И тогда он увидел все, как было в жизни, ибо владеть собой — удел умных, но владеть другими — право сильных.

Молодой человек во дворе Московского университета, что на Моховой улице, появился довольно рано. Вдыхая свежий утренний воздух, он уселся на скамейку под деревьями и предался созерцанию проходивших по улице женщин. Открытое лицо, обрамленное пышными черными волосами, тонкое и гибкое тело, внимательный и умный взгляд, полный любопытства и жажды к жизни. Молодой провинциал из далеких сибирских краев думал о странном поведении красивой молодой преподавательницы, которая принимала у него вступительные экзамены по литературе.

Его чувства и мысли смешались. Волнение в голосе, удивленный и заинтересованный взгляд — все свидетельствовало о явном интересе к нему. Она торопливо, как ему показалось, поставила «отлично» и пригласила на кафедру «поговорить».

— Что, за девочками наблюдаешь? — услышал он насмешливый голос, и обратил внимание на сидевшего на другом конце скамейки парня. — Давай поищем приключений вместе. Я тут рядом живу. Можешь шмотки у меня оставить. Меня, кстати, зовут Борис.

— Владимир Волгин.

— Не смущайся, я такой же студент, инженерно-физический институт, третий курс. Честно говоря, больше люблю «тициановских» девочек, у которых все изумительно — фигурка, голосок, глаза, ножки. Так что поехали ко мне; дома один, отец у меня генерал, сейчас на даче. Вот жду, когда тут откроется студенческая столовка. Или боишься случайных знакомств?

— Я никого не боюсь. «Если ты встретил на жизненном пути первого встречного, знай, что он тебе в лучшем случае не заклятый враг».

— Где прочитал? — поинтересовался Борис, усмехаясь.

— Сам придумал, житейские наблюдения. Ведь в борьбе за жизнь слабых не бывает.

— Ну, ты философ, Платон! — воскликнул восхищенно Борис, удивленный отточенностью афоризмов нового приятеля. — Послушай, давай дружить, а?

— Дружба — сладкое рабство, Борис, если хочешь знать.

— Слушай, ну, тогда поехали ко мне, отличная квартира у меня, генеральская! Две комнаты. — Борис откровенно горел желанием пригласить к себе новоиспеченного знакомого.

Минут через двадцать они отправились к Борису, который по дороге продолжал рассуждать о «тициановских» девочках и о том, как это здорово, что они встретились.

— Я про них знаю все досконально, Володь! «Только если женщину вы превратите в существо — как бы высшее и будете поклоняться ее красоте, превратите ее в источник своего восхищения и возведете в своем нежном сердце пьедестал для ее красоты, только тогда вы найдете искренний путь к ее обладанию». Путь женщине и ее телу тернист, но прост — преклонение, восхищение, обожествление! Когда ты преклоняешься перед женщиной, ты должен испытывать странное, неповторимое чувство полета в высшие слои атмосферы, где обитаютбоги!

Вскоре они оказались в большой коммунальной квартире Бориса, где жило по крайней мере несколько семей. Борис без умолку болтал, стараясь отвлечь внимание приятеля от неприглядного коммунального быта — щелястые полы, заставленный всяким хламом темный коридор, гнилостный запах. Волгин отметил «отличную генеральскую квартиру» Бориса как умение врать: «соврет — недорого возьмет». Коммуналка находилась на первом этаже, и из окон были видны только непрерывно топающие по улице ноги.

Через полчаса они заспешили обратно. Борис снова рассуждал о девочках.

— Да я москвичку по походке узнаю! — воскликнул Борис, останавливаясь. — Как ты не понимаешь? Это особая статья. Они одевается так, ну так, знаешь, как никто! Мужской взгляд на их зад падает непроизвольно! Я их не люблю! Мне подавай девочку-провинциалку, которая суп сварит и по одному месту погладит. Но! Москвички — особая статья. Они доступнее. Но не просто себя на тарелочке преподносят, нет, они если выбирают, то выбирают сами. Понимаешь?

— А ты предпочитаешь послушных и работящих, — усмехнулся Волгин. — Когда женщине делать нечего, она придумывает любовь.

— Послушай, вот я вчера раздел одну, а она мне говорит: за мною, милый, не гонись. А я ей: дорогая, гонюсь не за тобой, я гонюсь за своим желанием, а так мне наплевать на всех. Человек свободный. Хочешь к нам в МИФИ на вечер? Я тебя без билета проведу. Я тебя к нам приглашу, а ты меня к себе. Ты на факультет журналистики поступил?

— Хотел. Не было публикаций в газете. Пришлось на филологический.

— На журналистику сложнее, я думаю.

— Поступил бы, — уверенно ответил Волгин. — На филфак конкурс тридцать один человек. На «отлично» сдал.

Волгин с облегчением и радостью думал, что в армию из университета не заберут и он, пожалуй, единственный в семье, поступил в МГУ. Расчесав пятерней густые черные волосы, придав лицу задумчивое выражение, он легкой походкой направился на кафедру в надежде встреть там ту красивую преподавательницу, которая принимала у него экзамен. Он решил поболтать пока с секретаршей Таней Козобкиной, москвичкой, тоже в этом году поступившей на филфак. Невысокая, худенькая, она была модно одета в черную гипюровую кофту с короткими рукавами и узкую, подчеркивающую округлости юбку. Она сообщила по секрету, что отчислять в этом году будут безжалостно за прогулы, на что он ответил, что ему не грозит, ибо приехал учиться, а не гулять.

— Вот-вот, все так говорят, — сказала она таким тоном, словно уже тысячу лет работала на кафедре. — А поступают иначе.

Козобкина, как многие девушки, успевшие потерпеть крушение уже в самом начале плавания на волнах обустройства личной жизни, имела только два желания — выйти замуж и поступить учиться. Она была хитра и расчетлива: ее интересы не простирались далее устройства личного счастья. С этим парнем она чувствовала себя неловко и хотела, чтобы он поскорее ушел, но не могла, как другим, предложить это. А он, казалось, и не собирался уходить.

— Вы ждете Людмилу Октавиановну? — спросила она нервно, искоса глядя на молодого человека.

— Нет, нет, — ответил он торопливо и подумал: «Откуда она знает, что я именно ее и жду?»

— Кафедра перенесена на завтра, — Таня перекладывала на столе карандаши, ручки, стараясь показать студенту, что она занята делом. Она помнила, как доцент Самсонова долго беседовала с этим парнем после экзамена и удивилась тому, как взрослая замужняя женщина, доцент зарделась, держа в своих руках руку этого мальчика, и как смотрела ему в глаза.

Волгин вышел, посидел некоторое время под липами, поглядывая на стоявших группками студентов, с которыми ему предстоит вместе ходить на лекции. Он почувствовал беспричинную грусть и томление в душе. Откуда взялась эта грусть? Он задумался, но подняв глаза, увидел Бориса. Он подходил к нему легкой походкой, глядя куда-то вдаль, словно не желая никого видеть и всех одновременно презирая.

— Ну что? — спросил он. — Я все дела устроил. Чемодан свой не забыл? Откуда тучи, что такой пасмурный? Все отлично! Я живу!

— Живи и дальше, — вяло проговорил Волгин. — Один писатель сказал: Жизнь — это цветок, а любовь — мед ее.

— Слушай, там в толпе есть прекрасные экземпляры, — показал Борис на стайку студенток, обсуждавших свои проблемы, судя по всему расписание лекций, вывешенное на доске. — Вот та высокая блондинка! Клевая! Поди, скажи, что я с ней хочу познакомиться.

— Я рехнулся, что ли? — удивился Волгин, крутя пальцем у виска. — Она скажет, катись, дорогой, подальше!

— Имей в виду, такая клевая девушка никогда не скажет. Для женщины это и есть настоящая жизнь. Парень откажется знакомиться, а женщина — не откажется. Слушай, я знаю азбуку женской психологии.

— Глупости!

— Не глупости. Я — настоящая энциклопедия любовных истин. — Он положил ногу на ногу и видом знатока принялся рассуждать о женщинах. — На первом месте, Володя, у них — желание понравиться. Это и является ключом к тайне женской психологии. Если правильно использовать этот ключ, то можно завладеть женской душой, а следовательно, и телом, а владение телом — высшее назначение космических движений во Вселенной. Свободная любовь — высшая форма демократии. Понял?

— Живительное чувство вольной страсти.

— Вот видишь, теперь ты уже почти со мной согласен.

— Я с тобой согласен, но все немного сложнее. Нет, есть иной смысл в отношениях. Может понравиться, например, зрелой женщине молодой парень?

— Не исключено. Все варианты приемлю. Знаешь, жизнь предлагает столько вариантов. У нас в коммуналке живет Аня, водитель троллейбусов. Ей двадцать два года. Такая, что ничего себе: бедра, смазливое личико, руки вечно в перчатках. Бережет их. Как думаешь, кто с ней спит? Никогда не угадаешь. Клянусь! А спит с ней академик Бордюров! Сидит в президиуме с генеральным секретарем. Сестра узнала случайно: сидит, идиот, в сквере и целует ее, нашу водительницу троллейбуса! Понимаешь, все относительно.

— Ты прав, — согласился Волгин, внимательно разглядывая свои тонкие пальцы. — Красота — начало жизни.

— Не о красоте идет речь, а о реальной жизни, которая выше любой красоты, — проговорил убедительно Борис, внимательно наблюдая за высокой девушкой в тонком ситцевом платьице. — Посмотри, какая фигура! Это нечто? Ножки — каких я еще не видел! Но, смотри, уже с кольцом, вот так дура, иметь такую фигуру и не переспать со мною — преступление против человечества.

Они, болтая, прошлись по периметру двора, постояли на пороге здания, переглянулись. Затем прошли на кафедру, где Татьяна Козобкина сидела, склонившись над пишущей машинкой. Волгин познакомил ее с Борисом, а сам отправился в деканат за студенческим билетом. Подписанные синие новенькие студенческие билеты уже стопками лежали у секретарши.

Вернувшись на кафедру, он застал Бориса, который показывал Тане Козобкиной свой билет студента Московского инженерно-физического института. Увидев Волгина, Борис, возбужденно стал говорить о том, что Татьяна Козобкина не верит, что он, Борис Горянский, учится в МИФИ.

— Хороший институт, — отметила Козобкина, глядя снизу вверх на Бориса. — Знаю. А что ж тогда такие глупости говоришь?

— Конечно, любовь — чушь полная, пустая болтовня, и я, Танечка, с тобой полностью согласен.

— Я не говорила, что полная чушь, — со смехом отвечала Козобкина, с несомненным интересом глядя на Бориса.

Они засмеялись, и по тому, как Борис запросто касался руками плеча девушки, Волгин определил, что между ними существует какая-то своеобразная близость, которая бывает между давно знакомыми.

— Из-за вас я сегодня работу не сделаю, — простонала ласково, но с некоей долею довольства Козобкина.

— Мы тебя ждем на улице, — бросил Борис, блеснув тем поверх летящим взглядом, таким новым для Волгина, но таким, видимо, характерным для Бориса. То был взгляд победителя, говоривший, что выполнена главная задача на сегодняшний день, и уже в полутемных узких коридорах, спускаясь на первый этаж, Борис хмыкал и полушепотом доказывал извечную истину, что женщина — это та крепость, которую можно взять штурмом.

— Откуда ты знаешь? — с испугом проговорил Волгин, останавливаясь на выходе.

— Я знаю, — шепотом отвечал тот, оглядываясь. — Я чувствую. Она ляжет! Сегодня же! Хочешь об заклад? Ты только молчи, подыгрывай, ничего от тебя не требуется, идет сражение между мужчиной и женщиной. Настоящая битва. Понял?

— Она с тобой не пойдет, — сказал Волгин, возбуждаясь от этих таинственных слов своего приятеля, его плотоядной улыбки.

— Она со мной пойдет, куда я захочу. Мне не хочется, но я тебе покажу, — пробормотал Борис. И как только Татьяна появилась на пороге, он привстал, заулыбался приветливой добродушной улыбкой и направился навстречу.

На лице девушки тоже сияла улыбка.

— Ну что, мальчики, пора домой, — проговорила радостно.

— Домой мы всегда успеем, — отвечал весело Борис, присаживаясь рядом с ней, закидывая ногу на ногу. — Если женщина улавливает момент сегодняшнего дня, то в ее мыслях должно быть желание, перед которым в изумлении останавливались все великие мира. Например, Пушкин мог сказать: «Я помню чудное мгновение!..» Он восхитился сладким ароматом, несущимся из страны рая, именем которой можно назвать только одно существо на планете — женщина!

— Вы так говорите, заслушаешься, — хихикнула Татьяна. — Пойдемте, мальчики. У меня столько дел, я домой взяла работу. Завтра в одиннадцать кафедра!

— Ну, вот так на! Кафедра! Ради такого случая, я живу рядом, можно зайти ко мне и обычным способом отметить начало нового учебного года!

— Нет-нет, у меня сил завтра должно быть много, — капризно топнула она ножкой, и только тут Волгин, в душе желавший, чтобы Борис ошибся в Татьяне, понял, что ошибся он сам.

— Кстати, на юг в этом году вы катали? — спросил неутомимый Борис. Он выжидал момента, говоря какие-то пустяшные слова, смеялся, призывая смеяться и Волгина, наблюдая, что тот совсем закис. — Имейте в виду, в Ялте очень хорошо. Ах, как дует свежий морской бриз! Ах, кипарисы!

— Ой, я в этом году так запарилась, поступая, работая, лето пролетело незаметно, загореть, как следует, не успела, вот. Ей-богу, что это за жизнь?

— Свежего морского бриза не вдохнули, — подхватил Борис со смешной торопливостью. — Как я вас понимаю, Таня, это надо восполнить. В столице имеются некоторые возможности. Мой папа, генерал, отдыхая на даче под Москвой, и то находит что-то прелестное в каждом прожитом дне. Надо наверстать, вечером посидеть с друзьями в хорошей компании и за бутылочкой отличнейшего «Эрети». Кстати, отличное вино. А? Не веришь? Давай Володю пошлем, пусть купит, а мы с тобой здесь подождем.

— Ой, домой надо, мальчики, столько дел, — простонала Татьяна, оглядываясь на молчаливого Волгина.

— Дела в лес не убегут, — игриво произнес Борис. — Кстати, я купил новую пластинку с хорошей музыкой, — Борис пытался понять, на какую наживку рыбка клюнет.

— Ну, ладно, Борис, вы меня уговорили, у вас хорошее вино, отличная музыка, папа генерал, морской бриз и кипарисы! Пойдемте. Расскажете про свой отдых на юге?

Волгин видел, что ей приятно находиться среди парней и что ею мало-помалу овладевали неясные одурманивающие чувства.

— Проводите меня до Центрального телеграфа и — домой. Мне нужно сегодня отправить телеграмму в Воронеж, тете. Мама велела.

— Вон, Танечка, видишь дом, то мой дом, на глаз он неказистый, а на самом деле нам скоро дадут хорошую квартиру. Трехкомнатную!

— Так вы тут живете? — удивилась радостно она и громко засмеялась. — Все у вас! Как вам не подчиниться! Только подождите, я сейчас телеграмму отошлю.

— Мы тут временно, — разъяснял Борис, почему дом, в котором он живет, такой непрезентабельный.

— Только я вас ждать не буду, — проговорила она. — Дамы не ждут.

— Не ждут, — повторил Борис, поглядывая на нее своим удивительно чистым насмешливым взглядом, как бы все понимая, поощряя принятое ею решение, и во всем соглашаясь с ней.

— У тебя денег ноль? На «Эрети» хватит? — спросил Борис, доставая кошелек и принимаясь отсчитывать. Волгин отдал свою десятку, полагая неудобным не поучаствовать в покупке вина, хотя с деньгами у него как раз было туговато.

Засунув бутылку в карман и весело напевая, Борис направился из магазина, и Волгин, глядя на него, пожалел, что не обладал таким вот веселым и легким нравом.

Они перешли улицу и остановились на условленном месте. Вскоре появилась Татьяна.

— Ну что, мальчики, купили винца?

Волгину стало весело безо всякой на то причины.

— Я так устала с этими экзаменами, просто один ужас. Так устала. И, конечно, разумеется, какой там морской бриз, в зачуханную болотную лужу под Москвой, на Истре, не имела времени и сил окунуться. Ах, черт побери! Вот Борис ездит по югам с девочками! Ай, молодец-удалец! Ай, жить умеет!

— Каждому по уму, — отвечал скромно Борис, напружинив свою крутую грудь. — Молодым везде у нас дорога.

— А нам, старухам? — засмеялась она.

В коммунальной квартире под вечер кипела жизнь — запах жареных кабачков чувствовался уже на пороге. Борис определил, что Аня, водительница троллейбуса и любовница мудрого академика, готовит свое любимое кушанье. Войдя в комнату, хозяин включил стоящий в углу торшер, и в мягком полусвете лица молодых людей словно выплыли из темноты, испарилась убогость обстановки и вещи приобрели значительность. Борис водрузил бутылку вина на стол, посадил Татьяну на диван, Волгина отослал мыть огурцы и помидоры. Как только Волгин вышел, он спросил у Татьяны:

— Ты хочешь у меня остаться?

— Нет! Но! — отвечала она, опустив глаза.

— Если женщина говорит мужчине «нет», считайте, что она говорит «да», — произнес Борис со значительностью. Неожиданно он поцеловал ее голое колено. — Ты мне так понравилась, Танечка, я прекраснее не встречал женщины. Это сон наяву и как говорил один поэт, что он помнит то самое чудное мгновенье, милая ты моя.

— Ну уж, — только и сказала она с нежной полуулыбкой.

Вернувшийся Волгин застал их весело беседующими. Таня уютно устроилась на диване, подвернув одну ножку под себя, предварительно сбросив туфельку, и объясняла, как правильно резать хлеб.

— Ты что молчишь? — спросил Борис у Волгина сердито, когда девушка вышла в коридор позвонить подруге. — Не молчи, говори. Женщина боится молчания, как американцы водородной бомбы. Понял?

— Что именно?

— Чем банальнее, тем лучше, тем это будет приятнее женщине. Говори глупости. Это ее уровень. Говори. Просто так, любую глупость: умное она не поймет.

— Но что говорить?

— Первое, что придет на ум. Слушай, Володь, я учился с Гафтом. Он умен? Балабол. Тут рядом дом членов Политбюро, их дети в нашей школе учились. Они умные? Чур, о политике я не говорю, не говорю. Все. Чур меня, чур! — Он оглянулся, как будто его кто-то мог подслушать.

— Зачем тебе это? — Волгин пожалел, что вообще пришел на этот спектакль.

— Зачем? Любовь — происходит каждый час, день, минуту, секунду, а ты говоришь: «зачем». Затем, что так надо, ибо я не хочу выглядеть в ее глазах идиотом. Причем полным!

— Ты?

— Да! Я! Потому что если я не удовлетворю ее желание, о чем она страстно мечтает, буду выглядеть полным суперкретином.

— Откуда ты знаешь? — Волгину захотелось, чтобы вернувшаяся девушка хлопнула дверью и отправилась домой. Но Таня заявила, что созвонилась с подружкой, и та может появиться через час-два, так как ехать надо с другого конца Москвы, и они могут продолжить веселую пирушку. Волгин пытался объяснить, что ему сегодня надо уже отправляться в общежитие, но остался, и, мило беседуя, они допили вино. А когда Борис с Татьяной уединились в смежной комнате, Волгин решил исчезнуть, но, к сожалению, его чемоданчик находился в занятой комнате.

Борис, оставшись наедине с Татьяной, сразу почувствовал, как податливо ее тело. Он стал ее целовать испытанными порхающими поцелуями в лицо, шею, стараясь вызвать в ней ответные движения, и чувствовал, что ему это удается. Она ждала счастливого момента, и ноги ее то и дело в нетерпении переступали на полу и старались прильнуть к его ногам.

Волгин ходил по комнате от окна к двери, чертыхаясь, и с большим нетерпением ожидая, когда ему позволят взять чемоданчик. Он думал о том, что сначала должны быть объяснения, тонкие, нежные чувства и воздыхания, и уж потом страсть — как буря.

Вспомнилось, как он подглядывал за девчонками, моющимися в бане. Это было интересно, захватывающе и даже поэтично. «Сейчас она выскочит оттуда — и айда, — подумал Волгин, поглядывая на дверь со злостью и слушая доносившиеся оттуда шорохи. Но в этот момент неожиданно распахнулась дверь, и его глазам предстала картина — совершенно обнаженные Татьяна и Борис…

Волгин отпрянул от дверного проема и, чертыхаясь, захлопнул дверь. В волосатом, крупном Борисе, ворочающемся на любовном ложе и худосочных ногах Татьяны он увидел нечто омерзительное.

— Володь, что такой хмурый? — в дверях стоял, расправив широченную волосатую мускулистую грудь, Борис. — Я думал, ты ушел. Как хорошо, что ты не ушел. Дай-ка, вон вино осталось, выпью. Пусть она пока оденется, — он прикрыл дверь и вышел в комнату без ботинок и в одних трусах. — Тут, понимаешь, такое дело, ей надо срочно домой, обещала родителям прибежать пораньше, а мы с тобой еще свободны пока.

— Ну и что? — спросил Волгин, надувшись.

— Поговорим.

— О чем?

— Но ты теперь понял, что это такое? Сегодня познакомился…

— Где мой чемодан?

— Вон в той комнате. Может, у меня переночуешь, я один, а завтра поедешь. А? Хочешь. Сейчас покушаем.

— Нет, надо устроиться сегодня, а завтра уж я хочу с утра купить тетради.

— Гляди, еще наживешься в общаге своей. — Борис принялся закрывать дверь на ключ. — А что ты ничего не спрашиваешь о ней?

— А что спрашивать? Ничего нового, — спокойно и с долей иронии отвечал Волгин, перекладывая чемодан из одной руки в другую.

— Но ты-то думал, что в первый раз она со мной не ляжет? Честно только. Конечно, когда она увидела мою великолепную грудь, все и решилось. Посмотри, какая волосатая и тут же — все! Она отвести взгляда не могла! Но я тебе скажу, до меня она многих имела, честно говоря: шлюха! Я, конечно, с ней больше встречаться не буду, не для меня такая.

Они, беседуя, вышли к центральному телеграфу. Потемнело; на улицах горели фонари; свет автомобилей рассеивал густую темноту над городом. Возле гостиницы «Националь» стояла девушка в коротенькой юбчонке и темной кофточке с длинными рукавами и кого-то ждала.

— Смотри, — сказал Волгин многозначительно. — Стоит!

— Обыкновенная шлюшечка. Если бы у нее еще личико было плохое, что бы она заработала? — цинично произнес приговор Борис и оглянулся.

В метро они остановились и поболтали еще немного.

В общежитие Волгин приехал поздно, около полуночи. Вахтерша, немолодая, заспанная женщина, кутаясь в теплую кофту и зевая, взглянула на студенческий и молча пропустила. В коридорах, несмотря на поздний час, группками стояли студенты и о чем-то судачили.

В комнате стояли две кровати, на них громоздились свернутые матрацы, белья он не нашел. На вахте та же самая немолодая женщина, зевая, не глядя на него, сообщила, что белье «милай, ты мой, получишь завтра у кастелянши».

Он не огорчился. Подумаешь, приходилось ночевать с целью экономии без белья в общем вагоне, на самой верхней полке. Он с легкостью, развернув матрац, бросился на кровать и, задрав ноги на спинку и положив руки под голову, уставился в потолок. Нет, что ни говори, а жизнь приобретает для него новое направление. Он вспомнил экзамены, как он шпарил по памяти целые куски из романа Льва Толстого, расположение к себе преподавателей.

Спать не хотелось вовсе, хотя и устал от сегодняшних событий. Он с брезгливостью вспомнил происшедшее в квартире Бориса.

Утром проснулся, все также лежа на спине, с занемевшими, заброшенными за голову руками, вытянулся, потрескивая суставами, и глянул на часы: семь часов.

В студенческой столовой на первом этаже, в тесном помещении с декоративными колоннами и легкими столиками на алюминиевых ножках завтракали всего трое. Он взял себе манную кашу с маслом.

После завтрака Волгин отправился на Моховую. В деканате толпились студенты первого курса, разглядывая друг друга, знакомясь.

Предстояла поездка в подшефный колхоз на уборку картофеля. Руководителем группы первого курса назначили Людмилу Октавиановну. Отъезд в колхоз «Первомайский» назначен был на третье сентября. Волгин с осторожностью поинтересовался у секретарши в деканате, когда выдадут стипендию, на что она ответила:

— «Колхозникам» сегодня и выдадут, остальные подождут.

Он получил стипендию, очень обрадовался, чувствуя себя настоящим богачом, купил мороженого и присел на лавку, что под липами. Он наблюдал за дверью своего факультета и ел мороженое, жизнь казалась удивительной. В колхоз так в колхоз, что тут такого, если необходимо. Как приятно радоваться каждой мелочи, находя удовольствие в любом занятии, чувствовать себя настоящим философом, тем Диогеном в бочке, которому завидовал сам Александр Македонский. За этими размышлениями и застал его Борис Горянский, неожиданно появившийся после обеда.

Он сразу приступил к делу:

— Как дела, Володь? Что такой грустный? В колхоз, что ли, собрался?

— А что я должен бегать и прыгать? Сижу, хлеб жую. — Он внимательно поглядел на Бориса, стараясь рассмотреть его лицо, пытаясь понять, что же произошло со вчерашнего дня. Но Борис с веселым видом принялся рассказывать о девушке, которую он вчера «прикадрил» возле «Националя», и уже успел переговорить с ней по телефону и назначить свидание.

— Постой, постой, а что же Таня? — озадаченно спросил Волгин.

— А что Таня? Ничего Таня. Ты думаешь, я ей что-то должен?

Кандидат филологических наук Людмила Октавиановна Самсонова имела репутацию человека, знающего цель, к которой надо идти и идущего к ней с целеустремленностью Наполеона или героического Павки Корчагина. Она была женщиной своего времени: умной, красивой, строгой в отношении с мужчинами, партийной, знавшей толк в людях, правильно оценивавшей собственные возможности. Ей исполнилось тридцать три года. Была замужем, но мужа никто из сослуживцев не видел. Активно готовилась к защите докторской, занималась общественной работой.

Третьего сентября она явилась на сборный пункт к высотному зданию МГУ, одетая в длинную толстую, серого цвета юбку, затянутую в талии, и такую же толстую шерстяную кофту и грубые ботинки.

Волгин заметил ее издали и поздоровался.

— Здравствуй, Володя, — сказала просто она. Самсонова уже всех ребят и девушек в студенческой бригаде знала по имени, и здесь, на работе, с ними она была на «ты». — Ты что ж один? Не обзавелся друзьями?

— Нет пока еще, — ответил Волгин и залез в автобус. Ее внимательный взгляд скользнул по нему с головы до ног. Он присел у окна. Людмила Октавиановна карандашиком ставила галочку напротив фамилии прибывавших.

Он и не заметил, как тронулся автобус.

Часа через два они приехали на место. Колхоз «Первомайский» находился недалеко от Истринского водохранилища.

Было три часа дня, когда студенты устроились по своим местам и отправились обедать бесплатно в колхозную столовую.

После обеда она позвала студентов к себе, разбила их на «пятерки», назначила командиром одной из пятерок Волгина.

Первое, что сделала Людмила Октавиановна: убралась в своей комнатушке, разложила вещи. Она задумалась о муже, полковнике государственной безопасности, о своей жизни. Она дала в свое время себе слово: никаких связей на стороне с мужчинами! Как только выясняется, что существует интимная связь у какого-нибудь успешно идущего вверх ученого или чиновника, лучший предлог подставить ему ножку — написать об этом анонимку. Затем она вспомнила Волгина и почувствовала, почти физически ощущая, что все у нее катилось по плану именно до тех пор, пока не встретила человека, который мог ответить на ее чувство. Как только Самсонова увидела его на экзамене, она стала замечать за собой, что постоянно думает о любви, и поняла, что никогда не любила, а ее жизнь с мужем, который месяцами пропадал в командировках, к любви не имеет никакого отношения. Но Самсонова также понимала: она, замужняя женщина, у нее хорошо оплачиваемый муж, о котором в университете начальство наверняка знает по докладной первого отдела, иначе не имела бы она такого уважительного к себе отношения.

Вечером, когда солнце окрасило в розовый цвет все небо, она сидела на скамейке под разлапистой ивой у реки и думала о Волгине. Студенты затеяли игру в волейбол, и одна из девушек пронзительно кричала — когда бежала подхватывать мяч. Волгин одиноко прохаживался вдоль речки. Самсонова, заметив его высокую фигуру, отметила, что он предпочитает уединение. Вечером она пригласила всех руководителей «пятерок» к себе и предупредила, что завтра в восемь завтрак, в девять — начало работы. Когда совещание окончилось, спросила у Волгина:

— Вам нравится здесь?

— Деревня и деревня, — отвечал спокойным голосом он. — Коровы, гуси, куры.

— А женщины? — поинтересовалась она.

— То есть те, которые бабы, они везде одинаковые.

— Не скажи, — неожиданно для себя с игривостью проговорила Самсонова. — Женщины везде разные.

— Не знаю, — уронил он.

— Вы откуда сами-то?

— Из Сибири.

— Я просто интересуюсь. Понимаешь, ребята из глубинки более приспособлены к жизни, хотя условия жизни в столице лучше, а поскольку бытие определяет сознание, а человека формирует социальная среда, то, выходит, кругом одна провинция, даже в правительстве, и я не могу объяснить это.

— А что объяснять. У сельских ребят есть желание жить лучше, меньше развращены роскошью, что тут понимать…

— Интересно, — удивленно сказала она. — Я не думала…

— Что думать, так ясно, иначе быть не может, воля определяет все.

— Выходит, чувства ничего не решают?

— Нет, они тоже часть воли, и чувства — это как бы ветер над землей, а ветер — тот же воздух для жизни.

— Как все просто, — засмеялась она и, подняв глаза, встретилась с широко распахнутым взглядом юноши. — Идите, а то вон уже оглядываются, о чем мы так долго беседуем.

— Да пусть, — сказал он, но все же направился к речке, прошел скошенное поле; за рекой открывалось широкое зеленое пространство с красивыми округлыми рощицами, освещенными заходящим солнцем. Он подумал о красоте, к которой питал пристрастие, о том, что ему со студентами действительно скучно и что когда заходящее солнце освещает поля и рощи, особенно явственно ощущается красота здешних подмосковных мест.

«А ведь она необыкновенно красива; лицо ее так мило, как эта земля под заходящим солнцем, — подумал неожиданно он о Самсоновой и засмеялся своей мысли, соображая, как бы поизящнее выразить при случае ей эту мысль. — У нее очень белое лицо и очень черные волосы. Черноволосые женщины всегда самые таинственные. В них — энергия любовной страсти, оборотная сторона которой — ненависть! А тонкие белые пальцы рук — словно затаенный код любви, будто музыка одухотворенной страсти». — Все в ней его притягивало. Она — сама птица любви.

Было еще только семь часов утра, когда она проснулась; в соседней комнате, где спали студентки, из-под двери тянулся легкий холодок раннего утра. Самсонова сделала зарядку и пошла чистить зубы. Ей очень хотелось до подъема ребят приготовиться, одеться, привести в порядок волосы. Она часто вставала рано, лишь для того, чтобы навести красоту. Но когда она вышла к умывальнику, то увидела — вдоль реки маячила знакомая фигура Волгина, время от времени взмахивающего руками, словно он собирался взлететь.

Она вернулась в свою комнату и принялась в окно наблюдать за Волгиным. «Он какой-то очень взрослый и серьезный, — подумалось ей. — Совсем не похож на обычных наших студентов-щелкоперов». При воспоминании о нем в груди забилась трепещущая жилочка, и она поняла: он ей нравился!

«Нет, — сказала она себе, — чушь какая-то, я не могу влюбляться, я не девчонка сопливая. Он сказал, что воля — главнее. Я же очень сильная и сила воли у меня есть».

Она направилась будить девочек, которые, в свою очередь, должны будут разбудить ребят, а затем все вместе отправиться на завтрак в столовую.

В девять приступили к работе. В предыдущие поездки Самсонова, используя свое право руководителя, не работала и ходила от одной бригады к другой, присматривалась, делая замечания студентам. В этот раз, сама не зная почему, принялась вместе со студентами собирать еще вчера вывороченную из земли картошку.

После работы Самсонова отправилась на реку, присела на берегу и заплакала. Она вспомнила свое первое знакомство с лейтенантиком Николаем Свинцовым в парке культуры имени Горького. Лучше бы в тот день они с подругой не пошли гулять в Нескучный. Как только они поженились, начались его командировки за границу. Вначале он сопровождал советские делегации в капиталистические страны, затем начал там оставаться — все чаще, а потом не появлялся иногда по полгода. Она имела только одну возможность узнать что-нибудь о нем — позвонить по данному ей Николаем телефону, чтобы на том конце провода ответили спокойно, бесстрастно:

— Товарищ Свинцов находится в служебной командировке.

Образ жизни Людмилы Октавиановны диктовал принцип поведения: все для работы! Работа — тот самый щит, с которым она пройдет по жизни. Но ей хотелось обычного женского счастья, когда можно положить на плечо друга голову и сказать: мне хорошо с тобой. Она вступила в партию, защитила кандидатскую.

Лишь однажды приехавший из длительной командировки муж, узнав, о ее вступлении в партию, предложил поспособствовать ей для поездки в длительную командировку за рубеж, на что она ответила решительным отказом:

— Пошел ты со своими командировками!

Это вырвалось само собой, и раскрывало ее истинное отношение к нему.

Она почувствовала себя так, словно душа жила отдельно от нее. «Если бы жизнь продолжалась вечно, то можно было бы все принимать, каким оно есть», — думала с горечью она и, обернувшись, заметила стоявшего позади нее Волгина. Ей показалось, что он чем-то взволнован.

— Что случилось, Володя? — спросила она.

— Ничего особенного, смотрю на вас.

— А мне показалось, что ты какой-то растерянный. Все нормально?

— Конечно. А что может случиться? — удивился он, не сводя с нее глаз. Он видел лишь ее глаза, и даже не глаза, а синий свет в них.

— Садись, Володя, — предложила она, внимательно глядя на парня. — Тебе тут не грустно? Скажи, почему ты именно на филфак поступил?

Он замялся.

— Я хотел поступить на журналистику, чтобы выразить себя: человек рождается, чтобы выразить себя. Вот и все мои честолюбивые мысли.

Солнце висело круглым раскаленным красным шаром низко над землей, и при таком освещении юноша был особенно красив.

— Вот как. Но ведь выразить себя можно по-разному. Гитлер вон войну начал — себя выразил, а Герострат храм сжег — тоже себя выразил, можно поднять народ на борьбу за свои права, как Ленин, тоже выразить себя для счастья других?

— Да, счастье счастью — разница большая! Вот некоторые и рождены — только любить. И тут они себя выразят. Это их счастье. Счастье — это как большая дырявая корзина — сколько в нее воды не лей, все равно она вытечет и в землю уйдет.

Она подумала: «Какие у него ясные, светлые мысли, значит, и сердце его тоже доброе, светлое».

Ее вдруг охватил панический страх, что она не сможет подчинить свои чувства. Зачем он остановился позади нее и какие чувства владели им? Она ничего не могла понять.

Желания человека просыпаются, как лепестки цветов при восходе солнца, — лишь стоит солнцу выглянуть, как бутончик цветка зашевелится, распахиваясь миру. Так и чувства человека. Людмила Октавиановна чувствовала, как в ней просыпается желание любить.

Ночью Самсонова встала с постели и вышла на улицу, стараясь загасить свое волнение прогулкой по росе. В одной ночной рубашке прошлась к реке. Стояла тишина в округе; ни слова нельзя было сказать, ибо, казалось, услышат шепот на том конце деревни. Она сбросила рубашку и, подняв над головой руки, медленно погрузилась в воду. «Наедине с собой и с природой человек способен ощутить гармонию и разобраться в своих чувствах».

— И все-таки он интересно рассуждал, — сказала она себе вслух.

Самсонова заулыбалась, вспомнив, как оглянулась и как увидела стоявшего за спиной и смотрящего на нее в упор студента Волгина.

Она чувствовала, что ее желания затаились в ней. Нет, она не думала о своем муже, он давно перестал ее интересовать. Она теперь знала, что делать. Конечно, развод — дело сложное и хлопотное, и может даже опасное. Как-то муж намекал, что один его коллега подкараулил жену во время свидания с любовником и пристрелил.

Она оделась у себя в комнате и снова направилась к реке. Вдруг она заметила Волгина на берегу и повернула обратно.

— Людмила Октавиановна! — позвал он торопливо.

— Что? — спросила хрипло она, оглядываясь.

— Я просто так, — он подбежал, запыхавшись, и остановился. — Я просто так, мне показалось, что это вы.

— Да, — отвечала она спокойно. — А что?

— Я, я вижу, это вы, — торопливостью ответил Волгин. Он с любопытством оглядывал ее. Всегда подобранные в аккуратный пук волосы на сей раз были распущены, глаза лукаво блестели.

— Скажите, Володя, чувства имеют возраст? Пушкин сказал, что любви все возрасты покорны? А вот вы, наверно, уже любите девушку? Только скажите сразу. Если человек подумает, он солжет.

— Я, я не думаю лгать, — проговорил он, словно споткнувшись о камень. — Смысла не вижу.

— Вот видите, смысла не видите в том, а смысл в том, что чувства — запретный плод. Согласен?

— Нет.

— Что же тогда, по-твоему, ум?

— Разрешающая способность данной природой человеческой возможности, вот так я думаю. А что еще?

— Как ты думаешь, когда мужчина желает соблазнить женщину, что это такое? — она неожиданно засмеялась, и ее лицо словно вспыхнуло огнем, и этот огонь обжег его. — А я скажу: это попытка наложить свои чувства, код их, на женские. Вы хотите, Володя, пройтись вдоль берега? Володя, ты ночью купался? Я купалась. Вы знаете, Володя, я о тебе думала? — Он ждал, что она скажет дальше. Если б она была студенткой, он мог бы подойти и взять ее за руку и обо всем расспросить.

— Прохладно.

— Скажите, вот я женщина уже взрослая, замужняя, доцент, член партии, ведь смешно, что мы с вами встречаемся. А мне приятно с тобой. Я ведь недаром спрашивала тебя относительно того, почему чувства не стареют? Человек — да, а чувства его?

Он промолчал.

— Мы уедем отсюда, и все на этом закончится, — проговорила она, не оборачиваясь, зная, что он слышит ее.

— Я буду помнить наши разговоры, — отвечал он серьезно. — Знаете, Людмила Октавиановна, вы очень красивая и умная женщина.

— А я что? — спросила она с повлажневшими глазами, не слушая себя.

— Вы же постоянно подчеркиваете, что замужняя, опытная, но ведь вы — несчастная женщина, — проговорил твердо он.

— С чего ты взял эту глупость? — удивилась она правде его слов и присела рядом с ним на корточки. — Радости мало, но радость у меня есть. Я не несчастная женщина, а женщина, у которой есть все, но нет ничего личного. Вот как точнее. У меня нет личного счастья.

Сказанные мимоходом слова Самсоновой о том, что «опыт только тяготит на дороге жизни» запомнились Волгину, и он, уже сидя в автобусе и косо поглядывая на нее, сидевшую чуть позади и слева со студенткой Квасниной, повторял ее слова. Выражение ее лица он не мог разглядеть. Она, нахмурившись, внимательно слушала студентку.

«Любовь как море, — думал он. — Чем глубже оно, тем сокрушительнее набег его волны. Стоило бы спросить, есть ли у нее ребенок».

Жизнь для него приобрела новый смысл. Правда, смущало то обстоятельство, что по приезде в Москву, она с ним сдержанно, как и со всеми, попрощалась, даже не взглянув в его сторону, не торопясь, направилась к метро. Вместе с ней по обе стороны шли еще несколько студенток, оживленно беседуя. Он постоял у входа в метро: «Оглянется или не оглянется? Вон поворот, там кончаются поручни, по которым скользила ее рука. Там она и должна оглянуться». Он даже задрожал, как будто дело шло о жизни или смерти: поручни кончились, руку она убрала, еще шаг и исчезнет за поворотом. Но в этот момент, она повернула голову и посмотрела на него!

На следующий день надо было отправляться на лекции, и он наскоро позавтракал в студенческой столовой манной кашей и стаканом какао с молоком. Волгин приехал на занятия раньше начала лекций, и некоторое время слонялся вокруг памятника Ломоносову, поглядывая на низкое небо, на пожелтевшие кусты. Первая лекция «Введение в литературоведение» не запомнилась ему — он видел туманное озеро, чернеющая точка, быстро передвигающаяся по горизонту, всплеск, птица села на воду и больше ничего. Он не слушал. Он думал о ней.

И вдруг он понял, почувствовал: он любил!

После лекции Волгин вышел во дворик, сел на скамейку под липами и только тут заметил, что накрапывал дождь. Он бросился на кафедру. Татьяна Козобкина сидела за своим столиком в кругу света от горевшей на столе лампы и переписывала расписание занятий для аспирантов.

— Здравствуй, Татьяна, — сказал он и присел рядом на стул.

Не поднимая головы и не меняя позы, она кивнула с равнодушием, поразившим его, и продолжала выводить слова дальше. Когда расписание было закончено, а он все еще не уходил, она вздохнула и осторожно отложила ручку.

— Что тебе надо? Теперь слушай, я на твоего приятеля не обижаюсь, не думай, — сказала она, растягивая слова.

— Какого приятеля?

— Борис который. Не обижаюсь, пусть не мнит о себе.

— Я в колхозе был.

— Ах, я забыла, — заулыбалась Козобкина. — Ну и как?

— Нормально.

— Влюбился кто в тебя? А то наши девочки влюбчивые бывают, смотри. Что пришел?

— Вы не встречались больше? — спросил он, виновато моргая своими широко распахнутыми глазами.

— Нет, он наверняка искал встречи со мной, но, представь себе, что мне просто некогда заниматься всякой, не относящейся к учебе чепухой, — с напускным цинизмом проговорила она. — Знаешь, ты лучше отстань от меня со своими дурацкими вопросами. Не каждая дама любит это. Девушка честная тем более.

— Я хотел просто, чтобы поговорить…

— Все обманывают друг друга, получается, кто лучше, вернее обманет, тот и победитель. Ох, жестокое время всеобщего обмана! — вздохнула добродушно Татьяна.

Волгин так и не увидел в этот день Самсонову.

На следующий день в восемь тридцать утра Волгин уже был в университете и встретил Самсонову. Она внимательно посмотрела ему в глаза, кивнула и подозвала к себе. От нее струился запах французских духов.

— Я хотела тебе сказать, запиши мой телефон, и говори только когда трубку возьму я. Ничего не говори, я буду ждать сегодня твоего звонка в восемь вечера. Согласен? А в университете у нас чисто деловые отношения. — Позвоните, — бросила она на прощанье, обращаясь к нему на «вы», и стала подниматься по ступенькам лестницы на второй этаж.

Вечером он не позвонил. Он убеждал себя, что разозлился на нее за тот любезный, но холодный разговор, но на самом деле просто оробел Как сладостно жить, когда знаешь, что тебя ждут и непременно ждут, а ты можешь звонить, а можешь и не звонить.

Они жили в комнате вдвоем. Студент по фамилии Костров с филологического факультета, маленький, тщедушный, забитый, с первых же дней засел за учебники, не пропускал ни одной лекции и старался изо всех сил. Он приехал из Воронежа, с седьмого класса готовился в университет и выше всего ставил свои успехи в учебе. Тайно Костров писал стишки, но готовил себя к научной карьере. Когда Волгин что-нибудь ему пытался объяснить, он многозначительно отвечал:

— Я понимаю, что дважды два будет пять.

— Не всегда так получается, — говорил Волгин. — Плюс запах, плюс еще кое-что.

— Я понимаю и знаю, что дважды два будет четыре, — отвечал многозначительно тот. — Но если надо, то пять.

Волгин избегал встреч с Самсоновой, не звонил, после лекции мчался в общежитие и, забравшись в одежде на кровать, принимался читать. Так продолжалось недели две. Однажды он встретил ее случайно в подъезде университета. Она явно ждала его. Никого вокруг не было.

— Володя, что случилось? Я вас искала. Почему не звоните? — она говорила мягким голосом с долей обиды. — Ты сегодня свободен? — спросила она, волнуясь. — Я тебя всюду искала. Давай встретимся возле памятника Пушкину. В восемь.

— Хорошо, — отвечал он, не поднимая глаз.

На Пушкинской площади он некоторое время посидел на скамейке в сквере, затем хотел купить цветов в киоске, но денег не хватило. Часы на столбе показывали восемь. Редкие прохожие на площади торопились по своим делам, дежурный милиционер подозрительно поглядывал на одиноко стоящего под моросящим дождем молодого человека. Волгин не заметил, как появилась Самсонова.

— Иди сюда, — подозвала она тихим голосом, как будто их кто-то мог услышать. — Вот сюда, под зонт. — Она подняла зонт повыше. — Давай сядем в машину, — она подвела его к зеленой «Волге». Он покорно залез в автомобиль, и она, обойдя машину сзади, отворила дверцу с противоположной стороны, села за руль. — Не удивляйся, Володя, это с помощью своего папы я купила автомобиль.

— Да, — только и сказал он.

— Что делать? — Она завела мотор, и «Волга» тронулась. — Видишь, у тебя фамилия Волгин, а у меня автомобиль «Волга». Смешно все на нашем свете, Володя. Давай мы сейчас поедем ко мне, я тебе все расскажу, а потом придумаем что-нибудь.

Он кивнул и подумал, что ему теперь все равно, куда ехать, в каком направлении и на какое время.

— Ты долго меня ждал? Извини, если опоздала, я еще не научилась лихачить, пока развернусь, пока припаркуюсь — Она пристально посмотрела на него и подумала, что он еще ребенок и многого не понимает. — Я сейчас тебя покатаю по кольцу. Ездил по кольцу? Вот сейчас ты и увидишь фактически всю Москву. Кольцо соединяет все главные площади, по ним мы проедем. — Волгин глядел, как дворники ритмично очищали лобовое стекло машины от дождевых капель, и думал: «Что они так громко стучат?» — Ты увидишь, что и в дождь Москва красивая. Я люблю Москву. Кажется, никогда не уеду отсюда. Просто Москва — большой дом, и дом этот мой.

Через час, когда уже совсем стемнело, автомобиль выскочил на площадь Маяковского, свернул в переулок, въехал в арку и притормозил перед домом.

— Вот теперь мы приехали, — ее голос звучал таинственно.

Пока они поднимались на лифте на пятый этаж, она молчала.

— Вот мы и пришли, — она свободно вздохнула, радуясь, что они никого не встретили. — Раздевайся. Снимай, как говорят, солдат, свои сапоги.

Волгин огляделся: множество комнат, обставленных хорошей мебелью, столами, буфетами, шкафами, диванами и кроватями, блестевший чистый, покрытый ковриками пол и высоченные потолки.

— Пройдем на кухню, вот сюда проходи, Володя, не обращай внимание на творческий беспорядок, на все рук не хватает, так загружена работой, столько дел, передохнуть некогда. Садись за стол, сейчас я тебя угощу. Кстати, ты вино-то пьешь?

Он кивнул, зачарованно оглядывая квартиру.

— Ты обедал?

— Да, — соврал он.

Она вынула из холодильника ветчину и сыр, принялась резать на тоненькие ломтики, затем приготовила салат из помидоров и огурцов, застелила стол хрустящей накрахмаленной скатертью и поставила на середину из холодильника белую бутылку водки и красную бутылку вина.

Он только теперь заметил, что она уже, оказывается, была в халате, успела снять платье, заголенные и холеные ее белые руки как-то особенно соблазнительно мелькали перед глазами и что-то было в них завораживающее.

— Говори мне «ты».

— Не привык. Доцент, кандидат, строгая преподавательница, и на «ты»?

— Говори мне «ты», — повторила.

— Хорошо. Я тебя сразу полюбил.

Она опустила вилку и внимательно на него посмотрела. Помедлив, положила ладонь на его лежащую на столе руку. Он почувствовал, как огонь прошел по его руке до самого сердца и подался вперед от желания.

— Теперь я предлагаю тост за нашу маленькую совместную биографию! У нас с тобой, дорогой мой, есть уже маленькая совместная биография.

Он с удивлением поглядел на нее.

— Да! Есть. Это колхоз! Предлагаю тост за ударный труд, — игриво предложила она, протягивая к нему фужер и глядя на него в упор. Она выпила до дна, выпил и он. Поставив фужер, на стол, она потянулась к нему и поцеловала.

— Пойдем, пойдем, — прошептала она. — Думаешь, я пьяная? Нет, я не пьяная. Милый мой, я думала о тебе, я не спала все эти ночи. Ты обо мне думал? Хочешь, я тебе сейчас обо всем и расскажу?

— Не надо о муже, — прервал ее Волгин, и она осеклась, почувствовав в его голосе мужскую решительность.

— Мне надо умыть лицо, — сказал он, направляясь к двери.

В ванной она открыла кран и умыла его холодной водой, поцеловала в мокрое лицо, затем стала целовать лицо, шею, сдергивая с себя халат, нижнее белье, и он увидел вскоре ее обнаженную. С восхищением он стал целовать ее. Еще недавно он не мог и представить, что он увидит эту женщину обнаженной.

Он смотрел на ее полные белые груди, которые захотелось целовать, ее бедра с бесстыдством влекли к себе, и он их гладил, задыхаясь от желания.

