёт.

— Это кто тут такой борзый? — прикрикнул подошедший Лонгин.

Солдаты замолчали и почтительно пропустили декурионов. Обоих здесь хорошо знали. Вокруг Тиберия в последние дни было много пересудов благодаря привезённой им голове Децебала.

— Опять ты всех задираешь, Гней? — Лонгин погрозил кулаком Балаболу, — смотри у меня.

— Ты мне не начальник, Тит, — огрызнулся легионер, но как-то не очень уверенно.

Возле сарая появился купец.

— О, почтенный Тиберий! Какая честь! Да ещё в праздник! Полагаю, наихрабрейший из воинов, победитель царя варваров почтил своим присутствием заведение скромного Метробия, дабы одарить его подарком, как заведено в Сатурналии? Сиречь, платой за месяц.

— Не паясничай, — поморщился Тиберий, — лучше выведи-ка моё имущество.

— Один момент.

— Заведение у него, ха, — усмехнулся в сторонке Балабол.,

Купец и двое надсмотрщиков вывели из сарая четверых рабов. Выглядели те скверно. Грязные, с потухшим взглядом, они кутались в какие-то облезлые безрукавки из овчины и стучали зубами. Солдат облик этих несчастных не пронял. Они, жадные до любого зрелища, скрашивавшего будни, немедленно принялись обсуждать достоинства девушки. Та, несмотря на довольно жалкий вид, неумытое лицо и растрепанные волосы, была миловидна и фигуриста. Распоротый подол её платья обнажал бедро, что особенно подстегнуло воображение легионеров, и они мигом пришли к согласию, что «я б ей вдул».

— Кто ж вам даст, олухи! — рявкнул Тиберий, — а ну рты позакрывали быстро! Чего вообще тут столпились?

Он повернулся к купцу и накинулся на него:

— А ты чего творишь, Метробий? Ты посмотри на них, они же синие совсем! Они же у тебя скоро закоченеют насмерть! Может, ты ещё и голодом их моришь? За что я тебе плачу?!

— Мало платишь! — отбрыкивался купец, — а у меня расходы! Уже невыгодно тут торчать! На кой мне они тут? Всё, расторговались. Уже и почтенный Гай Помпоний уехал, больше никому не сбыть.

Один из рабов закашлялся.

— Смотри, он заболел!

— А что я сделаю, когда погода такая, вчера мороз, сегодня слякоть? Говорю же, невыгодно зимой здесь сидеть. Ты теперь мне будешь за них шесть денариев платить.

— Что?!

— Или забирай их! Или продавай!

— Да ты… — Тиберий опешил от такой наглости, — да я тебя зарублю, скотина!

Рука его дёрнулась к бедру, но меча там не оказалось.

— Только тронь! — возопил купец, — я обращусь к префекту! Я к самому цезарю…

Лонгин простёр руку перед грудью приятеля.

— Тиберий, остынь.

Взгляд Тита Флавия был прикован к девушке. В глазах промелькнуло сострадание.

— Мы заплатим Метробий, — сказал Лонгин, — заплатим, только ты одень их, как-нибудь… получше. Правда же, замёрзнут совсем.

— Да продай ты их, декурион, — посоветовал кто-то из солдат, — на кой тебе эти расходы?

— Вот и я о том, — заулыбался Метробий, — продавай. Пятьдесят денариев дам. Выгоднее же, чем каждый месяц платить.

— Да отвяжитесь вы! — зарычал Тиберий, — не продам, сто раз было говорено! Девке цена — двести, а мужики ещё дороже!

— Свежо предание, — усмехнулся купец.

— Кто же тебе здесь такую цену даст? — поинтересовался ветеран.

Тиберий закатил глаза, всем своим видом изображая, как ему надоели эти вопросы.

— Да не здесь. Весной в Македонии продам, когда в отпуск поеду.

— А чего туда?

— Дом у меня там.

— Дом, ишь ты. Мне бы вот тоже… — завистливо протянул Диоген.

— Войне конец, — ободрил его Сервий, — а там и службе. Мы все себе построим дома, как у Тиберия.

— А, я слышал, там у него баба, — заулыбался Балабол, — и он ею перед всеми похваляется.

— Рот закрой, — буркнул Тиберий, который уже устал огрызаться.

— Так ведь не дождётся она тебя.

— Рот закрой!

— Схарчат тебя к весне, декурион. Не доведётся больше с бабой полежать, лучше сейчас девку свою попользуй.

— Что ты сказал?!

— Прастина! — рявкнул Лонгин.

— Гней прав! — неожиданно вступился за Балабола Сервий, — всем известно, тварь его искала! И наших из-за него…

Договорить ветеран не успел. Тиберий таки прорвался к легионеру сквозь заслон его товарищей и метко впечатал кулак ему в челюсть. Лонгина оттолкнули. Голова Тиберия мотнулась от ответного удара Гнея, скорого не только на язык. Мгновенно образовалась свалка.

— Прекратить! — заорал Тит Флавий.

Он схватил двоих солдат за шиворот, встряхнул, но остальных это не остановило.

— Что здесь происходит?! — раздался ещё один голос, молодой, но, несмотря на это, прозвучавший властно, — прекратить!

Лонгин обернулся. Позади него стоял трибун Гентиан с десятком вооружённых легионеров. Те бросились к дерущимся и растащили их, щедро при этом отпинав.

— Максим и Лонгин? Вот уж кого не ожидал увидеть в такой обстановке. Что здесь происходит?

Тит Флавий в трёх словах рассказал о случившемся.

— Понятно, — невозмутимо сказал трибун, повернулся к одному из пришедших с ним легионеров и приказал, — этих негодяев вязать и на экзекуцию. Доложишь Аполлинарию, я велел выдать каждому по тридцать розог.

— Эти, вроде, не наши, трибун, — сказал один из легионеров, пришедших с Гентианом, — они из Первого.

— Аполлинарий и Марциал разберутся.

Он смерил Лонгина взглядом, но ничего ему не сказал. Повернулся и бросил, через плечо:

— Максим, за мной.

Тиберий, понурив голову, поплёлся за трибуном назад в лагерь. В принципии Гентиан сел за письменный стол, налил в чашу вина и развернул какой-то свиток. Декурион стоял напротив него навытяжку.

Изрядно промурыжив Тиберия, трибун, наконец, соизволил обратить на него внимание.

— В очередной раз убеждаюсь, что Марциал выполняет свою работу из рук вон плохо. Он должен пресекать брожение в умах, а слухи и сплетни расползаются по лагерю, как лесной пожар.

Тиберий молчал, стоял, ни жив, ни мёртв перед мальчишкой, годившимся ему в сыновья. Гентиан выдержал паузу, в течение которой сверлил декуриона холодным взглядом. Продолжил:

— И, похоже, в Тринадцатом имеются светлые головы, раз уж козлом отпущения назначили тебя.

— К-кем назначили? — пробормотал Тиберий.

— Козлом отпущения. Не слышал? У иудеев есть обычай — ежегодно козла наделяют грехами народа и уводят в пустыню. Говорят, там его сбрасывают со скалы. Ты бывал в Иудее, Тиберий?

— Нет.

Гентиан усмехнулся.

— При чём здесь козёл? — осторожно поинтересовался декурион.

— Определённо, в Тринадцатом есть светлые головы, — насмешливо повторил трибун, — но твоя к ним не относится.

Он снова взял в руки свиток и заскользил по нему взглядом.

— Уступи мне рабыню, — сказал трибун через некоторое время, не отрывая взгляд от папируса.

— Что? — не понял вопроса Тиберий.

— Это ведь твоя рабыня там была? Я правильно понял Лонгина? Уступи мне её.

Декурион пожевал губами и выдавил из себя:

— Меньше, чем за триста не отдам.

— Триста чего?

— Денариев.

Гентиан засмеялся. Голос у него был звонкий, будто девичий. Однако от этого смеха Тиберий ощутил слабость в ногах. Он повидал на своём веку мальчишек-латиклавиев, сенаторских сынков, проходивших годичную службу в легионах перед началом политической карьеры. То была первая ступень «пути чести». Все они были в военном деле неопытны, часто обладали большим гонором, зная за своей спиной силу отцов. Однако такого страха, как этот властный щенок, никто из них Тиберию не внушал.

— Разве я тебе сказал, что хочу купить её? Зачем мне это? Я говорю — уступи. На время. Приведёшь её сегодня вечером в таберну. Договорились?

Тиберий судорожно кивнул. Отказать любимчику цезаря? Нет уж, увольте.

— Вот и хорошо. Свободен.

Декурион попятился было, но остановился на пороге. Гентиан поднял на него взгляд.

— Ну, что ещё?

— А деньги?

— Какие деньги? — удивился трибун, — разве ты не хочешь сделать мне подарок? Сегодня же Сатурналии.

— Ну и отъел ты ряху, сволочь, на римских харчах… — прохрипел Дардиолай, сгрузив с плеч на снег связанного Деметрия, — ты же, вроде, худым был?

Молния втащил пленника под высоченную старую ель, в шатёр, образованный тяжёлыми лапами, устало опустившимися к самой земле. Прислонил к стволу, а сам выпрямился во весь рост. Стукнулся затылком о ветку, выругался. Осторожно потянулся, разминая затёкшие плечи. Деметрий что-то невнятно промычал. Дардиолай наклонился к нему и вытащил изо рта кляп.

— Они нас найдут! — затараторил пленник, — тебе не скрыться!

Дардиолай поморщился и снова заткнул ему рот. Деметрий протестующе мотал головой и мычал. Молния сел рядом с ним.

— Сейчас отдышусь немного. Устал, что-то.

Он стащил шапку, почесал вспотевшую голову.

— Ты, Деметрий, молись, чтобы не нашли. Потому как если найдут, я первым делом тебя зарежу.

Пленник притих.

Сколько они проехали верхом, удирая из кастелла, Деметрий не знал. Показалось, что не очень много. Может быть, около мили. Всё это время он висел поперёк конской спины и с трудом мог вздохнуть. Отчаянно мутило, в глазах начало темнеть, и он уже думал, что вот-вот потеряет сознание, однако, прежде чем это произошло, похититель остановил лощадь и спешился. В этот момент Деметрий, с трудом извернувшись, смог разглядеть его лицо. И узнал.

Шум погони позади не различался, но Дардиолай не сомневался, что она будет. Едва ли не под стенами крепости механика похитил, тащил через лес, бросив лошадь.

Продирался он сквозь буреломы долго. Деметрий подивился его выносливости. Погоня, как видно отстала, треска сучьев за спиной не слышно. Однако на земле лежит снег и следы, как на ладони.

Дардиолай это понимал и как только на пути встретился овраг с незамёрзшим ручьём на дне (а ручьёв, впадавших в Марис, в округе довольно много), он немедленно свернул в сторону и пошёл прямо по воде вниз по течению.

Передохнув, Молния распустил пленнику шнуровку на правом сапоге и связал ноги. Проверил, не ослаб ли ремень, стягивавший руки за спиной. Затем вылез из-под ёлки, встал, огляделся, обошёл её кругом и куда-то исчез. Деметрий изворачивался, стараясь не упускать похитителя из виду, однако всё же потерял.

Отсутствовал похититель долго. Чего только Деметрий за это время не передумал. Уже почти уверился, что его здесь бросили на съедение волкам, но тут неподалёку послышалось тюканье топора. Вернее, фалькса. Топора у Дардиолая с собой не было.

Похититель вернулся, сложил костерок. Вытащил из-за пазухи мешочек с кремнем и кресалом. Высек огонь и долго раздувал тлеющую измельчённую кору можжевельника. Когда появился слабый огонёк, подкормил его берестой.

Когда затрещали сучья, пожираемые довольно урчащим пламенем, Дардиолай посмотрел на пленника.

— Орать не будешь?

Тот замотал головой.

— Ну и хорошо.

Похититель вытащил кляп.

— Руки может, развяжешь? — попросил Деметрий.

Дардиолай кивнул и пожелание выполнил.

Пленник растёр затёкшие запястья.

— Найдут нас.

— Хлопотно это, — ответил Молния, — я позаботился, не переживай.

Некоторое время оба молчали, потом Деметрий сказал:

— Не ожидал, конечно, тебя тут встретить, но, по правде, не удивлён. Уж кто и выжил бы в этой заварухе, так это ты.

— А я вот удивился, — сказал Дардиолай, — или тоже не стоило?

— Я помню, как вы ко мне поначалу относились, — кивнул Деметрий, — не доверяли.

— Как видно, не зря.

— Да что ты знаешь обо мне! — возмутился Деметрий, — о том, что на душе у меня!

— Не ори, — спокойно сказал Дардиолай.

— Да, я помню, кто ты. Бесстрашный Збел, Fulgur. А я скромный фабр. Я жить хочу. Предателем меня считаешь? Это меня все предали. Траян за то, что я служил Децебалу, хотел на крест приколотить. А почему я служил Децебалу? А потому что меня ему Домициан подарил!

— Несправедливо, да, — усмехнулся Дардиолай.

— Смеёшься… Я восемнадцать лет прожил среди вас…

— Слышал пословицу? «Сколько волка не корми, он всё равно в лес смотрит».

— Это они волки! — Деметрий с ожесточением ткнул рукой куда-то в сторону, — они! Дети капитолийской суки! Не смей меня к ним причислять! Твою родину они топчут несколько месяцев…

— Лет, — процедил Дардиолай.

— Лет, — согласился Деметрий, — а мою — пару веков! Ты думаешь, я римский гражданин? Ага, разбежался. Я строил мосты, акведуки, потом машины, а гражданства так и не получил. Я свободнорождённый, а иной вольноотпущенник, мог об меня ноги вытереть! Меня вам подарили, как вещь, которую не жалко. И ты после этого веришь, что я с радостью переметнулся к римлянам?

— Зачем ты мне всё это говоришь, Деметрий? С радостью, без радости. Мне наплевать. Ты служил царю, иногда сидел за одним столом с ним, тебе нашли жену из нашего народа…

— И я её любил!

— Молодец. Успокойся и не ори. Ты был наш, понимаешь? Уже много лет никто не вспоминал, что ты из «красношеих». А что поначалу было… Незнакомцам никто не доверяет. Но что я вижу теперь? Ты с римлянами. Ты не в кандалах. Жить хотел? Ну, так тут многие жить хотели.

— Вам проще, — буркнул Деметрий, — вас встретит Залмоксис. А кто встретит меня?

— А хоть бы и Залмоксис. Что, думаешь, оттого нам, дакам, совсем жизнь не дорога? Думаешь, Бицилис не понимал, что царь его на верную смерть оставляет? Думаешь, жить не хотел? А остался.

— Да, я трус, спас свою шкуру, продался римлянам, которых ненавижу. Не чета Бицилису, храбрейшему из храбрых, — прошипел Деметрий.

Он как-то странно оскалился, будто бы злорадно. И, не давая Дардиолаю слово вставить, быстро спросил:

— Откуда знаешь про Бицилиса? Вроде бы тебя царь к Сусагу отослал прежде, чем в Сармизегетузе всё случилось?

— Знаю уж. Неважно откуда, — буркнул Дардиолай, носком сапога подвинув обугленную толстую ветку в костре.

— Ничего ты не знаешь, Збел. Жив Бицилис. Жив и здоров. И такой же подлый предатель, как и я.

Дардиолай медленно поднял на пленника глаза и негромко прошипел:

— Врёшь.

— Чего ради врать? Правду говорю, её проверить можно. Если не боишься. В Апуле он. В ставке цезаря. И тоже, знаешь ли, не в кандалах.

Дардиолай подался вперёд и сгрёб Деметрия за грудки.

— Рассказывай!

Деметрий заговорил. Дардиолай слушал внимательно, почти не перебивал. И с каждым словом фабра мрачнел всё больше.

— Ах ты тварь… — процедил Дардиолай, — так это всё из-за тебя…

— Что из-за меня? — огрызнулся Деметрий, — она жива, ты это хотел сказать? Её не убили походя, не продали в рабство. Или надеялся, что они там, в горах, пересидят напасть? Ага, жди. Она здесь, и ты её видел. Ведь ты видел?

Дардиолай долго молчал. Потом толкнул механика ногой.

— Дальше.

Благородный янтарный фалерн разогрел кровь, мёрзнущую в этой промозглой, продуваемой всеми ветрами дыре. Сегодня какой-то особенно ветренный день. До костей пробирает. Не помогает даже тёплый плащ, отороченный волчьим мехом. Очень мёрзли ноги. Варвары ходят в длинных штанах, а римляне носят короткие браки, чуть ниже колен. Легионеры поголовно обзавелись тёплыми шерстяными носками, длиннее даже тех, что носят в холодной Германии. Многие ещё и обмотки поверх накрутили.

Марк Ульпий не мог позволить себе столь варварский внешний вид, вот и продрог. Теперь отогревался.

Ульпий Эвфросин, некогда верный раб, а ныне вольноотпущенник, оставшийся при, теперь уже не хозяине, а патроне, принёс ещё одно тёплое одеяло. Потом подкинул дров в очаг, долго гремел кочергой.

Дымохода тут нет. Дым утекает под потолок. Там маленькое окошко с задвижкой. Надо закрыть, как дрова прогорят, иначе в комнате очень быстро станет слишком холодно. Эвфросин позаботится, можно не напоминать.

Накануне императору пришлось поругаться с верным слугой. Эвфросин отвечал за платье цезаря, в том числе охотничье. Траян вызвал его и заявил, что намерен развлечься охотой. Слишком закис здесь, скоро покроется плесенью. Нужно размяться.

Эвфросин едва не в ноги ему вцепился. Не пустил. Призывал на свою голову любые кары, но твёрдо заявил, что цезарь поедет на охоту только через его труп.

Ведь там эта тварь… Она только того и ждёт.

Знают…

Все всё знают. Гораздо больше, чем следовало. Марциал и правда мышей не ловит?

Да нет, как тут скроешь. Как заткнуть рты тысячам солдат? Особенно после того, что случилось в лагере.

Что это всё же за тварь? Что ей нужно?

Она появилась после смерти Децебала. Может это его неупокоенный дух пытается отомстить?

Сура сказал, что это чушь собачья. Всё можно объяснить без привлечения сверхобычных сущностей. Остальные не столь уверены.

Лициний слишком много читает греческих философов. Как и Адриан. Но Публий ещё не дочитался гречишек до отрицания богов, а вот Лициний, похоже, к этому весьма близок. А может быть уже.

Эвфросин закончил возиться с дровами. Поинтересовался, чем ещё может быть полезен.

— Принеси-как мёду, дружище.

Статилий рекомендовал чаще пить вино с мёдом. Что же, одно из самых приятных лекарств, грех не последовать этому предписанию.

Вольноотпущенник скрылся за дверью, но вскоре вернулся с горшочком мёда. Смешал в кратере и удалился, удовлетворённый кивком благодарного патрона.

Вкус фалерна привычно изменился. Терпкий, сладкий. Мульс любят женщины, а Марк Траян не очень его почитал. Впрочем, то, что сейчас приготовил Эвфросин, это не мульс. Тот следовало готовить иначе. Мёда добавлять поменьше, смешать с пряными специями и хранить в закупоренных амфорах несколько недель. Некоторые потом ещё выпаривают так, что он даже и не пьянит вовсе.

Божественный Август как-то выпытал у столетнего Ромилия Поллиона секрет долголетия и тот назвал мульс.

Что ж, сам Октавиан прожил довольно долгую жизнь, не грех воспользоваться советом.

Статилий, впрочем, не стал лишать императора немногих радостей и ничего не сказал про выпаренный мульс. Просто вино с мёдом. И мёда побольше. Получается излишне приторно, но придётся потерпеть, это же лекарство. Врач прописал, никуда не денешься.

Траян доверял Статилию. Он расспросил его приватно о том человеке, которому Критон написал письмо. Врач поведал некоторые вещи, которые императора встревожили. Знаток сверхобычного. Все эти высокие материи пугали. Если что-то нельзя раздавить легионами, то от такого стоит держаться подальше.

На столе лежал свиток с лирическими виршами. Как хоть тут оказался, среди документов? Не иначе как Публий принёс, больше некому.

«Не горюй же о смерти, друг.

Ты же ропщешь, — к чему?

Плачь не плачь — неминуем путь.

Нам без жалоб терпеть

Подобает утрату. Пусть

Свирепеет буран

И безумствует север. Мы

Будем пить и хмелеть:

Нам лекарство от зол — вино».

Это Алкей. Публий нередко читал его стихи Марциане, она их любила. А когда её не стало, вот именно это стихотворение читал Августу.

Их тут двое таких, любителей поэзии. Только Гентиан всё больше стихи своей сестры читает, а Публий неизменно кривится и ворчит, что вирши Теренции дурны, преисполнены неуместного пафоса и безвкусны.

«Нам лекарство от зол…»

Ах, если бы всё зло мира можно было победить вином, Марк Ульпий с радостью стал бы преданнейшим из служителей Диониса.

Траян часто пил в одиночестве. Вообще очень много пил. Вино было одним из двух его пороков. Он сам, жена, благородная Помпея Плотина и покойная, увы, сестра Ульпия Марциана считали их главными. Большинство придворных лизоблюдов единственными, и достойными всяческого оправдания, «ведь никому эти маленькие недостатки не причинили зла».

Хотя уже то, что о них знали посторонние, чрезвычайно раздражало.

Страдая в ознобе и сетуя на скверную погоду варварских земель, эту отвратительную зиму, куда-как менее приятную, чем даже зима в Германии, принцепс некстати вспомнил тот давний разговор с Адрианом. Публий был против этой войны. Считал, что завоевание Дакии Риму невыгодно. Он не сомневался в победе двоюродного дядюшки, всегда по достоинству оценивал его полководческие и организаторские способности, и возражал вовсе не из-за предстоящих трудностей. Хотя, в общем-то, из-за них, но несколько иного рода. Он опасался не тягот войны, но чрезмерных забот жизни послевоенной.

«Теперь здесь придётся строить лимес и держать легионы».

Да, держать легионы. И, вероятнее всего, столько же, сколько в Паннонии. И как бы не пришлось доводить их число до четырёх, как в Германии и Британии с их толпами незамиренных племён. Будут ли и здесь угрожать враждебные племена?

Будут. Война ещё не закончена.

Не лучше ли было замирить Децебала? Одарить, купить, сделать «другом римского народа». Пусть бы союзные даки и держали эту границу за римлян, прикрывали от костобоков, бастарнов, сарматов и бесчисленного сонма варваров, что и по именам-то не ведомы и известно о них одно — им нет числа.

Адриан так и предлагал. Но этой же политики придерживался и Домициан. Траяна раздражала сама мысль оказаться продолжателем дела последнего Флавия.

Нет, Дакию следовало раздавить. Поставить на колени раз и навсегда.

Раздавили, поставили.

Раз и навсегда?

А вот это вопрос. Возможно, ответ на него скоро даст Публий Элий и два его легиона, что должны разбить последние силы даков на севере.

А здесь пора заканчивать. Эта дыра не стоит дальнейшего внимания цезаря. Скавриан обустроит колонию, а Публий, без сомнения, разгонит остатки варваров.

Пора домой, в Рим.

Закрывая глаза, Марк Ульпий уже видел свой триумф. Разливавшийся по жилам фалерн тому способствовал. Накануне Траян обсуждал с Аполлодором Дамасским проект грандиозной колонны, где во всех подробностях будут изображены обе войны. Император уже видел наброски углëм на досках.

В дверь постучали. Траян отставил в сторону кубок. Он ждал этот визит.

— Входи, Гай.

Но это был не Гай. Вернее, не он один.

Скрипнули петли, дверь отворилась. На пороге возник Адриан. Посторонился и Гай Целий за его спиной втолкнул в комнату, освещённую несколькими масляными лампами двоих детей. Вошёл сам, закрыл дверь и замер возле неё, скрестив руки на груди, как статуя.

Адриан безмолвной тенью переместился в тëмный угол и уселся там в кресло так, что лица его не было видно.

Траян взглянул на детей.

Девочка лет двенадцати и мальчик года на три младше. Одеты, конечно, по-варварски. Но ничего. Это ненадолго.

Оба смотрели на цезаря исподлобья. Он видел в их глазах страх и ненависть.

Чего там больше? Страха или ненависти?

А чего больше во взгляде Бицилиса, взрослого мужа?

Хороший вопрос. Траян не готов был побиться об заклад, споря об истине. Он не умел обращаться с детьми. Своих ему боги не дали. Мимо прошло детство племянницы Матидии, а потом и её дочери Вибии Сабины, которая уже шесть лет как замужем за Адрианом.

И вот перед ним стоят дети. Он сам пожелал их видеть, но не знает, что им сказать. О чëм вообще говорить.

Взгляд исподлобья.

Волчата. Даки.

Он заметил, что девочка встала чуть впереди, чуть загораживает мальчика.

Не потому, что старшая. Вернее, не только поэтому. Они знают, к кому их привели. Наслышаны, что о нëм говорят. Верно, ещё от своих родителей наслышаны. Глупые сплетни давно уже дотекли до Дакии. Вина тех, кто должен их пресекать. Подобных Марциалу. С Гая Целия, конечно, здесь спрос невелик, он всего лишь солдат.

Траян всë же невольно скосил взгляд на трибуна. Лицо того оставалось совершенно непроницаемо.

— Я для вас столь страшен? — спросил император у детей.

Никто из них не ответил.

— Вы ведь знаете, кто я?

Он спросил на латыни. Знал — они поймут и смогут ответить. Он знал, кто эти дети.

— Цезарь, — ответил мальчик, сквозь сжатые зубы.

Девочка чуть дëрнула в его сторону головой. Недовольна.

Траян улыбнулся.

— Вы, похоже, думаете, что я тут ем детей на обед?

Не ответили.

— Не ем. Даже и на ужин.

Взгляды не изменились. Да, зря пошутил, шуток они явно не понимают.

— Я не ем детей, — повторил Траян, — и не воюю с ними.

На лице Марциала не дрогнул ни единый мускул, а ведь Гай Целий мог бы многое рассказать о том, как часто тут в спины легионерам и ауксиллариям летели стрелы, выпущенные детскими руками.

Дети воюют с Римом, но Рим не воюет с детьми.

Конечно, это ложь. Рим их продаёт на рынках. Уже не меньше тысячи детей, а скорее гораздо больше, разлучено с родителями и отправлено в Мёзию. Всех их продадут.

Но не этих двоих. Им не грозит судьба сверстников, да они о ней и не подозревают.

— Просто убьёшь? — спросил мальчик.

— Зачем мне ваша жизнь? Я желаю вам добра. Уверен, мы с вами ещё подружимся.

Девочка ещё больше напряглась, качнулась в сторону, ещё сильнее загораживая мальчика.

Траян почувствовал раздражение. Вот же дура. Наслушалась всякого.

— Тебе ничего не грозит, Даоя, — сказал он, повысив голос, — и Тарскане тоже.

— Я знаю, кто ты, цезарь, — прошипела девочка, — знаю, чего ты хочешь от него.

Кивок в сторону мальчика.

— Дура! — Траян мгновенно вышел из себя, — я никому не причинял зла! И ни к чему не принуждал против их воли!

Она втянула голову в плечи. Испугалась. Хорошо. Наверное, так хорошо, пусть и вышло против его собственного желания. Минутная слабость, потеря самообладания. Что ж, он тоже человек. Он очень устал.

Траян провёл ладонью по лицу, успокаиваясь, приводя мысли в порядок. Боги, кто бы мог подумать, что он выйдет из себя вот так. Не при допросе Бицилиса или других пленных тарабостов, а при разговоре с ребёнком. Какой… стыд.

— Мы ни с того начали. Я велел привести вас не для того, чтобы пугать.

— Мы ничего тебе не скажем, — процедил мальчик.

— А разве я что-то спросил у тебя, Тарскана? — приподнял бровь император, — мне, признаться, нет никакого дела до детских тайн.

Ну действительно, что у них спросить? Где их отец? Они сами не знают. А вот он, Август Цезарь, знает.

— Я велел привести вас, чтобы объявить, что скоро ваши печали останутся в прошлом. Вы встретитесь с родными.

— Мы увидим родителей? — спросил мальчик.

— Да, — негромко проговорила девочка, — в чертогах Залмоксиса.

Вот ведь мерзавка. В проницательности ей не откажешь.

— Придётся согласиться, что родителей вы увидите именно там, где ты ожидаешь, Даоя, — Траян попытался изобразить виноватый тон.

Да, их мать, дочь Децебала, мертва, погибла в Сармизегетузе. Но отец, Сабитуй, царь костобоков, вполне жив и здоров. Он теперь на севере вместе со старым Диурпанеем и Вежиной. Собирает войско. И с ним вскорости придётся разбираться Адриану.

Но детям об этом знать необязательно. К чему вселять напрасные надежды?

— Вы встретите родителей в чертогах вашего Залмоксиса, но случится это ещё нескоро. Я надеюсь — когда вы состаритесь и увидите рождение правнуков. Но ваших родных вы увидите раньше. Гораздо раньше.

— Кого? — недоумённо спросил мальчик.

— Вашу бабку, Тарскана, — объяснил Траян, — вашу двоюродную бабку Тзинну. Ты удивлён?

Да, он явно удивлён, как и девочка.

Их бабка, родная сестра Децебала, попала в плен ещё в прошлую войну. Здесь, в Апуле, в этой самой крепости.

— Вы думали, она мертва? Думали — проклятые «красношеие» разрубили её на куски, зажарили и съели? Нет, ваша бабка жива и здорова. Она живёт в Риме и вполне счастлива. Вы скоро увидите её.

— Это неправда… — прошептал Тарскана.

— Заложница, — прошипела девочка.

Какая, однако, умница.

— Ты ошибаешься, Даоя, — улыбнулся Траян, — делать её заложницей не имело смысла. Ваш дед не прекратил враждебных действий, когда его сестра попала к нам в руки. Просто мы не причиняем зла тем, кто нам ничем не угрожает. Что толку воевать с немолодой женщиной? Она знатного рода и живёт в Риме в достатке, подобающем её достоинству. Ей назначено содержание. Как и вам. Скоро вы приедете в Рим и встретитесь с ней. Получите образование и воспитание, подобающее царским детям.

Траян встал из-за стола, подошёл к ним и наклонился ближе, наблюдая за борьбой чувств на их лицах.

— Вы увидите величие Рима. Оно ниспослано богами и счастье в том, чтобы принять его, а не бороться с ним. Вы станете римлянами.

— Никогда… — прошептала девочка.

— Посмотрим, — улыбнулся Траян.

Он выпрямился и вернулся к столу.

— Гай, пусть с ними хорошо обращаются. Пусть не спускают глаз, но относятся с подобающим почтением, как к детям знатной фамилии.

— Какой, Август? — спросил Марциал, догадываясь, что ответит принцепс.

— Дети отныне принадлежат к роду Марка Ульпия Траяна, — ответил император, — ступай, Гай.

Марциал коротко кивнул, открыл дверь, взял потрясённых детей за плечи и вывел.

Дверь закрылась.

— Стало быть, Марк Ульпий Тарскана? — подал голос из угла Адриан, — и Ульпия Даоя?

— Нет, — возразил Траян, — девочка получит другое имя.

— Почему? — удивился Адриан.

— Я не хочу, чтобы её звали Ульпия Дакийка.

Публий Элий аж вперёд подался, вынырнув из тени. На лице его застыл невысказанный вопрос.

— Страбон писал, что первоначально даки называли себя даои, — пояснил Траян.

Адриан удивился ещё больше.

Император усмехнулся.

— Ты не ожидал, Публий, что цезарь тоже читает твоих любимых греков?

— Страбон не грек, — пробормотал Адриан, — он понтийского рода.

Да, он был удивлён. Впрочем, ларчик открывался просто — эти сведения вычитал и поведал цезарю Лициний Сура. Траян, однако, не счёл нужным сообщить это Публию.

— Но можно дать просто созвучное имя. Например, Даная. Никто не обратит внимания.

Траян усмехнулся. Эллинофильство Публия, как всегда, прёт из всех щелей.

— Даоя, Даная — какая разница, Публий. Я не хочу, чтобы она родила какого-нибудь Персея, с головой, задуренной всякими бреднями. О том, что нужно кому-то там мстить.

Траян взглянул на племянника. Оценил?

Да, Публий оценил. Но возразил.

— Если не ошибаюсь, Персей не мстил своему деду Акрисию за заточение и попытку убийства матери. И вообще, деда он убил случайно.

— Не важно, — отмахнулся Траян.

— И как же будут звать девочку? — спросил Публий.

— Ульпия Лупа.

Адриан и вовсе рот разинул от удивления.

— Волчица? Но ведь это же…

— Да, и это тоже, — резко ответил император, — дерзкой сопливке не повредит немного унижения. Когда станет старше и осознает.

— Но все должны слышать в её имени иное, — продолжил цезарь, — она теперь наследница Капитолийской волчицы. Она наша.

— Даки называют себя волками, — пробормотал Адриан, переваривая услышанное.

— Именно, Публий, именно. Эти дети вернутся сюда. Потом, когда пройдёт достаточно времени. Их, детей даков, встретят здесь, как римлян.

— Они станут чужими здесь, — возразил Адриан, — никто не любит предателей. Даже детей.

— Это если их будет двое. Но их будет больше. В Рим поедут все захваченные дети тарабостов. Я хочу, чтобы вся знать здесь, Публий, надела тоги. Даже если напыщенные дураки в Городе будут потешаться, глядя на этих «римлян». Мне наплевать. Сюда вернутся дети даков, вернутся римлянами.

— И тогда это страна станет окончательно нашей, — негромко проговорил Адриан.

— Именно, — сказал Траян.

— Стало быть, Волчица… — задумчиво проговорил Публий, — и это как бы её настоящее имя и при этом подменное. Н-да… А тебе не чужда тонкая ирония, Август.

Траян усмехнулся. Некоторое время они молчали. Наконец, Адриан поднялся.

— Я свободен?

Император кивнул.

Публий подошёл к двери. Задержался.

— Ты мудр, Август.

Он приложил руку к груди, отсалютовал и вышел.

— Привет, парни! Я смотрю, вы, наконец-то, удосужились смазать петли? — жизнерадостно поинтересовался всадник, въехавший в главные ворота Апула во главе отряда из двух десятков человек, — интересно, чей живительный пинок подействовал? Ставлю денарий, что этот скрежет зубовный вконец одолел цезаря.

— Лутаций, ты сейчас договоришься до обвинения в оскорблении величества, — раздался голос с высокого крыльца бывших царских покоев Децебала.

Человека, который ответил Сексту Лутацию, центуриону преторианцев, почти не было видно, его скрывала стена мокрого снега. Однако как не опознать голос собственного начальника? Клавдий Ливиан, префект претория, вышел встречать отряд лично.

— Да что я такого сказал? — притворно возопил Лутаций.

— Ладно, не шуми. Скажи лучше, как съездили. Всё ли благополучно?

Центурион кинул поводья подошедшему конюху и соскочил с коня. Распаханная копытами снежная каша издала под его ногами чавкающий звук.

— Ну и погодка, Орк бы её побрал! Как съездили? Да нормально съездили. Все живы. Надеюсь, никто не простудился, хотя видят боги, нынче не мудрено.

Следом за центурионом спешился высокий чернобородый варвар, войлочная шапка которого была украшена серебряным ободком и тем выдавала знатного. Лутаций вместе с варваром поднялись на крыльцо. Центурион и префект сцепили предплечья в приветствии. Лутаций откинул капюшон пенулы, вытер мокрое лицо и стряхнул с плаща снег.

— Всё благополучно, — повторил он отчёт, — ни о чём так не мечтаю, как о бане. Как с полудня снег зарядил, так все мысли только о ней.

— Будет тебе баня, — усмехнулся Ливиан.

— Я сегодня ещё понадоблюсь господину префекту? — поинтересовался варвар на очень недурной латыни.

Ливиан посмотрел на центуриона, тот еле заметно кивнул.

— Пока отдохни с дороги, — сказал варвару Ливиан, — позже я вызову тебя.

— Мне обещали свидание с женой.

— Всему своё время, — ответил Ливиан, — не желаешь ли тоже посетить баню?

— Нет, благодарю, — коротко кивнул варвар и проследовал по деревянной галерее в крепостную башню.

— Зря отпустил. Нажрётся сейчас, — негромко сказал центурион, глядя ему вслед.

— Что скажешь о нём? — спросил префект, — волк в клетке?

— Мне всё время казалось, что он выжидает момент, чтобы перегрызть мне горло, — ответил Лутаций, — но на деле всё ограничилось взглядами исподлобья. Третьего дня он судил нескольких коматов, напавших на обоз. Разобрал доказательства, приговорил к смерти. Спокойно судил, будто он всё ещё здесь власть.

— Он умён, — отметил Ливиан, — и осторожен. Я думаю, твои волнения напрасны.

Бицилис, отойдя на несколько шагов, вдруг остановился.

Мимо него прошли двое легионеров, сопровождавшие детей. Мальчика и девочку.

Бывший тарабост замер, как громом поражённый. Мальчик, проходя мимо, посмотрел на Бицилиса. Глаза его расширились от удивления. Он будто споткнулся, почти остановился, а потом… Тарабосту показалось, будто Тарскана рванулся к нему. Вернее попытался.

Всё произошло очень быстро. Даоя разгадала намерение брата за мгновение и схватила его за руку. Мальчик дёрнулся, но она удержала. Посмотрела на Бицилиса.

Один из легионеров подтолкнул замешкавшихся детей в спины.

— Полегче, легионер, — прозвучал знакомый голос, — это гости цезаря.

Бицилис вздрогнул, повернулся к Марциалу, который шёл следом за детьми, на несколько шагов поотстав.

Их глаза встретили. Ледяной взгляд трибуна пронзил бывшего тарабоста, как клинок. Не злой и не добрый, не гневный и не благодушный. Спокойный. Оценивающий.

Гай Целий коротко кивнул и прошёл мимо.

Бицилис снова посмотрел на детей. Их вели в сторону кухни. Тарскана оглянулся ещё раз прежде, чем они вошли внутрь.

Тарабост некоторое время стоял столбом, глядя на закрывшуюся за детьми дверь. Потом опомнился и чуть не бегом рванул за префектом претория. Окликнул.

— Чего тебе? — повернулся к нему Ливиан.

— Здесь Тарскана и Даоя. Значит ли это, что и моя жена…

— Твоей жены здесь нет, — отрезал Ливиан, — я же сказал, всему своё время.

— Зачем привели детей?

— Это тебя не касается.

С этими словами префект открыл дверь и прошёл внутрь трёхэтажного буриона, бывшего дворца царя даков, где теперь располагались походные покои Траяна. Центурион проследовал за ним.

Бицилис с десяток ударов сердца тупо смотрел на очередную закрывшуюся перед его носом дверь, потом повернулся и пошёл на кухню.

Там детей не было видно, их, похоже, завели в какой-то закуток. Зато прямо у входа тарабост снова столкнулся с Марциалом.

— Зачем здесь эти дети? — не стал ходить вокруг да около Бицилис.

— С какой целью спрашиваешь? — поинтересовался Марциал.

— Это дети Сабитуя.

— Да. И что?

— Я знаю, они содержались вместе с моей женой.

— А теперь они не вместе, — пожал плечами Марциал.

— Зачем они вам? — снова, с нажимом процедил тарабост.

— Они гости цезаря, — ответил трибун, — это всё, что тебе позволено знать. Ступай отсюда.

Его непререкаемый тон усилил один из легионеров, крепкий широкоплечий парень. Он приблизился на пару шагов, держа ладонь на рукояти меча.

Бицилис скрипнул зубами.

— Лампа мне нужна. Темно там, наверху.

— Возьми, — разрешил Марциал.

Тарабост кликнул одну из женщин, хлопотавших на кухне, и та принесла ему прокопчёную медную лампу, заправленную маслом. Подожгла фитиль углём из очага.

Бицилис вышел во двор, прошёл в одну из крепостных башен и по винтовой лестнице поднялся в небольшую комнатку, расположенную на самом верху. В его собственных покоях в бурионе сейчас квартировал Лициний Сура, а опочивальню Децебала занимал Траян. Бицилису выделили светёлку в башне, даки частенько делали их жилыми.

Бывший тарабост вошёл внутрь. Комната выстыла за время его отсутствия. Он нашёл в углу растопку, сложил в очаге, высек огонь. Долго смотрел, как слабый огонёк набирается сил, вгрызаясь в бересту.

Очаг не имел дымохода, комната топилась по-чёрному. Бицилис отодвинул волоковую задвижку под самым потолком. Потом приоткрыл ставню, закрывавшую окно-бойницу, до того узкое, что ему, зрелому широкоплечему воину, наружу не протиснуться. Не сбежишь.

Да и не окно вовсе держит. По дороге мог сбежать, коматов мог взбунтовать, ведь ждали они. Только рукой махни, да крикни: «Бей римлян!» С голыми руками бросились бы на «красношеих», зубами бы рвали. Скорее всего, полегли бы все, как один. Но без срама, с честью.

Дождались они другого. Суда и креста. Траяну мало Тармисары в заложниках. Повязал кровью. Кто теперь тарабост Бицилис, царёв лучший друг и побратим? Подлый предатель. Продал всех и вся. Да исчезнет его имя из разговоров мужей…

За окном сгущались сумерки. Снегопад понемногу стихал, поодаль различались палатки в лагере Тринадцатого и крыши канабы. Зажигались огни. Лагерь и городок ещё не спят.

Бицилис закрыл ставню. Всё равно снаружи света уже нет. Дым стелился по потолку, утекая в маленькое окошко.

Тарабост уселся в кресло и долго смотрел на пляшущее пламя в очаге. Мысли в голове ворочались одна чернее другой.

«Я вызову тебя… Ну что тебе ещё от меня надо? Всё сделал, что просили. Пал, ниже некуда. Как червь пред вами пресмыкаюсь, а всё мало вам… Ну чего вы ещё от меня хотите, выкормыши волчицы?»

Бицилис вытащил нож. Ему его оставили, когда убедились, что тарабост не собирается причинять порчу ни себе, ни другим. Небольшой совсем клинок, в полтора пальца длиной. Для всегдашних жизненных надобностей. Хлеб с мясом отрезать, щепок для растопки настругать. Мало ли для чего.

Можно и счёты с жизнью свести.

Бицилис приставил остриё к горлу. Ну, всего-то чуток надавить.

Или, может, вены вскрыть? Закрыть глаза и уснуть, чтобы не проснуться, чтобы не мучиться уже никогда.

А там, за порогом Залмоксис… Закроет дверь чертогов перед носом. Вот прям как эти двери сейчас.

«Гнить тебе вечно без посмертия, предатель».

Остриё кольнуло кожу, чуть продавило её, самую малость, не отворяя кровь.

Бицилис глухо застонал и убрал нож. Руки дрожали. Нет, его пугало не лишение посмертия.

«Решишь умереть, помни — жена твоя пойдёт следом».

А может, стоило рассмеяться в ответ и сказать:

«Так поторопи её цезарь, не с руки мне без жены в чертогах Залмоксиса пировать».

А если совсем уж по чести, так надо было ту отраву из рук Мукапора принять. Сидел бы сейчас бок о бок с мужами-героями, что «красношеих» без счёта со стен Сармизегетузы спустили, да слушал славословия. И отец, и дед, и прадед, все предки поднимали бы чаши, восхваляя его подвиги. А там вошла бы и Тармисара, снова юная и прекрасная, как в тот, самый первый день, как он её увидел…

А может, ничего этого бы не было, только тьма и забвение. Слишком много он в жизни повидал, чтобы бездумно, без тени сомнения внимать Мукапору. Скорее всего, просто слаб оказался. В тот, самый важный в жизни момент, когда нужно было явить силу.

Тармисара… Жива ли она вообще? Ведь ему только издали дали взглянуть на неё. Обещают свидание. Давно уже обещают. Что ему ещё нужно сделать для них? Возят по сёлам, где ещё теплится жизнь. Показывают.

«Вот ваш тарабост Бицилис, десница Децебала. Покорился, служит нам. Потому что умный, потому что понял, что боги за нас, оттого и побеждаем. А вы, дурни косматые, ещё не поняли? Ещё волками смотрите? Так знайте, для непокорных у нас крест всегда найдётся. А покоритесь — будете жить. Будете строить для нас, на рудниках работать. Не как рабы, плату будете получать. Закон примете наш, справедливый. Видите, как он справедлив к Бицилису? Он по-прежнему тарабост, одет в шапку с серебряным ободом. Потому как цезарь жалует тех, кто ему покорен и служит верой и правдой».

Из головы никак не шёл взгляд Тарсканы. Странный взгляд.

Мальчик хорошо его знал. Ну ещё бы внук Децебала не знал ближайшего царёва друга. Что значил его рывок? Обнять хотел? Или ударить?

Бицилис с силой потёр виски руками. Разболелась голова.

Взгляд девочки он прочитал вполне определённо. И он вполне объяснял и порыв её брата.

В глазах Даои плескалась ненависть.

Бицилис встал, подошёл к столу, взял кувшин, качнул. Внутри ничего не плеснуло. Пусто.

Нет никакой мочи терпеть эту боль, телесную и душевную. Надо выпить. Ага, а потом дышать перегаром в лицо Ливиану и смотреть сквозь него мутным взглядом. Он обещал вызвать. Может и сам цезарь вызовет.

Да и насрать.

Бицилис не мигая смотрел на трепещущий огонёк масляной лампы. Покачиваясь, будто уже опьянел, вышел из комнаты с кувшином в обнимку. По винтовой лестнице спустился на этаж ниже. Там столкнулся со стражем, преторианцем. Они тут повсюду, поскольку сам цезарь сейчас в Апуле.

Преторианец взглянул на тарабоста спокойно, рука к мечу не дёрнулась. С чего бы суетиться? Это ручной пёс цезаря, никакой не волк.

— Я до ветру, — процедил Бицилис.

Преторианец усмехнулся, кивнул:

«Верю, верю».

Кувшин, конечно, приметил.

Тарабост двинулся дальше, ему разрешалось передвигаться почти везде в пределах крепости. Путь его лежал в погреб.

До времени великого Буребисты погреба жилищ властителей гетов были битком забиты амфорами с вином. Буребиста повелел прекратить повальное пьянство, ибо оно лишало гетов мужества и силы. Храбрые мужи превращались в мычащую скотину, а жены рожали слабоумных и ни на что ни годных детей. Насчёт последнего царь, конечно, не сам догадался. Так сказал ему жрец Декеней, главный царский советник. Это по его воле были вырублены виноградники и вино поставлено вне закона.

Однако после смерти Буребисты люди взялись за старое и, хотя нынешние погреба не шли ни в какое сравнение с теми, что имели древние цари, вина здесь хватало. Только вместо амфор всё больше дубовые бочки — хитроумная галльская придумка. И римлянам она очень приглянулась и даки распробовали. Во многом удобнее амфор и вино вкус интересный приобретает.

Здесь не только вино хранилось. Две трети погреба занимали амфоры с маслом и зерном, солонина, тюки и корзины с прочим припасом.

Бицилис прошёл вдоль рядов бочек, выбрал нужную. Чоп был забит неплотно, бочку не так давно уже открывали. Он, Бицилис, как раз и открывал.

Тарабост поставил лампу на пол, выдернул затычку, поставил кувшин. Толчками заплескала в кувшин тёмно-красная жидкость. Когда он наполнился, Бицилис заткнул бочку и прямо тут, на месте, сделал большой глоток.

По жилам сразу стало разливаться тепло. Накатила лень, неохота никуда уходить. Тарабост сел на пол, привалился к бочке, отхлебнул снова. А потом ещё раз.

Ноги в тряпки превратились. Одолевали усталость и опьянение, быстрое, когда надираешься натощак.

Совсем скоро он провалился в беспамятство. Без сновидений, как и хотел.

Проснулся от странного звука — камень скрёб о камень. Бицилис открыл глаза. Лампа ещё горела, хотя масло почти уже закончилось.

Нещадно мутило. Тарабост, ещё не осознавший, где находится, мотнул головой. Поморщился: резкое движение отозвалось болью.

Звук никуда не пропал. По-прежнему камень скрёб о камень. Негромко. Равномерно.

Опираясь на бочку, Бицилис встал. Покачнулся и едва не упал. Нагнулся было за лампой, но в глазах потемнело, и тарабост поспешно выпрямился. Несколько мгновений стоял, привалившись спиной к бочке, хватая воздух ртом. Показалось, будто пол и потолок меняются местами.

Ладно, хрен с ней, с лампой. Пусть стоит. Света, в общем-то, хватает. В освещённой части погреба ничего необычного Бицилис не видел. Амфоры, бочки, корзины.

Звук прекратился. Снова воцарилась тишина.

Бицилис осмотрелся и шагнул на неосвещённую часть погреба. Был бы трезвым, поспешил бы убраться подобру-поздорову. Кликнул бы стражу. Но пьяному море по колено.

Он осторожно пробирался вдоль стены, вслепую ощупывал её руками. Камень, как камень. Ничего необычного.

Тихо-то как… Почудилось что ли?

За спиной раздался негромкий скрежет. Будто ножом провели по камню. Вернее, парой-тройкой ножей разом.

Бицилис медленно обернулся. Глаза его расширились.

— Ты?!

Траян засиделся допоздна, читал доклад Децима Скавриана, наместника Дакии, потому вызвать Бицилиса удосужился лишь в середине первой вигилии.

— Боюсь, он пьян, Август, — сказал Ливиан.

— Кто ему разрешил напиваться? — сдвинул брови император.

— Я, Август, — виновато опустил взгляд префект претория, — люди устали, я позволил им отдыхать. Бицилис честно послужил нам, и я не счёл разумным в чём-то ограничивать его.

— А отдых без кувшина с вином он себе не представляет?

— Виноват…

— Ладно. Всё равно, пусть его разыщут и приведут.

— Слушаюсь!

Ливиан послал за тарабостом Лутация. Центурион первым делом поднялся наверх, в комнату Бицилиса. Его там не оказалось. Лутаций усмехнулся. Ну, понятно. Где ещё искать варвара.

Он спустился вниз. Поинтересовался у стражника, проходил ли мимо Бицилис. Тот подтвердил.

— В погребе он. Давненько уже. Нажрался и спит, не иначе.

— Я его когда-нибудь целиком в эту бочку засуну, — беззлобно заявил центурион.

Спустился ниже. Дверь в погреб была закрыта, но не заперта. Секст отворил её. Внутри темно, хоть глаз выколи. Лутаций ощутил слабое движение воздуха. Раньше здесь такого не было. Откуда может взяться сквозняк в подземелье?

Центурион нахмурился. Окликнул:

— Бицилис?

Ответа не последовало.

— Бицилис, ты здесь?

Тишина.

Лутаций сплюнул себе под ноги.

«Верно, дрыхнет скотина».

Он вернулся наверх, к преторианцу. За факелом.

— Он точно не поднимался?

— Так точно, — подтвердил преторианец.

Другого выхода из погреба не было.

— Пошли-ка со мной. Поможешь тащить эту пьяную тушу.

Вдвоём они спустились вниз. Преторианец остался у входа, а центурион с факелом вошёл внутрь.

Бицилиса в погребе не было. Лутаций негромко выругался.

Тарабост явно побывал здесь. Центурион нашёл потухшую лампу и полупустой кувшин. Из неплотно заткнутой бочки на пол натекла лужа. В полумраке её можно было принять за кровь.

— Орк бы меня побрал… — пробормотал центурион, — куда делась эта пьяная скотина? Не залез же он в бочку, в самом деле.

Лутаций шагнул было к выходу, как вдруг за его спиной от стены отделилась тень и метнулась к нему. Чья-то сильная рука зажала Сексту рот, он замычал, вцепился в неё, взмахнул факелом, пытаясь ударить невидимого противника. В следующее мгновение шею обожгло болью. Из разорванной артерии фонтаном ударила кровь. Секст дёрнулся, в глазах потемнело, голову мгновенно сдавил колпак мёртвой тишины.

Факел упал на пол. Пламя лизнуло дубовую бочку. Преторианец, не успевший толком разглядеть напавшего, закричал и рванул из ножен меч.

Сердце Секста Лутация успело сделать ещё три толчка после того, как оборвался крик преторианца.

Тиберий стоял возле дверей таберны, облокотившись на пустую коновязь. Нервно разминал пальцы, сцепленные замком. Время от времени он поглядывал на небольшое окно на втором этаже здания. Ставни были плотно закрыты, и что происходило внутри, декурион не знал, хотя, конечно, догадывался.

Какое-то время изнутри доносился только приглушённый мужской голос. Он звучал размеренно, не повышаясь и не понижаясь. Декурион весь обратился в уши, но слов всё равно не различал. Эта болтовня его раздражала. Как будто то, что Гентиан использовал рабыню «не по назначению», вгоняло Тиберия в большие убытки, чем если бы трибун по-быстрому сунул-вынул и ушёл.

— Чего он ей там вещает? Стихи, что ли, читает? — покосился Тиберий на стоявшего неподалёку Лонгина.

Мрачный Тит Флавий подпирал спиной стену таберны на самой границе светового круга, созданного масляной лампой, подвешенной возле дверей. За пределами круга — темень, хоть глаз выколи. Поодаль маячили мерцающие огоньки — факелы на посту охраны возле южных ворот канабы.

Эксплораторов к охранению лагеря и городка не привлекали, и причин находиться здесь в столь поздний час у них не было. Пароль Тиберию назвал Гентиан. Тит увязался за приятелем, сославшись на бессонницу.

«Время за беседой убить».

Только молчаливая какая-то «беседа» вышла. Подлинная причина, конечно, была другой, но, если бы некто, не поверивший в бессонницу Лонгина, с пристрастием поинтересовался, что декурион тут делает, тот вряд ли смог бы внятно ответить.

Бормотание Гентиана прекратилось. Раздался негромкий женский вскрик, следом за ним шлепок и треск разрываемой ткани. Звуки борьбы.

— Похоже, девка стихов не оценила, — проговорил Максим странным тоном. Смесь раздражения со злорадством.

Тиберий вслушивался, ему казалось, будто он различает учащённое дыхание и скрип ложа, хотя от него до места действа было довольно далеко. Видать, разыгралось воображение.

— Чего молчишь? — спросил он Тита.

На скулах Лонгина заиграли желваки, и он отодвинулся в тень. Тиберий скривился, как будто выпил кислого вина.

— Скучный ты, Тит. Вот Сальвия бы сюда, он бы по стонам определил — понравилось девке или нет.

— А ты определить не можешь? — злобно прошипел Лонгин, — зачем тебе Сальвий?

— Да за ради спора. Ты же молчишь, как рыба об лёд. «Время он хотел убить», видите ли. «За беседой». Я бы денарий поставил, что сначала ей не очень зашло, а потом вполне.

Внезапно дверь таберны рывком отворилась. На пороге появился одетый Гентиан. Он тащил за волосы упирающуюся голую девушку. Рывком выволок её на улицу и толкнул в подтаявший, перемешанный с грязью снег.

— Не понравилась? — холодно поинтересовался Тиберий.

Гентиан хмыкнул.

— Дикая совсем. И не девственница.

— Я предупреждал.

— Говорят, в жизни надо всё попробовать. Чтобы больше не хотелось.

Он брезгливо взглянул на дакийку и запахнул плащ.

— Не умеешь ты подарки дарить, Максим. Ты бы хоть вымыться её заставил.

С этими словами Гентиан удалился во тьму.

Тиберий сплюнул ему вслед. Повернулся к рабыне.

— Вставай, дура.

Та не шелохнулась.

Подошёл Лонгин, стянул с плеч шерстяной плащ, аккуратно набросил на девушку, поставил её на ноги. Та подняла на него глаза. В них не было ни слезинки, только жгучая ненависть. Дакийка рванулась. Тит удержал.

Тиберий приблизился, отобрал у девушки плащ и вернул Лонгину.

— Ты сдурел, Тит? Много ей чести.

— Заморозишь девку, плакали твои деньги, — процедил Лонгин.

Тиберий подтащил рабыню за локоть к двери в таберну, крикнул внутрь.

— Эй, хозяин? Слышишь меня?

— Что угодно господину декуриону? — ответили изнутри.

— Пошли своего мальчишку, пусть притащит тряпки моей волчицы!

Тиберий потащил дакийку прочь. Та не сопротивлялась, но спотыкалась чуть не на каждом шагу.

— Куда ты её, обратно к Метробию? — окликнул приятеля Лонгин.

— Да.

Оставшись один, Тит Флавий долго стоял у коновязи, в центре светового пятна. Задумчиво разглядывал носки высоких калцей, в которые зимой переобулись легионеры.

Обычная их обувь, калиги, не годилась для холодного времени года, поскольку оставляла открытыми пальцы. Зимой солдаты носили закрытые сапоги-калцеи или крестьянские башмаки-карбатины.

Со стороны Апула донёсся тревожный сигнал трубы. Потом ещё один. Лонгин посмотрел в сторону крепости и обмер.

Над Апулом разливалось багровое зарево.

— Что это за хрень? — пробормотал Лонгин.

— Пожар! В ставке цезаря! — закричали у ворот канабы.

Декурион побежал в лагерь, который уже гудел, как потревоженный улей.

Возле Преторианских ворот Лонгина едва не стоптали лошади. Адриан в сопровождении десятка всадников спешил в крепость. Лошади неподготовленные, без попон, без галльских сёдел.

— Тит! — крикнул претор, — поднимай своих паннонцев! Тревога! Обшарь каждый куст вокруг крепости! Не медли!

Лонгин побежал исполнять приказ. Кого надо искать, он не спросил. Того, кто найдётся.

Легионеры бодрствовавших центурий спешили к крепости с долабрами в руках. Многие похватали котлы.

В ту ночь мало кому довелось сомкнуть глаза. Легионеры выстроились в длинную цепь от колодца до горевшей башни и передавали друг котлы с водой, вёдра и даже амфоры. Разбушевавшемуся пламени это было, как слону комариный укус. Короче, как говорится — тушили хорошо, сгорело всё.

Ну, не совсем уж всё, но мало не показалось.

Как выяснили наутро, пожар возник в погребе одной из крепостных башен. Адриан беспокоился не зря: налицо были все признаки поджога. Кто-то разбил несколько амфор с маслом. Пламя распространилось по деревянным перекрытиям и довольно быстро охватило всю башню. Боролись с ним до самого утра. Царское жилище удалось отстоять, огонь до него не добрался, но цезарь со всей свитой всё же покинул крепость и переместился в лагерь Тринадцатого.

Число бодрствующих центурий было удвоено, а паннонцы, усиленные кавалеристами Лузия Квиета, до следующего полудня обшаривали окрестности. Безрезультатно. Поджигателей не нашли.

Гай Целий и Клавдий Ливиан спустились в погреб ещё до того, как остыли головёшки.

— Опасно здесь, балки могут обрушиться, — предупреждали их легионеры, тушившие пожар.

Марциал, бросив беглый взгляд на обугленные перекрытия, многие из которых действительно обрушились, лишь отмахнулся. Траян пребывал в бешенстве (подобного ни один человек из свиты императора не мог припомнить) и требовал немедленного расследования происшествия.

У входа в погреб сразу же обнаружили два трупа. Оба обгорели до неузнаваемости, но Ливиан всё же смог опознать в одном из них Секста Лутация.

— Я послал его за Бицилисом, — пробормотал префект претория, — того хотел видеть цезарь.

— Он что, в погребе его искал? — спросил Марциал.

— Меня это не удивляет, — ответил Ливиан, — варвар зачастил сюда. Мы не препятствовали.

Гай Целий опустился на корточки и осторожно перевернул второго покойника.

— Готов поспорить на что угодно — это не Бицилис.

Ливиан согласно кивнул. Одежда практически полностью сгорела, и обувь попорчена огнём, но по уцелевшим обрывкам всё же опознавались туника преторианца и калцеи. Бицилис не одевался, как римлянин, не брил бороды, обликом оставался дакийским вельможей. Так распорядился сам цезарь.

— Да, похоже, это кто-то из наших.

Марциал встал, повернулся к своим людям, осматривавшим погреб.

— Марк, Нумерий, немедленно разыскать Бицилиса.

Названые фрументарии поспешили исполнять приказ. Оставшиеся погрузили трупы на носилки.

— Этих пусть осмотрит Критон.

Марциал осторожно продвигался вглубь погреба, подсвечивая себе лампой. В это время треснул один из двух обугленных деревянных столбов, что ещё поддерживали потолок. Вернее, часть потолка — в дальнем конце погреба тот обрушился.

— Осторожно, господин!

Марциал попятился.

— Не лез бы ты туда, трибун, — сказал Ливиан, — опасно это.

Гай Целий послушался.

— Завал нужно разобрать. Действуйте аккуратно, на сегодня уже достаточно трупов.

Когда они вышли наружу, префект спросил:

— Что ты обо всём этом думаешь?

— Что думаю? Думаю, лучше бы Бицилис нашёлся.

— Считаешь, это он всё устроил? А сам сбежал?

— Я рассматриваю все варианты, — ответил Марциал, — пока что этот более других похож на правду.

Ливиан ничего не ответил, но по выражению лица его было видно, что он думает иначе.

— Не согласен? — спросил трибун.

Префект остановился.

— Ты с ним в последние дни мало общался, Гай. А я постоянно. Я не верю, что Бицилис решился на побег. Он у нас на крепком кукане сидит. Волка за уши держит.

Марциал пожал плечами. Про заложницу он, конечно, знал.

— Вот то-то и оно. А ведь человеку свойственно меняться, Клавдий. Я мог бы привести тебе множество примеров, когда человек, выбрав меньшее из зол, со временем начинал считать его большим. Вы позволили ему пить в одиночестве, а в душу заглянуть удосужились? Кто знает, до чего он в итоге додумался. Тем более, на пьяную голову. Это даки, Клавдий. Варвары. Ты же видел, что произошло в Сармизегетузе.

Ливиан не нашёлся, что ответить.

— Возможно, он сорвался, увидев детей, — предположил Марциал.

— Детей?

— Ну да. Детей Сабитуя. Ты разве не видел их?

— Видел мельком. Не обратил внимания.

— Август пожелал поговорить с ними. И тут как раз является Лутаций с Бицилисом.

— И что? — не понял Ливиан, — причём здесь дети?

— Меня заинтересовал его взгляд. Смотрел он на них странно. Будто потрясённо. Совсем не удивлюсь, что после этого весь вечер провёл в метаниях и пришёл к некоему решению. Глупому и необдуманному, конечно же.

— То есть думал и не придумал? — усмехнулся Ливиан.

— Обычно так и бывает.

Префект претория покачал головой. Видно было, что к словам трибуна отнёсся с недоверием.

— Слушай, я в этой суматохе не отследил, — дети не пострадали? — спросил Ливиан.

— Эх ты, — усмехнулся Марциал, — а вот спросит тебя Август это же самое — что ответишь?

— Отвечу, что не я тут служу епископом.

— Да ладно? И это мне говорит префект претория?

— Моя служба состоит в охране цезаря от всяких лиходеев.

— Поджигателей, например.

— А начальник фрументариев не должен пресекать сами мысли о поджогах, ещё до того, как они придут в головы поджигателям?

Марциал усмехнулся.

— Ладно, оба хороши. Не переживай, вывели детей в безопасное место, — сказал трибун и добавил, — пойдём.

— Куда?

— Я хочу видеть, что сможет отыскать Критон.

— Он ещё не приступил к работе. Трупы только что вынесли.

— Я хочу присутствовать.

Некоторое время они шли в молчании, потом префект снова заговорил.

— Значит, главный подозреваемый у тебя Бицилис. Но куда он делся? Никто не видел, чтобы он выходил из башни.

— Мы опросили далеко не всех возможных свидетелей, — возразил Марциал.

Ливиан ничего не ответил. После небольшой паузы Марциал добавил:

— Однако я готов с тобой согласиться. Маловероятно, что Бицилис смог покинуть башню обычным путём. На стенах стража, внизу стража. Его бы заметили.

— А есть ещё необычный путь? — спросил Ливиан.

— Очень может быть.

— Потайной ход? Мы ничего не нашли, когда заняли Апул.

— Возможно, плохо искали.

Префект скептически хмыкнул.

— Децебал получил от Домициана механиков и строителей, — сказал трибун, — учитывая, как искусно был устроен тайник с золотом, я совсем не удивлюсь, если обнаружится потайной ход, сделанный так, что комар носа не подточит.

До Статилия Критона они не дошли, их догнал запыхавшийся фрументарий.

— Нашли!

— Что? — резко повернулся к нему Марциал.

— Бицилиса!

— Он жив?

Фрументарий помотал головой.

— Мёртв. Тело лежало в дальнем углу, под завалами.

— Обгорел, конечно же, — кивнул Марциал, — как опознали?

— По ободку, который он носил на шапке. Серебро оплавилось, но это точно он. Даже обгорел меньше, чем наши.

— Тело к Критону, — распорядился Марциал.

— Уже несут.

— Вот тебе и подземный ход, — сказал Ливиан, — нет там никакого подземного хода, мы бы знали. Всё просто, Гай.

— Что тебе кажется простым, Клавдий?

— Ну-у… Я думаю, что он спьяну затеял драку с Лутацием, разбили амфору с маслом, начался пожар. Возможно, наши тушили, но задохнулись.

— Слишком много предположений, — возразил Марциал, — почему преторианцы не забили тревогу? Я предпочту подождать факты.

— Какие факты ты надеешься получить?

— Причины смерти всех троих.

Факты, которых ждал Марциал, появились к полудню. И вышли весьма шокирующими.

Сначала обнаружился подземный ход. Потайная дверь, запиравшая его, действительно была устроена весьма хитроумно. Не мудрено, что не нашли раньше. Несколько преторианцев прошли по лазу. Он выходил за пределы крепости, в овраг, поросший кустарником. Однако больше ничего примечательного там не нашли.

Другое открытие заставило содрогнуться даже хладнокровного Марциала. Тит Статилий Критон в очередной раз доказал, что в высшей мере достоин чести быть личным врачом императора.

— На шее Лутация, вот, посмотри сам, — сказал он Марциалу.

Тот, прикрывая нос шарфом, приблизился к покойнику, вгляделся.

Четыре отметины. Будто следы когтей…

— Ах, ты, хер собачий… — пробормотал Марциал.

Ливиан побледнел, а один из присутствовавших фрументариев и вовсе попятился.

— У второго покойника разорвано горло. И тоже, судя по всему, когтями, — сказал Критон.

— Тварь… — прошептал Ливиан.

— Да. Прямо в ставке цезаря, — мрачно проговорил Марциал.

Он повернулся к двум своим подчинённым. Оба были бледны, как мел.

— Никому не слова об этом.

Те часто закивали. Гай Целий снова выругался, на этот раз про себя.

Трибун посмотрел на врача, тот как-то умудрялся сохранять невозмутимость. Перевёл взгляд на Адриана, который незадолго до этого присоединился к трибуну и префекту и так же пожелал узнать о том, что смог изыскать врач императора.

— А Бицилис? — спросил Адриан.

— Задушен, — ответил Критон.

— Задушен? Или задохнулся?

— Гортань раздавлена. Его задушили. Разумеется, ещё до пожара.

— Как задушили? Руками, ремнём или верёвкой?

Критон пожал плечами.

— Этого я сказать не могу. Вряд ли ремнём. Остался бы след. Я его не нашёл.

— А раны? Следы когтей? Ты осмотрел всё тело?

— Да, всё. Больше ничего нет.

Марциал почесал подбородок. Некоторое время молчал. Потом негромко проговорил:

— Значит, ликантроп двух человек рвёт когтями, а третьего душит. Причём следов когтей на теле не оставляет, ремня или верёвки не использует. Занятно.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Адриан.

— Ликантроп, который обернулся не в полнолуние, не боится огня, использует его, сражается мечом, знает о существовании тайного хода в крепость и душит человека, не оставив следов когтей… Что-то я всё меньше верю в такого ликантропа, претор. Похоже, кто-то крепко морочит нам голову.

— Его видели многие, Гай, — возразил Адриан.

— Кого они видели? Высоченную зубастую и когтястую тварь? Ночью. Вот я сейчас найду какого-нибудь здоровяка четырёх локтей ростом, из германцев, например. Вымажу ему рожу сажей, позаимствую у сигнифера волчью шкуру, а в каждую руку дам мурмекс. С ножами вместо шипов. И будет тебе «ликантроп». Ночью и не такое привидится.

— Мне сложно поверить, будто Лонгин не смог опознать ряженого. Тит всегда отличался верным глазом, — не желал сдаваться претор.

— Мурмекс с ножами? — переспросил Ливиан, — если он человек, зачем ему это?

— Страх, Клавдий, — объяснил Марциал, — страх. И должен признать, он действует исключительно успешно. Запугал два легиона, накануне выступления на север, где, как уже болтают, и не люди вовсе живут, а псоглавцы…

Адриан разразился семиэтажной бранью, чего от него, утончённого филэллина никто не ожидал.

— Псоглавцы… Я им покажу псоглавцев…

— И всё же, что здесь произошло? — задумчиво проговорил Статилий Критон.

— Не знаю, — ответил Марциал, — но очень постараюсь узнать.

Прошедший ночью ледяной дождь одел каждую ветку, каждую сосновую иголку в «стеклянные» ножны. Наутро низины заволокло туманом. Сумеречный лес казался чародейским чертогом, а то и преддверием владений Орка, крылатого демона, жадного до людских душ. Ледяное кружево на ветвях рассыпалось от прикосновения, что лишь усиливало тревогу и утверждало мысль, будто они и впрямь пересекли зыбкую грань между миром смертных и царством неведомых предвечных сил, где бесполезны их мечи и копья, где не спасут щиты и доспехи.

Оглядываясь на бледные лица своих товарищей, Лонгин видел, что у них поджилки трясутся от страха. У него самого-то душа не на месте. Пожалуй, сильнее чем сейчас Тит Флавий боялся только будучи сопливым тироном, перед самым первым своим боем, двадцать шесть лет назад.

Тишину нарушало лишь негромкое конское фырканье и лёгкое потрескивание наста под копытами. Вот лошади вели себя совершенно спокойно, не храпели, не косили испуганно глазами, не переступали нервно ногами. Лошади опасности не чуяли. Это немного успокаивало.

Бесс, ехавший первым, копьём отодвинул в сторону тяжёлую сосновую ветку, породив облако из мельчайших кристалликов льда. Раздался негромкий звук «фррр». Лонгин вздрогнул и вполголоса ругнулся. Потревоженная синица поспешила убраться подобру-поздорову.

Бесс натянул поводья, придерживая лошадь.

— Обрыв.

Лонгин подъехал поближе. Да, склон здесь круто уходил вниз, из-под снега торчали верхушки молоденьких сосенок и замшелые коряги. Станешь тут спускаться — костей не соберёшь.

Внизу бесшумно струилась чёрная вода — небольшая речушка, очевидно, впадающая в Марис, замёрзла не полностью, остались промоины. Видно, где-то здесь из-под земли били горячие ключи.

— Тропа идёт направо, — сказал Сальвий, — здесь должен быть брод.

— Почему ты так решил? — спросил Тиберий, который приблизился к Бессу и Лонгину.

— Присмотрись. Видишь водоросли? Тут мелко, — объяснил Сальвий. И добавил, — ну и вон туда посмотри.

Он вытянул руку. Тиберий напряг зрение.

— Ничего я там не вижу. Один проклятый туман.

— Я что-то вижу, — сказал Лонгин, — как будто крыша.

— Крыша, — подтвердил Бесс, — дом на том берегу. Хутор или село. Значит, где-то тут должен отыскаться брод или даже мост. Не может быть, чтобы местные на эту сторону не ездили.

— Поехали, — скомандовал Тит Флавий.

Действительно довольно скоро они нашли удобный спуск к воде и мост. В этом месте тропа, по которой они двигались, вышла на более широкую, настоящую дорогу. По ней могла бы проехать телега. И, вероятно, несколько дней назад она тут действительно проезжала. Хотя сейчас дорога запорошена снегом, но колея угадывалась.

— Что-то мне начинает казаться, именно об этом мосте и шла речь, — сказал Лонгин.

Несколько дней назад в канабу явился купец, назвался Требонием Руфом. Объявил, что его похитил и некоторое время удерживал некий варвар, а потом отпустил, не причинив вреда. Марциал, пожелавший побеседовать с Руфом, немедленно вспомнил, что это имя совсем недавно уже звучало в ежедневном отчёте одного из фрументариев. Без каких-либо подозрительных деталей. Просто, в такой-то день прибыли такие-то, убыли тогда-то. Цепкая память Гая Целия удержала имя. Оказалось, не зря.

Похититель, назвавшийся именем похищенного, вечером потолкался в городке, переночевал и уехал. Что-то вынюхивал.

— Не наш ли это друг? — пробормотал себе под нос Марциал.

Он дотошно допросил Руфа. Тот рассказал, что удерживали его в каком-то доме, а где тот находился, в селе или на одиноком хуторе, купец сказать не мог, как и показать дорогу. Похититель завязал ему глаза, а дорога часто петляла. Единственная деталь, которую он запомнил — неподалёку от того места, где варвар его держал, телега вроде бы проехала по доскам.

— Может, мост? — сразу предположил Марциал.

Сия примета, а также тот факт, что от места, где его отпустили, до канабы Торкват добирался не очень долго, указывало, что логово похитителя расположено где-то поблизости.

Логово. Гай Целий сам не заметил, как произнёс это слово. Вот же зараза… Гонишь мысль, а она так и лезет в голову…

— Всем быть начеку! — приказал Лонгин.

Тиберий нервно погладил рукоять спаты. Слова Тита вызвали в памяти его собственные, сказанные тогда, когда они приближались к тому трижды проклятому хутору. По спине пробежал холодок.

«Спокойно», — мысленно приказал себе декурион, — «спокойно. Больше тварь нас врасплох не застанет».

Убеждённость Марциала в том, что они имеют дело с человеком, невероятно сильным, ловким и хитрым, но человеком, паннонцы разделять не спешили. Да и не только они.

Бесс въехал на мост. Кобыла заскользила на обледеневших досках. Сальвий спешился. Его примеру последовали остальные.

Паннонцы обнажили мечи. Шли медленно, озираясь по сторонам. Бесс высматривал следы, но на глаза ему попадались только птичьи.

Сквозь туман постепенно проступали контуры дакийских мазанок. Вот и первая из них. Лонгин подал сигнал и шестеро эксплораторов побежали вокруг дома, хрустя настом. Двое перед входом упёрли в землю копья-ланцеи. Четверо прикрыли товарищей своими овальными щитами. Бесс расположился сбоку от двери, взглянул на Лонгина. Тот кивнул. Сальвий резко распахнул дверь.

Внутри было пусто. Пахло плесенью. Печь покрыта слоем инея. Её не топили очень давно.

Точно так же осмотрели второй дом. С тем же результатом. Ничего не нашли и в третьем.

Приближаясь к четвёртому, Бесс напрягся, будто даже меньше ростом стал.

— Что, Сальвий? — шёпотом спросил Лонгин.

— Снег… — прошипел Бесс.

— Что там? — декурион ничего необычного не заметил.

— Топтались здесь, — сказал Бесс, — хорошо так потоптались.

— Я ничего не вижу.

— Посмотри, снег лежит неровно, — объяснил Сальвий, — везде гладкие сугробы, а тут, хотя и присыпало, но видно, что примят был снег.

Лонгин огляделся, кивнул. Поднял руку с мечом, призывая всех к вниманию.

В дом вошли тем же порядком, что и в предыдущие. Внутри никого не оказалось, но опытный глаз разведчика сразу определил — люди здесь недавно были. На стенках печи ни следа инея, глиняной посудой пользовались один или два дня назад.

На постели лежал моток проволоки. Лонгин поднял его, осмотрел слом.

— Тит! — позвали снаружи.

Декурион вышел из дома. Неподалёку стоял Сальвий и пристально разглядывал снег. Пнул его, разломав наст. Под ним обнаружилось жёлтое пятно.

— Отливал он здесь.

— Может, собака? — предположил кто-то из эксплораторов.

Бесс не ответил.

— Вот и нашли берлогу, — сказал Лонгин.

— Устроим засаду? — спросил Сальвий.

Декурион не ответил, задумался.

— Он не появлялся здесь… — Бесс пожевал губами, прикидывая, — полтора дня точно. Метель была.

— Значит, после вылазки в Апул, он сюда не вернулся, — сказал Тит Флавий.

— Думаешь, это он был в Апуле?

— Ну а кто ещё? Если одиночка, конечно. Может их тут несколько.

— Не думаю, — покачал головой Бесс.

Он некоторое время молчал, потом спросил:

— Ну, так что, засада?

— Я тут на ночь не останусь! — прошипел незаметно подошедший Тиберий.

— Прикажу — останешься, — ответил Лонгин с едва уловимой ноткой раздражения в голосе.

— Прикажешь? — Максим приблизился к Титу и смотрел с вызовом, — а не пошёл бы ты к воронам со своими приказами!

— Ты знаешь, что бывает за неисполнение приказа, — уже с откровенной злобой процедил Лонгин.

— К воронам! — упрямо нагнул голову Тиберий.

Сальвий удивлённо переводил взгляд с одного на другого. От него не укрылось, что между приятелями с самого утра, будто кошка пробежала. Друг друга они сторонились, насколько это вообще было возможно в нынешней вылазке.

Весь день, пока паннонцы по приказу Марциала обшаривали окрестности Апула, у Тита не шла из головы та девушка, рабыня Максима. Декурион женщин сторонился, что было известно всем и давно стало предметом шуток. Тит никогда не участвовал в разговорах солдат, мечтавших о ладной бабёнке под боком. После отставки видел себя бобылём.

Эта дакийка, глядевшая на него с ненавистью, как-то умудрилась задеть в душе Тита доселе молчавшую струну, и звон её не давал теперь декуриону покоя. Во время поисков он был рассеян, командовал невпопад, что не укрылось от внимательного Бесса.

— Что с тобой, Тит? — спросил Сальвий, — будто в облаках витаешь.

Лонгин не ответил. Этих своих метаний, переживаний, он, сорокатрёхлетний муж, стыдился, пытался отогнать. Не получалось.

В лагерь они вчера вернулись уже затемно. Расседлали, накормили и напоили коней. Потом сами потянулись к котлам с кашей, заправленной салом. Пока все ужинали, Тит задумчиво ковырялся в своих пожитках.

Та часть жалования и донативы, которая выдавалась на руки, в его суме почти не задерживалась. Деньги утекали не на вино, и не на женщин. К этим развлечениям он был равнодушен. Но имелась другая страсть. Значительную часть наличности Тит регулярно проигрывал в кости и дуодецим (запрещённые, конечно же). Ну, ещё конскую упряжь, одежду и оружие он покупал подобротнее казённых. Поесть любил вкусно и более изыскано, чем предполагалось солдатским довольствием. Часть средств тратилась на слугу, ходившего за лошадьми. Не копились деньги у Тита Флавия.

Пересчитав наличные денарии, декурион вздохнул. Пошёл к аркарию и поинтересовался размером сбережений, записанных на его имя. Эти деньги он получит при выходе в отставку. Кроме того, если дотянет живым до окончания службы, сможет претендовать на пятьсот денариев из похоронной казны коллегии декурионов конницы.

Отставка…

В отставку Тит не хотел, рассчитывал служить и дальше. Не ради получения высоких чинов, просто жизнь вне легиона его пугала.

Но денег нет. Занять может у кого?

Лонгин битый час шатался по лагерю, который готовился ко сну. Подбирал слова. Сам себя бранил за внезапное косноязычие.

«Допустим, согласится. И дальше что? Куда её? В тот же сарай?»

Ничего толком не придумав, Тит махнул рукой, ввалился к Максиму. Уселся напротив приятеля, покусывая губу.

— Ты чего? — спросил Тиберий.

Лонгин не ответил.

— Ты что, Тит? Чего молчишь, как рыба об лёд?

— Тиберий… — решился, наконец, Лонгин, — уступи её мне.

— Кого? — не понял Максим.

— Дакийку. Твою рабыню.

— Зачем она тебе? — удивился Тиберий.

Лонгин мотнул головой.

— За триста денариев отдам, — подумав, сказал Максим.

Лонгин сжал зубы.

— У меня столько нет.

— Тогда не отдам, — пожал плечами Максим.

— Тиберий, отдай её мне в долг, я расплачусь, ты же знаешь, я никого никогда не обманывал.

— Я знаю, что у тебя никогда нет денег. И знаю, что ты игрок.

— Ради такого дела брошу и накоплю.

— Свежо предание.

— Ну что ты в неё так вцепился! — начал закипать Лонгин, растерявший все слова, какими хотел убедить приятеля.

— Что-то мне твой тон не нравится, — в голосе Максима зазвучал металл, — триста денариев и ни ассом меньше.

— Да не стоит столько рабыня! — взвился Лонгин, — не дадут тебе за неё таких денег, просто сгнобишь почём зря девку!

— Тебе-то какое дело до того, как я распоряжаюсь своим имуществом? — рявкнул Тиберий.

Он вдруг отстранился, прищурился и, неожиданно, расхохотался.

— Да ты влюбился, старый пердун?! Семя в голову на старости лет, наконец, ударило?

Лонгин зарычал и бросился на Тиберия. Тот, в отличие от Тита хладнокровия не потерял и легко уклонился от удара. Ещё и помог Лонгину забодать столб палатки.

Тит застонал и осел на колени. Тиберий стоял над ним, готовый выдать добавку, но Лонгин больше в драку не рвался.

— Убирайся, — процедил Максим, — никого ты не получишь. Ни за какие деньги не отдам.

Наутро Лонгин приказал Бессу и Максиму следовать за ним в рейд. Больше они и полусловом не перекинулись до самого села, где обнаружилось убежище убийцы и поджигателя, а теперь вот, волками друг на друга смотрели.

— Я. Здесь. Не. Останусь, — с расстановкой проговорил Тиберий.

Лонгин долго выдерживал его взгляд, потом повернулся к Бессу.

— Значит, полтора дня не возвращался?

Сальвий покосился на Максима и медленно кивнул.

Лонгин молчал. Бесс осторожно сказал:

— Едва ли засада имеет смысл. Мы здесь наследили. Нас тут намного больше, чем бедолаг Мандоса. Не сунется.

— Тварь, как к себе домой наведывается в лагерь и крепость, — возразил Лонгин, — число его не остановит. К тому же у нас тут имеется приманка.

Тиберий смачно сплюнул.

— Чтобы ты сдох, сука. Медленно и в корчах.

Лонгин пожелание проигнорировал. Обвёл взглядом паннонцев, ожидавших приказов. По их лицам было видно, что парни сидеть в засаде и скрадывать оборотня желанием не горят.

— Он совершил нападение на кастелл бревков, — наконец сказал старший декурион, — убил двух человек и ещё одного похитил. Марциал приказал наведаться туда.

Люди облегчённо выдохнули.

— По коням, — приказал принцепс.

Кастелл бревков прикрывал с востока рудники с золотоносной жилой и потому по замыслу Децима Скавриана должен был стать мощной каменной крепостью. Но то в будущем, а пока римляне по своему обыкновению возвели временный форт. Облик его не отличался какой-то оригинальностью: четырёхугольный, почти квадратный ров и вал высотой в шесть локтей. Если считать со дна рва, то все десять. Внешняя сторона вала очень крутая, практически отвесная. Внутренняя — пологая. На валу частокол, простой, без боевого хода. Высота его колебалась от четырёх до пяти локтей. Через каждые двадцать брёвен было поставлено два коротких, как бойница для лучников. По углам кастелла и прямо против ворот возвышались пять двухэтажных башен. Внутри стен несколько длинных бараков, небольшая конюшня и ещё один дом, который по причине малости кастелла одновременно выполнял функции претория и принципия.

Бараки были обустроены таким образом, чтобы вмещать три центурии ауксиллариев, но сейчас в форте разместился сводный гарнизон вдвое меньшей численности из киликийских лучников и одной центурии седьмой вспомогательной когорты бревков.

До кастелла паннонцы добрались в сумерках. Прежде чем въехать в форт, Лонгин ещё три часа добросовестно обшаривал окрестности. Начались Брумалии, дни Крона, Деметры и Диониса, до зимнего солнцестояния оставались считанные дни, темнело быстро.

В воротах эксплораторов встречали несколько человек. Двое из них вышли вперёд. Один из них, увидев, кто перед ними, расплылся в улыбке и приветственно вскинул руку:

— Парни, вы не представляете, как мы рады вас видеть!

— Случилось что? — нахмурившись, спросил Тит.

— И да, и нет, — как-то загадочно пожал плечами второй.

— Тит Флавий Лонгин, — представился старший декурион, — я принцепс этих бездельников.

Он кивнул в сторону Бесса. Сальвий жизнерадостно оскалился. Тиберий смотрел исподлобья.

— Бледарий, — тот, кто сказал «и да, и нет», приложил ладонь к груди, — хозяин этот курятник.

— Временный хозяин, — с некоторым раздражением в голосе заявил второй, чернобородый загорелый парень, в котором легко угадывался уроженец Сирии. Лонгину он кивнул и приветствовал на эллинский манер, — радуйся, Тит.

Принцепс прищурился, вглядываясь в лицо сирийца и с неожиданностью для Сальвия и Тиберия дружелюбно ответил:

— И тебе доброго здоровья, Герострат.

С этим человеком, коего на самом деле звали не Герострат, а Гер-Аштарт, Тит был мельком знаком. В кастелле декурион-сириец командовал нумером сагиттариев, пятьюдесятью киликийскими лучниками.

— Ты, уважаемый, опцион? — спросил Тит, обращаясь к Бледарию.

Тот важно кивнул.

— А где Катунект? И что же у вас тут «и да, и нет» случилось?

Герострат скривился, а Бледарий ответил, махнув рукой на запад:

— Юлий там. Рудники. Наши с ним. Половина.

— Сегодня не вернутся, — добавил Герострат, — сидят там в засаде.

— На кого? — спросил Лонгин, уже догадываясь, какой ответ услышит.

— Сказали же тебе, Тит — курятник у нас, — пояснил Герострат.

— Тут курятник — там лиса, — без тени улыбки ответил Бледарий.

Сириец сплюнул и возразил:

— Волк.

Тит бросил быстрый взгляд на Тиберия и отметил, что у того вся кровь от лица отхлынула. Того и гляди грохнется в обморок.

— Волк? — всё же переспросил Лонгин.

Приказ Марциала двусмысленностью не отличался — не болтать про всяких там ликантропов под страхом… разных неприятностей. Однако глаза у страха встречи с неведомой тварью оказались столь велики, что на запреты Весёлого Гая легионеры и ауксилларии с лёгкостью забили инструмент, размерами способный посрамить и Приапа, а также Дионисова осла, с коим тот некогда мерялся.

Шептались даже в Апуле, а уж по фортам и вовсе болтали во весь голос. Короче, хер положили размером с огромные каменные грибы, что торчат из земли по всей Каппадокии. Герострат их видел и не дал бы соврать.

Марциал впервые разводил руками в бессилии пресечь сплетни.

— Утром, в сумерках ещё, появился на рудниках и устроил там безобразие, — сказал Герострат.

— Восемь человек сожрал, — добавил Бледарий.

— Просто убил, — возразил сириец, — когда ему жрать-то было? И не восемь, а семь. Ещё чего-то там сломал. Несколько кандальников разбежалось.

— Он их прямо специально освободил? — удивился Бесс.

Бледарий помотал головой.

— Да хер его знает, — ответил более разговорчивый сириец, — не видели.

Герострат на латыни говорил лучше коллеги из бревков, хотя тот родился в крае, что лежал совсем недалеко от тех мест, где появился на свет Тит Флавий.

В речи сирийца тоже слышался неистребимый чужеземный говор, в отличие от бревка восточный, но он хотя бы фразы правильно составлял, а Бледарий в компании Герострата старался говорить покороче.

— В общем, как оттуда кое-кто из их братии прибежал, — Герострат кивнул на коллегу, — так Юлий отправился ловить тварь.

— Половина наших с ним, — добавил опцион.

— А вы теперь тут ссытесь, — резюмировал Тит.

— Ты слушай, что говорить, — обиделся Бледарий.

— Это он тебе намекает, что ты скоро тут сраться начнёшь, — усмехнулся сириец.

Лонгин снова посмотрел на Тиберия. Тот прикусил губу. В глазах отчётливо читалось: «А давайте отсюда свалим?»

Принцепс покачал головой. Попросил указать, где разместиться его людям.

Через некоторое время, когда в котлах уже закипала вода под кашу, Бесс приблизился к нему и шепнул на ухо:

— Ты хорошо их знаешь?

Тит кивнул.

— Юлия знаю. И Герострата.

— Юлия?

— Центурион у них — Гай Юлий Катунект. Он не бревк, из Норика. Но предок осел в Сирмии, поэтому он вот тут с бревками. Он не такой косноязычный варвар, как этот Бледарий.

Сальвий приподнял бровь. Лонгин усмехнулся:

— Да, римский гражданин. При Божественном Августе предок выслужился.

— Охренеть… — выдохнул Бесс, — а чего в ауксиллариях тогда?

Принцепс пожал плечами.

— Как-то не пришло в голову расспросить.

Эксплораторы уже перезнакомились со всем гарнизоном и активно чесали языками. Всегда интересно, когда у одного костра собираются люди из разных уголков империи, а бревки с киликийцами ко всему прочему числились среди заслуженных воинов и знали друг друга давно.

— А как ты с ними… Со всеми…

— Познакомился?

— Да.

— Четыре года назад помнишь, я без вас с Тиберием уходил в вексилляции Сентия Прокула? Отражали набег варваров на Мёзию. Но этого Бледария не знаю. Только Катунекта и Герострата.

— А-а-а… — протянул Бесс.

Он помолчал немного. Тиберий сидел поодаль и поминутно оглядывался по сторонам.

Сальвий поочерёдно переводил взгляд с бревков на киликийцев и обратно. Пробормотал себе под нос:

— Поди ж ты, Гай Юлий. Что-то мне это напоминает.

— Что? — спросил его один из товарищей.

— Неких римских граждан. Тоже благочестивых и верных…

— О чём ты, Сальвий?

Бесс не ответил.

В дверь постучали около полуночи. Нельзя сказать, что чувство времени Диду никогда не подводило, но и ошибался он крайне редко, всё-таки седьмой десяток лет небо коптил. Чувствовал. Вот и сейчас не ошибся, хотя чувствам и зацепиться вроде не за что было. Луна спряталась за тучами. Тьма непроглядная.

Очнувшийся разум допросил дряхлое тело: живо ли? Да вроде есть маленько. До ветру бы надо сходить. Интересно, в чертогах Залмоксиса надо ходить до ветру? Спросить-то некого. Жрецы все сгинули. Чудно, столько прожил на свете, а вот только сейчас о таком задумался. И было бы о чём думать. Скоро уже в чертоги-то. Там и узнаешь.

Костистый плешивый старик с кряхтением сполз с лежанки.

— Ата, не открывай! — зазвенел испуганный бабий голос.

Невестка проснулась. Младшенького жёнка. Вернее, вдова. Все они тут вдовы…

— Цыц, дура. Ежели кто недобрый, всё одно дверь высадит. Удержит его эта гнилуха, жди…

Кого там Рогатый притащил в такой час? Этих, что ли? Да больно мы им нужны…

За дверью завывал ветер. Когда Дида отворил её, его обдало ледяным потоком с такой силой, что он едва устоял на ногах. До костей пробрало. Вот тебе и оттепель. Всё, откапала. Зима своё забирает. По всему видать, злая будет. Не иначе — последняя.

Темень — хоть глаз выколи.

— Кто там? — спросил Дида.

В голосе его, по-стариковски скрипучем, не ощущалось ни нотки страха, только недовольство и раздражение.

— Это я, Дида. Впустишь?

Голос звучал знакомо, но всё равно неузнаваемо.

— Кто «я»?

— Деметрий Торкват.

— Деметрий? — удивлённо переспросил старик, — ты с чем здесь?

— Пусти, расскажу. Окоченел весь.