— Ты меня любишь? — спросила она, с нежностью целуя его руки. — Какое у тебя красивое тело. Ты вот говорил о красоте? Любовь и есть красота. Дело вовсе не в возрасте, его не существует, когда я вижу тебя. Все это условности, выдуманные людьми, которые не знают, что такое счастье.

— Сиди, я сейчас, — сказала она, выскальзывая из его рук. От нее остался тончайший шелестящий звук в воздухе, и он откинулся на кровати в изнеможении, думая о счастье, которое не может, наверное, долго продолжаться. Оно мгновенно, быстротечно.

Она вернулась с загадочной улыбкой, присела на кровать, задумалась, обняв ноги руками.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — отвечала она. — Мне стало грустно, милый. Я думаю…

— Иди сюда, — он протянул к ней руки. — Не думай. Если хочешь, я уйду.

— Я подумала, ты сам собираешься уходить. Хочешь, я тебе принесу кофе или воды?

— Нет, — отвечал он, привлекая ее к себе и нежно целуя в плечо. — Не беспокойся, все хорошо. Я никогда не думал, что буду лежать с тобой в одной постели.

Ее тело словно излучало энергию, придавая ему сил, и он принялся снова неистово целовать ее всю ее от пальчиков на ногах до кончиков волос. Она в изнеможении откинулась на кровать, отвечая на поцелуи, и на лице вновь появилась таинственная полуулыбка.

— Господи, за что мне такое? — шептала она, гладя его. — Господи, что ж я тебя раньше не встретила!

— Милая моя, я тебя не просто люблю. Я тебе служу, и я твой раб до конца дней.

— Мне все-таки обидно, что я старше тебя. Это несправедливо, ведь я всю жизнь ждала тебя.

— Ты сама говорила, что любовь возраста не имеет. Знаешь, мне всегда казалось, что любовь может быть только в романах, как в «Анне Карениной», а в нашей обыденной жизни она давно выродилась. Я думал, что любовь рождается среди роскоши и безделья, как говорил мой отец, а в нашей жизни какая там роскошь, когда надо картошку копать.

Она скользнула с постели и отправилась в ванную. Волгин довольно долго лежал, потом встал и на цыпочках пошел за ней. Она стояла под струей воды. Сквозь пелену воды ее нагота светилась первозданным светом. «Афродина, рожденная из морской пены», — подумал Волгин и вошел в ванную.

— Я тебя ждала, знала, что придешь, — услышал он ее голос. Она отдернула штору и он увидел ее всю. Он дотронулся до ее бедра, блестящего от влаги живота, белоснежной груди. Подхватив на руки, он отнес ее мокрую в спальню, и они снова принадлежали друг другу.

— Что будем делать? — спросила она. — Спать я не могу. Я уже поставила кофе, сварим сосисок и поедим, запьем вином. Я нравлюсь тебе?

— Очень?

— А что по-твоему красота — форма тела?

— Красота — душа тела, — проговорил серьезно он.

— Как ты сказал! — воскликнула она. — Я много об этом думала, только не могла выразить. Как же здорово, что мы встретились!

Отсутствие студента первого курса Волгина на лекциях и доцента Самсоновой на семинаре по литературе девятнадцатого века на втором курсе было никем не замечено за исключением Козобкиной. В этот день по распоряжению ректора проводилась проверка посещаемости студентами первых курсов. Деканат филфака выбрал для этой цели лаборанта Козобкину.

Против фамилии Волгин был поставлен прочерк.

Как только Татьяна вернулась к себе на кафедру, ей позвонили из деканата и спросили новый домашний телефон профессора Пшеницыной. Секретарша деканата объяснила, что доцент Самсонова, скорее всего, заболела и Пшеницына обязана найти ей замену. В маленькой головке Козобкиной созрел коварный план. Первым делом она позвонила профессору Пшеницыной и сообщила, что проведена проверка посещаемости первого курса филологического факультета и выявлена «непосещаемость», и первым назвала Волгина.

— Я всегда была сторонником того, что ребята, особенно старшие, те, что из армии, посещают лучше занятия. Вот только Волгин, кто такой?

— В армии не служил, после школы.

— Вот-вот, милочка, ну не права ли я? — отвечала Пшеницына низким хриплым голосом.

— Не все так считают, — отвечала бойкая лаборантка.

— А кто, например?

— Доцент Самсонова, например.

— Мне ничего не хочется говорить на сей счет, у каждого свое мнение, — уклонившись от дальнейших объяснений, отрезала Пшеницына с некоторой досадой при упоминании Самсоновой, которую недолюбливала за хороший цвет лица и отлично поставленный голос. Она считала, что каждый настоящий ученый должен иметь бледный изможденный вид от непосильной работы в библиотеках и хриплый голос — от напряжения при чтении лекций. «Волгин притащил этого идиота из МИФИ, дурака набитого, а теперь думает, что его амуры и всякие шуры-муры пройдут незаметно для глаз общественности. Ну, уж дудочки! Ходит здесь эта строгая, такая нравственная, а как увидела парня ничего, так сразу — хап, стерва, и в постель! Ну, уж попляшете, сволочи!» Козобкина отпечатала на машинке анонимное письмецо, в котором сообщала, что некая доцент Самсонова, замужняя, партийная, много лет работавшая на ниве просвещения, теперь безнравственно гуляет со студентом первого курса, Волгиным, бесконтрольно живущим в общежитии.

Доцент Самсонова появилась на кафедре только на следующий день, и Козобкина отметила ее бледность. Весь день Самсонова ходила задумчивая. Она не замечала повышенного внимания со стороны Козобкиной. Та более обычного суетилась, старалась даже, как бы чувствуя себя виноватой, услужить ей, предложила стаканчик чая, от которого Самсонова отказалась, сославшись на головную боль. Самсонова уже дважды звонила по телефону, оставленному ей мужем. С той стороны провода ровный голос дежурного коротко отвечал: «Кто говорит? Ваш телефон? Узнаю по голосу. Свинцов Николай Петрович жив, здоров, шлет привет. Находится в служебной командировке. Сообщит дополнительно». Ей хотелось поскорее поговорить с мужем о разводе. Она надеялась убедить его разойтись спокойно, без нервов.

Свинцов Николай Петрович был высоким, крупным человеком с сильными длинными руками. Его бледное широкое лицо с небольшими настороженными карими глазками всегда имело выражение суровое и озабоченное. Характер он имел, как ни странно для полковника государственной безопасности, выполнявшего секретные задания, скрытно-взвинченный, истеричный. Он был не сдержанным, а скорее скрытным до трусости. При последнем разговоре с женой он слушал ее, затем взял и в туалете, закрыв предварительно дверь, со всего маха хлопнул об пол большую хрустальную вазу, которую подарили им на свадьбу его сослуживцы. Ваза разлетелась вдребезги, а он постоял минуты две, затем собрал осколки веничком в совок и выбросил не в мусоропровод, который находился на кухне, а открыв окно, высыпал их на улицу. Получилось, он разбил вазу для того лишь, чтобы услышать звон разбиваемой посуды.

— Для чего ты это сделал? — спросила жена.

— К чертовой матери! — отвечал он, обведя глазами комнату. Этого взгляда маленьких с темными зрачками глаз Самсонова боялась. Она заметила за собой этот страх и то, что ни разу в жизни не заглядывала в глаза мужа. Она просто не хотела в них заглядывать: ей это было неинтересно.

Николай Петрович Свинцов, будучи типичным представителем своего времени, жил для будущего. Настоящая жизнь не имела значения. Будущее оправдывало многие поступки. И если даже он получал наслаждение при игре в казино в Париже, завсегдатаем которых был, то оправдывал и это: «Не для себя — для будущего». Выросший в подмосковном городе Загорске в семье простого рабочего, он гордился своей работой, которую ему доверила страна, своей женой, положением в обществе и на работе. Даже отношения с Франсуазой в Париже, с которой он жил, сводились к тому, что ему необходимо укреплять тело для будущего. Познакомившись случайно с Самсоновой и выведав, что она дочь заместителя министра, он понял, что ему представился случай совершить большой прыжок в будущее. В первые годы он потакал своей жене во всем, требуя взамен лишь обещание верности и ласки. Но через год она заметила повехностность его натуры. Она определила, что это происходит от полнейшей его атрофии к прекрасному, гармонии. Шекспир — всего лишь англичанин, написавший пьесу, а Рафаэль — художник, написавший красивую девку красками. Он приносил вырезки из «Огонька» и развешивал, приклеив к стенке, на кухне. Она бы, пожалуй, смирилась со всем, если бы появились дети. Вскоре она поняла, детей от Свинцова не будет: анализы это подтвердили. Смирившись с этим фактом, она решила посвятить себя науке.

Самсонова принялась писать длинное письмо мужу. Пусть знает, что его ждет впереди. Это только создаст новые проблемы и вызовет у Свинцова злобу и ревность. «Николай, ты можешь судить обо мне как угодно, но я хочу поставить тебя в известность, что считаю нашу семью не состоявшейся. Не надо лишних слов. У нас нет детей — это главное. Не хочу говорить, что квартиру “сделал” мне отец, это ты и сам знаешь, да тебе дом и не нужен, но если ты будешь оспаривать квартиру, то я могу пойти навстречу. Прости меня, ты все сам понимаешь. Тебе семья не нужна, для женщины семья — это все. Чтобы у тебя не было проблем на работе, я подам на развод сама. Людмила».

Это письмо она запечатала в конверт и надписала: «Свинцову Николаю Петровичу. Лично».

Самсонова позвонила декану и отменила семинары. Хотелось побыть одной, походить обнаженной по квартире, покрасоваться перед зеркалом. Она начинала новую жизнь, и ей нравилось рассматривать себя в зеркале, свою наготу. Жизнь, несмотря ни на что, все же прекрасна. Она легла на постель и задумалась. Ее любит, о ней думает молодой, красивый мужчина. Она стала представлять наготу Волгина, линии его тела, как наяву ощущала его близость. И вдруг с отвращением вспомнила мужа. Чтобы отогнать эти мысли, она стала вспоминать их первые встречи с Волгиным в колхозе, тут же придумала поехать туда на автомобиле.

Самсонова отворила дверцы платяного шкафа и принялась перебирать платья, отшвырнув брезгливо военную полковничью форму мужа.

«Товарищ полковник! По оперативным данным необходимость перегруппировки имеющихся в нашем распоряжении сил отпала! По оперативным данным! По оперативным данным…» Он очень любил слово «оперативный», в нем Свинцов находил некое зерно собственной значимости.

В коридоре стоял небольшой встроенный шкаф, туда она и отнесла всю одежду мужа и, удовлетворенная, присела отдохнуть. Пробило два часа дня. Волгин еще сидит на лекциях и не знает, что она ждет его дома. После лекции позвонит, как только узнает, что доцент Самсонова на работу не приходила, плохо себя чувствует.

Ровно в пятнадцать ноль-ноль заканчивалась последняя лекция, и она стала вести отсчет времени. Вот прошло десять минут, и все вышли из аудитории, в том числе и ее Волгин, вот он в коридоре, посматривает влево-вправо, и мысли его только о ней.

Еще пять — десять минут, и он позвонит. И действительно, зазвонил телефон. Он звонил!

— Я слушаю. Алло!

Его голос был спокоен и сдержанно удивлен.

Он спросил, почему ее не было на работе.

— Я просто сделала себе подарок.

Он смешался и сказал, что позвонит позже.

— Не надо звонить, — она боялась, что он повесит трубку. — Приходи ко мне. Я тебя жду, милый. Не заходи в столовую, я приготовлю поесть.

Добираться Волгину до ее квартиры в Каретном ряду всего полчаса; за это время она успеет приготовить обед: бульон уже готов, стоит лишь заправить его, затем на второе — ветчина с яичницей, которую она так любила и которую наверняка любит Волгин. Самсонова надела ночную рубашку, длинную, с черными кружевами, накинула легкий телесного цвета халатик.

Через полчаса подошла к двери в ожидании звонка, постояла с минуту, и тут же раздался звонок в дверь.

Только третьего октября они собрались в колхоз «Первомайский», чтобы отпраздновать месяц своих новых отношений. Все это время они встречались каждый день. Самсонова оформила через знакомых больничный и фактически не появлялась на работе, что крайне тревожило начальство. Сам ректор позвонил ей домой и справился, насколько серьезна ее болезнь.

Когда они выехали, погода была прекрасная. Низкое осеннее солнце посылало на землю свои последние ласковые лучи.

Самсонова улыбалась, поглядывая на Волгина, сидевшего рядом, и он ловил ее счастливый взгляд. Вот уж тот знакомый поворот, мостик через речку и снова поворот, и вскоре на взгорке показались домики колхоза Первомайский. Она остановилась возле реки.

— Устала? — спросил он и поцеловал ее в губы. Она расслабленно улыбнулась в ответ.

— Я не устану, даже если буду ездить с тобой весь день, а скоро ты научишься водить нашу зеленую «Волгу». Кушать не хочешь? В термосе горячий кофе.

— Не хочется.

Они прошли к реке обнявшись, смотрели на воду.

— Вон наш домишко, — показала она рукой. — Там мое окно, а вон твое окно. Я однажды подкралась рано утром к окну, чтобы посмотреть, на какой кровати ты спал. И увидела, — она засмеялась, — ты лежал лицом к окну, и на носу у тебя сидела муха.

— О чем ты думаешь? — спросила она, не отводя глаз.

— О том, о чем и ты, — отвечал быстро он.

— Ты правильно говоришь, — согласилась она, — вон наш дом, сейчас подождем председателя Сигуня, как увидим его, так сразу попросим у него разрешения и остановимся в домике.

— Вдруг он не даст ключ? — спросил он.

— Он? Даст. Он боится меня как огня.

— А как ты думаешь, холодная вода в реке?

— Холодная, не сомневаюсь, но окунуться можно.

Она первая заметила автомобиль председателя и выехала на своей «Волге» навстречу. Она попросила Волгина остаться на берегу, ее смутило, что председатель осудит ее за желание остаться в доме с молодым парнем. Вопрос о ключе был решен в пять минут. Влюбленные присели на крыльце, греясь на солнышке.

— Как здесь хорошо, как прекрасно!

— Жизнь кончилась, начинается торжество, — ответил, не задумавшись ни на минуту, Волгин.

— Что ты сказал? — заинтересовалась она.

— Я говорю, что летом деревья живут и радуются, а сейчас торжество от того, что жизнь летом все-таки была.

— А мне в голову часто приходит мысль, что ведь я старше тебя, и моя жизнь пройдет быстрее.

Они отправились погулять и долго ходили вдоль реки, потом прошли луг и березовую рощу. Они бродили до заката, и их заметили зоркие деревенские бабки.

Когда совсем стемнело, они вернулись в домик. Людмила прихватила с собой хрустальные фужеры. Они пили терпкое грузинское вино, ели бутерброды с гусиным паштетом, с икрой, с семгой и севрюгой. Пили сначала за него и за нее, потом за любовь.

За окном стояла какая-то торжественная тишина, и она предложила искупаться.

Она первая прыгнула, радостно вскрикнула и тут же выбежала обратно. Волгин на мгновение окунулся, холодная вода обожгла его, и весь хмель улетучился. И они бросились к дому с радостными криками, выпили водки и закусили.

Людмила застелила постель и юркнула под одеяло.

— Как холодно! Сейчас согрею, потом можно мужчинам! Скажи, ты меня любишь?

Он наклонился над ней и в ухо прошептал:

— Я тебя люблю! Люб-лю!

Уже поздно ночью они подъезжали к ее дому на Каретной. Темные окна домов означали одно — все спят. Некоторое время они, отдыхая с дороги, сидели в машине и целовались.

Когда они поднялись на пятый этаж и она попыталась открыть дверь, у нее ничего не получилось. Дверь не открывалась.

Она присела посмотреть в замочную скважину, как вдруг неожиданно дверь отворилась, и в дверном проеме показалось широкое большое прыщеватое лицо с сонными маленькими глазками, затем дверь отворилась пошире, и, наконец, перед ними предстал в трусах и майке муж Самсоновой.

— Я смотрю, кто это скребется, — проговорил добродушно он, оглядывая с любопытством Волгина. — А кто с тобой?

— Ты бы оделся, — она нисколько не растерялась, только немного нервничала. Свинцов исчез, наверное, бросился надевать халат. — Володя, ты мой родственник, — шепнула она Волгину.

В дверях опять показался Свинцов, схватился за сумки. Он был в халате и почему-то в военной фуражке.

— Как звать? — обратился он к Волгину. — Я так и понял, что ты уехала за родней.

— Ничего ты не понял. Я у родителей была. Володя, проходи сюда, вот здесь садись, снимай ботинки. Не стесняйся, будь как дома.

— Но я вечером приехал, звонил твоим родителям, они сказали, что не знают, где ты.

Свинцов считал, что ему в жизни везло всегда. С детства мечтал стать летчиком и поступил в училище, правда, во время учебных прыжков получил травму, но его не отчислили. Отличился он на одном весьма щекотливом деле. Он как-то заметил, что капитан Ермоленко почти каждый вечер напивался и еще встречался с женой командира полка. Свинцов написал анонимное письмо командиру части полковнику Хлебоватому. Командир части приказал проверить факт полученного сигнала, который подтвердился полностью, после чего был проверен почерк всех офицеров и установлено, что почерк принадлежал Свинцову Николаю Петровичу. С ним долго с глазу на глаз беседовал майор из первого отдела, после чего Свинцов находился на особом счету, его докладные, а иначе доносы, находили весьма даже важными для поддержания в армии порядка. После нескольких доносов его дела пошли стремительно в гору, и он к тридцати годам уже числился капитаном, а к сорока — полковникам.

— Ты иди, Свинцов, спать, а мы попьем с моим родственником чай, — крикнула Самсонова из кухни.

— Сон пропал, мать, — сказал он, позевывая. — Да и поболтать хоцца по-русски с твоим родственником. Хоть бы познакомила, а?

— Я сказала, его зовут Владимиром, что тебе еще надо? Иди спать! Надоело твое это дурацкое «хоцца».

— Я столько дома не был.

— Мог бы и вовсе не приезжать, никто тебя здесь не ждал.

— Но, мать…

— Я тебе сказала! — воскликнула она с дрожью в голосе. Свинцов снял фуражку и отправился спать в кабинет.

— Я тебя положу в гостиной, Володя. — Она вернулась на кухню, вытерла повлажневшие глаза рукавом и присела за чай, чувствуя себя очень уставшей.

— Мне лучше уйти, — сказал Волгин.

— Не надо, — встрепенулась она. — Ты хочешь меня оставить одну с этим чудовищем? Иди спать, там я постелила, а потом все решим.

Волгину было страшно неловко, и он с отвращением думал о себе. Зачем он сидит в чужой квартире, вместе с мужем любимой женщины? Почему он не может уйти?

Свинцов был прост в обращении с людьми и как в каждом военном, в нем преобладало желание свести все отношения к выполнению одной команды: «Смирно! Шагом марш!» Он искренне считал себя добрым, полезным обществу человеком, и его бесила своими выходками только жена.

Полковник проснулся как обычно ровно в шесть утра, сделал физзарядку, принял холодный душ. Своим привычкам он не изменял никогда, несмотря на любые обстоятельства. Затем он приготовил себе яичницу с салом, выпил чашку кофе, оделся и отправился на службу доложить по команде о своем прибытии.

Каждое движение Свинцова ненавистной волной ударяло по нервам Самсоновой. Как только хлопнуло в коридоре, она набросила цепочку на дверь и осторожно прошла в гостиную. Волгин спал безмятежным сном. Она присела на корточки перед диваном и стала любоваться спящим юношей, нежно касаясь его рассыпанных на подушке волос.

Она сидела так, пока Волгин не проснулся. Он со сна улыбнулся и потянулся в постели, потом вдруг вспомнил, что они не одни, тень пробежала по его лицу.

— Он рано уходит, — сказала она, разрешая его сомнения.

Он обнял ее и притянул к себе. Она даже растерялась, не ожидая, что после этой ночи, в нем так сразу вспыхнет желание. Чувство надвигавшегося блаженства охватило ее, губы коснулись губ любимого. Любовь по-прежнему владела всеми их чувствами, и они подчинились ей.

На следующий день на лекцию Волгин опоздал и присел на подоконнике в коридоре подождать перерыва. Он думал о том, как прекрасно любить и быть любимым. Его даже немного будоражило ощущение преграды в образе прыщеватого полковника КГБ.

По коридору шла Татьяна Козобкина и, завидев его, остановилась.

— Ты что такой веселый.

— Сам не знаю, — отвечал он, протягивая ей руку, которую она не заметила, памятуя, что первой руку должна подавать женщина.

— Просто так, мальчик мой, ничего не бывает в жизни, за все надо платить.

— Суть в том, что один дурак смеется, другой дурак над ним смеется, а в итоге оба — дураки! — отвечал он, смеясь.

— Смеются все, но смеется тот, кто смеется последний, — сказала она, вспомнив прошедший слушок по университету по поводу анонимного письма, которое получил ректор. В нем говорилось о любовной связи доцента Самсоновой со студентом Волгиным. Письмо пока спустили на тормозах, ибо ректор был многим обязан отцу Самсоновой. Скандал мог ударить рикошетом и по нему самому… — А где твой этот придурок?

— Какой? У меня среди знакомых придурков не бывает, Татьяна. Ты тоже моя знакомая, разве я могу сказать, что ты не умная.

— С вами, студентами, не соскучишься, — покровительственно заявила она, шутливо ударила его по плечу. — Знай, мой мальчик, от меня ничего не скроешь.

— Что ты еще знаешь, если ты уж такая умная? — спросил он.

— Я все знаю. — отвечала она. — Только не хочу тебе все рассказывать.

После лекций он сразу позвонил Самсоновой. Она ждала звонка и тут же ответила. Что это был за голос! Он почувствовал, как в груди поднимается волна нежности.

— Подожди меня у Пушкина, я мигом приду.

Он направился по Охотному ряду, вышел на улицу Горького и, миновав центральный телеграф, глянул на часы на башенке. По-прежнему ловил в свои сети Москву мелкий осенний дождичек, и небо над городом висело низко.

У памятника Пушкину они появились одновременно. И сразу отправились в близлежащее кафе «Московское», в котором кормили просто, но вкусно.

— Что ты на меня смотришь? — спросил он, силясь придать себе независимый вид. В полупустом кафе приглушенно играла музыка, то и дело сбиваясь с ритма, видимо, пластинка была затертая и старая.

— Я любуюсь тобой, — быстро проговорила она, принимаясь за кофе и торт.

— Я люблю кончик твоего мизинчика, — сказал Волгин, целуя пальцы ее рук.

— Вон видишь человека в сером костюме, — сказала она, кивком головы показывая на мужчину, стоявшего у стойки и беседующего с барменом. — Только не оглядывайся, заметит. Вон подошел еще один в таком же костюме. Они сейчас сядут рядом с нашим столиком.

— И что? — удивился Волгин, поглаживая ее руку.

— Они стукачи, будут слушать, что мы станем говорить. Сейчас мы допьем, а потом я позвоню, и мы с тобой заедем к Гале Брежневой. Мой папа оказал важную услугу самому Хрущеву, вот откуда у меня все эти знакомые. У нас учились многие дети членов ЦК, Политбюро. Не смотри так на меня.

Разочаровав гэбэшников, устроившихся было «поработать», они покинули кафе. Направились по улице Горького, свернули в Козицкий переулок, и там зашли в телефон-автомат. Прикрыв от внешнего шума трубку, Людмила позвала Галину Леонидовну и начала говорить. Она сказала что-то о нем, затем, получив приглашение, повесила трубку.

— Поехали. Она ждет. Только знай, она охочая до мальчиков, не флиртуй с ней. Связи важнее денег. Папа мой провел меня, как он говорил, по всей линии обороны, вот теперь — твоя очередь.

— Мне никакая помощь не нужна, — отвечал он весело.

— Это ты сейчас говоришь, а потом поймешь, что самому можно только на самом дне, а если хочешь выше, то…

— То-то я смотрю, ты на работе редко бываешь, — засмеялся он, беря ее под руду и прижимаясь к ней.

— Я могу год не ходить, никто мне слова не скажет, анонимку напишут и — все дела, — отвечала весело она, остановила такси, и через десять минут они оказались перед огромным серым домом на Кутузовском проспекте. Даже окна светились здесь как-то по-особенному.

Перед домом прохаживался милиционер; в подъезде сидел вахтер. Он позвонил, ему, видимо, приказали их пропустить. Дверь отворила среднего роста, лет двадцати пяти брюнетка с красивыми глазами, в которых горело любопытство.

— Галюша, вот пришла тебя познакомить, — сказала Самсонова, полуоборачиваясь и как бы выдвигая его на первый план. Он слышал, в квартире кто-то находился еще, доносился разговор, но никто не появлялся более. Галина, протянула ему руку.

— Проходите, — предложила Галина, беря Самсонову за руку и провожая в одну из многочисленных комнат. — Я сейчас скажу, чтоб чаю принесли.

— Кофе, — отвечала Самсонова. — Мы ненадолго. Просто познакомить. Он — Волгин. Владимир Волгин.

— Я вижу, ты отхватила, — покачала головой Галина с игривостью. — Ты, Люда, что ни говори, молодец. Может, поесть чего?

— Да нет, мы тут на чуть-чуть, посидим и пойдем. У нас дела.

— Понимаю вас, — с оживлением и долей лукавства проговорила Галина Брежнева. — Магический цикл любви бесконечен.

Женщины поболтали несколько минут, вспомнили общих знакомых, разговор зашел о красоте.

— Какая одна задача у красивой? — спросила Галина.

— Сохранить красоту.

— Мы, красивые, давай соблазнять, Людка, мужиков нахальных! Ой! — вскрикнула Галина, заходясь в смехе.

Самсонова выигрывала рядом с Брежневой, явно отличаясь интеллектом, хорошим вкусом. Она заключила разговор известным афоризмом, что красота есть душа тела, Галина захлопала в ладоши, добавив со смехом: «обнаженного тела». Потом добавила:

— Я особенно не спешу, но, мальчики и девочки, мне пора. А ты, Волгин, звони мне, — добавила она, переходя на «ты».

Они попрощались и сели в лифт, который стремительно понес их вниз.

— Молодец женщина, такая простая и всегда поможет, — сказала Людмила. — Папа меня познакомил. Говорит, смотри, отец ее пойдет в гору: Умен! Политик!

На улице они увидели длинный черный лимузин. Из него с медлительностью вышел, отдуваясь и ни на кого не глядя, толстый генерал.

— Малиновский, — шепнула Самсонова тихонько, взяв под руку Волгина.

Волгин вспомнил, что за время пребывания у Галины Брежневой не проронил ни слова.

— Славная женщина, — сказал впервые за весь вечер он.

— Кто? Галя? Да просто золото. Такая добрая, простая, любит немного выпить, но веселая такая. — Она внезапно умолкла, показав взглядом на отправившегося за ними человека в плаще с капюшоном. И сколько они ни бродили по городу, за ними неотрывно следовал «хвост», человек в капюшоне. — За нами следят. Хорошо, мой папочка всех знает в КГБ, а то видишь, у кого побывали, а за нами хвостик.

— А где муж твой работает?

— Комитет государственной безопасности. Девятый отдел! Специальные задания, — она оглянулась, желая убедиться, что следовавший за ними в капюшоне не сможет услышать. — Он мне на такое намекал!

— Да, но не так все просто, — буркнул Волгин.

— Наоборот, все просто. Для нас — нет! За важное задание звание получают, должности. Я тебя прошу, никому не говори про наш визит к Галине, но телефончик на всякий случай ее запиши. Ты еще наивен, Володя. Хочешь плыть — учись держаться на воде. Проводи меня домой, я возьму такси. — Она подняла руку, и они сели в машину, тот — в капюшоне, растерянно стал оглядываться, выискивая на пустынной улице такси. От Пушкинской площади они отправились к Каретной пешком.

Полковник Свинцов сидел на кухне за столом, на своем любимом рабочем месте, и писал рапорт: «О некоторой деятельности службы отдела в условиях обостряющихся противоречий между капитализмом и социализмом».

Ему давно не нравилось поведение жены. Она демонстративно спала отдельно, его белье неделями валялось грязным в ванне. Но ссориться с ней, значит, навлечь на себя гнев ее родителей, а ведь он во многом им обязан своим успешным продвижением по службе. «Любовь приходит и уходит, а вот связи остаются», — подумывал он, глядя на дверь и слыша, как она пытается открыть ее с той стороны. Он поймал себя на мысли, что хорошо бы, чтобы она исчезла случайно, умерла, сохранив при том чистоту его отношений с ее родителями.

Свинцов отправился отворять дверь. Она стояла на пороге — мокрый плащ, раскрасневшееся от холода лицо.

Она молча прошла в ванную и в этот момент услышала телефонный звонок. Свинцов пулей вылетел из кухни и схватил трубку. На том конце не ответили.

Свинцов понял, что звонил ее любовник, которого она недавно выдала за родственника. Неужели его жена на тридцать третьем году жизни взяла себе в любовники сосунка? Для Свинцова данный факт был необъясним. Ладно бы полковник, генерал, на худой конец профессор! А это юнец с цыплячьим пушком на губах! Он не ревновал, в нем нарастала ненависть. Он делал вид, что не замечает присутствия или отсутствия жены. Только однажды, наверное, месяца через полтора, когда уже выпал снег, спросил, не выдержал. Она вернулась поздно, вся в снегу, стряхнула свою лисью шубу, роняя вокруг приятную снежную свежесть. Прямо в коридоре, он сказал тогда ей:

— Может быть, шубу лучше стряхивать на лестничной площадке?

Она не ответила. Ей было противно отвечать.

— Тот, помнишь, приходил к нам твой родственник так называемый, помнишь? Ты это с ним встречаешься? Он — твой любовник? — спросил Свинцов.

— У меня нет любовника, — глухо ответила она. — Я его люблю. А это, согласись, другое, — ответила она, проходя мимо, не взглянув на него.

— Вон как! — воскликнул приглушенно он, но не удивился этому, потому что давно ожидал нечто подобное. — А семья?

— У нас давно нет семьи, — проговорила она спокойно.

— А потому гуляй, Маруся! — крикнул он глухо, сверкнув страшным блеском темных зрачков.

— Я тебе сказала еще в прошлый твой приезд, помнишь? И в письме написала. У нас все разрушено. Давно. А теперь у меня есть человек, которого я люблю.

— Молодой сосунок! Это ты ему тащишь из дому сардельки, сыр, который с вечера лежит в холодильнике, а утром пропадает? — его душило бешенство. — Ты его, стерва, подкармливаешь, чтобы он не терял свой собачий потрох. — Его перекошенное лицо налилось кровью. — Паскуда! Тут выполняешь задание от правительства, от ЦК, от народа, а она свое гузно ластит!

Теперь им владела одна мысль: как избавиться от жены. «Если враг не сдается, его уничтожают!» — слова, которые он любил произносить.

Он взял себя в руки и стал готовиться к сражению. Он старался теперь не попадаться ей на глаза. Предпринимать какие-либо меры Свинцов пока боялся. Он знал уровень ее связей, о некоторых только догадывался и понимал, что нельзя доводить до прямого столкновения. Свинцов всем своим существом ощущал опасность и невыгодность своей позиции.

Выход был только один: одну из фигур надо вывести из игры. Какую ликвидировать?

Свинцов еще окончательно не принял решения, но уже просчитал десятки вариантов. Если вариант вызывал хоть какое-то сомнение, он его тут же отбрасывал. Он сразу отметал собственное, непосредственное участие. Косвенное — да! И стопроцентное алиби — да!

Свинцов был опытный работник комитета госбезопасности, и разноходовые комбинации по ликвидации объекта разрабатывалась им профессионально и продуманно. Важно выбрать момент, когда объект будет находиться в состоянии сомнабулическом, например, проводит его жену домой, а сам отправится домой в мечтательном настроении. Это в принципе идеальный вариант и стопроцентное алиби в кармане. Но есть одно большое «но»! Объект отправлялся от дома Свинцова. И вдруг автомобиль сбивает студента. Выяснится связь с его домом, а он даже разговоров не желал на этот счет. Все знают в отделе, что относительно изобретения алиби у Свинцова нет равных. Тот знаменитый случай в Париже, когда необходимо было убрать слишком деятельного лауреата Нобелевской премии, еврея с украинской фамилией, которого он чисто и без моральных потерь для своей страны убрал, ведь именно гениальное алиби спасло его. Он так долго мучился, изобретая его, что даже заболел. Правда, потом на Кипре поправился.

Окончательный вариант операции оказался настолько прост, что не вызывал у него никаких сомнений относительно своего успеха.

В тот вечер, прождав до одиннадцати вечера, Свинцов наконец услышал, что Самсонова возвращается домой. Она стояла, припушенная снегом — в лисьей шубке, в сапожках, вся сияющая и свежая. «Как со свадьбы явилась», — подумал он. Она ничего не сказала, не взглянула на него, опустив глаза, прошла мимо к вешалке.

— Кушать будешь? — спросил он.

Она подняла глаза и с любопытством поглядела на его лицо.

— Я вот тут подумал, даже рапорт написал, чтобы меня отослали надолго отсюда. Чтобы тебе не мешать. Я вижу, как ты мучаешься, а угрызения совести, думаю, самые страшные мучения для нашего советского человека, — сказал Свинцов и подумал, как же гладко он сказал, ни на одной букве не споткнулся.

Она молчала.

— Понимаешь, я не могу на тебя смотреть без страдания. Ты ошиблась, у тебя солидная работа, тебя многие уважают, ценят твой вклад в науку, а тут этот сосунок пристроился, — продолжал он занудливо, не сводя с нее глаз, в ресницах которых притаился тот самый страшный черный свет. — Мне, Люда, жаль тебя. То, что с тобой происходит, это наваждение. Такое бывает.

— Чего ты хочешь? — спросила она гневно, интуитивно чувствуя подлость за его словами. — «Убьет», — подумалось ей.

— Я понимаю твое состояние. Ведь, возможно, тебе придется покаянное письмо писать этому твоему дражайшему Эдуарду Исаевичу. Ты педагог, а с педагога особый спрос. Так вот как подумаю, что придется тебе умной, интеллигентной женщине отдуваться перед этим дураком.

— Что тебе надо? Говори прямо.

— Мне ничего не надо. Я просто не терплю, когда меня презирают, а ты презираешь, вот я и думаю, не уехать ли мне надолго, чтобы тебе здесь вволю повеселиться?

— Что тебе надо? — в третий раз спросила она. — Не издевайся, я не вынесу, тебе не поздоровится! Понимаешь меня?

Свинцов повернулся и ушел на кухню. там он поставил чайник на газ и принялся ждать. Ему позвонил из комитета майор Проклов и доложил о прохождении дела по его подотделу. На этот раз он попросил не отзванивать, сказав, что ляжет спать ровно в десять. На самом деле ему не хотелось лишних телефонных звонков. Через пятое лицо Свинцов договорился с одним подозрительным субъектом об устранении шахматной фигуры. Ровно без двадцати двенадцать ночи на переходе от метро к главному зданию университета, где находится общежитие, вопрос с Волгиным должны были закрыть навсегда. Если ему позвонят, это будет означать, что дело не состоялось.

Волгин спустился в метро и сел в первый вагон. Было одиннадцать часов двадцать пять минут вечера. Ровно без двадцати двенадцать вышел из метро «Университет».

Он поднимался по эскалатору наверх один. На улице падал реденький снежок, ровная пелена снега лежала на земле, небольшой морозец сковал все лужи.

В том самом месте, где надо было переходить Ломоносовский проспект, он остановился, не желая идти на красный свет, подождал, и лишь загорелся зеленый, стал переходить. Не было видно ни одной машины. На противоположной стороне стоял человек в черном пальто и в кожаной шапке с опущенными ушами. Он тоже стал переходить проспект. В этот момент Волгин скорее почувствовал, нежели увидел, приближение автомобиля. Но уже на середине улицы он вдруг понял, что автомобиль не остановится и проскочит улицу на красный свет. Тогда Волгин остановился, желая пропустить его. Он заметил, что человек в шапке тоже попятился, заметался перед мчащейся машиной. Автомобиль, подцепив человека в кожаной шапке передком, словно бык рогами, швырнул его на капот, отчего с треском посыпались крошки лобового стекла. Человек отлетел в сторону, сбив Волгина с ног. Волгин, отброшенный прочь, ударился головой о бордюр шоссе, неловко перевернулся и почувствовал нестерпимую боль в правом плече, в голове вспыхнули искорки, и он потерял сознание.

Совершенно очевидно, что сидевший за рулем был опытный водитель, точно рассчитавший движение своего автомобиля и пешехода. Не предполагавший возникновения нештатной ситуации, когда на проезжей части возникло два человека, он быстро набрал на своей «Волге» приличную скорость, перед самым пешеходным переходом включил дальний свет фар, ослепив пешехода. Волгину повезло, потому что, когда прибежал милиционер, он уже пришел в сознание и только постанывал, а человек в кожаной шапке, как определили впоследствии, скончался на месте.

Находясь в больнице, он снова и снова восстанавливал в памяти происшедшее. Он видел — фары включились перед самым переходом, ослепили. Если бы не фары, он мог бы отпрыгнуть в сторону. Но все оказалось проще: тот, кто сбил, уехал и не остановился, погиб человек, отец троих детей, водитель автобуса, возвращавшийся из автопарка домой. Анализируя вновь и вновь эти короткие мгновения, Волгин пытался определить степень собственной вины в смерти человека. И не находил. У Волгина быстрее сработала реакция, он попятился, а мужчина в кожаной шапке хотел перебежать проспект и в результате попал под автомобиль. Резкая боль в правой руке стала потихоньку затихать, и он подумывал, что пролежит в больнице недолго. Волгин вспомнил о назначенном на сегодня свидании у памятника Пушкину. К вечеру прошло головокружение, лишь саднило в плече, и он «сошел» с больничной койки, как с корабля на бал, под ним качнулись в палате потолок и пол, и он здоровой рукой ухватился за спинку кровати. Позвонить Самсоновой, предупредить о невозможности встречи пока не получалось. Телефоны-автоматы находились на лестничной площадке второго этажа. Конечно, она узнает о его беде и простит. Если рассуждать философски, перелом руки и сотрясение мозга далеко не худшее, что могло бы случиться.

Через день, когда закончился утренний обход, он привстал с постели и решил еще раз попытаться позвонить Людмиле, как вдруг распахнулась дверь, и вошла она. На ней лица не было, только большие, испуганные, широко раскрытые глаза, показавшиеся ему черными в этот момент. Двое его соседей по палате при появлении Самсоновой в белом халате с большой хозяйственной сумкой сразу же вышли в коридор.

— Что случилось? — спросила испуганным голосом она, обнимая его.

— Да ничего, ничего, вот чуть под машину не угодил, — со смехом отвечал он, обнимая здоровой рукой ее и прижимая к себе. — Шел, шел, вот пришел в больницу.

— Расскажи, как это случилось, это очень важно, — проговорила она взволнованно.

— Да что рассказывать. Когда я переходил улицу, то никакой машины вроде не было, а когда дошел до середины, то — свет фар, на скорости вылетела «Волга» и сбила мужчину, а он на меня налетел.

— И что?

— Ничего особенного. Я отлетел в сторону, а того беднягу — насмерть! Жаль, трое детей у него. Я на время потерял сознание, искры в глазах и темное пятно на белом снегу.

— Дальше, — торопливо спросила она.

— Дальше был милиционер, машина «Скорая помощь» и — вот эта палата. Не беспокойся. Температура нормальная, слегка только тошнит. Хотел позвонить тебе, но не смог встать.

— Я тебя ждала до девяти, потом пошла в общежитие, поняла, что что-то случилось. Я все узнала. Отсюда позвонили. Это очень серьезно, случайностей не бывает.

— Но…

— Я знаю, что говорю, — оборвала она. — Если что-то тебе покажется подозрительным, тут же звони мне. Вот я тебе тут принесла икру, колбасу и помидоры. Помни, я тебя люблю. Мне кажется, что я виновата во всем. Ты бы жил спокойно, тебя, такого красивого, любили бы девочки, а тут появилась я, и начались беды. Если что со мной случится, если я умру, то помни, что никогда, никого, кроме тебя, я даже в мыслях не любила.

— Скажи мне, Люда, что может случиться?

— Знай, этот человек способен на все!

Волгин недоверчиво улыбнулся, до конца, конечно, не понимая значения ее слов.

— Что ты имеешь в виду под этим «все»? — спросил он, пошевеливая пальцами правой руки, затянутой в гипс. — Этот человек, твой муж?

— Ты не знаешь этой системы. Он мог не исполнять, но направить, придумать. Звони мне утром, когда он уйдет, — сказала она ласково. — Часов в девять-десять, можно и в двенадцать, но не вечером. Он приходит рано.

Они поцеловались, и она уже во дворе больницы оглянулась и долго, не видя его в окне, махала рукой.

Он смотрел на нее в окно, и нежное чувство, похожее на жалость, овладело им. Она махала рукой, и он догадывался, что она не видит его. Она ушла, но остался запах ее духов, — тонкий, нежный. Он понимал, что не может жить без этой женщины. После сессии надо перевестись на вечернее отделение, работать, они будут снимать квартиру, только бы избавиться от этого унизительного положения.

Через неделю Волгин выписался. Началась сессия. Он сдал все экзамены «на отлично». Январь запомнился как особенно яркий период из взаимоотношений. Они приходили в большую квартиру ее родителей, когда те уезжали на дачу, и оставались ночевать. Их переполняла нежность, они не могли наговориться.

Однажды к ним в гости приехала Галина Брежнева с молодым высоким, хорошо одетым чернявым человеком, пили вино. Галина, смеясь, предложила Самсоновой поменяться молодыми людьми. Людмила вызвала Брежневу в другую комнату на минутку. Прощаясь, Галина долго трясла в своей руке руку Волгина, глядя ему в глаза.

— Она на тебя глаз положила.

— На меня? — удивился Волгин, и даже поперхнулся от неожиданности. — Не надо так шутить.

— Знаешь, я не шучу. Каждой женщине нравится определенный тип мужчин. В данном случае ты подпадаешь под ее вкус, я ее знаю. В этом ничего плохого. — Она осеклась и попросила его зайти в ванную и открыла оба крана. — Это знакомство необходимо, чтобы прекратили за тобой следить органы. Галя эти шуточки не любит, она это мигом прекратит, не потерпит, чтобы следили за ее хорошими знакомыми.

— За мной?

— Именно. — Она приложила палец к губам, показывая на льющуюся воду и на потолок.

По последним четвергам каждого месяца Самсонова устраивала стирку, и они не встречались. Он обычно уходил в этот день в библиотеку. Она заканчивала стирку около двенадцати вечера. Свинцов наконец решился поговорить с ней, остановился в коридоре, напротив двери в кухню, где жена делала бутерброды.

— Люда, нам стоило бы поговорить. — Он чувствовал, что не знает, с чего начать разговор. После их разлада он стал даже немного робким.

— О чем? — спросила она. — В чем дело? — Ее голос был дерзок.

— Я уезжаю на две недели.

— Уезжай.

— Приеду, разберемся с нашими делами, — пробубнил он уныло.

Свинцов собирался в командировку. Список группы поименно, отправлявшейся на международную конференцию в Швецию, он получил. Против некоторых фамилий уже стояли галочки — эти товарищи заслуживали более тщательного наблюдения. Он был официальным членом делегации, гордился своей работой: он отвечал за безопасность советских граждан за рубежом!

Еще за неделю до отъезда в Ленинград, откуда самолет должен был лететь в Швецию, Свинцов еще раз внимательно изучил личные дела делегации, их фотографии, характеристики, автобиографии, прозвонил все первые отделы, к которым они были прикреплены по работе — академики, журналисты, партийные деятели. Двадцатого марта вылетели в Ленинград, там провели совещание, о чем пресса широко оповестила.

На следующие утро после отъезда Свинцова Самсонова проснулась одна в квартире с радостным ощущением полноты счастья. Так было всегда после его отъезда. Но только теперь Самсонова в полную меру поняла — это ощущение и есть настоящая ее жизнь. Каждой клеткой своего здорового организма чувствовала эту радость свободы. Людмила сбросила одеяло, и лежала безмятежно глядя в потолок. У нее было ощущение, что жизнь только что началась. Было девять утра, и в квартиру проникал ранний утренний свет.

Самсонова убралась в квартире, потом сбегала в магазин и купила там икры, сыров, фруктов и красной рыбы. Она знала, что Волгин любит рыбу, еще купила большой букет белых роз. Ровно в двенадцать пятнадцать раздался звонок. Голос его будто пробирался сквозь заснеженное пространство города, она сначала не могла понять, что он говорит, но потом поняла: он осилит еще две лекции и только потом освободится. Она попросила: «Приезжай, я не могу ждать!». Выходя из университета Волгин как нарочно в коридоре встретил Козобкину.

До Пушкинской площади он добежал за какие-то две-три минуты. Когда она открыла дверь, он сразу обнял ее.

— Что случилось? Вдруг приглашаешь к себе?

— Просто хотела тебя видеть, вот и попросила сразу приехать. Кого-нибудь видел из наших там, на кафедре?

— Козобкину.

— Эту выдру видеть не могу, сует свое рыльце во все дырки. Радостная ходит, на меня написала анонимку, стерва! Она писала, сверили шрифт машинки с нашей кафедры.

Волгин даже рот раскрыл от удивления.

— Ладно, садись, кушать будем, — предложила она, снимая со стоявших на столе тарелок салфетки. Роскошный ужин с коньяком Людмила завершила вкуснейшим борщом. Волгин совсем разомлел от вкусной еды и от близости любимой женщины.

Незаметно они оказались в постели. Когда наконец откинулись в изнеможении на подушки, Людмила сказала:

— Мы с тобой теперь не просто влюбленные, а гораздо больше. Я беременна.

— Ты? — от удивления он даже привстал на постели. — Господи, какая ты изумительная! — Он бросился ее целовать.

— Знай, я сама этого хотела.

— Людмила, молчи, — прошептал он ласково.

— Даже если ты меня разлюбишь, я теперь счастлива буду до конца жизни.

— Я никогда тебя не оставлю, я буду, милая, до конца своих дней, до последних секунд своей жизни любить тебя, что бы ни случилось.

— Я любила потому, что ты меня полюбил, а теперь я поняла: я буду любить, если ты даже разлюбишь меня.

— Знаешь, когда меня машина сбила, я подумал сразу, что умру, а ты не узнаешь.

— Больше не собьет, — сказа она.

— Почему так уверена?

— Знаю, — твердо отвечала она. — Это он подстроил. Но я попросила Галину Брежневу. Она — человек слова.

— Конечно, автомобиль с зажженными фарами, вспыхнувший свет? Но с испугу у водителей тоже такое бывает, — выдавил он из себя.

— Отработанная система наездов, он мне в свое время рассказывал, я вижу знакомый почерк.

— Да ладно. Что мы все о нем. Вот заживем с тобой, поедем в Ялту, там у нас дача. Я так счастлива! — она с радостью оглянулась, потому что на мгновение свет погас, и в этот самый момент, как ей показалось, кто-то вошел. Голос ее дрогнул, осекся, и когда свет зажегся, он увидел на ее лице испуг.

— Что случилось?

— Мне показалось, какая-то тень промелькнула, — ответила она шепотом. — А когда я выглянула в коридор, словно тень сквозь закрытую дверь прошла. Сколько времени?

Он с легкостью вскочил и пошарил оставленные на тумбочке часы:

— Двенадцать часов. Полночь!

— В эти часы тени ходят, — сказала она и попыталась рассмеяться, но он понял, что-то напугало ее.

Полковник Свинцов тем временем закончил свои дела по приготовлению отлета на международную конференцию в Швецию. Все уже было: он заказал билеты, съездил в обком партии, сверил билеты с фамилиями, записанными в паспортах, прикидывая, во сколько государству обойдется эта поездка, и прилег перед обедом отдохнуть в своем роскошном гостиничном номере. Был четверг, тот самый четверг, когда жена наводила дома порядок. Он все просчитал: наезд на студента никаких результатов не принес, но главный корень зла — она! Скандал для Свинцова — вещь недопустимая, это может отразиться в характеристике. Он — опытный разведчик и знает, что надо делать. Если бы не отец ее — но тогда и полковника он бы не получил, но старик достаточно разумен и осторожен, но она, совсем другой характер, она рубит сразу с плеча! Она помчится к Брежневу, Ворошилову, Буденному, наговорит… и судьба его будет решена.

Свинцов раскрыл папку с расписаниями поездов и самолетов и внимательно изучил. Если поехать поездом — восемь часов! Слишком долго. Ему не хотелось лететь самолетом, но иного выхода не было. Паспорт для него не проблема. Свинцов изучил досконально расписание самолетов, пересмотрел возможные варианты своего позднего возвращения, изучил черные ходы в гостинице, просчитал до последней секунды все, что может произойти.

В девять часов вечера он в последний раз спустился в вестибюль, позвонил в областной отдел госбезопасности и сообщил, что завтра предстоит тяжелая работа, придется пораньше лечь спать.

После этого Свинцов, выждав время, сам позвонил в Москву и доложил о положении в группе, собравшейся на международную конференцию, добавив, что все члены делегации уже легли спать.

Свинцов взял такси и отправился в аэропорт, купил билет на имя Иванова Петра Филимоновича, поднял воротник пальто и вместе со всеми сел в самолет. Ему не привыкать, такая у него работа. Он сел в кресло, защелкнул ремень безопасности и внимательно, скрывая лицо в воротник, оглядел салон. Как будто никого из знакомых. Самолет мелко-мелко подрагивал всем своим нутром, и порой Свинцову казалось, что и он сам дрожит, то ли от холода, то ли от волнения. Решение он уже принял, но все же еще колебался, вдруг удастся переубедить ее. Но он понимал, летит не для того, чтобы переубеждать. Свинцов хладнокровно продумывал свой путь домой: вот сейчас прилетит в двадцать один двадцать самолет во Внуково, оттуда на такси придется еще ехать полчаса до дома, проскользнет мимо спящего консьержа, — подняться по лестнице или на лифте — еще пять минут, и без пятнадцати минут в полночь он откроет дверь.

Когда самолет приземлился, Свинцов, прикрываясь по-прежнему воротником, отправился к выходу и взял такси. Он уже не сомневался, автоматически работало сознание, словно гипнотизируя его. Билет обратно он купил на час двадцать пять минут ночи на имя Софонова Николая Степановича. Сознание работало четко, спокойно. На улице Чехова Свинцов попросил остановиться, расплатился, велел подождать его двадцать минут, а сам быстро отправился дворами на Каретную.

Свинцов обратил внимание, что почти все окна в его доме с улицы темные: люди спят. Прошел во двор, пошарил взглядом по окнам, ища свой балкон, одновременно натягивая на руки специальные эластичные перчатки, надел черную маску. На балконе его квартиры ОНА развешивала белье. Он бесшумно зашел в подъезд (консьерж спал), вскочил в лифт, нажал кнопку и остановил лифт на четвертом этаже, чтобы она не слышала шума. Свинцов вывернул лампу в плафоне, и свет на площадке погас, поставил распорку между дверями лифта, чтобы он не закрывался и осторожно прокрался на пятый, вставил бесшумно ключ и отворил дверь. В коридоре свет не горел, только на кухне. Он слышал шорох мокрого белья, какие-то шлепки, движения — она заканчивала развешивать белье на балконе, слышно было, как под тяжестью ее тела зашаталась табуретка. Чувствуя, что другого такого случая не представится, он двинулся в гостиную и на минутку приостановился, так как зазвонил телефон. Он в мгновение поднял и сразу положил трубку, замер, ожидая, что сейчас Самсонова бросится к телефону.

Нельзя было терять ни секунды, тень жены качнулась, видно, она услышала, как зазвонил телефон, недаром же аппарат поставила рядом с дверью. Он бросился с вытянутыми перед собой руками и толкнул изо всех сил, коснувшись сквозь белье ее тела. Она, перевалившись за балкон, хваталась за белье; с треском рвались под ее тяжестью веревки, и он услышал даже, как она закричала. Он вернулся к двери, вставил ключ с другой стороны и, выглянув на площадку — никого, с осторожностью повернул ключ, начал спускаться на четвертый этаж, скользнул в лифт и через сорок секунд уже бежал к такси. Шофер такси, ожидавший возвращения пассажира, мгновенно тронул с места, вырулил к Пушкинской площади, направляясь к Ленинскому проспекту.

Свинцов, не снимая перчаток, сидел сцепив зубы, чувствуя, как в горле остановился ком. Он все сделал правильно, он не позволит над ним измываться! Если бы она открыто не заявила, что беременна, может быть, все закончилось бы иначе. Он не хотел ни о чем больше думать. На Ленинском проспекте Свинцов пересел в другое такси, щедро бросив первому таксисту сверх положенного, и отправился в аэропорт.

В туалете он пересмотрел еще раз свои вещи, которые находились при нем: паспорта, пистолет, выбросил перчатки в унитаз, спустил воду. Как только объявили посадку, он тут же направился в накопитель, предъявил билет, паспорт и внимательно оглядел пассажиров — ни одного знакомого лица.

В самолете пристегнул ремни и закрыл глаза, уткнув лицо в теплый, высоко поднятый воротник. Он приказал себе спать и все пятьдесят пять минут лета на Ту-104, мягко покачиваясь на виражах и при посадке самолета, спал.

На Невском проспекте Свинцов отпустил такси недалеко от одной знакомой ему автостоянки, пересел, как это всегда делал, на другое и поехал в гостиницу «Московская». Все. Дело сделано. Он за квартал расплатился и отправился пешком. С черного входа гостиницы, отворив отмычкой дверь, вошел внутрь, пробрался осторожно на второй этаж, опять отмычкой отворил стеклянную дверь на этаж и также аккуратно ее закрыл, прошел к себе в номер.

Свинцов достал шнурок из чемодана, на всякий случай прихваченный им, привязал к люстре, стал на стул и дернул изо всей силы. Люстра со стуком грохнулась об пол. Через пять минут он позвонил дежурному по этажу. Было три часа пятнадцать минут ночи. Дежурный по этажу долго удивлялся, как могла упасть люстра с потолка?

— Уберите. Мне с утра лететь на важную международную конференцию.

Ровно в восемь группа Свинцова завтракала по расписанию в ресторане и вовремя отбыла на международную конференцию.

В четверг Волгин звонил Самсоновой несколько раз, хотя они уже договорились о встрече на завтра. Около двенадцати он снова позвонил, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Кто-то взял трубку и сразу положил ее. Через четверть часа он снова позвонил от вахтера, но никто не ответил. «Странно. Она должна была уже закончить стирку, уборку и все остальное». Ночью он еще раз попытался позвонить, но никто не отвечал: «Что случилось?». Утром поехал в университет и оттуда вновь позвонил. Никто не ответил, и он, решив, что вернулся муж, надеялся встретить ее в университете. Но вот уже часы отсчитали три часа дня, закончилась последняя лекция, а ее он не увидел. Он заглянул на кафедру к Козобкиной.

— Хочешь, позвони своему дружку, — попросила Козобкина.

— Какому еще дружку?

— Вот тому придурку, белобрысому которому, — отвечала она, копаясь в бумагах и вынимая из кипы необходимые ей листы.

— Я его не видел с осени, а у тебя что, нету номера его телефона?

Волгин набрал номер телефона. Борис, словно ожидал его, поднял трубку сразу, спросил, откуда звонит, добавив, что через три минуты нагрянет на кафедру. Пришел он через два часа. Волгин встретил его в коридоре, Борис сразу зашептал, когда они направились на кафедру:

— Познакомь меня с ней. Ладно?

— Ты знаком. Она тебя знает, ты ее знаешь, спали вместе, что знакомить, — отвечал Волгин, оглядываясь в надежде увидеть Самсонову.

— Нет, ты должен сказать, что позвольте, мол, отрекомендовать вам и познакомить со студентом МИФИ. Иначе я не пойду.

— Зачем?

— Так нужно, — уперся Борис. — Женщина — это существо, рожденное исключительно, чтобы создавать на земле проблемы.

— Ну, хорошо-хорошо, только не валяй дурака, она тебя прекрасно помнит, — пробормотал Волгин, думая о том, куда исчезла Самсонова.

Татьяна Козобкина с улыбкой смотрела на Бориса Горянского.

— Позвольте, мадам Татьяна, представить вам студента МИФИ Бориса Горянского.

— Как поживал все эти дни? — спросила с наигранностью она.

— Как всегда. В трудах и заботах. Отец мой, генерал…

— Какой генерал! — засмеялась Козобкина. — Какой генерал в коммуналке?

— Это, — отвечал серьезно Борис, — козни Берии.

В эту минуту в кабинете появился заведующий кафедрой Эдуард Исаевич Дрожайший, небольшого роста, плотный, с большой лысиной, в очках.

— А, — сказал он, глядя на студентов. — Студенческая сходка. А-а, это тот самый Волгин, что с Волги, который… Впрочем, молчу. Танечка, найди-ка, милочка, мне протокол, ну, когда к нам приходили с проверкой из министерства. Хорошие у нас ребята учатся. Правда, Танечка?

— Да, Эдуард Исаевич, замечательные, это вот Борис из МИФИ.

— А-а-а, — протянул Дрожайший и сквозь очки поглядел на Бориса. — Самсонова, кстати, звонила? — Он посмотрел на Волгина и покачал головой, вспомнив анонимку.

— Эдуард Исаевич, не звонила, она всегда так, — пожаловалась Козобкина, роясь в бумагах.

— Так ты меня информируй. Звони. Не мне, так моему заместителю Пшеницыной. Звони. Кстати, Волгин, вы на каком курсе?

— На первом, — отвечал он, побледнев, при упоминании имени Самсоновой.

— Скажите, Волгин, а задолженностей у вас нет? Кстати, Танечка, может, с Людмилой Октавиановной что-нибудь случилось? Да, скорее всего.

Дрожайший ценил в людях скромность, хотя сам большой скромностью не отличался. «Но зато доносы не пишу», — подумал он, когда получил пересланную на кафедру анонимку на Самсонову. Он ценил, уважал и побаивался ее из-за неожиданно высоких связей. «Неужели она выполняет задание спецорганов? Если такое возможно, то она должна вести себя совсем иначе, не ездить, например, на уборку картофеля и не связываться в чисто любовном смысле с этаким красавцем. Есть в этом юноше что-то чистое, неиспорченное. Нет, она не из спецорганов».

— Позвони-ка Самсоновой, милочка, — попросил Дрожайший и сел рядом с Волгиным, желая рассмотреть его хорошенько. И подумал, что не ошибся в первой оценке, перед ним действительно экземпляр мужской красоты и силы. Козобкина набирала номер телефона Самсоновой, но никто не отвечал.

— Вот что, молодые люди, мы сейчас снарядим к доценту Самсоновой делегацию. Пойдет Татьяна Козобкина, а вы, товарищ Волгин, можете к ней присоединиться.

Волгин предложил сходить вместе. С ним собрался и Борис Горянский.

Они прошли Пушкинскую площадь, свернули на Страстной бульвар. На Каретной улице Козобкина зачитала по бумажке адрес и многозначительно поглядела на Волгина, который, по ее представлению, не раз уже бывал по этому адресу. Восьмиэтажный, послевоенной постройки дом стоял фасадом на улицу и являл собой образец архитектуры последних лет. Каждая квартира имела балкон, а лестничные площадки просторны и пол выложен узорной плиткой. Три дома замыкали каре, образуя прекрасный двор, внутри которого были разбиты сквер и детская площадка.

— Хороший домик, — определила Козобкина, входя в подъезд.

— Мы подождем, — сказал Борис, предлагая Волгину пройтись по двору. Они не успели дойти до детской песочницы, как их окликнула Козобкина.

— Мальчики, мальчики! Все! Узнала. Дверь не открывалась, сколько ни звонила, ну я к соседям, а соседи сказали, что ее увезли.

— Куда? — вырвалось у Волгина.

— В больницу. Упала с балкона, говорят. Вешала белье, ветер дул, вот и упала.

Он теперь все понял, вскочил и бросился в подъезд и, забыв о лифте, на одном дыхании проскочил пять этажей, остановившись перед дверью, нажал на кнопку звонка, чувствуя, как страшно колотится сердце, а сам он шептал одно-единственное своими побледневшими сухими губами:

— Не может быть! Не может быть! Не может быть!!!

Он звонил, пока не выглянула соседка, молодая женщина с ребенком на руках.

— Молодой человек, она вчера ночью стирала, как всегда, развешивала белье и сорвалась, я слышала, как она закричала, и упала, я еще кормила ребенка на ночь, а слышу, что крикнула, выглянула с балкона и сразу все поняла. Такое случилось несчастье.

— Не может быть! — сорвалось у Волгина.

— Что поделаешь, — проговорила женщина мягким своим голосом, глядя с прежней болью на него. — Вон до сих пор веревки оборваны висят, она за них цеплялась, а видать, не удержалась. А главное, я сама слыхала, как она закричала, ее мать приезжала, отец, а не вернешь ведь.

— Она умерла? — Он ничего не понимал и ничего не видел.

— Ну, так вить сами видите, пятый этаж, — отвечала она. — Не дай бог кому!

Волгин почувствовал, что не может больше стоять на ногах, прислонился к двери и зарыдал, сползая на пол.

«Все кончено, — шептал он, спускаясь вниз и не видя перед собой ступенек. — Все кончено, и ее больше нет на свете». Он спустился на первый этаж. Ему опять пришло в голову, что произошла ошибка, и он поднялся вновь на пятый, позвонил соседке, которая тут же открыла дверь, словно ждала его.

— Скажите, а в какую больницу увезли? — спросил Волгин слабым голосом.

— К нам прикреплена первая городская, а я-то врать не буду, не знаю, куда ее повезли, как бы не в морг, — отвечала она. — Милиция тут была. «Скорая», с носилками ходили. Все тут было. А вот сказать, куда ее отвезли, не могу.

Борис с Татьяной стояли в тамбуре, что между дверьми на выходе из дома, и Борис тискал ее что было сил, запустил руку ей под юбку, предаваясь вольному движению страсти. Завидев Волгина, они прекратили возиться.

На кафедру они вернулись все вместе. Татьяна сбивчиво рассказала Дражайшему о случившемся. Профессор сильно расстроился, поглядел на Волгина, покачал головой.

— Вот как бывает, молодой человек, в жизни! С такими связями, с такими данными, кто бы мог подумать, дорогие мои. Не верится, не верится. Недавно видел ее. Такая, такая красавица! Милочка, завтра с утра займись-ка этим вопросом. Позвони, узнай, проверь, потом объявление в траурной рамке. Она — талантливый педагог, напиши: выдающийся педагог! Просвещеннейший ученый!

Профессор, совсем разволновавшись, вышел, хлопнув дверью.

Возле памятника Пушкину Волгин стоял минут тридцать, пока дежурный милиционер с озабоченностью не стал посматривать на него, только тогда он пришел в себя и вернулся обратно к университету. Признаться, он опять же не мог припомнить причины своего возвращения. Волгин вспомнил, что Борис остался на кафедре, поднялся на второй этаж и, пройдя полутемные коридоры, открыл дверь на кафедру. В закутке, огороженном шкафами, кто-то копошился. Он заглянул туда и отпрянул: опрокинувшись на стол спиной, с задранной юбкой, держась руками за края стола, лежала Козобкина… Рядом стоял Борис… Он оглянулся на шум, но Волгин уже выскочил в коридор.

На следующий день Волгин позвонил Галине Брежневой и все рассказал. Она в ответ заохала, обещала во всем разобраться с помощью своих хороших знакомых.

— Она мне звонила совсем недавно, — говорила Галина со слезою в голосе, — Она мне сказала, что у нее теперь есть «свой сад жизни». Она была счастлива. Я звонила ее маме. Она в таком горе! Мы так дружили, всем делились. Заезжайте ко мне, прошу.

Волгин повесил трубку. До похорон он больше не выходил из комнаты, лежал и смотрел в потолок, вспоминая ее слова про «свой сад жизни». На похоронах он увидел ее мужа. Он сразу узнал это прыщеватое лицо и молча, не скрывая своих чувств, смотрел на Свинцова. Волгин думал о своей потерянной любви и о том, что его долг теперь понять, как же все это произошло и, если есть виновный, отомстить во что бы то ни стало.

Состояние Волгина в первые дни после смерти Самсоновой было мучительным. Он думал о самоубийстве, считая, что жизнь для него закончилась. Но со временем он решил, что Людмила не простила бы ему самоубийства, и ради нее он должен жить. Он с еще большим рвением принялся за учебу. Все свободное время сидел в библиотеках, чаше всего в Ленинке, экзамены он легко сдавал, помогала хорошая память. К нему стал присматриваться заведующий кафедрой, его литературной кузнице нужны были такие талантливые и перспективные кадры, как Волгин.

Волгин сидел в задумчивости в сквере на Моховой, когда к нему подошел Борис Горянский.

— А правда, что ты был влюблен в доцента Самсонову?

— Правда.

— Мне Таня сказала. Ты извини, что я спросил.

— Была прекрасная женщина, я ее любил.

— А она тебя?

— А она меня еще больше, я так думаю, и не надо об этом говорить.

Волгин просто не хотел говорить на эту тему, ему вообще стало неинтересным общение со сверстниками. Он стал другим. Сколько ни приглашал его Борис на вечера в дома культуры, на концерты или просто студенческие вечеринки, он никуда не ходил.

В середине лета Волгин поехал домой. Для его измученной души это было спасением. Мать, чувствуя, что сыну необходимо уединение, старалась его не тревожить. Он просыпался поздно, много читал, и даже помогая матери и сестре по хозяйству, был рассеян и задумчив. Он не заметил, как пролетел июль, наступил август.

Однажды он с сестрой Надей копал картошку и увидел на соседнем огороде Маню Рогову. Она тоже копала картошку в это же время, что и они. На следующий день Маня опять пришла вместе с ними.

— Чего это она, как мы, так и она появляется в огороде? — спросил он, вытирая с лица пот.

— Ты погляди на ее платье, — сказала сестра, — вырядилась, точно в клуб, на танцы. Учиться бросила, жиру нарастила, замуж хочет.

— Ну, так пусть выходит.

— А за кого? Родители рады-радешеньки выдать ее, вон, гляди, говорят, телка нагуляла жира, детей рожать надо, хозяйство вести надо, а не за кого. Был Андрюха Таранькин, да ну ведь дурак-дураком.

— А ей хочется гулять с парнями? — спросил он, поглядывая на соседний огород.

— Она говорит, прям спать не могу, мучаюсь, сны плохие приходят… А ты с ней не пройдешься по деревне? — неожиданно спросила Надя.

— Это она тебя подговаривает? Вот дура! То-то я гляжу, мать на нее злится. Мать знает?

— Угу, — призналась сестра.

— Ты, Надя, скажи, что я не буду с ней гулять. Я любил…

— Ты любил? — глаза сестры вспыхнули любопытством. Она обожала красивые истории о роковой любви и надеялась, что брат ей сейчас все о себе выложит.

— Надюля, не надо об этом.

— О чем же тогда? Любовь — это же самое интересное, самое-самое.

— Надька, хватит. Об этом хватит. У меня болит рана еще…

Сестра замолчала, хотя ей ужасно хотелось побольше узнать о жизни своего красавца брата.

Волгин заметил, что во двор заходит Маня Рогова.

Она подошла к нему развязной походкой, покачивая пышными бедрами, нахально улыбаясь и глядя прямо ему в глаза.

— Здрасьте, — сказала она, поджав губы.

— Добрый день. Что пришла?

Он никогда раньше не замечал ее. Они ходили по одной дороге в школу, жили по соседству, но даже мысли в голове у Волгина не было, что перед ним не просто Маня Рогова, а девушка, на которую он посмотрит как на женщину. Он поймал себя на том, что любуется рыжей деревенской красавицей.

Выскочившая на крыльцо Надя, нарочито запыхавшись, позвала соседку в дом, и там они долго шушукались.

Часов в одиннадцать он пошел спать на сеновал, прихватив с собой роман «Белая береза», которым все зачитывались в то время. Слышно было, как жевала жвачку корова, во сне вскрикивали куры и как скреблась внизу мышь.

Волгин задремал, но вдруг проснулся от шороха совсем рядом. Он пошарил рукой по соломе, чтобы спугнуть мышь, и коснулся голого тела. Волгин отдернул руку, пошарил снова и снова коснулся голого тела. От испуга он даже вздрогнул:

— Кто?

— Я, — отвечал робкий женский голос, и чья-то влажная рука обняла его. Рядом лежала обнаженная соседка Маня.

— Слушай, ты с ума сошла?

— Разве тебе не говорила Надька, что ты мне очень нравишься?

— Слушай, иди-ка ты с Надькой куда подальше, уматывай отсюда.

— Ты меня только потрогай, Вова, поласкай, не понравлюсь, я сразу уйду.

— Я уеду скоро. Не надо, — сказал он, но она с нежностью коснулась его груди и прильнула к нему, и он не совладал со своим желанием.

Он ее проводил рано утром, взяв с нее обещание больше не приходить к нему на сеновал.

Но она пришла и на следующую ночь.

— Я не хотела приходить, — шептала она. — Какой ты красивый, умный, сильный. — Маня гладила его волосы.

— А ты в Москве была бы первой красавицей. Вон волосы у тебя какие необыкновенные.

— Так они у меня рыжие, Вова! — воскликнула она с обидой.

На следующую ночь она долго не появлялась, и он уж решил, что шалости на сеновале закончились. Но в час ночи скрипнула лестница, вот уже чья-то рука коснулась его живота. Желание сразу охватило его. Когда страсти поутихли, он что-то сказал, и она что-то ответила.

Голос показался ему незнакомым. Волгин присмотревшись, заметил, что волосы у женщины черные.

— Слушай, у тебя волосы черные? Покрасила? — Что-то кольнуло его в сердце, и он стал ощупывать девушку. Это была не Маня Рогова. — Ты не Маня?

— У нее жар, она прислала, меня, я — Раиса Костикова. А если по правде, Маня волосы стала красить в черный цвет, а они слиплись, не разлепляются.

В который раз ему приходилось прощаться с матерью и сестрой, садиться в плацкартный вагон. Сестра заглядывала Волгину в глаза, щебетала что-то, жаловалась, что будет без него тосковать в этой глуши. Пришла и Маня Рогова, тоже волновалась, на глазах были слезы. Он прошел в свое купе, бросил чемоданчик под полку, прилег, и, когда поезд, дергаясь вагонами, словно у него шалили нервы, набрал скорость, Волгин подумал, что теперь будет скучать о своих до следующей встречи.

В Москве он вдруг почувствовал себя лучше, чем до отъезда. Все то же. Те же дома, те же улицы, та же дорога к университету. Но что-то его уже роднило с этим большим безалаберным городом, где можно оставаться незамеченным среди тысяч людей.

В университете ощущалось некоторое движение, свойственное только учебным заведениям, пустые холлы, аудитории, лекционные залы, снующие одиночные студенты, торопливость секретарш, брошенное вскользь слово; уже висели портреты видных государственных деятелей, уже вовсю блистали чистотой пахнущие туалеты.

Он заглянул на кафедру. Наклонившись над столом, водя аккуратно по белому излинованному графиком занятий листу ручкой, Козобкина вписывала в нужные графы уже составленное расписание. Она взглянула на него, не отпуская ручкой найденную графу, кивнули на его приветствие.

— Привет! — сказал он ласково и присел рядом. — Как дела? А ты хорошо выглядишь, загорелая.

— А что, я же на юге была, отдохнула от суеты учебной, покупалась, — отвечала она. — А что, жить можно? Морской бриз, фрукты.

— С Борисом отдыхала?

— С Борисом? Ты что, рехнулся, что ли? С этим придурком! Он же ничего не понимает в женщинах.

— То есть? — опешил Волгин. — В каком смысле?

— В прямом. Ни слова мне о нем больше. Ты меня пригласишь куда-нибудь? — неожиданно спросила она. — Пригласишь?

— Я не знаю, я буду искренен, Таня, после всего, что у вас было с Борисом, я не смогу с тобой встречаться.

— А что у нас с Борисом? — она в удивлении выкатила глаза. — Ты знаешь, что он сделал? Пригласил меня на свидание и еще одну кретинку. Двух женщин пригласил одновременно!

— И что вы делали?

— Мы кофе пили, чай, он вина даже не предложил! — воскликнула с гневом она. — Он такой жмот! Понимаешь, все — мелкий, жалкий, грубый человек!

Через полчаса Волгин появился в общежитии. Он был один из немногих студентов, которые приехали пораньше, соскучившись по учебе, ему было приятно бродить по пустым коридорам.

Вечером он от нечего делать позвонил Борису, который неожиданно оказался дома.

— Слушай, Володь, я сейчас, знаешь, убегаю, тут у меня встреча наметилась с одной девушкой. А недавно я одновременно двум назначил свидание, чтобы сравнить, какая лучше. Слушай, эта Оля — ноги, чтоб меня черт побрал! Фигура — умопомрачительная, а личико — картина Рафаэля! Танька Козобкина ей в подметки не годится. Пока я с ними обеими был, вышел на минутку, Танька на меня такое наговорила этой Оле, что я, мол, часто болею половой болезнью, чтобы отпугнуть от меня Олю, представляешь. А та ей дулю, так и поверила!

Волгин повесил трубку и прилег отдохнуть, потом пошел побродить по коридорам, находя в движении по пустому пространству какое-то успокоение. У окна стояла высокая девушка в брюках, на тонких каблучках. Лицо ее было задумчивым и немного грустным.

Проходя мимо, Волгин остановился.

— Я, кажется, вас где-то видел? — спросил он.

— Может быть, — отвечала она, и улыбка скользнула по ее тонким губам.

— Кофе выпьем? — спросил он. — Одному скучно.

— Что так?

— В единственном числе сижу, теперь вот хочу признаться, скучно стало на планете Земля. Да, я и забыл, — сказал он. — Меня зовут Владимиром.

— Меня всегда звали Аллой.

Они постояли в коридоре, поговорили, вспомнили, что столовая в это время уже закрыта. Он пригласил ее к себе из вежливости, полагая, что она откажется, но она легко и с охотой согласилась. В его комнате изящно присела на подставленный им стул.

— Кофе у меня нет, — сказал он, она понимающе рассмеялась, и сказала, что у нее точно имеется неплохой растворимый кофе. И они опять рассмеялись. Он почувствовал себя с ней непринужденно и комфортно.

— О чем вы думаете? — спросил он, соображая, где же он видел эту девушку.

— Ни о чем. О чем можно думать? О том, о чем все думают.

Он замолчал и вдруг почувствовал, что хочет, чтобы девушка ушла. Неуловимый ее жест или движение напомнили ему Самсонову. Желание продолжить знакомство сразу исчезло. Девушка, казалось, сразу поняла его настроение и засобиралась уходить.

Волгин решил жить предельно рационально: утром — чашка кофе, тарелочка каши, кусок хлеба. Его жизнью теперь управляли исключительно сила воли и стремление к новым знаниям. Профессор Дрожайший вел с ним беседы о будущем науки, удивляясь его незаурядным умственным способностям. Рассуждения Волгина иногда казались профессору слишком вольными, совсем не марксисткими. Он стремился сформировать взгляды молодого человека, направить его мысли в нужное русло, чтобы в дальнейшем у Волгина не было проблем из-за его вольных высказываний. Как истинный марксист, профессор считал, что новые условия непременно создадут и нового человека. Государство рабочих и крестьян — пример тому. Победа над фашизмом — второй исторический пример. «Марксизм — не фантом; он не возник из небытия, — отвечал ему Волгин, — и к тому же стоило бы учесть, что шедшие с Востока варварские племена разрушили римскую цивилизацию, которая создала государство как совершенную форму человеческого сообщества, право, на котором основана мораль и современного общества, искусство и литературу. Пришли чумазые люди с грязными руками, которые умели только ездить на лошадях, искусно сражаться, и — победили. Они не умели ни читать, ни писать. Они не знали, что имеется живопись, литература, скульптура, храмы, дворцы. Они жили в палатках и думали, что это и есть лучшая жизнь».

Профессор бурно не соглашался, понимая, что такие странные еретические мысли явно отрицали победу нового общественного строя. Он и сам порой сомневался в некоторых установках социалистической идеалогии, но что такое сомнение одинокого старого человека по сравнению с общественной мыслью?

Как бы то ни было, но профессор полагал и не без основания, что либеральный ветер после разоблачения культа личности Сталина коснулся своим крылом и студента Волгина.

Волгин сдал зимнюю сессию легко, попросил профессора Дрожайшего разрешить сдать следующие экзамены экстерном.

— Видите, — ответил тот. — Я думаю, что сдача экстерном наводит на мысль, что программа ВУЗа недостаточно объемна, раз есть умники, которые могут так легко ее усваивать.

Однажды в библиотеке Ленина он встретил Бориса, который зашел почитать диссертацию академика Столетова. Завидев Волгина, он бросился навстречу. Отвел его в сторонку и предложил пойти в столовку выпить чайку.

— Какие успехи? Я вот пришел знаний копнуть! Хорошо, что встретил тебя, а то со скуки, послушай, со скуки ведь можно умереть. Ты видел Татьяну?

— Да каждый день вижу, на кафедре сидит.

— Слушай, ну, она на меня такую подбросила подлянку, так подвела, что эта Оля хвостом крутить начала.

— Плюнь на все, — предложил Волгин.

— Да мне плевать, подумаешь, но только эта стерва Татьянка, представляешь, взять и сказать про меня. Никого дома не было, я привел домой Олю, а она говорит, ты вон сразу лезешь под юбку, а я не знаю, может, от тебя можно заразиться. Ну, сучка! Ну, кошка! От меня-то? Послушай, вон смотри, сидит одна блондиночка за столиком и читает. Видишь? Левый столик, который в стороне, вон сидит. Может, подсядем? Попробуем закадрить.

Борис кошачьей, пружинящей походкой, одернув борта костюма, направился, лавируя между столиками, к девушке. Его лицо преобразилось в предвкушении новых чувственных приключений. Он подошел и попросил разрешения присесть и сразу завел непринужденный разговор о том, что сегодня в храме мыслей, как он назвал библиотеку, многовато людей.

— Мы вот с товарищем пришли в храм науки, кстати, он пишет стихи, крупное дарование, недаром я с ним дружу. Так вот мы думаем, что красивее вас в этом зале нет девушки.

— Что? — засмеялась она.

— Мой товарищ пишет прекрасные стихи, вот он сказал, что лучше вас здесь никого нет. Володь, иди сюда, — махнул он рукой Волгину. — Тут с тобой хотели бы познакомиться.

— Я? Я не говорила, — сказала она рассмеявшись. — Это вы сказали.

Контакт был налажен, и Борис сразу вальяжно раскинулся на стуле, небрежным жестом подвинул к себе хлеб на тарелке и тут же отодвинул, а подошедшему Волгину сказал:

— Володь, ты бы принес нам кофе… Простите, — обратился он к девушке. — Это вот Владимир, а я Борис, а вас как зовут?

Девушке ничего не оставалось, как только признать навязываемые Борисом условия знакомства.

— Лена, — произнесла она, покраснев.

— Мы тут готовимся к симпозиуму во Франции. Владимир — выдающийся ученый. А я — то же самое и я. Нобель у нас за спиной крыльями трепещет. Можем вас с собой взять во Францию.

— Спасибо, но я учусь, мне некогда, — сказала она, довольная, что обзавелась знакомством с такими замечательными людьми.

— С нами едет еще один талант, лауреат Нобелевской премии, Юрий Хес, но его здесь нет, он изобрел спутник, — продолжал развивать свою мысль Борис. Он представлял собой соблазнителя исключительно своего времени. Не имея за душой даже возможности угостить понравившуюся девушку чашкой кофе, он использовал все подручные средства, пытаясь произвести на нее впечатление.

Девушка выпила с удовольствием кофе, записала сама телефон для контакта в записную книжку Бориса, смущаясь, протянула на прощание руку и ушла, оглянувшись на прощание.

— Ты понял? — спросил Борис с торжествующим видом. — Женщина — вещь тонкая, с ней нужно говорить метафорами.

— Что ты ей сказал?

— Я сразу понял, какой ей нужен мед, как пчелке, как бабочке. Ты имей в виду, что все эти девочки, такие милые, красивые, но у них дома, представь себе, грязь, отец пьет, мать выбивается из последних сил, чтобы купить дочке кофточку, вот которая на ней, сапожки, чтобы хоть кто-то на нее обратил внимание. Я же вижу ее голодные глаза, я же вижу ее истосковавшуюся душу, я ей туманцу сразу и подбросил. Главное угадать, чего она желает. И установить контакт.

— Но она симпатичная, — возразил Волгин.

— Володька, я думаю, что нельзя ее упускать, другие подберут.

— Если она захочет, — сказал Волгин.

— В каком смысле? Хочу я, а не она! Имей в виду, сейчас март — идеальное время для знакомств! Вон стоит девушка, гляди, не спускай с нее глаз. Она курит, толковая такая чувиха, умная, ей и нужно польстить, что она умная.

Борис привстал, одернул пиджак, направился к буфету, затем, как бы не найдя там ничего стоящего, отправился к выходу, где стояла высокая, с длинными черными волосами девушка в белом свитере домашней вязки, отлично облегающем стройную фигуру. Она курила, томным взглядом смотрела на кольца дыма. Борис тоже остановился у двери, оглядываясь на Волгина, и как бы ненароком задел рукой ее опущенную с сигаретой руку.

— Извините, — кивнул, — я случайно.

— Ничего, ничего, — сказала она.

Через час они уходили из библиотеки. Борис, как обычно, рассуждал о женских характерах.

Волгин удивлялся проницательности друга, меткости его суждений, он мог охарактеризовать женщину, лишь взглянув на нее, хотя о женщинах был довольно низкого мнения. Владимир же, наоборот, ставил женщин намного выше мужчин, ценил их ум, красоту.

— Ты имей в виду, что в истории нет ни одного великого полководца-женщины, великого врача-женщины, великого исследователя-женщины, — горячо говорил Борис.

— Это ни о чем не говорит. Во-первых, женской натуре претит убийство, — возразил Волгин и вспомнил Самсонову, которая и была совершенством — красивая, умная, обаятельная. — По-моему, женщина так же близка к совершенству, как и Бог. Мы поклоняемся Богу и женщине. Женщина — тот же Бог, но только на земле.

— Ну, уж загнул.

— Что, неправда, что ли?

— Нет, нет, есть в этом что-то, сам понимаешь, но что самое низменное существо на земле, прости меня, не я сказал, — женщина, а красота у нее — маска!

— Писатель Достоевский сказал: красота спасет мир.

— Не знаю, я Достоевского не читал, но если он так сказал, то именно не женщина спасет мир, а красота. А это, согласись, нечто совсем другое.

— Я не могу с тобой согласиться, Боря, не могу.

— Твое дело. — Борис обернулся, его окликнули. Мимо проходил вальяжной походкой высокий могучий мужчина с красивым лицом, хорошо одетый, с охапкой черных вьющихся волос, рядом с ним шагал небольшого росточка, узколицый, востроглазый, довольный собой молодой человек. Они остановились, поздоровались с Борисом.

— Гляди, Володь, это Мих-Мих, — показал на высокого. — А это Серж, — показал он на парня небольшого роста. Мих-Мих слегка поклонился, гордо качнув своим могучим торсом. Они постояли с минуту и отправились дальше. Через пять минут снова кто-то окликнул Бориса и опять махнул рукой и, не подходя, поплыл дальше — это снова проходили его знакомые. — Имей в виду, Володь, какой вечерок! Какая благодать! Март! Весь золотой легион вышел на охоту.

— Кто-кто?

— У меня знакомых человек двадцать, которые ходят по вечерам, знакомятся с отличными девушками, ребята хорошие, — сказал Борис. — Я их зову «золотой легион». Все умницы! Имей в виду. Непростые ребята. Ну, так вот, я утверждаю, что женщина — красота только внешняя, но не внутренняя. Ты просто не разбираешься в женщинах. Если б ты имел столько женщин, как я, ты бы меня понял. Мне достаточно коснуться женщины мизинцем, я сразу определю, чего она стоит. Это и есть «принцип мизинчика». Вот она идет. Гляди, торопится, маленькая, озабоченная, тощая: крыса! Дотронься до нее. Поднимет крик. Хочешь, продемонстрирую. Так и есть. А вон идет высокая, белая, с улыбкой на лице, словно приклеенной, тихая, спокойная, уравновешенная. Она — шлюха! Ты понял? Ее закадрить — деньги только пересчитай! Все у нее — в улыбке! — Он шагнул навстречу девушке и заговорил с ней. Она заулыбалась, приняла разговор, и он пригласил ее в кино и тут же записал номер телефона девушки.

— Ты понял? — с видом победителя проговорил Борис. — Еще продемонстрирую. Женщина — как политика, надо улыбаться и почаще отдаваться тому, у кого есть мошна с деньгами.

Они медленно направились к улице Горького. Миновали Манежную площадь, обогнули здание Президиума Верховного Совета, вышли к гостинице «Националь». У одной из дверей стояла в коротенькой юбчонке девушка, в сторону которой Борис презрительно кивнул: шлюха!

Мимо проходили две веселые девушки, простоволосые, милые, в одинаковых ситцевых костюмчиках. Борис, незаметно выставив мизинец, дотронулся до опущенной руки одной из них. Она оглянулась, с интересом поглядела на Бориса. Принцип «мизинчика» в действии.

— Девушки, как пройти на улицу Горького? — спросил Борис, ласково улыбаясь.

— Вот выйдите, посмотрите, — начала объяснять та же самая, до которой он дотронулся, и, глядя на него, закончила со смехом: — Да вы же знаете!

— Я-то знаю, а вот мой товарищ приехал из Австралии, он не знает, — сказал Борис и рассмеялся. — Кенгуру ловил. И не поймал!

После он опять оживленно комментировал свой «принцип мизинца», как классический прем для знакомства.

— Зачем все это? — поинтересовался Волгин, задумываясь над словами Бориса.

— Искать себя, искать. Женщина — отражение мужчины.

Борис ворвался в комнату Волгина, словно за ним гнались.

— Что сидишь на кровати? Пойдем, увидал такую чувиху, закачаешься!

Через минуту они спустились в столовую и сели пить чай. Борис с интересом рассматривал студенток. Вдруг к их столику подошла девушка, которую Волгин сразу и не признал. Это была Алла. Она с улыбкой спросила разрешения присесть. Борис шумно задвигал стульями, засуетился и попросил представить его столь очаровательной девушке.

— Алла, — сама представилась она..

— Борис, студент МИФИ, пятый курс. Что мы тут сидим, пойдем к тебе, посидим, поговорим. А что вы, Алла, будете: чай или кофе?

— Я люблю кофе.

Борис стремглав бросился к окошку, из которого подавали кофе, и вскоре принес горячий стакан. Он запыхался, словно боялся, что она откажется от его услуг, с радостью поставил кофе перед нею на столик.

— Благодарю вас, — она улыбнулась. — Сколько я вам должна?

— Нисколько. У вас тут порядки дремучие.

Волгин внимательно наблюдал за Борисом и Аллой, маловероятным казался их альянс. Борис прямо рвался в бой, говорил кучу комплиментов, а она с тихой все понимающей улыбкой, с нежностью даже, слушала, соглашалась, не поднимая глаз, словно решала какую-то проблему для себя.

— Алла, мы ездили на юг, хотите — морской бриз, кипарисы, виноград. А еще ездили на симпозиум, и, скажу вам, неплохо там было, много хороших людей. Англия, сами понимаете, страна Шекспира, родина адмирала Нельсона, вот жаль, что вас не было. Пойдемте в комнату, там попьем чайку, посидим.

Она молча согласилась. Непроницаемое лицо ее светилось нежной, непонятной, оттого казавшейся странноватой улыбкой. Она была шатенка, волосы тщательно уложены и заколоты на затылке, а черная юбочка выше колен, приталенная ситцевая коричневая кофточка с белым воротничком делали ее просто очаровательной.

— Как вы смотрите на искусство? — демонстрировал свою эрудицию Борис. — Сейчас открывается выставка в музее Пушкина, приглашаю вас.

— Спасибо. Я люблю выставки, — отвечала она.

— Как вы относитесь к любви? Вот Владимир несколько манкирует ваш пол, говорит, что, мол, любовь приходит и уходит, а болезни остаются? — рассмеялся Борис, попеременно обращаясь то к Волгину, то к девушке.

— Что ты глупости говоришь, — недовольно проронил Волгин.

— Я так, чтобы тебя расшевелить, не обращайте, Алла, на него внимания. У философов всегда так, они вначале рассуждают, а только через год думают.

— Давайте лучше прогуляемся, — предложила Алла.

— Нет, вначале, помня законы гостеприимства, посидим, — предложил Борис.

— Все равно, — отвечал Волгин. Они зашли в его комнату, присели на стулья.

— А лучше нам кофейку еще выпить, а? — сказала Алла. — Я люблю кофе. Пойдемте ко мне. У меня чайник, растворимый кофе и печенье.

— Вот то, что надо, — согласился Борис.

Комната, в которой жила Алла, мало чем отличалась от комнаты Волгина, но пахло в ней тонкими духами, кровати покрывались цветастыми ситцами, на столе стояла маленькая дешевенькая ваза с единственной красной гвоздикой.

Алла сразу поставила на электрическую плитку чайник, достала из платяного шкафа чашечки с блюдечками для кофе и расставила на столе.

Волгин обратил внимание, что она суетилась, стараясь выглядеть заботливой хозяйкой; ее улыбчивое личико покрылось от волнения заметным румянцем. Неожиданно Борис открыл свой портфель и выставил на стол бутылку прозрачного белого вина «Цинандали».

— Ради такого случая, — сказал он и широким жестом водрузил бутылку на стол.

Алла засмущалась совсем, но быстро достала стаканы и поставила перед каждым. Борис налил вина, выпили за знакомство. Алла выпила полный стакан залпом и поглядела на Бориса.

— Алла, целый стакан необязательно выпивать сразу, — проговорил Волгин, наливая ей стакан холодной воды.

— Пьют и сразу, — отпарировал Борис, приобнимая ее. — Когда за любовь, Аллочка, то пьют. Ты лучше молчи, Володь, не надо. Она знает, она дома, а я вот не знаю, потому, что она милая девушка моя, Володя, не мешай нам.

Не успел еще мрачноватый Волгин подумать, а не уйти ли ему действительно из этой комнаты, как Борис уже запустил руку под юбку прильнувшей к нему Аллы и поцеловал ее в губы. Волгин подошел к окну. Он вспомнил свою любовь к Самсоновой. И услышал, как вскрикнула Алла, и заметил, что она уже сидела на коленях у Бориса.

«Идиоты. Скоты!» Волгин хлопнул дверью. Он не мог больше находиться в общежитии, оделся и отправился гулять. Обошел сквер, наблюдая, как воробьи справляют свои воробьиные свадьбы, за облаками, плывущими по небу. Когда вернулся в общежитие, столкнулся с Борисом, тот только что выходил из подъезда.

— Куда пропал? Слушай, Володь, девочка прямо не отпускала. Я так ей понравился, оказывается.

— Слушай, Борис, я не хочу слушать эти мерзости.

— Понимаешь, говорит, а как же наши дальнейшие отношения, вот дура! Какие такие отношения, говорю я! Отношения! С первым мужиком лезет в постель, а потом ей отношений захотелось.

Волгин некоторое время постоял в подъезде общежития, соображая, что скажет этой Алле, если неожиданно ее встретит, махнул рукой и направился к себе. Сосед по комнате сидел на постели, читал учебник, молча кивнул. Волгин достал свои наброски для диссертации, которую озаглавил: «Мистика и реальность. Чехов и Юрий Казаков». Писателя Юрия Казакова он открыл для себя совсем недавно, прочитав купленную в метро тоненькую книжечку под названием «На полустанке». Профессор Дрожайший предлагал не торопиться с диссертацией, предстояло еще учиться почти два с половиной года, но Волгин все сильнее втягивался в работу над ней. Он сообщил об этом профессору Дрожайшему, который к каждому новому имени приглядывался с опаской. Он внимательно выслушал студента и вздохнул, как бы соглашаясь с ним, но в то же время и сомневаясь относительно этого нового имени в литературе.

— Молодой человек, я, конечно, понимаю вас, но вы поймите и меня, я не хочу, чтобы ваш труд оказался невостребованным, потому спрошу вас: кто такой Казаков?

— Писатель, — выпалил Волгин.

— Пусть будет так, я не против, не против. Он — писатель! Прекрасно! Вы его читали. Великолепно! Следите за литературным процессом. Отлично! Но Марья Ивановна! Поинтересовались ли вы, читала ли она? Я о себе не говорю. Читал, молодой человек. Да, впрочем, имеется у него эдакое подражание, знаете, Ивану Бунину.

— Казаков — современный классик!

— Замечательно, хотя спорить можно. Можно. Но Бунин?

— Эдуард Исаевич, согласен с вами, что он не широко известен, согласен. Но ведь все писатели поначалу были малоизвестными. Рукой человека правит особая энергия, наделенная божественной возможностью составлять слова так, как составляет, например, Чехов. Это природное умение, данное, высшим началом.

— Я также рассуждал, только жизнь пообтесала малость, молодой человек. О высшем начале — хорошо. Сами придумали?

— Я люблю рассуждать, — ответил Волгин.

— А вы слышали, молодой человек, чтобы создатель миниатюр считался гением. А Казаков — миниатюра пока что, — хмыкнул профессор. — А вы уже про него диссертацию пишете.

— Малый мир — тоже мир. Птичка с планеты Земля нам расскажет больше о ней, чем все горы и долины на планете Марс.

— Полностью согласен с вами, молодой человек. Танечка-милочка, принеси-ка нам еще чайку, дорогуша. Да, в жизни столько прекрасного, а мы часто не замечаем, что нас окружает красота. Я, например, не видел женщины красивее, чем доцент Самсонова. А вы?

Волгин молчал, и его руки, положенные на стол, слегка лишь вздрогнули.

Профессор специально вспомнил о Самсоновой, преследуя определенную цель: прощупать Волгина относительно оставленных Самсоновой связей и, если таковые связи имеются, попробовать добраться до них. Он строил свои планы, не брезгуя никакими знакомствами, полагая, что лучше извлечь пользу самую малую, чем ее вовсе не иметь.

Ранним утром в день приезда сестры Волгин проснулся в семь часов утра, сходил в магазин, купил сарделек, хлеба, сыру, и к приходу поезда помчался на вокзал. Низкое небо нависло над городом, дул порывистый ветер. Он надел свою неизменную вельветовую черную куртку, сшитую матерью, и отправился к метро. На Казанском вокзале, когда объявили прибытие поезда, он с нетерпением ждал встречи с сестрой. Конечно, он не мог предположить даже, какие изменения могли произойти с ней за три года. Он высматривал молоденькую, тощую, низкорослую девочку, которая бросится с визгом ему навстречу, заплачет, и будет долго висеть у него на плечах. Но из вагона вышла высокая, элегантная, в черной юбочке и белой кофточке, с чемоданом, с вязаным джемпером на руке, в черных туфлях красивая девушка с озабоченным лицом. Посмотрела направо-налево, увидев брата, улыбнувшись, манерно протянула ему руку, потом только спохватилась, поцеловала его в щеку.

— Надюлька, ты ли это? — спросил он. — Не узнаю. Где косы?

— Мама сказала, отрежешь косу, можешь домой не приходить. Пришлось старушку уважить.

— Как вы там? — спрашивал он, привыкая к необычному облику сестренки. — Мама жива, здорова? Как теперь она одна?

— Мама здорова, а вот Маня Рогова прихворнула, — отвечала Надюлька.

— Что так?

— Так получилось, что выкупалась в реке еще весной. Один мужик ее туда сбросил, паразит.

— Что так? — спросил он.

— Ехала из района на попутке, весной. Водитель к ней приставать стал. Знаешь, все мужики помешаны на этом. Она его по руке, а он ее ударил, вот Маня и выкупалась, когда стала от него бежать. Она сказала, что хотела топиться.

— Хочешь на столицу посмотреть сразу или потом?

— Что на нее смотреть, никуда не денется наша столица, я так плохо спала. Спать не могла. Все гудел подо мной один старик своим носом.

— Надо было сказать ему.

— Да говорила старому козлу, — сказала она и засмеялась. — А он мне — не нравится мой храп, не слушай. Ну что ему скажешь?

В последние дни в комнате общежития Волгин был один. Сосед уехал на заработки в геологическую партию. Лишь он сидел за диссертацией и ждал сестру. Порой налетал к нему Борис Горянский, на ходу читал лекцию о пользе общения с красивыми девушками и столь же стремительно отправлялся по своим делам. Порой в коридоре он встречал Аллу. Она все так же тихо, с улыбочкой, ласково с ним здоровалась.

Когда он вскипятил чай, сварил сардельки, которые любила сестра, и они принялись за еду, раздался стук в дверь. На пороге стояла дежурившая на вахте женщина и взволнованно сказала, что Волгина срочно вызывают к телефону из Академии наук. Волгин спустился вниз, соображая, кто ж это может ему звонить, взял трубку и услышал знакомый голос Бориса:

— Слушай, Володь, тут такое дело, извини, что по срочному, иначе эти крысы не позовут, вот тут звонил я снова этой Лене, так ты еще не позвонил ей.

— Какой Елене?

— Помнишь, которая в Ленинке? Я тогда умышленно зашел туда, чтобы посмотреть, какие у нас кадры и продемонстрировать тебе человеческие возможности на высшем уровне.

— Боря, понимаешь, у меня тут сестра приехала, некогда, так что извини, что не получилось. Звони сам.

— Какая сестра? — поразился тот.

— Моя родная, это тебе говорит о чем-то.

— Тогда я к тебе — немедленно! — воскликнул он и, не дождавшись возражения, положил трубку и на самом деле через полчаса уже стучал в дверь. Волгин отворил и познакомил сестру с Борисом. Сестра однако же проявила незаурядный интерес к товарищу своего брата, много говорила, часто наливала ему чая, подкладывала печенье, на что Борис, после того как сестра вышла по своим делам, сказал:

— Слушай, хорошенькая у тебя сестренка, вот на таких и надо жениться. Не сестра, а секретарь!

— Какой там жениться, ей нет еще семнадцати.

— Подождем, потерпим. Но, главное, какая заботливая, искренняя, чистая.

Надя и впрямь была очень даже мила, точнее сказать, обворожительна и в том прелестном возрасте, когда наивность, которая зовется детством, еще не ушла, а зрелость уже обозначила свои пространства — высокие груди, округлые бедра и серьезный взгляд.

Борис явно преображался на глазах, и его крутая грудь топорщила вязаный модный джемпер. Он привскочил и снял с себя болоньевый итальянский плащ, явно старался понравиться Наде. Волгин поглядывал то на него, то на сестру. В нем зрело явное недовольство их столь активным общением.