— Ну заходи, — посторонился старик.

Угли в остывающем очаге ещё багровели, но света почти не давали. Старик поднёс к самому яркому угольку лучину, раздул. Огонёк проснулся и весело принялся за смолистую щепу.

Дида поднял лучину на уровень глаз.

— Узнал? — спросил пришелец.

И верно, Деметрий.

— Чего пожаловал? — недружелюбно спросил старик, — эти что ль, пинка под сральник дали?

— Нет, — процедил фабр, и задал вопрос сам, — кто тут у тебя?

— Твоё ли дело? — раздражённо бросил дед, — бабы тут. Кому ещё быть-то? Твои расстарались.

— Они не мои.

Деметрий тяжело опустился на лавку. Стянул шапку. Вытер раскрасневшееся от холода лицо. Старик сел рядом.

— Помочь вам хочу, — сказал фабр, — и ваша помощь мне нужна.

Старик усмехнулся.

— Помощь… Израднее злато на телегу грузить?

— Ага, — огрызнулся фабр, — смотри, как озолотился. В пурпур обряжаюсь, а срать дюжина рабов на носилках с занавесками носит.

— Ты тут не рыкай, — спокойно посоветовал старик, — коли пришёл, чтоб пожалели тебя, бедного, так лучше ступай.

Деметрий закашлялся.

— Занедужил? — равнодушно спросил старик.

Фабр мотнул головой.

— Тебе-то что? Подохну, плакать не станешь.

— То верно, не стану, — кивнул дед.

— А об остальных поплачешь? Сколько у тебя тут баб и ребятишек? Дюжина? Две?

— А, вона чо… — выпрямился старик, — чего-то не довыведал ещё, пёс смердячий? Уж не знаю, что тебе потребно, да только ты ступай, пока я тебе клюкой рёбра не пересчитал. А хозяевам своим скажи — мы уже за край ступили, всё одно зиму не пережить, так что хоть младенцев на глазах у меня режь, не ёкнет.

— Да не кипятись ты. Не подсыл я. Ничего не желаю у тебя выведывать. И не знают римляне, что я здесь. Я правда помочь хочу. Может, зачтётся мне…

Дида приподнял бровь.

— Совесть что ли примучила?

— Не веришь… — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнёс фабр, — а выведу вас отсюда, поверишь, что не продался я?

— Выведешь? Это куда?

— На Когайонон. Туда ушли остатки многих родов, там собралось немало царских воинов. Там надежда.

Старик хмыкнул.

— Что, вот прям собрались и поковыляли? А «красношеие» нам со стен платочком помашут?

— Думаю я, им не до того будет, — загадочно усмехнулся Деметрий.

— И что же их всех так займёт?

— А вот этого я не знаю, — посерьёзнев ответил фабр, — он мне всего не сказал.

— Кто это «он»?

— Я повстречал кое-кого из царёвых людей. Он хочет устроить «красношеим» заваруху, красного петуха пустить, а под шумок вывести вас.

Дида некоторое время молчал, переваривая услышанное. Недоверчиво хмурился и выпячивал челюсть, отчего его пегая борода то топорщилась, то вновь опадала на грудь. Наконец, он сказал:

— Хлопотно это. Много ли у твоего знакомца народу? Этих-то тут больше сотни. Да и какой ему резон устраивать заваруху здесь? Тут одни бабы и ребятишки. Мужиков, кто не болен или увечен, на чужбину угнали или на рудники. Да кому я это говорю, ты же сам для тех рудников вороты ладил. Вот там бы пошуметь небесполезно. Для царёва человека. Как я понимаю. А здесь? Глупость какая…

— Сколько у него людей, я не знаю, — ответил Деметрий с некоторой едва заметной натугой, — как и то, что он намерен предпринять. Меня он только в малую часть задумки посвятил. А насчёт того, зачем ему здесь шум поднимать, так тут всё просто. Бабу свою выручить хочет. Здесь она, в кастелле.

— Из знатных? — спросил Дида.

Фабр кивнул.

— Тармисара. Слышал о такой?

— Нет. Я человек маленький. В хоромы тарабостов не вхож.

Он некоторое время молчал, потом спросил.

— Стало быть, он хочет выручить свою бабу, а мы так, в довесок, коли свезёт?

— Да.

— А не свезёт, пенять нам на себя?

Фабр кивнул.

— Ну что ж… — медленно ответил Дида, — хотя бы честно. Что делать-то надо?

— Помочь мне внутрь попасть.

— Это как же? Через стенку перелезть? Ты же и так к ним вхож.

— Теперь уже всё непросто. Либо тайно, через стенку. Либо прямо, через ворота. Но только если я один приду, слишком много вопросов будет и едва ли меня допустят до Тармисары. Так что нужно иначе. Но вот как доберусь до неё, так считай — дело сделано. Дальше я всё сам. И знакомец мой… со своими людьми, — с едва заметной запинкой сказал Деметрий.

— Хлопотно через стенку, — покачал головой Дида, — ночь, конечно, безлунная, но на башнях стража с факелами.

— Тут ты мне и потребен. Через стенку лезть не придётся. В ворота войдём.

Деметрий снова закашлялся. Постучал себя кулаком по груди.

— Это как?

— Ты — ногами.

— А ты, стало быть, нет?

— Верно. У меня будут ноги нехожалые. Утащишь меня на волокуше?

Старик смерил фабра взглядом. Усмехнулся.

— Силушка-то не та уже. А ты вон какой холёный.

— Немного тащить придётся. Почти до самого кастелла я сам дотопаю.

— Когда? — спросил старик.

— Сейчас.

— Да ты что? Умом рехнулся? Люди спят. Бабы вой подымут. Без подготовки-то куда мы дойдём? До плетня?

— Сейчас, — повторил фабр, — сам знаю, что очень большой риск. Да только ночь подходящая. Что завтра будет, не угадать. Римляне ещё людей нагонят. Знакомца моего ищут. Пиши пропало потом.

— А так всех перережут.

— Через месяц-другой пожухлую траву из-под снега выкапывать будете, — сказал фабр, — а эти, сытые, со стен на вас поплёвывать. Взять с вас больше нечего, и опасности никакой не представляете, сил-то за дубьё взяться уже не останется, так что им вас и резать не придётся. Помощи ждать неоткуда. Только помирать. Вопрос лишь в том, сейчас или погодя, помучившись.

— Человек, тварь такая… — пробормотал себе под нос Дида, — до последнего надеется. Так что лучше, конечно, помучиться…

Кто-то негромко ойкнул. Деметрий повернул голову на голос. Одна из женщин, ночевавших в доме Диды, сидела на лежанке и смотрела на них, испуганно прикрыв рот ладонью. Фабр отвёл взгляд, уставился на остывающие угли. Сказал твёрдо, с отчётливым ожесточением.

— А мне уже надеяться не на что. Ни туда, ни сюда ходу нет. Так что я не отступлю. Коли сверну себе шею, так всё одно лучше. Отчаялся я, Дида.

Он поднялся на ноги, намереваясь выйти прочь.

— Погоди, фабр, — раздался в темноте другой женский голос, спокойный и уверенный, — скажи, что нужно делать.

Ветер выл — уходите.

Убирайтесь прочь. Уносите ноги. Эта земля не для вас. Вы чужие здесь.

Ветер стегал колючей плетью, обжигал несчëтными ледяными жалами.

Он разыгрался в сумерках, нагнал облаков. Верно, для того, чтобы потушить небосвод, подожжёный засыпающим солнцем.

Тучи затянули небо, стёрли багрянец на западе, и пурпур на востоке. Извечные цвета власти, могущества.

Цвета триумфа.

Dacia Capta.

К чему это всë? Зачем продолжать эту бессмысленную войну? Ведь всë кончено. И так было предопределено наилучшим из богов, Юпитером Величайшим

Но ветер выл — уходите.

— Ночью врежем дуба, — простучал зубами Тиберий и поспешил спрятаться в барак.

Люди Лонгина вместе с бревками, вчерашними варварами, подшучивали над сагиттариями. Уроженцы тëплой приморской Киликии, те особенно страдали в нынешнюю стужу. Рубахи они носили длиннее легионерских туник, но это не очень-то спасало теплолюбивые задницы в здешних суровых погодах. Потому ещë по осени все, как один, вынужденно натянули браки. Те, правда, не отличались длиной, спускались чуть ниже колен. Вся армия, от тиронов до самого цезаря ныне щеголяла в шерстяных длинных носках-удонах и дополнительных обмотках-фасциях. Их даже в не такой уж холодной Германии зимой надевали, а здесь, в этих диких горах и подавно. Кроме того, все поголовно таскали на себе по паре-тройке туник. А начальство по примеру Божественного Августа — аж четыре.

Лонгин походил по крепости, а потом последовал за Максимом — потребовал утроить посты, но наткнулся на противодействие Герострата и Бледария.

— С какой стати? Что там, Ганнибал у ворот?

Про карфагенянина вспомнил сириец. Смотри-ка, какие тут варвары образованные. Лонгин про Ганнибала слышал, но сириец-то, похоже, читал. На греческом.

— Ликантроп, — мрачно напомнил Тит.

— Да он в такую погоду сам в какую-нибудь нору забьётся, — возразил Герострат.

— Свежо предание, — хмыкнул Тит.

— Да ни один зверь в крепость не сунется. Даже ликантроп.

— Не слышали, как несколько дней назад тварь заявилась прямо в лагерь Тринадцатого?

— Да ладно? — нахмурился Герострат.

— Тиберий не даст соврать.

Сириец и бревк переглянулись. Было видно, что не поверили, но всё же некоторые сомнения зародились. Оба посмотрели на Тиберия. Тот сплюнул и отвернулся.

— Э-э! — недовольно протянул кто-то, — ты тут не плюйся! Мы тут живём!

— Там Катунект, — осторожно заметил Бледарий, — много наши.

— И что? — усмехнулся Тит, — думаешь, они его сейчас ловят? Как же, жди. Сидят там, на рудниках, стучат зубами, да клянут Юлия.

— Много наши, — повторил опцион и улыбнулся, — стен нет. Их жрать.

— Это ведь твои товарищи, — осторожно заметил Бесс, которого оскаленная рожа варвара неприятно поразила.

Бледарий кивнул.

— И ты так радостно это говоришь — «их жрать».

— Лучше их, чем меня.

Тиберий перехватил взгляд Лонгина и прошипел:

— Чего уставился? Иди сам на посту стой!

Бревки и киликийцы своё начальство поддержали. Н-да… Дисциплинка тут у них… Но ничего не поделаешь, он им не начальник. Сам из ауксилии.

Пришлось Титу посты усиливать паннонцами, да и самому сидеть снаружи у костра. Вместе с Бессом, который командира едва не проклял.

Два костра, один у ворот, другой в противоположной части кастелла разложили ещё до того, как ветер разгулялся. Накидали туда смолистых поленьев. Пламя весело гудело, насмехалось над потугами Борея его загасить, и от сильных порывов только ярче полыхало.

Нависшие тучи снегопадом пока что не разродились, а мороз, ударивший после оттепели, покрыл сугробы прочной коркой наста и метели не случилось. Однако, хоть и не летел снег в лицо, но легче от этого никому не стало.

Все часовые норовили приблизиться к огню. Титу приходилось порявкивать. Сальвий, будучи иммуном, бесцеремонно сам себя назначил смотрящим за костром и сидел подле него, будто нахохленный воробей.

Он первый и услышал странные звуки.

— Тит, как будто кричат.

— Кто кричит, где?

— Да вроде у ворот.

— Уверен? Ну-ка, пошли.

Они поднялись на привратную башню. Там торчало двое киликийцев.

— Что тут у вас? — спросил Лонгин.

— Даки, — ответил один из часовых.

Тит посмотрел вниз. Там, у ворот переминались с ноги на ногу две странных фигуры. У их ног лежали волокуши из жердей и веток.

— Почему немедленно не доложили?

— Да это же местные селяне. Там только старики, да бабы. Они безобидные, тихонько дохнут себе.

— Да вроде не тихонько, — усмехнулся Бесс.

Один из даков снова чего-то прокричал. Голос стариковский, дребезжащий.

— Сальвий? — обратился к Бессу Лонгин.

— Не разберу, — поморщился тот.

Он говорил на нескольких фракийских наречиях, но здесь, в горах, уже не раз плакался, что тарабарщину местных коматов понять не в состоянии. А Лонгин и паннонцы только и могли, что у коматов, чудовищно ломая из речь, требовать: «Матка, кура, млеко, яйки, быстро-быстро давай!»

Старик не унимался.

— Бранится, — сказал Бесс.

— Это я и без тебя понял, — с раздражением бросил Тит, — что там, у ног их?

— Жерди какие-то. Что-то лежит, вроде.

Тит в раздумьях, как поступить, прикусил губу.

— Стрельнуть, что ли? — спросил один из сагиттариев.

— Да ну, — отозвался второй, — стрелы тратить и тетиву в этакую погоду насиловать.

— Прикажу — изнасилуешь, — рыкнул Лонгин.

— Тогда надо бабу ихнюю позвать, — предложил первый.

Марциал предупредил Лонгина, что за женщины содержатся в кастелле, потому тот не удивился.

— Спит ведь, — пожалел пленницу Бесс, — за полночь давно. Уже, поди, третья вигилия.

Тит поскрëб подбородок. Один орк ведает, какой сейчас час. В лагере клепсидра есть, да не одна. А тут только жопой время учуять можно. Когда на посту стоишь, для одних оно тянется, словно мëд, а для других летит стрелой.

— Лучше, наверное, шугануть коматов, — повторил своë предложение первый стрелок.

— Нет, — возразил Тит, которого одолело любопытство в купе с ответственностью эксплоратора, приученного мелочами не пренебрегать, — будите бабу.

Просто так впускать коматов он не собирался. Кто там знает, сколько их в ночи прячется. Надо поговорить сначала.

Тармисару будить не пришлось. Женщина спала очень чутко и проснулась, едва скрипнула дверь. Запираться ей не разрешали.

Вскоре она, закутанная в шерстяной плащ и платок, в сопровождении сагиттария поднялась на башню.

Тит вежливо поклонился. Хотя и пленница, а не из простых.

— Там твои соплеменники. Спроси их, чего хотят.

Тармисара посмотрела вниз. Крикнула несколько слов. Старик ответил. Некоторое время они говорили меж собой, перекрикивая завывание ветра.

— Ну? — нетерпеливо потребовал перевода Тит.

— Это коматы из ближней деревни. Они нашли в лесу человека из ваших. Его привязали к дереву и бросили на съедение волкам. Эти люди спасли его и притащили сюда. Вот он, на волокуше лежит.

— Из наших людей? — переспросил Бесс.

— Зови Герострата, — приказал Лонгин киликийцу.

Центурион-сириец прибыл вместе с Бледарием. Тит быстро объяснил, что происходит.

— Решай, ты тут главный.

Сириец покосился на бревка.

— Это Деметрий, — подсказал тот.

— Это и ежу понятно, — фыркнул Герострат.

— Деметрий? — приподнял бровь Тит.

— Торкват, — пояснил сириец, — Весëлый Гай расстроится, если фабр помрëт. Открывайте!

— Это не тот ли Деметрий Торкват, который показывал нам тайник в Саргеции? — негромко спросил Лонгин у Бесса.

— Он самый, — ответил Сальвий, когда ворота отворились и даки втащили волокушу.

Тит рассмотрел коматов. Старик и старуха. Зачем спасли фабра? Награду хотят? Ну а чего ещё. По их заморенным лицам видно — в другой раз бы только порадовались за сытный волчий ужин, но ныне пришлось через гордость переступить. Спасти фабра. Чужого для всех. Предателя.

Лонгин с помощью Тармисары спросил, что желает старик за спасение важного человека. Так и есть, мешок зёрна хочет.

— Надо выдать, — сказал он Герострату.

Тот скривился. Вот ещë.

Тем временем Деметрия потащили в дом, где жила Тармисара. Она возмутилась:

— У меня там ребёнок спит!

— Цыц, женщина! — отрезал Герострат.

Она возмущëнно всплеснула руками:

— Пустите меня, а сами не лезьте! Начнëте там топать! Я сама всë сделаю.

— С этими что? — спросил один из сагиттариев, указав на даков.

— Ну не гнать же прочь, — осторожно заметил сострадательный Бесс.

— Помогите с ним, раз уж спасли, — сказал Тит, — верно боги наши и ваши так хотят.

Старик помотал головой. Не понял.

— Иди туда. За ней. Топ-топ. Понимаешь? — помогая себе жестами, объяснил декурион.

Старик кивнул. Повиновался. Они со старухой направились следом за Тармисарой.

В доме фабра положили на постель, запалили лампу.

Старик закрыл дверь.

— Масло, — покачал головой старик, — ещё есть?

— Ещё? — растерянно переспросила женщина, — есть… наверное.

— Много? — прошептал Деметрий, разлепив глаза, — где?

— О чëм ты?

Фабр не ответил. В дом вошли Лонгин и Герострат.

Тит увидел, что фабр смотрит на него и удовлетворëнно отметил:

— Живой, значит?

Тот еле заметно кивнул.

— Кто тебя похитил? — спросил Герострат.

— Это человек? — добавил Тит.

Глаза Деметрия удивлённо округлились.

— А к-кто бы ещё? Это царëв ч-человек. Д-дардиолаем з-зовут.

Тармисара вздрогнула. Старик незаметно шагнул к ней и взял за руку, крепко сжал. Она посмотрела на него. Он приложил палец к губам.

— Дардиолай? — переспросил Тит.

— С-слыхал про т-такого? — прошептал Деметрий.

Он на волокуше пролежал совсем немного, но вполне хватило и до смерти замёрзшего человека играл легко. Зубами такую музыку выстукивал… И трясся непритворно.

— Что-то слышал, — сказал Тит, — из сильнейших воинов ваших?

— В-ваших… Он з-знаменит, да. Все слыхали…

— Зачем он похитил тебя?

— Расквитаться… За то д-дело. П-помнишь Саргецию, д-декурион?

Тит кивнул.

— Почему он просто не убил тебя, раз уж мести хотел?

— Он и уб-бил, — губы фабра тронула усмешка, — и весьма не п-просто.

— Где он сейчас?

— Не з-знаю. Б-бросил…

— Что теперь с ним делать? — спросил Герострат, — маслом может растереть? Я слышал, так делают. Ещё снегом этим вашим сраным натирают.

Тармисара смерила его гневным взглядом.

— Нельзя! Только хуже сделаешь. Глупости ты слышал.

— Ты знаешь, что делать, женщина? — спросил Тит, — он важен. Цезарь не останется в долгу.

— Сделаю, что смогу.

Лонгин кивнул.

— Я пришлю в помощь капсария.

— Из тех, что обмороженных снегом растирают? — без тени улыбки поинтересовалась Тармисара, — не надо мне таких помощничков.

— Как скажешь, — Тит пожал плечами и собрался уходить. Тармисара задержала его за руку.

— Подожди. Что вы сделали с детьми?

— С какими детьми? — удивился Тит, — мне ничего не известно ни про каких детей.

Он вышел. За ним последовал Герострат.

Тармисара наклонилась к фабру, он схватил еë за руку и что-то вложил в ладонь.

Костяная гемма. Человек с оленьими рогами сидит, скрестив ноги.

— Он сказал, чтобы ты ничего не боялась и ничему не удивлялась этой ночью.

Тармисара посмотрела на старика со старухой.

— Вы видели его?

Старик покачал головой.

— А от масла зря отказалась, — прошептал Деметрий, — оно сейчас нужно.

— Зачем?

— На крышу плеснуть, — ответил вместо фабра старик, — чтобы жарче горело.

— Ничему не удивляйся, — повторил Деметрий, — буди дочь, одевай. И не медли.

— Всех предупредить надо, — добавила старуха.

— Что происходит? — медленно проговорила Тармисара.

— Тебе не кажется, что лошади беспокоятся? — спросил Бесс у своего товарища по печальной караульной участи.

Из всех паннонцев лишь они двое сидели возле костра, разведённого у ворот. Ещё четверых Лонгин отрядил в помощь бревкам и киликийцам, торчавших на привратной и угловых башнях. Всего в карауле стояло двенадцать человек.

Сам Тит удалился в один из бараков. До самой темноты оттуда вырывались взрывы хохота, байки народ травил смешные. Потом угомонились. Сейчас всех звуков — завывание ветра, гудение пламени, да треск дров. Не так уж мало, вообще-то. Однако Сальвий отличался чутким слухом.

Эксплоратор прислушался, нахмурился.

— Как будто да.

Бесс стиснул зубы. Ему этот ответ очень не понравился. Раз беспокоятся лошади и ему это не мерещится, стало быть, следует поднять задницу и проверить, что да как.

Он устроился более-менее удобно, сидел к ветру спиной, а заботливый Тит притащил целых три плаща, чтобы его самого ценного следопыта не продуло. Спереди жарил огонь, а по жилам растекалось тепло от выпитого мульса. Короче, задница молила о пощаде. Вставать категорически не хотелось. А ко всему прочему Сальвия не покидало нехорошее предчувствие. Недавно он различил протяжный волчий вой. Серый пел песню где-то очень далеко, но у Бесса всё равно пробежал холодок по спине.

«Благочестивые и верные».

И чего эти слова так привязались? Никак не идут из головы.

Где-то за стенами бродит жуткая тварь. А может вовсе не тварь, а хитрый варвар. Может даже не один.

Сальвий подумал, что, если сейчас на кастелл нападёт толпа даков, от которых доблестные ауксилларии без сомнения отобьются, надо бы потом принести хорошие жертвы Юпитеру Сотеру Виктору. Не столько за победу, сколько за избавление от страха неизвестного, что который день поедом ел далеко не одного Марка Сальвия Бесса, а несколько тысяч до зубов вооружённых людей, сидевших в отменно укреплённом лагере в Апуле.

Да, вставать категорически не хотелось.

«Может Мандос и остальные вот так же сначала пошли проверить, чего это лошади беспокоятся».

Но ведь можно просто приказать другому. Лонгин всегда назначал его, дупликария, старшим над караульными.

Марк представил, как будет дрожать его голос, когда он отдаст такой приказ и ему стало вдвойне не по себе.

Дверь дома, где жили женщины отворилась и наружу вышли две фигуры. Старуха и молодка. Появились в свете костра и сразу исчезли в темноте.

Бесс встал и громко спросил:

— Куда это вы направились?

— В хоррею надо, — ответила старуха.

Это была не та косматая селянка, которую они впустили недавно. Другая. Она хорошо говорила на латыни, да и держалась очень спокойно. Властно.

— Зачем?

— Масло нужно, — ответила Гергана, — в лампе кончилось совсем, а нам света не хватает. Вашего фабра выхаживать.

— Позови-ка киликийца сюда, — велел Бесс товарищу, — а сам на башне пока побудь вместо него.

— Зачем? — спросил теперь уже эксплоратор.

Бесс вздохнул. Он считал, что Лонгин, нередко советовавшийся с подчинёнными по самым разным вопросам, привил им недопустимую в войске склонность к обсуждению приказов командира.

— Ну не будем же мы в чужой хоррее хозяйничать.

Эксплоратор с кряхтением поднялся и направился к воротам.

Тармисара почувствовала, как щëку кольнуло холодом. Ещë и ещë. Ветер принёс первых белых мух. Не мягкие хлопья, что неспешно пропархивают в плотном стылом воздухе, а кристаллики льда. Всë же кнуты Борея вспороли брюхо снеговой тучи, беременной метелью. Число застрельщиков грядущей снежной бури умножалось на глазах.

Бессу показалось, будто кто-то вскрикнул. Он стиснул рукоять меча, вслушиваясь.

Через некоторое время ветер донëс новый странный звук. Глухой. Будто кто-то бился в деревянную стену. Неторопливо. Размеренно.

Вот только на таран, который могли бы применить варвары, это не слишком походило.

«Что ещë за хрень?»

К костру подошёл сагиттарий.

— Что случилось?

— Сходи-ка в хоррею с этими бабами, — велел ему Бесс, — у вас же там поди засов. Открыть надо.

— С чего бы это? — недоверчиво прищурился киликиец.

— Наш принцепс велел бабам содействовать во всëм. Этот ваш фабр — важная птица. Им масло надо. Ступай, короче.

Сагиттарий недовольно помялся, но всё же повиновался. Герострат согласился с предложением Лонгина, чтобы иммун-дупликарий остался в карауле старшим.

Хоррея, кладовая зерна и прочих припасов была устроена под одной крышей с конюшней.

Как хорошо вышло. И голос прозвучал спокойно, лениво. Не выдал, как Сальвию страшно.

Бесс остался у костра в одиночестве. Огляделся. На привратной башне торчали две фигуры. Одна из них в островерхом шлеме сагиттариев. Те свои конические набалдашники вместе с подшлемниками надевали поверх плащей, коими покрывали себе головы. Шлемы изрядно добавляли лучникам роста. Вот так же дикие звери стремятся показаться врагу большими и страшными, когда на самом деле боятся его.

Слева и справа на башнях тоже маячили караульные. Везде там стояли жаровни с углями, светились багровым.

Что происходило на дальних башнях, Бесс не видел.

Глухие удары прекратились.

А лошади и верно беспокоились. Сальвий потянул из ножен спату, проверил, как ходит.

Киликиец с женщинами подошли к хоррее. Замка на дверях тут не было, только простой деревянный засов. Сагиттарий потянул его, но тот не поддался — корка льда намëрзла и упëрлась.

— Ну чего копаешься? — проворчала Гергана.

Голос еë звучал необычно спокойно, а у Тармисары сердце было готово выскочить из груди.

Она огляделась. В конюшне негромко, но явно нервно ржали лошади. Беспокоятся. Издалека вновь донёсся волчий вой и на этот раз серому ответил собрат.

Тармисара подумала, что оба они вообще-то не близко. Еле-еле слышно. Конечно, ветер мешает, но всё равно волки явно рыщут где-то довольно далеко.

Но лошади думают иначе.

Дардиолай велел ничему не удивляться. Пусть так, но что, если «красношеие» начнут задавать себе эти же вопросы?

Она посмотрела на киликийца. Тот, негромко бранясь, возился с засовом и на лошадей не обращал внимания.

Неподалëку потрескивал костëр. Возле него виднелись две сидячих фигуры. Клевали носом. Других караульных не видно. Обе угловых башни в задней части кастелла пусты. Впрочем, в этакую темень, да метель, что мало-помалу набирала силу, разглядеть человека — та ещё задачка.

Киликиец, наконец-то справился с засовом и распахнул дверь.

— Вон масло.

Он посторонился, пропустив Тармисару. Оглянулся, потянулся. Заметил сидящих у костра.

— Эй, бездельники? Вам кто разрешил оставить посты?

Те не шелохнулись.

— Ах вы ленивые жопы, — возмутился сагитарий, — да я сейча-а-а-х-р-р…

Он схватился за шею. Кровь ударила фонтаном. Гергана выдернула нож, узкий и длинный, и сагиттарий ничком рухнул на землю.

Сердце Тармисары билось, как птица в силках.

— Чего остолбенела? — прошипела Гергана.

Она выволокла из сарая тяжëлую амфору с маслом. Тармисара подхватила ещë две.

«Просто вытащите наружу», — наставлял их Деметрий, — «и факелы, сколько найдëтся. Их надо отнести к дальнему костру, если получится».

— Давай, дурёха, отомри! — торопила её старуха, одна из самых знатных и важных женщин во всей Дакии, — чего фабр тебе говорил? Забыла? Пути назад уже нет!

Тармисара очнулась, сгребла в охапку несколько хорошо просмолëных факелов и поспешила к костру, совершенно не представляя, что сейчас скажет караульным.

Но приблизившись шагов на десять, замедлилась.

Снег бил прямо в лицо. Глаза нещадно слезились. Перед женщиной за стеной метели маячила высоченная тëмная фигура.

Тармисара сделала ещё пару шагов вперёд, совершенно не чуя ног. Она не могла оторвать взгляд от тëмного силуэта.

Он как-то странно топтался у самой стены. Тармисара прищурилась. Этот кто-то разламывал частокол. Несколько кольев покосились, наклонились наружу, два он уже вывернул, они валялись рядом.

То был не человек. Рослое существо, сутулое, косматое, с длинными руками… или правильнее будет — лапами? Они заканчивались внушительными когтями. Колья он расшатывал и ворочал с невероятной лёгкостью. Женщина понимала, что простому смертному в одиночку выдернуть их не под силу. Сначала пришлось бы подкопать.

Никто ему не мешал. Караульные будто ушли, бросили свои посты. Двое так и сделали, наплевав на приказ, отправились погреться у костра. Но почему они не поднимают тревогу? Уснули что ли?

Тармисара бросила быстрый взгляд по сторонам и увидела ещё одного из бревков. Он лежал возле башни.

Точно уснул. Вечным сном.

Это… существо вывернуло третий кол и отбросило в сторону. Взялось за четвёртый, он поддался ещё легче. В образовавшуюся брешь уже легко бы протиснулся человек.

Существо учуяло присутствие женщины. Обернулось. Замерло.

Тармисара силилась разглядеть его лицо… или морду. Безуспешно. Глаза отчаянно слезились.

Тëмная фигура не двигалась, замерла, будто статуя, не издавая ни звука.

Шаг. Ещё шаг. Женщина будто по болоту пробиралась, где вязкая хлюпаюшая жижа неумолимо затягивала в свои смертельные объятия. Ноги хотели подломиться, но всë же продолжали нести еë вперёд. Она смотрела на тëмную фигуру завороженно, не в силах оторвать взгляд, не в силах повернуться и убежать. Что-то притягивало еë. Неслышимый зов, ласкавший еë имя.

«Ничего не бойся. Ничему не удивляйся».

За спиной существа зияла дыра в стене форта. Вот она была куда как реальнее, чем это порождение ночного кошмара.

Один из караульных, сидевших у костра, повалился на бок.

Тармисара выронила факелы и зажала рот ладонями. Попятилась. Споткнулась и упала. А когда поднялась, тëмная фигура уже исчезла.

— Где тебя носит? — прошипела Гергана.

Тармисара увидела, как старый Дида бежит к проёму в стене.

— Не соврал ведь, сукин сын! — приговаривал он на ходу.

Голос старика дрожал от возбуждения и какого-то… восторга. Вот уж он, похоже, точно не удивлялся. Не видел? Да как можно такое не заметить? Ведь только что тут торчало!

У одной из башен появился Деметрий. Как раз подле покойника. Подхватил с земли щит и вытянул из ножен мёртвого бревка меч.

Дида уже спешил обратно к баракам. тащил на плече кол, вывернутый из стены. Им он подпëр дверь одного из бараков с ауксиллариями и бросился обратно, за следующим. Туда же примчался и Деметрий. Озирался по сторонам. Они выскользнули из дома незаметно, когда женщин остановил Бесс.

Лошади уже буквально визжали от ужаса.

— Что теперь? — спросила Тармисара фабра.

— Сейчас… — процедил Деметрий.

— Эй, какого Оркова хера вы там делаете? — раздался возглас.

Из барака, который не успел запереть Дида выскочило несколько фигур. Всё-таки услышали лошадей. Тармисара увидела, что и от ворот к ним бегут трое или четверо.

Раздался треск и плеск, будто горшок с похлëбкой на пол уронили.

Тармисара, сломя голову бросилась к дому, где осталась Дайна. Девочку, насмерть перепуганную, закутанную в шерстяной платок вывела жена Диды. Появились и другие женщины. Всё бледные, испуганные. Но никто не голосил, не выл.

— Стоять! — раздался вопль одного из бежавших к ним караульных, — тревога!

— Тревога! Даки!

Где-то совсем близко полыхнуло рыжим, загудело пламя.

— Бегите! — крикнул Деметрий.

— Куда?

— Туда! Там выход!

Он указал в сторону пролома в стене.

— А ну, стоять! — первым до фабра добрался сагиттарий.

Подскочил, ударил наотмашь мечом. Деметрий прикрылся щитом и сделал короткий выпад киликийцу подмышку. Тот был в длинной кольчуге, но она его не спасла.

Сагиттарий заорал. Деметрий сбил его с ног щитом. Следующим оказался Бесс. Вот уже Сальвий оказался Торквату не по зубам. Он легко отвёл клинок фабра, перехватил щит за верхнюю кромку, рванул. Деметрий не удержался, покатился по земле. Однако торжествовать Бессу не пришлось. За его спиной оказалась Гергана с каким-то дрекольем. Старуха огрела эксплоратора по голове.

— Полежи-ка, милок!

— Тревога!

— Бегите! — закричал Дида.

— Пожар! Горим!

Ауксилларии толкаясь, торопились выбраться наружу. Все одетые. В нынешнюю стужу никто на ночь не раздевался. Но без кольчуг. Некоторые успели нахлобучить шлемы.

На крышах двух бараков жарко горели смоляные факелы и пламя, несмотря на снегопад, стремительно распространялось, раздуваемое ветром. Без масла, добытого женщинами, тут тоже явно не обошлось.

— Пожар!

— А-а-а!

Леденящий душу вопль забился над мгновенно взбудораженным кастеллом. Выбирающимся из подожжëного барака заступила дорогу огромная нечеловеческая фигура.

В одной еë руке (или лапе?) сверкнул… фалькс. В другой горел факел.

Длинный клинок описал дугу, и человеческая голова покатилась по выстуженной земле.

По ушам ударил раскатистый рык, напугавший бы и льва.

Бревки заорали, завизжали от ужаса, а здоровенная тварь в считанные мгновения изрубила в куски ещë троих, а одному сунула факел в лицо.

— К оружию!

— Спаса-а-а…

В бараке, запертом Дидой, попавшие в ловушку ауксилларии пытались вынести дверь, бились плечами. Она не поддавалась.

— Помогите!

Факел, вращаясь, полетел на крышу. Уложенная там мокрая от снега солома зашипела, загораться не спешила. Зато дымила будь здоров.

Существо, разбрасывая вопящих бревков, бросилось куда-то в сторону, исчезло, но почти сразу снова вынырнуло из тьмы. Размахнулось и на крышу полетела амфора. Опять треск черепков и жадное пламя взметнулось высоко в небо.

Тармисара бежала, подхватив дочь на руки. Неслась, не разбирая дороги, уворачиваясь от обезумевших бревков. Те, впрочем, и не пытались ловить женщин, сами метались в ужасе. Их подгоняла смерть. Она следовала за Тармисарой по пятам.

Совсем рядом мелькнула оскаленная морда. Дайна завизжала, а следом за ней заверещал один из ауксиллариев, едва не схвативший Тармисару.

Смерть следовала за женщиной и девочкой по пятам, но вовсе не затем, чтобы забрать их жизни. Нет. Она оберегала их. Никто не мог к ним приблизиться.

— Скорее! — кричал Дида, — сюда!

Он зажимал ладонью бок. Всё же досталось старику. Деметрий снова с кем-то рубился. Пятился к пролому.

— Поспешайте, люди! — голосила Гергана.

— Лезь быстрее!

Дида бесцеремонно подтолкнул мать тарабоста Вежины к дыре. Подхватил за шиворот верещащую Ялу, споткнувшуюся у самого выхода.

— Давай, шевели жопой, дурёха!

Деметрию приходилось совсем туго, он был уже дважды ранен и еле отбивался щитом, не в силах нанести ответный удар. Ему на выручку бросилась жена Диды, вооружённая долаброй.

— Скора! — закричал старик, — Скора назад!

Она даже смогла кого-то ударить, но до чужой плоти кирко-мотыга не добралась, а в следующее мгновение последний из эксплораторов легко её обезоружил. Ударил в ответ.

— Скора!

Женщина обернулась. В глазах её застыло удивление.

— Дида…

Она повалилась на снег, а следом, заливая белое красным, рухнул Деметрий.

Эксплоратор бросился к Диде. Тот поднял меч.

— Ну, иди сюда, сучий потрох, — процедил старик, — я не таких укладывал…

«Сорок лет назад».

Тармисара добежала до Деметрия. Весь бой и хаос сместился к воротам, а здесь, у пролома остались только выбиравшиеся наружу женщины, старик и паннонец. Эксплоратор один одинёшенек, но кто его теперь удержит? Натворит дел, ублюдок.

Дида отступал и было видно, что продержится он недолго.

Деметрий был ещё жив, он перевернулся на живот и пытался ползти. Тармисара хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Она совсем выбилась из сил. Спустила на землю дочь и вывернула меч у фабра из пальцев.

— Н-на!

Удар, нанесённый со спины, пришёлся эксплоратору в шею. Фонтаном брызнула кровь, женщине прямо в лицо. Паннонец захрипел и вдобавок напоролся на меч старика.

Дида привалился к частоколу и медленно сползал на землю.

— Беги… — прошептал он еле слышно.

— Мама! Мамочка! — ревела Дайна.

Женщина обернулась. Никто их не преследовал. Бараки пылали. У ворот метались тени. Они кричали, рычали. Им сейчас было не до беглянок.

Тармисара бросилась к Деметрию.

— Беги, дура… — прохрипел фабр.

— Я не брошу тебя!

— Дура… — Деметрий уронил лицо в снег.

Тармисара попятилась, схватила дочь за руку и вытолкала в пролом.

— Примите!

А сама обхватила за плечи Диду и потащила следом.

— Брось, девка, надорвёшься… — шептал старик.

Тармисара ревела, бранилась, но продолжала тащить.

Существо металось во тьме, разрываемой в клочья пляской ликующего пламени. Одна из крыш обрушилась. Жадный огонь пожирал стены. В запертом бараке уже никто не стучал, не кричал и не бился в дверь, все там задохнулись, в том числе и декурион Герострат.

Бледарий находился в другом, он выбрался, как и Тиберий с Титом.

— Строй! — орал Лонгин, силясь перекричать рычание твари, — черепаху!

Паннонцы, для которых грозный рëв начальника пострашнее рыка всяких там ликантропов, попытались выполнить приказ, но выходило у них плохо. Всадники-эксплораторы — они не были легионерами, по спинам которых не раз прошлась палка центуриона. Не преуспели в том и варвары бревки. Никакой черепахи у Лонгина не получилось, но кое-какая стена щитов всë же сформировалась.

— Загоняй его к частоколу! — командовал Тит.

Легко сказать. Пока что загонял их ликантроп.

Бледарий не праздновал труса и храбро бросился в бой, собрав возле себя человек шесть. Тварь расшвыряла их играючи. Опцион, отброшенный мощным ударом, пытался подняться на четвереньки. Рядом один из бревков выл, силясь запихнуть в распоротый живот собственные кишки. Его обезумевший взгляд метался и в нëм уже не было ничего человеческого.

Бледарий выплюнул выбитые зубы, тяжело поднялся на ноги. Перехватил двумя руками меч.

Тварь приближалась и в выражении оскаленной морды опциону почудилась радость, будто чудовище давно жаждало встречи именно с ним, Бледарием. Он не ошибся, хотя ему так и не суждено было узнать причину.

— Су-у-к-а-а! — заорал бревк и ударил.

Его клинок рассёк пустоту, а в следующее мгновение неведомая, неодолимая сила подбросила опциона вверх.

Тиберий завороженно смотрел, как тварь схватила опциона за ногу и закрутила над головой одной рукой, а потом, будто дубиной сбила с ног ещë живым человеком нескольких его товарищей.

Тварь вертелась и расшвыривала бревков, которые очень быстро прекратили наседать и бросились наутëк.

Наконец, разогнав их, ликантроп швырнул опциона в стену щитов, которую таки выстроил Тит. Стена рассыпалась. Воины покатились по снегу.

Оборотень рассëк фальксом очередного бедолагу и походя, безо всякого усилия, не отрубил, но оторвал голову другому. Просто свободной безоружной лапой с когтями-кинжалами.

Он демонстрировал просто-таки неописуемую мощь.

Тит восстановил строй из уцелевших.

— Жми его к частоколу!

В огненном хаосе, в вихре метели, во тьме глаза успевали выхватить лишь стремительное движение твари, которая пропадала и мгновенно возникала в другом месте.

— Щиты держи крепче! Кто с копьями — коли его! Загоняй!

Ликантроп вновь появился перед строем, разбежался и прыгнул на щиты, сбив несколько человек.

— Достал! — раздался радостный крик, потонувший в воплях раненых, хрипах умирающих.

Тиберий не устоял на ногах, покатился кубарем. Где-то рядом орал Бесс. После удара Герганы он смог очухаться и присоединился к Титу. Чтобы нарваться на ликантропа. Максим успел увидеть, как тварь схватила Сальвия за руку и швырнула, как до того Бледария.

Тиберий выронил меч и шарил по земле. Повезло, нашëл быстро, пальцы сомкнулись на рукояти. Декурион поднялся и… практически нос к носу столкнулся с ликантропом.

Тот замер, буквально вцепился горящим взором в Тиберия.

Максим не чувствовал ни рук, ни ног. Остолбенел, не в силах оторвать взгляда от сверкающих глаз твари. То был волк. Человек-волк. Оскаленная морда не несла никаких людских черт, но двигался оборотень на задних лапах и во всей его фигуре, не считая башки, людского всё же было больше.

А самое главное — взгляд. Совершенно осмысленный. Человеческий.

Ликантроп медлил, будто и его заворожил этот жалкий смертный.

— Умри, тварь! — кто-то из паннонцев прыгнул на чудовище сзади, ударил мечом. Ликантроп взвыл, рванул когтями. Тиберий совсем оглох от нового вопля, а тварь снова повернулась к нему, отшвырнув оторванную руку несчастного эксплоратора.

Тиберию на миг показалось. будто он услышал, как тварь звериной своей глоткой смогла прорычать торжествующее:

— Ты!!!

Декурион попятился.

— Нет… Нет! Не надо! Не-е-ет!

Ликантроп шагнул вперёд, но тут кто-то оттолкнул Тиберия в сторону. Падая, Максим успел увидеть, что путь твари заступил Тит и его крик едва не погасил сознание декуриона.

Дальнейшее он помнил смутно. Валялся на снегу. Ауксилларии орали, тварь рычала, но теперь как-то… удивлëнно. Падая в бездну беспамятства, Тиберий успел осознать, что те, кто не раз в продолжавшейся суматохе споткнулся об него — они шли вперёд. Теснили тварь.

И она пятилась.

А потом он провалился во тьму, где уже не было никаких звуков, никаких чувств. Совсем ничего.

Каждое утро глянцевый наст слепил глаза, сверкая в слабых лучах восходящего солнца. Раскисшая земля смёрзлась комьями, снежинки уже не таяли в воздухе. Медленно, цепляясь одна за другую, они становились всё крупнее. Больше не превращались в капельки, а царапали лицо ледяными колючками. Ветер гнал с севера тучи, они нависали низко, словно сделались тяжелее свинца. Казалось, довольно протянуть руку и коснёшься кончиками пальцев зимнего неба, холодного, будто бездушный покрытый окалиной металл.

Зима гналась за ними по пятам. Они вышли из Колонии Ульпии с последним всхлипом затянувшейся оттепели, но месить грязь на раскисших дорогах им довелось недолго, она каменела на глазах.

Как ни спешили Тисса и Бергей на юг, мороз опережал их. С каждым днём становилось всё холоднее, будто зима смеялась над людьми, над их напрасными попытками уйти из-под её власти.

Как ни спешили… В общем-то в их ползучем продвижении торопились, обгоняя друг друга, лишь мысли Бергея. Он злился и нет-нет, да выплёскивал гнев на девушку, давая волю резким словам. Потом, заметив, как она украдкой размазывает слёзы, стыдился. И всё же ему было очень сложно насовсем отогнать эту гаденькую мысль, что сам по собственной воле он привязал себе на ноги тяжёлые гири. Обузу.

Он был уверен, что без Тиссы пролетел бы весь путь от Колонии Ульпии до Дробеты, как на крыльях. Память услужливо подсунула от кого-то слышанное — тут пути дней на десять. Край — двенадцать. Ну ладно, так уж и быть, четырнадцать. Если на телеге, да с днёвками. Царские скороходы в прежние времена добирались за пять-шесть.

Сколько они с Тиссой ползли до Дробеты, сын Сирма сказать не мог. Он давно потерял счёт дням. А зря.

Они шли по наезженной обжитой дороге, где постоянно попадалось человеческое жильё и римские заставы. Некоторые построены совсем недавно, другим уже больше года. Приходилось их обходить, да и вообще часто сворачивать с дороги, дабы укрыться от проезжавших купцов и конных дозоров «красношеих», что тоже изрядно раздражало Бергея, но он не знал иного пути. Этот же почитал самым быстрым.

Сын Сирма спешил, последними словами клял любую задержку, но от них никуда не деться. День повернул к прибытку, однако от Длинной Ночи миновало не так уж много рассветов и закаты наступали слишком рано, пугающе быстро. И тут уж приходилось решать, что важнее — протопать ещё тысячу-другую шагов, не обращая внимание на рокот оголодавшего брюха, или заняться добычей пропитания. Зимой с этим было совсем непросто.

Несколько раз удалось удачно украсть хлеба на заставах или стоянках купцов, кои устраивались на днёвки и ночлеги подле разорённых, но всё ещё каким-то чудом не вымерших напрочь деревень.

Среди обворованных оказывались и простые селяне, что сами испытывали большую нужду. Бергея совесть не мучала, он на неё пару раз рыкнул, и она заткнулась.

Помогала и охота. Ни рогатины, ни лука со стрелами Бергей не имел, но разжился длинным шнуром, из которого соорудил силки. Ловил птиц.

Однако, всё же иногда приходилось сидеть на месте день-два в кое-как сооружённом укрытии, слушая, как завывает вьюга, вторят ей липнущие к спине собственные потроха, да стучат зубы Тиссы.

Девушка куталась в шерстяной плащ, но то была плохая защита от злого зимнего ветра. Одежда очень изношена, дыра на дыре. Тисса жалась поближе к Бергею, то за руку его брала, то шла в половине шага от парня. А тот казалось, вовсе холода не чувствовал, и удивлялся себе всё больше и больше. Он давно заметил, что Тисса простудилась и кашляет. Иногда, когда отпускало раздражение, появлялась жалость и даже сострадание. Тогда ему хотелось обнять девушку, прижать к себе и защитить от холодного ветра. Да что-то боязно было, неловко.