— Если честно, то, Надюля, тебе, пожалуй, стоило бы отдохнуть с дороги, — сказал он, наблюдая за сестрой и желая, чтобы Борис поскорее ушел.

— Что ты, братик, думаешь, я устала? Нисколечко я не устала, просто мне противный храп немного мешал в поезде, а так я не устала нисколечко. А где вы учитесь?

— Я вот учусь в Московском инженерно-физическом, самом престижном, — отвечал за него Борис с гордостью. — И не безуспешно. Прошу любить и жаловать. Приходи, Надя, к нам на вечера. Кстати, куда думаете поступать?

— В медицинский, — отвечала она и поглядела на брата.

— Поступай лучше к нам. Конкурс всегда приличный, но можно при большом желании поступить, — сказал хмуро Волгин и подумал, что опять этот Борис выскочил со своим институтом.

— Я подумаю, — отвечала тихо Надюля.

Борис рассмеялся и привстал, как бы давая понять, что ему стало ясно, что это милое, прелестное создание все же еще ребенок.

— Поступают, Надя. Не чтобы лечить, а судьбу свою создают, — сказал он нравоучительно и рассмеялся. Они посидели еще некоторое время за столом, затем Борис выглянул в коридор и вернулся, опять выглянул и вышел. Он с трудом нашел дверь комнаты, в которой жила Алла. Постучал. Никто не ответил. Он прислушался и вновь постучал, опять никто не ответил, и он медленно, все еще посматривая и оглядываясь на дверь, направился прочь. Страсть желания при одном только появлении возле двери Аллочки заставила его снова вернуться. Мимо проходила торопливая студентка, и он спросил у нее, что, мол, в сто шестьдесят первой комнате жила Алла и не уехала ли она, на что торопливая студентка отвечала:

— Алла будет в Москве еще одиннадцать дней.

Борис вернулся в комнату к Волгину, принялся рассматривать книги на этажерке, листая их, осматривая и снова ставя на место. Он явно нервничал. Ему показалось: в комнате Аллочки кто-то был, что злило и вызывало неприятное чувство ревности. Если она так просто и с такой легкостью ему отдалась, то почему другому не отдаться?

— Ты все же не позвонил? — спросил он у Волгина.

— Кому?

— Мы с тобой говорили по телефону, — уклончиво отвечал Борис, не желая при сестренке заводить разговор о любовных делах.

— Нет. Сегодня позвоню. Обещаю.

— Вы меня не стесняйтесь, решайте свои проблемы, — по-взрослому предложила Надя и покраснела.

Его милая сестренка, добрая душа, еще совсем ребенок, а уже в окружении парней чувствовала себя далеко не стесненной. Волгин привстал и обнял сестру за плечи.

— Прошу тебя, поступай в университет, а то провалишь в медицинский, тут не хуже, а лучше, — попросил он жалобным голосом. — Я помогу тебе.

— Хорошо, — согласилась она сразу, как будто об этом думала.

— Слушай, Володь, у твоей сестры все признаки отличного женского характера, — Борис внимательно посмотрел на Волгина.

— Нет, — возразила она, — учеба важнее всего на свете.

Оба парня снисходительно рассмеялись, обмениваясь выразительными взглядами.

Через полчаса Борис снова выскользнул в коридор и отправился легкими бесшумными шагами к заветной двери. Он вновь постучал и прислушался, прислонившись левым ухом к двери, подергал ручку, осмотрелся. Кто-то за дверью хоронился. Нарочито тяжело ступая, показывая, что он уходит от двери, направился прочь, а сам бесшумно, на цыпочках вернулся обратно. Дверь осторожно отворилась, и из нее выглянула Алла. Борис от неожиданности рот раскрыл. Он вернулся и ухватился за дверь, боясь, что она закроет перед самым его носом. Коварство Аллы объяснялось просто: у нее находился парень.

— Что ты тут делаешь? — поинтересовался у парня Борис, своим презрительным взглядом окидывая его всего, еще не успевшего одеться. Он был в ярости не от увиденного, не от пошлости и банальности ситуации, а оттого, что хотел увидеть Аллу, ради нее и приехал.

— Общежитие, кажется, не для того, чтобы здесь процветал разврат! Я приказываю тебе, наглец, немедленно покинуть помещение, а тебя выписываю! — Борис громко говорил и парень стал волноваться, думая, что Борис — не кто иной, как комендант общежития. Встав в позу, вытянув руку к двери, он смотрел на торопливо одевавшегося парня до тех пор, пока тот не выметнулся из комнаты.

Аллочка затворила дверь и сначала присела, потом привстала под его гневным взглядом.

— Ты что тут делала? — спросил он властным тоном.

— Я? Ничего не делала, я только… он мой знакомый, мы пришли, мы тут посидели, а потом он собрался, этот Левка, уходить, а тут вы появились, — проговорила она дрожащим голосом.

— А почему он был раздетым? С какого он этажа? Негодяй! Чтобы даже духу здесь не было! — Борис ходил торопливо по маленькой комнате и очень волновался. — Нет, я был лучшего о тебе мнения.

— Мы ничего не делали, — произнесла тоненько она.

— Вы просто отдыхали, мужик и баба легли, чтобы полежать и слегка вздремнуть? Я тебе говорил, что приду, и вот пришел, а ты что делаешь?

— Я не виновата, — проговорила она.

— А кто виноват?

— Ничего такого не было, — опять вставила она.

— Представим, что ничего такого не было, представим, но что тогда было? — Его голос стал мягче, хотя сохранял гневливые нотки. — Не успел я уйти, как тут черт знает что творится за закрытыми дверями!

— Я вас ждала, — сказала она тем же тихим голоском.

— Она меня ждала! Кто он?

— Он тут живет, он просто зашел, — сказала она.

— В какой комнате? Я сейчас скажу, чтобы его выписали за разврат! Немедленно! Посмотри, у тебя из-под юбки комбинашка выглядывает! Убери! Помятая кофта. Понимаешь, что я с тобой сделаю.

Она молча и жалостливо кивнула. Он сел на кровать и притянул ее к себе.

— Зачем ты это сделала? Я думал, мы поедем в Крым! Ласковое море, морской бриз, кипарисы, лучший в мире крымский виноград, и мы с тобой. Зачем?

— У нас ничего не случилось, — шепотом произнесла она, и он неожиданно почувствовал, открывая для себя, какая она податливая, покорная, положил руку на ее коленку и почувствовал: она дрожала мелкой дрожью, и как ему показалось, от испуга. Это его окончательно подкупило…

— За что вы меня так ругали? — сказала она. — У нас же ничего не было!

— Не могло быть, — уже верил он, и в тот момент услышал стук в дверь, поглядел на Аллочку. Стук повторился настойчивее. Борис подумал, что пришел Волгин перед уходом с сестренкой на прогулку.

— Дверь закрыта?

— Я не закрывала, — отвечала она. Борис собрался броситься к двери, чтобы повернуть ключ, но только он вскочил, как дверь толкнули, и она отворилась. В дверях стоял тот самый высокий парень в спортивном костюме, который недавно бежал отсюда с позором. Парень шагнул в комнату, лицо его перекосилось злобой, и он, схватив стул, бросился на Бориса. Он был выше на голову Бориса, и это обстоятельство, видимо, заставило парня действовать дерзко в расчете на победу. Но Борис увернулся и перехватил проворно рукой стул, крутанул его и вывернул руки нападавшего. Борис, обладая незаурядной силой и феноменальной изворотливостью, ухватил парня за ногу и бросил его через плечо на пол. Но парень проворно вскочил и нанес Борису удар кулаком в лицо. Борис опешил только на секунду, с ревом рванулся на противника, но парень успел выбежать из комнаты.

— Сволочь! — сплевывал Борис кровь. — Негодяй! Я его убью! Но сильный, гад! Видишь, я б его убил, да не успел! Все, жизнь его, считай, кончилась! Скажи ему, встречу, убью!

— Ты такой храбрый, — Аллочка принялась вытирать Борису кровь.

— Еще бы! Закрой дверь на ключ!

Волгин на следующий день познакомил Надю с Козобкиной, та была в восторге от его сестры, и сразу же повела ее знакомить с деканом. Таня радостно сообщила, что декан в «дичайшем восторге» от его маленькой сестры, умницы и скромницы, которая улыбается, как Мона Лиза. Теперь Надя с утра до вечера сидела на кафедре, приводя дела в порядок, и готовилась к экзаменам. Он часто проводил время на лавке под раскидистыми деревьями, слушал чириканье воробьев, читал «Очерки по литературе XIX века» профессора Петрова, а сам мысленно уносился на берег маленькой речушки Истры, на которой он впервые обрел счастье любви.

Как он и предполагал, Надя сдавала экзамены на «отлично», и хотя многие преподаватели говорили, что Надя это, конечно, не Волгин, который покорил всех профессоров своими феноменальными способностями, но все же Надежда Волгина — девочка умненькая и прилежная.

Надя набрала достаточно баллов и появилась в списках первокурсников. Она была в восторге и плакала, повиснув на шее своего брата. Волгин пригласил Козобкину с сестрой в кафе «Московское», и они отпраздновали поступление сестры шампанским.

Вскоре Волгин начал готовить доклад для выступления на ученом совете. Дрожайший этому факту придавал огромное значение. Чего ему стоило убедить секретаря Совета в необходимости, исходя из требований партии и правительства, а также лично Генерального секретаря Хрущева, усилить работу с молодыми кадрами, протолкнуть этот доклад, который принесет, как казалось, самому профессору одни неприятности. Доклад должен был иметь подготовительный характер, являясь преддверием дипломной защиты Волгина. Если все пойдет по плану, то защита дипломной работы превратится в защиту кандидатской диссертации. Дрожайший волновался, потому что сам не знал чего ждать — победы или катастрофы. Второго Дрожайшему не хотелось. Профессор настаивал наряду с общими теоретическими размышлениями о назначении литературы как высшей формы осмысления жизни на земле вставить чрезвычайно важные мысли о «марксистско-ленинской методологии», «марксистско-ленинском взгляде на литературу». Без таких вставок невозможно выйти на широкую научную дорогу. Дрожайший видел в Волгине будущего талантливого и смелого ученого, но видел также его слабость в области того, что касается «обработки с точки зрения идеологии».

— Какой может быть марксистско-ленинский взгляд, когда мы речь ведем о Чехове и Казакове? — удивлялся Волгин.

— Марксистско-ленинский взгляд определила партия, это, по сути дела, ее взгляд.

— Давайте тогда напишем: современная наука о литературе и прочее, — горячился Волгин.

— Я вас, молодой человек, понимаю, но и вы поймите меня, — досадовал он. — На первоначальной стадии, если говорить откровенно, я еще смогу подстраховать вас, но дальше, когда дело коснется непосредственно защиты диссертации, я могу загреметь в таком случае вместе с вами, потому что являюсь вашим научным руководителем. И что тогда скажет та же самая Марья Ивановна?

Доклад на ученом совете состоялся в ноябре. Произвел впечатление. Лишь когда Волгин по памяти цитировал из рассказов Чехова, то крупный специалист по Чехову, имя которой упоминалось во всех учебниках, программах, статьях, на которую ссылались все критики, если речь заходила о Чехове, семидесятилетняя Валентина Осиповна Иваньчук спросила:

— Он пересказывает Антона Павловича?

— Уважаемая Валентина Осиповна, — отвечал невозмутимо профессор Дрожайший. — Он цитирует по памяти.

— Но я вижу текст не Антона Павловича. Он бы так не сказал.

— Вот текст «Черного монаха», — Дрожайший протянул томик Чехова, из которого цитировал Волгин.

— Чехов писал не для цитат, для чтения он писал. И я не поняла, как он обосновывает общий взгляд.

— Это потом, после сравнительного анализа.

— Но Антон Павлович Чехов и Юрий Павлович Казаков, их объединяет только отчество, не более, — проворчала Иванчук, но было заметно, что молодой ученый ее заинтересовал.

Однажды к нему в читальном зале подошла высокая девушка и спросила:

— Простите, пожалуйста, как вас зовут? Не Владимир ли Волгин?

— Я — Волгин, — ответил он.

— Мне кажется, что мы с вами знакомы. Борис ваш друг? Он обещал, что вы позвоните, но вы так и не позвонили, я ждала от вас звонка. — Она, смутившись, собралась было уходить, но Волгин наконец вспомнил ее и мигом вскочил.

— Простите, я совсем забыл, — признался он, протягивая девушке руку. — Что я говорю. Ну, конечно, конечно, я помню вас очень даже хорошо, только сразу не смог сообразить, зачитался. Садитесь. Я рад вас видеть.

— Спасибо, — отвечала она.

— Если не секрет, где вы учитесь?

— Институт международных отношений. Первый курс.

— А, там у вас работал профессор Сергей Митрофанович? — спросил Волгин. — Не помню фамилии.

— Не знаю, — сказала она и присела. У нее была тонкая талия, распущенные по плечам длинные белые волосы и очень светлое, спокойное, светящееся лицо с голубыми внимательными в обрамлении длинных ресниц глазами.

— Вы на каком факультете?

— На экономическом, — засмеялась она.

— Извините, я еще не врубился в тему нашего разговора, — отвечал он, засмеявшись своей глупости. — Извините.

— Смешной вы, — сказала она. — Хотите кофе выпить?

— Хочу.

— Тогда пойдемте.

Они присели за столик. Она держала спину прямо, руки лежали изящно на столе, взгляд из-под длинных ресниц был пристальным и внимательным. Она считала себя хитрой, умной, соблазнительной. Он принес кофе и поставил перед нею чашку.

— Вы смешной.

— Почему?

— Вы кофе пьете левой рукой. Потом вы даже не спросили, как меня зовут. А, между прочим, меня зовут Леной.

Лена не спускала с него глаз, а он старался не встречаться с ней взглядом. В ней преобладало какое-то мелкое женское эгоистическое начало. Она была полной противоположностью Самсоновой, лишь ее женственность и красота как-то уравнивали с той, любимой женщиной.

— А тогда я вам не понравилась или вас смутило, что знакомиться со мной начал Борис? — спросила она, внимательно глядя на его лицо. — Запишите мой телефон, звоните только утром.

— А что так? — спросил он, записывая номер в тетрадь по современной литературе.

— Мама еще не уехала в командировку, контролирует мою жизнь, — засмеялась она приглушенно.

— А если вечером, я живу в общежитии, — сказал он.

— Так вы еще в общежитии живете?

— Да. А что, нельзя? У нас там много ребят живет, и все — студенты. И сестра моя там живет, Надюлька.

— Так ее зовут? — спросила она и захохотала. — Смешно: Надюлька. Не сердитая она?

— С чего бы сердиться? Она довольна, что учится. Она хорошая. У вас красивые волосы.

— Вот не знала, — опять засмеялась она. — С вами не соскучишься.

Они проболтали ни о чем до закрытия библиотеки. Он проводил ее к метро, и она попросила, чтобы он дальше не провожал.

Волгин совсем забыл о Борисе, который нет-нет и напоминал о себе. Однажды он встретил заплаканную Аллочку и спросил:

— А что же вы плачете, Аллочка?

— Иногда мне кажется, что он меня ненавидит, — сказала она о Борисе.

Как-то уже весной Волгина позвали к телефону. В общежитии, по неписаному закону, студентов приглашали только в экстренных случаях.

— Из Генеральной прокуратуры! — продохнула дежурная и замахала рукой, приглашая поторопиться. Звонил на самом деле Борис. Он долго не любил распространяться, сразу пригласил отужинать за его счет в ресторане «Прага». По какому случаю, он не стал говорить, повторив, что дело серьезное и касается их обоих. В указанное время Волгин стоял у входа в ресторан «Прага», дрожал на морозе и посматривал на проходивших в роскошный ресторан счастливчиков. Над Москвой стояло хрупкое весеннее небо, продували сквознячки. Борис, как всегда, появился неожиданно, шумно жестикулируя и призывая как бы сразу к делу.

— Привет! Привет! Что стоишь, свадьба в разгаре, а ты стоишь, — говорил он, подходя к швейцару, называя себя и пропуская одновременно вперед Волгина. Его голос, уверенный тон и важный вид внушали швейцарам уважение. Иногда он им совал, так, вскользь, какой-нибудь замусоленный рубль, если таковой имелся, но подавал этот рубль с таким взмахом руки, точно это была десятка.

На втором этаже к ним подбежал официант.

— Нас тут пригласили на свадьбу, которая состоится… — Борис замялся, его лицо покраснело. Человек тридцать пять — сорок стояли за длинным столом с поднятыми бокалами шампанского. Один из присутствующих произносил тост. В торце стола сидели двое: невысокого роста кавказского типа молодой человек в черном костюме и в белом платье — молодая новобрачная. Когда тост закончился, жених запечатлел долгий поцелуй на устах невесты.

Борис оживленно протискивался между густо сидевшими молодыми людьми, получил наконец себе фужер, тарелку, налил шампанское и тут же выпил. Он уже и лишний фужер для Волгина нашел, и тарелку ему подсунул с ветчиной, и с поблескивающими слезами на глазах предложил тост за невесту:

— Володь, ты ее знаешь, погляди, не узнаешь: Аллочка!

Волгин вскинул глаза и на самом деле узнал в невесте Аллочку, их общую знакомую, ту самую молоденькую, застенчивую и молчаливую. Волгин узнал Аллочку и подумал, как хорошо, что ей удалось наконец устроить свою жизнь. На душе же у Бориса скребли кошки, его самолюбие было уязвлено. Он хмыкал и страшными глазами смотрел на невесту. Дело в том, что жених Аллочки пригласил Бориса как своего близкого приятеля на свадьбу. И познакомился жених Николай Дюнзе-Бараташвили с Аллочкой тоже благодаря Борису. На одном из вечеров в университете, когда Борис разругался с Аллочкой в пух и прах, Николай Дюнзе, приглашенный Борисом на этот самый бал, познакомился там с ней. Причем Борис, завидев Аллочку на вечере, подозвал к себе Дюнзе и, показывая на стоявшую молчаливую высокую девушку — это была Аллочка, — попросил его:

— Вот видишь, хорошая такая высокая девушка, пригласи. Не откажет. Она создана для тебя.

Николай Дюнзе был мал ростом, на голову ниже невесты, черненький, как все его предки, проживавшие на Кавказе и страшно страдавший комплексом неполноценности, пригласил Аллочку и через два месяца сделал ей предложение, а она ответила согласием.

— Вот сволочь, — сказал Борис. — Ты же видишь, Володь, что такое женщины на практике? — Он налил полный стакан шампанского и прокричал: горько! — и все выпили. Но Бориса это не успокоило. Ему, в общем, было все равно, за кого выйдет замуж Аллочка, на ней он жениться не собирался, но все равно ее шаг им воспринимался как оскорбление. Он с ядовитой улыбкой прожженного покорителя женских сердец, почти как Мефистофель, молча, временами громко хмыкал, не сводил глаз с Аллочки, она это увидела и заволновалась.

Борис, глядя на счастливую Аллочку, высокую, милую, обворожительную, в белом платье, только теперь понял, как она ему была дорога и лишь теперь пожалел, что оставил ее. И его все сильнее раздражали счастливый блеск ее глаз, страстные поцелуи под одобрительные крики «горько». Он решил для себя, что мягкость и уступчивость этой темпераментной женщины это всего лишь маска. Он все больше распалял себя и наконец с полным бокалом коньяка он протолкался сквозь толпу и, находясь недалеко от жениха и невесты, начал издалека:

— Поздравляю тебя, Николай! Поздравляю тебя, Аллочка! Всех поздравляю, какая замечательная пара! Что б им было всегда хорошо! Как хорошо снегу на вершине Казбека! Он там никогда не тает!

За столом в полном составе присутствовал «золотой легион» и высокий монументальный Мих-Мих с бокалом минеральной воды, и великолепно подстриженный с шапкой густых смоляных волос, издававших приятный запах дорогих духов Адам Ленский, по красоте не уступавший Мих-Миху, и Юрий Хес, вечно обиженный еврей, устроивший маленькое пиршество для своего желудка, с аппетитом поглощая все без разбора. Когда начал говорить Борис, все члены «золотого легиона» внимательно слушали своего приятеля.

— Я просто рад за вас обоих! Не представляете как! Наконец-то, что там говорить, вы соединились между собой! Две планеты, два корабля в море! Я очень рад! Так рад, что ты, Коля, которого я давно знаю, приобрел сокровище, равных которому нет в мире!

Аллочка стояла ни живая ни мертвая. Она ожидала подвоха, и ее личико замерло, словно в предсмертном ожидании.

— Вы словно Адам и Ева, которые странствуют по городам любви, счастья, и даже после смерти, которая не стоит еще за порогом, вас похоронят вместе в Хевроне, где похоронены настоящие Адам и Ева! Я хотел тебе, Николай, сказать, что лучшего ты не сможешь приобрести счастья! Потому что Аллочка — верх совершенства!

— Спасибо тебе, — заулыбался во весь рот Николай Дюнзе, сияя лицом и как-то особенно подбоченясь и, даже приподнялся, хотя вставать не желал по причине своего маленького роста. — Ребята, ребята, это он виноват! Он меня с ней познакомил!

— И я тебе желаю всех радостей в жизни, Николай! Аллочка, я знаю, какая ты нежная! Так не оставь свою нежность и дальше. Знаешь, Коля, есть множество радостей на земле, но самая лучшая — это семейное счастье. Тебе выпала фишка! Вот за эту фишку я и хотел предложить тост.

Аллочка привстала, решив, что тост окончен, и с облегчением подняла фужер. Вот этот нетерпеливый жест и вывел Бориса из себя. Он хотел закончить свой тост, но черт словно дернул его, и он с яростью уставился на Аллочку.

— Коля! — продолжил он. — Я еще не кончил. Знаю, она тебе принесет много радости! Сам знаю. «Золотой легион», — обернулся Борис ко всем. — Это касается нас! Я поднимаю и пью до дна бокал, Коля, за женщину, которую любил! Нет, не люблю! Любил! Она хороша, сам знаю не понаслышке. «Золотой легион», ура!

— Он меня убьет! — воскликнула Аллочка плачущим голоском впервые за весь вечер, и привстала, собираясь уходить, бежать с вечера. — Он меня убьет!

— Нет, — продолжал пьяным голосом Борис, — выслушай меня до конца. Она замечательная. Я советую беречь ее! А что она сокровище, это я знаю. Я с ней … не один раз! Она очень нежная!

Николай Дюнзе покраснел, потом побледнел и руки его затряслись, сверкнули глаза:

— Что он говорит? Слушай, кончай! Не то получишь по морде!

— Я сказала — он меня зарежет! — выдохнула Аллочка. Николай Дюнзе вдруг понял, что у него украли на глазах у всех только что бывшее рядом с ним счастье.

— Сволочь! — закричал Николай-жених, бросаясь на Бориса, и у того выпал из рук фужер и зазвенел, разбившись на полу. — Убью! Шакал!

Борис со всего маха ударом кулака в лицо, смел на пол набросившегося на него хлюпкого Николая Дюнзе. Аллочка вскрикнула, бросилась прочь, мышкой пробралась между приглашенными на торжество гостями и умчалась из ресторана, выкрикивая: «Все пропало!» Вскочивший на ноги Николай Дюнзе вновь бросился с яростью на Бориса, кто-то из приглашенных дружков Дюнзе стал помогать ему, и вокруг Бориса уже началась драка. Борис схватил одного из нападавших и бросил на стол, который опрокинулся, и вбежавший на шум официант заявил, что вызывает милицию. «Золотой легион» от греха подальше ретировался в полном составе. Лишь Борис и Волгин, вынужденный прийти на помощь своему приятелю, на которого наседало человек десять грузин, оборонялись изо всех сил. Столы были перевернуты, звенела битая посуда, трещали стулья.

Волгин с Борисом удачно выскочили из зала, захлопнув дверь, и увидели спешивших к залу для новобрачных трех стражей правопорядка.

— Они там дерутся, — бросил находчивый Борис.

Они кинулись со всех ног прочь.

Борис спал в эту ночь вместе с Волгиным на одной кровати, побоявшись возвращаться домой, где его могли по наущению Николая Дюнзе застать стражи порядка.

— Зачем ты это сделал? — спросил Волгин, не понимавший, как такого прожженного человека, каковым являлся Борис, могли тронуть те простые обстоятельства, что его очередная подружка попытается найти счастье в замужестве.

— Я не знаю. Черт попутал!

Борис выскользнул из постели и вышел в коридор. Он волновался. Его преследовали странные мысли. Он ненавидел Аллочку, желая ей самых изощренных козней египетских, но в то же время ему хотелось увидеть ее, попросить прощения, чего с ним никогда не было. Он не любил щенячьих нежностей, полагая, что это удел слабовольных. У двери Аллочкиной комнаты прислушался. За дверью тихо говорили. Он постучал. Разговор смолк, но дверь не открыли. Он снова постучал, никакого результата. Затем Борис проделал то же, что и в прошлый раз: потопал ногами, как бы удаляясь от двери. Уж очень ему хотелось увидеть Аллочку. Дверь не открыли, но он твердо решил, что наверняка Аллочка находится дома. Это его немного успокоило: он вернулся к Волгину, с осторожностью прилег рядом с ним.

— Пришла? — спросил Волгин сонно, не открывая глаз.

— Не открыли, но я чувствую, что она там.

Рано утром Николай Дюнзе прислал гонцов передать письмо, в котором он обосновывал свое нежелание продолжать с Аллочкой отношения мужа и жены, хотя брак и зарегистрирован. Но так как им никто дверь комнаты, куда громко стучали, не открыл, письмо было оставлено на вахте.

Борис с Волгиным утром отправились в столовку и сели за столик. Было восемь часов утра. В столовой стояла тишина.

— Как чувствуешь себя? — спросил Волгин. — Ты, конечно, вчера переборщил. Тот верзила мог бы стулом голову проломить.

— Да, надолго они меня запомнят, я люблю драться в толпе. Лишь неожиданный удар стулом может остановить меня. Спасибо тебе. А кто, не помнишь, хотел меня стулом свалить?

— Зачем тебе?

— Я найду его и морду набью.

— Я его не запомнил. Смотрю, подкрадывался, такой черный, низкий, пузатый, со стулом, поднял, думаю, как ударит сзади тебя. Я хвать его по голове кулаком!

— Молодец, не растерялся. А наши «золотые» всегда уходят. Слушай, что я тебе скажу. Плевать мне на Аллочку, я ее ненавижу за предательство. Послушай, а что если все же сходить к ней и посмотреть, как она там себя чувствует, а?

— Жаль ее? — поинтересовался Волгин.

— Жаль. И знаешь, присутствует во мне мысль о вине, как будто я ее в чем-то обманул.

— Выходит, любишь, — сказал Волгин и засмеялся.

— Я не страдаю, я не женщина, чтоб страдать, я на жизнь реально смотрю, но вот от щемящего тоненького чувства не избавлюсь, пока не увижу ее. Клянусь! Понимаешь, я уже фактически в аспирантуре. Я человек не простой, не думай. Но есть маленькие шероховатости в жизни, которые бы надо устранить. Теперь время такое. Коммунизм же строим! Я не политик, политикой не занимаюсь. Боже упаси!

— Согласен. Но причем здесь Аллочка? — поинтересовался Волгин.

— А то, что мне предлагают вступить в партию, так как я уже фактически в аспирантуре. Понимаешь, политика мне не нужна. Там головы рубят, это же надо закладывать, предавать, по трупам идти, а я не хочу.

— И мне предложили, — вздохнул Волгин. — Я тоже в аспирантуру собираюсь.

— Послушай, раньше стремились, представь себе, получить дворянство, так сейчас стремятся стать кандидатами, членами партии, чтобы получить хоть какую-то видимость свободы, работу творческую. Возьми наш легион, который «золотой», все — кандидаты, два доктора наук.

Он громко засмеялся, но неожиданно осекся, и Волгин проследил за его взглядом. К раздаточной не шла, а шествовала неторопливо известная красавица общежития. Небольшого росточка, в шикарной пышной сборчатой черной юбке, в белых чулках, обворожительной импортной кроваво-красной кофте, с волосами, отдававшими смолью, расчесанными на ровный пробор, с белым точеным личиком, уже с утра напудренным и намазанным, синими глазами, белоснежной длинной шеей. Все в ней привлекало мужской глаз. И она это знала. И пользовалась. За ней всегда следовали подруги. Она вставала поздно, на лекции ходила редко, с преподавателями вела себя вольно и никого не боялась. Одним словом, Алиса Чередойло знала себе цену. Борис мигом расправил свою грудь. Чередойло с подругой присела за соседним столиком. Такие красавицы в общежитиях пользуются дурной славой, считается, что с такой женщиной переспал каждый в общежитии. Но в отношении Чередойло это были чистейшие выдумки. Она не такая простушка, как могло показаться с первого взгляда, и ее мужчины, ее поклонники, в общежитиях не жили и не завтракали манной кашей.

— Взять ее? — спросил молниеносно Борис.

— Не надо, — убавил его пыл Волгин. — Не трудись. Она другому отдана и будет век ему верна.

— А где же твоя Надюлька? — поинтересовался Борис.

— Она утром не ходит завтракать, готовит себе сама на кухне. Умница. Это тебе не Аллочка. Надюля себе цену знает, у нее режим, план жизни на пятьдесят пять лет вперед. Чур, не сглазить.

Они отправились одеваться, рассуждая о женщинах. На втором этаже Борис попросил пройти с ним до комнаты Аллы, постучали, но дверь не открыли, хотя слышно было, что в комнате говорили.

Тогда Борис написал большими буквами на листе бумаги: «Аллочка! Умоляю! Позвони мне. Я жду! Борис!». И подсунул лист под дверь. Лист тут же с той стороны взяли.

Заканчивалась последняя сессия, и наступало долгожданное лето, но Волгину было не до отдыха — впереди у него маячила дипломная защита со всеми перипетиями, трудностями, сложностями, нервотрепками. К тому же он намеревался защитить одновременно диплом и кандидатскую диссертацию. Он пропадал в библиотеках, Надю устроил на лето на работу в столовую — мыть посуду, чтобы осенью приодеть ее на заработанные деньги, а сам принимался за книги. Дрожайший ему подсказал удивительно правильную мысль: защита должна проходить в обычном порядке защиты дипломной работы, как всегда это делалось, а уж потом эту работу вынести на защиту кандидатской диссертации и там доказать, что цена кандидатской — настоящая докторская!

— Я поговорю с ректором, — сказал Дрожайший. — Все вещи должны исходить сверху, чтобы не подумали, что мы — сами с усами и что у нас планы — их переплюнуть. Я не хочу проколоться, это опасно, сальто, так сказать, мортале, на такой разгон выходить — должна быть стопроцентная лояльность.

— Кому?

— Кому? Вы не знаете кому? Так я вам скажу, кому. Кто вам дает бесплатно учиться, бесплатно жить в общежитии, бесплатно пользоваться библиотекой, даром ездить домой? Вы не знаете? Я не Мельмот Скиталец, не дух, который живет в отрыве от жизни. Я настаиваю на полной лояльности.

— Кому? — спросил опять Волгин.

— Кому? Вы сами должны знать: партии! Мне нужно знать о вас всё, чтобы идти за вас в бой.

— Вы же знаете, Эдуард Исаевич, что я вас не подведу. Диссертация готова. Мне надо только ее перепечатать.

— Сколько страниц получилось?

— От руки если, пятьсот получилось.

— Из преамбулы Казакова уберите, сразу вызовете настороженность, будьте похитрее, ума вам не занимать, потом назовете тему, а с титульного уберите.

— Хорошо, — согласился Волгин.

— Надо иметь опыт, чтобы выиграть сражение, и быть не студентом, а хотя бы доцентом. У вас защита есть? Самсонова вам что-нибудь оставила? У нее была мощная защита. Вы ее любили?

— Любил. Мы собирались пожениться.

— Она вам оставила свои знакомства? Свои связи? Мне надо знать.

— Оставила. Но я считаю, что не стоит ими пользоваться: на самый крайний случай оставить надо, — продохнул Волгин. И подумал, что сегодня же позвонит Галине Брежневой, которая сама просила звонить. — Диссертация, Эдуард Исаевич, готова.

— Диссертация — всего лишь предлог, понимаете, — рассердился профессор. — Небольшой предлог подставить ножку! Расправиться с вами. Неужели вы думаете, что важно написать? Завтра кто-нибудь напишет маленькую такую бумажку и оставит ее в окошке на Кузнецком мосту, понимаете меня, и нас с вами вышвырнут вместе с диссертацией, мил человек.

Волгин промолчал, не зная, что и сказать.

— Так. Я еще не просмотрел внимательно весь текст вашей работы, но думаю, там порядок. Только вот что: надо разработать план. Помните, как Кутузов думал о Бородино, ну, то есть перед сражением: дать или не дать бой Наполеону! Вот у нас, поверьте, не проще дело! Возьму все на себя, весь пыл сражений направится на меня. Дай им только повод, этой самой Иваньчук! Она только и думает, что хлеб у нее начнут отбирать. У Самсоновой — защита была! Один только путь есть — напрошусь на прием к ректору и попробую: для пользы дела! Сверху! Вот как! Только сверху, другого пути нет! Оказывается, мало иметь феномен таланта, надо и важнее иметь феномен Кутузова! Опередить, признать, приготовиться, пустить французов по пути самосокрушения!

Волгин ничего не понимал. Если для того, чтобы защитить диплом, достойный по уровню и своей глубине, тематическому обоснованию стать диссертацией, неважно какой, докторской или кандидатской, так вот если для простого признания необходимо изворачиваться, хитрить, доказывать свою лояльность, то какой же необходим опыт, чтобы все это совершить? Он запутался во всех хитросплетениях оголтелой научной казуистики, сводящейся скорее к стремлению обмануть, нежели научно доказать.

— Кое-что еще надо сделать, — продолжал профессор с озабоченностью и с некой легкой фамильярностью похлопал Волгина по плечу. — Необходимо точно, научно и обоснованно провести эту операцию.

— Неужели так сложно?

— Если бы мы жили в джунглях среди зверей, было бы намного легче, — продолжал он. — Там правила игры — незыблемый закон выживания. Среди людей нет правил. Они отменены. Нам надо как следует подготовиться. Убедить ректора, в важности нашей темы, особенно в свете решений последнего съезда партии. Для этого хорошо бы тебе вступить в кандидаты партии, набрать общественных поручениц. Поверь моему слову. Я тебе говорю: меня били. А что я мог сделать? Я — обыкновенный еврей, потом — обыкновенный кандидат, потом — обыкновенный доктор и профессор, я не имел сил и возможностей защитить себя. А вот за это и били, молодой человек, как я понял. И я скажу вслед за великим Данте: «И стыл мой мозг, и ужас тайный длился».

«Как же развивалось человечество? Если вокруг такая подлость», — думал Волгин, попрощавшись с профессором и выходя во двор института. Не успел сесть на скамейку, как подошел Борис, словно поджидал его.

— Послушай, ну как? — спросил он взволнованно, хотя очевидных причин волноваться не имелось.

— Да никак. А что? Какие-нибудь предложения есть?

— Предложения у нас всегда имеются, — отвечал Борис. — Звонил той Лене?

— Звонил. Она напрашивается на встречу, а у меня времени нет, — твердо отрубил Волгин. — Я с трудом закончил диссертацию.

— Вначале поступи в аспирантуру, а потом уж диссертацию, — засмеялся Борис. — А пока давай раскрутим эту Ленку, у нее такая фигурка, просто чувствуется под платьем — дышит, дышит, ну, просто дыхание телесной красоты.

Волгин, не слушая Бориса, продолжал думать о своем.

— Вот скажи, ты умный человек, отчего ко мне уже который раз подселяют нового жильца в комнату? Сейчас лето, много свободных мест, а ко мне опять подселили?.

— И он, конечно, очень добрый, поругивает существующие порядки, анекдоты рассказывает про кремлевских вождей. — Борис пристально смотрел Волгину в глаза.

— Бывает. Все хихикает, про Бога вспоминает часто, глазки бегают вот быстро-быстро: туда-сюда, туда-сюда. И фамилия у него: Мизинчик.

— Чудовище! — возмутился Борис и беспокойно привстал. — Друг мой, как ты попал в поле зрения спецорганов? Ты видел, чтобы он ходил в университет?

— Нет. Ну и что? Я спросил, на каком курсе учится. Он сказал, что на заочном. Косоротый такой.

— Косоротый? — переспросил Борис. — Косоротых в органы не берут. Им нужен отменный внешне фрукт, без изъянов, которые легко запоминаются. Давай лучше займемся Леночкой, такая фигурка! Белая вся, даже волосы у нее белые, и вся она… Только, дуреха, не понимает, с кем имеет дело! Попросите, говорит, пусть позвонит мне ваш друг. Понимаешь, если предположим, снять с нее платьице, уверяю тебя, померкнет богиня греческая! Ты знаешь мою силу! Видел, на что я способен, помнишь первый день нашего знакомства? Когда трепетала дура Татьяна.

— Не ясно, кто больше трепетал, — рассмеялся Волгин.

— Да не нужен этот трепет женщине, наивный ты человек, — отмахнулся Борис с досадой, как будто ему наступили на больную мозоль. Он любил спорить, даже если его точка зрения совпадала с точкой зрения другого. — Женщине нужен не молодой, не красивый! Ты видел, чтобы в истории красавицей обладал красавец? Нет! Ей нужен не красавец, ей нужен полезный, необходимый человек. Женщина, корыстна. коварна, изворотлива! Хитрее мужиков в сто раз! Нужны деньги — будет любить человека обеспеченного, нужно защитить диплом, будет любить лысого профессора, нужна машина — таксиста. Вот что такое женщина! Я — реалист. Вот закончу аспирантуру, заработаю деньжат, и тогда посмотрим на них.

— Аспирантуру закончишь, а дальше?

— Дальше? Дальше видно будет, но думаю, что выше доктора прыгнуть не удастся, там кончается рубеж личных достоинств, таланта, памяти, прилежности и начинается исключительная сфера связей. Там — политика.

Они расстались, и Волгин в общежитии уже вспомнил слова Бориса о неких рубежах, где кончаются приоритеты личных достоинств и начинаются другие. Он с болью вспомнил свою диссертацию, над которой столько трудился и о которой уже думал и говорил как о живом существе. Не успел он появиться в своей комнате, в которой, растянувшись на кровати, храпел Мизинчик, как возникла на пороге сестра Надя.

— Пойдем покушаем, и я тебе что расскажу, — сказала она таинственно. — Только вымой руки и причешись.

У сестры в комнате вкусно пахло щами.

— Что ты мне расскажешь? — поинтересовался Волгин, устраиваясь на стуле. Она посмотрела внимательно на него и налила ему полную тарелку щей.

— Мне тут один парень со старшего курса предложил интересную штуку, — сказала она со смеющимися глазами. — Только ты не удивляйся, он такой смешной, в очках, носит свою одну и ту же куртку зимой и летом, спит, наверно, в ней.

— Что? — сгорал от нетерпения Волгин.

— Замуж, — фыркнула она, и ее глаза вдруг засветились ярким светом и точно там разгорелись два огонька. Она отложила ложку и принялась смеяться, держась за живот.

— Ты давно его знаешь?

— Ты не думай, ничего у меня такого с ним не было, мы иногда с ним встречались на танцах на третьем этаже, по субботам, и он вообразил.

— Что ты сказала?

— Что я замуж не собираюсь, пока не закончу учиться.

— А парень хороший? Я его не знаю?

— Он такой белобрысый, небольшого росточка, в очках, ходит и как будто никого не видит, близорукий, — добавила она.

— Близорукий, близорукий, а рассмотрел, черт, самую лучшую девушку, — рассмеялся Волгин. — Паразит! Познакомь меня с ним, надо врага знать в лицо.

— Ой, какой он враг, он добрый и наивный. Я ему сказала, что у меня брат на старшем курсе. Он слыхал о тебе, но не знал, что я твоя сестра.

— Откуда он? Не москвич?

— Нет. Из Подмосковья, из Мытищ. Все зовет меня со своей мамой познакомить, она у него одна, и он у нее один.

— Если намерения серьезные у тебя и у него, то давай так: пригласи, скажешь, что одна боишься, мол, брат строгий, пусть и меня пригласит. Ладно? — Волгин заволновался. Он не предполагал, что его маленькая Надюлька может привлечь чье-то внимание на предмет женитьбы.

Мизинчик громко храпел, и Волгин несколько раз его трогал за плечо. Мизинчик мешал читать. Но вскоре Волгин перестал замечать храп Мизинчика, полностью погрузившись в работу. Когда уже завечерело, прибежала с вахты женщина и испуганно сообщила, что звонит Генеральный прокурор, срочно требует к телефону. Волгин уже знал, что это за «генеральный прокурор» и спустился вниз.

— Слушай, — услышал он знакомый голос Бориса. — Если дозвонишься, назначай ей свидание возле Центрального телеграфа. У меня квартира свободна!

— Кто позвонит?

— Да Ленка которая. Говори: «генеральный прокурор».

— Слушаюсь, товарищ прокурор, я вам позвоню, — отвечал Волгин. И положил трубку. Вахтерша смотрела на него с сочувствием, предполагая, что неслучайно вызвал к телефону студента «генеральный прокурор».

— Серьезное дело? — спросила она.

— Очень, — отвечал Волгин.

Она покачала жалостливо головой, а он отправился продолжать работу над диссертацией. По коридорам бродили, как тени, студенты; для многих из них еще продолжалась сессия, и они из последних сил пересдавали «хвосты». И тут ему навстречу выплыла из полутемноты коридора Чередойло. Она мелькнула мимо, прошелестев пышной юбкой, обдав тонкими духами, махнув длинными ресницами своих темных глаз. Он даже оглянулся, и она, представьте себе, тоже оглянулась. И махнула ему ручкой.

Лето пролетело быстро, Волгин заканчивал работу над диссертацией. Борис уехал в Ялту, профессор отдыхал на даче где-то в Белых столбах. Волгин целыми днями напролет пропадал в университетской библиотеке. И вот однажды он поднял глаза от книги, из которой выписывал цитаты, и увидел ее, Лену. Она стояла рядом. Он привстал и поздоровался. Она протянула руку и сказала, что приехала с Рижского взморья. Ровный золотистый загар и выгоревшие небрежно кинутые за плечи волосы подчеркивали ее красоту.

— Вы красивая, — сказал он, глядя на нее уставшими глазами.

— А вы тоже ничего. Отдыхали на юге?

— Нет. Борис ездил, а я сидел все лето в Москве и никуда не выезжал. — Он заметил, как ей идет сиреневый сарафан. — Я насиделся. Только подождите меня.

Он торопливо собрал книги на своем столе, сдал их. Вдруг он подумал, что ему приятно находится рядом с этой девушкой, чувствовать такой приятный запах ее волос, смотреть на загорелые ноги в открытых сандалиях. Поясок свободно держался на ее талии, не сковывая движений и словно открывая ему тайну ее тела, облаченное в выгоревший цветастый сарафанчик.

— Сколько вам учиться? — спросила Лена, свободно наблюдая за смущенным Волгиным.

— Я практически закончил учиться, последняя сессия, защита диплома, поступлю в аспирантуру и все.

— Почему вы так уверены, что поступите в аспирантуру? Уже решено?

— Да. Ученый совет рекомендовал.

— Ах, вот как! Пара каких-нибудь старикашек решает вашу судьбу. Это, конечно, хорошо. — Она опять засмеялась и как-то снизу вверх посмотрела на него, отчего он засмущался. — Вы не зайдете ко мне, я тут недалеко живу. — Вон, видите дом на Горького, напротив памятника Долгорукому. Это мой дом. Хотите? Никого нет, предупреждаю. Мама уехала в командировку, папа — улетел во Францию. Я одна, что, знаете, опасно для молодых парней. — Она опять засмеялась.

— А Борис тут рядом живет, подле Центрального телеграфа.

— Он нахальный тип.

— Да нет, он хороший.

— Владимир, не скажете же вы, что ваш друг, плохой. Он — нахал, из тех, кто сразу лезет под юбку. Не терплю.

Она отворила дверь в подъезде. Консьерж внимательно поглядел на них, узнав Лену, улыбнулся и поприветствовал. Никогда Волгин не видел такой большой и такой богатой квартиры с темными портьерами, коврами, уставленной дорогими старинными шкафами, столами, с огромными хрустальными люстрами, свисающими с потолка, и статуэтками лошадей из золота, фарфора, стекла. Все было пыльно, дорого, внушительно, но пахло псиной и кошками. И действительно, в одной комнате он сразу увидел трех персидских кошечек, в другой — пару огромных черных догов, в третьей — три клетки с попугаями, в четвертой — на столах — три аквариума с подсветками.

— Не удивляйся, это все дед, — сказала она. — Животные — его хобби. Давай выпьем кофе. Сиди спокойно! — крикнула она на черного дога, подошедшего познакомиться с новым человеком. — Сядь! Кому сказала! Рот!

На портрете, висевшем на стене, был изображен немолодой человек с маршальской звездой и яростным мужественным лицом.

— Это кто? — удивился он.

— Когда умрет, мемориальную доску увидишь на этом доме. Давайте дружить, — предложила она улыбаясь. — Вы мне нравитесь. Хотите поцеловать меня в щечку? Никому не разрешаю. Только вам. Не смотрите на меня так, я вам не кошка. Мне лично от вас нужно, чтобы вы посидели у меня, мне с вами приятно. А вам что нравится?

Волгин промолчал, не зная, что на это и сказать.

— Что молчите-то, говорите? Вопрос же простой: нравится или не нравится? Синие глазки или черные? Губки полные или тонкие? Ликер с кофе будете? Очень вкусный, финский. Будете?

— Наверное, буду. Знаете, Лена, мне могут нравиться и узкие, тонкие губки и полные, а глаза и темные, и светлые.

— А мне лично, вот хоть убейте, а тонкие губки, или губошлепы, как у вашего нахала, который сразу мне предложил лечь с ним в постель, не нравятся. Они противные. Владимир, надо жить искренно. Мой дедушка маршал, а вот никогда не был неискренен. Никогда. Он мне сам говорил, даже когда ему смерть грозила. Если бы у вас были тонкие губы, мы бы с вами не сидели у меня за столом и не пили кофе с ликером. Для меня это важно. Противно, когда у парня маленькие глазки, а не глаза. Вот дайте вашу руку, дайте. Не бойтесь, не съем.

Волгин протянул руку, чувствуя, как ее красивая холеная рука нежно легла на его, и, как не дотрагиваясь до его руки, она остановила свою настолько близко, что между руками возникло электрическое поле.

— Вы чувствуете мою руку? — спросила она с придыханием. — Это моя нежная, томящая, красивая, изумительная рука, которая любит нежность, ласку, доброту. Повторяйте: нежность, ласку, доброту.

Волгин повторил тихим голосом: «Нежность, ласку, доброту».

— От моей руки идет к вам и проникает, рассекая всякое сопротивление посторонних сил, моя живая энергия, которая оживляет вас, вы чувствуете это проникновение. Повторяйте за мной. Повторяйте. Ну же! Я вас прошу. Вы чувствуете нечто теплое, нежное, ласковое. Повторяйте: теплое, нежное, ласковое.

Волгин повторял тихим шепотом, наблюдая за искусительницей, которая ему прямо смотрела в глаза, и совсем растерялся.

— А теперь налейте себе еще немного ликера и выпейте мелкими глоточками, — повторяла она завораживающим шепотом. Он налил себе еще ликера и выпил, потом по ее просьбе налил еще в маленькую стопочку ликера и снова выпил. — А теперь повторяйте за мной, Владимир, кто вас любит нежно, кто вас ведет по волнам сладчайшего пути, по дороге искренней страсти нежной ручкой и кожа на ее руке дрожит от вашего прикосновения! Слышите, шепотом! Притроньтесь к моей груди, притронься, так, а теперь положи руку на свою грудь и почувствуешь биение собственного сердца! Это бьется твое сердце. — Она встала, не сводя с него глаз, блистая полными смуглыми коленками, покачивая бедрами под тонким ситцевым сарафаном, приблизилась к дивану и поманила его рукой.

— Шепчи, — проговорила она, еле шевеля губами. — Теплое, нежное, ласковое, как молоко, как тончайшая ткань, как шелк или ладонь прекрасной девушки, которая слегка касается ваших самых обольстительных мест, вот здесь, — положила она руку ему на грудь. — А теперь вот здесь, — она положила другую руку ему на шею, касаясь шеи с такой нежностью, что он вздрогнул и почувствовал, как его притягивает странная волнующая сила, полная ласки и энергии. Нашептывая непонятные слова, она осторожно коснулась его пояса и опустила руку, затем вновь коснулась пояса и тут же убрала руку и страстно обняла его. Он обнял ее и поцеловал. Она выскользнула из его рук, но он снова овладел ее руками и поцеловал пальцы ее рук, тонкие длинные пальцы.

— Нет, — проговорила она чужим голосом. — Планета Меркурий еще не коснулась поля притяжения планеты Венера. Владимир, есть тысячи путей, связующих людей. Надо двигаться от Меркурия к Луне, а от Луны к Юпитеру, от Юпитера к Солнцу, подняться на замкнутый круг Зороастра, магический круг любви, когда каждая трепетная клетка твоя поймет настоящую любовь.

— За любовь. — Она налила себе полную стопку ликера и выпила, затем налила еще и опять выпила. И так повторила пять раз. Волгин пытался ее отговорить, но она заставила его самого еще выпить, упрекая, что он ее якобы спаивает, а сам не пьет. Он тоже выпил.

Лена продолжала любовную игру. Он из всего ее лепета смог различить несколько слов: «Между нами нет границ, между нашими словами нет границ, между нашими чувствами нет границ». Волгин подумал в эту минуту, что любовный шепот — это трепет чувств на ветру желаний. Она сняла с себя одежду и осталась совершенно обнаженной.

Когда он сбросил с себя одежду, она как-то приподнялась и, коснувшись его груди кончиками пальцев рук, сказала:

— Нет. Я никому еще не разрешала прикасаться к себе. Я только готовлюсь. Только вы, только ты. Согласен? А теперь уходи! Встретимся в следующий раз. Запомни: когда Пушкин говорил про магический кристалл, он имел в виду одно чувство — страсть любви.

— Молодой человек, дипломный соискатель, — говорил профессор Дрожайший. — Теперь мы с тобой поразмыслим над нашими проблемами. Итак, у нас есть цель — защитить диссертацию сразу вместе с дипломным проектом. Читал, читал, блестящий диплом, блестящая работа, пожалуй, сильнее, чем у иных докторская. Я пришел к выводу, что стоило бы пустить эдакий пробный шарик. Небольшой шарик по известному тебе пути. Ученый совет — наша цель. Например, у тебя диссертация «Реальность и мистика. Творчество А.П. Чехова». Так? Так. Вот мы и выносим на совет доклад: «Некоторые элементы соцреализма в реализме А.И. Чехова». А? Что скажешь? Гениально. Докладчик: В.А. Волгин. Отлично! Все, что просто, все гениально, дорогой ты мой молодой человек.

— Откуда у Чехова элементы социалистического реализма? — пожал плечами Волгин.

— Я понимаю, я все понимаю, уж что говорить, за уши притянуто. Все всё понимают. Но идет игра! Вокруг нас немые сцены. Все всё понимают, но мы-то знаем, что мы ведем игру.

— Не могу уловить вашу мысль.

— Идет игра. Жизнь — это игра, в которой мы не хуже других, должны доказать, что достойно играем.

— Смысл? — поинтересовался Волгин.

— В том, чтобы обставить успешно наше предприятие, не выглядеть глупо. Наука — это такая, с позволения сказать, женщина, которую раздевают только один раз. Затем ее насилует каждый, кому не лень. Вот так, молодой человек. Не в моих правилах навязывать что-то вам, я только предлагаю правила. Правила игры на данном этапе. Придется вам, выражаясь фигурально, раздется, мой друг, а там будем надеяться, что насиловать не будут.

Профессор начал одеваться.

— Выходит, что наука — это проститутка?

— Проститутка, мой друг, позвольте мне так считать, не может считаться наукой, ибо проституция — дело добровольное, она живет этим, как вы и я наукой. Это — профессия, поняли меня, добровольное дело, а насилие предполагает применение силы как инструмент для решения, предположим, половой проблемы. Так что не надо путать Божий дар с яичницей. Ну что? Пора обедать, меня ждут. До свиданья. А совет мой вам все же: отдохните. Подготовьте для ученого совета еще один докладик о проблемах реализма и — все. До свидания.

В библиотеке к нему подошла Лена, и они отправились пить чай в столовую. Она смотрела на него страстно, ее глаза следили за каждым его движением.

— Что с вами творится? — спросила она. Ей хотелось уединиться с ним, ну хотя бы стать в сторонку, возле колонны.

— Я сейчас занят, — отвечал он. Она призналась себе, что он совсем не думает о ней, а она о нем только и говорит окружающим, что о нем уже знает даже ее дедушка, которого она уважает, как никого. Наконец, когда они остались за столиком на какую-то минуту вдвоем, она сказала:

— Владимир, не сердитесь на меня.

— Что? — спросил отрешенно он, занятый раздумьями о завтрашнем докладе. — У меня завтра, понимаешь, выступление. Очень важное.

— Да бросьте вы, — рассердилась она. — Важнее жизнь!

— Какая жизнь? — Он смотрел ей прямо в лицо, взял ее за руку.

— Владимир, вы меня извините, вы не слышали, что я вам сказала?

— О жизни.

— Нет, я о другом, я сказала, что если бы вы были в тот раз настойчивее, то все бы случилось. Вы мне приснились один раз. Я хочу с вами встретиться.

— Я сделаю доклад, и мы встретимся, — сказал он. — Сейчас я занят, некогда вздохнуть. Я не могу понять даже, что вы говорите. Извините меня. Вы мне очень нравитесь, и мне жаль, что я доставляю вам неприятности.

— Какие неприятности? — спросила она, качая головой. — Вы просто чумовой!

— Какой?

— Чумовой.

Они рассталась с уверениями, что сразу после его «чумового» доклада встретятся.

На заседание ученого совета приехал заведующий отделом ЦК, присутствовали доктора наук из Ленинграда, Киева. Основной доклад делал академик Белобровский, о «преемственности в науке в свете исторических решений двадцать второго съезда партии». Доклад Волгина «О реализме в литературе прошлого и настоящего» был принят благосклонно, но так как перед ним выступили двое докторов наук с докладами, то уставшие ученые уже плохо воспринимали доклад студента. Волновался лишь профессор Дрожайший, то и дело внимательно окидывающий взглядом ленинскую аудиторию, где проходило заседание. Он не встретил враждебного взгляда. Профессор Дрожайший предложил ученому совету «рекомендовать доклад студента в качестве некоего дипломного, особого проекта, для дальнейшей работы». Никто не возражал, но так как это предложение проходило в порядке многих предложений, как и предполагал Дрожайший, то оно было принято единогласно. Секретарь ученого совета пробубнил весь список предложений. Никто не возразил. После заседания Дрожайший поздравил Волгина.

— Что и говорить, работа наша с вами прошла на ура! Вот так, молодой мой человек, вы разделись, но никто вас не насиловал.

В коридоре Волгин увидел Надю. Она радостно бросилась брату на шею и шепотом сказала, что молилась за него в церкви и даже свечку поставила «во здравие» перед иконой Владимирской Богоматери.

— Ты верующая? — удивился Волгин.

— Я просто счастье обрела в вере, — глядя на брата повлажневшими от слез глазами, тихо проговорила она. — Только никому не говори. А то, сам знаешь, несдобровать за это. Погонят из института. Ты такой у меня, брат, тобой можно гордиться.

— Ох, Надька, — покачал он головой. — Чую, мытарства мои только начинаются. Что твой жених, Надюля?

Они медленно спустились по лестницам во дворик, присели на лавку, поглядели на низкое весеннее солнце, повисшее над городом.

— Мой жених, — сказала сестра со вздохом и поглядела с некоторым напускным равнодушием на него. — Мой жених ждет. И мама его ждет. Я ей понравилась.

— Что ж ты, как обещала, меня не пригласила?

— Да тебе все некогда, братик, тебе и жениться-то некогда будет, а пора б уж.

Если бы его спросили, зима или лето на улице, вряд ли бы он смог правильно ответить.

Перед самой защитой Дрожайший отдал читать работу Волгина нескольким своим знакомым ученым и получил положительные рецензии. Он все предвидел заранее, и если бы Волгин вступил в партию или, предположим, сделал доклад, о котором просил Дрожайший, то мог бы стать самым молодым доктором наук за всю историю университета. Мог. Так думал профессор Дрожайший. Рецензенты назвали диплом «талантливой диссертационной работой, способной обогатить нашу науку, и выразили готовность рекомендовать ее в качестве диссертации с некоторой корректировкой акцентов в выводах, требующих чисто научной отработки».

После защиты Волгин вышел из аудитории бледный, никого не видел и ничего не слышал. Он не понимал, приняли ли его защиту, как оценили, хотя все уже было ему сказано.

Дрожайший поздравлял его, встретив в коридоре, сказал, что все прошло блестяще, и «защита диплома» скорее всего перерастет в защиту диссертации.

— Кандидатской или докторской? — спросил Волгин хриплым голосом, следуя за профессором на кафедру.

— Назвали, как я и просил, просто «диссертацией», а мы уж решим с ректором, как ее назвать.

— Что мне теперь делать, Эдуард Исаевич?

— Терпение, мой друг, терпение.

Волгин еще некоторое время стоял в коридоре и увидел в окно, как из университета торопливо выскочила Козобкина. Ей так шла обтягивающая бедра черная юбчонка и ослепительная белая кофточка, соблазнительно обтягивающая бюст, поверх которой была наброшена ярко-оранжевая толстая кофта. Она стремительно, как бы не замечая никого, но в то же время отмечая все вокруг себя, направилась к воротам.

Прошло три месяца с тех пор, как студент Волгин защитился. Он уже получил диплом, снял с него копию, и со всеми необходимыми по такому случаю документами по совету Дрожайшего отдал в отдел аспирантуры. В планы Волгина входило признание его диплома диссертацией и присвоение ему звания доктора наук. Профессор со своей стороны сделал все возможное: получил несколько отличных рецензий, завизировал оценку доклада Волгина на ученом совете у академика Белобровского и при случае упоминал, что академик Белобровский отметил значительность и актуальность доклада молодого соискателя. И что в свете решений двадцать второго съезда партии стоило бы подумать о выдвижении молодых научных кадров. Все кивали и поддерживали Дрожайшего. Но дело с места не сдвинулось, и данное обстоятельство тревожило профессора.

А что делал полковник государственной безопасности на заседании ученого совета? Свинцов сидел в тени; лицо его можно было увидеть, лишь хорошенько присмотревшись. Волгин все-таки узнал его и покрылся холодным потом. Не случайно на ученый совет пожаловал полковник Свинцов. Говорить или нет о своих догадках Дрожайшему? Он понимал, тот перепугается и — на этом все кончится. Но неужели академики, профессора, ректор, наконец, меньше значат, нежели один полковник КГБ?

Прошло три месяца прежде, чем он понял, почему на ученом совете присутствовал полковник Свинцов.

Сосед Волгина по комнате Иван Мизинчик спал, сытно посапывая, отвернувшись к стене, поджав под себя ноги в синих носках. Он спал всегда, стоило ему прислониться щекой к подушке, как тут же им овладевало дремотное ощущение покоя, и он сразу засыпал. Волгин выждал некоторое время и разбудил его.

— Послушай, что ты все время спишь?

— А что такое? — удивился Мизинчик, поворачивая свое криворотое лицо к нему, потягиваясь и отходя ото сна.

— Скажи, если, Вань, появился на защите человек, который тебя не любит, и более того, питает к тебе ненависть, что означает сие?

— Дурак только не знает: помешать тебе хочет, — отвечал просто Мизинчик, протирая глаза, — А что? Ты ж защитился.

— Я защитился, но не в этом дело. Мне профессор сказал, что дипломная моя работа тянет на докторскую.

— И что же, Владимир? Если профессор сказал, то все нормально. От него все и зависит. Помешать может только полковник КГБ. Не меньше.

Волгин смотрел в окно. Мысли о полковнике Свинцове рождали в нем злость, и в то же время желание действовать. Он уже не рад был, что завел разговор с Мизинчиком, мелким и жалким человечком, смыслом жизни для которого были сон и тарелка супа.

— Скажи, Ваня, ты ко мне попал случайно?

— Ты имеешь в виду комнату, в которой ты живешь, ну так комната не твоя, а государственная, — отвечал недовольно Мизинчик, натягивая штаны.

— Но если ты на заочном, то ты не должен жить в общежитии! — Волгин в упор смотрел на Мизинчика.

— Знаю. Вот и собираюсь переходить. А думаешь, у меня тут знакомые есть? Есть. Не скрою. Вот и молчи. Не устраивает? Меня все устраивает. Советской властью я доволен.

После этих слов Мизинчика Волгин окончательно убедился в своих предположениях.

— Ты откуда приехал? — спросил Волгин, прикидывая в уме, что со стукачами надо быть поосторожнее.

— А что? Из Рязани. Не нравится город?

— Я в Рязани никогда не был, а что мне нравится или не нравится, это уж не твое дело, — отвечал Волгин.

— Между прочим, мог бы давно спросить, — хохотнул Мизинчик, — а то все по бабам, да по бабам. Человек живет рядом, живая душа, а он даже не спросит. А я-то знаю, что ты из Хабаровска. К тебе вот ходит друг Борис, так жаловалась одна цаца на него.

— Кто такая?

— Да я не помню и какая, обыкновенная, — отвечал Мизинчик, ковыряясь в носу. — Все они на одну колоду. Что одна, что другая, что третья.

— Откуда ты-то знаешь? — удивился Волгин, присев на кровать.

— Была у меня одна, а вот, поди ж, стерва оказалась, изменила с одним татарином, попуталась, а потом давай плакать.

— И что?

— Я не прощаю в таких делах, строгим надо быть, — сказал он и засмеялся. — Поди ж, лярва какая была. Стаканчик подавала, губки целовала. Я знаю. Меня одни считают маленьким таким уродцем, как будто я ничего не могу, но я малый да удалый. Перочинный ножичек мал, а им с буйвола шкуру снимают. На маленькой сковородке можно зажарить всего буйвола, если жарить по маленькому кусочку. Правильно говорю?

— Не знаю, — отвечал Волгин. Он презирал Мизинчика и с отвращением слушал его излияния по поводу женщин. Как всякий низкорослый мужик, к тому же еще страдающий и другими физическими недостатками, он был весьма высокого мнения о собственной персоне. И в своих рассуждениях всячески доказывал превосходство уродства над совершенством, ловкости над силой, тьмы над светом.

«Скажи, — мысленно спрашивал себя Волгин. — Вот ты умный, Волгин, проницательный, начитанный, можешь по памяти читать целые рассказы Чехова, “Войну и мир” цитируешь целыми страницами, а вот попробуй определи: осведомитель он или нет?» Он смотрел на Мизинчика и недоумевал. Все в нем было ошибкой природы: вывернутые губы, и уши, длинные волосатые руки, кривые ноги, вся кожа покрыта пигментными пятнами. «Не верь уродцам, они ненавидят красоту, а тот, кто ненавидит красоту, тот питает ненависть к разуму».

И тут Волгина осенило. Он встал с кровати и направился в коридор, спустился на первый этаж, подождал возле вахты, пока вахтерша отойдет, снял телефонную трубку и положил ее рядом с аппаратом, затем быстро вернулся в свою комнату.

— Там тебе звонят, Ваня. Иди. Свинцов какой-то.

— Свинцов? — поразился Мизинчик, вылупил глаза на Волгина и помотал головой. — Я такого не знаю.

— Как не знаешь? — сорвалось с языка у Волгина. — Русским же языком сказано: Свинцов! Иди, иди.

Борис ожидал его на станции «Арбатская». Уже наступили сумерки, и солнце все еще рассеянно бросало на землю розоватые блики света. Гоголь стоял, склонив голову, на массивном пьедестале; вокруг на скамейках сидели люди, отдыхали, а на верхушках деревьев устроились вороны, и тоже отдыхали. Борис был одет необычно. Он тщательно готовился к сегодняшнему вечеру, но ни во что не посвящал приятеля, многозначительно поглядывал на него и на его вопросы не отвечал. На нем была новая кофта сиреневого цвета, лакированные индийские туфли, волосы тщательно подстрижены, от него пахло приятными духами.

— Хеса знаешь? — спросил он. — Юрий который? Такие люди должны приехать, что лучше не говорить.

— Кто? — спросил Волгин.

— Не хочу говорить. Мне все равно. А тебе важно. Я защитился. Все. Плевать на всех хотел. Я — кандидат наук, триста двадцать рублей положи мне в карман. И не дури! Понял? То есть я еще не защитился, но диссертацию мою приняли к защите. Сам Ландау, от него рецензия. Пришел к нему с одной девочкой, все при ней, что надо, в общем. Он это дело любит. Она ему глазки, а он мне написал и говорит: «Не скромничай! Скромность присуща людям ограниченным!» А? Каково? Гений! Да с его рецензией мне сам волк не страшен!

Волгин рассказал ему, в свою очередь, о своем сегодняшнем случае с Мизинчиком. Тот на минутку призадумался, поморщился.

— Так, — сказал он многозначительно. — Так. Это стукач.

— Но что я сделал? — удивленно вскинул глаза Волгин. — Я даже не физик, не математик, не имею ни малейшего отношения к обороне, к военной технике. Меня ничто не интересует, кроме литературы!

— Литература — та же идеология. Слово важнее иной раз нейтронной бомбы, ибо таит в себе огромную духовную энергию — этого и боятся. Он принялся рассказывать байку о свободном петухе, который склевывал слова не реальные, а написанные на бумаге и преуспел, и предложил зайти в Дом ученых. Они прошлись по Гоголевскому бульвару, затем свернули на Кропоткинскую улицу и вскоре очутились у ворот с двумя сторожевыми львами. Борис выпросил у почтенного старца с бородой с быстротой молнии пригласительные билеты. В холле они осмотрелись, поднялись на второй этаж в буфет. Народу еще прибыло немного, толклись у буфета, наливали себе чаю, покупали бутерброды и пирожные. Борис рассказал, что к Хесу должна приехать чрезвычайно важная особа, с помощью которой можно решить все проблемы и о встрече с которой можно только мечтать.

— А почему академик Ландау так живет, за ним шлейф женщин вьется? — спросил Борис и лицо его озарилось улыбкой при виде появившейся в буфете высокой красивой женщины. — А потому, Володь, что у большого ума большие желания. Возьми Козобкину. Кто спит с ней? Понял? Я, чтобы убедиться в своих выводах, выследил сто раз, как она выходила с профессором, такой, с папкой, лысый еврей небольшого роста, в очках.

— С тобой опасно, ты все знаешь, — сказал Волгин. — Как Мефистофель.

— Да. Я не глуп, мне только развернуться не дают. Как, кстати, и тебе. В принципе мы люди добрые, вот наша слабость. А зло — это с одной стороны удар по гравитации человечества. Но зло — может быть и носителем прогресса! В этом его сила!

— Я тоже об этом думал, — согласился Волгин, полагая, что идет обычный треп. — В принципе человек, Вселенная, земля запрограммированы на жизнь, как главной константы программы Вселенной. Смотри: солнце, луна, сердце, ЗЛО, выряженное в добро. А принципы в категории приказа для человека: «Не убий! Не укради! Не прелюбодействуй! Не предай!» — Тут он заметил, что Борис уже беседует с какой-то девушкой.

Волгин посидел с минуту и отправился в туалет. По дороге он останавливался, рассматривая вывешенные на стенах картины, плакаты, спросил у встреченного молодого человека, где находится туалет, раздвинул тяжелые портьеры, вошел в помещение. Кто-то тенью скользнул вслед за ним. Еще Волгин подумал о том, что же так неслышно ходит человек, хотел было оглянуться, но тень исчезла в кабине, и он тоже вошел в соседнюю и повернулся закрыть ее на задвижку. В этот момент перед глазами мелькнуло черное — словно туча. И в следующее мгновение он получил сильнейший удар по голове. Будто две черные половины земного шара раскололись пополам, и между ними образовалась серая пустота, в которую он медленно стал погружаться.

Возбужденный разговором с новой знакомой, Борис торопился поделиться впечатлениями с Волгиным и, понимая, что его приятель мог уйти так неожиданно только в туалет, стремительно направился туда. Вбежав туда, он увидел в одной из кабин Волгина, грудью неестественно навалившегося на унитаз, и торопливо покидавшего туалет высокого сильного человека и сразу все понял. Громила пер на него с явной готовностью убрать его с дороги. Борис в мгновение оценил противника — по нездоровому цвету лица и красному носу — этот ублюдок пьет, а раз пьет, то вся его сила не так уж страшна. Он заступил ему дорогу и закричал, призывая на помощь. Бандит заметался, сверкнули желтыми белками его глаза, он замахнулся чем-то тяжелым. Борис резко откачнулся в бок, не удержал равновесие и полетел на пол. Но, падая, он выбросил ногу и ударил бандита в пах. Тот скрючился на мгновение и, ковыляя, выскользнул из двери. В дверях обернулся и показал пистолет. Борис кинулся к приятелю. Изо рта Волгина текла струйкой кровь на сорочку. У него была проломлена голова, и при падении он вывихнул руку. Борис, намочив носовой платок, отер его лицо холодной водой из-под крана, побил ладошками по щекам. Волгин сразу вспомнил это желтое лицо, желтые яблоки глаз, мелькнувшие в последний момент, когда повернулся закрыть дверь. Он не мог припомнить ни одной детали. Зашел, обернулся закрыть на задвижку дверь и — все. Он приподнялся на дрожащих ногах, наклонился над умывальником и подставил лицо под кран, приложил мокрый платок к месту на голове, откуда сочилась кровь, и почувствовал обжигающую боль, перешедшую через минуту в тупую пульсирующую.

В повседневной жизни Николай Петрович Свинцов обладал некоторой особенностью, которая, как то ни странно, не выделяла его, а наоборот, как бы растворяла в общем потоке людей. Он постоянно подстраивался под кого-то. Не хотелось быть белой вороной среди черной стаи. Если он замечал, что на улице преобладали у мужчин шапки, он надевал шапку, простую, обычную, суконную, теплую солдатскую шапку, чтобы не выглядеть этой самой белой вороной. Он стремился раствориться в толпе во что бы то ни стало. Занимая должность и получая очень даже хорошую зарплату, имея квартиру в центре, автомобиль, дачу, немалые накопления к своим сорока пяти годам, он тем не менее был недоволен тем, что имел слишком заметную квартиру, дачу, автомобиль и большую зарплату. На даче он не появлялся и жил там его дальний родственник из деревни, автомобиль загнал в гараж, чтоб с глаз долой, домой никого не приглашал. К нему ходила домработница, немолодая женщина, постоянно охавшая и ахавшая, летом и зимой носившая теплые чулки, боявшаяся простуды, с ней он и спал в одной постели.

Свинцов во всех своих делах усматривал несомненную пользу для своего отечества. И часто размышлял о своей блестяще подготовленной и так же блестяще осуществленной операции по устранению Самсоновой. Он приходил к выводу, что даже и один человек может очень много сделать. На такую операцию обычно выделяли десять специалистов высокого класса. Свинцов постоянно анализировал свою жизнь и выискивал врагов, которые могли бы ему помешать. Волгин — один из таких людей. Было установлено: Волгин звонил Галине Брежневой — значит, Самсонова передала ему ее телефон. Волгин был в гостях у маршала Советского Союз, выходит, что он знаком с его внучкой. За Волгиным было установлено наружное наблюдение. Свинцов не мог допустить, чтобы человек, преступивший ему дорогу в личной жизни, погубивший его жену, преуспевал в жизни. Свинцов решил доказать причастность Волгина к антисоветским организациям, в последнее время только и думал о этом. При помощи осведомителей он глаз с него не спускал. Волгин имел покровителя в лице профессора Дрожайшего, отсидевшего в лагерях в свое время и давшего подписку на предмет абсолютной лояльности. Он запросил дело Волгина, тот учился отлично, жил бедно, ходил на вечера с неким студентом из МИФИ. Свинцов планировал покончить с Волгиным еще в Доме ученых, но помешал тот самый аспирантик из МИФИ. Полковник никогда не сомневался в правильности своих решений, считал, что обладает исключительным чутьем, и доверял только себе, часто пренебрегая мнением спецов.

Первое, что необходимо, это чтобы у этого гения был «привод» в обыкновенное отделение милиции. Он позвонил знакомому начальнику отделения милиции и посоветовал «отметить привод». Это был первый шаг. Он решил разыграть сцену драки или попытку самоубийства в туалете. Исполнители не ожидали появления в туалете товарища Волгина, и это их промах. Теперь остался один важный элемент — привод! Вот он и сыграет свою роль. Бумажка пойдет своим ходом: мол, так и так, ваш этот самый Волгин имел «привод» в нетрезвом состоянии в отделение милиции. Что может быть проще для решения вопроса с покровителями? Покровители брызнут в разные стороны прочь от «гения», как только получат сигнал из милиции, — как мухи из-под веника.

Свинцов нашел чистый лист бумаги и крупно нарисовал на нем две первые буквы «В-В». Это означало — пора в случае с Волгиным поставить точку. Он покачал головой и повесил лист на стене, на кухне, на видном месте, где у него висело множество картинок, вырезанных из журнала «Огонек».

Николай Петрович снова положил чистый листок бумаги на обеденный стол на кухне и внимательно на него посмотрел. Вот здесь будет исходный пункт «гения» — общежитие. Он обозначил исходный пункт и от него прочертил линию, расставляя по пути точки метро — «Охотный ряд», «Библиотека», «Кропоткинская», «Парк культуры Горького», «Фрунзенская», «Спортивная», «Ленинские горы» и «Университет». Между этими станциями он прочертил линию и достал справочник Министерства внутренних дел. На «Фрунзенской» «гений» часто выходит и домой в общагу направляется пешком, пересекает реку по метромосту, затем поднимается по лестнице и — вот общежитие в высотном доме. Отлично. Никаких сложностей для действия советской милиции.

Свинцов достал карту расположения линий метрополитена и ткнул пальцем в точку — «Фрунзенская».

— Мудро? — спросил он себя и покачал головой. — Мудро! Очень!

И набрал домашний номер телефона нужного начальника отделения милиции. Евгений Парфенович Рыдрогоненко сам взял трубку и узнал по голосу Свинцова.

— Как дела?

— Как у тебя, — отвечал Рыдрогоненко в тон Свинцову, которому тот был обязан после неудачной операции на китайской границе тепленьким местом в столице. — Как у тебя, Коля, так и у нас.

— Тут я насчет одного «гения» хотел посоветоваться, — продолжал Свинцов и изложил суть своего обращения к приятелю. Рыдрогоненко не любил долго говорить по телефону, отвечал односложно, уклончиво, соглашаясь, но как будто и сомневаясь. Он знал: все телефоны прослушиваются, боялся сболтнуть лишнего.

— Только чтоб, Женя, чисто, один на один — прикнопить. Мое условие и просьба. Что он пьет, это знают все. А то, Женя, гениев развелось — картошку копать некому. А чему нас учит партия?

В тот день Волгину без конца звонил Борис, предлагая то один вариант встречи, то другой. Вчера Волгин имел разговор с Леной, она предложила встретиться, но об этом Волгин не сказал Борису, который словно чувствовал подвох со стороны Волгина и часто названивал.

Волгин устал и запутался в предположениях. Больше всего ему хотелось махнуть на все рукой и отправиться к себе в Бугаевку. Он знал, зачем к нему приставили Мизинчика, который, возможно, презирал Волгина не меньше, чем Волгин его. Что правда в жизни, а что ложь? Где нравственный ответ? Конечно, Волгин считает, что негодяй и мерзавец — Мизинчик, но ведь тот вполне резонно имеет право думать, что именно отпетым негодяем и мерзавцем является Волгин.

Вечером Волгин надел белую сорочку, галстук, подумал, что все же необходимо развеяться, и отправился на встречу с Леной. По дороге он опять подумал, что пора уезжать к себе в деревню. Стояла теплая московская погода. Солнце отдавало городу свои последние вечерние лучи. Они договорились встретиться на станции «Фрунзенская», на ступеньках у входа в метро.

Лена собралась ехать на метро, но в последние минуты, опаздывая, передумала, сообразив, что задерживается, взяла такси.

Волгин спустился с моста на Комсомольский проспект и размышлял о превратностях своей жизни. Недалеко от метро остановился. К нему подошел, козырнув, милиционер и представился:

— Старший сержант Коздоба! Прошу докумэнтики!

Коздоба, молодой бравый милиционер, так и пылал рвением; пышущее здоровьем розовое лицо выражало полную готовность к наведению порядка. Невдалеке стоял старший лейтенант Корунов, внимательно наблюдавший задержание.

— А что, собственно, я сделал? — спросил изумленный Волгин. — В чем дело? — Ему почему-то пришла в голову мысль, что это шутка Мизинчика.

— Дело ни в чем, токо необходимо докумэнтики, потому что паспортный режим города никто не отменял, — нравоучительно проговорил милиционер.

— Но я это ведь не знал… — начал было Волгин, пожимая плечами.

— И я не знал, — в тон ему проговорил милиционер.

— Но у меня имеется студенческий билет, — наконец сообразил Волгин и порылся в карманах, нашел билет, который протянул милиционеру. Тот внимательно прочитал, посмотрел на фотографию и сунул его в планшетку.

— Сроки, товарищ студент, пройшлы, — сказал он, улыбаясь своей прозорливости. — Пройдемте.

— Не могу, у меня встреча, — Волгин испугался, что сейчас его уведут и Лена будет ждать и не дождется. — Понимаете, меня будут ждать.

— Товарищ студент Волгин, — сурово проговорил милиционер. — Я при исполнении. Пройдэмте. — И он вежливо показал, куда надо идти.

В этот момент Волгина окликнула Лена. Она расплачивалась с таксистом, махала из открытого окна такси рукой. Заметив, что задержанному кто-то машет, лейтенант Корунов, полагая, что дело принимает острый оборот, решил действовать стремительно, подошел к Волгину и сказал:

— Не заставляйте применять силу, гражданин.

Милиционеры были маленькие ростом, а Волгин — рослый; у милиционеров сытые лица горели яркими розовыми красками, а у Волгина — лицо бледное, растерянное. Что сразу бросилось в глаза Лене, и она от злости налетела на них со словами:

— А ну-ка отстаньте от него. Я вам говорю!

— А вот за эти словечки, гражданка, вы с нами пойдете, — не растерялся лейтенант Корунов, крепко взяв сильной рукой за плечо Волгина.

— Я пройду, что будете потом делать! — Лена топнула ножкой так, что волосы, сорвавшись со шпильки, лавиной посыпались на глаза. Она их отвела и со злостью добавила:

— Просить прощения будете! Сволочи!

Милиционеры молча привели в отделение милиции Волгина и Лену через три минуты. Лена попросила позвонить домой. Ей не разрешили. Тогда она стала кричать, требовать свидания с начальником отделения милиции. Ей отказали. Она подняла такой крик, что милиционеры в испуге стали оглядываться.

— Если вы не дадите мне позвонить вашему начальнику, я вас убью! — кричала она. Дежурный по отделению милиции капитан Сослов доложил о случившемся начальнику отделения милиции полковнику Рыдрогоненко. Ей тут же протянули телефонную трубку. Она нажала на рычаг и набрала номер своего домашнего телефона.

— Дедушка, меня тут задержали! Милиционеры! Сволочи! Позвони самому главному!

Она протянула трубку капитану. При первых же словах, донесшихся из трубки, тот, как на пружинах, подскочил со стула и на мгновение онемел, потом задрожавшим голосом сказал:

— Слушаюсь! Так точно! Слушаюсь!

Капитан Сослов бросился на второй этаж к начальнику отделения и оглядываясь на плачущую девушку, на парня, и по его лицу лейтенанту Корунову стало ясно, что они вляпались. Только он поднялся докладывать наверх с докладом, как раздался звонок и, поднявший ее полковник Рыдрогоненко при первых же словах побледнел и медленно привстал за столом и укоризненно посмотрел на вошедшего дежурного капитана.

У него все было написано на лице, не нужно всяких слов. Густой немолодой, но полный энергии голос в трубке сказал:

— Вы уже маршалов Советского Союза не узнаете! Козлы! Да я вас разжалую! Лично! До рядового!

Трубку бросили, а полковник некоторое время еще внимательно смотрел на нее. Капитан Сослов моргал, переживая за начальника.

— Это внучка Маршала Советского Союза! — прошептал Рыдрогоненко побелевшими губами. — Сослов, немедленно рапорт: Коздобу — вон! Корунова за несоответствие! Собачий потрох!

Рыдрыгоненко спустился в дежурную и сказал при всех громовым голосом Коздобе:

— Вы — уволены, сержант! Вам понятно! Как вас звать? — спросил он, подходя к девушке.

— Не ваше дело, — проговорила капризно Лена, повела плечами. — За что задержали его?

— Никто никого не задерживал, обычная проверка, за нерадивость накажем. Сержант Коздоба, кто так проверяет паспортный режим? Пишите рапорт! Уволены!

Сержант Коздоба рванулся было ответить, но на него никто уже не обращал внимания. Полковник Рыдрогоненко снова обратился к Лене со словами:

— Вы нас извините. Людей нет, вот и приходиться брать почти с улицы, таких с позволения сказать милиционеров, как Коздоба. Да у меня портрет вашего дедушки висит в спальне, — соврал он с завидной сообразительностью. — И вы, молодой человек, извините, прошу вас. Я тут порядок наведу.

Лена и Волгин, не попрощавшись, вышли на улицу, и молча направились на Фрунзенскую набережную. Вечер был испорчен. На глазах у девушки стояли слезы, она никак не могла успокоиться.

— Что ты молчишь? — спросила она нервно Волгина. — Хочешь кофе со сливками? Дай мне твою руку. — Она взяла его руку, ладонью потерлась о его ладонь. — Чувствуешь тепло? Чувствуешь, исходит энергия? И вообще, Владимир, давай забудем это отделение милиции, как будто там мы не были. Дедушка им еще покажет эту самую «кузькину мать». Слушай, Вова, кончай ты о них!

— Да я же молчу, — отвечал Волгин.

— Мой дедушка говорит: бойся тех, кто молчит. Бойся дураков, а еще больше бойся умников, которые молчат. А ты молчишь, и я с тобой хочу в Нескучный сад. Согласен?

— Давай посидим на набережной, — предложил он, присаживаясь на каменную скамейку.

— Нет, я не могу сидеть на дороге, пошли в Нескучный сад.

Они медленно перешли по Крымскому мосту на другую сторону. Они свернули в парк, прошли по его длинным аллеям, где было пустынно.

— Дай мне руку. Ты любил когда-нибудь? У тебя была женщина? Я такая развращенная, я не простая женщина.

— Кто тебя развращал?

— Милый мой мальчишка, заревновал, я сама себя развращаю, лежу в постели и развращаю, чтоб не скучно было. Я такая. Вот ты потрогай, вот ты проведи рукой по моей коже. Какая нежная!

Она села на ворох прошлогодних листьев и попросила его сесть рядом — спина к спине и засмеялась.

— Ты что смеешься? — спросил он.

— Мне смешно, что мы в разные стороны смотрим. Ты помнишь, Пушкин говорил про магический кристалл, так скажи, если сидеть спиной к спине, то о каком магическом кристалле можно говорить? Я же сегодня весь день готовилась встретиться с тобой. Ты посмотри, какая я! Посмотри, какое на мне платье. — Она привстала и повертелась перед ним. На ней ладно сидело бирюзовое с серебряной ниткой вязаное платье до колен, с отложным воротничком, перехваченное серебряным поясочком.

— О чем ты думаешь? — спросила она ласково, глядя на него выразительными синими глазами. — Нравлюсь я тебе, я это вижу. И не скрывай. Я люблю, когда не скрывают своих чувств. Нравлюсь?

— Нравишься. Не то слово. Ты само очарование, — сказал он, околдованный ее взглядом, плавными движениями рук, тела. Они действовали на него магически. — Ты просто обольстительница, Леночка!

— Вот видишь, ты мой мальчишка. А ты знаешь, что я неделю выбирала, как к тебе обращаться и решила, что выражение «милый мой мальчишка», именно больше всего подойдет к тебе.

Он оглянулся. Нескучный сад не убирался: то там, то здесь валялись старые трухлявые бревна, на одно из них он и пригласил присесть Елену.

— Нет, не сяду, — сказала она кокетливо. — Будешь меня соблазнять.

Волгин побожился, что не будет.

— В таком случае, — сказала она. — Зачем я буду сидеть с тобой, мой милый и ласковый мальчишка? Я сяду, но если только будешь меня соблазнять, я не дура, чтобы упускать такого парня, как ты. Но только не прикасайся ко мне. Согласен?

Он присел рядом и обнял ее, притянул к себе и поцеловал в теплые ее губы. У нее так задралось платье, когда она присела, что оголились бедра. Она прильнула к нему и прошептала:

— Ты меня понял, милый мой мальчишка?

Она шептала какую-то невинную чепуху, обхватывая все сильнее и сильнее его руками. Он не мог отвести от нее взгляда, она страстно смотрела ему в глаза, он задохнулся от нахлынувшего желания.

— Такой нежный, ласковый, — шептала она, и ее слова кружились в воздухе словно листочки, словно нежнейшие паутинки, обволакивали его. Он видел, как лицо ее порозовело, и почувствовал, как волна желания захлестнула их обоих.

— Дай твою руку, — прошептала она голосом, не вернувшимся еще на свою обычную волну и, взяв его ладонь, положила себе на грудь. Сердце ощущалось под рукой, и он подумал, как переменчива судьба и как невозможны порой женщины.

— Что молчишь, мой милый мальчишка? — спросила она и только тут разглядела, что они лежали на куче старой прошлогодней листвы, и засмеялась этому.

— Знаешь, — произнесла она, — Я все предчувствовала заранее, что мы сюда пойдем, какие слова будем говорить. Посмотри, я изменилась? У меня не было мужчины. Ни одного. Я думала, что сначала надо влюбиться, а уж потом все остальное. Но дедушка сказал: со мной можно в разведку ходить и назад не оглядываться.

— Нет в мире женщины, которая бы свои недостатки не превращала в достоинства, — вздохнул Волгин и засмеялся.

Они направились к метро.

— Хочешь, я сейчас в том отделении милиции камнями окна побью, — предложила она засмеявшись. — И они скажут: спасибо! Клянусь!

— Нельзя, посадят, как дураков.

— Не посадят, наоборот, скажут, что я случайно сделала, потому что дедушка уже звонил и разговаривал с начальником. Представляю, как его трясло. Он же небось сказал, приеду на танке, всех подавлю! Поехали к тебе.

Она взяла такси. В общежитии, в комнате, на кровати сидел с заспанным лицом Мизинчик, ковыряясь в носу, и когда они вошли, он даже не изменил позы.

— Выйдите, нам надо поговорить, — предложила сразу ему Лена, брезгливо шевеля пальцами правой руки, словно подушечками пальцев щупала воздух. — Фи, воздух тут, открой окно.

Мизинчик поднял на нее глаза и ничего не ответил. Она повторила свою просьбу, но уже более раздраженно.

— Тут нечего распоряжаться, я имею право на комнату, как и он, — сказал Мизинчик с некоторой неуверенностью, потому что безапеляционный тон девушки заставил его колебаться в принятии решения. Но, поколебавшись, он снова лег и отвернулся к стене. Волгин пожал плечами, сказал, что пора кофе пить.

Лена подошла к Мизинчику и с омерзением ткнула пальцем ему в плечо.

— Эй, ты! Не слыхал, что я сказала, больше повторять не буду! Улетучивайся!

Он не шелохнулся, лишь повел плечом, к которому она прикоснулась.

— Я что сказала! — повторила разгневанно Лена и, взяв с полки книгу, ударила Мизинчика по голове. — Я повторяться не люблю! Как звать этого невоспитанного осла? Сейчас я вызову милицию, чтоб его взяли.

Мизинчик, словно его кто окатил ушатом холодной воды, вскочил и, молча потряс головой, дрожавшими руками поставил книгу на полку и выскочил вон.

— Как ты можешь здесь жить? — спросила она и прошлась по комнате. — Тут омерзительно пахнет, воняет потом этого идиота. Он шиза! Не видишь? Он тебя ночью прирежет за то, что ты красивый, умный, высокий! Слушай, застрели его, он же стучать на тебя будет. У дедушки есть пистолет. Именной! Слушай, я придумала, где тебе можно жить.

— Куда ты меня приглашаешь?

— Да нет, тут мы живем, папа с мамой за границей, а у дедули имеется один домик, ну то есть двухкомнатная квартира, он же охотник, вот туда приезжают и останавливаются его дружки-охотники, простые мужики, из его деревни, где он родился. Там две комнаты, холодильник, телевизор.

— Нет, Лена, спасибо, лучше я не буду ни от кого зависеть, за свои рубль двадцать в общежитии.

— Но ты эти рубль двадцать можешь мне платить, хотя мне деньги не нужны. Но если у тебя такой принцип, то пожалуйста. Просто не хочу, чтобы ты с этим отвратительным типом жил вместе. Он же чудовище! Он же стоит у двери и подслушивает наш разговор. Квазимодо! У него рот — кривой, нос — кривой, глаза — врозь. — С этим выродком я тебя все равно не оставлю.

— Скажи, чем я привлек внимание сегодня милиционера? Проходили мимо него студенты, не остановил, а меня остановил. Что они от меня хотят? За Казакова?

— А кто такой Казаков? — поинтересовалась Лена.

— Он обладает магией слова. Твой дедушка обладает социальной магией, так скажем, послал на три солдатских буквы и — его поняли. А Казаков — магией слова! Вот я и думаю.

— Я пошла домой, а ты думай.

Он кивнул, а сам подумал о том, что хорошо бы побыстрее побродить одному по скверу подле общежития.

Никогда еще осень так не действовала на него. Он не ожидал ни встреч с Леной, ни с Борисом, который вернулся из Крыма, и снова зачастил на кафедру, на которой осталась после учебы Татьяна Козобкина, готовившаяся заочно поступить в аспирантуру. Он ходил словно неприкаянный, равнодушно встретил сестру Надю, приехавшую из родной Бугаевки с целой сумкой варенья и вяленой рыбы. Его ничего не интересовало после того, как профессор Дрожайший недвусмысленно намекнул на «провал защиты». Просто намекнул: он никогда не говорил определенно.

— Стоило бы сдать экзамены. А на всякие там занятия можешь не ходить, молодой человек. Мне кажется, твоя работа — это полноценная докторская диссертация, — подбадривал профессор, а сам думал, что после защиты диплома Волгину не предложили защиту диссертации, значит, имеются влиятельные силы, которые категорически против Волгина. Дрожайший все понял и перестал хлопотать. В конце концов, собственное спокойствие важнее и не стоит волноваться. Он считал, что сделал для талантливого юноши все, что мог.

Волгин чувствовал, что жизнь проходит мимо него. Он потерпел полнее фиаско с диссертацией, женщин после Самсоновой серьезно не воспринимал. Он сел и написал как-то об этом статью в форме письма-раздумья. Получился рассказ. Волгин понимал, что он не художник, лишь аналитик, но узнал адрес Юрия Казакова и положил в почтовый ящик свой рассказ. Волгин вложил записку, в которой обращался к Казакову как к непревзойденному мастеру магии слова. Писатель ответил коротким письмом, предлагая встретиться в журнале «Юность». Они встретились на пять минут, не больше.

Рослый, могучий, полный, лысый, с красивым классическим римским профилем Юрий Казаков слегка заикался. Он разговаривал с Волгиным как с равным. Они проговорили пять минут, но было ощущение, что они давно знают и понимают друг друга.

Однажды в сквере перед общежитием Волгин встретил Бориса. Тот разговаривал с каким-то мужчиной. Борис поднял руку, давая понять, что увидел приятеля. Волгин в ответ тоже вскинул руку. Он словно почувствовал в мужчине, ведущим беседу с Борисом, какую-то опасность.

Полковник Свинцов, а именно он разговаривал с Борисом, в последнее время очень изменился. Он стал чувствовать временами противную дрожь в руках. Когда ему доложили о скандале в отделении милиции Рыдрогоненко и о замеченном покровительстве Волгину со стороны Маршала Советского Союза, он впервые почувствовал, как задрожала его рука, сама по себе, в запястье, стала выгибаться и вибрировать. Душевный комфорт его был нарушен. Он видел истинное положение дел: сокращалась армия, увольнялись достойные люди, рушились построенные Сталиным советские бастионы. Его перестали посылать за границу, что он особенно остро переживал, намекали, что, возможно, отправят на пенсию. Свинцов был мнительным человеком и решил встретиться с Волгиным как исходной точкой всех его неудач.

Он обернул свое большое прыщавое, постаревшее лицо с маленькими глазками к Волгину и доброжелательно кивнул ему, как старому знакомому.

— Товарищ Волгин, — громко сказал Свинцов, проходившему мимо Волгину. Тот обернулся и вопросительно, словно впервые видел этого дядю, глянул на полковника. — Я хотел бы с вами поговорить.

Волгин с презрительной улыбкой, словно говоря, о чем же еще можно говорить, вернулся, и Борис, решив, что разговор касается их двоих, отошел в сторону.

— Садитесь, — предложил Свинцов, показывая на лавку.

— Спасибо, я постою.

— Я муж женщины, которую вы любили. Нас с вами объединяет она, Людмила, нам есть о чем поговорить. Можете уделить минуту?

Волгин молчал, ожидая вопроса. Свинцов с ненавистью смотрел на молодое красивое лицо.

— Я хотел узнать, что Людмила Самсонова сказала вам в последний день? — спросил дрогнувшим голосом Свинцов. — Для меня это важно, я места себе не нахожу. Я должен знать, о чем она думала в последнюю секунду своей жизни?

— Мне? — лицо у Волгина вытянулось, и он остановившимися широко раскрытыми глазами уставился на Свинцова.

— Мне сказали, что вы были при последних ее минутах, может, ошиблись, но я так понял, — проговорил Свинцов, и маленькие его глазки забегали.

— Кто вам сказал? — спросил Волгин, стараясь взять себя в руки. Как ему хотелось плюнуть в лицо этому ничтожеству и — дело с концом. «Не имеет ли Свинцов непосредственное отношение к убийству Самсоновой», — подумал Волгин.

— Еще один вопросик? Как мужчина мужчине. Вы с ней спали? — спросил Свинцов, наблюдая, как бледнеет и меняется в лице Волгин.

— Чудовище! — пробормотал Волгин и пошел прочь.

Прошло несколько лет с тех пор, но при воспоминании об этой встрече со Свинцовым, в Волгине рождалось чувство прикосновения к чему-то гадкому.

Лена взяла очередной академический отпуск и, имея достаточно свободного времени, довольно часто приходила к Волгину в аспирантское общежитие, где он имел комнату. Они ходили в кино, обсуждали его статьи, вели ночами долгие разговоры. Она за последние несколько лет изменилась, одевалась в рваные джинсы, застиранную кофту и растоптанные туфли, считая, что творческие натуры так и должны выглядеть.

К ее появлению в общежитии привыкли, дежурившие на вахте после нескольких сцен, разыгранных Леной, перестали требовать от нее документы и уже не реагировали на ее появление. Она любила сидеть прямо на столе, болтать оголенными ногами, о красоте которых догадывалась, рассказывала Волгину смешные истории из высшего света, обзывая всех членов Политбюро баранами, у которых нет мозгов. Она с не меньшей долей злорадства перемывала косточки и президенту Соединенных Штатов, и королеве Англии. По ее мнению в Советском Союзе есть один умный человек, и этот человек — женщина, министр культуры Фурцева.

— Кто сказал тебе, Лена?

— Дедушка. Он еще не ошибался ни разу в жизни. Когда ему еще на фронте однажды посоветовали устроить наблюдательный пункт на водонапорной башне, он сказал: не надо, сейчас немцы ее собьют снарядом. И точно, через минуту башню снесли снарядом. Вот Екатерина Алексеевна будет у нас в гостях, можешь убедиться сам. Она красивая, хотя, признаться, старая. Так что я могу быть спокойной за тебя.

— Когда она к вам приедет?

— Завтра. После обеда. Дедушка с двенадцати до часу отдыхает, а потом в три она приедет.

— Мне делать завтра нечего весь день, поедем с утра, познакомишь со своим ангелом-хранителем, дедушкой, — предложил Волгин, что было тут же с восторгом принято.

— А хочешь, если сегодня поедем, останешься на ночь у нас, я к тебе ночью приду. Собаки наши все уснут, а дедушка начнет храпеть. Он так храпит, что закрывай уши и убегай из квартиры. Это у него с войны. Кантузия.

На следующий день Лена поджидала Волгина у знакомого подъезда в новой импортной дубленке, в красивой собачьей шапке, новеньких с иголочки сапожках.

— Красивая я? — спросила она и засмеялась.

— Очень, — сказал Волгин. — Показывай свою Фурцеву.

— Она еще не приехала, пойдем знакомиться с дедушкой. Он уже заранее с моих слов тебя любит, только не ударь лицом в грязь, скажи, что лучшие люди — это фронтовики, которые много пережили, что русский народ вынес больше, чем все остальные народы мира.

Дедушка выглядел еще довольно энергичным и моложавым: крепкое телосложение, без единой сединки густые русые волосы, мужественная осанка. Его немного портил большой некрасивый нос, под которым топорщились усы. Он был одет в старый военного образца китель, стертые в коленях галифе, замызганную рубашку и тонкие, но достаточно высокие, чтобы прикрыть коленки, сибирские валенки-катанки. Он протянул жилистую широкую ладонь:

— Алексей Павлович. Садитесь. Мне Леночка о вас кое-что рассказала. Чаю будете? Полина! Чаю гостям!

— Чай! Слышу, — отвечал с кухни далекий голос.

— Дедушка, он гений, — сказала Лена, раскрасневшись от волнения.

— В нашей советской стране все гении, — подтвердил старый маршал и подмигнул как-то очень свойски Волгину. — Дураков нет!

— Да уж, — понимающе рассмеялась Лена. — Но я только всерьез, дедушка.

— А я разве понарошку, Лена. Хотя, правду говоря, на наш век дураков хватит. Много на свете умного, да хорошего мало, Лена. Она у меня нынче отпуск академический взяла. Куда с ее-то здоровьем целыми днями сидеть и худеть за книгой. Не выросла та яблонька, чтоб ее черви не точили.

Он круто повернулся и в сопровождении собак отправился на кухню за чаем.

— Вот видишь, какой мой дедуля добрый, он мне и вправду за маму и папу, он все умеет. — сказала Лена. — Вот сейчас приедет к нему Фурцева. О музее одном для танковых войск покалякают.