Как-то, в очередной раз сойдя с дороги при виде колонны ауксиллариев, они набрели на небольшой заброшенный хутор. Разжились просом. «Сарматская каша», — вспомнил Бергей слова Дардиолая.

Здесь нашлась добрая поленница никем не растащенных дров. Бергей жарко натопил дом, нагрел воды в котле и украдкой подглядывал, как Тисса, стесняясь, неуклюже пыталась помыться.

От зрелища обнажённого девичьего тела кровь быстрее побежала по жилам. Хотя там смотреть-то в общем-то не на что. Голод и холод, невзгоды и насилие забрали былую красоту Тиссы. Ныне про неё сказали бы: «Без слёз не взглянешь». Кожа да кости, все рёбра пересчитать можно. Тёмные круги под глазами. Измождённая, прозрачная.

За всё время пути им не раз довелось ночевать, прижавшись друг к другу, и сунув окоченевшие ладони в пах, между сжатых ног, где дольше всего сохранялось тепло. Но тогда зубы отбивали замысловатую дробь, отпугивая все мысли.

А в тот день, подглядывая за девушкой, Бергей осознал, что вот ещё чуть-чуть и он не удержится. Все мысли перетекли туда, в середину тела.

И это было… мерзко. Стоило рубить тех «красношеих», чтобы самому превратиться в них?

Он постарался отдалиться от неё. Жилая часть дома отделялась от загона для скота лишь символической перегородкой, но Бергей всё же ушёл туда, подальше от очага.

— Куда ты? Там же холодно, — пожалела его девушка. Она не понимала его состояния.

— Нормально, — отрезал он.

Ничего не стал объяснять. Ему действительно на было холодно. Почему бы в конце концов не воспользоваться этим странно-приобретённым свойством?

Но по закону подлости именно в ту ночь его затрясло в ознобе. Он испугался — то были знакомые ощущения, и они не сулили ничего хорошего.

Тело скручивала боль, ломота во всех костях и суставах. Так, верно, чувствуют себя старики.

Сознание балансировало на зыбком краю полусна и в конце концов оставило его.

Очнулся он за полночь, весь в поту. Озноб прекратился. Бергей провёл рукой по лицу, стирая липкую влагу. Кожа холодная. Однако в тело вернулась бодрость. Ни следа странной болезни и усталости.

Он прошёл на жилую половину, запалил от ещё светившегося уголька лучину, и долго смотрел на спящую девушку. Впервые за много дней Тисса улыбалась во сне. Ему захотелось сесть рядом, погладить её по голове.

Он сдержался. Вышел наружу. Темень, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звёзд.

Сколько прошло дней со встречи с Дардиолаем? Он так и не смог вспомнить, но странная натура, в пугающей природе которой он почти уверился, подсказала — месяц прошёл. Однако, минувшей ночью ничего плохого не случилось, если не считать трясучки.

Может оно того… Сгинуло? Само рассосалось, как говорил… Кто? Вроде Тзир. Может и не он.

Бергей вспомнил пристальный взгляд Залдаса и подумал, что это вряд ли. Не рассосётся само. Почему же тогда этой ночью ничего не случилось? Да хрен его знает. Всё время думать об этом — верный способ спятить.

Тисса очень не хотела уходить с хутора, да и Бергей со злостью к самому себе подумал, что неплохо бы задержаться. Тело умоляло прекратить дальнейшее истязание. Здесь тепло, есть еда. Немного её, не хватит, чтобы перезимовать, но пока жить можно.

Здесь тепло… А там Дарса.

Тисса, будто прочитав его мысли, вздохнула, взяла Бергея за руку и решительно шагнула вперёд. Прочь от приютившего их на несколько дней убежища.

Вновь потянулись короткие дни и долгие мили, что сплетались в притупляющую разум удавку. Скоро Бергей и Тисса снова едва волочили ноги.

Десять дней от Колонии Ульпии до Дробеты, говорили купцы. Ну, пусть четырнадцать.

Бергей и Тисса добирались до города на берегу великой реки больше месяца, хотя и не вполне сознавали это. Лишь смутно догадывались, на деле давно потеряв счёт дням.

Они вошли в город, держась за руки, как брат и сестра.

Никто не остановил их, не спросил, куда они путь держат, кто такие. Бергей и Тисса едва очутились в городе, разом оказались в сутолоке, какой и представить себе не могли. Ибо давно отвыкли от больших скоплений народа за время скитаний по лесам и горам.

По правде говоря, они и прежде, до войны, подобного города не видали. Дробета была похожа на волчонка, пушистого и маленького. Но не милашку, которого всяк тянется погладить, а маленького зверька, что показывает зубы и обещает вырасти в грозного зверя.

Подобное сравнение пришло Бергею на ум само по себе. Он много раз слыхал, что римляне тоже называют себя потомками волчицы. Однако до сих пор считал это пустой похвальбой. Куда хоть римлянам сравниться с настоящими воинами — даками. Подобно многим, он пребывал в уверенности, что победу у Децебала «красношеие» украли. Известны они подлостью и коварством. Как украли? Каком кверху. Может с богами подземными сговорились. Разве найдётся у них кто-то, способный выстоять против грозного Тзира Скреты? Против Дардиолая Молнии? А у Децебала таких бойцов тысячи. Ну, может не все, как Дардиолай, но уж Тзиру под стать многие. У римлян таких нет. Так Бергею говорили друзья отца, поднимая чаши, дабы возрадовалась душа Сирма в чертогах Залмоксиса. Да, у вороватых детей Капитолийской волчицы нет подобных воинов. А, стало быть, одолели коварной подлостью.

И ничто бы не заставило Бергея переменить мнение.

Город заставил.

Дробета разрасталась, строилась сразу в камне. Многие дома только ещё возводились, но так основательно, что и слепому видать — не одну сотню лет им стоять.

Народ на улицах сновал самый разный, довольно было и даков, и римлян. Да и иных чужеземцев, вовсе из далёких краёв. Тисса с любопытством разглядывала чужую жизнь. Ведь она так отличалась от ужасов, в которых девушка провела последние месяцы. Яркие одежды, обилие народа, множество людей, которые не думали прирезать друг друга или помереть с голоду, а просто шли по своим делам. От обычной сутолоки Тисса так отвыкла, что вела себя, будто не знатного рода девица, а горянка из глухого села, что впервые на ярмарку попала.

Она то и дело дёргала Бергея за рукав, показывала на диковинных чужеземцев, или на необычный для неё дом. Тут же требовала пояснить, что к чему. Бергей сносно понимал язык римлян и мог объясниться, а Тисса знала лишь пару десятков их слов.

Поначалу парень тоже увлёкся, разглядывая незнакомый город, будто они с Тиссой и в самом деле на ярмарку приехали. Но было два обстоятельства, которые не давали Бергею забыть о том, зачем они пришли в Дробету. Первое и главное — поиски родни. А было ещё и другое, что занимало все мысли.

Голод.

Припасённое на заброшенном хуторе просо закончилось. Бергей снова раскидывал силки и не раз, но не очень-то преуспел. Вот уже три дня они брели впроголодь.

Дробета стояла на перекрёстке дорог. Она и до войны процветала, а ныне через неё римляне вывозили несметные богатства северных гор. Ежедневно в город приходили десятки караванов, тысячи людей.

И всех требовалось кормить. В трёх концах, у речного порта, северных и западных врат громоздились целые кварталы постоялых дворов-каупонов, таберн и термополиев. Постель и жратва на любой достаток.

В кирпичных прилавках прятались большие котлы с кипятком. В них сидели горшки и котлы поменьше. Чечевичная, гороховая и бобовая каша, иногда даже с мясом, сомнительного происхождения. Ели тут стоя, за высокими столами, буквально «на бегу». Даже лавок не наблюдалось. Зазывалы соблазняли посетителей, перечисляя душистые травы, что добавляли в калиду, вино со специями, разбавленное горячей водой. А уж духан здесь… Хоть топор вешай. Стойкий тяжелый запах убойной смеси пряностей и копчёностей, человеческого пота, горохового пердежа и винных паров мог с ног свалить.

Животы Бергея и Тиссы в этакой атмосфере урчали ещё сильнее.

И в те дни и ночи, когда с пропитанием дела обстояли неплохо и голодными путники спать не ложились, Бергею хотелось обычной еды. Горячей похлёбки или свежего хлеба из печи. В лесу о таком только мечтать можно было.

Тут, в городе, всё запросто могло обернуться куда хуже. Здесь силки на рябчика не раскинешь.

Деньги нужны. Без них не проживёшь. Поначалу парень раздумывал, уже довольно привычно, без малейших угрызений совести спереть, что плохо лежит. Но как-то боязно. С одной стороны, в этаком столпотворении вроде бы проще затеряться, чем в малых городках. С другой… Не проще. Как схоронишься, когда все пальцем на тебя укажут? А с чего бы им не указать. Бергей тут не свой. Города не знает, где прятаться, если что, не ведает. Да и поди побегай с Тиссой. Сам бы убежал, а она? Растяпа неуклюжая. Поймают.

Он стал задумываться, что будет делать, если отыщет следы сестры или брата. Раньше никаких вопросов не возникало. Ну конечно, он их спасёт. Как? Да как-нибудь, лишь бы нашлись. Боги помогут.

Или не помогут. Он всё чаще думал и о таком возможном повороте, глядя на вереницы рабов. Вот все они точно многократно возносили мольбы к Залмоксису. Ну и как? Помог?

На берегу Данубия в порту зимовали под большими навесами несколько кораблей. Среди них были и длинные, боевые либурны. Бергей слышал это название от отца.

Дарса бы тут точно залип.

Данубий в этих местах замерзал не каждый год. Прийти в Дробету на корабле в канун Длинной Ночи — да ничего особенного. Потом, бывало, сковывало реку льдом на полтора месяца, но на следующий год такого могло и не случиться.

По разговорам в порту стало понятно, что местный народ внезапным холодам удивился, ведь ещё совсем недавно царствовала затяжная оттепель. А теперь лёд встал — скоро человека удержит. Кое-где на великой реке ещё виднелись обширные полыньи, но и они уже затягивались.

Тем не менее, в порту наблюдалось такое же столпотворение, как и в иных местах Дробеты. Просто потому, что здесь обустроено множество разных складов и торг не затихал.

Признаться, Бергей в душе оробел. Ему надо было расспросить о том, видел ли кто детей, что гнали в рабство. Он прикидывал — верно, придётся поговорить с как можно большим числом народа. Тогда непременно повезёт.

Но то в мыслях. А на деле парень не знал, к кому обратиться. Все на бегу отмахивались от него. Никому не было дела до дакийского парнишки. Так безуспешно слонялись они среди телег, корзин, галльских бочек и здоровенных эллинских пифосов, всевозможных тюков и ящиков.

Вдруг Тисса остановилась, как вкопанная, рассматривая забавное зрелище.

Одна телега, гружённая чем-то очень большим и, вероятно, массивным, только выкатилась из большого сарая, как у неё сломалась ось. Повозка накренилась и зацепилась за соседние. Образовался затор. Грузчики и погонщики волов и мулов сбились в кучу. Каждый орал на другого, требовал дорогу, но сам не желал её уступать.

Тисса увидела, как к сломанной телеге бежит мужчина, по виду эллин, темноволосый, с забавной бородкой длинным клином, будто у козла. Одет он был по-нездешнему, слишком легко, в просторный хитон и шерстяной плащ. Вот уж кому было холодней, чем Тиссе. Девушка даже пожалела чужеземца, который ещё не понял, как надо одеваться в здешних краях.

— Разбили! Разбили, — кричал козлобородый, перепрыгивая на бегу через корзины и бочки, — тупые варвары! Сыны осла и обезьяны! Разбили!

Он подбежал к сломанной телеге, сорвал рогожу, скрывавшую товар.

Тисса ахнула и прикрыла рот ладошкой в испуганном восхищении. На телеге была укреплена мраморная статуя. Ничего прекраснее из вещей, что сделали человеческие руки, девушке прежде не приходилось видеть. Бледно-розовый мрамор, засиял под слабыми лучами зимнего солнца. Изваяние изображало отдыхающую девушку. Её бёдра едва прикрывала небрежно наброшенная накидка — единственное одеяние легкомысленной нимфы.

Статуя не была раскрашена. Возможно, по замыслу ваятеля это и предполагалось в будущем, но, сказать, по правде, в том не было нужды. Розовый мрамор — словно человеческая кожа. Девушка казалась настолько живой и прекрасной, такой отличной от окружающего мира, что дух захватывало. Будто Медуза Горгона заставила окаменеть прекрасную деву, а вовсе не не мастерство скульптора придало камню форму человеческого тела.

Козлобородый бережно ощупывал и поглаживал статую, проверял натяжение верёвок, что привязали её к телеге. И по движению рук, будто заговор творивших, было видно, что это не купец, а мастер. Сначала он ругался на грузчиков какими-то неизвестными Тиссе эллинскими словами. Но вскоре всё же унялся, как только убедился, что работа не пострадала. Он собирался приказать нерадивым варварам перенести статую на другую телегу. И тут бросил взгляд на Тиссу.

Что его привлекло в ней? Варварская девушка в обносках, что замерла от восторга, разглядывая статую. От внимательного взгляда ваятеля не укрылся и шрам на юном лице, старый вытертый плащ и бледное лицо дакийки. Но глаза смотрели на его работу, как на чудо невиданное. Девушка на мгновение забыла, где находится, забыла о холоде и несчастьях. Только смотрела на мраморную нимфу. И на верёвки.

«И она здесь всего лишь пленница».

— Что, нравится? — спросил скульптор у Тиссы на латыни. Он хотел сказать что-то ещё, но на мгновение замешкался. Подумал, что девушка могла не знать языка римлян.

Но Тисса закивала, вопрос мастера был понятен без перевода,

— Frumoasa, frumoasa! — ответила ему Тисса, — а нет, не так! Formosa! Так правильно?

Мастер усмехнулся, восторг варварской девушки словно вернул его в родные края, в Пергам. Он увидел себя в кругу восхищённых сограждан, ценителей его таланта. Северная зима на мгновение отступила, красота оказалась сильнее холодного ветра и несчастий, сильнее равнодушия практичных с головы до пят легионеров и туповатых варваров.

Скульптор неожиданно улыбнулся, пошарил пальцами у себя за поясом и протянул девчонке пару медных монет, почти силой сунул их ей в руки.

Варварка попыталась отказаться, но скульптор настоял.

— Бери! На счастье!

Она замотала головой, а он, пересыпая латынью эллинские и гетские слова, пытался объяснить, что это просто подарок, и ничего взамен он не требует.

— Красивая ты.

Бергей, стоявший в трёх шагах, заломил бровь.

Красивая?

А ведь и правда. Когда-то в числе первых красавиц её называли. А он просто был мал. Не замечал. Сейчас же поди разгляди ту красоту под слоем грязи, среди шрамов, задавленную горем и лишениями.

Но кому, как не ваятелю видеть прекрасное внутри невзрачного?

Эллин подарил девушке два дупондия из орихалка. Сестерций в сумме.

Бергей взял Тиссу под руку, и они пошли дальше. По дороге купили на одну из подаренных монет пару пирогов. И тут же на улице стали их есть.

Много дней они уже не ели обычной еды, и горячий пирог показался самым вкусным на свете.

Тисса заметно повеселела, повисла на руке у юноши, болтала о всяких пустяках. Бергей сначала внимательно слушал девушку, а потом вдруг замолчал. Тисса дернула его за рукав, ведь он не расслышал её слова, не ответил на вопрос.

Бергей в свою очередь взял её за руку и указал на то, на что не обратила внимания Тисса.

Оба берега Данубия соединил мост. Два года назад его тут и в помине не было, а ныне вот, нате. Он перекинулся в одного берега на другой, сработанный на совесть, зримое свидетельство неописуемой мощи детей Капитолийской волчицы.

Арки из светлого камня лежали на двадцати опорах. Да нет, не лежали, а будто парили над рекой на высоте свыше восьмидесяти локтей! Мост выглядел очень изящным, всем своим видом показывая, что его строители знали толк в красоте и совершенстве линий. Оба конца моста сторожили крепостные башни.

— Как красиво! — вздохнула Тисса.

Бергея это задело, восторг девушки показался каким-то… чрезмерным. Его злило, что Тисса восхищалась всеми творениями римлян. Тех, кто причинил ей столько боли и зла. Она будто забывала об этом, глядя на их прекрасные вещи.

— Рот закрой, ворона залетит, — сказал он мрачно.

— Ты чего? — не поняла Тисса.

— Ничего, — буркнул Бергей.

Мост словно придавил его, искусное строение говорило только об одном — на землю Дакии пришли новые хозяева и они не жалели средств на то, чтобы устроить здесь жизнь по своему разумению. А проигравшим надлежит смириться, они уже никогда не смогут назвать родную землю своей.

Именно по этому мосту, сработанному Аполлодором Дамасским и перешли на левый берег Данубия легионы Траяна.

Мост, равных которому не строили доселе, стал зримым символом величия Августа, мощи империи. Бергей, конечно, не знал, что так и задумывалось. Строительство этого невероятного сооружения не имело иного смысла. «Бесполезное расточительство казны», — так говорили многие. Большая часть украдкой, но некоторые, например, Адриан — открыто. Публий Элий не скрывал неприятия нынешней войны, хотя и стремился все приказы Траяна исполнить в высшей степени добросовестно. Племянник императора оставался сторонником замирения Децебала иными способами и обустройства надёжной границы на правом берегу Данубия.

«Мост не нужен».

Не нужен ещё и потому, что в прошлую войну легионы успешно переправились по наведённым понтонам.

Но Траян остался непреклонен. Легионеры Седьмого Клавдиева строили мост под руководством Аполлодора два года. За освящением сооружения наблюдали несколько ближних тарабостов Децебала. Царь всё ещё надеялся договориться, хотя и понимал — завершение этого эпического строительства делает войну неизбежной.

Но Траяну было мало впечатлить даков. На освещение моста пригласили всех послов, что находились в то время в Мёзии, в ставке цезаря. На проложенную над великой рекой дорогу подивились свевы, боспорцы и даже посланники из далёкой Индии.

Гордыня…

«Всё подвластно смертному».

Стоять и смотреть дальше на эту зримую похвальбу «красношеих» не было ни смысла, ни желания. Бергей уже раскаялся, что нашипел на Тиссу, но вслух ничего не сказал, только дернул её за рукав.

— Пошли дальше, — Бергей потянул девушку за собой. Она рассеянно пошла следом, всё ещё разглядывая мост.

Он расспросил прохожих и вызнал, где тут продавали рабов. Вскоре ему удалось найти тех, кто мог ответить на его вопросы. Ими оказались двое соплеменников — даков. Один молодой, даже на взгляд Бергея, но крепкий, широкоплечий, держался уверенно и вёл себя, как хозяин. Другой старик, с седыми волосами. Он слегка прихрамывал и всё время кашлял, когда хватал ртом холодный воздух.

Бергей не стал выспрашивать окольными путями, а заговорил прямо, да пожалобнее, дабы старика растрогать. Но едва успел поведать о известной ему судьбе своей семьи, молодой перебил его:

— Эй, парень, да ты что говоришь? Думаешь, если твои брат и сестра в рабство попали, так это несчастье? Нет уж! Им, считай, повезло! Живы остались, а те, кто жрецов да царя послушали, тех нет уже. Сгинули в муках без следа, да и все дела. Скоро никто и не вспомнит.

— Вспомнят, — процедил Бергей, — и все жизнь отдавшие, ныне в чертогах Залмоксиса пребывают, в вечном блаженстве.

— Э, малец, — прокряхтел старик, — заморочили вам голову Мукапор и присные и предтечи его, от царя до самого нищего комата. Да разве же Залмоксис — бог?

— А кто? — опешил Бергей от такого заявления.

— Лукавый раб эллина одного премудрого, — сказал молодой.

— Пифагореец он, — добавил старик, — слыхал?

Бергей нахмурился и помотал головой. Ему очень хотелось побить старого богохульника, да одного взгляда было достаточно, что молодой не даст и одним ударом душу вынет. Здоров, холён, краснолиц. Явно не голодает тут, как подросток, коему ещё и пятнадцати нет.

Стариков бить совсем уж низко, а скорбных умом и подавно. Такое Бергей придумал себе оправдание.

— Залмоксис от Пифагора-самоссца немало тайной премудрости познал, — продолжал старик, не замечая, как на скулах Бергея играют желваки, — а потом, как выкупился на волю и вернулся на родину, то всякими чудесами заморочил голову царям. Якобы помер, а спустя время воскрес. Вот дурни тёмные и поклонились ему, а Гебелейзиса стали меньше почитать. За то нам всем спустя века пришла расплата. Залмоксис-то лжец, давно червями съеден, а наши исконные боги в обиде на царей и тарабостов, вот и не помогли Децебалу, когда римляне со своими богами сюда пришли.

— Врёшь, старик! — Бергей сжал кулаки, — безумен ты!

— Безумен… — старик усмехнулся, — может и безумен. А сам-то подумай, что царь-то обещал? Посланника к Залмоксису посылали? И не раз. Царь победу обещал, а вышло что? Напрасно людей только загубил. Не слышат наш народ ныне Гебелейзис, Котитто, Нотис, Бендида и Сабазий. Мужам-воинам надо было старых богов славить, Геросу мольбы слать, а не лукавому лжецу. Тогда бы одолели богов римлян. А ныне всё уже. Не подняться нам. Впустую царь народ загубил. Признал бы власть римлян — и под ними бы жили. Вон, на тот берег глянь! Там не одну сотню лет под ними живут.

— Как рабы! Так что же, лучше бы всем рабами стать?! — Бергей едва не задохнулся от злости, — это, выходит, лучшая доля, чем жить свободными?

— Э, парень, ничего-то ты не знаешь, — усмехнулся старик.

— Да кому нужна такая свобода? — спросил молодой, — лучше уж живыми оставаться! И при римлянах жить можно. Солнышко светит, руки да голова на месте — на жизнь себе всегда заработаешь.

— Это как же? — спросил Бергей.

Он вдруг будто опомнился, заново окинул взглядом собеседников. Старик, хоть и заходился в кашле, но убогим нищим не выглядел, а молодой и вовсе — румяный детина в добротной одежде. Как и дед, кстати. И пояса-то у них не дешёвые, а за поясами палки какие-то торчат, обвитые ремнями.

Плети.

И встретились им с Тиссой эти двое на рынке, подле длинного помоста. Тот ныне пустовал, но не горшки же там выставляли. И не скотину.

Вернее, её самую. Только двуногую.

Бергей похолодел. Медленно попятился, отодвигая Тиссу, не проронившую ни слова, себе за спину.

Старик, как видно, испуга Бергея не заметил или истолковал иначе:

— Погоди парень, не злись. Да не суди вот так запросто о людях, судьба она по-всякому поворачивает. Ты как говоришь, брата твоего зовут?

— Дарса, — выдавил из себя Бергей, почти что против воли.

— Нет, такого не припомню, — задумался старик, — да, по правде, особо и не спрашивали, имён-то. Много тут через наши руки детишек прошло, всех не упомнишь. Одно скажу — никто их не обижал, кормили хорошо, бить не били. К чему товар-то портить. Только дурак товар не бережёт.

Бергей скрипнул зубами. Смотрел исподлобья.

— Чего напрягся? — усмехнулся молодой, — думаешь, хватать вас сейчас будем, да в колодки? Да кому вы нужны? Тут и без вас цены на рабов рухнули. Кормить дороже встанет.

Старик прокашлялся и добавил:

— По правде, дураков-то из числа купчишек понаехало много. Всё сетуют, дескать рабов в избытке, а потому и нечего церемониться с ними. Ну, то их дела, а нам за порчу товара никто спасибо не скажет. Так что, если боги милостивы к нему, то жив твой брат, да и здоров быть может. Только ровно месяц прошел с тех пор, как последних детей продали и на юг увезли. Где их теперь найти, одним богам известно. Так что парень послушай моего совета. Не ищи родню, безнадежное дело. Лучше забирай с собой девку свою, да вместе новую жизнь начинайте. А что живы, так старых богов благодарите.

— А лукавого раба-пифагорейца, коли ещё вспомнишь, то смотри, можем и по спине протянуть, — добродушным тоном посоветовал молодой.

— Это почему же? — процедил Бергей.

— Приказ наместника, благородного Децима Скавриана. Велено храмы самозванца рушить, а жрецов его, что баламутят коматов, хватать и предавать смерти.

— А что, баламутят? — не удержался полюбопытствовать Бергей.

— Да не особо, — заулыбался старик, — деревня-то сиволапая иной раз поумнее важных тарабостов будет. Коматы и прежде солнышко да гром превыше царской лже-веры почитали. Втихаря.

— А теперь все богам римлян поклонимся? — Бергей мотнул головой в сторону входа на рыночную площадь, где они с Тиссой сегодня видели уже вторую за день статую. Там стоял некий мраморный муж в римской тоге.

— Да это самого цезаря образ, — благодушно объяснил старик, — в конце лета наместником городу пожалован. Не иначе, скоро муниципием Дробета станет. Ещё лучше заживём.

Молодой перехватил взгляд Тиссы, в коем разглядел восхищение статуей.

— Нравится?

— Камень… — ответил вместо девушки Бергей.

Тисса потянула Бергея за руку прочь. На протяжении всего разговора она стояла, ни жива, ни мертва, не понимая тех дерзких и злых речей, что вёл парень, на на всякий случай пугаясь от того, как менялось его лицо.

Когда они отошли немного в сторону, Бергей остановился и повернулся к девушке:

— Знаешь, а ведь кое в чём он прав. Помочь нам могут и другие боги. Позабыли мы их, а может они за нас вступятся. Давай помолимся Бендиде, нашей заступнице, попросим её подсказать нам выход!

Когда отчаяние становится запредельным, человек все равно ищет выход. Но где же его найти, как сделать так, чтобы люди, сделавшие жизнь невыносимой, вдруг сами по себе стали вести себя иначе? Что заставит человека измениться, где ему искать справедливости, когда надежды больше не осталось?

Только небо способно помочь. Оно отвечает на молитвы людей, боги слышат нас, если попросить их в самые чёрные мгновения жизни. Ну, иногда слышат.

Бергей отвернулся от подруги. Он не хотел, чтобы девушка видела, что у него слёзы готовы навернуться. Всё перед глазами расплывалось. Бергей шмыгнул носом. Лишь бы она не догадалась, как ему плохо сейчас. Не напрасно ли они пришли сюда, не поздно ли искать следы родни?

Бергей незаметно стёр слезу. Голова вдруг закружилась, всё вокруг ни с того, ни с сего стало каким-то ярким и резким. Он потёр глаза ещё раз, с усилием. Всё поплыло.

Он покачнулся и, чтобы не упасть, опустился на одно колено. Опёрся рукой о помост, где ранее выставляли рабов.

— Ты что? — испугалась Тисса.

Бергей замотал головой, отгоняя слабость и наваждение. Радуга перед глазами погасла. Но тут на земле, прямо у его колена тускло блеснуло серебро. Монета? Он протянул руку и подобрал… нет, не монету.

Сердце сына Сирма забилось часто-часто. Да что там — из груди выскочить норовило!

Неужто, чудеса ещё бывают на свете? Не в давние времена, а сейчас, на одной земле с нами, боги отвечают человеку и зримо являют себя в подлунном мире.

На ладони Бергея лежал оберег. Знакомый, будто собственная ладонь. Совершенно невозможный здесь, сейчас, оберег его брата поблёскивал в тусклых лучах зимнего солнца. Ошибиться невозможно было, другой подобной вещицы на свете не существовало.

И как же её прежде Бергея никто не заметил? Уже одно это — чудо из чудес!

Вечер они снова встретили в лесу, неподалёку от города. Нашли уютную пещерку под огромным, в три человеческих роста валуном, покрытым зелёным мхом. Вокруг к реке вниз по склону спускался еловый лес. Колючие красавицы редки здесь, среди дубов и буков. Их царство выше в горах, но вот, встретились.

Украденным ещё полмесяца назад топором Бергей свалил сухостоину. Вскоре в пещерке жарко запылал костёр, в который они подкинули и смолистых веток, нарубленных с поваленных ветром деревьев. От костра шёл смоляной дух, было тепло, словно дома у печи. Они обустроили себе мягкую постель из еловых лап.

Бергей разглядывал найденный медальон и чистил потемневшее местами серебро обрывком заячьей шкурки.

Её обладатель стал их ужином. И это было совсем удивительно. Ведь заяц сам пришёл к ним, сидел, будто завороженный и не пытался убежать от Бергея. Оставалось только воспользоваться небывалой охотничьей удачей.

— А может, он больной? — размышлял вслух Бергей, — звериного разума своего лишился. Разве бывает так, чтобы дичь к охотнику сама бежала и шею под нож подставляла?

— Нисколько не больной, обычный заяц, — возразила Тисса, обгладывая косточку, — просто, хорошему охотнику всегда везёт!

— Может быть, — согласился Бергей, которому было приятно, что девушка его похвалила.

«А может всё дело в нём».

Он потёр оберег ещё раз и залюбовался на старинную работу. Медальон был круглым. Побольше ходовых серебряных монет, где-то два пальца в поперечнике. С медяшку.

С одной стороны, на нём был изображен Сабазий. Рогатый человек сидел, подогнув под себя ноги, в окружении волков, что стояли на задних лапах. А на обороте середину занимал большой шарик, его окружали девять кругов, на каждый нанизан шарик поменьше.

Бергей поднёс медальон поближе к огню. Девять кругов будто ожили и начали крутиться вокруг центрального шарика. Он мотнул головой, отгоняя наваждение.

Этот медальон принадлежал деду Бергея. Тот завещал подарить его младшему внуку. Дарсу дед никогда не видел, умер за два года до его рождения. Просто однажды старик сказал матери, что она родит ещё одного сына. И ему должно подарить этот медальон. А почему — не сказал.

У Бергея перед мысленным взором стоял давний праздник, когда мать передала Дарсе дедов подарок. Тисса тоже была в тот день в их доме. Многие из родни и соседей пришли. Сейчас, когда Бергей об этом вспомнил, девушка согласно покивала и подтвердила. Припомнила мелкие подробности, которые уже стёрлись в памяти Бергея. Впервые за долгие месяцы им не было больно от воспоминаний о прежней мирной жизни, что ушла безвозвратно.

— Мы найдём их, обязательно найдём. И Дарсу, и Меду, и ещё кого-нибудь из соседей, — говорил Бергей.

— Да, — согласилась с ним девушка, — боги нам помогут, ведь они сегодня нам помогли и дальше в беде не оставят.

Вместе они решили идти на юг, на поиски родни. Верно и мороз этот наслала Владычица Луны как раз для того, чтобы им проще на другой берег Данубия перебраться.

Спать они легли возле костра, как обычно, совсем близко друг от друга, но не рядом. Тисса тут же закашлялась, потом попыталась плотнее закутаться в плащ.

— Холодно? — спросил Бергей.

Не дожидаясь ответа, он стянул безрукавку из овчины и подсунул под плащ, укрыл ей Тиссу. И вдруг почувствовал, что она прижалась губами к его щеке. Ладонь сама собой легла на грудь девушки.

И неожиданно для Бергея, подруга не оттолкнула, не попыталась отпрянуть сама. Наоборот, потянулась и прижалась к нему всем телом. Искра вспыхнула, кровь побежала по жилам, согревая не хуже пламени. Последней здравой мыслью Бергея было то, что он не должен уподобляться насильникам, от которых пострадала девушка. А делать всё не так. Иначе. Хотя он слабо представлял себе, как это «не так, а по-другому».

Похоже, она тоже вспомнила о тех ублюдках, потому что вдруг сжалась в комок. Только что целовалась с ним, а теперь вдруг отстранилась и ощетинилась, как ёжик. Бергей испугался сам себя, он и остановиться не мог, и продолжать боялся. Замер, не выпуская её из объятий.

А Тисса вдруг глубоко вздохнула, и словно в пропасть прыгнула, навстречу ему. Тут уже обоим стало не до мыслей и воспоминаний, никто из прошлого не стоял рядом. Ладони скользили по разгорячённой коже.

— Не спеши… Медленнее… Пожалуйста… Да…

Мышь скреблась под полом. Шуршала опилками, перебирала лапками сухие веточки. Она объявлялась вечером. Только начинало темнеть, зимнее солнце пряталось за горами, комната погружалась в сумерки. Огонёк единственной лампы не мог рассеять тьму.

Вот тогда и приходило её время. Мышь выходила наружу из норки и принималась сновать под кроватями. То и дело был слышен слабый шорох. Временами он прекращался. Казалось, она уже убежала далеко и больше не вернётся. Но стоило Титу подумать об этом, мышь тут же объявлялась снова.

Так продолжалось до самого рассвета. С восходом солнца мышь пропадала, шорох под полом затихал. Холодное утро заставляло её скрыться до самой темноты.

Тит постепенно привык к мышиным поскребушкам. Соседка под полом никак не докучала ему. Иногда он начинал представлять себе, что это необычная мышь. Какая-нибудь особенная. Иной раз воображал её с метлой в лапках, тщательно подметающую пол в норе, словно аккуратная хозяйка. Или с деревянной ложкой, которой она помешивает в котелке кашу. А вокруг неё сидит с десяток мышат, и ждёт, когда мать обед сварит.

Временами мышь приобретала соблазнительные формы, едва прикрытые полупрозрачной тканью и цветочными гирляндами. Теперь она играла роль гетеры, покачивала бёдрами и махала хвостиком, привлекая состоятельных мужчин. Или надевала покрывало и важно шествовала в храм, словно знатная матрона. Но эти картинки давались Титу плохо, ему сложно было представить гетер и знатных женщин, он мало знался с теми и другими. Простую жизнь, где мышь играла роль хозяйки дома, было куда как легче вообразить.

Да, какой только чепухой не начнёшь забивать голову, чтобы отвлечься. Всё что угодно сочинишь, лишь бы не думать о боли, которая не утихала ни на мгновение. Болели разодранные мышцы, казалось, всё тело — сплошная кровоточащая рана. Игла лекаря сшила разодранную плоть, но зарастала она слишком медленно. А с болью врач ничего не мог поделать. Травяные отвары — слабое средство. Они никак не могли облегчить страдания декуриона от ужасных ран, которые оставили когти ликантропа.

Днём ещё можно было хоть как-то терпеть. Приходил медик, перевязывал раны. За ним тащился его молодой помощник, Тимокл, изрядный балбес и бездельник. Парень то и дело получал нагоняй от учителя за леность. Гнать бы лодыря взашей, да рабочих рук у Минунция Дентата не хватало и все они были заняты. А парня хоть на что-то полезное удавалось припрячь. Кашу раздавать или похлёбку. При этом он числился не капсарием, а медиком.

Иной раз к больным и увечным заходили их приятели, развлекали беседами, рассказывали о последних новостях. Жизнь раненых ограничилась маленьким строением валетудинария. А там, снаружи — большой мир. Там служба, товарищи, вредное начальство, женщины и ещё очень много всего. Тит прислушивался к чужим разговорам, частенько влезал в них без спроса. Чему удивлялись окружающие, ведь до стычки с ликантропом и ранения он не очень-то любил праздно языком почесать.

Пожалуй, Титу тоже хотелось, чтобы сейчас его кто-нибудь навестил. Но никто не приходил. Декурион не обижался. Не приходят, значит, всё у них хорошо, его советы не нужны, а жаловаться он не привык.

Он не знал, что когда его, полумëртвого, привезли в Апул из сгоревшего кастелла бревков, то в легионном валетудинарии все забегали, будто ошпаренные. Примчался сам Адриан, хотя ему в тот день, канун выступления, и без того забот хватало. Он в весьма резких выражениях потребовал немедленного отчëта о состоянии своего клиента. Разумеется, толку в тот момент от легата никакого не было, о чëм ординарный медик Минуций Дентат, главный вулнерарий Тринадцатого, не преминул ему сообщить с нескрываемым раздражением.

Адриан повращал глазами и удалился, чтобы через некоторое время вернуться в компании Статилия Критона.

Медики Тринадцатого обмерли от изумления и испуга — это же едва ли не сам Эскулап к ним с Олимпа спустился. Ну или Асклепий (большая часть легионных медиков были эллинами). Однако личный врач императора вëл себя исключительно корректно. Не стал давить авторитетом и влезать в ход операции, которая вовсю уже шла. Ограничился ролью наблюдателя, дал один совет, а потом доложил легату, что Минуций действовал исключительно умело, в высшей степени грамотно и он, Тит Статилий Критон, лучше бы пациента не зашил. То была чистейшая правда — в практике Статилия, пользовавшего семейство цезаря, раны попадались чрезвычайно редко. Он лучше разбирался в мигренях Помпеи Плотины, супруги императора.

Адриан в такие тонкие материи вникнуть не стремился. Раз сам Статилий работу похвалил, значит она сделана хорошо, этого достаточно. Ну что же, теперь оставалось лишь уповать на милость Юпитера, Наилучшего, Величайшего. И Аполлона, конечно же, ибо он — главный божественный целитель, даже вперёд Асклепия в клятве Гиппократа назван.

Адриан кивнул и удалился. Больше он в валетудинарии не появился, да и не мог — Первый легион Минервы и Пятый Македонский с приданными им шестью вспомогательными когортами двинулись на север, добивать остатки немирных варваров.

В Апуле остался Тринадцатый и установилась непривычная тишина. Сюда, в ретентуру, часть лагеря наиболее удалëнную от ежедневной суеты долетало не так уж много порождаемых ею звуков.

Страдальцев здесь, судя по разговорам врачей и капсариев, сейчас собралось немного. Тит не знал, есть ли кто-то поблизости из переживших бойню в кастелле.

За двадцать шесть лет службы Лонгин повидал медиков всякими. Редко расслабленными, в чистой одежде. Чаще деловитыми, нахмуренными, даже в мирные годы всегда занятыми. Летом в легионах понос, зимой простуды, присесть и передохнуть некогда. Приходилось видеть их и перепачканными кровью с головы до ног, одних с безумными глазами, других спокойными даже тогда, когда где-то неподалёку орут тысячи глоток и лязгает сталь.

Сейчас за тонкими дощатыми перегородками хождений и разговоров слышно было мало.

Так проходил день. То горячей каши дадут, то отвара, противного на вкус, будто не лекарское снадобье выпил, а ивовой коры нажевался. То раны перевяжут. Днём терпеть можно.

А потом начиналась ночь, всё затихало, только Тит никак не мог заснуть. Боль мешала. Стоило больших трудов улечься так, чтобы она уменьшалась и не пронзала тело при малейшем движении. Тогда Титу удавалось провалиться в сон. Но лежать в блаженном забытье не получалось. Стоило хоть немного пошевелиться, боль мгновенно пронизывала всё тело. Он просыпался. И, с усилием сжимая зубы, слушал тишину, которую нарушал только мышиный писк.

Так он и приучил себя сочинять занятные сценки о жизни хвостатой соседки. Сегодня мышь представилась ему молодой женой, что ждёт супруга. С раннего утра до темноты вздыхает, сидя у окна. Стучит её ткацкий станок, серая пряжа в ловких лапках становится тёплым плащом. Она внимательно прислушивается, старается узнать знакомые шаги. А потом вдруг замирает, срывается с места и бежит наружу.

Тут Тит не смог прийти к соглашению со своими фантазиями. Сначала он представил, будто мышь получила письмо, в котором сообщалось что супруг погиб в неравном бою с кошачьим войском. Этот конец показался ему слишком грустным, и он принялся придумывать повеселее.

Но не успел. На улице рассвело, в маленькие окошки, затянутые бычьим пузырём, заглянул новый день. Соседи просыпались, кто-то кашлял, ругался и проклинал судьбу, забросившую их в далёкий варварский край. Тит потянулся, укрываясь плотнее одеялом. К утру стало прохладнее, раны заныли от сырости.

Дверь открылась, и в комнату вошёл Тимокл. Он тащил завтрак, кашу. Кормить ему приходилось всего нескольких больных, оттого котелок достался не тяжёлый, однако парень вздыхал так, будто тянул непосильную ношу.

Тит приподнялся на локте, размешивая в миске кашу. Правое плечо привычно заныло, будто ложка стала тяжелее меча и копья. Есть было неудобно, каждое движение давалось с болью.

Сегодня декурион с некоторым удивлением почувствовал, что чрезвычайно проголодался. Мягкий овечий сыр, что намешали в кашу, показался невероятно вкусным. Тит съел всё до крошки и тут же попросил добавки:

— Эй, парень! Принеси ещё!

— Нашёл чего попросить, — отозвался сосед Тита, — кормят абы чем. Нечто тут понятие имеют, как больного человека кормить надобно? Вот бабка моя знала, её бы сюда. Она бы и без лекаря справилась. Кто у нас хворал, так бабка первым делом сварит похлёбку на гусиных крылышках. И молодого чеснока туда накрошит. Поел и всё! На следующий день здоров! А тут жидкая каша каждый день. На такой-то еде не выздоравливают.

— Ну, от такого обеда я бы тоже не отказался, — согласился с соседом Тит, — кого бы только попросить, чтобы нам принесли?

Тут ему живо представилась физиономия Тиберия. Вот его-то в последнюю очередь Тит станет просить о любой, пусть самой незначительной услуге. Он поморщился. Рука, на которую опирался, затекла. Тело проснулось и вспомнило когти чудовищной твари. Опять разболелось, шея и плечи заныли, каждый шрам горел, будто в кипяток окунули. Декурион замолчал, досадуя, что самое пустяковое дело теперь оборачивается для него немалыми трудностями.

Однако, Тимокл решил, что сейчас попросят именно его. И искренне тому воспротивился:

— Не, я в таких делах не помощник. Учитель не велел. Он мне сколько раз говорил — если будут меня раненые посылать за едой или выпивкой, он мне голову оторвёт! Даже не предлагайте!

— Ты, Тимокл, никак урок выучил? Неужели запомнил чего-нибудь по лекарскому делу? — усмехнулся Тит.

Парень ничего не ответил. Над ним то и дело подшучивали, для раненых это было единственным развлечением. Тимокл терпел, побаивался ответить бывалым воякам. Кто знает, огрызнёшься им на шуточки, а они потом поправятся, да уши надерут. Оттого благоразумно молчал.

Помалкивал он и когда явился Минуций. Врач приходил с самого утра после того, как больных накормят завтраком. Осматривал пациентов и давал задания самому себе. Какого кому отвару дать, кого перевязывать чаще, а кого переселить в другую комнату. Чтобы соседи не видели, как тот будет помирать.

Сегодня Минуций первым делом подошёл к Титу. Он аккуратно размотал повязку. Лонгин заранее зажмурился, ожидая привычной боли, когда бинты приклеиваются к ране, а потом отрываются, и та снова начинает кровоточить.

В этот раз всё обошлось. Минуций размотал бинты и внимательно осмотрел раны. Пожалуй, дело шло на лад. Хотя это было истинным чудом. Таких ран прежде Минуцию видеть не приходилось, а лечить легионеров, растерзанных ликантропом — это уже за гранью здравого разумения.

Борозды от чудовищных когтей оборотня шли через правое плечо, продолжались в верхней части спины и на груди. Пожалуй, Титу повезло. Когти ликантропа здорово разорвали мышцы, но не вошли глубоко, ни в грудь, ни в спину. Минуций намочил пальцы в чашке с вином и прижал края раны. Тит дёрнулся от его прикосновения. Но ни кровь, ни гной не выступили. Похоже, срастается чисто. Минуций довольно хмыкнул и обратился к ученику:

— Ну, Тимокл! Расскажи мне, как распознать воспаление в ранах? Каковы его признаки?

Тит почувствовал себя неловко, теперь на его исполосованную спину пялились все. Тем более не нравилось, что на его примере будут учить молодого лекаря. Но куда деваться?

Тимокл молчал. Глаза отводил и смотрел куда-то в сторону, даже не пытаясь ответить на вопрос.

— Не расслышал ты, что ли? — повторил Минуций, — как узнать, каковы признаки воспаления?

Тимокл тяжко вздохнул и снова ничего не ответил.

— Бестолочь, ты, вот кто, — мрачно заявил Минуций, — позор своего почтенного дядюшки. Он мне, как второй отец был. Я ему всем обязан. Тебя вот учить обязан. Если бы он безвременно не помер, то, верно, отведал бы ты палок от его крутого нрава. Я же, в беспримерной доброте своей терплю тебя, да ещё вру начальству, мол толк из парня выйдет.

— Ты смотри, Минуций, сам не болей, — усмехнулся Тит, — а то, кто нас потом некому штопать будет. Смены достойной нет.

Пожилой лекарь только рукой махнул и повернулся к Тимоклу:

— Последний раз тебе объясняю, горе моё. Надобно рассмотреть и сказать, имеются ли краснота, отёк, боль, лихорадка и затруднение движения. По совокупности сего и можно судить о том, заживают ли ранения.

— Не, Минуций, не последний, — хохотнул кто-то на дальней койке.

— Чего? — спросил врач.

— Не последний раз, говорю, объясняешь!

Минуций вздохнул.

— Вот, парень, держи лучше грязные бинты. Постираешь их.

Врач вёл учёную беседу с учеником, то и дело вставляя греческие слова. Учился он в Пергамском асклепионе, как, кстати сказать, и Статилий. Тит внимательно прислушивался. По словам лекаря выходило, что он идёт на поправку. Не успел он порадоваться, как Минуций произнёс:

— Это самый сложный, невероятный случай. От чего я только не лечил, какие только раны не приходилось зашивать! И от мечей и копий, и от стрел. Сколько я собачьих укусов зашил, пару раз рысьи и медвежьи пришлось лечить. Но чтобы ликантроп! Я бы раньше не поверил, что оборотни существуют. Да я и сейчас верю с трудом.

Лонгин невесело усмехнулся.

— Ну, может мы все помешались, конечно.

— Да, нет, с ума поодиночке сходят. Это только от гнилой воды все вместе дрищут. Больше месяца все только про тварь да перетирают. А тут вы с ней свиделись. Верю, конечно. Особенно тебе. Вот Бессу бы не поверил. Он горазд заливать.