Появившийся в дверях маршал протянул поднос с чайными чашками внучке, а сам пошел открывать дверь, в которую настойчиво звонили. Из коридора послышались голоса — мужской и женский. Лена вскочила с кресла и бросилась в коридор, откуда тут же раздавался энергичный и чистый женский голос. Через секунду Фурцева появилась в дверях, оглядываясь и говоря что-то Лене. В гостиной она остановилась — среднего роста, в приталенном строгом дорогом костюме, от нее исходил запах тонких духов.

— А это кто? — спросила она Лену, удивляясь, с улыбкой, и оглядываясь на нее. — А что же ты молчишь? Лена, ну, знакомь меня.

— Это Владимир Волгин, — представила его Лена Фурцевой. — Это Екатерина Алексеевна.

— Да уж, да уж, — говорила Фурцева, крепко пожимая Волгину руку. — Вижу, серьезный молодой человек.

— Он написал много работ просто замечательных, — проговорила Лена, краснея и глядя на Волгина и вдруг понимая, что ей не о чем больше говорить. — Он такой замечательный, умница, но его не понимают. Он — гений.

— Не сомневаюсь, никогда умниц не понимали, — сказала Фурцева, бесцеремонно усаживаясь в кресло и доставая из кармана какую-то бумажку.

Волгин молчал. Он не смог определить, сколько лет Фурцевой, но в облике этой немолодой женщины было столько очарования. Хотелось говорить при ней умные слова, вести себя как-то особенно красиво.

— Я тут ненадолго, Алексей Павлович, мы вас, наших защитников, в обиду не дадим, — обратилась она к маршалу, усевшемуся напротив. — Вот только с открытием повременим. Я говорила с Леонидом Ильичам; он — за.

Старый маршал кивал в ответ, довольный, что есть люди, которые все понимают и знают, что без старой гвардии новую не создашь.

Фурцева говорила, а сама то и дело взглядывала на Волгина, словно ожидая случая заговорить с ним, и в ее внимательном взгляде отчетливо виделся интерес к нему.

— Кто ж его не понимает? — обратилась Фурцева к Лене с лукавой улыбкой.

— Да вот у него есть эссе, а никто не печатает, слишком смелое, — прошелестела Лена.

— Очень такое умное эссе о Чехове, Бунине и Казакове.

— Сейчас все печатают, такое время, — не согласилась Фурцева. — Расскажите поподробнее, о чем вы пишете.

— О том, что Юрий Казаков по мастерству и таланту не уступает Чехову, а уж тем более Бунину, — отвечал Волгин.

— А кто такой Юрий Казаков? — удивилась Фурцева и посмотрела на маршала, который недоуменно пожал плечами.

— Писатель, современный, — отвечала Лена.

— Я понимаю, что писатель, но я не читала, — отвечала Фурцева.

— У меня с собой нет книжки его рассказов, но дома имеется, — буркнул Волгин.

— Я позвоню Твардовскому, он напечатает, хотя он рьяный поклонник Бунина, и обязательно сделает свои замечания. Теперь, Алексей Павлович, наше с вами дело сдвинуто, не беспокойтесь, в обиду не дадим. Вы вот что, Володя, позвоните мне, принесите свое эссе. Вот телефон.

— Я принесу, — сказала Лена. — Он стеснительный.

Лена явно не желала встречи Фурцевой с Волгиным, и это стало для всех настолько очевидным, что не заметил данное обстоятельство только старый маршал. Если эта молодая, не лишенная красоты девушка, которая годится ей в дочки, так ревниво ведет себя, то, видимо, есть для этого основания.

Фурцева принялась собираться, еще раз поблагодарила за чай.

Волгин позвонил Фурцевой через пять дней. Фурцева тут же попросила приехать, предложила выслать за ним автомобиль. Он отказался. Сказал: позвонит через день. Но позвонил через два дня. И по голосу понял, рада, просила приехать к ней домой, опять сказала, что вышлет машину. На этот раз он согласился.

Ее квартира вся сияла новой мебелью и чистотой. Фурцева была в длинном черном вечернем платье, из-под которого выглядывали носочки лакированных туфель. Кругом зеркала: огромное зеркало в холле, в ванной — во всю стену и в каждой комнате тоже по зеркалу. Они сели на кухне. Он подумал, что о встрече мечтал не для желания напечатать свои работы, а для того, что бы полюбоваться этой женщиной. Он любил именно такую зрелую красоту.

— Вы хотели бы выпить?

— С удовольствием, — согласился он.

Она внимательно на него посмотрела, подумала секунду и поднялась. Она принесла красного легкого крымского вина, и они выпили из больших хрустальных фужеров. В ее красоте было что-то от вечернего заката, от замирающего морского прибоя, как подумалось Волгину, и он, взяв ее руку, поцеловал. Она ничего не сказала. Женщина слишком знала себе цену, чтобы удивляться впечатлению, произведенному на молодого человека.

— Что у вас за эссе, можно посмотреть, — попросила она ласково.

Волгин все еще держал ее руку, она погладила его голове. Ему казалось, он ощущал прежнее, забытое им давно чувство, какое было с Самсоновой.

— Можно я вас поцелую? — спросил он дрогнувшим голосом.

Он прикоснулся к ее щеке губами, ее кожа была нежной и исчочала необыкновенный запах, от которого у него закружилась голова.

— Я вас видел много раз по телевидению, — сказал он. — Вы в жизни гораздо интереснее, элегантная, в вас столько чувств.

— Вечерних, — добавила она грустно.

— Я вас любил, не зная вас, — прошептал он. — Мне не надо помогать. Напечатают, не напечатают, не в этом дело, просто я о вас мечтал, еще не зная вас, и ожидал встретить.

— Вы красивый, Волгин, — покачала она головой и погладила его по щеке, как-то по-матерински. — Волнительный, соблазнительный, милый.

— Все говорят и думают только о делах, напечатать, не напечатать, защититься, не защититься. Я не доктор, вот уже три года утверждают мою диссертацию в ВАКе. Плевать на это, не в том дело, главное, я вас встретил. — От нее исходило какое-то легкое сияние, словно свет струился от ее рук, шеи, лица. Он с нежностью дотронулся до ее обнаженной ноги.

— Скажите, сколько вам лет? Вы такая красивая, у меня только однажды была женщина — совершенство, и больше я не встречал ничего подобного, — говорил он, обнимая ее.

— Сколько лет, не скажу, — сказала она, — это неинтересно. Но вы мне нравитесь.

— Каждая встреча — судьба.

— Все, что случается, мы называем судьбой, а вот что не случается?

— То же самое называется судьбой, — рассмеялся Волгин.

— У вас такая судьба?

— Нет. Но иногда лучше не помнить то, что не видится на дне хрустального фужера, — сказал он. — Давайте выпьем. Если бы Бог придумал на земле всего лишь нас с вами и вино — было бы достаточно, чтобы не скучать на земле, Екатерина I. Я вас правильно называю?

Она кивнула с каким-то азартным блеском в глазах, плеснула в фужер вина, затем помедлила и налила полные фужеры. Он догадался, что она темпераментная женщина.

— Какая вы замечательная, — проговорил он. — Какие у вас волосы, руки, ноги, не подумайте, что я вас соблазняю, но вам приятно, что моя рука как бы случайно очутилась на вашей коленке?

— Вы соблазнитель, — проговорила кокетливо она. — Но я никогда не встречала такого красивого парня. Человек не знает себе цены сам, цену ему назначают другие.

— Они или преуменьшают, или преувеличивают ее, все зависит от их прихоти, — засмеялся Волгин.

Он обнял ее, и она ему ответила тем же…

— Почему в сумерках все кажется таким естественным? — спросил он, когда собирался уходить, а она все еще лежала в постели и с грустью смотрела на отсвет горевшей ночной лампы в зеркале.

— Потому что в сумерках не хочется врать, — сказала она и грустно засмеялась. — Это так! Смотри, моя дочурка скоро прискачет.

— Я бы хотел ее увидеть.

— Я не хочу, чтобы ты ее увидел. Так надо. Лучше об этом не говорить. Хотя все знают все. Оставь, пожалуйста, свое эссе, я отдам Твардовскому. Он напечатает.

— Не надо, — сказал Волгин. — Я сам отнесу, зачем утруждать вас. А вы при случае скажите. Если будет время. Труд становится искусством, когда принадлежит людям. Будь хоть семи пядей во лбу, но если ты своими мыслями не поделишься с человечеством — грош тебе цена. Мысли, они, как птицы, которые сидят на гнездах, и мы не видим, когда они сидят, но видим, когда они летают. А жизнь их — когда они сидят на гнездах.

— Вас интересно слушать, — засмеялась она. — Откуда такие сравнения: искусство и птицы?

— Но это же так, для меня мысль во мне, она будоражит, волнует, тревожит, а вот когда она улетит, предположим, через печать, и ты от нее освободился, ее видят люди, как птиц в полете. То же самое.

— Вы слишком умно мыслите, вам будет тяжело. Не говорите нигде, что мы с вами встречаемся, — попросила она умоляющим голосом. — Вам сядут на хвост. Машина отвезет. Осторожно. Счастливо.

Лена заметила перемену в Волгине и сразу определила, откуда ветер дует: Фурцева! Она не верила и всем своим существом чувствовала, что это так. Она написала Волгину письмо, просила поклясться, что у них прежние отношения. Но Волгин не ответил, к тому же он клятв боялся, как огня. Лена написала второе письмо, в котором писала о своей любви, данной ей свыше. Волгин молчал. В третьем письме Лена намеками объяснила, что «теперь наверняка знает причину его молчания, ибо после одного случая, после одной встречи со старой женщиной, именно после того случая, а не после какого иного, он переменил отношение к ней».

Волгин и на это письмо не ответил, но позвонил ей.

— Знай, что самые опасные женщины на всем земном шаре — старые женщины. Я хочу, чтобы ты знал, у них нет сердца. Дедушка того же мнения, а уж он знает. Сам старый.

Волгин молчал, догадываясь, о ком говорит Лена и в чей огород бросает камни, понимал бессмысленность каких-либо возражений. Лена продолжала его преследовать. Она узнала телефон на вахте и, заведя знакомство с вахтером, теперь могла позвонить Волгину в любое время дня и ночи. Наконец вскоре она сама заявилась к нему. Плача и смеясь, она упрекала за молчание и требовала рассказать о его связи с одной старой женщиной.

— Я не могу понять, что ты имеешь в виду, — равнодушно отвечал Волгин.

— Знаешь, не валяй дурака, Вова. Тебе же будет плохо, мне стоит только сказать дедушке, и все. Наша любовь закончится.

— Как может закончиться то, что не начиналось, Лена, не противоречь самой себе. Начало имеет конец…

— Ой, врешь, ты любил меня, — засмеялась она. — А вот я брошу тебя. Что ты будешь делать со своей старой каргой Фурцевой? Ой! — воскликнула она и зажала свой рот ладошкой. — Ой, проговорилась! Но раз уж проговорилась, то знай, я тебя подозреваю в связях с этой самой плохой женщиной на всем свете. Дедушка ее больше никогда не пригласит к нам.

— Что ты от нее хочешь? Она несчастная женщина. Сгубила свою красоту в толпе боровов от политики. Лена, не злобствуй. Тебе это не к лицу. Ты же умная.

— Ой, значит, ты ее не любишь?

— Лена, я тебя прошу, не бросайся так просто словами, кто легко любит, тот легко и разлюбит. Молчи, ты лучше выглядишь, когда молчишь.

— Неужели я такая глупая? — спросила она со слезами на глазах. — Вот видишь, как получается, все хороши кроме одной меня. Мне нужно ждать, чтобы мне поклонялись, нет, один дедушка меня понимает.

После этого разговора он, сославшись на занятость, отправил ее домой. У сестры Нади после защиты дипломного проекта сразу намечалась свадьба, так что хлопот предстояло немало.

Через месяц ему принесли письмо из редакции «Новый мир» за подписью главного редактора Твардовского. «Ваша работа поставлена в следующий номер. Предлагаем Вам постоянное сотрудничество в нашем журнале». Он все понял: Фурцева звонила Твардовскому.

Волгин позвонил Фурцевой и сообщил о письме, на что она ровным красивым голосом ответила:

— Волгин, сейчас такое время, умных людей ценят, прошу вас убедительно, сходите в редакцию. Александр Трифонович все сделает.

— Хорошо, — сказал он. — Раз вы советуете, зайду. Мне хотелось бы с вами встретиться.

— Позвоните через пару дней, — отвечала она, чуть призадумавшись. — Хорошо?

Жизнь Бориса складывалась неоднозначно. С одной стороны, ему присвоили звание доцента. В институте электронного машиностроения он читал лекции по физике, был на хорошем счету. Обладая большим даром коммуникабельности, он налаживал самые неожиданные связи, заводил настолько странные знакомства, что порой в голове у Волгина не укладывалось, как же можно одновременно водить дружбу с волком и с зайцем.

Борис позвонил и тут же стал рассказывать об интересных местах, где будут самые лучшие девушки столицы: клуб Горбунова, энергетический институт, химический институт, клуб строителей, институт пищевой промышленности и прочее, прочее. Он владел информацией. Но предложил он пойти к представителю «Золотого легиона», где будет интересная встреча, которая поможет каждому решить судьбу сразу или через пару дней.

— А что сие означает? — поинтересовался Волгин усмехаясь.

— Сеструха работает у него в одном месте, знаешь, не телефонный разговор, но если ты хочешь получить квартиру, то лучшего случая просто не будет, — произнес Борис с сильным напором и со столь же основательной верой в случай.

— Давай, что ж, если ты считаешь, что это так, посмотрим, — согласился Волгин. — Где и когда?

— Оденься получше, не простые люди будут, и еще раз продумай, как и с чем пойдешь, а то не так все просто, — серьезно добавил Борис, предполагая просить квартиру у влиятельной особы, о которой ему говорил его друг Хес. — В семь часов вечера. Арбатская. Посреди зала.

В семь вечера Волгин стоял в центре зала на станции метро «Арбатская», ожидая Бориса. Борис, как обычно, опаздывал, хотя всегда торопился.

Он еще издали помахал, как обычно, рукой. Борис был одет в отличный французский новый синий костюм, яркий галстук, лакированные новенькие туфли, от него пахло хорошим одеколоном. Он придирчиво оглядел Волгина и пожурил, что тот мог бы одеться получше, ибо предстояла важная встреча и стоило ради такого случая приодеться. Борис выгнул свою могучую грудь и старался выглядеть внушительно.

— Ты имей в виду, одежда — самое главное, ибо на что вначале смотрит девушка? На одежду. Она не видит, что у тебя золотое сердце, что у тебя в кармане лежит доцентовская зарплата, — он показал пачку денег, вытащив их из кармана. — Что ты гений, она же этого не знает. Может, ты второй Пушкин, откуда она знает.

— Все я понял, — отмахнулся Волгин.

— Как дела на личном фронте? Как Лена?

— Да я не знаю. Меня нервирует она во всем. Дед у нее маршал.

— Дед у нее маршал? Что ж не сказал? Жениться надо, вот дурак, сразу же надо жениться. Я женюсь. Мне, честно говоря, надоело в нищете прозябать. Зарплата — разве это деньги? Давай позвоним ей. Ты можешь сказать Ленке, что я в нее влюблен?

— Ты серьезно? — хмыкнул Волгин.

— Слушай, мы никогда не выберемся из этой трясины, никто нас не пустит выше, пусть хоть ступенька будет построена. В конце концов она девка ведь неплохая? Чем она хуже других? Я же недаром на нее глаз положил, помнишь? У меня вкус! Она такая высокая, есть в ее взгляде что-то. Она, конечно, может любить, но быть хозяйкой дома, конечно, не может. Зато дочь маршала! А?

— Не дочь, а внучка, — поправил Волгин.

— Да черт с ней, пусть будет внучка, надоело все, пора остепениться.

— Но она говорит, что меня любит, — разочарованно проговорил Волгин.

— Не может быть! — воскликнул Борис.

— Да. Но только не мне этот камень предназначен.

— Черт с ним, — согласился Борис задумчиво. — Черт с ним. Маршал, звучит-то как? Звучит хорошо, красиво, смачно: маршал! Цитирую: в борьбе за жизнь слабых не бывает.

Они прошли бульвар и свернули в Сивцев Вражек. Свернули вновь. Солнце уж зашло, и небо окрасилось в густой синий цвет.

— Давай-ка позвоним, — предложил Борис, завидев телефон-автомат. — Лене. Сейчас. Скажи, мол, Борис без памяти и плачет, рыдает. Что? Разыграем?

Волгин, ни слова не говоря, набрал номер. К телефону подошла она, обрадовалась звонку и стала тут же трещать про удивительный поход к дедушкиным гостям.

— У меня серьезная новость, — сказал Волгин. — Я хочу, чтобы ты знала, что Борис тебя сильно, навсегда любит.

— Он рядом с тобой? — проницательно определила она. — Дай-ка ему трубку.

Волгин протянул телефонную трубку Борису, и тот услышал ее голос:

— Борис, ты вонючий козел! Ты понял? Козел!

Борис бросил трубку и выругался матом, добавив, что такой отъявленной дуры, как внучка маршала, он еще никогда в жизни не встречал. Волгин молчал, все понимая: Бориса оскорбили.

Юрий Хес, человек лет тридцати пяти, с запущенной щетиной на лице, в дырявых туфлях, затертом пиджаке, никогда не стиранных джинсах, встретил их радушно. Дом, в котором он жил, был предназначен под снос, и все жильцы, получив квартиры, давно уехали, и только он один коротал тут время, не желая уезжать из центра, хотя тоже получил квартиру в Теплом Стане. Это был добрый, радушный еврей, не устроившийся на этой земле. Он страдал из-за своей честности и исключительной заброшенности, работал инженером в КБ, получал мизерную зарплату, имел единственную мечту: жениться.

Он провел их в квартиру, насчитывающую восемь комнат. В каждой из них теперь можно было жить.

— Кто будет? — спросил Борис.

— Мих-Мих будет. Кто еще? Я звонил Сержу. Кто еще? Ты. Твой друг, — он показал на Волгина. — Кто еще? Ленский и я. Все.

— Отборный «Золотой легион», — одобрительно прищелкнул пальцами Борис. — Лучшие силы. Давай, Володь, погуляем, кофейку выпьем, время убьем.

Когда они вернулись, все были в сборе. Ленский — холеный, красивый, замечательный пример неувядающего мужчины; Мих-Мих — высокий, широкоплечий, в отличном костюме, красном галстуке с умным лицом мыслителя Фридриха Ницше.

— Да кто же будет? — спросил Волгин шепотом у Бориса.

— Чуть ли не член Политбюро будет, если не важнее. Очень важная персона, такая важная, что решает вопросы тут же.

— Квартиру? — спросил Волгин, но Борис ему не ответил, слишком это было больное для Бориса место, чтобы поддаться искушению сглаза. Они находились в почти пустой просторной комнате на первом этаже, в которой стояли старые расшатанные стулья, большой стол, допотопный приемник на ножках, с потолка свисала на проводе лампочка, засиженная мухами. Они просидели так приблизительно часа полтора. Всех этих людей объединяло одно — несмотря на ум, образованность, знание языков, но все они были неудачники. Неожиданно раздался звонок. Хозяин метнулся открывать дверь, но дверь отворилась, и в комнату заглянул милиционер. Он внимательно обвел всех взглядом и спросил:

— А документики у всех имеются?

Бросившийся к нему хозяин сказал, что их давно ждут. Милиционер хитро улыбнулся. Члены «Золотого легиона» переглянулись, кое-кому захотелось уйти, но искушение оказалось сильнее. Шепотом сказали, что принимать их будет не кто иной, как сама Галина Леонидовна Брежнева. Эдакая блажь пришла в голову дочери Генерального секретаря!

— Ты понял? — обратился Борис к самому себе. — Я знал, фигура будет не ниже члена Политбюро. Выше!

Через несколько минут Юрий Хес выбежал на зов, вскоре вернулся и показал пальцем на Ленского и Мих-Миха, давая понять, что они первыми могут идти на беседу к дочери Генерального секретаря. Те, молча, одернув пиджаки, побледнев, поднялись.

— Черт, разберут все квартиры, я знаю, у них тоже с квартирами плоховато, — сказал себе вслух встревожившийся Борис, не находя места. — Я же знаю систему, как бывает: одну квартиру, одну машину, одну дачу. Черт!

— Ладно, Борис, не грусти, ерунда, я знаю Галину Брежневу, не обидит, — молвил Волгин, думая о том, как ему теперь вести себя при встрече с ней. Борис даже не обратил внимания на слова Волгина, с большим напряжением ожидал приглашения. Когда его пригласили, Борис вскочил и бросился опрометью за Юрием Хесом, который повел его на встречу с Галиной Брежневой, за ним прытко рванул и Серж. В комнате остался никуда и никогда не торопившийся Волгин, которого все еще мучил вопрос: как себя вести? Пришлось просидеть в одиночестве минут тридцать. Наконец заглянул Хес и пригласил его.

Они прошли по длинному коридору, в конце которого торчал милиционер. Волгин оглянулся, и в другом конце коридора тоже торчал милиционер. «Обставилась, — подумал он, — только что ей нужно?» Не доходя метров пять до торца коридора, Хес остановился и показал рукой на обшарпанную дверь справа.

— Я один? — спросил удивленно Волгин.

— Мне велели через полчаса, там еще братья «зайчиики», — отвечал весьма удрученно Хес. Волгин потянул на себя дверь и оказался в маленькой темной комнатке-предбаннике, в которой тоже находился милиционер. Вдоль стены стояли рядком стулья, на них лежала одежда, аккуратно сложенная, на спинках висели пиджаки, рубашки. Когда Волгин собирался открыть следующую дверь, милиционер поднял руку и сказал:

— В целях безопасности верхнюю одежду снимите: пиджак, брюки, все предметы оставить, как было условлено. Только в тренировочных брюках.

— Как? — поразился Волгин, пожимая плечами. — Она меня примет в одежде. Скажите: Волгин!

— Минутку-минутку, — милиционер приказал Волгину выйти и подождать. Он выпроводил Волгина в коридор, и слышно было, как закрыл на ключ дверь.

Волгин прождал минут пятнадцать. Его не приглашали. Он попытался открыть дверь. Она не поддавалась. Дежуривших милиционеров в коридоре вызвали, и они, оглядываясь, торопливо вышли. Волгин недоумевал.

Он отворил дверь в комнату, в которой они находились до приглашения на прием. У окна стоял Юрий Хес, и загадочная улыбка скользила по его странному лицу. Он словно видел сон, глядел в окно и показывал пальцами на кого-то и хихикал.

— На такой машине, такая высокопоставленная женщина, такая важная персона, — говорил Хес, показывая рукой на автомобиль. — Вон, вон! Вон она! Это Галина Леонидовна! От не влезет! Разнесло, разнесло!

Волгин увидел невысокого роста женщину необъятных размеров, в черной юбке, в черной кофте из тонкой материи, полы которой развевались по ветру. Она очень походила на цыганку, пыталась втиснуться в машину и не могла.

— Какая же это Галина Леонидовна! — воскликнул Волгин, наблюдая, как женщина безуспешно втискивалась в маленькую старенькую машину.

Чудовищное подозрение закралось ему в голову. Он выскочил в коридор, но в подъезде дверь оказалась запертой. Попытался силой открыть ее, и в тот же самый момент услышал громкий звук, затем звон разбитого стекла и крики. Голос явно принадлежал Борису. Волгин вмиг все сообразил: их мошеннически провели! Как полных идиотов, как кретинов, пытавшихся с помощью подсадной утки решить свои самые больные вопросы!

Он вернулся в комнату, открыл окно и, благо квартира находилась на первом этаже, выпрыгнул и бросился к автомобилю. В этот самый момент «дочь Брежнева», кое-как устроившись в стареньком «москвиче», на котором для маскировки «под народ» она якобы приехала искренне помочь истинно интеллигентным людям столицы в обход враждебно настроенному к ним Политбюро, выполняя тайное желание связанного по рукам и ногам плохими людьми Генсека, ее отца. В этот самый момент «дочь Брежнева» захлопнула дверь, и автомобиль юрко рванул с места.

Из-за угла дома появился вполне одураченный Борис. За ним торопились похожий на Аполлона Бельведерского красавец Ленский и могучий, в исподнем, атлант Мих-Мих. На их лицах кипела ярость. Они были лишь в белых рубашках и тренировочных брюках. А Борис вообще был в одних кальсонах. Он-то и орал самым отчаянным образом. Лучшие люди «Золотого легиона», взломав двери предбанника, убедились — костюмов их нет, кошельков с деньгами — нет!

Бориса можно было понять, ибо в боковом кармане пиджака его нового, неделю назад купленного костюма, находилась его первая доцентская зарплата. Ему не жаль было нового костюма, но жаль было зарплату, впервые им полученную по доцентской ставке. Он больше всех орал, брызгал слюной, выражая страшное негодование.

— Да я к ее отцу пойду! — выступал он, подбегая к Волгину. — А этому дураку я морду набью! Где Хес? Где этот бандит? Он мне полностью заплатит! Не отвертится! Тихоня, прикинулся! Идем в ЦК!

— Какой Центральный комитет? — поразился Волгин тому, как можно было этих неглупых людей обмануть такими дешевыми посулами. — Как ты думаешь? Неужели Галине Брежневой нужны твои портки? Думай, Борька! Послушай, как только я сказал, что знаю Галину Брежневу, так они тут же давай сматываться.

— А что же ты мне не сказал?

— Говорил, но ты слишком хотел квартиру, — отвечал Волгин. Ленскому было стыдно, тот молчал. Мих-Мих соблюдал невозмутимое спокойствие, чинно раскланялся со всеми и удалился.

Борис запрыгнул в окно и со всего маху отвесил оплеуху Юрию Хесу, который с идиотским выражением на лице продолжал хихикать.

— Где твоя сестра? Ты говорил, через сестру! — орал Борис. — Я с тебя шкуру сдеру!

И если бы не Волгин, он бы избил Хеса, как организатора.

— Как получилось? — спрашивал Волгин, следуя за разгневанным Борисом.

— Что как? Что как? Сволочь! А думаю, что она такая жирная, толстая, от нее потом пахнет. Цыганка! Ну, думаю, потерплю ради решения! В отдельную комнату затащила, сволочь, платье задирает! «Неужели вы дочь Генерального секретаря не сможете удовлетворить сексуально?» Тьфу! Противно! Ленский напрочь отказался залазить на нее. А я думаю: с чем черт не шутит! Идиот! Залез на эту тварь! Совокупляться! С ней! — Он заплакал от неподдельного горя. — Думал, потерплю! Как теперь? Все взяли тренировочные брюки, а я в кальсонах заявился!

— Слушай, ты умный человек, как ты смог купиться? Вдруг заразная?

— Умный, умный, все умные, пока жареный петух не клюнет в одно место! — орал Борис.

Он бросился в комнату, где находился Хес с намерением убить того. Хес ладонями закрыл лицо, и из-под ладоней донеслось до них рыдание. Он плакал. Борис с трудом разыскал, бегая по комнатам, роясь в каких-то лохмотьях, найденных в платяном шкафу, старые рваные брюки, с трудом влез в них и немного успокоился. По дороге домой он рассказал подробно о том, как появился в предбаннике с Сержем, как милиционер предложил им снять всю одежду с целью безопасности, ибо таков приказ председателя КГБ Андропова, и как он разделся, плюнув на все, и отправился на свидание в кальсонах. Один!

— Честное слово, смешно было. Но думаю, пусть пожалеет, пусть увидит, что я горю ради квартиры огромным желанием сделать все, как она хочет. Чисто психологически. А она, такая вся, развалясь: «Пройдемте в комнату, там поговорим». В комнате топчан, легла на топчан без трусов. «Неужели, говорит, вы откажетесь удовлетворить дочь Генерального секретаря Политбюро».

После того вечера, долго еще служившего предметом общих насмешек, Волгин первым делом отнес свое эссе в журнал и встретился с Твардовским, который любезнее необходимого тряс ему руку, внимательно и вместе с тем, как показалось Волгину, с некоторой настороженностью холодно поглядел на молодого человека.

Волгин не пытался развеять эту холодность. Он молча положил на стол десять страничек своего труда и собрался уйти.

— Откуда вы сами? — спросил главный редактор.

— Из Сибири, — ответил Волгин. — Из Хабаровского края.

— А точнее? — вел допрос Твардовский.

— Я из Бугаевки, есть такая деревушка в Хабаровском крае. Почитайте. Если не подойдет, я заберу.

Главный редактор решил немного сгладить из взаимное отчуждение:

— Думал, может, земляки. Но сибиряки тоже хорошие люди.

Волгин молчал. Хотелось поскорее уйти. Он подумал, что как появился здесь непрошено, так и уйдет незамеченным.

— Заходите, — бросил вслед ему Твардовский.

Волгин на самом деле торопился. Ждала Лена, а еще кончался срок пребывания его в аспирантском общежитии, это не давало покоя. Как быть дальше? Что делать? Он догадывался, Лена предложит ему ту самую охотничью квартиру, в которой останавливаются охотники-земляки старого маршала, также знал, что не стоит соглашаться, ибо ни в коем случае не желал впадать в полную от нее зависимость. Он понимал: через пару месяцев придется бежать из плена.

Одетая по последней моде, в замечательном голубом болоньевом итальянском плаще, с красным шарфиком на шее и на высоких шпильках, блистающих лакированными красными боками, она напряженно ждала его.

Она учла критику Волгина, перестала носить затасканные джинсы, рваные вязаные кофты, разбитые туфли, разлохмаченные волосы. Перед ним сидела прилично одетая, серьезная молодая дама.

— Вова, я тебя, между прочим, жду давно до неприличия. Ты посмотри, кто сидит на вахте у вас? Тот самый козел. Я ему уже сказала, чтобы он подыскал другую работу, а то дедушке скажу. Он его вышвырнет вмиг.

В его комнате посередине стоял стол, у стенки находилась узкая казенная кровать.

— Нет женской руки, — сказала Лена, принимаясь за уборку, поднимая пыль, вымела из углов, вымыла стол, умывальник. — Ну что? Я вижу, ты чем-то недоволен? Что случилось? У тебя вид, будто ты кого-то убил.

— Лена, я не намерен шутить.

— Ты думаешь, я случайно надела лучшее французское платье? Посмотри, какой цвет, олух ты царя небесного! Дедушка купил в «Березке». Вдвоем ходили. Он сказал, что красивее платья не бывает, только, говорит, короткое.

Волгин поднял глаза и только сейчас заметил на Лене красивое, коротенькое, выше ее округлых прекрасных коленок, от которых он не мог отвести взгляда, платье. Пригнанное в талии, оно словно отлито было по ее точеной фигурке.

— Ленка, ты красавица!

— Нет, мой дорогой, ты просто осел, если не замечаешь, что я — вылитая Бриджит Бордо, только красивее. Вот если я разденусь, что ты будешь делать, милый мой мальчишка? Кстати, вот что я хотела показать, — она сунула руку в свою маленькую кожаную сумку и извлекла оттуда пистолет «ТТ» и наставила на Волгина. — Хенде хох! Посмотри, посмотри, именной дедушкин. Что? Смогу я себя защитить? От твоих Мизинчиков. Дедушка говорит: если чувствуешь, что тебе угрожает опасность, стреляй первая, потому что твой враг — мой враг. — Она покрутила пистолетом перед носом Волгина и положила в сумку.

— Это угроза? — засмеялся Волгин, любуясь ею.

— Да. Понимай, что это так. И ты должен знать, что я девушка необыкновенная, например, милый мой мальчишка, мне сколько лет? Не знаешь?

— Ну, двадцать, ну, девятнадцать?

— Вот и не угадал. Мне триста семнадцать лет. Не меньше. Я знала Ивана Грозного. А буду жить до двух тысяч ста пятидесяти семи годов.

Волгин засмеялся и пристально посмотрел на нее.

— Лена, почему ты решила, что тебе триста семнадцать лет? Почему не больше? Мало! — Он засмеялся и обнял ее.

— Нет, серьезно, ты, наверно, думаешь, что люди умирают, нет, не умирают. Они переходят в другое состояние. Не знаешь ты простых вещей, а кандидат наук. Хочешь, я могу вызвать черта? Хочешь? Скажи, что хочешь. Не вредничай. Сегодня странный день — противостояние Венеры и Марса, объединению которых мешает Юпитер. Я могла бы тебя просто приколдовать, но я этого не делаю.

— Не хочешь? — спросил Волгин.

— Есть чары посильнее колдовства!

— Какие? — поинтересовался Волгин, и тогда она, остановившись напротив и закрыв глаза, сбросила легкими движениями с ног туфли, сделала паузу, подняла медленно руки, пошевеливая растопыренными пальцами и расстегнув все пуговицы на платье, медленно и осторожно стала его снимать, захватывая руками со спины и поднимая вверх. Под платьем оказалась розовая коротенькая шелковая рубашка, оттенявшая ее восхитительные бедра. Волгин замер в удивлении, ибо он много раз видел ее обнаженной, но сейчас какая-то волна захлестнула его, вызывая желание пасть перед нею на колени и сказать, что она права, что более удивительной женщины он не встречал на земле. Затем она подняла одну ногу, сгибая ее в коленке и показывая, какая у нее плавная, женственная и замечательная линия. Волгин, медленно сполз со стула и обхватил ее за бедра.

— Да тебе нет равных в Москве.

— Лети повыше, — блеснули в глазах ее слезы.

— В мире.

Она сбросила всю одежду, обнажаясь. Розовое солнце заката заглянуло в комнату, словно для того, чтобы прикоснуться к ее телу. Она улыбалась, выжидая, затем повернулась в медленном танце, призывно, и удаляясь от него.

— Ты чувствуешь? Вот свет Венеры проходит, обдавая нас волной серебристых звуков, вот она касается меня, и я вижу перед собой большую возвышенность, на которой снег, и на том снегу чернеет точечкой маленький такой человечек, в руках у него два светящихся шара, от шаров бьет волной неистовый свет судьбы нашей. Сияющий белый свет — это жизнь, а вот источающий черный свет — смерть. Ой! — воскликнула она. — Мне больно! Что такое? Милый мой, положи меня на постель.

Волгин осторожно положил ее в постель и укрыл одеялом.

— Что случилось? — спросил он.

— Как будто меня ударило — большое, черное, с огнем в глазах, — простонала она.

Волгин принес стакан воды из-под крана.

— Воду в таких случаях нельзя пить, — сказала она. — У меня сегодня из-за противостояния Марса и Юпитера, двух самых страшных планет в Космосе, открылось отверстие в голове, через него я получаю информацию. Я почему взяла пистолет? Не знаешь? Я сегодня видела явление.

— Какое явление?

— Черный комок разлетелся вдрызг на дороге. То очень опасно, — сказала она с чувством. — Сегодня тем более. Мне лучше из дома не выходить, но я так хотела тебя видеть.

— Мистика, — проговорил Волгин, доставая из холодильника бутылку с вином и разливая по стаканам.

— Понимаешь, человек находится под влиянием сил извне. Над землей есть духовный мир, в том мире живет душа. Я вся твоя, все мое — твое, я готова за тебя страдать, я уже готовлюсь к этому. Хочешь, я уйду. Скажи, хочешь, я из окна выпрыгну.

— Лена, моя дорогая, не надо духов вызывать. Раз уж ты умеешь миром править, сделай так, чтобы меня не выселяли из аспирантского общежития.

— Тебя? Из общежития? — обернулась она к нему. — Будешь жить в охотничьем дедушкином доме, в той квартире. На Филях. Решено.

— Лена, ты похожа на музыку, — сказал он зачарованно и хотел ее обнять. Она, ступая на цыпочках, подбежала к нему. Но, вдруг отстранившись, приказала Волгину шепотом раздеться, и он, повинуясь, разделся.

В этот момент отчетливо донесся стук в дверь, и она кивнула на дверь, а сама забралась под одеяло.

Волгин открыл дверь. В дверях стоял Мизинчик, и на лице его были написаны мольба и отчаяние.

— Вас к телефону, — сказал он хриплым, сдавленным от волнения голосом. — Генеральный прокурор!

Волгин заметил, что Мизинчик тем не менее, несмотря на свои волнения, глянул в глубину комнаты и моментально остановил глаза на кровати, где лежала Елена. Волгин буркнул что-то и побежал к телефону. По дороге сообразил, что «Генеральным прокурором» мог быть только один человек в данный момент — Борис Горянский.

— Послушай, Володь, я тут подумал и решил, что много хреновины всякой в жизни, — говорил приглушенным голосом Борис. — Впрочем, то дело с раздеванием — тоже хреновина! Давай-ка займемся лучше конкретными делами. Завтра приходи. Днем позвони мне. Кстати, встречался с Аллочкой. Доказывает, что она меня любит. А в международном плане все нормально, — добавил он со смехом. — Если кто там слушает, то пусть знает, что Центральный комитет партии, самый любимый родной. О нас он заботится с тобой днями и ночами. Привет всем! Слушай, а этой Лене звонил?

— Да, товарищ Генеральный прокурор. Слушаюсь!

Волгин вернулся обратно и застал Лену плачущей. По ее щекам текли слезы.

— Лена, что случилось?

— Ты меня бросил, — проговорила задрожавшим голосом она.

— Я тебя не бросил и не брошу, — сказал он удивленно. — Кто тебе сказал?

— Никто.

— Ты никого не любил, — сказала она сердито.

— Нет, Лена, я любил одну женщину, — пробормотал Волгин. — Любил.

— Я знаю, ты никого не любил, — отрезала она. — Я знаю. Я скажу два слова. Я скажу всего два слова. И этот мир разрушится!

— Лена, ладно, не говори эти слова, — успокаивал ее Волгин, ему стало не по себе. Уже было двенадцать часов ночи, и она засобиралась домой, говоря, что завтра они, Волгин и Елена, будут переезжать. Он молча, обреченно смотрел на нее. Сколько он ее ни уговаривал остаться, она не осталась.

Волгин не помнил во сколько заснул, но ему показалось, что разбудили его вскоре после того, как он проводил Лену. В дверь довольно громко стучали. Он подумал, что это наверняка Борис, которому вновь пришла в голову какая-нибудь блажь, и он решил поделиться ею со своим приятелем. Полежал, слушая, как стучат. Назойливо и нетерпеливо. Он протянул руку и включил настольную лампу. Было пять часов утра.

В отворенную дверь увидел милицейскую фуражку, и сон как рукой сняло. Привыкшее к теплу тело вмиг покрылось холодным потом. Он недоуменно глядел на милиционера, сзади стоял еще один.

— Волгин Владимир Александрович? Собирайтесь. В отделение милиции.

— А в чем дело?

— Там разберемся, — бросил коротко милиционер.

Волгин оделся и спросил будничным, спокойным голосом:

— Надолго?

Один милиционер зашел в комнату, а другой остался стоять в коридоре. Волгин снова спросил, за что его забирают.

— Там скажут. Мое дело привести, — отвечал милиционер. Милицейская машина стояла у подъезда, в ней находился водитель и еще один милиционер.

В отделении Волгина заставили выложить все из карманов, снять шнурки, ремень, расписаться под описью имущества и, ничего не объясняя, отвели в камеру.

Он понимал, что вскоре должно все вот-вот проясниться. И действительно, в восемь часов к нему вошел старый бритоголовый человек, представился дознавателем Челюкиным и попросил пройти с ним. В его кабинете он присел за стол и молча указал Волгину на стул напротив через стол.

— Я хотел бы узнать, по какой причине меня арестовали? — спросил Волгин. Дознаватель нахмурился, но не ответил. Он медленно усаживался, вздыхал, ерзал на стуле.

— Вот что, скажите Волгин Владимир Александрович, аспирант МГУ, поступило сообщение, что Ротмистровская Елена Витальевна вчера находилась у вас? Расскажите, во сколько она ушла? Вы ее провожали? Где оставили?

— А что случилось? — испуганно спросил Волгин.

— Ничего особенного не случилось, ее сбила машина, но только по порядочку, сами понимаете, она внучка… маршала Ротмистровского. Не будем в интересах следствия говорить, что может такой человек сделать с вами. У нее в сумочке нашли именной пистолет. Как он у нее оказался? Это у маршала спросим.

— Она жива? Как могла ее сбить машина, она же села в такси на моих глазах? Ее не могла сбить машина! — закричал Волгин и привстал, чувствуя, как задрожали руки и как перед глазами поплыли странные радужные круги, выступившие слезы застилали глаза. — Вы у нее спросите!

— К сожалению, гражданин Волгин, она без сознания, никак не спросишь, — отвечал дознаватель и опять тяжело вздохнул, как бы сетуя на то, что ему досталось такое глупое, но ответственное дело. — Поэтому придется вас задержать, пока она придет в себя. Если придет. У нее много переломов. Если не придет, вас ждут огромные неприятности. Маршал дежурит у нее, он в диком каком-то трансе, сказал, что всех расстреляет. Ну, так расскажите. Правду. В ваших интересах. Во сколько она ушла от вас? Кто вы ей? Небось у маршала знакомые не аспиранты, а генералы, полковники, члены ЦК, а что у вас она делала? Вахтер сказал, что вам звонил генеральный прокурор? Не мое дело. Но, заметьте, это может помочь.

— Мне многие звонят, — уклончиво отвечал Волгин, представляя, как это нежное хрупкое создание, как Лена, попадает под машину. — Она поехала на такси.

— Вы запомнили номер? — мгновенно спросил дознаватель.

— Нет не запомнил. В чем меня подозревают?

— Если она не придет в себя, я вам не завидую. Маршал вас в порошок сотрет и выплюнет. Он сказал, что вы во всем виноваты. Вы поняли меня? Хорошо, она села в такси, поехала, а где вы были? Вы остались на месте?

Волгин вновь подробно рассказал, как они спустились вниз по лестнице, что уже часы показывали ровно двенадцать часов ночи и что вахтер Мизинчик звонил по телефону, когда они выходили, а в вестибюле никого не было.

— Зачем вы ее одну отпустили? Таких, извините, невест на улицах не бросают. Вот здесь подпишите, — дознаватель подсунул ему протокол. — И знайте, вам очень повезло, что я тут. Вам повезет, если она оклемается и если вы ее на самом деле посадили в такси. У вас никакого алиби. У вас нет доказательств своей непричастности.

— Но я, — проговорил было Волгин. — Хотел сказать, что так нельзя. Я переживаю сам.

Раздался телефонный звонок, и в комнату вошел молодой милицейский офицер Ковров и сел на место Челюкина, продолжая вести допрос.

— Попался? — спросил он, растягивая с небрежностью слова, глядя с издевкой на Волгина. — Шастаешь по бабам? Вещь хорошая. Сам знаю. По пьяни толкнул под машину? Не гляди так на меня презрительно, врежу промеж глаз, скотина! Дух вышибу!

— Как вы смеете меня оскорблять? — возмутился Волгин, привставая от возмущения. — Кто дал вам право?

Лейтенант Ковров смотрел Волгину прямо в глаза. Он не скрывал свою ненависть, считая ее проявлением праведного гнева.

— Как скажу, так и будет, — процедил он, растягивая слова. — Оторву член! Изобью до смерти! Ты ко мне попал, не я к тебе. Только спасибо скажут мне. Диссиденты паршивые!

— Я смотрю, ты умный, — проговорил Волгин, едва сдерживаясь. — Погоны нацепил. Я тебя лишу удовольствия носить их.

Ковров вскочил, словно ужаленный. Руки его тряслись.

— Да я вас, этих хомо сапиенс! — прошипел он, выходя из-за стола.

В этот момент отворилась дверь, и вернулся дознаватель Челюкин, молча поглядел на милицейского офицера и предложил ему взглядом выйти.

— Видишь, аспирант, какие у нас строгие люди, я с тобой чирикаюсь, а другой мордой об стол, али об угол сейфа и признание подписывать кровью, — проговорил Челюкин, присаживаясь. — Ты вот что, скажи, что тебе надо от этой внучки маршала? Девушка в тяжелом коматозном состоянии, маршал в ярости, размахивает пистолетом, не мудрено, одна внучка. Слушай, какая у тебя там наука будет?

— Кандидат филологических наук, — отвечал подавленно Волгин.

— Слушай, дрянь дело, кому это, скажи честно, надо? Начальник наш сидит на телефоне, отменил всякие совещания. Ждет от маршала звонка.

Дознаватель набрал номер и спросил:

— Товарищ полковник, как?

Опустил трубку на рычаг и пронзительно посмотрел воспаленными глазами на Волгина.

— Плохо твои дела! Встань! — неожиданно закричал Челюкин. — Я с ним разговариваю, как с человеком! А он еще вон что, себе, негодяй, позволяет! Встать!

— Я вас, я вас, — ничего не понимал Волгин.

— Молчать, убийца! Внучка умирает! А он тут хорохорится!

Волгин подумал, что теперь наступили последние минуты в его жизни, если из нормального человека дознаватель Челюкин превратился в грубого, наглого, рефлексирующего милиционера.

— Что случилось? — поинтересовался Волгин вежливо.

— Я сказал: молчать! — заорал во всю глотку дознаватель.

Его продержали в милиции пять дней, и все эти дни Волгин испытывал на своей шкуре колебания состояния здоровья Лены, устав от окружения, от вопросов дознавателя, начальника угрозыска, от всего. На шестой день к нему в камеру вошел дознаватель Челюкин и радостно сообщил:

— Милый ты мой ученый, теперь все нормально, можешь уходить. Она полностью отрицает твою вину. Поздравляю, я верил в тебя, я всем говорил, что такой умный человек, ученый, можно сказать, не может совершить преступление.

— Спасибо, — отозвался устало Волгин.

В общежитии его удивил вид Мизинчика. Он, осклабясь, глядел на вошедшего Волгина, потом вышел из-за своего стола и подал ему ключ. Что случилось? Как-то уж этот мерзкий тип подозрительно угодливо ведет себя. Через пять минут Волгин открыл дверь своей комнаты и поразился — вещей в платяном шкафу, на столе, в ванной не обнаружил. Окно было открыто, так бывает всегда, когда из общежития окончательно съезжают. Кто же совершил такое опустошение? Он стремглав бросился вниз, намереваясь выяснить все у Мизинчика.

— Где мои вещи? И кто имеет право без моего ведома их трогать? — спросил в ярости Волгин.

— Я не виноват. Тут приехал на машине один офицер от маршала и приказал, чтобы немедленно погрузили все ваши вещи в машину и увезли тут же, сейчас же, я возражал, но возражать было бесполезно. Сказали, чтобы ты позвонил по этому телефону. Они тебе все объяснят.

В приемном покое больницы Склифосовского Волгину показали, где лежит Лена. Она находилась в отдельной палате. Посредине стояла невысокая кровать с различными приспособлениями для больных, стол, простой столик у стены и стул, а возле кровати находилось еще кресло, специально принесенное для старого маршала главным врачом больницы. Волгин отворил дверь тихо, никто не услышал, как он вошел. Он кашлянул в тягучей тишине и подошел нерешительно к кровати. Маршал снизу вверх устало смотрел на него, показал на стул. Лена спала. Горячечный румянец покрыл ее нежные щеки. Руки лежали сцепленные на животе, который тоже медленно с ровными промежутками поднимался и опускался. Волгин молчал. О чем спрашивать? Молчал и маршал, низко опустив голову.

Через час Лена проснулась и сразу же увидела Волгина, и ее глаза, такие же синие, радостно заблестели.

— Ну, как? Переехал? Я совсем забыла сказать дедушке сразу, а только потом вспомнила, они тебя перевезли в охотничью квартиру, — выговорила с трудом она.

— Да? А я не знал, — отвечал Волгин и придвинул свой стул ближе. — Как же так угораздило тебя? Милая моя, ты же поехала на такси? Лена, как получилось?

— Она доехала до метро на такси и передумала, — пробубнил устало старый маршал, — хотела сесть на метро, а тут автомобиль.

— Лена, ты вышла из с такси?

Она кивнула, но глаз не отвела от его лица, ожидая нового вопроса.

— На переходе? Перед метро? Там, где меня сбила машина?

— И тебя сбила? — спросил маршал удивленно.

— Нет, меня сбила много лет назад, но там же, — добавил Волгин. — Это просто удивительно. Но почему ты вышла? Лена, скажи?

— Я вспомнила про черный шар и решила, что лучше сойти, потому что будет неприятность, — сказала она, поднимая глаза на потолок. — Получилось хуже. Так судьба вела. — Ее голос задрожал.

— Автомобиль не заметила, «Волга»?

— Не помню, — отвечала шепотом она. — Я расплатилась с таксистом, Вова, стала переходить улицу на зеленый свет, и вот ужасный толчок.

— Об этом можно потом, — проговорил мрачно маршал и покачал головой, страдальчески глядя на внучку. — Сами понимаете, черт бы всех взял, в нашем городе, пожалуй, пора наводить порядок. Да, ваши вещи шофер мой перевез. Первое, о чем попросила внученька моя. Вот вам ключи, тут у меня в кармане в пальто остались. — Маршал стал рыться в карманах тут же висевшей шинели и, найдя связку, протянул Волгину. — Там хорошее место. На Филях, возле речки.

— Спасибо, — сказал Волгин. — Благодарю вас.

Он просидел допоздна. То и дело заглядывала медицинская сестра, приносила питье, промывала раны. Волгин стоял, отвернувшись, у окна в эти минуты. Его чуть было не раздавила машина именно на этом же самом переходе, приблизительно в это же время, и вот теперь — она. Все повторяется. И, видимо, как обычно, как в тот раз с ним, на перекрестке тоже никого не было. Волгин пытался связать концы с концами, вспоминая, как сбила его машина.

— Ты не можешь, Лена, вспомнить цвет хотя бы автомобиля? — спросил он.

— Не могу. Фары, помню, были большие, когда приближались.

— Меня тоже ослепило, тоже визг, скрип, большие фары, свет в глаза, и тоже не помню ничего. Нет, правда, я запомнил, кажется, «Волга» сбила.

— И меня «Волга», — сказала Лена. — Не «жигули». Это я точно помню.

— Зеленая?

— Кажется. Если бы ты не сказал, что зеленая, я бы, может быть, не подумала, что она зеленая, но теперь мне кажется другой она не могла быть.

— Почему? — спросил Волгин, всматриваясь в ее лицо.

— Не знаю, — отвечала она, закрывая глаза от усталости. — Не знаю. Я не знаю. Юпитер заслоняет, вижу черный шар и черные лучи во все стороны.

Маршал умоляюще поглядел на Волгина, покачал осуждающе головой. Волгин рассказал маршалу о человеке, который преследует его, Волгина.

— Кто он такой? — поинтересовался маршал мгновенно. — Скажите, какое отношение имеет к вам? Дайте мне имя, фамилию, я скажу кому надо, из него пыль вытряхнут.

— Он полковник Комитета государственной безопасности.

— И что? — поразился маршал. — И не с таких спесь стряхивали вверх ногами. Имя, фамилия, отчество?

— Свинцов Николай Петрович, — произнес Волгин, глядя на Лену.

— Злых много людей, но и на них можно найти управу. Я узнаю, проверю. Не дай бог, если он причастен, сотру в порошок.

Волгин поздно ночью уехал на новую квартиру.

Утром он хорошенько рассмотрел квартиру: поблескивавшие лакированной поверхностью столы и кресла, ковер на стене, ковер на полу, журнальный столик — хорошо быть маршалом!

Он не мог долго усидеть на месте и отправился снова в больницу.

Дежуривший у дверей капитан, стройный, молодой, при погонах, с помятым лицом, приподнялся со стула, спросил:

— Вам к кому? Маршал велел никого не впускать.

Капитан открыл дверь и назвал его фамилию.

Маршал лежал на походной кровати военного образца, которая стояла в углу, возле нее — маленький журнальный столик, на котором уже, несмотря на раннее утро, стояли в вазе свежие полевые цветы. Лена лежала на спине, скосив глаза, поглядела на Волгина, и ее спокойное лицо говорило о том, что она рада.

Маршал не снимал с себя нижнее белье, и его выспавшееся лицо подтверждало, что внучка спала всю ночь. Он сходил умыться и, вернувшись, оживший, помолодевший, с удовольствием поел: помидоры, огурцы, несколько варенных яиц, приготовил творожку со сметаной для внучки и принялся ее кормить с ложечки.

— Дедушка, мне так неудобно, — говорила Лена, пытаясь встряхнуться в постели, чтобы сбросить с себя неподвижность затекшего тела. — Лучше умереть.

— Умрешь после, когда я умру, — сказал он. — А сейчас кушай.

Волгин присел на стул и поразился трогательности, с какой старый военный кормил свою внучку. Она съела несколько ложек творога, половину яйца и отвернулась отдохнуть.

— Я слишком долго живу, — прошептала она. — Триста семнадцать лет.

— Это я слишком долго живу, — проворчал маршал. — Тебе только жить. Меня трижды убивали на фронте. Выжил, живу. — Он посмотрел вопросительно на Волгина. — Меня выхаживали в окопах, а не в больнице. Вот почувствуешь лучше, отвезу тебя в «кремлевку», я там лежал, очень хорошо, кормят на убой.

— Дедушка, ты лучше помоги Володе, шесть лет валяется его гениальная диссертация, сама читала, а кто-то тормозит, то в университете, то в ВААКе, какие-то сволочи не дают хода. Представь, у него докторская диссертация, а ему не дают даже кандидата.

Старый маршал пригласил Волгина присесть за столик и попросил рассказать о злоключениях с диссертацией.

— Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, — сказал на это маршал. — Вон как мешали Михаилу Илларионовичу Кутузову, отстоял, победил. Неудача должна раззадоривать, товарищ Волгин, а не расслаблять. У вас вон какая фамилия хорошая. Мне нравится. Я позвоню. А что Фурцева? Не поможет?

— Дедушка, но она министр культуры, а тут образование, — откликнулась Лена.

Дома Лена уже сидела на постели. Она попросила Волгина бросить преподавательскую деятельность и серьезно заняться писательством. Он устроился на работу в издательстве на договорной основе. Приходил раз в неделю и понял, что только работая, можно напечатать свою книгу, которую он задумал. Она называлась, как и его эссе, «Стерегущий глаз жизни».

Каждое утро Волгин катал Лену на коляске по улице Горького, подолгу сидели они в сквере, что позади памятника Долгорукому, возле фонтана. Однажды его встретил Борис, удивленно вскинув руки.

— Ба! Кого я вижу! Сто лет, сто зим! Где пропадаешь, я думал, что ты уехал из столицы. Я ведь женился, Володь, хотел тебя пригласить на свадьбу, но не получилось. На ком, угадай? На Аллочке! Родила уже, друг мой. А, слушай, а это кто? — спросил он шепотом, стараясь, чтобы его не услышали. Он Лену не узнал. — Ты здоровяк. Красиво выглядишь. Смотри, волосы отпустил. Копна! Женщины за тобой табуном, а? — они отошли в сторону, и он еще раз поинтересовался, кого же Волгин возит. Он сказал. Борис не поверил и, попросив позвонить обязательно ему, странно поглядел на Лену, и отправился по делам.

Лена сделала вид, что не узнала Бориса и не стала расспрашивать ни о чем. Она загорелась желанием наказать Свинцова и просила пригласить его к ним домой. Старый маршал за последнее время основательно сдал, носил простую охотничью куртку, часто выходил в сквер и сидел в грустном раздумье час или два. Он не хотел тревожить сына и дочь, находившихся за границей, на дипломатической работе, но ему было нелегко с внучкой. Он приглашал к себе артистов, чтобы они развлекали ее. Подходил к режиссеру какого-нибудь театра и представлялся: «Извините, я маршал Ротмистровский, вот мое удостоверение, я хотел бы, чтобы ваши люди выступили у меня, у меня внучка парализованная. Ребята ваши подработают, я плачу хорошо. В удобное для них время.

Никто еще ни разу не отказался. Гостиная в такой день убиралась отдельно. Запирались в другие комнаты собаки, загоралась огромная немецкая хрустальная люстра. На столы ставились бутылки с минеральной и фруктовой водой, фрукты в вазах, печенье.

— Если ты, Лена, хочешь, мы можем пожениться, — сказал как-то Волгин. Ее ответ не замедлил ждать. Она повернулась к нему и сказала:

— Нет. Я не принесу тебе счастья. Лучше сделай для меня одно дело. Когда у тебя будет дочка, назови Леной в честь меня, ведь я была красивая, ты же помнишь, ты же ценишь красоту. Я благодарю Бога, что встретила тебя. Я получила с тобой жизнь, Володя. А этого Свинцова, я бы хотела с ним поговорить. Пусть он придет ко мне. Он мне все расскажет. Я заставлю, я сделаю так, что он правду скажет.

Волгин соглашался. Он на самом деле чувствовал в ней какие-то силы, которым не мог дать объяснения.

Лена постоянно напоминала маршалу о необходимости пригласить полковника Свинцова к ним домой, чтобы лично убедиться в причастности или непричастности этого человека к ее трагедии. Старый маршал, занятый своими делами, уступавший внучке во всем, на этот раз упрямился, словно что-то предчувствуя. Но она настояла на своем, наконец он согласился и позвонил. Свинцов в эти дни находился дома. Он только что прилетел из-за границы, сидел и писал рапорт, молча выслушал приглашение, не понимая, зачем старому маршалу понадобился он, полковник Государственной безопасности. Он знал, что исчезнувший в последнее время с видимого пространства Волгин имел непосредственное отношение к внучке маршала, о чем ему доносили осведомители. Свинцов имел основание считать, что маршал приглашает его не случайно.

Полковник Свинцов навел справки и уточнил, сын маршала и дочь, женатые люди, живут в США и Канаде, единственная внучка, попавшая в аварию, после курса лечения в «кремлевке» находится под присмотром своего дедушки дома. Какова причина вызова? Безусловно причиной являлся Волгин, и, как узнал Свинцов, несмотря на препятствия спецорганов, получивший все-таки звание кандидата филологических наук. В столице сотни кандидатов наук, как собак нерезаных. Пусть получает. Его волновало другое — Волгин по-прежнему имеет доступ к дому маршала.

В последнее время Свинцов не имел проколов. С годами и с возрастом его осторожность возрастала. Он поделился, как бы между прочим, своими новостями с начальником отдела. Генерал пожал плечами, сообщив, что не однажды видел маршала на приеме у Генерального, знаком отчасти с ним, но почему маршал приглашает Свинцова, не имеет ни малейшего представления. Свинцов позвонил маршалу и, сославшись на болезнь, отложил встречу. Ему необходимо было собраться с мыслями и все проанализировать. После смерти Самсоновой отношения с ее родителями фактически прекратились. Он даже не интересовался, живы ли они по прошествии стольких лет? Он пытался в первый год поддерживать связь с ними, звонил на сороковой день, на годовщину смерти, потом звонил каждый год в день ее похорон, справлялся о здоровье, жаловался, что не может после смерти Людмилы, его незабвенной жены, спокойно жить и что останется на всю жизнь бобылем.

Он достал пистолет, вычистил его, затем положил на туалетный столик и стал прохаживаться по коридору. Он понимал всю сложность поставленной перед собой задачи. Он не мог простить Волгину, совратившему жену. Но почувствовал опасность, исходившую от Волгина, который не может ему простить смерть Самсоновой! На этой мысли полковник замер, сердце у него учащенно забилось, и он вдруг присел от поразившей его догадки: неужели Волгин догадывается? Неужели, несмотря на стопроцентное алиби, его можно подозревать?

Свинцов позвонил домработнице, попросил приехать. Пока домработница собиралась, он поел и почистил зубы, затем выпил стакан коньяку и прилег отдохнуть. Жизнь в принципе складывалась для него неплохо, хотя он мечтал о другой. Его сверстники, которым по шестьдесят, носят золотые погоны, имеют генеральские дачи, получают генеральские пенсии и пайки в распределителях. Он должен использовать этот визит для своей карьеры.

Как только раздался звонок в дверь, он машинально вскочил, затем снова прилег на кровать, желая, чтобы женщина, позвонила подольше, хоть этим он унизит ее. Минут пятнадцать она непрерывно звонила. Наконец впустил, затворил дверь, и, пока она снимала пальто, налил себе еще сто граммов коньяку.

— Налить тебе? — спросил он из кухни и тут же поставил стакан рядом и налил ей.

Домработница — некрасивая, небольшого росточка, в мохеровой красной вязаной кофте, при пышности которой казавшаяся еще меньше ростом, чокнулась и выпила, заела бутербродом и присела на стул:

— Зачем звал, товарищ полковник?

— Нужно, — ответил Свинцов, наливая себе и морщась при мысли, что опять нужно будет выпить. — Скажи, сколько тебе лет?

— Сам знаешь, Коляна, не придуривайся. А что? Человека годами измерять не будешь? Небось соскучился? А? Давно с бабенкой не спал?

Свинцов подумал и налил себе еще. Немного пробубнив о чем-то, налил домработнице и отправился в спальню. Он был пьян, но знал, что физиологические потребности стоит исполнять вовремя. Он прочитал одну книгу в Париже, в которой описывались страдания человека, давшего себе обет сексуального воздержания. Домработнице, которую не надо упрашивать, не надо объяснять, что Свинцову от нее нужно. Она его обняла своей короткой толстопалой рукой и залепила, как она любила выражаться, полнокровный поцелуй. Он поворочал головой и спросил:

— Снова ты?

Это была его любимая шутка, и он находил ее очень остроумной. После Свинцов отправился на кухню, где налил себя коньяку и выпил. Нет, жизнь явно к нему не благоволит. Он многое потерял после смерти Людмилы, которая имела связи, с ней было удобно. Но он мог потерять все, если бы не совершил тот поступок, когда по своей обычной жестокой привычке сработал неумолимо и четко. Вопрос стоял так: она или он!

Пока Глафира занималась уборкой, он пришел к выводу, что готов встретиться с маршалом. Стоило бы разработать план встречи и возможного разговора о Волгине.

Свинцов усмехнулся своей хитрости и прилег на постель. Он слышал, как Глафира скребла, потом стирала белье, потом варила щи. Привстав снова, отправился к телефону и набрал номер капитана, который осуществлял по заданию Свинцова слежку за Волгиным:

— Капитан, докладывайте. Я хоть и пьян, но соображаю. Давайте, давайте, а то у меня времени мало.

С той стороны провода рассказали обо всем, что знали. Но ничто не являлось новым или неожиданным для Свинцова. Кроме одного: нового места работы Волгина.

— Уволим, — сказал Свинцов. — Не позволим врагам работать в печати. Ленин сказал: печать — оружие пролетариата. Не наступило еще их время. Что докладывает Мизинчик? Не живет? Причина? Черт знает что такое! Немедленно установите! Прописан? Нет. На прописке? Хрен редьки не слаще. Ну, знаете, это недопустимо! Он на содержании в ЦРУ! Если никто, значит, ЦРУ!

Он так и скажет маршалу: Волгин убил его жену. Именно так и скажет.

Волгин шагал привычной своей дорогой. Вот театр Ермоловой со своими афишами, кафе, булочная, Центральный телеграф, а вот и улица Белинского.

Его встретил Борис, одетый в новый стального цвета костюм. Он явно волновался, то и дело поглаживая густые волосы, трогая цветастый красивый модный галстук.

— Послушай, Володь, ты меня послушай. Зайдем ко мне. Там сейчас у меня сидят три девушки, все красивые. Имей в виду. Плохих не берем. Понял? Это ты где-то там пропадаешь с инвалидными колясками. Я понимаю, зарабатывать надо, но не таким же образом работает кандидат наук. Не возражай, не возражай, там, где нет женщин, там, не возражай, там нет жизни. — В коридоре было темно, и слышалась падающая с потолка капель. — У меня тут три девушки. Отличные. Ты ничего не делай. Ты молчи. Я провожу эксперимент общения с НЛО. Я их приобщаю к внеземной цивилизации. Ты только исполняешь мои приказания.

— А Аллочка?

— Послушай, ты как с луны сорвался, у меня двойняшки родились, Володь, такие девки здоровенькие, а Аллочка с ними, у своей матери, в Жуковском, мать с отцом в санатории, сеструха у мужика, я — один! У меня две хороших девушки и одна — так себе. Ты брюнет, я блондинку тебе отдаю, а себе беру самую красавицу!

— А дочек как назвал? — поинтересовался Волгин.

— Слушай, кончай, Володь, потом расскажу.

Борис взъерошил волосы и рванул с решимостью дверь на себя. В полутемной комнате тускло горел торшер, в дальнем углу над журнальным столиком склонились три женские фигуры. Свет просвечивал их волосы, и та, что была блондинкой, стояла с низко склоненной головой, и ее волосы светлым шаром висели над столиком. Происходило что-то спиритическое, чего не мог понять Волгин. Борис его тут же затолкал в другую комнату, и молча, на цыпочках прошел к девушкам, придав лицу странную, застывшую мину, выпятив губу, сложил ладони перед собой, в такт ритма шага, монотонно подбирая голос, наклонился над столиком и зашептал ритуальные слова, обращенные к небу:

«Чистота мысли, истинная в своей первозданности и бескорыстии, в своей благожелательности, которая покоится между космическим духом и земной материей, между причиной и следствием, между чудодейственными трионами, помогут нам, истинным земножителям, свидеться наконец с теми носителями добра и зла, которые в своем полете могут приблизиться к нам, притронуться чувствительными окончаниями материального мира и показать ныне нам, этим трем дщерям и мне, истинное благоволение Всевышнего и Единого Духа Вселенной, который превосходит всех и вся на бренной земле. И да нисходит благодать, и да будет планета Юпитер истинным отправителем своих посланцев. Да будет так! Всемирный Отец небес, не поглоти Великого Человека, дух бескорыстия и беспристрастия, я, как истинный юпитерианец, прошу тебя и приходи ко мне. Мы угнетены. Верховный Небесный наш Отец. Да снизойдет на землю от Юпитера Дух благодати и материальный Дух».

Борис блаженствовал в обществе прекрасных девушек, которых он, кстати, подцепил на улице несколько дней назад. Он старался вовсю. Взобравшись на табурет, воздел руки к потолку и восклицал какие-то непонятные выражения, носившие скорее оккультный характер, чем материальный, чувствуя, что к нему прислушиваются, и каждое его слово для девушек — нечто важное, как например, для него — слово апостола.

Прошло примерно полчаса. Если говорить откровенно, атмосфера в коммунальной квартире, в которой Горянские занимали две комнаты, была несколько накалена. Соседи видели, как к Борису, у которого родились недавно двойняшки-девочки, пришли три молоденьких девушки, что не могло не вызвать у соседей чувство глубочайшего нравственного возмущения. Особенно буйствовала по сему поводу жившая в соседней комнате Аня, водительница троллейбуса, молодая, сильная, неоднократно пытавшаяся соблазнить Бориса девушка, от которой он шарахался, как черт от ладана. В своей комнате она говорила громко, двигала какие-то тяжести, от которых содрогались пол и стены, выкрикивала матерные слова. Но ничто не могло помешать Борису ожидать вызволения из нематериального плена материальную основу Неопознанного летающего объекта, то есть первозданную субстанцию, живущую на другой планете.

Борис утверждал, что НЛО может появиться у него в квартире, в центре Москвы. Вероятность появления обитателя НЛО у него равна ста процентам! Он проповедовал материализацию неких субъектов с НЛО посредством упрощенной сигнализации словами, то есть прямого обращения к ним. Заклинания годились любые, лишь бы девушкам нравилось. Он достал огромную бутыль с красным крепким вином и налил полные бокалы, и предложил девушкам, которые должны были выпить вино с закрытыми глазами, шепча при этом слова: «Мы угнетены, Верховный Небесный наш Отец. Да снизойдет от Юпитера Дух благодати и материальный Дух». Они пили, как было сказано Борисом, мелкими глоточками, чтобы ощутить внеземную благодать. Он включил магнитофон на минимальный звук, желая расслабить девушек, которые через полчаса «юпитерианского пития» заплетающимися языками читали слова заклинания. Карина неожиданно стала выкрикивать, словно курица. Ее потянуло икать. Блондинка Света принялась мотать головой туда-сюда, и ее распустившиеся волосы вспыхивали на свету. Она словно теленок мычала свое обращение к высшему духу о том, чтобы он не снизошел на землю, а чтобы она поднялась в те сферы, где обретается дух. Лишь красивая шатенка Лида, обнажая ослепительные ровненькие зубы, выгибая гибкое в талии тело под синим платьем, из-под которого были видны ее красивые ноги, наблюдала чудодейственное влияние своих изумительных ножек на Бориса. При каждом удобном случае платье задиралось все выше и выше.

— Благодать уже пришла, разве не опустилась, — оглядывалась Лида, как бы подыскивая место, где бы она могла лучше доказать свои преимущества перед другими.

— Володь! — крикнул Борис, вызывая из комнаты Волгина. И когда тот появился соблюдая приказания Бориса, все девушки ахнули.

— Это с НЛО? — спросила пьяненькая Света, подходя и пытаясь на ощупь понять, кто же такой перед ней стоит. — Девочки, он! Красивые люди на Юпитере! Клянусь, он!

Борис, обняв Лиду за талию, отправился в другую комнату, пригласив с собой и Карину. Через десять минут девушки вышли из комнаты совершенно обнаженные, держась за руки и согнувшись, глядя перед собой, словно выискивая нечто. Перед ними, согнувшись в три погибели, двигался в трусах Борис. Они протопали чередой, исполняя ритуал сошедшего Духа Благодати, и снова удалились. Света заволновалась. Вид обнаженных подруг окончательно подорвал ее мужество, и она как-то пугливо стала посматривать на Волгина. У нее была замечательная фигура, в чем Волгин мог догадался по линиям ее бедер.

— Откуда вы взялись? — спросила она взволнованно. — Я Света. Не с неба же вы спустились?

— Сколько вам лет? — спросил Волгин первое, что пришло в голову.

— Девятнадцать. Но откуда вы взялись? Вы не прилетели на НЛО? Вы — такой удивительный. — Голос у нее был низкий, завораживающий. Из второй комнаты доносились радостные визги. Света подошла к двери, открыла ее. То, что она увидела, поразило ее. Девушки и Борис играли. Светлана заволновалась. Она прошлась по комнате, словно в танце, рука непроизвольно коснулась живота, бедер. Она посмотрела на Волгина и вдруг неожиданно нервно рассмеялась. От нее веяло такой чувственной силой, что у Волгина помутилось в голове. Перед ним была не молоденькая девушка, а взрослая женщина. «Всякое желание женщины надо исполнять, как закон, иначе жизнь приобретет характер мучения», — пришло ему вдруг в голову.

Света остановилась посреди комнаты, будто что-то забыла, как бы стараясь вспомнить о чем-то, а на самом деле ее волновала возня, доносившаяся из соседней комнаты.

— Что же вы сидите? — поинтересовалась она. — Да, а вас, кстати, как зовут?

Волгин назвался, оценивающе разглядывая ее. Она понимала его взгляды и снова прошлась по комнате. Волгин видел желание на ее лице, тем не менее она не решалась приблизиться к нему. Как не понимают мужчины тонкую душевную организацию женщин, падение и взлет ее чувств, глубину ощущений!

Через какое-то время из второй комнаты появились веселые девушки в нижнем белье, как бы демонстрируя невозможность закончить окончательно сеансы с НЛО за такой короткий отрезок времени.

Затем Борис предложил тост за планету Сатурн, под сенью которого родился каждый великий человек на земле.

Никто и не услышал робкий, но со временем все усиливающийся стук в дверь. Борис протянул руку, и на его руке повисла Лида, откинув в изящном наклоне голову и вытянув руку.

— Сила — жизнь моя! — воскликнул азартно Борис.

Но стук в дверь снова робко, но настойчиво повторился, и его услышал Борис, подошел к двери и спросил, полагая, что стучат соседи, зовя к телефону.

— Что надо?

— Открой, это я, Алла, — отвечал ему ужасно знакомый голос.

— Сейчас возьму ключ, у меня тут Володя Волгин, — буркнул он и, прицыкнув на прыснувших девушек, забегал по комнате, зашипел. — Быстро! Чтоб через минуту никого! Чтоб через минуту никого! Катастрофа!

Девушки, наспех похватав свою одежду, с трудом втискиваясь в нее, прыгая как козы, махая руками, дико озираясь. Борис дверь не открывал, но хмурился и косился со злостью на девушек. Он растворил обе половинки окна, торопя девушек. Они одна за одной попрыгали в окно, оглядываясь. Когда все выбрались на улицу, добро Борис жил на первом этаже, хозяин острым глазом окинул в последний раз комнатное пространство, и, подмигнув Волгину, распахнул перед женой дверь.

Алла, вне себя от ярости, видно было, что соседка ей все сообщила, ворвалась в комнату вихрем.

— А почему долго не открывал?

— Почему? Аллочка, милая моя, мы ведь собирались спать. Володь, объясни ей. Мы играли в шахматы. Естественно, ключ не мог найти. Ну, выпили немного. А что, нельзя? Ну, знаешь, так нельзя бросать детей, врываться, шуметь, не смеши людей. Вон, Володь, — обращался он к Волгину, как бы показывая, в какой дурацкой обстановке он живет. — Видишь, как живу я. Посмотри, как ты будешь. Какой молодец, не женился ты.

Алла рыскала по комнатам. Она нашла половую щетку на длинной палке и принялась подметать, как можно дальше засовывая щетку под диваны, кушетки и выгребая оттуда мусор. В смежной комнате на некоторое время стало тихо, как-то уж очень тихо, подозрительно тихо. Насторожился и Борис. Вскоре оттуда вылетела какая-то красная тряпка. Только присмотревшись, можно было заметить, что это было очевидное доказательство преступления — трусики! Борис побледнел и посмотрел в потолок.

— Что? — задыхалась от гнева жена. Но Борис и глазом не повел. — Что это? Я таких никогда не носила. Скотина! Что это? Что? Кобель!

— Кого ты имеешь в виду?

— Кого?! — Она со всего маху залепила ему звонкую пощечину.

— Володь, ну скажи. Что это такое? Аллочка, ты ошибаешься, я ни в жизнь, никогда! Ну, клянусь. Это твои. Клянусь, я однажды видел их у тебя! Я купил в ЦУМе, клянусь. Для тебя! На Первое мая! Нет, на День Победы!

Но Аллу, с виду безобидное существо, остановить было невозможно. Она высказала все, что думала о муже, пообещала заиметь любовника, плюнуть на него, на детей, на эту вонючую квартиру.

Борис слушал, гневался, лицо его то покрывалось краской, то бледнело. Наконец он обратил свой взор на Волгина и привлек его в свидетели:

— Володь, а вот ты вчера приходил с этой Таней, так это, может, она оставила?

Борис начал рассказывать интересную историю о том, как домой вернулся муж и застал жену с любовником и как любовник прыгнул с девятого этажа и не сломал себе ногу. Когда все успокоились и Аллочка вымела красные трусики вместе с мусором из квартиры, Борис пригласил снова жену за стол и сказал ей, обращаясь к Волгину:

— Представляешь, Володь, я веду, можно сказать, жизнь праведного ангела, сижу дома, носа не высовывая, занимаюсь мистикой, космологией, а какая-то дрянь подметная звонит моей жене и нагло врет. Кто, Аллочка? Скажи, кто звонил? Скажи, и я убью ее. Аня? Она! По лицу вижу, что она! Дрянь такая! Кикимора! Она никогда не выйдет замуж!!!

Аллочка, поражаясь точности выводов мужа, его проницательности, боясь выдать мужу виновника всех ее волнений, молчала, переводя глаза с одного предмета на столе на другой.

— Ты хоть понимаешь, Аллочка, для чего это? Я знаю, что она, я знаю для чего! Знаю! Раз вызвала — поругались, два вызвала тебя — поругались. Надоело тебе. Естественно, мне тоже надоест такая подозрительность и что потом? Вывод какой? Ты помнишь? Кто подкладывал в кастрюлю тебе бумажки? Она! Клянусь!

Борис вызвался проводить Волгина. Жидкий свет фонарей рассеивался в темноте, торопились домой одинокие прохожие. На улице Горького сразу все изменилось — свет фар от автомобилей, яркое освещение, группы гуляющей молодежи — любителей ночной жизни столицы.

— Если ты идешь и видишь свой идеал — упускать нельзя, — проговорил вполголоса рядом идущий Борис, наблюдая за лицами. — Упустишь этот миг, упустишь свою судьбу. Имей в виду, красота — это пролетевший ангел.

— Я думаю, что немного не так. Общее понятие Платона немного другое.

— Слушай, когда жил Платон? Какой век до нашей эры? А ты ведь не глупее его? Я тебе говорю! Не ссылайся на авторитеты, ибо они иногда врут. Нет ничего вечного. Вот мы — и красота — для нас.

— Борис, можно упрощать, а можно философски рассуждать. То, что понравилось, еще не есть красота, друг мой. Красота — это как момент зарождения жизни.

— Философ ты и есть философ. — Борис рассмеялся. — Но мы-то ведь любим живую красоту, а не формулу ее. Плевать мне на эту саму формулу, мне давай живую жизнь, друг ты мой.

Они расстались у метро. Волгин отправился на станцию «Филевский парк». По дороге он вспоминал чудесную девушку Светлану, как она металась между гордостью и желанием и как все же желание победило. «Желание — главный двигатель страсти на земле, а может быть, и в жизни», — подумалось ему.

По дороге домой он представлял, как сейчас примет душ, перед сном прочитает еще раз «Вступление» к своей книге «Стерегущий глаз жизни» и выключит свет. Прохладный, чистый воздух нежно проникал в легкие, и дышалось легко, свободно. Он остановился под деревом, послушать тишину. Было так приятно в этот поздний час.

Волгин, сворачивая на тропинку, заметил, что в его сторону смотрит юный тощий милиционер. Пристальный его взгляд насторожил Волгина, он заприметил две фигуры милиционеров, которые отчетливо выделялись в просвете тропинки, в начале которой горел фонарь. Он догадался: идут за ним. На всякий случай он ускорил шаг, резко свернул в сторону и спрятался за толстой елью. Некоторое время затаившись, сидел. Милиционеры, переговариваясь между собой, казалось, никуда не торопились. Когда они поравнялись с елью, за которой спрятался Волгин, он услышал, как один говорил другому:

— Так, говорят, опасный, сволочь, диссидент какой-то, втирается в доверие к большим людям. К нам перешел недавно на работу сержант Коздоба, так он говорит, что чистая шваль заграничная.

— Да ну? — спросил другой голос.

— А кто его знает, есть такие всякие стиляги, которым только дай момент, так они зараз нашу с тобой власть переделают, чтоб все по-ихнему, чтобы все на цырлах ходили, чтобы все под американскую гребенку.

— Да ну? — спросил все тот же тонкий голосок. — А куда же он исчез? Смотри, только что маячил впереди, а уже и нету? Смотри, вот же паразит такой. — Милиционеры остановились и присели, всматриваясь вокруг себя, затем быстро-быстро заторопились по тропинке. Когда их шаги затихли, Волгин задумался. Выходит, тот щуплый стерег его. Судя по всему, за ним следили. Недаром же эти слова о диссиденте, о стиляге, о том, что он довольно опасный человек. Они уже знают, в какой квартире он живет, за ним ведется слежка. Тропинка упиралась в улицу, которую надо было переходить. Редко горели фонари. Он, не выходя из тени, осмотрелся и никого не увидел. Осмелев, вышел из тени и сразу же увидел милиционеров, которые стояли с той стороны дерева и о чем-то тихо переговаривались. Они заметили его сразу и немного опешили. Он тоже никак не ожидал столкнуться с ними вот так нос к носу.

— Стой! Документы! — заорал щуплый и бегом кинулся к Волгину. Волгин попятился и бросился обратно. За щуплым побежал и второй милиционер. Его Волгин не успел рассмотреть, но тот значительно выделялся ростом, шириной плеч и судя по всему, силой. Он быстро обогнал щуплого и припустился крупной рысью. Волгин поднажал, поднажал и тот крепыш. Ощущение опасности подталкивало. Казалось, убежать от милиционеров в парке очень даже просто, стоит только скрыться в темноте, спрятаться за дерево и — все. Но не тут-то было. То, на что рассчитывал Волгин, оказалось совсем не таким уж простым. Бежавший за ним крепыш, несмотря на то, что щуплый отстал далеко позади, нагонял его. Волгин, чувствуя опасность, приналегал, хотя понимал с досадой на самого себя, что напрасно убегает, что за ним гонятся стражи порядка, милиционеры, приказ которых он обязан уважать. Возможно, он бы и убежал, если бы не корни деревьев. О них он споткнулся и упал, ушиб руку и колено, собрался было вскочить, несмотря на боль, сказать, обернувшись к милиционеру, что-нибудь шутливое, но не смог: сильный удар носком острого ботинка остановил его. От удара он полетел в кусты, росшие вдоль тропинки, и, боясь, что сейчас раздерет себе лицо, как-то извернулся и упал на землю спиной.

— Ах, подонок! — кричал милиционер, стараясь схватить его за горло. Волгин увернулся, но милиционер выхватил пистолет и поднял оружие, стараясь нанести удар по голове рукояткой. Волгин испугался, промелькнуло в голове: «Ах, как влип глупо! Как влип!» Когда милиционер поднял пистолет, он крутанулся на спине и ногой с силой ударил по руке милиционера. Удар оказался настолько сильным, что пистолет вылетел из рук стража порядка и, судя по шороху, изданному при падении, упал в кусты. Милиционер матом выругался так виртуозно, что, несмотря на свое опасное положение, Волгин отметил это. Он юркнул за дерево и притаился. К этому моменту уже подбежал щуплый, размахивая пистолетом, и крепыш пожаловался на то, что Волгин выбил у него пистолет из рук.

— Эй, ты, слышь, бандюга! Ты знаешь, что ты сделал? — заорал щуплый, передергивая затвором пистолета. — Ты отвечать будешь! Мы при исполнении.

Если сейчас вскочить и броситься бежать, щуплый, чего доброго, может и пристрелить. Волгин осторожно выглянул из-за дерева, убеждаясь, что сейчас убегать нельзя. Щуплый грязно ругаясь, светил фонарем и на изготовку держал пистолет. Стоит только зашевелиться, он тут же выстрелит. Пристрелят, как зайца, и глазом не моргнут. Вот сейчас крепыш доползет до этого дерева, до ели, под которой он спрятался, и обнаружит его. И что с ним сделают? Господи, только что размышлял о высоком, о красоте, о вечности и — на тебе! Вот сейчас его пристрелят, а где же останется тот самый вечный мир, о котором он столько размышлял.

Вот луч света уперся в ель, и Волгин понял, щуплый теперь догадывается, где спрятался Волгин. Еще минута — и его обнаружат. И Волгин достал из кармана кошелек, зажал его в руке и уверенным голосом прокричал:

— Слушайте, вы! Пистолет у меня! Если через минуту не скроетесь к чертовой матери, пристрелю обоих болванов, как куропаток! Брысь! Считаю до пяти! Начинаю счет! Раз! Два! Три! Четыре!

Крепыш, испуганно взмахнув руками, попятился. Щуплый загасил фонарь и бросился бежать. Вскоре стало тихо, лишь слышался удаляющийся топот стражей порядка.

Он выбрался на тропинку, присел и посмотрел в один конец, в другой. Как будто никого не видно. Он понимал сложность ситуации. Его, естественно, будут искать, и если не сейчас, то наверняка днем, когда все прояснится и, если даже найдут пистолет, то ему не миновать допросов, объяснений, возможно, как и в прошлый раз, угроз.

Волгин крадучись, пробрался на опушку Филевского парка, где начиналась улица, через дорогу стояли дома, и вон — тот самый дом, в котором находилась «охотничья квартира». Но если милиционеры поджидали у метро, то, вероятнее всего, что номер квартиры они знают. Волгин на цыпочках прокрался на самый край тропинки, где рос огромный раскидистый дуб; хоронясь за ним, он выглянул из-за дуба. Улица тихо смотрелась ночью. Ни фонарей, ни спешащих домой людей. Часы показывали ровно час и тридцать минут ночи.

Он некоторое время осматривался, насколько это было возможно при таком скудном освещении, затем прокрался вдоль улицы, держась в тени, торопливо перешел ее и очутился у подъезда. Нет, никто его не поджидал, и он взбежал на шестой этаж, открыл ключом дверь. Вот и все. Теперь его никто не найдет.

Квартира стала для него уже родным домом, куда он приходил с надеждой побыть в одиночестве. Одиночество, как он считал, — это состояние души, при котором чувства человека «перегоняются» в мысли, как перегоняется при определенных обстоятельствах молоко в сливки.

Из коридора одна дверь вела в гостиную, вторая — в маленькую спальню, где стояли рядом две застланных суконными армейскими одеялами кровати. При каждой из кроватей находились довольно грубой работы прикроватные тумбы желтого цвета, у стены стоял, нависая над всей комнатой, огромный платяной шкаф. Еще в коридоре Волгин сбросил ботинки и облегченно вздохнул: он в своей крепости, из которой его никто не выгонит, ибо квартира находится под личным патронажем самого маршала. Приятно пахло старым деревом и порохом. На антресолях маршал хранил большой запас охотничьей амуниции, — ружья, порох, картечь и дробь, все, что могло пригодиться на охоте.

Вдруг он услышал: к дому подъехал автомобиль, хлопнула дверца и раздались тихие, нарочито приглушенные голоса людей. Он выключил свет и подошел к окну. Так и есть. Напротив подъезда припарковался милицейский автомобиль и возле него, поглядывая на темные окна дома, стояли трое… Они о чем-то посовещались. Попался! Он думал, что дома будет в безопасности, а оказался в ловушке. Неизбежным казался арест, допросы. Теперь у них большой козырь: пистолет! Допрос с пристрастием. Волгин лихорадочно думал, что предпринять. Он разделся: если они ворвутся в квартиру, то лучше оказаться сонным и совершенно невинно развести руками и сказать: «Что вы, ребята? Какой пистолет?».

Потом решил позвонить Лене и обо всем рассказать. Если вмешается маршал, это их остановит. Как только они вышибут дверь, а сам он им не откроет, он скажет, что должен позвонить. И позвонит. Но дадут ли ему позвонить?

Он заметался по квартире и машинально включал свет в гостиной, окна которой выходили как раз в сторону подъезда, у которого расположился милицейский уазик. Милиционеры смотрели на осветившиеся окна.

Волгин набрал номер телефона и стал ждать, когда с той стороны возьмут трубку. Никто трубку не брал. Он глянул на часы — три часа тридцать минут! В три ровно Лена отключает телефон и принимает снотворное, чтобы заснуть. Он теперь не сомневался — квартира стала западней! Выход один — выбраться из квартиры и переждать время. Он ходил по квартире на цыпочках, боясь, что в каждую минуту распахнется с треском дверь и на него наставят оружие. А если при попытке вооруженного сопротивления его просто уберут! Он подошел к двери: за дверью кто-то шумно дышал. Это поднявшийся на этаж милиционер старался отдышаться. У двери дежурили! Волгин почувствовал, сердце у него заколотилось, как у загнанного зверя. Он заглянул на кухню. Балконная дверь открыта. Темно. Совсем темно. Ему в голову пришла смелая мысль, а что если бежать, используя для этой цели простыни? Те романы, над которыми он посмеивался ввиду очевидной их наивности, вдруг явью прочертили перед ним пути из западни. Так и есть, как он сразу не заметил, ведь окна комнат и кухни выходили в разные стороны. Из окна в гостиной были видны две милицейские машины, третья находилась под дубом, из нее в эту минуту выходили двое милиционеров. Двух простыней с одной кровати и двух с другой явно не хватит спуститься с шестого этажа. Волгин поставил стул и открыл дверцы антресоли и увидел веревку. Как он сразу не догадался, что каждый настоящий охотник на охоту без веревки в лес или в горы не пойдет.

Первое — надеть спортивный костюм, в нем удобнее спускаться с шестого этажа. Но, вспомнив, что придется бежать по городу в самый центр, к Лене, он надел свой неизменный черный костюм, галстук сунул в карман, прихватил паспорт, деньги, отредактированную рукопись, которую завтра необходимо занести в издательство, осторожно размотал веревку и, привязав один конец за перила балкона, бросил ее на землю. Надо торопиться. Некоторое время посидел на перилах и стал спускаться. Но это, оказывается, требовало не только больших физических усилий, но и навыков. Он ободрал руки до крови, и когда спустился на землю, ноги так дрожали, что он в первые минуты не мог стоять, пришлось прислониться к стене дома и отдышаться. Отполз от дома подальше и, прислонившись к шершавому стволу сосны, посидел. Потом привстал, прокрался к углу дома и выглянул. Никого. Прошел до другого угла: автомобили стояли на месте, милиционеры курили, переговаривались. У подъезда наизготовку стояли двое с автоматами. И тут он увидел две машины с погашенными фарами. Присмотрелся: милицейские, и в них — никого. Он близко подкрался, заглянул внутрь — никого. От автомобилей еще исходил теплый дух недавно работавших моторов. Он размышлял несколько секунд, потом взялся за дверцу — машина была открыта и ключ зажигания на месте. Что стоит повернуть ключ, водить «жигули» он умеет? Через двадцать минут будет в центре, бросит автомобиль и — у Лены. Он сел, в мгновенье завел мотор, включил скорость и рванул с места. Только колеса взвизгнули.

Он включил ближний свет. Через минуту заметил позади горящие фары — за ним гнались. Одна лишь дорога вела на Большую Филевскую, другой не было. Он нажал на педаль, выжимая последние силы из мотора. Автомашина, следовавшая за ним, повернула влево. Выходит, ехала не за ним. Он радовался и уже предвкушал победу, как на пересечении Большой Филевской и улицы Барклая увидел милицейскую автомашину и рядом с ней двух милиционеров, подававших жезлом сигнал остановиться. Он проскочил мимо, только сильно тряхнуло на перекрестке. Улица пустынно светилась редкими фонарями. В зеркало он увидел, теперь-то уж точно его преследует милицейская машина с мигалкой, а через пять минут он увидел, — за ним уже гнались четыре машины с мигалками. Если ехать по прямой, после Большой Филевской улицы начинается Шмиттовский проезд, который пересекается с улицей 1905 года. По рации милиционеры передали встречному посту о приближении «особо опасного вооруженного преступника», пусть перекроют путь. Волгин это прекрасно понимал и лихорадочно соображал, как и где повернуть, чтобы скрыться от милиции. Одна из машин, значительно опередив все остальные, медленно, но верно приближалась. То ли за рулем сидел опытный водитель, то ли автомобиль имел более мощный мотор. Он принял решение — выскочить на окончании Шмиттовского проезда на горку, затем вписаться в узкие улочки Пресненского Вала и, уйдя от погони, бросить автомашину и оттуда пешком добираться к цели. Если, конечно, ему не пересекут дорогу. Впереди мелькнул мост, где можно было попытаться оторваться. Но эта мысль проскользнула в мозгу уже потом, когда мостик остался позади, ведь дальше будет поворот на улицу 1905 года, и поворот направо, ведущий к набережной реки. Или выскочить на Пресненский Вал? Куда сворачивать? Милицейский патруль его настигал. И в последний момент Волгин принял решение свернуть на улицу 1905 года. Он слегка притормозил, как будто поворачивает направо, и это заметил патруль, и, достойно оценив маневр, тоже притормознул, но Волгин резко крутанул влево — тут было только движение в одну сторону. Он поехал вопреки правилам по встречной полосе. Милицейская автомашина, тормозя, выворачивая на трамвайных рельсах, не вписалась в поворот, ее вынесло на сквер прямо к памятнику Ленину, и тут же, чертыхаясь, сидевший за рулем опытный гаишник, крутанул еще левее руль и, срезая угол, помчался вслед за автомашиной Волгина. Далее надо было свернуть вправо. Первые трамваи только-только направлялись по своим маршрутам. Когда впереди мелькнул красным боком трамвай, Волгин рассчитал и точно вписался в просвет между двигавшимися один за другим трамваями, но преследователь не смог повторить этот маневр. Последнее, что увидел преследователь, — красные огоньки «Жигулей», на которых умчался Волгин. Милицейский автомобиль на огромной скорости врезался в трамвай, перевернулся и загорелся. Волгин, домчавшись до тупика, бросил машину и исчез между домами.

Приблизительно через час Волгин сидел на лавочке у памятника Долгорукому. Было еще слишком рано. Лена ложилась поздно и вставала поздно, иногда часов в двенадцать дня. В первую половину ночи ее мучили кошмары.

Волгин не решался отбирать у Лены утренний сон. Он отошел в сквер и расположился у фонтана. Его будут искать, но если найдут у маршала, то это хоть какая-то защита. Схоронившись на скамейке, над которой нависли кусты, он на какое-то время заснул. Проснулся оттого, что его кто-то трогал за плечо. Открыл глаза и вздрогнул. Перед ним стоял милиционер и неловко улыбался.

Волгин торопливо направился прочь. Была уже половина двенадцатого. Достал из кармана галстук, надел и вернулся на прежнее место, где забыл папку с рукописью, и отправился к Лене.

В квартире слышался лай — собакам давали корм. Привычный мир милой Лены — собаки, дедушка, домработница.

Но на этот раз у маршала в гостях находился его бывший ординарец, боевой офицер майор Безмагарычный, хронический алкоголик, ходивший в военной форме, при всех многочисленных своих орденах, при именном оружии, презрительно называвший всех, не прошедших горнило Отечественной войны, дезертирами. Для маршала визит Ивана Капитоновича был праздником души. Не перенося на дух пьющих людей, он прощал своему ординарцу все грехи. Безмагарычный боготворил своего маршала. Заслышав звонок, Безмагарычный открыл дверь и спросил:

— Вам, молодой дезертир, кого? Я вас знаю. Проходите. Лена!

Безмагарычный был небольшого роста, худощавый, одет в солдатскую гимнастерку. Майор смотрел на жизнь сквозь призму прошлого, а прошлым для него была только война. Он видел смерть в лицо много раз и хорошо разбирался в людях.

Лена сидела на постели в задумчиво-сонном состоянии, с растрепанными волосами и разглядывала купленный вчера дедушкой, находившийся возле кровати тренажер. Завидев Волгина, с улыбкой показала на тренажер:

— Здравствуй, Вова! Я с сегодняшнего дня решила называть тебя, как и твоя сестра тебя называет, — Вова. Вот, садись. Что такой пасмурный? А я вот мечтаю с помощью этого тренажера на ноги встать, вот мечтаю о тренажере. Дедушка мой тоже мечтает. Что случилось? Ты волен, как тебе заблагорассудится, поступать. Мы с тобой просто брат и сестра. Сестра и брат. Есть время, звони. Нет, не звони. Что с тобой? Скажи. Я вижу. Я видела сон, будто черное колесо катилось, а на том колесе твой след. Это что за рукопись? Говори. Что с книгой?

— Да что говорить, Лена. Вот прочитай редакторское заключение: «маловразумительные философские реминисценции», «смещены идеологические акценты», «увлечение афористическими выражениями, суть которых не отражает суть нынешней устремлений советских людей», «Слово, не подкрепленное идеологией — чушь собачья, а не советское слово». Лена, это конец. Никакой книжки не будет.

— Собаки, — прошептала Лена. — Я им покажу. Дай мне имя этого пса, который написал. Дай мне имя. Козел он безмозглый!

Она выхватила из рук Волгина листок и внимательно прочитала редакторское заключение на его книгу «Стерегущий глаз жизни». Вывод был категорический: отвергнуть! Ее синие глаза странно задрожав, побледнели, приобретая стальной цвет, в них проглядывала недвусмысленная злоба.

— Я сама читала! Я ему покажу. Козел с рогами!

— Лена, умоляю тебя, я там работаю, меня засмеют.

— Нет! Дело не в книжке, а в принципе. Как он посмел!

— Лена, есть дело поважнее.

— Нет, я ему куриные мозги повыщипаю! Что написал, ты посмотри, что написал, как посмел! Сейчас я скажу дедушке!

— Лена, я тебя умоляю, случилось одно дело неприятное, — Волгин рассказал все о приключениях ночью и умоляюще посмотрел ей в глаза. — Видишь, сейчас не до книги. Заграбастают. С этим пистолетом! Оружие, если появляется в жизни ли, в книге, на сцене ли, оно стреляет. Вот оно и выстрелит по мне, Лена.

— Я скажу дедушке.

Их позвали в столовую, где для Лены был специально приспособлен стол, чтобы она могла, не сходя с коляски, обедать. Она обо всем рассказала маршалу и попросила его позвонить начальнику отделения милиции и сделать ему выговор. Майор Безмагарычный в этот момент откупоривал «Столичную», и когда маршал импульсивно потянулся к телефону, поднял руку, как бы отвращая опасность:

— Если ты, Ларик, позвонишь этому дезертиру, я уйду, я с тобой разговаривать больше до конца своих дней не буду!

— Дедушка, дело срочное. Дедушка, ради меня, сделай ради меня, — попросила Лена, не ожидавшая возражений со стороны майора.

Безмагарычный снова поднял руку:

— Отставить! Ты, Ларя, помнишь на Люблянском направлении, когда армия этого любимчика Сталина Рокоссовского попала в окружение? Помнишь, как нас били! Я упал, ни жив ни мертв от страха! Что ты мне сказал? «Встань, товарищ Безмагарычный, надо уважать себя». Я на всю жизнь запомнил твои слова. А ты что делаешь? Ты боевой маршал! Без тебя война бы не закончилась! — Он налил рюмку водки и со смаком выпил.

— Когда после бомбежки они пошли в атаку и прорвались на наш КП, кто меня прикрыл собой, майор? Ты! — прослезился старый маршал, вытирая мокрые глаза рукавом.

— Э, нет, это было потом, а до этого ты сказал: «Уважай себя, товарищ Безмагарычный». Это важнее, потому что потом я делал то, что обязан был делать, простое дело ординарца. Так вот, Ларя, товарищ маршал, ты будешь звонить какой-то там крысе? Полковнику или подполковнику тараканьих войск? Ты, маршал, которому дорогу перешел выскочка Жуков! Которому поручил Верховный взять самый ответственный за всю войну плацдарм! Тебе в подметки не годится ни Жуков, ни Рокоссовский, ни Баграмян, ни этот, который на Днепре в штаны наложил, мелкота, который танковой армией, то есть Катуков. — Майор Безмагарычный надменно выпил еще рюмку и принялся излагать дальнейший ход войны, в которой по его выражению, главную роль играл Илларион Михайлович, и тот, кто был рядом с ним, его ординарец. — Да я плевать хотел, что пятая ударная вышла в тыл! Плевать! Накось, выкуси! Не в том дело, Ларик. Ни Александр Македонский со своими когортами, ни Юлий Цезарь со своим Помпеем — выскочкой, никто не сможет доказать, что нужно было наступать с севера, как предлагал ты. Берлин должен был брать только ты! Бескровно, без потерь. Жуков любил кровь. Ну да, не своя же кровь — водица! Леночка, твой дедушка, — это гений, верный потомок Македонского, Цезаря, правнук Суворова.

— Что ты предлагаешь, Капитоня? — спросил маршал нетерпеливо.