— Как он?

— Нормально. Всего лишь вывих.

— А этот волчара-переросток мог и руку оторвать, — сказал Лонгин.

— Да, — мрачно кивнул врач, — многим и оторвал. Руки, ноги, головы…

Помолчали.

Тит справился о том, кто выжил в бойне, а кто нет, как и положено командиру — едва придя в себя. Марк Сальвий уцелел и довольно легко отделался. В сравнении со многими.

— Ладно, — Минуций хлопнул ладонью себе по колену, — сегодня видно уже, что ты, Тит, выздоравливаешь. Поправишься, не сомневайся!

Минуций наклонился ближе к Лонгину и шëпотом проговорил:

— Тебя и сам Статилий Критон осматривал. А потом Авл Костыль, капсарий наш, рассказал мне, что Статилий отсюда сразу к Весëлому Гаю пошёл, а потом они вместе к цезарю ходили.

— Марциал сомневался, что это ликантроп, — негромко проговорил Лонгин, — теперь уж, верно не станет выдумывать мурмексы с ножами.

— Да, отделали тебя не мурмексом, — согласился Минуций, — на что эта тварь похожа?

— Зубастая, — устало ответил Тит.

— Зубастее меня? — улыбнулся Дентат.

— Ты тоже грозный, — согласился декурион-принцепс, — со всеми твоими ножами, крючками, да пилами.

— Ну, тебя-то пилить не пришлось, хвала Юпитеру, Наилучшему, Величайшему. А кое-кого из твоих парней…

— Кого? — сжал зубы Лонгин.

Минуций назвал несколько имëн. Когда Тит спрашивал о выживших, ему не стали в подробностях рассказывать, в каком виде те уцелели. Жив, только ранен — ну и хвала богам. А то, что раненый теперь без рук, без ног…

— Ликантроп, это, пожалуй, сильнее будет, чем Минотавр, — вдруг подал голос Тимокл, — кентавры, должно быть послабее были. А Кромионская свинья и рядом-то не стояла. Пожалуй, только гидра опаснее была, хотя кто их там знает.

— Что же ты, парень, прямо всë про богов и чудовищ знаешь? — удивился Тит, впервые встретив подобную образованность.

— Да, все знаю, — важно подтвердил Тимокл, — если желаете послушать, расскажу! Я вот думаю, что с ликантропом никто не сравнится! Он сильнее всех других тварей. Хотя, про волко-людей мало кто писал, может, у меня выйдет? Смогу ли я сочинить эпическую поэму о войне в Дакии и битвах с ликантропами?

Тимокл не успел и помечтать о будущей славе нового поэта, как зажмурился и голову в плечи втянул. Минуций отвесил ему подзатыльник со словами:

— Гиппократа читай, бестолочь! Поэтов и без тебя хватает!

Тит только ухмылялся, глядя на незадачливого ученика лекаря. Что же, новости хорошие, Минуций заявил, что раны затягиваются неплохо. Значит, ещё поживём. С этими приятными мыслями он задремал.

Проснулся во время обеда, когда все остальные соседи доедали свою порцию каши. Тимокл долго тряс его за плечо, а Титу совсем не хотелось просыпаться. Запах горячей еды заставлял вынырнуть из объятий Морфея, но разум, измученный бессонницей, всплывать из глубины исцеляющего забвения не торопился.

— Да проснись же! — у самого уха крикнул ему Тимокл, — я обед принёс. И к тебе приятель пришёл!

Наконец, Тит разлепил глаза. Ему в руки сунули миску с кашей, уже порядочно остывшей. Он с трудом и помощью Тимокла сел, облокотился на подушку и начал орудовать ложкой. Тит не особо обращал внимания на всех вокруг, в голове у него ворочалась одна простая мысль, что надо бы побыстрее обед съесть и заново лечь подремать, пока спать не расхотелось.

— А что там снаружи происходит? Погода как? — разговаривали соседи.

— Холодно, вчера ещё крепче мороз ударил. Ходить скользко, ноги разъезжаются, — раздался неподалёку знакомый голос.

Тит не без труда повернул голову. Вот уж кого он не ожидал увидеть тут, так это Тиберия. Бывший приятель сидел на кровати соседа. Неужели пришёл его навестить? Быть того не может. Наверняка, что-то надо. Просто так бы не припëрся.

Тут сердце на мгновение замерло от промелькнувшей мысли — а вдруг это всë? Отвоевался Тит Флавий Лонгин? Отслужил своë? И не светит ему миссия хонеста. Придётся довольствоваться миссией кавсарией…

И Тиберий, значит, прошёл похвастаться. Не иначе, он теперь декурион-принцепс во Второй Паннонской але. С него станется…

— А что, даки? Не буянят больше? — продолжали расспрашивать Тиберия болезные.

— Никаких новостей от Адриана пока нет. А в округе, вроде, тихо.

— Это хорошо, — согласился с ним один из раненых, — по всему видно, войне скоро конец. Ты бы принёс нам чего-нибудь пожрать, дружище. А то мы на каше отощали, так и не выздороветь никогда.

— Это правильно, — согласился Тимокл, — его за обедом и отправляйте. А чего он уже который день приходит сюда, поговорит с Минуцием и обратно уходит. Пусть он вам гусей носит.

О, как? Ещё удивительнее. Тиберий, стало быть, частый гость в валетудинарии, приходит с медиком поговорить. Неужто затем, чтобы об его, Тита, особе, справиться?

— Как там на службе? — спросил Лонгин. Ему не терпелось расспросить Тиберия о причинах его появления здесь, но принцепс сдержался. Лучше уж издалека начать, потихоньку подбираться к заданной цели. А так, попросту, в лоб, он не расколется.

— Да всё по-старому, — вздохнул Тиберий.

— А про тварь что слышно?

То, что ликантропа не удалось убить, Тит уже знал. Едва ли не первым делом спросил, как в себя пришёл.

— Ничего не слышно. Не появлялась тварь более, — ответил Тиберий, — пошарили ещё, конечно, по окрестностям. Целая когорта по лесам сновала. Не нашли. Как под землю провалился.

Он помолчал немного и сказал:

— Тебя все вспоминают. Переживают сильно. Я вот решил сходить и поговорить с медиком. Как здоровье-то?

— Как видишь, — мрачно ответил Тит.

Ему очень хотелось, чтобы Тиберий сполна прочувствовал, как ему плохо сейчас, как болит всё тело, и нет сил даже на бок перевернуться. А сам Тиберий жив и здоров, и всё благодаря его усилиям.

— Да, вот уж нарвались, — согласился Тиберий, — кто бы дома в такое поверил, что ликантропы на самом деле существуют. А за тебя все переживают. И говорят, что ты у нас герой. Навроде Тесея.

— Это который Минотавра победил, — подсказал Тимокл.

Тит засмеялся, стараясь делать не очень громко, ибо каждый глубокий вдох отзывался болью во всех мышцах.

— Да, я что-то такое слышал. Там, вроде была ещё бычья башка.

— Слушай, декурион! — ткнул ему пальцем в ногу сосед, — а пусть нам и правда твои ребята принесут гуся. Лучше жареного, но можно и варёного. Гусятина, это первое средство для заживления ран. Можно и нежирного, а можно и двух гусят.

Тиберий смутился, он стал путано рассказывать, что спрашивал у лекаря, не надо ли чего для раненых. А Минуций всякий раз говорил, что всё есть, вот бы толкового помощника найти вместо балбеса Тимокла. Потому он еды им не принёс. И вообще, никаких гусей у пекуария нет. А если бы были, то для начальства. Может, в канабе есть, но он там давно не был. Да и вообще, пришёл, когда разрешил лекарь. А тот вот только сегодня объявил, будто Тит поправляется.

— Эх… — махнули рукой болезные.

Разочарованно отстали и разбрелись по койкам.

Тимокл забрал у Тита миску и удалился. Ближайший сосед Лонгина тоже куда-то ускакал на костыле. Проветриться, наверное. Декурионы остались вдвоём.

— Я принёс кое-что, — каким-то странным тоном, будто смущаясь, проговорил Тиберий, — только не знаю, как ты отнесёшься. Ну, то есть не передумал ли. Мало ли как оно бывает. Сегодня хочешь, а завтра уже нет. Да и я не хотел, чтобы ты думал, будто я добра не помню. Нет, это не так. Совсем не так.

С этими словами Тиберий протянул ему небольшой свиток папируса. Тит развернул его. Буквы запрыгали перед глазами, не сразу сложившись в связный текст. Не без труда Тит понял, о чём идёт речь.

Вернее, о ком.

— А как же… — Лонгин не договорил.

Замолчал, пытаясь осмыслить содеянное Тиберием.

— Ты про триста денариев? — спросил Максим.

— Да, — уже против воли выдавил Лонгин.

— Харону меньше платят, — вздохнул Тиберий, — а там, за речкой, деньги уже не нужны. Как говорят.

— Но ты-то жив-здоров.

Тиберий не ответил. Он не смотрел на товарища. Трудно в глаза глядеть. Чудно. Будто подлость совершил и совесть заела. Так и было, но не сейчас. А глаз не поднять, почему-то, именно сейчас.

Тит молчал.

Тиберий осторожно забрал у него папирус.

— Теперь отдай. Это, брат, не твоë. По крайней мере, пока.

Тит рассеянно разжал пальцы, вернув свиток.

— И что же теперь… дальше?

— Я думаю, всë довольно просто для тебя, Тит, — сказал Максим, — да и для меня тоже. Минуций говорит, что ты поправишься… в целом.

— В целом?

— Воин из тебя теперь не очень, — сказал Тиберий, наконец-то посмотрев приятелю в глаза.

— Значит всë же кавсария… — прошептал Тит.

— Так разве не лучше для тебя? Сам подумай. Не о том ли мечтал?

Он снова показал ему папирус.

— Я мог просто подарить, но ведь знал, что ты следом сделаешь, — он усмехнулся, — а так у тебя обо мне память останется.

— А она… Согласится?

Он проговорил это еле слышно.

— Куда она денется? Я еë кормить не собираюсь. Моя женщина не поймëт.

Он усмехнулся.

— Твоя женщина? — рассеянно переспросил Лонгин.

— Я твоë место, Тит, занимать не буду. Хватит, отслужил. Хонеста до срока. Адриан похлопотал, цезарь согласен.

— Стало быть, в Филиппы поедешь?

Тиберий кивнул. Да в Филиппы. Домой. К той, что ждëт его уже давно. Ждëт, как конкубина. И вскоре станет женой.

— Ну ладно.

Максим шагнул к двери, выглянул в коридор и почти сразу вернулся, ведя за руку испуганную девушку и длинной тунике из светлой шерсти, чистой, нигде не рваной. Девушка была умыта и причëсана. Он сунул ей в руки папирус.

— Воркуйте, голубки.

Он удалился. Тит этого даже не заметил, не отрываясь смотрел на девушку. Будто боялся, что это бесплотный призрак и сейчас он исчезнет, рассеется, как дым от малейшего сквозняка.

Девушка молчала. Глаза еë испуганно бегали. Она то поднимала их на Лонгина, то опускала долу. Пальцы стиснули папирус так, что он захрустел.

— Ты аккуратнее, — с усилием проговорил Тит, — пожалуйста. Это важная вещь.

Она вздрогнула.

— Не ты, — поспешно добавил Тит, — ты не вещь. Ты сокровище… Клавдия.

Она снова вздрогнула и сделала шаг назад.

— Меда… — проговорил Тит, будто пробуя, как звучит имя, — прошу тебя, не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Никогда.

Клавдия Меда. Вольноотпущенница Тиберия Клавдия Максима. По имперским законам, получив свободу, она всë же считалась не вполне дееспособной, зависимой от патрона.

Или от мужа.

«Куда она денется?»

Меда так и не произнесла ни слова.

— Пожалуйста, посмотри на меня.

Она помедлила, но всë же подняла взгляд.

— Меня зовут Тит Флавий Лонгин. Я никогда не причиню тебе зла, Меда.

Перед глазами у него стоял ровный ряд букв на папирусе. Он сложился в картинку, пока неясную. В ней был и дымящийся горшок на обеденном столе, запах свежего хлеба, и нежный взгляд, и тепло женщины. Пока картинка оставалась нечёткой, но Тит за последнее время много раз пробовал представить себе нечто подобное.

Осталось только сделать выдуманную жизнь настоящей.

Гора не зря называлась «тайной». Можно было много дней петлять по отрогам хребта, рассечённого надвое долиной Алуты, но так и не найти её. Она будто отводила глаза, запутывала. Сюда не вело больших дорог, лишь едва заметные тропки. А если бы путник взобрался на любой из окружавших пиков и огляделся по сторонам, он и тогда мог запросто не увидеть её. Она была невысока и пещериста.

Так бы и знали о ней лишь редкие пастухи да охотники, если бы эти самые пещеры во времена додревние не привлекли тех, кто способен был чувствовать голоса богов в шелесте листвы и завывании ветра, в рëве оленьего быка по осени и журчании ручья весной.

Эллины из колоний на западном берегу Понта говорили, что здесь, в глубине варварских земель живёт Дионис. Суровый рогатый бог-оборотень, владыка деревьев и зверей, предводитель сонма лесных духов.

Собратья этих колонистов из коренной Эллады слушали такие рассказы, неизменно разинув рты. Ведь Дионис — вечно юный весëлый бог, любящий вино. Он покровительствует театру. Да, он родился во Фракии среди диких варваров и потому за ним по пятам следует безумие, которым он награждает тех, кто отвергает его.

Знатоки, однако, примиряли спорщиков. И те, и другие правы. Да, и фракийцам известен юный Нотис, бог вина, умирающий и воскресающий. И эллины ещë помнят Рогатого Загрея и зовут его Старшим Дионисом.

Он многолик и имеет немало имëн. Он и Сабазий, и Либер, и даже Осирис.

Бог-оборотень. Он царствовал во многих местах. Фракийцы-бессы внимали его оракулу, что предсказал рождение Великого Александра и Октавиана Августа. Геты же приходили в иное место силы, в волчьи пещеры на склонах горы, которую называли Священной.

Когайонон.

Жизнь текла своим чередом, сменялись века и вот, шестьсот лет назад, на эту гору пришёл один человек из далёких южных краёв. Он не искал встречи с волчьими жрецами и не надеялся услышать голос Рогатого или Владычицы Луны, как иные паломники. Просто намеревался поселиться здесь, ибо сие место силы обещало ему власть над природой разрушения.

Пришелец оказался искуснейшим лекарем. Он выглядел безобидным и даже беззащитным. Волчьи жрецы не изгнали его, а вскоре слава о нём далеко распространилась по окрестным землям. Люди в надежде на исцеление ехали даже из эллинских колоний. Одним из таких страждущих стал заболевший купец из Ольвии. Позже он вернулся в родной город и там рассказал об анахорете, который не только лечил, но и рассуждал о небесных сферах, о движении светил, о магии чисел, и самое удивительное — о бессмертии души.

Обликом и языком отшельник не отличался от варваров, но речи вёл странные. Он учил, что не следует лечить глаза, не вылечив голову, а голову — не обратив внимание на тело, а тело — не оздоровив душу. Купец оказался достаточно образован, чтобы распознать в анахорете философа. Даже посмеялся над варварами. Тем все слова речей отшельника были понятны, каждое по отдельности, но вместе они складывались в странное. Он будто завораживал слушателей.

Шло время. Отшельник состарился, окутанный славой великого лекаря, окруженный полудюжиной учеников. Они и сами весьма преуспели в сём искусстве. И однажды он объявил, что умирает, пришёл его час. Попросил отнести себя в самую глубокую пещеру. Ученики выполнили его волю. Кто-то из ревновавших к его славе позлорадствовал, припомнив речи про бессмертие.

Четыре года спустя Учитель вернулся. Люди всполошились, но то был вовсе не призрак, а живой человек, из плоти и крови.

И тогда анахорета нарекли богом.

Вожди гетов поклонились ему и стали почитать превыше старых богов. Вести о нём разошлись далеко за пределы гор. Многие ученики отправились в чужие земли, на восток, на юг. Они встречали эллинов и рассказывали им о своём боге Залмоксисе, что был человеком, умер и воскрес.

Прошло много лет, десятилетий, веков. Залмоксис вновь ушёл, но теперь все уже знали — он не умер и ждёт в небесных чертогах народ волков, даков. Там, где их предки проводят вечность в пирах и блаженстве.

Его жрецы, ученики учеников, не остались жить на горе. Они пришли к царям и стали их советниками. Веками Залмоксис и старые боги уживались вполне мирно, но в дни великого царя-завоевателя Буребисты, его соратник, верховный жрец Декеней совершил переворот.

Он сверг старых богов, запретил почитать Диониса-Нотиса-Сабазия, владыку зверей и духов леса. Отверг и единую с ним суть — Владычицу Луны, охотницу Бендиду.

Одна суть. Она оказалась враждебна Залмоксису. Как и громовник Гебелейзис, и воин Герос.

Декеней объявил, что Бог лишь один. Он не только поверг старые святилища, но и заставил даков вырубить виноградники, ибо вино ослабляло разум мужей.

Залмоксис стал царским богом, теперь его голос можно было услышать в главном храме, в Сармизегетузе. Именно там, а не на священной горе раз в четыре года даки отправляли посланника к Залмоксису.

Гора опустела.

Но ненадолго.

Совсем скоро здесь появился новый хозяин, неизменный с тех пор. Так говорили самые древние старцы, никто из которых не помнил Залдаса молодым. А ведь получалось, если деды не выжили совсем из ума и не привирают, тому тогда уже лет под сотню. Может и больше.

Залдас был жрецом Сабазия, и он поселился в оставленном доме своего врага.

Их противостояние с Декенеем разрешилось весьма своеобразно. Победитель состарился и умер. Побеждённый продолжал жить. Со временем он восстановил часть утраченных сил. И вновь, как встарь, здесь, в пещерах горы Когайонон, в конопляном дыму, в исступлённом танце, едва не теряя рассудок, мальчишки становились мужчинами.

Здесь рождались волки.

Те, кому посчастливилось попасть на Когайонон, кто провёл немало дней в молитвах, принёс жертвы Бендиде и Сабазию, исполнил обряды очищения, рассказывали немало чудесного. Говорили, будто солнце на горе светит ярче, звёзды кажутся совсем близкими, а снег сверкает так, что куда там любым драгоценным камням. По всему видно, что побывали паломники у самого подножья божественного престола.

Для Дардиолая чудеса священной горы давно уже стали привычными. Искрящийся солнечный свет, что согревал людей, а снег от него не таял. Сосновый лес, над кронами которого всегда дул лёгкий ветерок. Только пахло там не хвоей, а цветами и свежими травами, будто в лесу стояло вечное лето. А звёзды словно звали к себе.

Непривычным стал нынешний вид горы. Вопреки обычаю Когайонон заполнило множество народа. Святилище стало убежищем для нескольких сотен, если не тысяч людей. Здесь собрались беженцы из тех частей Дакии, по которым прошлись калиги легионеров. Воинов среди них было немного, всё больше тяжело раненые, оставшиеся навсегда калеками, чудом избежавшие смерти в бою. Большинство же составляли женщины и дети, вдовы и сироты. Вот это и был последний осколок свободной Дакии, тень некогда богатого и славного царства.

Они потеряли родину, которая теперь навсегда станет владением римлян. Лишились домов, кто-то ушёл из пастушеской хижины в горах, кто-то из богатого дома. И все они потеряли кого-то из близких. Жёны лишились мужей, дети отцов. Только жизнь и свобода осталась при них.

Но свободой детей не накормишь, дом ей не согреешь. Да и нет больше ни у кого домов. На склонах горы выкопали землянки, наскоро укрепив их сосновыми брёвнами. Возле землянок разводили костры и готовили на них скудную пищу. Теперь кристально-белый снег покрылся сажей от множества кострищ, словно нарядное платье, которое надели не на праздник, а на самую чёрную работу.

Дардиолай смотрел по сторонам, а сердце кровью обливалось. Вот и цена поражения в войне — смерть, рабство, или нищая жизнь изгнанников на родной земле. Кто знает, чья участь окажется легче, не станут ли выжившие вскоре молить о смерти, а свободные мечтать о куске хлеба, что бросает рабу господин.

Так он думал и стыдился своих мыслей. Перед ним словно пропасть разверзлась, столь велико было людское горе. Боги отвернулись от народа даков и своим равнодушием вымостили дорогу из слёз. Как не спускайся по ней, а конца и края всё нет. Чем дальше, тем тяжелее.

Дардиолай плутал между землянками без всякой цели. Он понимал, что нужно идти к Залдасу, жрец давно ждал его. Но Збел не мог себя заставить, ноги сами несли его от одного очага к другому, от одного людского горя к ещё худшему.

Болела нога. Вообще-то не только она, отделали его в кастелле знатно. Просто другие раны хоть и ныли, но, хвала Владычице, не слишком уменьшили его подвижность. А вот нога — другое дело.

Иногда он начинал себя есть поедом, будто бежал, поджав хвост. Конечно, не так. Да, пришлось отступить, когда ауксилларии смогли собраться и начали его теснить правильным строем, давить щитами и копейным ежом. По крайней мере у них не было пилумов. Там, в лагере Тринадцатого, ему одного такого за глаза хватило.

И всё же они ему устроили такое кровопускание, какое прежде на его долю не выпадало. Пришлось отлёживался в берлоге. Он предполагал подобный исход и подготовил её заранее.

Погони за собой и женщинами он не опасался. Всё верно рассчитал — хотя они его и прогнали, но он прошёлся по ним, как жнец по золотой пшенице. Серп, когти и огонь собрали такую жатву, что уцелевшим осталось только стучать зубами, сидя на земле, ибо ноги там уже не держали никого. Они молили всех богов, что сам Танат во плоти человека-волка убрался восвояси. Какая уж тут погоня…

И всё же он валялся в берлоге двое суток. Метался в горячке, сходил с ума в неведении, как же там Тармисара.

Двое суток, прежде чем смог встать и броситься по следам. Он нашёл их быстро и, увидев, остолбенел от открывшегося зрелища — три десятка женщин и детей, совершенно измученных, тащили несколько волокуш, на которых лежали нехожалые.

Среди них был Дида, ещё живой.

Дардиолай сразу вспомнил несколько холмиков, что видел по пути, недалеко от следов. Не придал значения. Теперь понял, что это.

Всего двое суток, но обессилевшим от голода и холода людям хватило сполна. У них не нашлось почти никаких припасов. Женщины из кастелла бежали в чём были, а женам селян попросту и брать-то нечего. Обессилев, они останавливались, и после привала поднимались не все.

Того, что он взял с собой, немного проса, самую малость вяленого мяса, хватило только на то, чтобы накормить детей. Он велел женщинам ждать и отправился на охоту. У него не было ни лука, ни копья. Зверя требовалось добыть крупного, чтобы хватило на всех. Пришлось обернуться посреди бела дня. Это было очень тяжело. Ночь всегда помогала, даже если на небе не сияла полная луна. Днём — трудно. Даже для него, любимого сына Залдаса.

Всё же он справился. Притащил косулю.

И лишний раз убедился, что далеко не бог. Их путь до священной горы занял тринадцать дней. Дошли не все.

Раны ныли. Целительная сила крови в его жилах, благословлённая Владычицей Луны опять превозмогла людскую сталь, но на сей раз куда медленнее, чем он надеялся.

Однако, телесная боль казалась теперь пустяком. Душа терзалась куда как сильнее. А окружающая жизнь виделась наваждением, будто страшный сон, что приснился во время тяжёлой лихорадки.

Вот совсем юная женщина, да ещё и беременная, тащит хворост для костра. Одета она хорошо, в шерстяное платье и тёплый плащ с оторочкой из белого меха. Только платье истрепалось, покрылось грязью и сажей, прожжено в нескольких местах. Хворост у неё рассыпается. Видно, не привыкла к такой работе. Из знатных.

Дардиолай похромал к ней. Быстрее, чем следовало. Раненое бедро ещё сильнее заныло, отозвалось болью во всех мышцах. Пока помог дотащить хворост до костра, нога едва не отнялась. Возле костра хозяйничали две девчонки, хлопотали над котлом с какой-то похлёбкой. Збела замутило. На что он был умерен и неприхотлив в пище, а вот запаха каши из прогорклого зерна не выдержал. Пошёл дальше, шатаясь, как пьяный, спотыкаясь на каждом шагу.

Проковылял ещё немного и натолкнулся на детей. Трое мальчишек и пять девочек носились по поляне друг за другом, громко визжали, и даже пытались устроить потасовку. Но вроде не всерьёз.

Неужто играют? Это смотрелось до того дико, что он замер и завороженно глядел, как малышня бегает друг за другом с палками.

Вдруг они остановились. Старшая девочка, лет десяти на вид, замахала руками, и все остальные замерли, подчиняясь её приказу. Она подняла с земли выщербленную глиняную чашку и начала раздавать из неё что-то невидимое. Дети бережно брали в руки нечто воображаемое и проглатывали, словно настоящую еду. А потом дружно ложились на землю и закрывали глаза.

Дардиолай совсем разинул рот от удивления. Что за странные игры? И охота им лежать на мёрзлой земле, делая вид, что заснули?

И вдруг он понял, что здесь происходило. По спине пробежал холодок.

Ребятишки, самому младшему из которых было не больше пяти, разыграли гибель Сармизегетузы — отчаянную оборону города и самоубийство его защитников.

Перед глазами пелена поплыла. Мало ему боли, тут уже и голова закружилась. Он неловко переступил, щадя раненую ногу, и поскользнулся.

Взмахнул руками, удерживая равновесие и едва не сшиб девушку, которая несла полные корзины. Перед глазами у него мелькнул её плащ, вышитый красными и чёрными нитками. Должно быть, она из храма Владычицы. Младшая жрица или просто прислужница. Он посторонился, пропуская её вперёд.

Девушка подхватила корзины и пошла к костру. Дардиолай направился следом, заприметив там компанию своих. Он именно так и не иначе мысленно называл людей, что привёл сюда.

Во главе сидела Гергана. Бабка, на удивление, чуть ли не быстрее всех оправилась от отчаянного похода. Двужильная она, будто прожила крестьянскую жизнь, а не почивала на перинах в бурионах.

Она и сейчас сидела со столь невозмутимым видом, словно всё ещё находилась там, в богатых хоромах, а не на заснеженной, продуваемой ветрами горе среди несчастных изгнанников.

Возле Герганы, согнувшись примостилась Яла. Она положила на колени кусок кожи, и что-то писала на нём, царапая острым шилом. Дардиолай прищурился — буквы были греческими.

Напротив сидел Дида. Старик каким-то чудом пережил дорогу, дотянул до горы. Здесь после жреческих снадобий ему стало легче, и сейчас он не походил на умирающего. Хотя и здоровья в его глазах не видать. Только боль. Оно и понятно — и жену похоронить не довелось и многих родичей не уберёг.

Время от времени он подбрасывал хворост в костёр, да спрашивал у Герганы, не мешает ли дым ей. Спокойно обращался к бабке, знатнее которой в Дакии ныне сложно сыскать. Без подобострастия. Как к равной. А она отвечала ему так же.

Ещё вокруг костра сидели с десяток детей, видно, что друг другу они не родня, больно уж непохожие у них лица.

Тут уж нельзя было не подойти, пусть Залдас подождёт, к нему не опоздаешь.

Девушка из храма Бендиды поставила на землю корзины и принялась доставать из них лепёшки. С почтением протянула хлеб Гергане. Старушка благодарно кивнула.

— Отдохнула бы ты, дочка, — обратился к ней Дида, — вот уже второй день на ногах, и ни разу не присела. Всю гору небось, обошла, всем помогаешь.

Голос его был слаб, говорил старик медленно.

— Некогда мне отдыхать, — отмахнулась она, — вся Дакия отдыхала, когда царь с римлянами мир заключил и крепости разрушил. Думали, обойдётся как-то, само собой сделается, без нас. А враги не отдыхали, они к войне готовились.

— Это верно, — согласился дед, — были бы все в Дакии такими, как ты, что себя не жалеют, да разве мы бы сидели здесь…

Ни Дардиолай, ни Гергана не стали возражать этим словам, хотя знали — Децебал не обманывался миром. Но сам себя вокруг пальца обвёл уверенностью, будто всё успел и сил подготовил достаточно. Что сейчас об этом говорить…

Дардиолай подошёл к костру, поклонился Гергане. Яла только глазами на него зыркнула, и снова согнулась над письмом. Суровая бабка тут же принялась бранить её:

— Что же ты дурёха безграмотная наделала! Да лучше бы уж я сама на ощупь писала. С тобой только хуже вышло! Вот это чего ты накорябала?

— Эпсилон, — едва слышно прошептала Яла.

— Где же там эпсилон? Как слышишь, так и пишешь! Дай погляжу!

Гергана отобрала у неё письмо, отставила от лица как можно дальше, прищурила больные глаза и стала читать:

— «Здравый будь, сын мой, на долгие лета». Ох, в каждом слове по ошибке сделала! Разве такую сигму в конце ставят? Я думала, с тобой быстрее выйдет, а сейчас вижу, что до ночи будем возиться. Всё, теперь буду по буквам диктовать!

— Бабушка царица, а ты научишь нас писать? — обратилась к Гергане одна из девочек.

— Научу, — пообещала Гергана, — с письмом закончим, и вас примусь учить. И не царица я.

Она усмехнулась и добавила:

— А могли бы и за старого пердуна Диурпанея выдать. Ну то есть, это он теперь мохом зарос, как я. По молодости был смазлив. Умом только обижен, что тогда, что сейчас. А я могла бы и правда царицей стать. Поучила бы муженька-дурака.

— Чему-же, бабушка? — спросила другая девочка.

— Чтобы не посягал на чужое. Труса не праздновал и о народе думал.

— Он и думал, — подал голос Дида, — когда Децебалу царство уступил.

— Ты считаешь, это от великого ума? — прищурилась Гергана, — да просто в штаны дурак ссыкливый наложил, как увидел, чем его дурь аукнулась.

— Иной бы до последнего за насест царский жопой держался, — сказал Дида.

— Много ты в царях понимаешь.

— То да, — согласился Дида, — не понимаю. Мне за всю жизнь никого из царей даже на большие праздники увидеть не пришлось.

— Ничего не потерял, — сказал Дардиолай. Он присел с ними рядом и еле слышно проговорил, — в отличие от меня.

— А ты что? — спросил Дида.

Збел не ответил. Сгорбился и неотрывно смотрел на чахлое пламя костра.

Родину он потерял. Пока царский приказ исполнял. Пока ездил на охоты с роксоланами, на пирах обжирался. В первый же день там всё ясно было. Бесполезны уговоры. Не усовестить степняков.

«Не возвращайся, Дардиолай, без воинов Сусага».

Вот так. А он вернулся. Всё одно, приказ нарушил. Так и нужно было это сразу сделать. От воина Збела толку куда больше, чем от посланника.

Гергана заметила его настроение, хоть Молния старательно отводил глаза. От неё не укрылось, как он избегал разговоров о собственной роли в войне.

Бабка обратилась к нему, нарочно повысив голос, чтобы её услыхало побольше народу:

— Давно хотела поблагодарить тебя, Збел. Все в суете мы да хлопотах, но вот теперь пришло время. Спасибо тебе сказать хочу, но не только за то, что жизнь мне спас. Стара я и жизни моей не много уже осталось. Благодарить хотела за то, что надежду нам вернул. Когда мы в плену сидели, меня все спрашивали — когда же явится царское войско и освободит нас? Когда же придут на помощь наши? А наши всё не приходили. И тогда пришёл ты. Один. И спас нас всех. Сделал то, что не смог царь со всей ратью своей. За это и благодарю тебя. Говорю сейчас, а вдруг иного случая не представится.

Збел ощутил на себе десятки взглядов. Иные люди даже из землянок выглянули на громкий голос старухи. Ему стало неловко. Самозванцем себя почувствовал.

— Наши не придут, — сказал Дардиолай, — просто все наши, это мы сами.

— Твоя правда, — согласилась с ним Гергана.

Голос её, подтвердивший его правоту, прозвучал неожиданно спокойно, умиротворяюще. Не было в нём обречённости. Всё стало простым и понятным.

И этот покой передался и ему. Он почувствовал, что здесь, на горе — дом. Здесь родное всё. Как бы не поворачивалась судьба, в сердце Дакии он всегда найдёт близких ему людей.

И не только людей. Дардиолай вдруг ощутил нечто давно знакомое. Это было особенное чувство, которое ни с чем не спутать. Когда услышал голос задолго до того, как заговорил человек, и увидел глаза стоящего за спиной. Всё возможно, даже узнать заранее, кто идёт к тебе навстречу, кто думает о тебе сейчас. Если это твой брат, всё возможно.

— Реметалк! — вскинул голову Дардиолай, а уж потом обернулся.

К ним подошёл воин, росту среднего, да уж очень широк в плечах. От иных даков его отличали длинные усы и гладко бритый подбородок. Реметалк происходил из племени буров, что не один век уже жили в западных предгорьях, между скордисками и теврисками. Вот и набрались их обычаев. Иной раз даже воевали с даками и к римлянам засылали послов в обход царей Дакии. Однако говорили на одном языке.

Зов Владычицы Бендиды Реметалк ощутил лет на десять раньше Дардиолая, но он давно уже признал первенство Молнии в ратных делах.

Они обнялись, как братья.

— Ты как здесь оказался? — спросили одновременно.

Рассмеялись. Дардиолай поморщился — кольнуло в боку.

Год прошёл с их последней встречи. Целый год, за который жизнь изменилась навсегда.

— Скверно выглядишь, Збел. Помятый ты какой-то.

— Есть маленько, — нехотя признал Дардиолай.

— Я сперва про кастелл услышал от баб, — поделился Реметалк, — думаю, вот уж язык без костей. Ну несусветная же брехня. Не поверил. Сказал — такое и Збел бы не провернул. Шутка ли — кастелл размотать с толпой «красношеих». А тут мне говорят, мол, сам спроси, коли не веришь. Он, дескать, здесь. Так, стало быть, правда.

— Ну да, вранья не то, чтобы много, — усмехнулся Дардиолай.

— Ну ты здоров, брат, — восхитился Реметалк.

— Здоровья вот, как раз поубавилось.

— Надо думать. Такое провернуть и самому не под силу.

— Это сейчас. Прежде-то он покруче мог.

Реметалка как-то странно передёрнуло. Он перестал улыбаться.

— Ты чего? — спросил Дардиолай.

— Да так.

Он поманил Збела за собой.

— Отойдём.

— Ты-то как? — спросил Дардиолай, когда они удалились от костра на десяток шагов, — один здесь?

— Сейчас нас четверо тут.

— Ишь ты. Где бывал, что видел?

— Да не упомнишь всего. Довелось сотней командовать. Тяжко было. В вылазке на Берзобис поучаствовал. Без толку. Думал, при Тапах царь велит насмерть встать, как тогда, но завертелось непонятное. На перевале один заслон остался, тыщи три, не больше. Царь с Диегом чего-то засобирались на восток, хотя там «красношеие» тоже уже почти к Боутам подобрались. А потом сорока на хвосте приказ принесла — дуть мне одному в Сармизегетузу к Бицилису. Я не сразу понял, что это отец воду мутит. Только потом, когда мы со Скретой…

— …пацанов повели в Капилну, — перебил его Дардиолай.

— Откуда знаешь? — вытаращился Реметалк.

— Встретил одного из ваших подопечных. Беглого.

— Во-о-от оно что… — протянул Реметалк, — вот чего он внезапно успокоился. Тебя поблизости учуял. А я уж думал убьёт.

— Отец? Кого убьёт?

— Он самый. Нас со Скретой, кого же ещё. Я-то, признаться, думал — совсем плох стал старик. Раздражителен без причины.

Он потёр челюсть.

— Досталось? — спросил Дардиолай.

— Не то слово. Я-то думал, он немощен, ничего без нас не может. А он мне чуть челюсть не сломал. Тзира и вовсе едва не убил. Прикинь — висит Тзир будто в петле, ногами дрыгает, хрипит, задыхается. А отец стоит в пяти шагах и никак его не держит.

— Вот прям в воздухе?

— Ага. Ты знал, что он так может?

— Ещё и не так, — усмехнулся Дардиолай.

— Мне-то просто по роже съездил, — продолжил Реметалк.

— За что он его так… сурово?

— Из-за Бергея. Из-за того, что сопляк от нас сбежал.

— Чем он ему так важен?

Реметалк удивлённо приподнял бровь.

— Ты не понял?

Дардиолай хмыкнул:

— Совру, если скажу, будто всё понимаю.

— Да я и сам… того… — пробормотал Реметалк, — мальчишка ему важен, и как бы не сильнее, чем мы все. Потому Тзира он всё же не придушил, а отправил искупать.

— Это как?

— Каком кверху. Послал искать парня. И ещё четверых братьев с ним. Ищите где хотите, и не попадайтесь на глаза, пока не сыщете.

— Нихрена себе.

Дардиолай помолчал, переваривая услышанное, потом спросил.

— А тебя чего не послал? Искупать.

— Да кто ж его знает, — Реметалк отвернулся.

Дардиолай горько усмехнулся. Так, чтобы собеседник не видел. Реметалк слыл мордоворотом. Сильным, но не очень сообразительным. Однако то, что он всего лишь схлопотал от Залдаса по роже, а Тзира Скрету тот едва не придушил, да ещё и таким изощрённым способом, Збелу ох как не понравилось. Кольнуло сердце нехорошее предчувствие. И то, что Реметалка сдёрнули с его сотни в тот момент, когда римляне подбирались к Тапам — всё один к одному.

Реметалк совсем не горевал по товарищам, которые без него наверняка все полегли. Даже не вспоминал их. Это в общем-то не удивляло Збела. Братья всегда отделяли себя… от людей.

Он ощутил тяжёлый взгляд, сверливший спину. Повернул голову.

Шагах в трёхста, повыше их, на скальном выступе стояла одинокая высокая фигура в чёрном плаще. Издалека Збел не мог разглядеть лица, но то было не нужно. Он прекрасно знал, кто наблюдает за ними.

— Ты это… — осторожно начал Реметалк, — короче, готов будь. Я думаю, он тебя тоже пошлёт за парнем. В последние дни он весь извёлся. Я думал, гору по камешку раскатит от злости. Теперь-то понимаю, почему. Тебя дожидался. Ты бы шёл к нему, пока он ещё чего не учудил. А то ведёт себя, как пьяный, у которого кувшин отняли, да на виду держат, дразнят.

— Ничего, — процедил Дардиолай, — обождёт ещё. Не убудет.

— Ну смотри. Зря нарываешься, брат.

— Скажи лучше, брат, что слышно о Диурпанее и Вежине?

Реметалк пожал плечами.

— Есть кое-какие слухи. Вроде как они в Поролиссе. И тысяч шесть при них. Или семь. Не только даки. Ещё буры, костобоки, тевриски. Наших нет.

Вот так, значит. И для него, выходит, «наши — это мы». Да только с другого боку. Там, с Диурпанеем и Вежиной людишки. Наших там нет.

— Збел, — позвала его Гергана.

Он обернулся.

Бабка встала, стряхнула с юбки снежное крошево, подошла. Реметалк кивнул Дардиолаю и шагнул в сторону.

— Ну так я баньку спроворю, Збел? У нас с братьями тут есть.

— Ишь ты. Богато живёте. Давай.

«У них с братьями, значит».

Реметалк удалился.

— Сына моего упомянули, — сказала бабка.

— Было дело, — ответил Дардиолай.

Она взяла его за руку и что-то вложила в неё.

— Держи-ка вот.

Он разжал ладонь. Лоскут выделанной кожи, свёрнутый.

— Что это?

— С сыном моим я тебя примирю, Збел, — сказала старуха, не ответив на вопрос.

— Да я не встречусь с ним, — пробормотал он смущённо, — ты ведь слыхала, небось, что Реметалк сейчас говорил о том, чего Залдас в отношении меня удумал.

— Я, хвала богам, на ухо не туга.

— Зачем же тогда?

Гергана не ответила.

К наступлению сумерек он уже не мог сопротивляться зову и ноги сами потащили его наверх. И в человеческом облике Збел отлично видел в темноте, но тут навалилась порождённая зовом рассеянность, потому он спотыкался чуть ли не на каждом шагу.

Правое бедро пульсировало болью. До сих пор. А ведь ранее, в попытке проникнуть в лагерь Тринадцатого он уже был серьёзно ранен в бедро. Только левое. И рана затянулась уже к утру. Выгоняя Требония, он даже не хромал. При этом ранили его римляне пилумом. Он вырвал его там же, в бою, не задумываясь. Разорвал собственную плоть треугольным наконечником, сделанным таким образом, чтобы его нельзя было выдернуть из щита. В глазах от боли потемнело, рычал так, что Траян, сидя в крепости, в покоях Децебала, наверняка прямо в постели обосрался.

И только шрам остался, один из многих..

Теперь же ауксилларии, у которых не было пилумов, только копья с листовидными наконечниками и мечи, умудрились отделать его куда сильнее. Человек с такими ранами, какие ему достались в кастелле не протянул бы и пары часов. Но он не человек.

Разве?

Почему же нет? Он не отличим от людей. Просто сильнее и быстрее их. Он хозяин своему телу и разуму. Владычица Луны уже давно не имела над ним власти и сменить облик он мог в любое время по своему собственному желанию. Какой-нибудь зажиточный пилеат или тарабост покупает себе добрую чешую из лучшей понтийской стали, а для Дардиолая таким доспехом была волчья шкура. Только и всего. В ночи полного могущества Владычицы он легко противостоял её зову, если не хотел становиться волком.

Разве он не человек?

Что же тогда — быть человеком?

Он задавал себе этот вопрос бесчётное число раз. В четырнадцать лет, наверное, впервые спросил Залдаса.

Дардиолай вспомнил пренебрежительные слова Реметалка. Вот он и другие братья, похоже, такими вещами себе голову не забивают.

Природа зверя вновь поставила его на ноги. Но… как видно в этот раз что-то пошло не так. Миновало полмесяца с боя в кастелле, и вот те здрасте — «скверно ты, Збел, выглядишь». Действительно, скверно.

Он знал, что не бессмертен, но слишком привык к тому, что порез затянется прямо на глазах, а раны посерьёзнее за три-четыре часа. Потому это открытие — смертного тела, не такого уж и сильного, страдающего от боли не меньше, чем другие люди — чрезвычайно поразило его.

Дардиолай карабкался вверх по осыпи, пробирался по лабиринту в скалах, лез по природной лестнице из переплетённых корней. И понимал, что сбивает дыхание. Ему хотелось сесть и отдохнуть. Удивительное чувство.

Так теперь и будет? Всегда?

Он вспомнил, как в шестнадцать легко победил на состязании юношей, после чего Залдас строго-настрого запретил ему впредь участвовать в таком. Нет, вовсе не потому, что это бесчестно, как подумал было Дардиолай, когда схлынул азарт и успокоилось ликовавшее сердце. Просто Залдас не мог допустить, чтобы чрезмерно прыткий парень стал Посланником к Залмоксису, кои избирались из числа самых достойных. С мечтами о славе Дардиолай распрощался ненадолго. Она сама его нашла, наплевав на запреты Залдаса, когда юноша в битве на перевале Боуты зарубил Корнелия Фуска, префекта претория. Тогда о нём заговорили снова. Тогда он и стал Молнией.

А до битвы с «Жаворонками» уязвлённый запретом юнец немало поныл, что на кой ему эта сила, если нужно её ото всех скрывать. Вот бы быть послабее, чуточку, самую малость, но человеком, обычным. Как раз тогда его перестали мучить полусны, приходящие в полнолуние. Это было прекрасное время. Душа ликовала. Неодолимая мощь в руках, и она полностью в его власти. Залдас говорил, что такие, как Дардиолай рождаются раз в триста лет. Редко кто из братьев достигал подобной власти над своим телом к тридцати годам. Большинство к сорока или и вовсе пятидесяти, если доживали. Кто-то — никогда. А Збел в пятнадцать.

Было тут ещё кое-что. Природа зверя братьев в общем-то не щадила. Мало кто из них окончил свои дни в том же облике, в котором появился на свет.

Внезапная куриная слепота раздражала куда сильнее больной ноги. Вот уж чего не хватало. Пройдёт? Или и дальше так маяться придётся?

Он всё-таки остановился, сел передохнуть. Оглядел склон, оставшийся позади. Огоньки у землянок. Много огней, но какие-то они чахлые. Совсем не похожи на костры военного лагеря. Те всегда прямо пышут здоровьем, если можно про пламя так сказать. А у римлян они ещё и по верёвке разложены, ровными рядами.

Здесь не так.

Уныло здесь и убого. Всё, что осталось от Дакии.

Збел встал. До вершины ещё далеко, но ему туда не надо. Едва различимая тропка вела к ложбинке, прямо над которой висела луна.

Сегодня огромная, отливающая красным. Она звала его. Но не только голос Владычицы он слышал в своей голове.

Голосов всегда было два. Мелодичный, ласковый, но настойчивый. Женский. И низкий, властный мужской. Спокойный, глубокий, обволакивающий, парализующий волю. Он выворачивал душу наизнанку и не было силы, способной противостоять ему. Но Дардиолай всегда пытался. Всегда безуспешно. Бороться он мог только с Владычицей. Против Рогатого — бесполезно.

Он приблизился к своей цели и уже видел зияющий вход в пещеру. Рядом с ним стояла кривотелая сосна. Она давным-давно засохла. Он не помнил её живой. Вся хвоя облетела, и кора осыпалась. Ветки росли странно, будто тянулись к луне, а ствол напоминал тело женщины.

Когда-то давно Дардиолай спросил Залдаса:

— Это Дафна?

— Нет. Дафну Красавчик обратил в лавр.

Жрец никогда не отличался разговорчивостью. Так Збел и не добился от него ничего. Братья тоже не знали, кем была эта женщина. Некоторые отвечали, что это просто дерево. Но Дардиолай им не верил.

Возле сосны его поджидал волк. Дардиолай приблизился и опустился на колени перед ним. Протянул руку. Волк ткнулся в ладонь носом.

— Ну здравствуй, Зиракс.

Волк подошёл ближе и Дардиолай обнял его. Провёл рукой по густому жёсткому меху, отливавшему серебром в свете лика Владычицы.

Зиракс был старейшим из братьев. Говорили, что имя его гремело при царе-жреце Комозике. Это сколько же лет минуло? Люди столько не живут.

Когда-то и Зиракс ходил по земле в человеческом облике. И считался сильнейшим воином даков. Роковой для него оказалась встреча с «красношеими», когда Марк Виниций, один из ближайших друзей Божественного Августа первым из римлян переправился на левый берег Данубия и разбил войско Комозика, и с ним вместе союзных бастарнов.

Зиракса привезли на Когайонон, но раны его были таковы, что Залдас ничего не смог сделать. Кроме одного.

Став волком, обычным четвероногим хозяином леса, израненный воин исцелился. Но цена была высока. Залдас погасил разум Зиракса.

— Зачем, отец? — спросил мальчик Дардиолай по прошествии почти восьмидесяти лет.

— Я помог ему пройти путь до конца, — ответил скупой на слова жрец, — только так можно было спасти его.

— Чем же это лучше смерти? — потрясённо пробормотал Дардиолай, — ведь он перестал быть собой.

— Его душа не мертва. Она спит.

— И можно пробудить её?

— Да.

— Почему же ты… — Дардиолай замялся.

— Не сделал этого?

— Да.

— Ни Владычица, ни Отец наш не даровали мне таких сил. Разбудить спящую душу может лишь женщина. Только те, кто дают жизнь, способны на такое. Ведающие искусство.

— И… не нашлось… такой?

— Нет, — отрезал Залдас.

Больше они об этом не говорили. Каждый раз, возвращаясь на Когайонон и встречая Зиракса Дардиолай думал о том, какой конец ждёт его самого.

Вот такой?

Стать неразумным зверем и жить дальше. Долго. Сколько не живут обычные волки. Да и люди.

Он вспоминал полусны, что приходили в детстве, пока он не научился бороться с ними. Торжество волчьей натуры, безумие. Залдас сохранил жизнь Зираксу, потому что не оставил надежду. Но она таяла с каждым годом.

«А если мне предстоит такой выбор? Не лучше ли выбрать смерть? Пусть это будет смерть в битве, от меча».

— Зиракс…

Он гладил волка, смотрел в его глаза и пытался увидеть в них… знак, наверное.

— Ты ведь понимаешь меня? Отец солгал. Ты всё понимаешь. Просто не можешь сказать. Ведь правда?

«Я никогда не лгал тебе».

Слова не были сказаны, но Дардиолай их услышал. Низкий, завораживающий голос.

Збел поднялся.

В нескольких шагах от него, нависая над Дардиолаем, возвышалась огромная темная фигура, в пять локтей ростом. Её венчали раскидистые оленьи рога.

Дардиолай не видел лица. Нет, не Залдаса. Рогатого. Сейчас на него смотрел бог. Многоликий, известный разным народам. Скордиски, тевриски и их родичи, что живут на западе, называли его Кернун Тригаран. Фригийцы и фракийцы — Сабазий. Повелитель зверей. Мужская ипостась луны. Единый в двух лицах с Владычицей Бендидой. Эллины звали его Загрей. Старший Дионис. А её Артемидой.

Чёрный силуэт на фоне луны.

«Я пришёл, отец».

Збел тоже не произнёс ни звука. Слова были не нужны.

«Неспешно ты шёл, сын».

«Прости. Я не мог пренебречь своим долгом».

«Долгом? Кому ты задолжал?»

Душа всколыхнулась от накатившего гнева.

«Разве ты не видишь, какая беда постигла народ твой? Я воин царя и Децебал не освобождал меня от службы».

«Народ мой? Ты говоришь о тех, кто поклонился лукавому рабу?»

В голосе отчётливо звучала насмешка.

«Вот оно что… Это простые люди, отец. Там нет царя и его свиты. Нет жрецов. Простые люди. Они хотят жить. Они молят тебя о спасении».

«Не меня. Они пришли к Залмоксису».

«Они пришли на Святую гору, к месту силы. И они молят бога горы, кем бы он ни был. Взывают о помощи. А ты занял чужой дом и теперь гонишь их…»

Тьма вспыхнула багровым. Стало тяжело дышать. Дардиолай почувствовал, как неведомая сила тянет его вверх. Ноги потеряли опору.

Бог молчал. Збел судорожно хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Погасла луна, исчезли тени. Голову сдавил колпак мёртвой тишины. И когда он, падая в бездонную пропасть, успел подумать, что, верно, это и есть смерть, вновь прозвучал голос.

«Месть? Ты растрачивал себя на месть, щенок?!»

— Я… должен… был… — прохрипел Дардиолай.

Невидимые пальцы разжались, и он рухнул на колени. Всё? Положенная порка закончилась?

Нет.

Его голова дёрнулась, как от хорошей оплеухи.

«Дурак! Какое тебе дело до царя, что сам избрал свою судьбу? Ты так и не понял, щенок, зачем живёшь?»

И снова удар. Искры из глаз.

«Напомнить?»

Тёмная фигура оставалась неподвижной.

— Я… Помню…

«Неужели?»

— Да…

Луна наливалась кровью. Тьма вновь вспыхнула, затрепетала багровым пламенем.

«Уверен?»

Это не был голос Рогатого. Женский голос. Но он не принадлежал Владычице Луны, ведь тот всегда звучал в его сердце, как серебряный колокольчик. Он пел ему колыбельные. Голос матери, которой он не знал. Этот же был грубым, шипящим.

Дардиолай, всё так же стоя на коленях, с усилием обернулся. Ни скал, ни тропы вокруг, только тьма. И из неё, грациозно ступая, выходила обнажённая женщина. Стройная, прекрасная. Что-то не так с ней было. Волосы иссиня-чёрные. Кожа белая, как снег, она странно блестела, переливалась, словно… чешуя. Женщина улыбалась. Из уголка рта на подбородок сбегала тоненькая тёмно-красная полоска.

Збел помотал головой. Морок пропал. Он повернулся к Рогатому, но исчез и тот. Беззвучно. Вновь только луна в небе, древо-женщина, что тянулась к ней, и седой волк.

«Иди за мной».

И этот голос не принадлежал Рогатому. Волк повернулся и потрусил ко входу в пещеру. Дардиолай поднялся и, стиснув зубы, похромал за ним.

Войдя внутрь, Збел остановился. Поёжился. Не понять — от могильного холода, веявшего из глубины? Может и от чего иного.

Шагнул вперёд. Тьма вновь стремительно пожирала лунный свет. Совсем скоро он уже ничего не видел, но продолжал идти без страха, не боясь споткнуться или натолкнуться на препятствие. Вскоре темноту разорвало пламя факела, укрепленного на стене. Сложенной из тёсаного камня.

Дардиолай не остановился. Продолжал идти мимо… колонн. Оребрённых, с ионической капителью. Збел не смотрел на них.

Он прошёл в небольшой зал, эллинский мегарон с круглым очагом посередине, прямо под квадратным отверстием в крыше. В нём раскинулась россыпь звёзд, будто и не внутри горы сейчас Дардиолай находился. Он и не думал ничему удивляться. Это место он звал своим домом до шестнадцати лет. Здесь средоточие его памяти, с того момента, когда Залдас принёс сюда пищащий свёрток, подкидыша.

Волк прошёл к очагу и безо всякого страха уселся возле раскалённых углей. Уставился на них. Дардиолай знал — Зиракс может так лежать вечно.

Чуть в тени стоял стол. Обычный деревянный. На нём разместился бронзовый шар на изящной подставке, отполированный и покрытый паутиной гравировки. Тонкие линии, эллинские знаки. Рядом кувшин, серебряные чеканные чаши.

— Отец? — позвал Дардиолай.

Залдас выступил из тени. Неизменно огромный, на голову выше Збела, широкоплечий мощный старик. Седая борода аккуратно подстрижена. Чело венчает шапка с серебряным ободком.

— Садись.

Дардиолай подошёл к столу, отодвинул стул-клисм, с изогнутой резной спинкой. Сел.

— Спасибо, отец. За тёплый приём. Вот уж встретил, так встретил, обнял, так обнял. Думал, сдохну сейчас. От радости.

— Язык всё тот же, — усмехнулся Залдас, — что помело. Как тебе его ещё не отхватили?

— Хлопотно это.

— Дурень, зачем полез в пекло? — спросил Залдас.

Всё тот же густой низкий голос, только что вывернувший душу наизнанку. Сейчас он звучал… мягче, что ли.

— Я сам его создал, — усмехнулся Дардиолай.

Залдас потянулся к кувшину. Тёмно-красная жидкость наполнила одну из чаш. Збел взял её, подчинившись повелительному кивку хозяина. Выпил.

— Бабы… — проговорил Залдас недовольно, неожиданно заскрипевшим голосом, — всё зло от баб.

Збел усмехнулся и многозначительно поднял глаза вверх. На звёзды.

— Чего там увидал?

— Ничего.

— Всё зло от баб, — повторил Залдас, помедлил и заметил, — хотя дочка Сусага ничего так.

— Хорошая она, — подтвердил Дардиолай.

Он не удивился этим словам. Знал — Залдас способен читать его память, как свиток, составленный самым лучшим каллиграфом.

— Искусная, — заметил Залдас странным тоном.

Збел покосился на него, но ничего не сказал.

— Ты хоть сам-то понял, кого встретил?

Дардиолай приподнял бровь.

— Ты про Фидан сейчас?

— Вот дурень, — вновь скривился высокий старик, — про мальчишку я.

— Какого? — спросил Дардиолай.

— Не придуривайся. Реметалк всё тебе рассказал.

— Да… Был мальчишка. Бергей. Сын Сирма, вроде.

— Почему ты отпустил его?

— А что, не должен был? — огрызнулся Дардиолай, — мне недосуг было с ним возиться.

— Хотел дотянуться до «красношеего», — недовольно прошипел Залдас, — отомстить за глупого царька, который и себя сгубил, и всех людей своих.

— Да, хотел, — набычился Дардиолай, — и сейчас хочу.

— Хотеть ты будешь то, что я скажу! — повысил голос жрец.

— Э, нет, — покачал головой Збел, — тут ты не властен. Заставить что-то делать ты можешь, да. А вот желания мои своими подменить, это у тебя не выйдет.

— Да и не нужно. Повторяю, понял, что за парня встретил?

— Тогда нет, — признался Дардиолай, — заподозрил только. Потом понял. Да и то скорее смутно. Реметалк рассказал.

— Оправдание придумал?

— Нет, — вскинулся Збел, — даже если бы я сразу всё понял, то не взял бы его с собой. Говорю же, недосуг мне было с ним нянчиться! А он почти взрослый парень и не горел желанием идти со мной. Брыкался и огрызался.

— Пороли тебя мало в детстве, — прошипел Залдас.

— Зачем он тебе, отец?

— Болван! Каждый из вас важен!

— Но Бергей особенно? — предположил Дардиолай, — ты послал за ним Тзира и аж четырёх братьев. Я такой заботы ни о ком из нас не припомню.

— Потому как вы и не достойны её! — без тени усмешки заявил жрец.

— Даже я? — улыбнулся Дардиолай.

— Даже ты.

— Ты сам себе противоречишь. То все важны, то не достойны.

Збел помрачнел. Тут похоже, всё серьёзно. Старик и не думает шутить. «Даже ты». Это чем же пацан так ценен?

— Не он, — ответил на невысказанный вопрос Залдас, — а его младший брат. Хотя старший тоже очень важен.

— Чем?

— Посильнее тебя будет, когда вырастет.

— Вот как? — Дардиолай удивлённо приподнял бровь, — а младший стало быть…

— Сильнее всех, — ответил жрец, — вообще всех. Сильнее её…

Перед взором Збела вновь на мгновение возник образ обнаженной черноволосой женщины. Она смотрела на него с усмешкой.

— Кто они? Эти мальчишки.

— Он же тебе назвался. Они — сыновья Сирма.

— Я помню Сирма. Он был хорош, но он — обычный человек. Кто они?

— Внуки Талэ и Зейпирона, — ответил Залдас, — эта кровь пестовалась девять колен. И всё рассыпалось в прах.

— Из-за Декенея?

— Не только. Всё окончательно пошло через задницу, когда идиот Диурпаней вторгся в Мёзию.

— Всё же я не понимаю… — пробормотал Дардиолай, — если эти дети так важны, почему ты не приставил к ним надёжную охрану?

— Приставил! — рявкнул Залдас, помолчал, а потом добавил тише, — никогда, сын, не полагайся на других…

Дардиолай слышал эти слова от него не первый раз.

«Если хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам».

Увы, отец не мог себе позволить такую роскошь. В этом мощном высоком муже еле теплился огонёк жизни, которую в нём поддерживала гора. Он не мог её покинуть, будучи тяжко изранен в схватке с Декенеем, когда тот сверг старых богов гетов.

Сто пятьдесят лет назад.

Дардиолай знал это. Старик-чародей, живущий на земле несколько веков, не бессмертен, не всемогущ и не всеведущ.

Будто прочитав его мысли (а может так и было), Залдас сказал:

— Их должен был беречь ты, но тебе заморочил голову Децебал своими глупыми войнами.

Збел мрачно посмотрел на него.

— Глупыми?

Залдас пропустил его вопрос мимо ушей.

— Потом сгинул Искар. Всех разметала война. Последняя надежда у меня оставалась на Тзира. Что он сумеет вывести из Сармизегетузы внуков Зейпирона.

— Тзир — человек, — заметил Дардиолай.

Человек. Как это просто сказать, оказывается.

«Он всего лишь слабый человек. Человечишка».

А вот Реметалк такое бы сказал, не задумываясь. Да и другие… братья.

— Тзир — человек, — подтвердил Залдас, — он верен. Просто глуп. Как и Бицилис. Простой приказ они поняли… через задницу. Тзир притащил сюда толпу мальчишек, но не Бергея! Не смог уследить за одним сопляком! А Дарсу и вовсе бросил в Сармизегетузе! Воистину, эти тупоголовые кретины сполна заслужили все беды, что на них обрушились.

Дардиолай стиснул зубы.

— Тебе и правда нет дела до того, что станет с Дакией?

— А что с ней станет? — насмешливо спросил Залдас.

— Ну… — опешил Дардиолай, — вообще-то её поработят римляне. Нашу землю.

— Мне есть дело только до того, чтобы в час, когда всё вокруг рушится, сберечь силы, способные противостоять Змее. И твой долг в том, чтобы стать моими руками. А вовсе не в службе честолюбивому глупцу, уже потерявшему голову. Иди спать. Завтра ты едешь на поиски внуков Зейпирона.

— Ты уже послал пятерых. Мало?

— Они тебе в подмётки не годятся. Едешь ты. Это не обсуждается.

Дардиолай поднялся. Ему хотелось что-то сказать. Что-то значительное. Гордо вскинуть голову и храбро бросить: «Нет».

Он промолчал. Повернулся, шагнул к выходу. Остановился.

— Чего застыл? — прозвучал за спиной недовольный голос.

«Хорошая у Сусага дочка. Искусная».

Он ничего не сказал про Тармисару.

Хотя нет. Сказал.

«Всё зло от баб».

Дардиолай повернулся.

— Скажи, отец, — его голос дрогнул, — Дайна — моя дочь?

И в ответ непреклонное:

— Нет.

Дардиолай опустил голову. Вышел.

Залдас остался неподвижен. Долго так сидел.

Зашипели факелы, будто в них попало масло, затрепетало пламя от возникшего дуновения ветра. В дальнем углу мегарона за спиной Залдаса задвигались тени, там начал клубиться невесть откуда-то взявшийся туман. Он становился всё плотнее, тёк, закручивался в спираль и будто бы светился, мерцал.

— Радуйся, Аглай, — сказал Залдас, не поворачиваясь, — где шляпу потерял?

Из тумана выступила тонкая фигура. Молодой человек, в чёрном плаще, покрывавшем голову.

— Спешил очень. Ветром сдуло. Радуйся, братец.

— Не называй меня так.

— Извини, братец. Ты, стало быть, ныне не в полном, так сказать, составе? Извини, с глазами что-то.

— Приложи керикеон. Люди говорят, помогает.

— Непременно последую столь мудрому совету.

— Зачем пожаловал? — поморщился Залдас.

— Новости тебе рассказать, — молодой человек обошёл стол и бесцеремонно уселся на стул, который недавно занимал Дардиолай, — а то сидишь в своей норе и ничего не знаешь.

— Хорошие новости или плохие?

— Ну, как сказать. Наверное, хорошие.

— Говори, коли так.

— Отец решил, что хватит это всё терпеть и пора кончать с ал-Каумом. Не благодари, я знал, как ты будешь рад это услышать.

— Вот так внезапно решил? — хмыкнул Залдас.

— Ну почему? Тут Раббэль удачно протянул ноги, ну батюшка и объявил, что момент настал. Опять же здесь, у вас, всё закончилось.

— Не надорвётесь?

— После того, как ваших отпинали? — молодой человек широко улыбнулся, — думаю, нет.

— Ну, тогда боги в помощь.

Аглай хмыкнул.

— Ты и верно не в себе сегодня, братец. Прости, Залдас.

— А ты как-то чрезмерно возбуждён, Аглай. Не похож на себя. Никогда я не поверю, что ты спешил ко мне похвастаться.

Аглай помрачнел.

— В общем-то, ты прав. Траян ещё не покинул Дакию, а уже объявил новую провинцию, Арабию Петрейскую. Набатее конец. Но там какого-то Малику-самозванца провозгласили царём и без крови не обойдётся.

— Кого это остановит?

— Ты прав, точно не отца. Не получилось у Александра, получится у Траяна. С Душарой мы разберёмся. Вот только…

— Только ал-Каум не водит рати, — подхватил Залдас, — хоть и повелевает воинами.

— Да… — выдавил из себя Аглай. Было видно, что это слово далось ему с большим трудом.

— И змея жалит исподтишка…

Некоторое время они молчали. Залдас потянулся к кувшину и вновь наполнил чаши. Одну предложил гостю.

— Шай ал-Каум, пастырь народа, — проговорил Аглай, задумчиво катая вино по стенкам чаши, — добрый бог, который не пьёт вина…

— …и потому требует жертву кровью, — закончил Залдас, и внимательно посмотрел на гостя, — твой отец, Аглай, Наилучший и Величайший, получит ещё сотню-другую статуй, но нарушит равновесие, которое соблюдается уже несколько веков после смерти Александра.

— Что ты посоветуешь, Дважды Рождённый? — медленно проговорил Аглай, «Сияющий», юноша с жезлом, который обвивали две змеи, смотревших друг на друга.

Зимняя ночь спускалась на гору, ярко светились в темноте редкие костры. Дардиолай медленно брёл по склону. Под ногами скрипел снег, мороз заметно усиливался.

«Он сильнее всех. Вообще всех. Эта кровь пестовалась девять колен».

«Завтра ты едешь на поиски внуков Зейпирона. Это не обсуждается».

Вот бывают люди, стремительные мыслью, острые на язык. Некоторые и его таким считали. Он знал, что на самом деле это не так.

Какая уж тут стремительная мысль. Вот плёлся сейчас, сжимая зубы каждый раз, как спотыкался и опирался на больную ногу дабы удержать равновесие, а сам продолжал разговор с Залдасом.

Он знал — отец сейчас не слышит, хотя мог бы. На священной горе от него очень сложно закрыться, он царил в мыслях братьев, как полновластный господин у себя дома. Збелу каким-то образом, непостижимым для него самого, было дано несколько больше, чем остальным. Он мог бы скрыть от отца свои мысли, если бы очень захотел. Но сейчас дело в другом. Залдас закрылся сам. И наглухо. Это тоже необычно. На горе Дардиолай всегда ощущал присутствие жреца, а тут как отрезало. будто нет его вовсе.

Что-то происходило странное, но Збел о том не задумывался. Ему хватало собственных забот. Он продолжал мысленный разговор. В воображении получалось хорошо, слова находились быстро и были убедительными и разумными. Он легко отбивал доводы жреца.

Он знал, что если бы сейчас вернулся, то вся эта стройная, продуманная речь разбилась бы вдребезги об один только суровый взгляд.

«Это не обсуждается».

Он остановился посреди тропинки. Просто стоял и смотрел на жилища изгнанников, которые медленно погружались в сон. На гору спустилась ночная тишь и вдруг её разорвала песня. Незнакомый молодой голос. Пел он так грустно, будто прожил долгую жизнь, и ни единого счастливого дня не знал.

В древние времена, до царя Нумы Помпилия, обитатели Города на семи холмах и его окрестностей зимой прозябали в безвременье. После окончания десятого месяца, декабря, и до наступления весны упорядоченного счёта дней попросту не велось, месяцы не имели ни названий, ни номеров, то есть их вообще не существовало.

Зима, холода, Оркова жопа, короче. Чего там считать…

Даже Ромул-Квирин, отец основатель, воспринимал сей порядок установленным богами и потому единственно верным. Но второй царь Рима, Нума Помпилий, в великой мудрости своей обратил свой взор на этрусков и позаимствовал у них счёт времени. Так за декабрём стал следовать месяц Януса.

Но именно следовать. Месяцы Януса и Очищений, а также вводившийся время от времени Марцедоний завершали год, который начинался, как ему от пращуров завещано — в мартовские календы.

Однако Божественный Юлий, став пожизненным диктатором, безцеремонно попрал сей порядок вещей. Это ему посоветовал сделать египтянин Сосиген, весьма учёный муж, соратник царицы Клеопатры. Он указал Цезарю большие выгоды такого преобразования, а Гай Юлий, помимо точности, кою сулили александрийские астрономы, увидел возможность ещё и устранить, наконец, одно досадное недоразумение. Всё дело в том, что в минувшие века традиция вступления консулов в должность в один и тот же день многократно попиралась.

То сентябрьские иды, то октябрьские, декабрьские, мартовские, то секстильские календы. Ко времени диктатуры Цезаря уже больше ста лет этим днём являлись январские календы. Все эти даты, кроме мартовских ид выглядели несколько странно, ибо по именам консулов назывался весь год, а он начинался в месяце Марса. Вот Цезарь и перенёс его начало на первый день января.

Наступивший новый год, восемьсот пятьдесят девятый от основания Города, был назван по именам консулов Луция Лициния Суры и Квинта Сосия Сенециона. Оба они получили эту магистратуру вторично.

Закончилась претура Публия Адриана и согласно традиции ему назначили в управление пропреторскую провинцию, Паннонию. Однако новоиспечённый наместник вместо того, чтобы отбыть в её столицу, Аквинк, возглавил армию из двух легионов и шести вспомогательных когорт для зачистки севера от недобитых варваров. Легионы выступили из Апула в конце декабря и новый год Адриан встретил в походе.

Император задержался в Апуле на неделю и в январские ноны отбыл в Колонию Ульпию со своим другом, консулом Лицинием. Здесь он рассчитывал провести две или три нундины, завершая вместе с Децимом Скаврианом обустройство новой провинции, после чего намеревался отбыть, наконец, к тёплому морю, подальше от слепящих дакийских снегов, промозглых ветров, морозов и слякотных оттепелей.

Уже из Апула в Рим отправились несколько гонцов с обширными распоряжениями цезаря. А из Колонии Ульпии их помчалось ещё больше. Траян планировал грандиозный триумф и на время подготовки собирался задержаться в Иллирии.

Десятки чиновников-корникулариев составляли сотни распоряжений, постановлений, указов. Цезарь пожелал устроить не менее ста дней Игр. Потом в намерениях императора это число увеличилось до ста двадцати. Ланистам в Италии, Македонии, Иллирии предписывалось подготовить двадцать тысяч гладиаторов. Скакали гонцы в Германию с приказом ловить десятки медведей и волков. Рисковые мореплаватели, наплевав за зимние шторма спешили в Африку — оттуда требовалось не меньшее число львов. Все эти экспедиции очень щедро оплачивались.

Государственная казна ломилась от дакийского золота. Подсчитывались огромные трофеи. Некоторые из них засекречивались. Следуя приказу Траяна, Марциал обеспечивал брожение в народе слухов, будто в Дакии взято пятьсот тысяч рабов. Так оно было или нет, знали лишь особо приближенные к императору люди, да и то, даже его личный врач, Статилий Критон записал в своём дневнике это самое число.

Но даже если оно было далеко от истины, пленных всё равно оказалось столько, что цены на рабов безнадёжно обрушились.

Марциала император первоначально собирался взять с собой. «Путь чести» Весёлого Гая мог пойти в гору, но всё испортил проклятый ликантроп. Гай Целий убедительно доказал Траяну, что его не существует, а на следующий день тварь устроила бойню в кастелле бревков. Рассказы выживших не оставили никаких сомнений — это действовал не человек. Цезарь рассудил, что фрументарий, подверженный самоубеждению и подгонкой фактов под свои представления о реальном, вряд ли будет ему полезен.

Лициний Сура на это заметил, что вообще-то Марциал допустил редкий промах и предыдущая его служба вполне безупречна, так что он всё же заслуживает поощрения. Траян согласился. Действительно, в качестве трибуна Марциал будет ограничен в возможностях. Ликантропа нужно уничтожить, вот пусть Гай Целий и устраивает охоту уже в качестве главы фрументариев провинции. Для него собрали нумер из лучших бойцов нескольких легионов, а также эксплораторов. Паннонцев среди них не было, они зализывали раны. Кроме того, накануне отбытия император принёс щедрые жертвы Аполлону Ликоктону, «Убивающему волков».

Прибыв в Колонию Ульпию, Траян нашёл её в превосходном состоянии. Уже было построено множество кирпичных домов, а базилику успели отделать мрамором.

Свой официум наместник Децим Скавриан укомплектовал по большей части отставными легионерами, отобрав самых грамотных и способных. Набралось их больше двухсот человек. Седеющие ветераны сменили пилумы на письменные принадлежности и стали либрариями, актариями и корникулариями, пополнили ряды фрументариев и спекулаторов, кои занимались охраной правопорядка, сделались стационариями на почтовых станциях, уже построенных от Данубия до Колонии.

Цезарь остался доволен, пребывал в прекрасном расположении духа, много шутил. Не всегда удачно, хотя один только Сура отваживался высказать это императору в лицо.

Одной из самых несмешных шуток с точки зрения Адриана оказался указ о разделении Паннонии на две части — Верхнюю со столицей в Карнунте, и Нижнюю, главным городом которой стал Аквинк. Первая была объявлена проконсульской провинцией, а вторая пропреторской. Именно её и получил в управление Публий Элий. Рассчитывал он на целую, а досталась половина.

— Ничего, вторую половину мы тебе прямо в Аквинк пришлём, — сказал накануне отбытия легионов Теренций Гентиан.

И все засмеялись. Цезарь так и вовсе хохотал до упаду.

Адриан не смеялся. Под «второй половиной», разумеется, понималась Вибия Сабина, супруга Публия.

«Мы тебе пришлём».

«Мы».

Вот уже, значит, как.

Гентиан едет с цезарем в Рим, примет участие в триумфе. Марциал сообщил патрону — ходят разговоры, будто Траян обещал юнцу, что квестуру тот получит уже в наступающем году. В девятнадцать лет! К чему ждать двадцати семи? Для сего богатого достоинствами юноши цезарю ничего не жалко.

Адриан в бессилии скрипел зубами. Многочисленные знаки особого расположения императора к Гентиану его уже не просто настораживали. Они криком кричали: «Он наследник цезаря, а не ты!»

Траян бездетен и, верно, пойдёт путём Нервы, назначив наследника через усыновление. Адриан привык считать таковым себя. Он ближайший родственник Траяна. Ему благоволит супруга цезаря, Помпея Плотина. Именно она устроила его брак с Сабиной, внучатой племянницей Марка Ульпия. Траян обычно прислушивается к жене, но тут высказывал неудовольствие этим браком, хотя и согласился.

Чего он ждёт? Почему тянет с усыновлением?

— Выбирает наилучшего, — предположил Марциал.

— Это и ежу понятно, — мрачно буркнул Публий.

Здесь действительно всё ясно. А вот что делать — не очень.

Публий отчаянно старался проявить себя на войне и небезуспешно. Взял Красную Скалу, отличился и при Сармизегетузе, поспособствовал обнаружению спрятанных сокровищ. Много где преуспел, кругом молодец. Но все эти достижения цезарь, похоже, воспринимает, как само собой разумеющееся.

«Иди, Публий, добей Диурпанея».

В новом доме следует навести порядок. Вот тебе метла, Публий, избавься от мусора.

Конечно он пойдёт и добьёт. Никто не сомневается, что у него это не вызовет затруднений. Но в Рим поедет и примет участие в триумфе почему-то Гентиан. Общество которого так нравится цезарю. Вдобавок юнец ещё и станет квестором в попрание старых законов. Их, конечно, в прошлом попирали не раз, удивляться особо нечему, но всё же…

— Брось, Публий, — сказал Сура, когда Адриан проговорился, высказал своё раздражение, — ну ты же знаешь Марка, для друзей он сделает всё.

Да, для друзей всё. Для Суры, Скавриана, Квиета.

Адриан — не друг. Всего лишь родственник. Очень способный и исполнительный. Вот пусть исполняет.

Ну, право слово, разве можно сравнивать положение пропретора и девятнадцатилетнего квестора?

Конечно нет, о чём вы говорите. Просто немного подтолкнул сына старого друга по «пути чести». Совсем чуть-чуть. Самую малость.

— Вот увидишь, Луций, он так и консулом станет до тридцати.

— Ты слишком перенервничал, Публий, лучше пораньше ляг спать, завтра выступаешь. Поверь, нет тут ничего, за что следует переживать.

Ну да. «Мы тебе пришлём вторую половину».

С такими вот мрачными мыслями Публий Элий Адриан, легат-пропретор и выступил в поход.

— Ну что, мулы? Потопали, — проворчал Марк Леторий.

— Дадим просраться косматым катамитам! — оскалился Гней Прастина, взгромоздив на плечо фурку.

Он огляделся по сторонам и с досады сплюнул:

— Да чтоб тебя, трухлявый ты пень…

За его спиной скалился во всю свою варварскую пасть Баралир Колода, он же каким-то непостижимым образом Гай Валерий, сын Гая из трибы Папирия. С полностью собранной фуркой на плече.

— Ме-е-е-дленный Балабол, — протянул Колода.

— Да чтоб ты сдох.

— Ты говно жрал, — ещё шире заулыбался Баралир, — я твой матем драл.

— Я тебя сейчас убью, — мрачно пообещал Гней и шагнул вперёд, схватившись за меч.

— А ну прекратили! — рявкнул Леторий, — как дети малые.

— Туртурилла… — процедил Прастина.

Колода опять собрался раньше него. Гнея это бесило, он жаждал быть первым во всëм. Числился одним из лучших бойцов в легионе и таил зависть к Леторию, которого отличили должностью тессерария. Прастину не назначали и опционом, всë из-за скверного характера.

А тут ещё дремучий и косноязычный варвар, римский гражданин по чьему-то недосмотру, постоянно уделывал Балабола — мешки и посуду увязывал на палку с перекрестьем лучше всех. Ничего у него не болталось, не гремело, не перевешивало направо-налево.

А хуже всего дела всегда обстояли у Диогена, видать от его всегдашней рассеянности. То ремни где-то просрёт, то сухари у него в мешок не лезут. Ну или нож запихает так, что пока все мешочки не снимешь, и всë из них не вытряхнешь — не доберёшься.

Вот и в этот раз это горе луковое навязал на фурке какого-то ужаса, будто в первый раз в поход собрался, а не прослужил уже пять лет.

— Как ссать, так разуваться, — горестно вздохнул Леторий.

Молчаливый Пор посмотрел на этот позор, достойный сопливого тирона, не выдержал, палку отобрал и, как обычно, не сказав ни слова, всё подвесил, как надо. Сам он, как самый сильный, тащил ко всему прочему два кола для палисада лагеря.

И пошли они солнцем палимые, дождём мочимые. Ан нет, это не про нынешний марш. Теперича снежные заряды прямо в рожу.

— Говоят, догогу будеб стгоить, — поделился сплетней Авл Назика.

— В такой морозильник? — удивился Балабол, — брехня!

— Уж тебя-то не спросили, — усмехнулся Леторий.

— То-то и оно, что не спросят, а ты горбаться.

— Слыште, — подал голос Диоген, — а верно, что там на гору надо лезть?

— А сейчас мы чего делаем? — буркнул Балабол.

Колонна в этот момент действительно ползла вверх к перевалу уже больше часа и даже самые выносливые мечтали о привале.

— Да не, я слышал — там прямо отвесная стена в шестьсот футов. Правда, что ли?

— Понятия не имею, — отозвался Леторий, — тебе что за печаль?

— Ну а как мы на неё полезем?

— Каком кверху. Чтобы даков хитроумно с толку сбить, — невозмутимо заявил Балабол, — они же привыкли, что на них бошками вверх лезут, а тут жопы. Прикинь, как удивятся? Пока клювом щëлкать будут, мы их всех натянем. Стратигема!

— Я серьёзно.

— Да и я тоже. Помнишь, ты врал про царя Александра? Про крылатых воинов? Вот так и полезем. Главное руками почаще махать.

О том, как царь Александр, сын Филиппа, штурмовал Согдийскую скалу, Диоген вычитал в книге Птолемея, когда служил младшим либрарием в доме проконсула Тиберия Юлия Цельса, в Эфесе. Место было хлебным, книжным. Диоген долго его добивался, доказывая Цельсу, что он получше будет всяких там вольноотпущенников. Добился. Для него это была служба мечты, ибо Цельс уже много лет увлечённо собирал обширнейшую библиотеку. А особенно усиливала ощущение жизни будто на Островах Блаженных Юлия, дочка Цельса. С которой проконсул и застал Диогена в один прекрасный день. Корнелий пытался объяснить, что просто читал ей стихи, да вот незадача — как-то так получилось, что одежды на парочке не оказалось.

Пришлось Диогену бежать, скрываться. После некоторых мытарств он и подался в легионеры.

Впрочем, Корнелий отличался немалым везением. Несмотря на свою рассеянность, прошёл несколько серьёзных боёв и не получил ни царапины.

— К-как руками? — опешил бывший либрарий.

— Как в твоих байках.

— Так это же не взаправду было…

— Стало быть, врал?

— Нет, — замотал головой Корнелий, — то есть да. То есть нет. Они плащами махали! А лезли с верёвками, крюками там…

— Вот и мы так полезем.

— В каком смысле? — побледнел Диоген, — мне нельзя лезть. Я высоты боюсь! Сорвусь зараз, поминай, как звали!

— Не ссы, Дрочила, вспомянем в лучшем виде, — пообещал Балабол, — и памятник тебе отгрохаем.

— Вот тебе всё смехуёчки, а я, между прочим, совсем даже человек, а вовсе не белка, чтобы по скалам карабкаться!

— Бедки по дегевьям, — поправил Носач, отчаянно делая рожу кирпичом.

На Луция Корнелия было страшно смотреть. Вся кровь от лица отхлынула, будто эмпуза досуха высосала.

Балабол не выдержал и таки заржал.

— Эй! — окликнули сзади, — вы там чего?

— К Дрочиле пришла белочка! — отозвался Гней.

— А ну хватит болтать! — крикнул из головы колонны центурион.

На третий день похода впереди и верно показались высокие скалы. Очень высокие. Диоген с новой силой застучал зубами.

— Так что же, неужто обойти никак нельзя?

— Начальству виднее. Цезарь, вроде как хочет быстрее тут заканчивать.

— Да как же так?! Это ж дурость — вот так быком переть! Не может быть, чтобы обхода не было!

Диоген начал прощаться с товарищами, отчего вызвал новые взрывы хохота.

— Всё, Дрочила, составляй завещание!

— Что в мою пользу откажешь?

— Да чего с него взять? Он же не Визгуний Хрюкалон, так что тебе, Балабол, и макушки не достанется.

— С какого хера мне макушку?

— Сказано же: мальчишкам — пузырь, девчонкам — хвостик, задирам — макушку, а стряпчим и болтунам — язык.

— Гней больше болтун, чем задира, ему язык надо!

— Сдался мне его язык!

— В латрине будешь им жопу подтирать!

— Да чтоб вас всех Орк по пещерам гонял! — размазывал слёзы по щекам Диоген, — ублюдки! Ни капли сочувствия к человеку!

— Не ссы, скоро мы все от Орка побегаем.

— С чего это? Я тут подыхать не собираюсь.

— Так не в Байи же топаем. А ну, как варвары проворством удивят?

— Хер тебе в рыло! Я их сам удивлю! — хорохорился Балабол.

— Верно говоришь! За два года они нас не удивили, с чего бы сейчас-то?

Когда колонна подошла ближе, оказалось, что между скалами есть узкий проход.

Корнелий, его увидев, просиял.

— Так тут пройти можно, парни! Поживём ещё!

— Пегедумал помигать? — усмехнулся Назика.

— Так я же думал, что скалы, а оно-то вон как! Это ж совсем другое дело!

Прежде, чем лезть в ущелье, Адриан приказал встать лагерем. В четырёх милях к востоку от прохода располагался варварский городок Потаисса, окружённый примитивными укреплениями — невысоким валом и частоколом. Взяли его без боя.

Адриан оценил местность. Неподалёку обнаружились удобно расположенные каменоломни, заброшенные вот совсем недавно, из-за войны. Легат распорядился построить здесь кастелл, пока что деревянный, но в будущем каменный, а также дорогу на Апул. Для этого он оставил здесь одну из когорт ауксиллариев, испанскую. Собственно, все вспомогательные когорты он и взял именно для такой работы. С Диурпанеем Публий намеревался разделаться силами одних только легионов. Ну и конницы. Возглавляла римскую колонну Первая Веспасианова ала дарданов, а замыкала Первая Паннонская тысячная ала катафрактариев.

Вторую Паннонскую, получившую почётный титул «Старейшей», он брать не стал. Лучшие её бойцы пострадали в кастелле бревков, отчего остальные пребывали в подавленном настроении. Публий Элий приказал им готовиться к возвращению в Аквинк.

Испанцы начали строить крепость и на заготовках леса на них напали варвары, убили нескольких солдат. Адриан, который всё ещё находился в Потаиссе, тут же устроил карательную экспедицию. Сжёг несколько окрестных деревень. Пленных велел не брать. Не хотел себя обременять. Рабы теперь не представляли ценности. Потому римляне вырезали всех варваров, от мала до велика. После чего отправились дальше. Прошли ущелье и двинулись в сторону дакийского города Напока.

Здесь Публий тоже велел построить крепость и выделил две когорты, потому как к северу от хребта, который римляне миновали, пройдя ущелье, обнаружилось куда больше поселений даков и их родичей — костобоков.

В Напоке легионы провели неделю, занимаясь обеспечением безопасности своего тыла и дороги (то есть вырезали всё, до чего дотянулись), а потом выступили дальше на север к городу Поролисс, где по сообщениям разведчиков и собрались последние организованные силы даков под началом старика Диурпанея, бывшего царя и родного дяди Децебала.

Хриплую радость чëрных вестников людского горя Дардиолай услышал ещё утром, когда петлял по молодому ельнику в поисках пропавшей тропы. Накануне прошëл снегопад, столь обильный, что лошади местами проваливались по брюхо.

«Может так даже хорошо. Задержит легионы».

Впрочем, эту мысль он сам и отмëл. Ничего их не задержит. Пустят вперёд конницу, она и притопчет снежную целину для «мулов Мария».

Деметрий говорил, что у них будет две алы. Одна тысячная. Паннонские катафрактарии. Мало приятного с ними повстречаться, хотя они послабее будут сарматских.

У Сусага его лучшие воины не только сами в чешуе сражались, но и коней в неё обряжали. А ведь жутко дорог в степи такой доспех. Собственные-то оружейники сарматов, из тех, что научились его собирать, делают немного. Больше у понтийских эллинов покупается. Чаще чешуйки пилят из конских копыт или и вовсе из вываренной кожи делают. А богатым римлянам чего бы не превратить своих воинов в стальные статуи?

Но нет. До конских панцирей римляне пока что не раскачались. А потому словечко особое изобрели — катафрактарии. Вроде как неправильные катафракты. Ущербные, самую малость.

С незапамятных времён квириты славились тем, что не бронзовели в обычаях, завещанных от прадедов, а потому единственно верных, но охотно перенимали всё, что считали ценным у соседей, а также тех, кого уже покорили, или ещё не успели. Как начались первые встречи с тяжёлой степной конницей, так пришло осознание — такая же нужна. Но всё же одним днём это не делается. Каждому овощу — свой срок. Что-то быстро зреет, а что-то нет.

Стало быть, одной тяжёлой конницы тысяча. И ещё лёгкая. И пешие ауксилии. И два легиона. Всего-то. Траян, как видно, войско Диурпанея и Вежины серьёзным не счёл. Под рукой императора на берегах Данубия собрано семнадцать легионов, но ныне большая часть их уже покидали Дакию.

По словам Реметалка и Деметрия, во многом сошедшихся, у Диурпанея сил хорошо, если вполовину наберётся даже от этих двух легионов. Все царские рати не справились, чего теперь надеяться на горстку оставшихся? Что они смогут? Только добыть славную смерть в безнадёжном сражении.

Такие мысли неизменно нагоняли тоску. Ну разве можно с ними тягаться?

А что же тогда делать? Просто от отчаяния руки на себя наложить? Может и верно заявиться в Напоку во всей, так сказать, красе? Напоследок вдосталь насладиться зрелищем, как «красношеие» станут откладывать горы кирпичей из собственного жидкого дерьма?

Это, конечно, хорошо, но досадно, что будут потом похваляться убийством оборотня. Всё равно убьют, сколько бы он их не положил. Ведь не бог же.

Лучше принести хоть капельку пользы. Предупредить. И чью-то жизнь этим спасти. Потому следовало поспешать.

Римлян Дардиолай возле Напоки догнал. Очень любезно они его подождали, а то, как бы не спешил, не успел бы на зарубу. Осталось бы бродить по смертному полю и кусать локти.

В городок он, конечно, не пошёл. Всё же пара легионов маленько посильнее будут, чем неполная центурия в кастелле бревков.

По всей округе шныряли разъезды эксплораторов, так что далее пришлось переться всякими оленьими тропами, с трудом пробираясь по сугробам.

Овёс, коим его снабдили братья, лошади почти доели. Необходимо было поторапливаться в Поролисс, а не очень-то просто это сделать. До него уже рукой подать, но это римлянам, которые, вот же ублюдки, не спешат. А Збелу приходилось двигаться кружным путём.

Утром он услышал близкое воронье карканье, от которого в ледяных тисках сжалось сердце — до чего ясная картина перед глазами сразу возникла.

Солнце проползло только полпути до своего зимнего зенита, когда Дардиолай, взобравшись на очередную гряду, различил вдалеке огромный прямоугольник — римский лагерь.

Чуть поверни голову — а вот ещё стены.

Поролисс, город костобоков.

Потянуло гарью. Пока Дардиолай спускался в долину, он живо нарисовал себе картину, созерцания которой не пожелал бы и врагу.

…То был не хутор, а большое село, наверное зажиточное. Достигнув первых домов, Дардиолай, заскрежетал зубами, стирая их до корней от гнева и бессилия. А ещё от злости на собственную память, некстати подсунувшую воспоминание о подобной беде. Вот только случилась она в Мёзии, куда его занесло с восточными соседями четыре года назад.

Та же картина — сизый дым над остывающим пепелищем. Кровь на снегу. Красное на белом.

И трупы. Десятки тел. Мужчины, в основном старики. Женщины и дети.

Было, впрочем, отличие. Там, в Мёзии, бастарны с роксоланами разгулялись. Немногих женщин просто убили — над большинством покуражились всласть прежде, чем прикончить.

Роксоланы потом душевными муками не терзались. Ведь трахнуть как можно больше римских баб, когда по трое одну держат — то великая доблесть и отвага.

А вот ему лица этих женщин долго являлись по ночам, хотя он-то никого не насиловал. Просто числил себя союзником этих… варваров. Сам не заметил, как вылезло это римское словечко. Захотелось забыться и отгородиться от товарищей по оружию.

Он потом рассказал об этом Залдасу, и отец заявил:

«Ты посмотрел на них глазами римлян. Это тоже полезно».

Но прошло четыре года и теперь уже следовало пилить себя за то, что некогда преисполнился сочувствием к врагам. Ведь так?

Нет, не так. Для его мести достаточно мужчин с красными шарфами на шеях. На их женщин и детей он не поднял бы руки и теперь, даже после всего того, что видел не в какой-то там Мёзии, а в собственном доме.

Бастарны, роксоланы и, надо быть честным с самим собой, даки тоже, в набеге не гнушались насилием. Здесь же такого не было.

Римляне никого не мучили, не калечили. Не щадили.

Он стоял посреди села, держал в поводу своих лошадей и скользил взглядом по окоченевшим телам.

Дети на красном снегу. Он смотрел на них, а видел других. Тех, что играли в «гибель Сармизегетузы».

Тела никто не стал убирать. Собак перебили вместе с людьми, скотину угнали.

Взгляд его натолкнулся на покосившуюся телегу. Он обошёл её кругом. Рядом со сломанным колесом лицом вниз лежала толстая женщина. Неподалёку худой мужчина. Его кишки тянулись по снегу на несколько шагов.

Дардиолай посмотрел на борт телеги и прочитал надпись:

«FRATRES·MARCELLI·CORNVA·ET·VNGVLA»

Вот так.

Поверх кто-то размашисто написал кровью:

«BARBARORVM·SPECVLATOR»

Шпион варваров, значит.

Эх, если бы он тогда, в канабе, проявил чуть больше наблюдательности и смекалки… Кто знает, как бы всё обернулось и для него, и для этих людей…

Дардиолай заметил движение и напрягся. В нескольких шагах, обнимая мёртвую девочку, на коленях стоял человек. Он монотонно покачивался, будто баюкая ребёнка, и Збела даже не заметил. Дардиолай подошёл ближе и обнаружил ещё двоих, отрешённо бродивших среди тел.

Селяне с дрекольем.

— Кто ты? — спросил один из них, повернув в его сторону самодельное копьё.

— Люди зовут Дардиолаем.

— Как? — раздался голос за спиной, — Дардиолай? С Когайонона?

Збел обернулся. Движение сзади он почувствовал, совсем уж врасплох не застали, но всё же отреагировал медленно. Не надо бы до такого доводить.

— Он самый.

Позади него стояли ещё трое. Двое из них — коматы, а тот, кто его окликнул, оказался непростым. Явно из «носящих шапки». Одет очень добротно. Несколько вышитых рубах, одна поверх другой, для тепла. Хороший плащ. При мече. На груди, на длинном ремне висел шлем.

Дардиолай мотнул головой в сторону человека с мёртвой девочкой.

— Ваш?

— Ага, — ответил пилеат, — это Рес, он местный. Мы дней десять сюда добирались. Он нёсся, как в жопу ужаленный.

«И не успел. А если бы успел, что бы изменилось?»

Тон пилеата Дардиолаю не понравился. Какой-то он неуместно жизнерадостный.

Тот приблизился и протянул руку.

— Люди говорят, будто меня зовут Котис Хват из Буридавы и добавляют ещё, что отец мой — Оролес Долгий.

Хотя речи пилеата Дардиолаю совсем не понравились, он всё же сцепил с ним предплечья. При этом не удержался от вопроса:

— Почему же твоего почтенного родителя прозвали Долгим?

— С бабами дольше всех мог, — расплылся в улыбке Хват.

Ручища у него, что надо, в плечах широк, Збела на полголовы выше.

Дардиолай хмыкнул и перевёл было взгляд на коматов, да Котис не дал ему отвлечься:

— Что же ты, про батюшку спросил, а про сына не стал?

Дардиолай смерил его взглядом. Такая порода людская его неизменно раздражала. Сразу было видно — парень этот привязчивый. Весельчак и балагур, к месту и нет. В иное время Збел бы посторонился его. Просто, чтобы не замараться, ибо по-другому с такими людьми водиться как-то не выходило. Но ныне он позарез жаждал ощущать себя частью чего-то целого, деревом в лесу. Так хотелось позабыть это тягостное чувство одиночества, особенно в толпе. Потому он вполне дружелюбно заявил:

— Да сразу видно, что ты Хват.

Котис приосанился, обернулся на пришедших с ним и гордо заявил:

— Слыхали? Не зря про Молнию молва идёт! Язык, что клинок и глаз, как у орла!

— А правда, будто он оборотень? — поинтересовался у пожилого комата другой, совсем ещё мальчишка.

— Да не, враньё, — ответил тот, — но бошки рубит знатно.

Один из коматов потянул Дардиолая за рукав и шепнул на ухо:

— Долгий-то вовсе не поэтому.

— А почему же?

— Да жена его как-то бабам плакалась, что муженёк совсем замучил, каждую ночь подолгу ёрзает, а вставить не может. Бессильный был по этой части. Оттого злился и колотил её едва не смертным боем. Лапа-то, что твой молот.

— Как же тогда он сына заделал? — удивился Дардиолай.

— Ведьма ему присоветовала натереть травкой одной, но он перестарался. Его потом прозвали Оролес Столпник.

— Это кто тут на моего батюшку рот свой поганый растопырил? — повысил голос Котис.

— Молчу-молчу.

— Ты-то как здесь оказался, Збел? — вновь повернулся к нему Котис.

Дардиолай рта открыть не успел, но Хват вовсе не собирался его слушать и тут же затрещал про себя, добавляя и о коматах.

— Мы-то к Диурпанею идём.

— И много вас таких?

— Ну, не сказать, что, прям, как листьев на дереве, но хватает.

— Коли так, помогайте. Похоронить их надо.

Он привязал лошадей и принялся затаскивать тела в дом, что почти не пострадал от огня. Ему назначили долю — стать погребальным костром. Коматы помогали, а Хват больше языком чесал.

Вскоре и этот дом запылал.

— Эй, гляньте! — раздался предостерегающий голос пожилого.

В деревню въехали пятеро всадников. У одного из них к четырёхрогому галатскому седлу была подвешена рыболовная сеть. А в ней четыре человеческих головы.

— Кто такие? — сурово спросил первый всадник.

За всех отозвался резкий, как понос Хват.

— Свои. Идём к царю Диурпанею, «красношеих» бить.

— А мы из драгоны Пиепора, — представились всадники.

— Это римляне? — спросил Дардиолай, указав на головы.

— Кто же ещё? Разъезд размотали. Вы, добрые люди, коли идёте в Поролисс, так давайте с нами.

До городка оставалось совсем немного и вскоре Дардиолай увидел деревянные стены, над которыми возвышался трёхэтажный бурион. Размерами Поролисс похвастаться не мог, хотя местные костобоки звали его царским городом. Здесь жил их царь Сабитуй.

Снаружи пестрели сотни шатров и палаток, расставленных, как боги на душу положат, безо всяких понятий о ровных линиях. Чай не римляне.

Народу там сновало — не сосчитать. Дымились костры, запахи съестного пробудили пустые животы путников. Лаяли собаки. Блеяли овцы. Их тут целое стадо на прокорм рати нагнали. С одного конца лагеря лилась, пересиливая шум, заунывно-гнусавая песня гайды. Её поддерживало несколько пьяных голосов.

— Как бы нам к вам прибиться? — словно муха на мёд присел на уши всадникам Хват, — про Пиепора я немало наслышан, что и воин он могучий и вождь разумный. Да и мы не из последних. Слыхал же про Молнию?

— Ну, незнай. У нас драгона конная, а у тебя, мил человек, есть ли лошадков?

Котис таким вопросом опечалился, но тут же пристал к Дардиолаю с пространными разговорами о том, как Залмоксис завещал добро с ближним делить.

— Не корысти ж ради, а богоугодного дела для. Особливо с побратимами плечом к плечу.

О как. Мы уже и побратимы.

Збел ехал себе шагом и усмехался. Они добрались до выстроенных дугой телег. Над ними развевалось знамя — волкоглавый дракон. Человек десять стояли тут в доспехах и при оружии. И даже тайное слово спросили. Дардиолай отметил, что усилия Децебала, пытавшегося своё войско обустроить по римскому образцу, не пропали втуне, хотя довершить начатое царь не успел.

Слово знали всадники.

— А если бы я один был, да не ответил? — спросил у стражей Збел, — не пропустили бы?

— Ну а вдруг ты подсыл? Захочешь злодейски кашу всему войску отравить.

— Стало быть, как я, по одному, народ сюда не приходит?

— Да по-всякому собираются, уж больше месяца. И по одному, и целыми родами. Драгонарии если надо, побеседуют. Парочку лазутчиков уже на кол посадили. Строго у нас.

Дардиолай огляделся, строгости, однако, пока что не увидел. Да, не римский лагерь. Не успел всё же царь второй Рим в Дакии построить. С легионами и акведуками. Ему бы лет двадцать мира…

У самого тележного заграждения Дардиолай спешился.

— Ну так что, Збел? — спросил Котис, — к Пиепору вместе?

— Слушай-ка, дружище Хват. А давай-ка ты наших лошадей на постой устроишь, да и нас самих куда-нибудь приткнёшь? Чтобы, значит, пожрать нашлось, да голову уронить. Тогда и рубить «красношеих» поскачешь. А я пока пройдусь тут. Надо бы мне больших людей повидать, весточку кое от кого доставить. Может даже отблагодарят посланника.

— Да я в лучшем виде! — радостно пообещал Котис и будто ветром его сдуло.

Обеих лошадок со всей поклажей увёл.

Дардиолай посмотрел ему вслед и подумал, что если Хват окажется вором злодейским, то в душе ничего не шевельнётся. Прошло время, когда следовало печься о вещах и припасах, без которых не выжить. Фалькс при нём, остальное уже не важно.

Римляне, как видно, встали лагерем где-то неподалёку. Вся округа перепахана копытами тысяч коней, а следов калцей и вовсе не сосчитать. Не раз на вершинах холмов возникали всадники.

Их больше, выжидать не будут. Стало быть, со дня на день, да как бы не завтра сражение, в котором всё решится.

И скорее всего закончится. Иллюзий он не питал. Римляне сильнее. У даков видел один путь не очевидно гибельный, и даже призрачную надежду сулящий — устроить «красношеим» сарматскую войну. Он бы так и поступил. А вот что у Диурпанея и Вежины на уме?

Збел шёл по лагерю, смотрел на лица людей. Разные они. Попадались суровые, сосредоточенные. Хватало и беспечных, много, где смех гремел. Да и у него самого улыбка на устах. Занятное, видать, зрелище. Идёт и лыбится невесть чему, будто безумец, богами то ли обиженный, то ли благословлённый.

А чего не улыбаться? Ныне всё стало очень простым и понятным. Люди шутками да прибаутками страх гонят. Даже знание, что там, за порогом смерти жизнь другая, вечная, не очень тут помогает. Не всякому. А уж ему-то, взращённому речами Залдаса, и подавно.

Что там, за краем? Неизвестность. Только Нотис оттуда возвращался. И Залмоксис, лже-бог.

В Поролиссе собрались далеко не одни даки. Земля эта принадлежала костобокам. Их тут не меньше половины от всего войска, это Збел безо всякого счёта видел. Они — родичи близкие, но всё равно иные. Узоры родовые на рубахах и плащах сходные с народом волков, но всё же говорящие: «наш уклад иной».

Таковы были и буры, что некогда прислали Траяну послание на шляпке огромного гриба.

Свои, да не совсем. Двоюродные. Однако тоже пришли биться. Видать есть у них ещё люди умные, понимающие: «сегодня даки, завтра — мы».

Приметил Дардиолай и вовсе чужих. Много.

В пёстрых клетчатых плащах, высокие, светловолосые и рыжие, они красовались длинными висячими усами. Держались наособицу.

Тевриски.

Некогда их в этом краю было, как листьев на деревьях. Вместе с тектосагами они на Македонию ходили и даже земли за проливами себе отхватили. Галатию. Сильны были. Пока полтора века назад Буребиста не вздумал пределы царства своего расширить. Тогда он и дал им укорот на реке Парис, что стала могилой их войску, а также союзным бойям во главе с ригом Критосиром.

Буребисту тогда прозвали Кельтоктоном — «убийцей кельтов». А землю к западу от Дакии — «пустыней бойев».

Но всё же великий царь племена эти под корень не свёл, хотя похвалялся. Ещё живут бойи и севернее, в Бойохеме и дальше к западу, в Байяваре. И тевриски совсем не сгинули, хотя число их сильно уменьшилось и к деяниям, подобным великому галатскому нашествию на Элладу они более не способны.

Сидят по редким гнёздам, и чаще воюют за чужие интересы, как наёмники.

Одним из таковых вождей-нанимателей и был тарабост Вежина. Водил он с теврисками дружбу с юности, кровь смешал с ригом Дейотаром. Потому и приключилась давным-давно у него распря с Диегом, братом Децебала. Оттого и не знал Дардиолай, воин Диега, как его тут встретят. Впрочем, на сей счёт имелась у него подмога от матери Вежины. Вот сколь мудра старуха. По глазам людей будто в книге читает.

Дардиолай, однако, взирал на теврисков недружелюбно. Те заметили это, всё больше их оборачивалось ему вслед.

Он расспрашивал людей, где найти вождей, ему подсказали и покуда он пробирался меж шатров, усатых вокруг попадалось всё больше. Выходит, вожди себя чужаками окружили. Н-да…

И вот когда Збел нырнул в эти невесёлые мысли, случилось и вовсе вопиющее.

Он натолкнулся на высоченного рыжего мужа, с длиннющими висячими усами конечно же. Голову его покрывала волчья шкура. Оскаленная пасть над бровями, прямо как у римского сигнифера.

Дардиолай остановился.

Вот ничего себе. Один из llofrudd blaidd? Багауд, тайный воин из бойев, в свите Вежины? Под знаменем волка-дракона убийца волков? Сынок Герганы совсем умом тронулся, с этими водиться?

Это ж непримиримые. Багауды, ночные воины. Они потому и носят волчьи шкуры, чтобы даков позлить. Намекают — вот, что с вами будет. И всё, что Кельтоктон ваш отнял, мы назад заберём.

Термином «багауд» с конца II века называли участников антиримских восстаний в северо-западной Галлии. Фактически им называли партизан. Возможно, он происходит от кельтских слов «борьба» и «сброд». Мы допустили, что он мог применяться и раньше.

Багауд прошёл мимо. Дардиолай посмотрел ему вслед. Тот взгляд почувствовал. Остановился. Обернулся.

Некоторое время они глядели друг на друга, будто в сцепке клинками давили, и никто не мог пересилить.

Дардиолай, так и не сказав ни слова, и не отводя взгляда, сплюнул. Багауду это не понравилось

— Beth wyt ti, anfarwol? — процедил он, явно вопросительно, и добавил, — mab ast.

— И чего ты там лаешь? — спросил Збел, который ни слова не понял, — а ну-ка шкуру сними!

В другое время и ином месте Дардиолай, глядя на себя со стороны только бы головой покачал неодобрительно. К чему так безрассудно нарываться? Однако сейчас на душе вдруг стало легко и весело. Странное чувство. В самом деле, не всё ли равно, сигнифер с волчьей шкурой на башке или вот это… чучело?

«Со всех сторон Дакию обложили, ублюдки…»

Сердце забилось чаще, предчувствуя драку.

— Byddwch chi’n bwyta’ch llygaid nawr! — прорычал багауд и потянул из ножен меч.

Длинный клинок, но покороче, чем в те годы, когда Буребиста гонял бойев. Збел те мечи видел не раз в царских бурионах, как дорогие трофеи. Ныне усатые измельчали. Клинок с римскую спату. Может на пять пальцев длиннее.

— Ясно.

Дардиолай снял через голову перевязь с фальксом и тоже обнажил его.

— На этом языке поговорим?

— Эй, вы чего? — окликнул их кто-то из даков.

Раздались ещё крики. Противники не обратили на них внимания.

Багауд перехватил меч двумя руками. Рукоять для этого неудобная, короткая, но ему, видать, нормально.

— Gweddïa ar dy dduwiau!

— Шкуру ты снимешь, — спокойно предрёк Дардиолай.

Он атаковал первым. Багауд принял фалькс серединой клинка, но больше ничего сделать не успел — Збел стремительным броском приблизился вплотную, подсёк ему ногу коленом, захватил руку, и, давя локтем в кадык, уронил «убийцу волков» на снег. Меч тот выронил.

Дардиолай сорвал с него волчью шкуру и выпустил противника из захвата. Отступил на несколько шагов.

По опыту знал — если не дурак — продолжения не будет.

Багауд оторопело вращал глазами. Сел на задницу и пошарил по снегу в поисках меча. Нащупал. Дардиолай терпеливо ждал.

У бойя глаза будто кровью налились. Боковым зрением Збел уловил — вокруг стремительно собирались зрители. Среди них не только даки и костобоки — полно усатых и все в рукояти мечей вцепились.

Багауд, глухо рыча, поднялся на ноги. Вновь взял меч на изготовку.

«Стало быть, дурак».

Противник вскинул меч над головой и бросился в атаку. На неопытного это произвело бы впечатление.

Дардиолай вписался в его движение и закрутил так, что длинный меч полетел в одну сторону, а багауд в другую кувырком.

Ещё несколько клинков покинули ножны. Сразу трое llofrudd blaidd на своём лающем языке поделились некими предположениями о будущем Збела, но у того на сей счёт имелось иное мнение.

— Ну что? По одному или все сразу? Вместе-то друг другу мешать будете.

Начали по одному, видать вместе им претило. Збел, оправдывая своё прозвище, двигался столь стремительно, что зрители не успевали разглядеть, почему бойи падают, лишившись оружия.

Дардиолай думал — начать ли уже их резать, или всё же угомонятся? Догадывался — вряд ли уймутся. Придётся окропить снежок красненьким. Скверно это может кончиться для всех и общего дела.

Но ведь сам же напросился. Кто тут дурень, могучий задним умом?

Он сорвал ещё одну шкуру и отбросил в сторону. Рукоятью фалькса выбил прыткому бойю несколько зубов.

Наконец, у очередного «убийцы» хрустнула рука. Тот заорал.

«Вот самое время прибыть начальству. Иначе и впрямь до крови дотанцуем».

— Дардиолай! — прогремел старческий, но всё ещё зычный голос, привыкший повелевать.

Подскочило несколько человек и всех возмутителей спокойствия схватили за руки. Збел не сопротивлялся, хотя рисковал, что свои его удержат крепче, чем этих.

— А ну прекратить!

Он повернул голову. Так и есть. Диурпаней, брат Скорило. Дядька великого царя Децебала и сам дважды царь. А из-за спины его выступил ещё один тарабост.

— Говорил я Децебалу — говно ты, а не посол, — прошипел Вежина.

— Это почему же? — спокойно спросил Збел.

— Ты что творишь? Ты на кого руку поднял? Мы из кожи вон лезем, союз против «красношеих» собирая, а ты всё в одночасье порушить взялся? С роксоланами также «говорил»?

— Это что ли наши союзнички?! — Дардиолай, повысив голос, кивнул в сторону «убийц волков», — да с такими нам и врагов никаких не надо!

— Ты это на что намекаешь, мерзавец? — раздался незнакомый голос.

К Збелу приблизился один из усачей, одетый богаче остальных. На клетчатом плаще узорчатая фибула, на шее витая гривна-торквес, на руках браслеты. Всё из золота. А на голове конический шлем с навершием в виде летящего орла, что, чуть опустив крылья, хищно нацелился на добычу.

Риг Дейотар, вождь теврисков. Дардиолай понял это, хотя ни разу прежде его не видел.

Вежина придержал Дейотара.

— Брат, остынь, мы разберёмся, я всё улажу.

— Ведите смутьяна в бурион, — распорядился Диурпаней.

— Вежина! — крикнул Збел, когда его потащили прочь, — а у меня для тебя письмо! Пляши!

— Чего ты там несёшь? — раздражённо поинтересовался тарабост, — какое ещё письмо? От кого?

— От твоей почтенной и многомудрой матушки, дайте боги ей долгих лет здравия! Вот совершенно искренне того желаю! На-ка вот, почитай!

С этими словами Дардиолай без всякой видимой натуги стряхнул двоих державших его за руки даков, сунул ладонь за пазуху и извлёк свёрнутый в трубочку лоскут кожи.

— Что это? — никак не желал соображать Вежина.

— Да письмо же. Бери.

Тарабост принял послание Герганы. Развернул.

Дардиолай посмотрел на хватавших его царских слуг, что теперь сидели на земле, потирая руки.

— Ну, чего расселись, бездельники? Вам что царь велел? Ведите!

— Ну вот что мне с тобой делать? — устало проговорил Диурпаней, — наказать? Так наши взбунтуются. Как же, сам Збел… Разве можно его в яму сажать? Простить? Это значит с Дейотаром разосраться. Уйдëт, только его и видели. А у него больше тысячи мечей. В нашем положении — не хрен собачий.

— Чем вы его соблазнили? — спросил Дардиолай.

— Да только одним и можно было. Пообещали, что при успехе получит назад земли, которые Буребиста у них отобрал.

— Да вы что, совсем всякий стыд потеряли?! — закипел Дардиолай.

— Может чего лучше предложишь? — повысил голос Диурпаней.

Збел заткнулся.

— Не в нашем положении торг устраивать, — уже тише сказал царь.

— Племянник твой не стал бы земли разбазаривать, — буркнул Дардиолай.

— Ну и где он сейчас, — племянник мой?

Дардиолай не ответил.

Хлопнула дверь и в покои, где сейчас сидели царь и воин вошёл ещё один человек. На вид ему стоило дать лет сорок. Крепкий, чернобородый. В белой накидке. Она открывала спину и грудь, и свисала длинными полами по бокам. На голове шапка с золотым витым ободком.

То был царь костобоков Сабитуй, зять Децебала.

Дардиолай сдержанно ему поклонился. Сабитуй подошёл к Диурпанею и сел рядом с ним. Старик вообще-то занимал его кресло, срубленное из дуба и украшенное причудливой резьбой. Однако на это возражений хозяина Поролисса не последовало, он подчинялся царю Дакии.

— Здравствуй, Збел. Наделал ты шороху. Снаружи будто море волнуется. Тевриски крови твоей требуют, а наши вот только что о тебе прознали и за серпы схватились.

Дардиолай прикусил губу.

— Смекаешь, чего натворил? — спросил царь, — чем думал-то, дурень?

— Тем, что нельзя с бойями водиться, ежели ты из народа волков, — буркнул Дардиолай.

— Ладно, — сказал царь, — Вежина пообещал уладить, вот пусть ответит за слова. По правде-то, мне тоже без радости тут усатых видеть. Просто выхода у нас нет. Когда один враг за горло держит и никак не вырваться — с другими мирись.

— Откуда прибыл, Збел? — спросил Сабитуй, — что видел?

— С роксоланами, как вижу, не вышло? — добавил Диурпаней.

— Не вышло, — негромко ответил Дардиолай, — а прибыл я с Когайонона. До того побывал в Апуле. Довелось мне взять языка, потому о том, что там творится известно мне немало.

— Поведай, — велел царь.

— Для начала тебе хочу кое-что сказать, достойнейший Сабитуй, — повернулся Дардиолай к костобоку, — известно мне, что дети твои живы.

Сабитуй резко встал и шагнул навстречу воину.

— Продолжай, не томи.

— В плену они, у Траяна в Апуле. Я видел их своими глазами. От языка узнал, что вроде как вредить им цезарь не намерен, однако останутся ли они в Дакии или будут увезены — мне неизвестно.

На лице Сабитуя за миг отразилась целая буря переживаемых чувств. Он опустил голову и вернулся в кресло. Сгорбился и прикрыл глаза ладонью, опëршись о подлокотник.

— Ещё что знаешь? — спросил царь.

Дардиолай повёл долгую речь, рассказывая то, что выведал у Деметрия — какой легион, где сейчас стоит, какие останутся, а какие уйдут, и что вообще римляне намерены в Дакии устроить.

Цари не перебивали. Мрачнели с каждым словом всë больше.

— …В общем, если они в Потаиссе и Напоке оставили по когорте, то здесь у них примерно две-три тысячи ауксиллариев и два легиона, Первый и Пятый.

Цари переглянулись.

— Н-да… — только и сказал Диурпаней.

Сабитуй снова вскочил, прошёлся по покоям взад-вперёд.

Старый царь некоторое время следил за его хождениями, а потом с раздражением сказал:

— Да не мельтеши ты! Без тебя тошно!

Сабитуй повернулся к нему:

— Но не могут же они быть в полном составе? После стольких месяцев драки! Да их в одной только Сармизегетузе наши знатно проредили!

— И в Близнецах, и Красной Скале, — кивнул Дардиолай, — Скалу как раз Первый штурмовал. Публий Адриан.

— Вот! — поднял палец вверх Сабитуй.

— Траян не послал бы против нас сильно битых, — возразил Диурпаней, — по меньшей мере пополнил бы людьми. А эти два легиона — из самых опытных. Ветеранские.

Это была чистая правда. По части самых обтëсанных в войнах с даками с этими двумя могли соперничать лишь Седьмой и Тринадцатый.

Вновь хлопнула дверь. На пороге возник Вежина.

— Ну, что там? — спросил царь.

— Хорошо хоть, не убил никого, — буркнул Вежина.

Он прошёл к столу, дотянулся до кувшина, налил вина в серебряную чашу и выпил залпом.

— Шумят усатые. Наши тоже. Требуют Збела предъявить, думают, ты, царь, его уж тут примучил в подвале.

У Дардиолая глаза на лоб полезли. От Вежины услышать «Збел» и «усатые», а не «этот сукин сын» и «побратимы»? Истинно — последние дни настают! Никак письмо прочитал.

— Чем решил дело с Дейотаром? — спросил Сабитуй.

— Да ничем пока. Всë так и орут.

— Я, возможно, могу кое-что предложить, — сказал Дардиолай.

— Да ты уж наворотил дел, предложенец херов, — буркнул Вежина.

Збел усмехнулся.

«Вот! Теперь узнаю сынка Герганы, а то уж думал — колдовством подменили!»

Вслух он, однако, сказал иное:

— Сначала я должен знать, что вы намерены делать.

— Ишь ты. Знать он должен, — скривился Диурпаней, — гляньте-ка, большого человека принимаем. Важный тарабост. С голой жопой.

— Да не ворчи ты, старик, — огрызнулся на него Сабитуй, — сейчас не до похвальбы древностью рода.

— Да что тут делать, — ответил вместо царя Вежина, — надо биться. Бежать уж некуда.

— Драться можно по-всякому, — возразил Дардиолай, — сарматы бы начали кружить, стрелами издалека бить, колодцы засыпать.

— Да, сейчас самое время колодцы засыпать, — усмехнулся Диурпаней, — а как римлян жажда замучит, так мы им снег продадим.

Дардиолай поморщился.

— Да нет, мысль твоя, Збел, понятна, — сказал Сабитуй, — но у нас всадников сотни три с малым наберётся. А по лесам разбежаться… Большое войско не укрыть. Жрать-то что оно станет? А малыми силами жалить… И много так нажалим?

Дардиолай вынужден был признать, что предложение его неисполнимо и бессмысленно.

— Ну, тогда три пути — сдаваться, бежать и сражаться в открытом бою, зная, что не превозможем. Ну и умереть, получается. Бежать — сами сказали — некуда. Сдаваться?

Цари и тарабост переглянулись. Было видно, что с этой мыслью они живут уже давно, но она им не нравится, а то бы уже пришли к императору. А почему не нравится?

Да потому что для начала придётся пройти по Риму в цепях, в триумфе Траяна. А потом… Тут уж всё в руках богов. Одни такие и дальше жили себе тихонько. Других прямо по окончании триумфа удавили. В число каких попадёшь? Только от цезаря зависит. Он, говорят, милосерден.

Если жизнь сохранят, какова она будет? Уж точно не такая, как они привыкли, с детства воспитанные воинами. Децебал выбрал смерть. Другого исхода для себя не видел.

Эти люди, смотревшие ныне на Дардиолая, также не были трусами. Гордецами — да. Глупцами — возможно. Ведь именно Диурпаней, став царём после смерти своего брата Скорило двадцать лет назад, вторгся в Мёзию, разбил римлян и приказал обезглавить наместника Оппия Сабина. Тем и привлёк на Дакию все последующие беды. Ошибку свою он осознал и пытался исправить, добровольно уступив власть племяннику, который успел проявить себя как более талантливый полководец. Но это не помогло. Собственные амбиции Децебала в итоге всё равно привели страну на край пропасти. Осталось полшага ступить.

— Люди сюда не сдаваться пришли, — ответил за всех Вежина.

— Но и не знают, какая сила против нас, — возразил Сабитуй, — а как узнают?

— Предлагаешь всем рассказать, да потом смотреть, как разбегаются? — спросил Диурпаней.

— Я со своей земли никуда не побегу, — буркнул Сабитуй, — всё у меня отняли, и жену, и детей. Землю родную отнимут — к чему такая жизнь? Волком выть на пустошах?

Он покосился на Дардиолая.

— Войдём в чертоги Залмоксиса, как братья и сёстры наши, без срама, — Диурпаней ударил кулаком по подлокотнику кресла, — я племяннику своему первенство уступил, но позора рода не допущу. Гонимой тенью, в чертоги невхожей, становиться не желаю.

— Вижу, решили вы всё, господа мои, — сказал Дардиолай, — и решение ваше мне мило. Не зря я сюда пришёл. Однако, помереть можно по-разному. Я бы всё же предпочёл отправить побольше «красношеих» к их Орку. Не дело на собственный меч бросаться, покуда можно плечом к плечу с братьями встать.

— Что ты предлагаешь, Збел?

— Надо бы место выбрать, чтобы за нас сыграло. Я эти края не знаю, вам виднее должно быть.

— Что ты хочешь от такого места? — спросил царь костобоков.

— Лесок нужен. Такой, чтобы римляне прошли мимо, на нас напирая.

— А там засаду укрыть? — догадался Вежина.

Дардиолай кивнул.

— И кто же встанет в засаду? — поинтересовался Диурпаней, — ты?

— Да я же простой воин, — улыбнулся Дардиолай.

— Ты не прибедняйся, — махнул рукой Сабитуй, — лучше послушай, как народ шумит. Они там так взбеленились, что тебя и на царство посадят, если мы обидим.

— Лестно. Но в засаду встану не я.

— А кто?

— Дейотар.

Цари и тарабост переглянулись.

— Почему он? — спросил Сабитуй.

— Надо же его за обиду успокоить, — объяснил Дардиолай, — что я «по недомыслию» нанёс. А так можно убедить, что удар его должен стать решающим, в том великая слава, в песнях победителя будут прославлять. Ну и ещё кое-что.

— Что именно? — прищурился Диурпаней.

— При успехе ему будет ближе всего лагерь римский грабить, — усмехнулся Дардиолай.

Сабитуй рассмеялся, хлопнул себя по колену.

— Соблазнится? — повернулся Диурпаней к Вежине.

Тот пожал плечами.

— Однако, до удара из засады нам дожить надо, — сказал Дардиолай, — у римлян две алы конницы. Одна тысячная, к тому же катафрактарии. И пехоты больше, растянуть строй проще. Окружат они нас

— На крыльях надо накопать ям с кольями, — предложил Диурпаней, — и отступить так, чтобы они туда налетели.

— Но все эти уловки нам всё равно не помогут, — заметил Вежина, — так, самую малость подсобят.

— Не, — возразил Сабитуй, — уж послушайте меня, я свою землю знаю. Есть одно место неподалёку. Не придётся ямы на крыльях копать.

— Что же, всё в воле богов, — сказал Дардиолай, — ну а нам всего лишь нужно напоследок дать «красношеим» так просраться, чтобы надолго запомнили. Ублюдки ведь думают, будто победили уже. Цезарь, поди, о триумфе распорядился. Вот к гадалке не ходи — легионеры не горят желанием рогом упираться. Нахватали почестей. Все мысли об отдыхе, и лучше возле канабы, где таберны и лупанарии.

— Тебе бы речи перед войском произносить, — усмехнулся Вежина, — зараз бы всех воспламенил.

— Во-во, — вторил ему Диурпаней, — истинно Молния.

— Доверите? — прищурился Дардиолай.

— Ещё чего удумал, — засмеялся Вежина.

— Я речи не учён толкать, — согласился Збел, — всё больше головы рубить, и вот, что я вам скажу, господа мои — а не срубить ли нам голову, что нам противостоит?

— О чём это ты? — не понял Сабитуй.

— Легата хочешь убить? — догадался Вежина.

— Ночью в лагерь думаешь проникнуть? — предположил Диурпаней.

— Нет, по лагерю ночью я уже побегал, — возразил Дардиолай, — хлопотное и малополезное занятие. Одному тяжко, а толпой и подавно.

— А ведь когда-то сдюжил такое, — напомнил Диурпаней.

— Было дело, но раз на раз не приходится.

— О чём же толкуешь?

— Пробиться к Орлам хочу. Не ночью в лагере, а среди бела дня и прямо в сече. Вдруг выгорит? Орла срубить, а то и легата прикончить — это, господа мои, дело.

— Они же, как гидра, — покачал головой царь, — одну голову срубишь, на её месте две вырастут.

— Бессмысленно, — поддакнул Вежина, — это же римляне, не сарматы какие-нибудь, что разбежались бы после гибели вождя.

— И не тевриски, — добавил Сабитуй.

Вежина исподлобья взглянул на царя костобоков, но не возразил.

— Да и как в одиночку-то? — спросил Диурпаней, — ты, Збел, конечно, воин великий, но не против стены щитов.

— Не в одиночку, — подбоченился Дардиолай, — вот скажите, господа мои, готовы собрать одну драгону из охочих людей?

— Ну-ка, поясни, что задумал, — велел царь.

Через некоторое время все четверо вышли на высокое резное крыльцо буриона. Внизу собралась толпа. Половина её выкликала имя Дардиолая, а другая рычала в гневе, требуя его же к ответу за нанесённые оскорбления.

Увидев Збела, живого, здорового и не в путах, разгорячённые даки и костобоки малость поутихли, а тевриски наоборот, загудели пуще прежнего.

— Отдай его нам, Вежина, — выступил вперёд Дейотар.

На гетском он говорил чисто, не то, что битые Молнией багауды.

— Это с чего бы вдруг? — заступил ему дорогу Сабитуй, — расправы хочешь за то, что он в одиночку троих твоих мордоворотов унизил?

— Он напал первым.

Сабитуй покосился на Дардиолая. Тот кивнул. Лицо его при этом оставалось совершенно спокойным.

— Ну и что? Крови не пролил. Так, повалял дураков. Если они столь скверные воины, кто в том виноват?

— Он — колдун! — Дейотар ткнул в Дардиолая пальцем, — не может человек таким быстрым быть!

— Может и колдун, — спокойно заметил Диурпаней, — ну и что с того? Сказано же — крови не пролилось. А раз колдун, то и урону вашей чести нет. Всякий скажет, от колдуна претерпеть не стыдно, ибо тому тёмные боги помогают и злые демоны. С какого хера вам его выдавать?

— Не выдадите, уйдём. Воюйте сами.

— Подожди, брат, — Вежина взял тевриска под локоть, — давай потолкуем спокойно. Ты меня знаешь, я против тебя подлости никогда не умышлял, кровь мы ещё в юности смешали. Сам посуди, что будет, если ты уведёшь своих людей?

— Хорошо будет, — оскалился тевриск, — вас передавят, а мы своё возьмём.

— Интересно, как? Если нас передавят, то вас и подавно. Вас же меньше.

— Когда вас пожгут и уберутся восвояси, мы вашу землю и займём, — заулыбался Дейотар.

— Кто тебе сказал, что они уберутся? — спросил Дардиолай.

Вежина на него шикнул:

— Не лезь!

— Видел я этих ваших римлян, — уверенно заявил Дейотар, — они народ тёплых краёв. А у нас тут снег. Не смогут жить. Уйдут. Что тевриску хорошо — то римлянину смерть. Только потопчут глупых даков. Скоро здесь снова будут гнёзда теврисков.

Он покосился в толпу своих воинов и добавил:

— И братьев наших, бойев.

Вежина наклонился к нему ближе.

— Ты ошибаешься, брат. Римляне строят дорогу от Апула до Потаиссы. От Потаиссы до Напоки. Начнут строить и сюда, если нас разобьют. Видел их дороги когда-нибудь? Длинные, на много дней пути, широкие, мощёные камнем. Сил нужно очень много, чтобы такую построить. Стали бы они так напрягаться, если дело только за тем, дабы нас побить? Останутся они, брат, если мы падём. И тогда вы ничего не получите. Забыть придётся о своих землях навеки.

— Врёшь!

— Когда я тебе врал, брат? Ты сколько зим меня знаешь?

Видно было, что Дейотар засомневался. Растерянно посмотрел на своих. Из их толпы ему что-то крикнули на своём языке. Он ответил длинной тирадой. Видать пересказал разговор. Там тоже озадачились.

— А у меня для тебя предложение есть, брат, — вкрадчиво заметил Вежина, — оно и победу сулит и богатую добычу.

Он пересказал тевриску идею про удар из засады. Тот колебался. Дардиолаю показалось, будто усатые давно уже решили, что пора убираться и вот только сейчас нашли предлог, чтобы сделать это без урона для своей чести. Воевать они не жаждали.

Вежина, однако, заливался соловьём, расписывая доблести своих «братьев», пересыпал имена восхвалениями достоинств воинов так, что его красноречию позавидовал бы любой ритор. Он и, верно, сроднился с этим племенем и научился от них цветистой низке слов. Дардиолай несколько раз едва сдержался, чтобы не заржать от выспренних сравнений.

— Ну что же? По рукам?

Дейотар поморщился, но кивнул. Ударили по рукам.

Даки, видя такое дело, зароптали снова. Показалось им, будто вожди в чём-то перед усатыми прогнулись, чем-то умаслили, от своих, естественно, оторвав.

Вперёд выступил Диурпаней и заговорил:

— Многие из вас знают этого человека!

Он потянул за рукав Дардиолая.

— Вся Дакия наслышана о его подвигах, что совершил он в дружине младшего моего племянника Диега. И с Траяном он сражался и даже с Домицианом успел. Самого Корнелия Фуска одолел! И был всего лишь простым воином, хотя и первым мечом Дакии. Но довольно ему таковым оставаться! Ныне жалую я Дардиолая, сына Залдаса знаменем! Теперь драгонарий он!

По толпе прокатилась волна одобрения.

Царь, однако, ещё не закончил:

— Но вы спросите меня — а где же та подмога, чтобы новую драгону создать? И не стану врать вам — нет подмоги. Никто нам не поможет, кроме нас самих. Но не будет Дардиолай драгонарием без драгоны.

Царь сделал паузу и обвёл взглядом толпу. Все притихли, ожидая продолжения.

— Воины! Найдутся ли среди вас те, что сердцем не робок, а до славы жаден? Кто готов жизнь свою положить за свободу Дакии? Знаю, все вы таковы! Но попрошу я вас не просто смелости в битве. Попрошу я большего! Тем, кто встанет в драгону Молнии, не могу я посулить злата, добычи. Чем бы ни окончилась сеча — те, кто пойдёт за Дардиолаем, не вернутся. Не видать им и победы. Только смерть их ждёт! Но и великая слава, что века переживёт, ибо имя сим храбрецам — «Сыны Героса»! И задача их — в самое сердце «красношеим» ударить!

Толпа вновь заволновалась. Дардиолай смотрел на лица воинов, видел, как они менялись. Так же, как и лица царей, когда он принёс им весть о силе римлян. Одни чесали затылки, осознавая, что дела нехороши, коли такая жертва потребна. Другие эту мысль уже перескочили и меряли на себя следующую — не зря ли сюда пришли? Видать всё, последние дни наступили, погибла Дакия. Но мы-то живы пока. Не лучше ли будет, чтобы так и оставалось?

Вверх взметнулся чей-то кулак:

— Меня возьми, Збел!

За ним ещё один.

— И меня!

— Меня не забудь!

Дардиолай повернулся к Вежине и улыбнулся:

— Считайте!

Набралось храбрецов столько, что пришлось кое-кому и отказать. Мало тут смелости, Дардиолаю нужно было, чтобы с ним пошли самые опытные волки. Отобрал он три сотни.

— Триста, — отметил Диурпаней, пригладив бороду, — с чего так?

— Красивое число, — усмехнулся Дардиолай, — слышал про него всякое.

— Ну-ну.

На крыльце снова возник Вежина. Принёс заморский наборный панцирь, халибский. А ещё шлем с высокой тульёй. Протянул Дардиолаю:

— Держи. Твоё.

— Дорогой подарок, — возразил тот, — отдарить нечем.

— Дурень, ты стократ отдарил. Прочитал я, что мать о тебе написала. С первых слов не поверил, подумал, будто обман ты подлый затеял. Однако она там такие мои подвиги в детстве сопливом вспомнила, что никакой колдун выведать не мог. Потому — бери. Подольше проживёшь. Глядишь, и правда до римских Орлов дотянешься.

Дардиолай дар принял и с достоинством поклонился.

Подошёл Диурпаней и протянул руку.

— Удачи тебе, Молния. Что не осрамишься, не сомневаюсь.

Дардиолай сцепил с ним предплечья, а Вежина ударил ладонью сверху, под восторженный рёв воинов. В нескольких шагах поодаль стоял Дейотар и задумчиво крутил ус.

Немногим позже к Дардиолаю протолкался Хват.

— Ну, Збел, — проговорил он обиженным тоном, — что же ты удумал? Я, значит, всё устроил в лучшем виде, с Пиепором сговорился и лошадей определил и пожрать с ночлегом, всё, как ты велел. А ты чего же? Пешим собрался воевать? А как же я?

— Ну а ты конным воюй, — сказал Дардиолай, — мне, похоже, лошади уж без надобности, пусть тебе послужат. Дарю.

— Не, так дело не пойдёт, — покачал головой Котис, — так мы не сговаривались. Куда же я тебя отпущу? Теперь уж мы вместе.

— Разве не слышал ты? Мы в самое горячее место пойдём. Тебе лучше с Пиепором быть.

— Дурак ты, Збел, и шутки у тебя дурацкие, — улыбнулся Хват, — я уже имя своё царским слугам назвал, сосчитали меня! Вместе будем «красношеих» рубить!

Снег искрился на солнце, играл на свету мириадами огоньков. Его блеск слепил глаза, а от холодного наста зябли лапы. Лиса ковыляла по заледеневшей снежной корке. Утро наступило, солнце поднялось уже высоко, а мороз не ослабевал. Было всё так же холодно, как и ночью. Отчего лисе есть хотелось с каждым мигом всё сильнее. Она жалобно поскуливала, будто сейчас её мог кто-то услышать. Кто-то такой же, как она.

Но рядом никого из её племени не было. Хотя она старалась. Последний раз так звала мать, сейчас почти стёршуюся из памяти. Осталось только воспоминание о тепле, запах молока, но всё это почти растворилось в далёком прошлом.

Утром она упустила зайца. Ушастый мерзавец оказался не так прост. Удирая от лисы, он прыгнул влево. Она рванула туда же, а заяц извернулся вправо. Лиса не успела среагировать вовремя, и с размаху налетела на пенёк, запорошенный снегом. Ушибла лапы, а косой благополучно ушёл от неё, петляя между деревьями.

Больно и стыдно.

Теперь она ковыляла по колючему насту, подвывая от голода. Но хуже всего было думать, что сейчас её завтрак похваляется, как облапошил рыжую охотницу.

Что-то дела идут совсем скверно. Вчера она сама едва не досталась на обед беркуту, сегодня заяц этот…

Она вдруг замерла, напряглась, навострила уши, принюхалась.

Вдалеке медленно нарастал загадочный шум. Нос подсказывал — там лошади. Много. И не только. Ещë люди!

Самый злющий враг, хуже, чем медведь. Тот для лисы — безобидный увалень, если обходить его стороной. Люди хуже, чем волк, страшнее пожара в лесу! Увидишь человека, беги быстрее, не оглядывайся! Не знают они меры, берут всё, добычею ни с кем в лесу не делятся.

Лиса собралась было дать дëру, подальше от страшного гула и топота, но тут ушей её достиг другой звук, еле-еле слышный, но такой долгожданный и приятный.

Где-то здесь, под снегом пищат мыши! Еда. Наконец-то.

Но враг приближался. Лиса ещё раз посмотрела в ту сторону. А всё одно, от голода умирать, или от человеческой ненасытной жадности.

Она принюхалась, примерилась и прыгнула. А когда вынырнула из снега, меж зубов свисал мышиный хвост.

— Смотри! Вот это воротник! — воскликнул всадник. Он натянул поводья, остановился, разглядывая зазевавшуюся лису, — красавица какая!

— Да ну, лучше шапку сделать! — возразил ему другой. — смотри, не убегает! Прямо говорит: «Пиепор, я твоя шапка!»

Лиса бросилась наутëк, но отбежала недалеко. Остановилась, обернулась.

— Эх, в другое бы время… — посетовал первый всадник.

— Пусть живёт хвостатая, — засмеялся второй, назвавшийся Пиепором, — то будет дар наш Рогатому и Владычице. Пусть попросит сегодня у Заступницы Зверей за нас.

Лиса убежала ещё дальше, снова обернулась, будто зачарованная происходящим.

Две дюжины всадников гарцевали на месте. И они были здесь не одни. На расстоянии в три перестрела, как сказали бы люди, держалась ещё группа верховых. Побольше раза в два.

— Догоняют? — спросил один из воинов.

— А пëс его знает, — раздражëнно ответил Пиепор, разглядывая из-под ладони преследователей, — как будто замедлились.

— Вообще остановились, — сказал ещё один пилеат в добротной кольчуге и шлеме с высокой тульёй, — учуяли неладное, суки.

— Вот зараза, — сплюнул Пиепор.

— А может их столько и осталось? Третьего дня хорошо так покрошили у Севтова ручья.

— Три десятка, разве это много? Збел сказал — их полторы тыщи должно быть.

— Да он же сам не видел. С чужих слов передал.

— Смотри-смотри! Скачут!

К замешкавшимся всадникам противника и верно приближалась подмога. Вдвое больше их числа.

— Вот это уже дело, — удовлетворённо цыкнул языком Пиепор.

Но радовался он преждевременно. Сотня ауксиллариев приблизилась к своим товарищам, но дальше они не двинулись. Остановились и смотрят.

— Шавки трусливые… — разочарованно протянул Пиепор, — ну что? Придётся подбодрить!

Он свистнул и один из его воинов принялся размахивать знаменем, длиннохвостым волко-драконом. Прошло совсем немного времени и из-за близкого лесного мыска выкатилась сотня всадников. То были дружинники тарабостов, все на хороших конях, в кольчугах или чешуйчатых бронях. Отборные воины.

А противостояли им полтораста ауксиллариев из Первой Веспасиановой алы дарданов. У тех из доспехов — только шлемы, а оружие — дротики.

— Вперёд! — скомандовал Пиепор, и даки начали сближение с врагом, разворачивая строй.

Кони шли лёгкой рысью, галопировать пока не ко времени.

Дарданы заволновались. Издали видать — дрогнули. Не соблазнились меньшим числом врагов. Сказать по правде, на глаз оно не так уж и заметно, а вот кольчуги пилеатов издалека видать.

Пиепор расстраивался — все планы грозили пойти рыжей беглянке под пушистый хвост. А может это и не лиса вовсе была, а зловредная ведьма? Лисе волка обдурить — любимое занятие, любой ребёнок с малолетства знает. Вот и сглазила даков.

— Дядька Пиепор, смотри! — раздался крик.

Драгонарий вновь вскинул ладонь к глазам — к лесу по снежной целине, разламывая наст, утопая в глубоком снегу, спешил ещё один конный отряд. Похоже, что тоже дарданы, только этих гораздо больше.

Неужто получилось вытянуть всю Первую Веспасианову?

— Боги услышали! — крикнул Пиепор, — назад!

Даки, не замедляя бега лошадей, начали разворот по широкой дуге, действуя очень слаженно.

Дарданы воодушевились и, едва их товарищи приблизились, как все вместе они рванули в погоню.

Даки ускорились, преследователи приняли правила игры. Легковооружённые всадники неслись быстрее. Коням даков месить снежную целину, таща на спинах воинов в кольчугах потяжелее будет.

Лесной выступ, за которым недавно прятались даки, всë ближе. Миновав его, пилеаты снова начали стремительный разворот. Дарданы их догнали и завертелась карусель. И пилеаты, и ауксилларии принялись заваливать друг друга дротиками. Даки стремились прорваться ближе, а дарданы наоборот, ужалив, отбежать.

Драгонарий был к тому готов. Даки, видя, что враг избегает тесных объятий, не стали навязываться. Рассыпались свободно, подражая степнякам, и закрутили огромное колесо, смещаясь к темнеющей вдалеке полосе кустов, что росли на берегу реки.

Когда же они оттанцевали мимо клиновидного лесного выступа, из-за него с улюлюканьем высыпали сотни легковооружённых пеших даков и костобоков, с луками, дротиками и пращами, а также ещё один конный отряд. И все вместе бросились на ауксиллариев. Те мигом утратили численное превосходство и даже преимущество в подвижности оказалось размазано в хаосе возникшей свалки.

— Ах вы, мерзавцы! — прорычал Адриан, глядя на побоище, — всë-таки решили сыграть в Кремону!

Легат выдвинулся к месту сражения с тридцатью отборными сингуляриями и наблюдал с расстояния в четыре сотни шагов, немало рискуя.

Едва ли вожди варваров были наслышаны о событиях тридцатилетней с лишним давности, не самых достойных в истории квиритов. Потому скорее всего они не пытались повторить замысел вителлианцев в сражении с легионами Марка Отона в год четырёх императоров на полпути между Кремоной и Бедриаком, а придумали его самостоятельно.

— Да что же ты делаешь, Бетуниан?! — простонал легат.

В первой битве при Кремоне лазутчики загодя раскрыли Светонию Паулину засаду, устроенную его противником, вителлианцем Авлом Цециной, но часть войск Паулина, увлёкшись наступлением, в эту засаду всё равно умудрилась угодить. Так случилось и сейчас. Префект дарданов, Публий Бетуниан, спеша на помощь своим людям, позабыл предостережения Адриана насчёт подозрительного леса.

Легат в отчаянии сжал зубы — дарданы огребали по полной, а сам он торчал на виду у противника с горсткой людей. Легионы ещё слишком далеко. И идти им приходилось не по Постумиевой дороге, а по рыхлому снегу.

Сердце сжалось. Неужели он совершил ошибку?

Придя в окрестности Поролисса, Адриан не стал действовать поспешно, хотя разведка быстро выяснила, что предыдущие сообщения лазутчиков были в целом правдивы и даков немногим более шести тысяч, может быть около семи. Издали бегло посчитали шатры, а ночью костры, вот и прикинули.

Адриан, исходя из собственного опыта штурма Красной Скалы рассудил, что двухкратного превосходства может и не хватить, когда имеешь дело с варварами, которым уже нечего терять и они загнаны в угол. А угол этот укреплён, хотя и явно слабее Скалы. Холм, на котором стоял город костобоков, не слишком высок. Однако легат не двинул легионы на штурм сразу, а принялся воплощать любимую поговорку медлительного Светония Паулина: «Предусмотри всё, чтобы тебя не разбили, а победа придёт в своё время».

Было бы проще и понятнее, если бы даки сидели в крепости, но через одну ночь после постройки римлянами лагеря в миле к югу от Поролисса разведка донесла, что народу вокруг города как-то подозрительно мало. Меньше, чем шатров. И сама крепость навряд ли могла вместить такую толпу, какую насчитали лазутчики. Там и тысячу не разместить.

Адриан рассудил, что варвары в большинстве своём покинули город. А куда убрались — выяснилось не сразу. Эксплораторы облазили все окрестности в поисках семитысячного войска. Произошло несколько стычек. Чаще всего победителями в них выходили даки и Публий Бетуниан, префект Веспасиановой алы, которая и несла основные потери, человек отчаянно храбрый, удостоенный нескольких наградных копий и венков, в раздражении высказал командующему мнение большинства трибунов и центурионов — хватит топтаться на месте, следует скорее найти и раздавить варваров.

Те явно пытались неожиданными наскоками с разных сторон раздёргать войско Адриана и разбить по частям.

Так продолжалось, пока очередной отряд эксплораторов не доложил, что варвары собираются в шести милях от города.

Похоже, решились дать «правильное» сражение.

— Что там за место? — спросил легат.

— Надо выступать к востоку и миль через пять упрёмся в реку. Далее повернуть на север и там по левую руку будет лес, а по правую река и за ней холмы. Место узкое. Река замёрзла, конечно, но там овраги, кусты. Не продраться, короче.

— Мы не сможем строй во всю ширь развернуть, — заметил Тиберий Ветурион, примипил Пятого Македонского.

Адриан кивнул.

— Там этот коридор между лесом и рекой довольно длинный, — добавил разведчик, принёсший весть, — а дальше к северу они могут отступить в холмы.

— Так что предпримем? — спросил Марк Вариний, префект Первой Паннонской алы катафрактариев.

— Пора заканчивать с варварами, — твёрдо заявил Адриан, — их, похоже, вообще не смущает возможность потери города. Не будем тратить на него силы и время.

Легат скомандовал выступать.

Однако легионам пришлось пройти немалое расстояние. Марш боевой колонны отличался от походной — щиты расчехлены, их приходится держать в руке, а не на ремне через плечо тащить. Два пилума не привязаны к фурке, да её и нет.

А тут ещё снег этот треклятый, Орково порождение, да бездорожье сраное.

И вот теперь Бетуниан, отважная безбашенная бестолочь, позволил себя втянуть в драку в невыгодном положении.

Адриан снова выругался, в отчаянии оглянулся. Колонна за его спиной приближалась, но весьма небыстро. Отстают на полмили, по меньшей мере. Катафрактарии Вариния, ехавшие шагом, ускорились, видно префект увидел, что происходит неладное. Это сами боги его надоумили, ибо не очень-то тут разглядишь, что творится вдалеке — солнце заглянуло в прореху облаков и наст сверкал в его лучах, слепя глаза.

— Вариний! — крикнул Адриан, — в атаку! Выручай Бетуниана!

Марк Вариний взмахнул рукой, и Первая Паннонская перешла на размашистую рысь. Насколько это вообще позволял снег.

Всадники, вытягиваясь в клин, пронеслись мимо Адриана и его сингуляриев, и с пиками-контосами наперевес ворвались в центр свалки, что даки устроили дарданам, умножив там хаоса.

Первая Паннонская тысячная ала представляла собой довольно странное воинство. В броне, без щитов, с двуручными пиками, как отборные дружинники сарматских князей или парфяне, но при этом кони не защищены доспехами. Потому и не катафракты, «закрытые». Катафрактарии. Ни то, ни сë, ни рыба, ни мясо.

Без конских доспехов превзойти пилеатов они не могли, а одной пикой в ближнем бою много не навоюешь. Опрокинуть лёгкую конницу или пехоту ударить во фланг — это можно, а в рассыпной драке длинная пика малополезна. Выручало катафрактариев то, что числом они намного превосходили бойцов Пиепора. Трое на одного.

Даки тут же стали выходить из боя. Пехота бросилась обратно в лес, а конница Пиепора начала уходить налево, к северу. Оторваться получилось не у всех. Кто не убежал, тех растоптали и насадили на копья.

Когда стало очевидно, что передовой отряд даков разгромлен, Адриан со своей охраной подъехал ближе и оценил урон. Бетуниану здорово досталось, сам он был ранен, как и большинство его людей. От Веспасиановой алы уцелела едва половина.

Адриан с досадой сплюнул и приказал:

— Публий, оставь себе замену. Раненых надо везти в лагерь и сам туда отправляйся. А твой заместитель пусть осмотрит те кусты у реки. Можно ли там проехать.

— Я останусь, — упрямо заявил Бетуниан, — просто царапина, сейчас перевяжут. А кусты мы осматривали ещё позавчера. Там коннице не проехать и легионерам в строю не пройти, слишком густые заросли. И там овраги, берег крутой.

— Варинию не переправиться?

— Тот берег неудобен для конницы. В бочину варваров не ударить. А чтобы не под стрелами переправиться, это неизвестно сколько надо проехать. И кто знает, может они там поджидают.

— Варвары подготовились, — отметил Марк Вариний.

— Да уж, не дураки там.

«А я дурак», — подумал Адриан, — «мог бы с ходу взять Поролисс и всех там разом прихлопнуть».

— Марк, надо попробовать, — приказал он Варинию, — по левую руку коннице всё равно нечего делать.

— Исполню, — кивнул Вариний.

— Погоди. Поедем, осмотримся.

Легат и префект в сопровождении сингуляриев завернули за лесной уступ и, оказавшись в коридоре между лесом и рекой, почти сразу увидели вдалеке темнеющий строй варваров. Трепетали на ветру длинные разноцветные хвосты волкоглавых драконов. До них оставалось менее мили и римлянам предстояло преодолеть пусть и небольшой, но всё же уклон вверх. А легионы уже достаточно много протопали.

Что сложнее? Просто стоять на холоде в ожидании или ползти по снегу вверх с тяжёлым щитом и парой пилумов?

Впрочем, «мулы Мария» как раз к такому приучались годами службы. Им не впервой. Вся эта кампания сплошь состояла из штурмов возвышенностей.

— «Бараны» в первую линию, — приказал Адриан, когда колонна пехоты достигла начала коридора, — «быки» замыкают. Ветурион, отправь одну когорту прочесать лес, туда бежали недобитки.

— Будет исполнено!

Двум легионам в широкий фронт тут не развернуться. Вперёд выступил Первый. Пятый следом.

Легионеры построились.

— Во имя Юпитера Виктора! — крикнул Адриан, — дадим им просраться!

Взревели буцины, тубы и корны. Их песню вдалеке поддержали рога варваров.

— Легионы — вперёд!

— Экие красавцы! — отметил Дардиолай.

Он сидел на насесте из сколоченных треногой жердин высотой в три человеческих роста.

— Ну что? — крикнул снизу Диурпаней.

— Идут! Пиепор оторвался. Текёт сюда!

— Ну, хвала богам!

Дардиолай слез вниз.

— Ну, что? Вот и пришёл час, когда всё просто. Или мы их, или они нас.

— Ступай, Збел, — положил ему руку на плечо Диурпаней, — помоги тебе Рогатый.

— Помоги нам всем Герос!

Стоявшие рядом «Сыны Героса» взревели, потрясая серпами.

Пока, хвала богам, всё шло, как по маслу. Римлян удалось затащить в узкую лисью нору, где их толстая жопа застрянет и её кое-кто немножечко цапнет.

Почему немножечко? Мало не покажется!

Теперь снова ждать, пока дотопают «красношеие».

Легионы шли размеренно, неспешно. Дардиолай видел трепетавшие на ветру сигнумы, обострившимся зрением мог разглядеть золотых овнов на красных квадратных полотнищах. В самом центре сверкал Орёл. Вот кому надо пообрывать крылья.

Всё ближе…

— Не нравится мне всё это… — пробормотал Адриан, оглядываясь по сторонам.

Где-то позади и справа трещали кустами всадники Вариния. Надежды на их помощь немного. Под лёд бы не провалились, кто знает, какой он тут.

Слева темнел частокол вековых елей. Подмога варварам. Ещё одно их войско.

Странная была засада. Почему сцепились с передовым отрядом? Ведь по уму должны были пропустить и ударить в бок или в спину.

Как при Кремоне? Не удержались? Дисциплина и выдержка у варваров, конечно, варварская, то есть никакая.

А ну, как там кто-то ещё есть?

Адриан уже отправил одного контубернала узнать, как там дела у Тиберия Ветуриона. Примипил ответил, что варвары бежали вглубь леса, да и вообще их там вроде не больше полусотни. Вариний успел проредить.

Такие вести несколько успокаивали, но лишь немного. Тревога не покидала.

До варваров оставалось менее полутысячи шагов.

Четыре сотни.

Триста.

Лес безмолвно взирал на мерную поступь легионов.

— Приказ Ветуриону! — решился Адриан, — когорты «быков» с седьмой по десятую развернуть против леса уступом, чтобы прикрыть нам спину! И так стоять!

Контубернал умчался в тыл.

«Посмотрим, чего вы там удумали, ублюдки».

Двести шагов.

Сто.

— Готовься! — полетел по рядам клич центурионов.

Легионеры взяли на изготовку первый пилум, что полегче.

Варвары заволновались. Их строй качнулся.

Адриан выдвинулся ещё ближе, ехал шагом рядом с Орлом. Легат видел, что первую линию варваров составляет всякая бездоспешная голытьба.

«Не совсем ты дурень, Диурпаней».

Три десятка шагов.

Варвары взревели и бросились вперёд.

— Бей!

И лавина пилумов смертоносным ливнем обрушилась на даков. Без промедления вторая, третья. Длинные жала застревали в хилых плетёных щитах варваров.

— Бей!

— На-ка тебе! — крякнул от натуги Гней Прастина, отправив варварам подарочек — второй пилум, утяжелённый.

Рука привычно метнулась к мечу на правом боку.

По строю легионеров, доселе наступавших молча, волной покатился нечленораздельный рёв, пересиливая крики варваров, стоны умирающих.

Множество их уже корчилось на красном снегу, не добежав до стены из прямоугольных щитов.

«Прости, Герос», — подумал Дардиолай.

Его отборные бойцы шли не в первом ряду. Не во втором и даже не в третьем. Сначала нужно прорваться вплотную, заключить «красношеих» в тесные объятья. Боги не дадут это сделать без жертвы и её жизнями своими принесли плохо вооружённые коматы.

Но никто не струсил, не отступил. Даки приняли свой последний бой, они пришли сюда умирать и все это знали.

Седобородый землепашец, переживший и детей, и внуков, сжимая пилум, пробивший ему потроха, скалился и на негнущихся ногах упрямо ещё три шага сделал, прежде чем упал на колени. Он никого не убил, никому не смог отомстить. Ему, мирному труженику, осталось лишь умереть, и умирал он, как любой из «носящих шапки», с детства живших войной — с улыбкой. Жуткой улыбкой на перекошенном лице.

— Залмоксис!

Старик завалился набок.

— Тару тунд! Кум перу!

— О, дисе, Герос!

Сквозь смертный ливень коматы, вооруженные огромными серпами прорвались к щитам и пошла жатва.

Леторий в первом ряду принимал удары на щит, стараясь встретить умбоном, при этом не открываясь, бил в ответ, выбрасывал вперёд правую руку, закованную в манику от кисти до плеча, и отталкивал очередного хрипящего оскаленного варвара. Справа и слева легионеры скупыми отточенными движениями встречали натиск даков. Кто-то из коматов, рухнув на колени, попытался достать римлянина снизу, но эту предсмертную попытку пресёк Прастина.

«Бараны» остановились совсем ненадолго, выдерживая первую волну даков. Она разбилась о скалу. Легионеры снова двинулись вперёд коротким приставным шагом.

— Умри, умри! — ярились варвары.

Римляне не кричали, лишь издавали монотонный рёв. Почти не слышны уже и команды центурионов. Что тут командовать? Дави, как учили! Годами учили. Щит выше, строй плотнее, стой крепче, шагай, бей.

Как плуг вспахивает неподатливую землю, «бараны» медленно продвигались вперёд. Немногие из них падали. На их место сразу заступали другие. Гидра. Срубишь голову — вырастет новая.

Широкие клинки фальксов щепили щиты, застревали и вытащить их уже не удавалось, а римляне не давали другого шанса — стремительный выпад и вот перед тобой чертог Залмоксиса.

В первых рядах все легионеры снабжены маниками, что введены ещё после войны Домициана, когда римляне в полной мере оценили, что такое фалькс. Им руку у плеча смахнуть — раз плюнуть.

У Летория в глазах рябило от бородатых лиц. Они орали, рычали, брызгали слюной. Они умирали один за другим, но не кончались.

От щита отлетел здоровенный кусок, срубленный фальксом.

— Н-на!

Марк Леторий всадил меч в живот очередного варвара и тут другой разрубил его щит до самого умбона. Леторий дёрнул на себя, выбросил вперёд клинок, отправив к Перевозчику новую душу, но сам на миг открылся и тотчас же горло его пронзило копьё.

Тессерарий захрипел. колени подломились. Он упал вперёд, его место тут же заступил Молчаливый Пор.

— Командир! — закричал Диоген, шедший шестым.

— Оттащить дада! — вторил Назика.

Как тут оттащишь в такой сече.

Балабол быстро скосил взгляд вниз. Леторий не шевелился.

Пор глухо зарычал и попёр вперёд.

— Строй! — одёрнул центурион.

Но тут и другие легионеры в первой линии почувствовали, что натиск варваров вроде начал стихать.

— Вперёд!

«Бараны» вновь воодушевлённо взревели и разом продвинулись на дюжину шагов.

Коматы не побежали. Они просто кончились.

— Прикончим ублюдков, — коротко приказал Дардиолай.

В дело вступили «Сыны Героса».

Они не кричали, не ярились. Шли молча, но римляне сразу поняли — всё, что было до этого — лишь цветочки.

А теперь вот ягодки.

Дардиолай работал здоровенным фальксом одной рукой, а во второй держал овальный щит. Слева дрался Хват. Он один из немногих плевался и бранился, на ходу рожая такие обороты, что Збел только диву давался. Едва успевал восхищаться.

Сеча вокруг — не поединок, в коем можно прихвастнуть мастерством. Тут не до высокого искусства. Просто бей, стой, иди, терпи.

И щит, с каждым мгновением всё более неподъёмный, держи выше.

Верный фалькс Збела вскоре остался в римском скутуме и Дардиолай схватился за меч, которым его одарили вместе с доспехом.

Работа шла накоротке, без размашистых ударов. Напор, выпады, жалящие уколы поверх щитов и между ними. Красивый щит в считанные минуты исколот и выщеплен так, что и рисунок уже не разобрать.

А чешуя как нельзя кстати! Спасибо тебе Вежина. Спасибо тебе, бабушка Гергана. В этой тесной свалке Дардиолай уже обливался бы кровью, если бы не доспех. Пока держит.

«Сыны Героса» медленно вытягивались в клин, сминая строй «баранов». Збел шёл на острие атаки. Меч в его руке — молния.

Даки рвались вперёд, не обращая внимания на то, что легионеры начали охватывать горстку храбрецов. Крылья строя «баранов» тем временем теснили фланги даков.

— Окружают… — процедил Вежина.

Он вместе с царём и свитой наблюдал за битвой с бугра. У подножия возвышенности стояла конница Пиепора.

— Сейчас бы верхами справа пройти… — пробормотал Сабитуй.

— Быстрее бы всё закончилось, — спокойно заметил Диурпаней, — если бы им простор дать.

Он всматривался туда, где мелькало знамя Дардиолая. А рядом с ним сверкал римский Орёл. Збел рвался к нему.

«Бараны» смяли даков почти по всему фронту, кроме центра. Волки не бежали, но и сдержать римлян уже не могли. Медленно пятились. Огрызались. Умирали.

А в центре это же самое выпало уже на долю римлян.

«Сыны Героса» врезались в строй легионеров подобно буру. Медленно и неотвратимо. Они не были бессмертными и клин их таял.

— Ну что? — Диурпаней повернулся к Вежине и Сабитую, — время?

Те кивнули. Царь махнул рукой и от его свиты отделились два человека с огромным рогом. Древний рог Резамер, «Великий царь», откованный из меди, отделанный серебром, принадлежал Дромихету, повелителю гетов, что жил четыреста лет назад. Один из даков, толстый верзила, принялся дуть в рог, второй воин помогал ему, поддерживая Резамер, ибо тот слишком велик для одного человека.

Огромный рог протяжно запел, легко пересилив шум сражения.

Один раз. Другой. Третий.

Диурпаней напряженно вслушивался. Он ждал ответа корнов Дейотара за спинами римлян. Ждал удара теврисков, стоявших в засаде. Настоящей засаде, а не той, что продемонстрировал Адриану Пиепор.

Ответа не было. Никакого нового шума, движения. Никакого намёка на то, что в спину римлянам сейчас вонзается галатский меч.

Дейотар в это время мрачно смотрел из-за деревьев на стену щитов четырёх когорт «быков».

— Ydyn ni’n gadael, rig? — спросил его один из воинов.

Дейотар повернулся к нему, неловко зацепив крылом орла на шлеме еловую лапу.

— Ydym, rydym yn gadael.

Укрытая в лесу тысяча теврисков попятилась и вскоре растворилась в чаще без следа, будто и не было их…

Антиохия

Две стихии встретились на дне чаши — вода и вино. Воды было вдвое больше, она пахла свежестью, горным ручьём, талыми ледниками и первым снегом. Вина меньше, оно принесло с собой ароматы земли, воздуха и моря, память о краях, где когда-то рос этот виноград. Склоны холмов, морской ветер, запах можжевельников и нагретая солнцем земля. Они смешались между собой и подарили чудо, напиток божественного вкуса. В соединении с водой он и не думал изменять свойства, нёс в каждой капле память о далёком острове, подобному обиталищу бессмертных.

— Прекрасное вино, — сказал Аретей, — с Хиоса? Виноград выдержан пять дней в морской воде?

— Полагаю, что так, — подтвердил Алатрион, — оно довольно крепкое для обеденного времени. Потому, лучше бы нам не увлекаться, а отложить распитие этого кувшина на вечер, причём на завтрашний. Сегодня я намереваюсь ещё поработать над переводами египетских папирусов, а для этого нужна ясная голова.

— А меня ждёт терпящая, — вздохнул Аретей, — вздорная богатая старушка, которая выпила всю кровь родственникам. Мало кому отмеряно дожить до столь преклонных лет, а уж обладать таким завидным здоровьем, как она! Её родня стонет и плачет от бабкиных капризов, а той всё безразлично. Её внуки пригласили меня с тайной надеждой, что я изыщу какую-нибудь хворь, и обрадую их новостями. Но безнадёжно, она будто питается их жизненными силами. Неизвестно, кто там на самом деле претерпевает. Я, пожалуй, ограничусь одним визитом к ней.

Говорили они на «александрийском» койне, но старушку Аретей назвал словом patiente, ибо до Сирии благодаря обширной переписке с коллегами Архигена Апамейского, переехавшего в Рим восемь лет назад, докатилась мода на латынь. Алатрион особенно часто сыпал латинскими словечками. Иногда Аретею казалось, что его старший товарищ — настоящий римлянин из Рима, хотя тот такие предположения всегда вышучивал.

— Ты совершенно прав, — согласился с ним Алатрион, — общение с подобными людьми губительно для собственных жизненных сил и никакая praemium не может окупить омерзительного ощущения, которое остаётся от бесед с подобными. Они будто осадок от дешёвого вина на дне кувшина. Однако, похоже, что это судьба всех врачевателей. Невозможно расслабиться и поговорить о чём-нибудь отвлечённом. О чём бы не заводили беседу, всякий раз возвращаемся к работе.

Они беседовали в триклинии, но не на ложах, а сидя в удобных клисмах, сделанных под старину — с изящными гнутыми спинками. В антиохийском состоятельном обществе Алатрион был известен странным убеждением, будто вкушать пищу лёжа совершенно неполезно.

Алатрион вообще слыл изрядным чудаком. Не от мира сего. Избегал шумных сборищ, его невозможно было вытащить на симпосион. Жил он в доме, что стоял в наименее заселённом районе Антиохии, в тенистой роще у подножия горы Сильпий, позади театра Цезаря. Хозяин не любил избыток солнца, его нельзя было увидеть в жаркий полдень на агоре, он не ходил в театр, а если и совершал прогулки в центре города, то неизменно на закате в тени портиков. Даже перистиль в его доме был необычным, почти целиком засаженным вовсе не цветами, а фруктовыми деревьями, ветви которых нависали и над центральным бассейном.

Перистиль — внутренний двор в древнегреческом доме.

Оба собеседника, Алатрион, и его младший коллега, Аретей из Каппадокии, были врачевателями, причём довольно известными в Антиохии. Аретей к своим тридцати годам уже успел прославиться не только на родине и в городе, где ныне жил, но и в Киликии, в Ионии, в Египте. Собратья по ремеслу успели высоко оценить его описания различных видов меланхолии, самые опасные из которых, переходящие в манию и глубокое безумие, изгоняющее жизнь, он изыскал даже у Агамемнона по одному только тексту Илиады.

Алатрион, хозяин дома, выглядел лет на десять старше. К нему не так часто обращались пациенты. Он скорее был известен учёными изысканиями. Больных он принимал редко, не столько для заработка, сколько для практики. Так он говорил сам. Но большинство его пациентов оказывались довольны результатом, оттого немалая часть горожан стремилась лечиться у Алатриона и сетовала на его отказы. А отказывал он почти всегда, когда видел случай не слишком интересный, с коим могли справиться собратья по ремеслу. Тогда рекомендовал обратиться к Аретею.

Того подобное поведение, конечно, удивляло. И как к этому относиться, непонятно. С одной стороны коллега позволял ему больше заработать, но с другой… Разве самому Алатриону не нужны деньги?

Тот лишь пожимал плечами. За свою редкую работу он брал очень дорого и уверял, что на жизнь хватает.

— Что же, если невозможно отвлечься, продолжим нашу дискуссию, — сказал Алатрион шутливым тоном, — я прочитал тот отрывок из твоего нового трактата о пневме, и нахожу, что он подозрительно похож на рассуждения нашего общего «римского» друга из его предпоследнего письма, только пересказанные иными словами.

«Римским другом» они, конечно же, в шутку называли Архигена.

— Обвиняешь меня в копировании? — улыбнулся Аретей.

— Ну что ты, разумеется, нет. Мне прекрасно известна твоя склонность к эклектике. Да и как пневматик ты слишком отклоняешься от общепринятого. Но берегись, завистники не преминут обвинить.

— В краже знания? Пусть дураки упражняются в злословии. Время рассудит.

— Я в этом не столь уверен, — улыбнулся Алатрион.

Аретей пожал плечами и приподнял чашу с вином, будто приветствуя товарища. Тот поступил так же.

— Однако, я должен высказать неудовольствие, — заметил Алатрион, — в том, что и Архиген, и ты, и твой учитель, глубокоуважаемый всеми нами Педаний Диоскорид — все вы игнорируете трактаты египтян времён фараонов. Вот, скажем сочинение, составленное, как мне представляется, при Псамметихе, которое я сейчас перевожу, пневмы касается лишь мельком, но вам с нашим другом было бы небесполезно ознакомиться.

— Жду не дождусь, когда ты закончишь сию работу, — с нотками величайшего уважения в голосе сказал Аретей, — ты знаешь, я давно осознал великую мудрость Сократа в тех его словах: «Я знаю, что ничего не знаю». Десять лет провёл в Александрии, а так и не смог овладеть египетским письмом. В наши дни это удел немногих жрецов, а получить доступ к записям древних мне представляется чем-то вроде похищения яблок Гесперид. Как же тебе это удалось?

— Что тебя более интересует? — Алатрион откинулся на спинку кресла, перешёл к своей излюбленной манере говорить с тонкой, едва уловимой иронией, — как я научился читать письмена египтян, или как смог достать эти папирусы?

Он обладал удивительной харизмой. Лицо его редко покидала улыбка, но её трудно было назвать доброжелательной. Собеседники часто в его манере общения чувствовали этакое превосходство. Он свысока смотрел на всех, даже если сидя беседовал со стоящим. И тем не менее, что-то притягательное, располагающее было в этом человеке.

— И то и другое, — улыбнулся Аретей.

— Пришлось изрядно потрудиться. А что касается добычи древних папирусов, так это вовсе несложно, хотя и затратно. Люди, которые живут тем, что грабят могилы великих царей своей родины, и распродают похищенные редкости, польстятся на небольшое вознаграждение за древний свиток. Так что я собрал вполне приличную библиотеку египетских медицинских трактатов. Сравнил их с собственными выводами, и могу поспорить с кем угодно по многим вопросам.

Аретей покачал головой, он давно признал превосходство собеседника. Тем удивительнее для каппадокийца было нежелание Алатриона обзаводиться учениками или хотя бы расширить практику. Он мог бы озолотиться.

Всё же он никогда не сдавался легко и часто спорил с Алатрионом, хотя в душе понимал, что делает это скорее для собственного удовольствия. Ловил себя на мысли, что иногда защищает точку зрения, с которой сам не согласен просто для того, чтобы послушать доводы Алатриона. Ему было приятно беседовать с умным человеком.

— Что же, — Аретей решил несколько сменить тему и поговорить об одном вопросе, который не давал ему покоя в последнее время, — давай вернёмся к прошлому разговору.

— Ты про моё недоверие действенности кровопускания? Разве я разбил не все твои доводы? Признай, все случаи, в которых ты применял кровопускание, не дали вовсе никакой пользы. А в большей части были вредны. Я просил тебя вспомнить, в каких случаях ты видел действительную пользу от сего метода?

Аретей вздохнул, он сейчас чувствовал себя юным учеником, что вынужден, краснея и запинаясь, отвечать урок наставнику.

— Был такой случай. Отрок одиннадцати годов, который мочился по ночам. Родители не знали, чем помочь, испробовали уже все средства, и гадания, и жертвоприношения. Тогда я назначил ему кровопускания после каждого случая, когда он ночью замочил постель. Прошёл всего лишь месяц, и юноша полностью излечился от недуга, весьма постыдного в его возрасте.

Алатрион ехидно улыбнулся, он и не думал скрывать насмешки. Аретей почувствовал его настроение, ему вдруг стало невообразимо стыдно перед старшим коллегой. Будто он оказался на месте того самого отрока.

— Не приведи Господь, заболеть и к врачам попасть, — хмыкнул Алатрион.

— Господь? — удивлённо поднял бровь Аретей. Он почувствовал себя уязвлённым.

— Прости, мой друг, я не хотел тебя ничем обидеть. Просто эту глупую присказку я позаимствовал у Симона. А кого из богов тот имел ввиду, вот уж не скажу. Иной раз мне казалось, что он себя самого считает богом, а свою любовницу, которую вытащил из тирийского лупанария — Еленой Прекрасной, или воплощённой Исидой. Странноватый был человек, но острый на язык. Так и сыпал хлёсткими фразами. Многие привязались.

Аретей хлопал глазами в изумлении.

Симон? Какой Симон? Судя по упомянутой «волчице», это тот самый шарлатан-самаритянин, что смущал своими речами народ от Египта до Сирии лет эдак… пятьдесят назад.

И как же могли привязаться его хлёсткие фразы к сорокалетнему Алатриону?

Нет, это совершенно невозможно. Должно быть, речь шла о каком-нибудь другом Симоне. Мало ли в Сирии и Иудее бродит шарлатанов, что выдают себя за кудесников и прорицателей. Про одного вон, говорят, будто он умер и воскрес. Об этом Симоне, кстати, тоже самое рассказывают. Хотя некоторые утверждают, будто похвальба самаритянина таки не подняла его из гроба. В отличие от плотника из Назарета.

Кому тут верить, совершенно не ясно. Лучше всего никому. Архиген вон, постоянно в письмах плачется, что все врут. В смысле — терпящие, пациенты. Себе же хуже делают, запираясь от врача.

Алатрион тем временем подлил вина Аретею и продолжил куда более доброжелательным тоном:

— Я всего лишь хотел сказать, что сомневаюсь в пользе кровопусканий. Вернее, они показаны в весьма редких случаях. Мои выводы таковы — кровопускания полезны только для толстяков, склонных к одышке и головным болям. Причём они нежелательны для молодых людей. Только для тех, кто приближается к пятидесятилетию. И тем более, недопустимы для женщин в детородном возрасте. Вот мои выводы.

Аретей задумался. У него не возникло желания спорить с Алатрионом, он вдруг почувствовал, что тот очень близок к истине. Но его утверждения полностью противоречили учению Гиппократа о равновесии четырёх телесных жидкостей. Переворачивали всю врачебную науку с ног на голову.

— Я много размышлял о свойствах крови, — увлечённо рассказывал Алатрион, — так вот, в ней нет никакой особенной волшебной силы, мистического начала. Я могу уподобить кровь воде, а сосуды акведукам, что-то вроде того. С гор течёт к домам чистая вода, а сточные каналы отводят нечистоты. Так и сосуды в человеческом теле. Кровь, которая течёт от лёгких к сердцу яркая и горячая. А та, что течёт по венам, тёмная и медленная. Потом её свойства меняются, она вновь согревается во время дыхания, и так повторяется снова и снова во время каждого удара сердца. А при соитии возникает удивительная лёгкость в голове, когда кровь притекает к чреслам.

— Возможно, в воздухе есть некое жизненное начало, которое мы пока не можем распознать? — предположил Аретей, — что же, ты проделал огромную работу, не могу не согласиться. Но твои выводы, они же…

Он не договорил. К ним приблизился немолодой слуга. Спина его была согнута, однако не преклонными летами, а недугом, породившим горб, исправить который не смог даже столь выдающийся врач, каковым считали хозяина дома. В руке слуга держал небольшой кожаный цилиндр, а подмышкой зажал деревянный ларец.

— Мой господин, прошу прощения, что осмелился побеспокоить. Но возникло несколько неотложных дел. Только что принесли для тебя письмо.

— Давай его сюда Ликимний, — ответил Алатрион.

Он бегло осмотрел цилиндр. Торцы залиты воском и запечатаны.

Алатрион поднял удивлённый взгляд на Ликимния.

— Это печать префекта претория.

— Да, мой господин, письмо доставлено не купцами, а курсором.

Алатрион нахмурился. Было видно, что это известие его совсем не обрадовало.

— Кому я мог… — пробормотал он еле слышно.

Он вскрыл цилиндр, извлёк свёрнутый папирус и пробежал глазами по первым строчкам.

— Это от Статилия!

— Что? — подался вперёд Аретей, — от Статилия Критона?

— Да. Что ж, по крайней мере это объясняет курсора.

Алатрион скользил взглядом по строкам и в какой-то момент лицо его приобрело странное выражение. Он явно был чем-то озадачен. Поднял глаза, но смотрел будто мимо Аретея. Письмо он торопливо свернул, не дочитав до конца, а ведь папирус был длинным.

— Что-то случилось? — встревожился гость.

— Нет-нет, — рассеянно пробормотал Алатрион. Он посмотрел на слугу, — ты сказал несколько? А ещё какое?

— Тут как раз и посылку доставили, — ответил горбун, — из Эфеса. Эту уже с купцом.

Он открыл перед хозяином ларец. Аретей уловил смесь ароматов. Различил розовое масло и колофонскую камедь. Так пахли знаменитые эфесские духи.

— Я всё проверил по описи, — сказал Ликимний, — у одного флакона крышка протекла. Это тот, что с маслом. А для фармакионов всё в целости. Работать можно. Из-за духов-то с купцом ругаться?

— Из-за духов? — переспросил Алатрион, — нет, к чему эти глупости. Наплевать. Иди, работай, коли с остальным всё в порядке.

Ликимний кивнул. Аретей знал, что он у Алатриона служит фармакополом, лекарства делает. Лучшие в Сирии. Собственно, именно это и составляло главный доход хозяина, а вовсе не врачебная практика. Ходили слухи, что горбун принимает заказы не только на лечебные фармакионы, но и на, скажем так, иные. Но о таком Аретей, конечно, не заикался.

Что его удивило, так это розовые духи. Зачем они Алатриону? Он жил затворником, один. Никто никогда не видел, чтобы его посещали женщины.

Или всё же…

Аретей знал о ходивших разговорах, будто кто-то из пациентов врача-затворника слышал в его доме женский голос.

— Вот, бывает же, — озадаченно сказал Алатрион, — то месяцами нет ни писем, ни новостей, а тут, словно скачки на колесницах начались.

Он так и сидел словно не в своей тарелке. Аретей заметил, что пальцы Алатриона мелко дрожат, будто свиток жжёт и держать его по меньшей мере неприятно. Хозяин прикусил губу, глаза его странно бегали.

Гость понял, что хозяину не терпится остаться одному и дочитать письмо без посторонних. Аретей поспешил откланяться.

Алатрион из вежливости пробормотал нечто невнятное, навроде: «как жаль, что ты, наконец-то, уходишь», но было видно — он очень рад тому, что гость оказался таким проницательным и тактичным.

— В общем, если встретишь пациентов, подходящих под эти условия — смело назначай им кровопускания, — сказал он на прощание, — а ещё лучше, позови меня.

Заинтригованный Аретей кивнул, уже с трудом припоминая, о каких условиях вообще речь.

Проходя вместе с горбуном к двери, он обернулся к провожавшему хозяину и успел уловить какое-то движение за его спиной, в глубине дома.

Просто причудливая игра теней.

Алатрион вернулся в кресло и развернул письмо.

Наступил вечер. Опускаясь за горизонт, солнце позолотило мрамор театра Цезаря.

Лунный серп загорелся на небе. Жители Антиохии готовились ко сну, завершали неотложные дела. Наступило время поэтов и мечтателей, тех, кому не хватало дневного времени. Тех, кто отказывался от сна и продолжал размышлять о несбыточном.

В таблинии на столе Алатриона горело два светильника, оба слева от хозяина. Один изящный, новый, из позолоченной бронзы в виде морской раковины. Другой старый, закопчённый от времени, простая медная плошка, без лишних украшательств.

В свете двух огоньков врач что-то писал, то и дело поглядывая на разложенные по столу свитки. А там было немало любопытного. Книги греческие, римские, египетские. Здесь даже имелась пара вавилонских клинописных табличек. Любой из коллег бы дар речи потерял, расскажи им Алатрион, чего там написано. Да они бы челюсти на пол уронили, от одного только осознания того, что их коллега умеет читать эти письмена.

Алатрион заглядывал попеременно в пару свитков, и делал пометки в своём папирусе. Временами посматривал на глиняную табличку. Помимо рядов мелких клиньев на ней имелся рисунок. Довольно грубый, но в нём всё же угадывалась женщина. За спиной у неё развевался плащ. А может крылья.

— Я тоже хочу почувствовать сейчас удивительную лёгкость в голове, — раздался за его спиной женский голос, — такую, о которой ты сегодня вещал своему приятелю.

— Гермиона, — ответил Алатрион, не оборачиваясь, — сколько раз я тебе говорил — не вздумай появляться перед моими гостями.

Женщина недовольно фыркнула. Алатрион всё же отвлёкся от своего папируса и посмотрел на неё.

Голая. Стоит, подбоченясь, в руке держит кубок. Интересно, который за этот вечер?

Она прошла к ложу, показно и наигранно покачивая бёдрами, как малоопытная, но истовая в служении иеродула, уверенная, будто так соблазнительнее, а значит угоднее богине.

А по сути, ведь что? Вывезли деревенскую девку в большой город, но деревню из неё так и не вывели.

— Что, теперь я не могу даже в сад выйти погулять? — обиженно спросила женщина.

— Можешь, но, когда в доме нет посторонних.

В его голосе звучало нескрываемое раздражение.

Он вернулся к работе, и перестал обращать на женщину внимание. Та разлеглась на клинэ на животе, поболтала ногами, потом повернулась на бок, отпила из кубка.

Алатрион на неё не смотрел.

— Публий, мне скучно.

Он резко повернулся к ней.

— Гермиона, я ведь предупреждал, будешь звать меня так — вырву язык.

Поджала губки. Надулась. От уголка её рта к подбородку сбегала тонкая красная полоска.

— Перед кем называть? Перед Ликимнием? Я никуда не выхожу.

— А что до «скучно»… — он встал, подошёл к стеллажу и взял в руки свиток, протянул ей — вот, почитай.

— Что это?

— Овидий. Любовные элегии. Он тоже, кстати, Публий.

Фыркнула. Едва Алатрион вернулся к столу, отбросила свиток в сторону. Вновь отпила из кубка. Покачала его в руке.

Встала, подошла к столу и уселась на него прямо перед Алатрионом, едва не скинув на пол драгоценные папирусы. Он еле успел их подхватить.

— Что ты творишь! Как ты себя ведёшь!

— Ну посмотри на меня!

— Убирайся!

Не послушалась, подалась вперёд, прижалась к нему и зашептала на ухо:

— Я не совсем голая. На мне сейчас твой подарок. Не заметил?

— Заметил. Рад, что тебе понравилось. Это лучшие духи.

Она снова недовольно фыркнула.

— Что толку в подарках, когда я вынуждена сидеть взаперти. Когда ты купил меня у отца, то говорил совсем другое. Ты обещал исполнить мечту.

— А ты сама-то её помнишь?

— Да!

— Ну и что? Я обманул? Или ты не прекрасна, как Елена? Посмотри на свою кожу. Она была бы загорелой, как у всех этих диких селянок, а сейчас белая, словно молоко.

Он усмехнулся и добавил:

— Изрядная экономия на толчёном коралле.

— Ха! — она тряхнула гривой иссиня-черных волос.

— Ты капризничаешь, будто снова начались месячные кровотечения, от которых, кстати, тоже я тебя избавил. Разве не исполнил мечту? Или ты передумала, и жалеешь, что не получила того, что есть у большинства женщин — дом, детей и прялку? Не забывай, всему есть своя цена. Если бы не я, ты бы сейчас безостановочно рожала, у тебя обвисли бы груди, раскрошились зубы, а лодыжки стали бы, как ноги у слона. А могла бы и попросту помереть в родильной горячке.

— Я хочу заниматься с тобой любовью, как все иные женщины, — с вызовом сказала Гермиона.

Алатрион прикоснулся к её груди. Сначала легко, потом сжал сильнее. Потянулся и подразнил языком сосок. Ладонь скользнула ниже, к животу. Ещё ниже.

Гермиона скривилась. Отвернулась.

Всё бесполезно. Её кожа оставалась холодной и нечувствительной.

Алатрион отстранился.

— Сейчас не время. Сыграем в эту игру позже.

— Я хочу, как раньше… — прошептала Гермиона.

— Совсем, как раньше, не будет никогда, — покачал головой Алатрион, — я предупреждал. Кто виноват, если ты плохо слушала? Что же до… некоторых неудобств… Я работаю над этим. А ты, мой Сфайропигеон, как раз помяла своей прекрасной задницей немалую часть этого труда.

Гермиона вскочила со стола и снова метнулась на клинэ. Её ноздри раздувались от злости, она прошипела:

— Раз ты меня не желаешь, я буду развлекаться, с кем хочу! Например, с этим твоим красавчиком-приятелем…

Он медленно повернулся к ней. Гермиона запнулась на полуслове и сжалась под стальным взглядом врача.

— Только попробуй, бешеная сука… — процедил Алатрион, — только тронь его. Или Ликимния. Или любого человека там, за стенами. Если я ещё раз хоть тень твоей мысли учую о том, чтобы прогуляться в городе — от тебя не останется даже горсти пепла. Ты знаешь, что я не шучу. Ты думаешь, я не знаю про сына лавочника?

Гермиона втянула голову в плечи и как будто бы в росте уменьшилась.

— Прошло две луны, — пролепетала она, — я не могу терпеть так долго…

— Можешь! — рявкнул Алатрион.

Она сползла на пол и спрятала лицо в ладонях.

Алатрион вернулся в кресло. Вздохнул, провёл ладонью по лицу, успокаиваясь.

— Можешь. Я работаю над нашим commodo vitae. Ты это знаешь.

Она всхлипнула.

Он решил сменить гнев на милость.

— Иди сюда.

Гермиона подползла к нему на четвереньках. Он подхватил её, как пушинку и усадил к себе на колени. Провёл ладонью по груди. Откинул прядь волос с её шеи и прикоснулся языком к ключице. Потом повёл его выше, до сонной артерии. Замер.

Её сердце билось редко. Очень редко. Человек уже потерял бы сознание.

Человек.

Она потянулась в его объятиях, повернула к нему лицо и приоткрыла алый рот. Провела кончиком языка по зубам. Её дыхание веяло холодом. Верхние клыки начали медленно, еле заметно вытягиваться, заостряться. Грудь её высоко вздымалась.

Алатрион лизнул её в шею и отстранился. Согнал с колен и шлёпнул по заднице.

— Ты слишком много пьёшь. Запасы, знаешь ли, не бездонны. И пополнять их — не в винный погреб спуститься.

Она снова уселась на клинэ. На сей раз без соблазнительного изящества. Сгорбилась и нахмурилась.

— Прости, я слишком взволнован. Просто сегодня я получил очень важное письмо от моего давнего знакомого. Сейчас он в Дакии, возле узурпатора. Пишет, что обнаружил подлинного ликантропа.

— Это то, что ты искал много лет? — тихо спросила Гермиона.

— Да, и это небывалая удача! На днях мы уедем из Антиохии. И отправимся на север, в новую провинцию. А там ждёт меня наш давний враг. Или друг. Или предмет моего изучения. Как уж сложится. Но я очень постараюсь до него добраться. От этого зависит всё. Не просто наше бытие — наша свобода.

Он замолчал. Встал и подошёл к маленькому окошку на уровне лица.

В небе горела полная луна. За окном лёгкий ветерок теребил кроны вековых кедров.

Алатрион закрыл глаза.

«Нигидий?»

Мелодичный завораживающий голос заставил его вздрогнуть.

Обнажённая женщина. Она — само совершенство, куда уж миловидной Гермионе, та рядом с ней — дурнушка.

Кожа — молочно-белая чешуя.

«Да, госпожа моя».

«Что с тобой? Твои мысли мечутся».

«Прости меня. Я действительно сегодня рассеян. Это письмо… оно выбило меня из колеи. Я думал, что буду готов, но, кажется, ошибался».

«Ты слишком возбуждён, это может помешать. Успокойся».

«Конечно. Как прикажешь».

«Нигидий. Волк не нужен. Важны волчата».

«Да, госпожа».

Видение исчезло. Он выдохнул. Повернулся к испуганной Гермионе и медленно проговорил:

— Immolabimus iuvenibus animalibus.

Конец первой книги