— Звони министру, чтобы он позвонил своему подчиненному, ты — гордость страны СССР, ты — маршал! Себя не уважаешь, то уважай звание маршала! Нет, министру не звони, звони Председателю Совета Министров Алексею Николаевичу Косыгину! Или чтоб он тебе сам позвонил. Кто он такой? Он воевал?

— Это уже перебор, — проговорила назидательно Лена. — Вы правы, дедушка у меня маршал, с ним все спешат поздороваться первыми, но как должен узнать Косыгин, что он должен позвонить дедушке?

— Когда смоленский князь противу дерзости искусством вооружась, — начал было маршал читать басню Крылова, хлопнул себя по лбу и воскликнул: — А ты, Лена, ты кто такая? Ты не можешь позвонить и сказать, что, мол, так и так, просит позвонить маршал Советского союза? Не можешь? А я могу. Я могу! Где телефонный аппарат Совета министров?

Принесли на длинном проводе телефон. Домработница Полина, сокрушенно вздохнув, глядела на дрожавшие руки майора. Но он бодро набрал номер. В телефонную трубку он представился:

— С вами говорит Герой Советского Союза ординарец великого маршала Ротмистровского майор Безмагарычный. С кем я говорю? Передайте, пусть позвонит маршалу домой. Все! Обязательно! Все!

Он положил трубку и обвел всех взглядом триумфатора.

— Ну что?

— А если не позвонит? Если не позвонит? — забеспокоился маршал.

— Ты говорил, что недавно был у Леонида Ильича Брежнева? По одному поводу. Так неужели думаешь Косыгин, старая лиса, не знает. Если он не уважает маршала, то уж своего Брежнева уважает. Позвонит.

— Дедушка, ай да Капитоня! — воскликнула Лена. — Да я ему водочки налью. Не майор, а генерал по соображению!

— Да, кругом разложение, — сказал маршал, обрадовавшись неожиданному выходу. — Брежнев мягкотелый, не может вожжи держать натянутыми. Не может. Ему только ордена! Ему только автомобили! Партию забыл!

— Ты прав, мой родненький дедушка, — поддакнула внучка. — Кругом рушится. Некому руководить, все жрут, пьют, по бабам бегают. А умных гениев зажимают. Ты почитай, что написали на рукописи Вовы, эти вонючие козлы. Это они губят, дедушка, все молодое, талантливое, его книгу не печатают десять лет. Посмотри, что они пишут!

— Лена, я прошу тебя, — попросил Волгин, приложив руку к груди.

— Нет, надо, они губят страну, за которую дедушка кровь проливал, за которую жизнь готов был отдать и Капитон Иванович Безмагарычный, а они губят. Себе особняки строят, в парикмахерскую ездят, дедушка, в Париж. Вон Галька Брежнева.

— До чего докатились, куры в магазине бельгийские, — возмутился маршал и сплюнул. — Представляешь, Капитоныч? Срам!

Телефонную трубку, как только раздался звонок, подняла Лена и тут же сунула ее дедушке со словами:

— Косыгин звонит, дедушка. Скажи ему все. По-солдатски!

Маршал с легкостью приветствовал по телефону Косыгина, сообщил, что некоторые вопросы государственной важности поднимал при встрече с Генеральным секретарем и попросил лично помочь ему открыть очень важный для патриотического воспитания молодежи музей — училище танковое, о котором он печется столько лет.

— Наверное, Алексей Николаевич, при нашей жизни мы не увидим его, — добавил он и глубоко вздохнул.

После этого маршал говорил с помощником Косыгина о случившемся с Волгиным, и было получено заверение в том, что все виновные в случившемся будут примерно наказаны. После решения по телефону этих вопросов маршал предложил тост за своего верного друга Безмагарычного. Волгин наблюдал за Леной. Она и была душой жизни в этом доме, когда решались какие-то важные дела, велись разговоры о государстве, о партии, о военных. Она живо всем интересовалась, ей нужно было все знать, во всем принимать участие.

— Дедушка, вот ты пойдешь еще к Брежневу? Хватит ему пить, скажи, что на старости стоит подумать о душе. Так вот скажи ему, что с ним хочет, мечтает поговорить молодой умный человек Волгин, как представитель той самой прослойки, на которой держится все государство. Пусть он выслушает его. Может, молодые партию спасут?

— Это мысль! — воскликнул Безмагарычный, обращаясь к маршалу.

— А что, — задумчиво произнес маршал, — пожалуй, действительно мысль интересная.

— Так вот, дедушка, тот самый случай, ведь он ему может глаза раскроет, ведь он же не полный, этот Брежнев, осел.

— Да нет, он народ любит, только ума бог государственного не дал, — отвечал маршал и почесал за ухом. — А что, товарищ Волгин, махнем в Кремль? Расскажешь все. Напряги свой талант, подумай, что говорить. Ты ведь умен. Я читал кое-что. Кто знает, может так случиться, что и пригодишься народу.

— Он, дедушка, не член партии, — ответила за Волгина Лена.

— Не так велика беда, примут. Надо что-то делать, надо, — сокрушался маршал. — Страна валится в пропасть разврата. Родина в опасности, я вижу страдания родного народа. Они вспомнят еще старого маршала.

Волгин в издательстве бывал крайне редко, приходил исключительно за рукописью, ни с кем не дружил, молча, тенью проносился по длинным коридорам в редакцию критики и литературоведения, садился за стол, а заведующий редакцией критики приносил ему очередную рукопись. И он вскоре уходил. На этот раз его ожидали. Заведующий редакцией, — молодой человек, со следами частого употребления алкоголя на лице, но при светлом уме и весьма образованный. Звали его Александром Петровичем Карелиным, он настороженно встретил его и сказал:

— Вам срочно к главному.

Волгин не торопился. Ему теперь было все равно. Рукопись завернули, и он предполагал, что при малейшем конфликте или неудовольствии начальства уйдет из издательства совсем и никогда не вернется. Но главный Сорокин на этот раз был другого мнения. Он сидел в кресле и при появлении Волгина привстал и пожал руку.

— У тебя как дела? — спросил он, усаживаясь за стол и приглашая сесть Волгина, пристально глядя на него. — Что ты молчишь? Дома как, жена как?

Волгин с искренним вниманием молчал. Главному было неловко перед этим высоким, красивым парнем, молчаливо наблюдавшем за дальнейшим ходом мысли своего начальника.

— Что молчишь? Я знаю, что твоя рукопись лежит у нас, я знаю, я интересовался. О чем она?

— Философская направленность. А что?

— Где рукопись? Почему мне не сказал? Кто редактор? — он нажал на кнопку и заглянувшей секретарше приказал, чтобы она вызвала редактора Селезнева, а когда тот прибежал, спросил у него о рукописи Волгина. Тот помялся, сказал, заикаясь, что «рукопись сырая». Главный, чего уже явно не ожидал Волгин, прямо взвился:

— Как сырая? Где редакторское заключение? Я что-то не слыхал от тебя ни единого слова. Срочно рукопись и редакторское заключение мне на стол!

Редактор злобно посмотрел в сторону Волгина, полагая, что в гневе главного виновен он, и выбежал из кабинета. Вскоре он вернулся и протянул главному рукопись и редакторское заключение. Главный редактор пробежал торопливо заключение редактора книги и поднял глаза:

— Это ты написал? — спросил язвительно он.

Тот молча кивнул.

Главный разодрал лист на четыре части и бросил на пол.

— Прежде чем писать, надо было прочитать. Западное влияние, идеологические ориентиры! Мне звонят от маршала, я проверял! Мне Иван Стаднюк сказал, что маршал Ротмистровский — самый боевой маршал. Он брал то, что не мог взять Жуков! Давай рукопись. Я сам прочитаю!

— Я не родственник маршала, — отвечал Волгин тихо.

— Не родственник, но все же имеешь к нему отношение, раз звонят. Леня, срочно пиши другое редакторское! Срочно! Сам понимаешь, Володя, у нас работа нелегкая, жмут со всех сторон. Завтра приходи. В четыре. В четыре тридцать.

На следующий день, когда Волгин появился в кабинете у главного, тот прошел навстречу, взволнованно пожал руку, проводил до стула и, присев за стол в кресло, внимательно на него посмотрел, живой интерес мелькнул в его темных глазах.

— Я тебе, Владимир, скажу откровенно и сразу, что я ничего не понял. Я вижу, что ты талантливый человек, но я поэт, не философ, не критик, я не понял рукопись, но, как поэт, я вижу, что человек ты талантливый. Непонятая гениальность. Книгу мы издавать будем. Что ты заканчивал? Вижу, человек ты образованный.

— Я заканчивал университет, кандидат филологических наук.

— Этот Селезнев еще литинститут заочно никак не может закончить, а вот уж решает судьбу. Надо было сразу ко мне. Сколько лет лежит рукопись? Хочешь на штатную работу?

— Я подумаю. А рукопись лежит три года.

Вызванный редактор принес уже новое заключение, в котором отмечал с несомненностью художественные достоинства книги Волгина «Стерегущий глаз жизни» и с такой же настойчивостью, с какой отвергал ранее, на этот раз рекомендовал ее к скорейшему изданию.

Вечером Волгин заехал к Лене поблагодарить и пожурить одновременно ее относительно звонка в издательство. Она призналась, что под впечатлением беседы с дедушкой о развале страны и всеобщей коррупции и головотяпстве, она разговаривала с главным редактором издательства повышенным тоном, высказала ему пожелание о немедленном увольнении безграмотного редактора, который даже в гениальной рукописи ничего не понял.

Волгин не знал, как благодарить Лену, сознался, однако, что в настоящее время того пронзительного интереса, который у него был раньше к изданию книги, у него нет.

— Вот что, Вова, я тебе ничего не советую. Но знай, тебе надо встретиться с Брежневым. Конечно, он старый, как и все там, но он много решает. Он — монарх. Но он добрый человек. Посмотри, какие у меня ноги, — вдруг зашептала Лена ему. — Посмотри, от них же ты умирал. Скажи?

— Правда, — отвечал Волгин, и слезы показались у него на глазах. — Все, Лена, правда, ты такая красивая была. Можно, я поцелую твои ноги, Лена?

— Можно, целуй, не бойся. Ничего не бойся. Дедушке звонил начальник отделения милиции, дико извинялся за вчерашнее. Дедушка сказал, что его уволят! Он говорил, что ты виновен в угоне милицейского автомобиля, что погиб милиционер, который гнался за тобой через всю Москву. На трамвай, кажется, наехал, расшибся и вдребезги. Я смотрю, ты такой рисковый чувак!

— Хорошо, что удрал, Лена. Догнали бы, уж прибили бы наверняка. Скажи, как они узнали, где я живу? Почему они меня ждали? Случайностей не бывает, Лена. Это Свинцов.

— Нет, Свинцов, тот самый твой соперник, дедушка узнавал, был в командировке, его нет в Москве. У него полное алиби.

— Но кто же!

— Дедушка знает, что Свинцов уехал. А то он позвонил бы Андропову, председателю КГБ. Дедушка его лично вел на место. Он ему должен.

Они помолчали, Лена спросила:

— Что такое любовь, Вова?

— Любовь, Лена, это обещание блаженства. Если хочешь, Лена, в смысле действенном, то любовь — это борьба за покорение в человеке его главного врага — эгоизма. У меня в книге есть главка: «Чувственный аспект». Вот там сказано, что признаки любви начинаются с волос. Длинные прямые волосы — признак фригидности женщины, а длинные вьющиеся волосы, даже если они завиты искусственно — это признак повышенной чувствительности женщины. Почему? Неосознанное стремление завить — это тоже желание подчеркнуть свою чувственность. Срез ноздрей — это особая тема для разговора. Но если край среза ноздрей дугой, страсть спрятана неглубоко, лежит на поверхности. Смело в бой, парень! Если рот тонкий — обреченная чувственность, то есть — утоление чувственности этой женщины — как утоление эгоизма, в данном случае преобладает эгоизм. Длинные ресницы, как вот твои, — как проявление плодотворной страсти, то есть меня люби, если я люблю.

В моем трактате о женщине сказано, что нет ничего случайного на земле, в человеке, в особенности в женщине. Почему? Потому женщина выражает доподлинную земную суть. Мужчина — вторичное звено на земле. Жизнь — это сбор плодов желаний в саду чувств. Коротко можно так сказать. Каждая черточка на лице и теле женщины — есть проявление желаний. Смотри, природа дала миру женские имена — Земля, Луна, Жизнь, Звезда. Самые высокие понятия — женские. Изучив все жесты, можно стать повелителем женщин, можно стать магом. Страстная она или фригидная. Жест — есть проявление чувства, а чувство говорит о движении души. Короткая талия — сиюминутное удовлетворение. Они страстны — как страстны бабочки-однодневки. А длинная талия — сохранение собственного достоинства, я еще, мол, не твоя, но ты — уже мой. Вот при таком раскладе в ней срабатывает закон «цветка и солнца». Ноги — это антенны, второе лицо женщины. Они есть выражение определенных чувственных желаний. Это гравитационное поле женщины, как гравитационное поле земли. Надо бояться женских ног.

— Но ни разу не погладил, теперь ты меня научил премудростям, я прошла курс чувственной любви.

— Женщина, Лена, это совершеннейшее создание на земле. Почему? То, что рождает жизнь, — красота. Жизнь рождает женщина. Выходит, что женщина на земле — это и есть красота. Вот что такое женщина. Мужики правят — это как проявление грубой силы, которая не имеет ничего общего с красотой. Мужики находятся на первой стадии своего развития. Они только начинают изучать, Лена, свой предмет интереса.

— Выходит, что ты отсталый человек, — сказала Лена, вздохнув, и тут их пригласили ужинать.

За ужином маршал ругал всех.

— Да, Брежнев — дурак, конечно, но придется и нему идти на поклон. Я ему сказал три года назад, что твой Солженицын, когда у тебя силовые рычаги? Армия тонет, генералы воруют, солдаты дезертируют, офицеры пьянствуют. Зачем, говорю, заниматься чепухой? Но нет ответа. Фурцеву отравили. Беда. Все работают на НАТО. Ум у него, как у моего кобеля хвост — куцый и прямой. Я внучке не могу купить отечественный пуловер. Все импортное.

Майор Безмагарычный насуплено молчал, опрокидывая рюмку за рюмкой, и только крякал, повторяя:

— Беда. Беда.

— Дедушка, ты пригласил бы болерунов потанцевать, — попросила Лена.

— Каких, внученька, болерунов?

— Да вот которые в балете танцуют. Вов, помнишь, ты говорил как-то очень изящно о балете? Скажи, что такое балет?

— Лена, я просто сказал, что балет — это то, как изящно можно изобразить музыку жестами рук и ног.

— Смотри, — буркнул маршал. — Ты это Брежневу скажи.

Но встреча с Брежневым откладывалась. Уже минула зима, весна, заканчивалось лето, зачастили дожди, а Волгину было велено не покидать Москву, так как со дня на день ожидалась поездка к Брежневу. Волгин перелистал свою книгу и думал о том, что сейчас бы все написал лучше, изящнее, тоньше и философски убедительнее. Он делал записи, готовясь написать вторую книгу.

Благодаря стараниям маршала он получил московскую прописку и теперь жил в Москве на законном основании. К нему порой заявлялась Маня Рогова, соседка из Бугаевки, «ночной призрак сеновала», осевшая в столице и работавшая дворником в ЖЭКе. Его новая книга имела название: «Красота и женщина». Чем больше он размышлял о женщинах, тем больше вопросов у него возникало. Вот Маня — зачем она к нему приходит и сидит?

Однажды позвонила Лена и приказала звонким голосом:

— Вова, привет, собирайся! Дедушка сказал: пора!

Он оделся в новый черный костюм австрийского производства, белую сорочку и галстук, причесался.

— Поцелуй меня, — сказала Лена, когда он появился у них.

Старый маршал уже ждал его — в новой парадной форме со всеми орденами, со звездой. Он выглядел озабоченным, помолодевшим лет на десять. Лена их перекрестила, когда они уходили. Волгин на площадке, вызывая лифт, оглянулся — Лена не закрывала дверь.

Черный длинный ЗИЛ, присланный из Кремля, стоял у подъезда. Маршал сел на переднее сиденье, а Волгин — на заднее. В салоне роскошного автомобиля приятно пахло. Молодой водитель молча сидел за баранкой и искоса глянул на маршала, как бы спрашивая разрешения тронуться. У маршала взмок под фуражкой лоб. Было еще довольно рано, десять часов сорок пять минут. В одиннадцать их могли принять. Но когда они приехали в Кремль, им сказали, что принять их могут только в четырнадцать часов тридцать минут. Объяснений никаких не дали.

В четырнадцать часов за ними снова приехал длинный черный ЗИЛ.

Их повели к Брежневу. Они прошли бюро пропусков. Потом военный человек повел через залы по длинному коридору в самые недра Кремля. Они шли по длинному коридору, вдоль нескончаемого ряда окон. Было впечатление, что на улице пасмурно, хотя светило солнце. А вот когда открыли одну из дверей, то сразу хлынул в глаза приятный белый свет, от которого он зажмурил глаза. Они вошли в приемную с высоченными потолками, в которой за столами сидело несколько женщин. Он не успел еще разглядеть их, как маршал потянул его за собой. Они минули еще какой-то коридор, подошли к другой двери, потом свернули еще раз, и перед ними растворили двери. В кабинете маршал вытянулся и отрапортовал о прибытии. Брежнев поднял глаза от стола. За длинным столом сидели двое в штатском, Волгину они показались знакомыми, видимо, он их видел на экранах телевизора или на портретах.

— Товарищ Генеральный секретарь, маршал Ротмистровский прибыл для разъяснений некоторых положений новой реформы в армии. — Маршал стоял навытяжку, его пунцовое лицо выражало высшую степень напряжения. Брежнев показал рукой, и они присели.

— Армия, — заговорил он, рот у него был словно заполнен кашей. — Важная сторона жизни партии и народа. Поэтому я, отрывая драгоценное время, слушаю. Вы говорили, между прочим, что с вами придет очень умный молодой человек, так сказать представитель молодого поколения нашего народа.

— Так точно, товарищ Генеральный секретарь! — громко отрапортовал маршал. — Я с ним и пришел.

— Ах, это он, очень хорошо. Коммунистическая партия всегда придавала большое значение воспитанию молодых, продолжателей нашего ленинского дела. С вашей запиской я ознакомился на досуге, товарищ маршал Ротмистровский, я хотел бы уделить внимание товарищу молодому поколению, нашей надежде и нашему общему делу. Армия наша реформируется по правильному пути, а ваша забота — это вклад в общее дело. Похвально.

Брежнев привстал грузно из-за стола. Он смотрел на Волгина равнодушно и удивленно от вздернутых бровей. На Генсеке был отличный, из толстой темно-синей материи, костюм, галстук, и от него веяло добродушием и негосударственными мыслями.

— Так говорите, что он для нас как философ, — обратился он к маршалу, как к своему старому знакомому. — А для меня имеется один большой философ. Это товарищ Маркс, на ленинской основе которого прочно зиждется фундамент коммунизма. На базе марксизма-ленинизма.

— Имя — это всего лишь форма, Леонид Ильич, — выпалил стремительно Волгин и растерялся, в то же время стремясь не упустить нить рассуждения.

— Содержание, молодой человек, определяет форму, — продолжил разговор Брежнев, глядя на маршала.

— Имя, Леонид Ильич, всего лишь форма, которая ничего не говорит, лишь обозначает понятие. Мы видим Луну, но это видимость формы ее. Луна — это когда мы станем ногами на нее.

— Это правильно. Но надо знать, что марксистско-ленинское учение обозначает народность, — сказал Брежнев, перебивая Волгина и опять глядя на маршала, который заерзал на стуле, полагая, что разговор не клеится. — Я понимаю вас, но надо знать все хорошее, что имеется в СССР.

— Имя, обозначение, Леонид Ильич, как первая, как низшая ступень понятия, как его изначальная форма, как обозначение материального. А вот превращение материального в духовное — это означает переход человеческого эгоизма в новое качество.

— У нас один символ — советский символ. А вот скажите мне, я вас понимаю, вы достойный человек, а что такое наша советская история, которая создавалась народом и в которой неразрывно связана Коммунистическая партия?

— Если коротко, то, Леонид Ильич, история — это старая колымага, в которую запряжен тот или иной народ.

— У нас советская история, и ее тащат ракеты, а не колымаги, товарищ молодой человек. А вот народ тогда что такое?

— Народ — это общность людей, то есть это история, на лице которой написано кровью и потом его имя — русская, немецкая, советская и т. д.

Брежнев поднял брови, как бы говоря, что, мол, я понимаю, ваши выводы — результат большого ума, но они могут быть ошибочны. Это сразу уловил маршал и заерзал на стуле, ему не нравился разговор. Брежнев говорил об одном, а Волгин совсем о другом. Но на лице Генерального секретаря было любопытство, и это маршала успокаивало. Волгин решил заговорить о любимом предмете Брежнева, о котором он знал со слов маршала.

— На нашей родине, Леонид Ильич, процветает пышным цветом ложь, все лгут, а ведь в высоком понятии, Леонид Ильич, — родина — это земля, на которой произрастает древо нашей жизни. И вашей тоже. Ложь — это бритва, которой срезают с человека самое главное для жизни — совесть. Человек без совести, согласитесь, это как земля без гравитационного поля, она рухнет в бездну. Или человек без совести — это все равно, что человек в море без рук — он далеко не уплывет. Это простая истина, Леонид Ильич, но нет простых истин, как нет простых судеб. Даже простая маленькая копейка дорого стоит, ибо без нее в магазине жизни невозможно купить хлеба на дорогу. Ваша роль очень важна.

— Важную роль в нашем государстве играет Коммунистическая партия, — проговорил Брежнев и вновь посмотрел на маршала.

— Я не отрицаю, Леонид Ильич, но важность — не особенность государства, а особенность человека, который управляет огромным государством. Коррупция разъедает государство, а коррупция — это попытка в государственном механизме снять подшипники, после чего механизм разрушится сам по себе. Ложь стала главной доминантой в управлении страной. Я понимаю, что лжецы те же проститутки, как одним, так и другим платят деньгами, одним за ложь, а другим — за тело. Их можно понять, они живут трудной жизнью: им надо запоминать свою ложь, чтобы не быть пойманным в следующей лжи. Но ложь — это когда дурно пахнет. Величавое — не может быть дурным. Наша страна величавая. И роль ваша в жизни страны огромна.

— Интересно. Игра слов, но что вы скажете о роли личности в истории? — спросил Брежнев, боком двинувшись в кресле, как бы проявляя интерес к Волгину, что очень понравилось маршалу.

— Начнем с того, Леонид Ильич, что личность и народ — это два дуэлянта, у одного из которых пистолет может дать осечку. Если пистолет дал осечку у личности, то говорят — роль народа в истории, а если у народа, то говорят — роль личности в истории.

Брежнев улыбнулся и покачал головой, подзадоривая Волгина.

— Только дурак в истории отличается от умного тем, что дурак врет, но думает, что говорит правду, а умный говорит правду и сомневается в ней. Личность дурака в истории — это все равно, что пистолет у одного среди множества безоружных. Если он даже не заряжен, каждый думает в толпе, что он всегда может убить или помиловать, но никто не догадывается, что пистолет может быть просто не заряжен.

— А что же тогда такое государство, товарищ молодой человек? Это очень интересно.

— Всякое дело, Леонид Ильич, интересно уж тем, что не имеет конца, ибо оно постоянно требует работы для совершенства.

— Это правильно, товарищ молодой человек, вы говорите, — сказал Брежнев. — Но правда народа — это правда партии.

— Правда, Леонид Ильич, то, что я могу не сказать правду. В том самая главная ошибка истории. Человек не может приобрести силу над материей большую, чем в нем ее сокрыто.

— А огромная многомиллионная партия? Это надо знать. Огромное наше государство — это большая влиятельная сила в мире.

— Леонид Ильич, государство — способ выживания народа. А партия — это, простите, такая коллективная игра, которая обозначает, как руководить людьми. Вы ни разу не говорили, что партия раскрывает тайну жизни. Тайну жизни раскрывает художник.

— Партия — это воля народа. Дайте определение воли народа.

— Воля — это способ человека проявить свою силу для достижения цели. Воля создает вечность. Высшей волей, как и высшим разумом, наделен гений.

— Вот и правильно, товарищ. Как ваше имя?

— Волгин, Владимир Александрович, — отвечал Волгин.

— Так что такое вечность, Волгин Владимир Александрович. Вечность — это Ленин, Маркс.

— Вечность? Вечностью называется место, где встречаются с людьми после смерти.

— Где же мы с вами встретимся? — рассмеялся Брежнев и посмотрел на старого маршала. — Умный человек. Надо послом определить его в какую-нибудь развитую страну. Я читал, вы окончили университет, работали, книгу издали. Конечно, конечно, каждый ищет у нас место. И находит, товарищ молодой человек. Но ленинский тип коммуниста — это главное. Что-то я не припоминаю, чтобы было написано, что вы — член Коммунистической партии.

— Я не член КПСС.

— А напрасно, товарищ уважаемый Владимир Александрович Волгин. Ум у вас острый, ленинского типа, и быть там вам надо, уважаемый товарищ Волгин. Напишите мне записку: «Об исправлении некоторых негативных явлений в жизни советского народа в свете исторических решений партии». И по пунктам. Я прочитаю с ленинских позиций. А товарищ маршал мне принесет, он тоже думает об исправлении некоторых негативных явлений в армии. У меня сейчас важное совещание, уважаемые товарищи. Всего вам хорошего, дорогие товарищи.

Волгин занервничал, потому что сказал не все. И он подошел к Брежневу и выговорил твердым голосом:

— Леонид Ильич, — обскурантизм — самый главный бич, он сродни лжи. Это две гидры одной змеи, имя которой — коррупция.

Генеральный секретарь, не поднимая глаз, выслушал, но только поднял глаза и внимательно посмотрел на его лицо. Маршал козырнул и направился прочь, за ним — Волгин. Прикрыв дверь, они остановились в коридоре. Здесь было светло, чисто, сухо. За одним из столов он увидел Валерию Чередойло. Он глазам своим не поверил. Она сдержанно кивнула. Он подошел и протянул руку. Она обрадовалась. Он не мог признать ее внутренне, хотя внешне признал, и глаза оценили ее внешность, издали напоминавшую прежнюю Чередойло. Все так же были уложены ее красивые волосы.

— Пороки красивой женщины скрыты, как кратеры на луне, чем ярче свет луны — тем лучше мы видим красоту женщины. Не отсюда ли их взаимозависимость, — сказал Борис Волгину, когда тот возвратился домой и от нечего делать позвонил приятелю. — Ты не можешь себе представить, Володь, что творится. Не можешь. Давай встретимся, я тебе все расскажу. Не терпит отлагательств наша встреча. Я жду тебя ровно в семь тридцать перед Большим театром, у фонтана.

Через тридцать пять минут Волгин уже был у фонтана, некоторое время посидел на скамейке, глядя на прохожих. Вскоре подошел запыхавшийся, как всегда, Борис. Волосы его торчали во все стороны, губы шевелились он на ходу сам с собой разговаривал.

— Володь, я не могу ничего понять. Ничего. Такое раз в сто лет бывает. Это просто кошмар. Представляешь, мы расходимся?

— Что случилось?

— Послушай меня с самого начала. — Он поправил галстук, затем дернул его и стащил с шеи. — Я часто прихожу домой с работы уставший. Аллочки нет. Она с детьми у матери, а я усталый, родители на даче или в гостях, сеструха у своего кобеля, как всегда, я ложусь некоторое время поспать. Сплю. Неделю назад вернулся домой. Послушай, Володь, дома расскажу, пошли ко мне. Будь человеком, спаси. — Голос его дрожал. — Ты не поверишь ни одному моему слову. Ни одному. Пошли, Володь.

Волгин молча поднялся. Борис по дороге то и дело возвращался к своей боли, охая и ахая, что придется бросать таких маленьких, таких замечательных детей. Дома у него никого не было.

— Только не задавай мне вопросов, потому что я не боюсь разводов, но я хочу быть честным перед собой. Володь, я помню, ты сказал однажды, цитирую: женщина — это хорошо укрепленная крепость, которую надо брать штурмом. Но в данном случае, имей в виду, совсем не так. — Они присели в кресла, и Борис поставил перед ним вазочку с печеньем. — Понимаешь, я не знаю, что тебе сказать. Помнишь, НЛО, носителей небесной благодати с теми красивыми девушками из архитектурного? Вот что-то такое. Послушай, вопросов не задавай, скоро все узнаешь сам. — Борис включил музыку, и они просидели при полном молчании, слушая музыку. Потом он поставил другую кассету, и снова они при полном молчании слушали музыку. На этот раз классическую. Потом он со значительным выражением на лице поставил третью кассету и попросил прилечь на диван-кровать, не задавать вопросов, а сам быстро разделся и прилег на диванчике в дальней комнате. Волгин также, по просьбе Бориса, быстро разделся и прилег, укрывшись валявшимся здесь пледом. Как только музыка смолкла и был выключен свет, скрипнула дверь, и в комнату кто-то вошел. Тихо, осторожно, на цыпочках. В окна с улицы проникал от светивших там фонарей свет. В комнате, в общем, если присмотреться, можно было все увидеть. И тут Волгин увидел: появилась фигура, закутанная в черное одеяло, и обомлел от страха. Черный призрак коммунальной квартиры остановился, сбросив с себя покрывавшее его одеяло, и перед ним возникла женщина с совершенными классическими формами: Венера! Он отчетливо увидел, как отсвечивало под мягким светом, проникающим из окна, ее широкобедрое тело, словно выточенное из слоновой кости, как вздымалась большая высокая грудь. Она переступила через спавшее с нее покрывало, отворила неслышно дверь в комнату, в которой находился Борис. Было тихо, только сквозь окна проникал в квартиру городской шум. В той комнате послышался явный шорох, еле-еле слышный характерный вскрик. Волгин же, прислушиваясь, приподнялся на диване. Ему казалось, он слышал там сдержанный шепоток, хотел было пройти во вторую комнату и посмотреть, что там происходит, но, помня уговор молчать и ни во что не вмешиваться, лишь прислушивался. Так прошел час. Волгин забеспокоился, шепотом позвал Бориса, ответа не последовало. Он позвал громче. Молчание. Он опустил голову на подушку и решил ждать. Чтобы удостовериться, что призрак не исчез из комнаты Бориса, поглядывал на сброшенное черное покрывало. Его потянуло в сон. Надоело вот так лежать в ожидании. Он прикрыл глаза, настораживая слух, решая, что при малейшем скрипе двери, тут же проснется и все увидит. Он задремал, и вдруг, словно в продолжение сна, почувствовал легкое прикосновение теплой и нежной руки к своему животу. Рука скользнула ниже, и вопреки воле им овладело желание. Он открыл глаза и замер — рядом лежала обнаженная женщина. Ее глаза блестели в темноте, призывно смотрели ему в лицо, руки ее мягкими кошачьими движениями снимали с него одежду. Вскоре призрак скользнул с постели и, подхватив сброшенное на пол черное покрывало, попятился к двери. На цыпочках, тихо и таинственно.

— Аня, чтоб ноги твоей, стерва, больше здесь не было! — прогремел голос Бориса, и призрак моментально исчез. Борис включил свет и принялся рассказывать. Он ничего не может поделать с Аней, соседкой, водительницей троллейбуса, от которой сбежал муж, которую бросил академик-любовник и которая появляется у него теперь под видом призрака. — Володь, я не могу. Я понимаю, нельзя. Я сделал вид, что не знаю, что она приходит. Я никогда не запираю дверь. Сижу вечером, слушаю музыку, прилег, слышу: кто-то скребется ко мне. Я не в силах предотвратить этот разврат. И ты не смог остановить это. Ну, объясни ты этой дуре Аллочке, она тебя уважает. У меня же двое детей. Я в самом начале делал вид, что не догадываюсь, что она приходит. Нас застукала Аллочка. Кто-то из соседей донес. Та примчалась, когда призрак выходил от меня. Скандал! Я честно сказал: ничего не знаю, я спал. Но не тут-то было. Недаром ты говорил, что любовь — это, как яйцо, создано, чтобы его разбить. Так и есть. Поговори с Аллочкой, вдруг поможет.

— Хорошо, — согласился Волгин, натягивая штаны и качая удивленно головой. — Воистину призрак. Тело у нее, как у Афродиты, возродившейся из пены морской. А ты раньше ее ругал.

— Раньше, когда она с академиком спала, сейчас, когда, приходит, не ругаю. Но хватит! Надо совесть знать. И потом есть закон: не спи с женщиной там, где живешь, и не живи там, где спишь! Это железно.

Часов в двенадцать ночи Волгин направился к метро. Он шел и думал, что они с Борисом Горянским столько знают друг друга, а им и поговорить, кроме как о женщинах, больше не о чем. А о чем же он может поговорить с Чередойло? Пожал плечами и рассмеялся, приятные воспоминания важны не разговорами, а встречами. Спутники жизни могут не говорить, достаточно того, что ты их просто узнаешь.

Он вышел на своей станции.

По дороге он думал о том, как напишет Брежневу о коррупции в вузах и в армии, в чем ему поможет маршал. Как раскроет Брежневу глаза на истинное положение дел в Советском Союзе. Итак, перед ним стояли три задачи на ближайшее время: закончить книгу афоризмов о женщине и красоте, по типу «опытов Монтеня», написать Брежневу и закончить большую работу о «Цветке и солнце, о лепестке и луче». Не успел он открыть дверь, как услышал телефонный звонок: звонила Чередойло. Она расспросила его обо всем, о личной жизни прежде всего. Он сказал, что она чудесно выглядит, хорошо, что обменялись при встрече телефонами, и спросил, кем работает, на что она ответила, что работает редактором в издательстве «Советский писатель», а в Кремль приходила за рукописью одного помощника Брежнева. Только он положил трубку, позвонил неунывающий Борис, приглашая завтра на вечер в педагогический институт. Они условились о встрече. Потом позвонила Лена, которой он собирался и сам позвонить.

— Пожалуйста, не выходи на улицу, — попросила она. — Ты дома? Как дела? Ты доволен разговором? Отвечай односложно. Не называй имен. Да — нет?

Он после разговора долго не спал, стоял на балконе, размышляя. Лена позвонила еще раз, что она любила делать, и спросила его: что такое музыка?

— Музыка — это любовница, с которой после сварливой жены приятно пообщаться, — отвечал Волгин, прочитав в записной книжке собственную запись.

— Спокойной ночи, мой милый мальчишка, — ответила она и положила трубку.

На следующий день Волгин к обеду заехал к ней и просидел до вечера, а вечером отправился к Борису Горянскому. Тот расхаживал по комнатам в крайнем возмущении. Глядя на его лицо, Волгину пришла в голову мысль: «Человек всегда уверен, что все хорошее — дело его собственных рук, а все плохое — дело рук его врагов».

— Ты видишь, какой я теперь растрепанный? — горячился Борис. — Я пытался ей объяснить. Не понимает. Она говорит, что тоже заведет себе любовника и будет веселиться. Ну, с ума сошла! Дура! Да я ей голову проломлю!

— Твой гнев справедлив, а справедливость всегда прекрасна — для друзей и всегда безобразна для врагов, — отвечал Волгин и тут же достал записную книжку и записал. Борис поднял на него глаза, задумываясь над сказанным. — Но имей в виду, что справедливость без силы — все равно что прекрасное тело без крови — она мертва.

— Выходит, я должен применить силу?

— Но ты же сам говорил, что уступчивые в сезон любви — упрямые в сезон житейских невзгод? Это твои буквально слова, Борис.

— Слова одно, а жизнь — другое дело. Надо жить — о детях подумать, которых я люблю больше, чем ее. Я о ней не думаю, о детях думаю. Ладно, пошли на вечер, в общежитие, там будет весь наш «Золотой легион».

Когда они шли по улице Горького сквозь толпу спешащих с работы людей, Борис спросил:

— О чем думают эти толпы людей? Неужели ты думаешь, что они, эти здоровые парни, думают о победе социализма над капитализмом? Плевать они хотели на победу! Большинство из них думает о другом. Клянусь!

— О женщинах. Вон смотри, двое ребят идут и говорят. О чем? О женщинах. Женщина дана миру, чтобы спасти мужчин.

— Ты прав! Забудем о житейских неурядицах, поговорим о прекрасном, Володь. Я тебе честно говорю. Мы люди великодушные.

— Да, великодушие — это проявление высокого ума, — поддакнул Волгин. — Это точно. Поэтому давай будем великодушны. Я вот думал над тем, что жизнь как птица, летит, и не остановишь. Ты помнишь, ты говорил, что тебе стоит коснуться женщины пальцем, и ты сможешь определить ее характер. Ты говорил, что: «Бойся пугливых и податливых — они потом страшнее тигра, змеи?» Наука, брат, в том и наука, чтобы ее не только запоминать, но и применять в жизни. Это справедливо. Энергия любви адекватна энергии ненависти; в любви действует закон сохранения энергии.

— Ладно, все эти рассуждения — все это коту под хвост, когда сталкиваешься с простым вопросом: уйдет или не уйдет? Цитирую: «Ненавидят все одинаково, а любят — каждый по-своему».

Настроения не было сегодня у Бориса Горянского, просто возвращаться домой не хотелось, и они все же появились в общежитии педагогического института на улице Усачева. Пройти в общежитие для Бориса не составляло труда, и они вскоре очутились на третьем этаже в вестибюле, среди голых стен, где играла музыка, крутили магнитофон, легкая джазовая музыка сменялась отчаянным роком. Две или три девушки стояли на площадке, не проявляя явного интереса к танцам.

— Подожди, время пройдет, много будет девочек, — успокаивал Борис, и они приостановились у перил лестничной площадки и стали наблюдать. Не прошло и получаса, как появилось еще человек пятнадцать и начались танцы.

— Смотри, смотри, кто это? — кивнул Борис. У перил стояла строгая серьезная женщина. Приглядевшись, они узнали Татьяну Козобкину.

Они подошли к ней. Она их узнала сразу и сообщила, что поступила в аспирантуру, закончила ее и теперь вот дежурит в педагогическом институте, где и работает. Борис так и завертелся вокруг нее, показывая, как он несказанно рад. Он ухаживал за нею, в полном смысле этого слова, просил отдать любое приказание, и он исполнит его тут же. Она довольно улыбалась. На глазах Козобкина как-то помолодела, глаза у нее загорелись прежним радостным блеском. В разговоре она то и дело дотрагивалась до Бориса. Рассказала, что когда у профессора Дрожайшего умерла жена, он год оплакивал смерть супруги, затем предложил Козобкиной выйти за него замуж, на что она согласилась. Теперь профессор болеет.

— На сколько он старше тебя, Таня? — поинтересовался Борис.

— Какая разница.

— Ему сейчас около восьмидесяти лет, — сказал Волгин и пожал плечами. — Тебе-то, Боря, зачем знать, сколько ему лет, главное, чтобы она знала.

Козобкина пригласила их в дежурную комнату, где у нее имелось вино, а в холодильнике — колбаса и сыр. Она шагала впереди них — в хорошо сшитой черной длинной юбке, белой строгой кофте с длинными рукавами и глухим воротником. Волосы ее были уложены на голове в парикмахерской в большой шиньон, а лицо напудрено и покрылось пятнами. Она волновалась.

Комнатка была небольшая, но уютная — диван, длинные шторы, закрывающие окно, столик посреди и стулья. Чисто, тихо, тепло.

— Ой, мальчики вы мои, как я рада, что увидела вас, — говорила она с плохо скрытым восторгом. — Я так соскучилась по прежней студенческой жизни, когда никаких забот. Сейчас только и гляди, что-то случится. Тут один есть парень. Урод. Так вот он все время организует групповой секс. Бизнес у него такой. Хорош, да?

— Ничего, — сказал Борис, глядя внимательно на нее. — Мы тут случайно. Гуляем.

— Так вот, мои мальчики, столько лет не виделись, как я рада, что вы пришли сюда. Такое захолустье. Прямо ужас. А ты, Володь, так и не женился? Из-за Самсоновой?

— Да. Возможно.

— Красивая она была женщина, я только сейчас поняла.

— Володя понимает толк в женщинах, — сказал Борис Горянский, прохаживаясь по комнате. — Давай сходим и купим винца?

— У меня все есть, — произнесла спокойно Козобкина и раскрыла холодильник.

Она вытащила оттуда бутылку болгарского коньяка, хлеба, сыру, колбасы.

— Мальчики, сейчас пир будет горой, не смейтесь надо мной, раньше я в рот не брала спиртного, а теперь беру.

— Не бери в голову, бери ниже, — засмеялся Борис своей пошлой шутке.

— Ты все шутишь, — сказала она, глядя на него несколько лукаво. — А вот я в тебя была влюблена, между прочим. Все шутишь, красивый, по-прежнему молодой. Володя молчаливый, как и раньше. Нет, мальчики, давайте примем, чтоб весело было нам. Я так соскучилась по всему прошлому, просто ужас. Никакого счастья в жизни. Абсолютно. Но время прошло. Предлагаю тост за наших принцев и принцесс, за нашу мечту.

Они выпили, и разговор стал катиться вольно и свободно, и она им рассказала заплетающимся языком о своей грустной жизни. Борис решил ее подбодрить.

— Встреча с тобой, Таня, считай, что встреча с нашей молодостью, — проговорил торжественно он.

— Все прежнее во мне живет, как сегодня, — отвечала она.

— Мы не меняемся, мы прежние, а то, что изменились немного, так то не мы изменились, а мир вокруг нас изменился, он меняется, а человек не меняется, как всегда было, — сказал Волгин и предложил за это тост.

Борис подвинул стул свой к Козобкиной и гладил ее по руке ласково заглядывая в глава. Она принялась рассказывать об одном студенте, который каждый раз пытается организовать групповой секс, приглашает девочек и мальчиков и берет с них, подлец, деньги.

— А как он это делает? — спросил язвительно Борис. — Это же возмутительно заниматься сексом в общежитии.

— В соседней аптеке работает одна красивая здоровая телка, такая, что любит выпить, так вот он ее приглашает. Она раздевается догола, демонстрирует движениями страсть, стриптиз называется.

— Надо же! — притворно воскликнул Борис.

— Не смейся. Мальчики, не грустите, давайте еще выпьем? Так вот, на чем я остановилась? Приглашает. Девица красивая, ляжки — во, бедра — во, сиси — во, маленькое лицо и длинные волосы. Она раздевается и ходит по комнате голая. Кто желает, может этому Трепкину дать десять рублей, он его пропустит в комнату. Мне доложили. Это шокирует молоденьких провинциалок, которые приехали учиться, а не видеть сцены гнусных любовных актов.

— Надо бы посмотреть, — покачал головой Борис. — Это интересно. А?

— Мальчики, не хамить, — засмеялась Козобкина.

Волгин засмеялся и вышел в коридор. Он поднялся на этаж, где продолжались танцы. Толпа студентов теснилась на площадке, слышался смех. Он остановился у перил, грустно взирая на студентов. Мерно лилась музыка, и так же мерно качались в толпе танцующие. Он не чувствовал себя старше студентов, влекло то же желание двигаться в танце, смотреть на лица, желать того же, мечтать о том же, о чем мечтают они. Но когда его пригласила на танец молоденькая, с косичками студентка, он отказался, сославшись на занятость. «А ведь, может быть, это новая какая-нибудь Надюлька, приехавшая своими косичками покорять столицу», — подумалось ему, и он прошелся по коридору, спустился на второй этаж.

В торце коридора он увидел: мелькнула обнаженная девушка. «Стало быть, там в самом разгаре любовный факультатив», — подумалось ему, и он направился туда. В одну из комнат дверь была отворена. Горел свет, и трое ребят стояли у стола, что-то обсуждали. Он остановился, глядя на них. Парень в черном костюме и в бабочке, в котором Волгин определил именно того самого «урода», посмотрел на него и отвел взгляд. Один из ребят был только в трусах. Ребятам — лет по двадцать. Волгин шагнул к соседней двери и потянул ручку на себя. Дверь оказалась незапертой. Посреди комнаты стояла молодая женщина и прямо смотрела на дверь. Черные ее волосы спускались на белое полноватое тело. Он даже вздрогнул. Что-то ему в этом сочетании белизны и черноты показалось знакомым, и он подумал о Самсоновой. Но эта мысль улетела в мгновенье. Девушка молчала. Молчал и Волгин. Ни единый мускул не дрогнул на ее лице.

Волгин и Горянский еще посидели немного с Козобкиной, поговорили. Затем отправились домой.

— Что такой грустный? — спросил Волгин, когда они стояли у метро, прощаясь.

— Ты прав, все не то. Аллочка мне жизнь испортила, вот и грусть. Послушай, ты однажды хорошо сказал: «Грусть — это порок сердца, а радость — продукт трезвого ума». Честное слово! Эта Козобкина мне надоела за пять минут! К черту!

— Знаешь, Боря, сегодня ты вел себя с Козобкиной очень пошленько. Противно.

— Не я ее, она меня взяла. Скок на колени, мол, вспомним прошлое, поверь, самому противно сейчас. Слава богу, я ее больше никогда не увижу.

Они условились завтра встретиться, чтобы сходить на вечер отдыха в Институт народного хозяйства имени Плеханова, отвлечься.

У входа в институт стоял патруль. В фойе гремела музыка; толпились студенты; проходы и лестничные площадки заполнены молодежью. Молоденькие девушки в коротких платьях, в джинсах, вели себя несколько развязно, но очень современно и свободно. Волгин не отказывался от предложений Бориса ходить на такие вечера: ему нравилось находиться среди шумной толпы, вдыхать плывущий аромат духов. Как правило, в холле проходили танцевальные студенческие мероприятия. Борис, раскачиваясь в такт музыке, пританцовывая, поднимался по лестнице в холл, покачивая плечами и скользя глазами по лицам. Выстроившись вдоль стен кругообразного небольшого зала, стояли группками девушки. Представители «Золотого легиона» уже были здесь, тоже изучали девушек. Вон над толпой плыла голова красавца Ленского, мелькнуло несколько суровое возмужавшее усатое лицо Мих-Миха. Как только загремела джазовая музыка и воздух заколебался от раскатистых ударов ударника, Борис пригласил первую попавшуюся невысокую, подвижную девушку, и они стали размахивать руками — туда-сюда, туда-сюда не глядя друг на друга.

И тут Волгин увидел Николая Дюнзе. Не его, а его пронзительные глаза. Он стоял возле колонны и наблюдал за Борисом. Было в его взгляде нечто жутковатое, как нож в сердце.

Волгин думал, как скорее предупредить Бориса об опасности. Неожиданно девушка, возле которой Борис исполнял в кругу танец, остановилась, у нее закружилась голова. Борис проводил ее к стульям и вернулся к Волгину.

— Смотри, тут Дюнзе, он тебя ищет, — проговорил взволнованно Волгин. Лицо Бориса побледнело, но он ничего не сказал. И на самом деле Дюнзе находился невдалеке, и он заметил его. Борис и Волгин бросились по коридору, ведущему из холла в вестибюль, но тут Дюнзе их догнал. Он бросил руку в карман, мгновенно вырвал оттуда финку и, держа ее за спиной, стал медленно приближаться к остановившемуся Борису, который все понял и ждал. Волгин понял, что драка неизбежна и боялся кровавой развязки. Дюнзе произносил проклятия шипящим шепотом; онемевшее его лицо было дико, глаза сверкали. Он подходил к Борису медленно, держа финку за спиной, в немом оцепенении. И вдруг он, точно пружина, кинулся вперед, и тут же получил от Бориса сильный удар ногой в живот. Дюнзе медленно присел, поднялся, затем снова присел, прислонившись к стене, слезы текли по его щекам.

Борис, ни слова не говоря, направился прочь из института. Волгин за ним.

— Понимаешь, Володь, я мог бы его убить одним ударом. Ты правильно сказал: «Жизнь — это собирание плодов под именем “желания” в саду чувств». Твои слова. А у него одно желание — убить меня. Столько лет прошло, а он все еще меня ненавидит. Столько девушек красивых сегодня было. Видал?

— Не знаю, — сказал равнодушно Волгин. — Не заметил.

Волгин возвратился домой рано, согрел себе чаю и сидел у раскрытого окна. Надо работать, начинать новую книгу, хватит ходить на эти дурацкие вечера.

Он только прилег на постели, и зазвонил телефон. Звонила Чередойло, предложив встретиться на следующий день. Он согласился.

Они встретились в шесть часов вечера, и он пригласил ее в Дом журналистов. Она расспрашивала о его работе, производя впечатление серьезной взрослой думающей молодой женщиной, у которой все впереди.

За соседним столиком он увидел писателя Юрия Казакова, своего кумира прежних лет. Тот, одетый в серый толстый твидовый пиджак, сильно облысевший, но все с таким же одухотворенным лицом, немного заикаясь, о чем-то говорил своему собеседнику. Волгин хотел было, чтобы Казаков обратил на него внимание, но заметил, что тот много выпил.

— Ты замуж вышла? — спросил Волгин Валерию.

— Знаешь, Владимир, подлец оказался подлецом. Обещал, когда родится дочь, что поженимся, но потом что-то у него там дома стряслось, мать умерла, отец парализован и — все. Воспитываю дочь одна. Квартира маленькая, но есть. Маму пригласила, сидит с дочерью. Десять лет. А у тебя кто?

— Никого. Защитился — десять лет. Издал книгу — десять лет. Это я так отмечаю этапы своего «большого пути».

— Не встретил женщину? Ты ведь такой красивый был. Да и сейчас. Говорили, у тебя был роман с доцентом одной. Не помню фамилию. Она виновата?

— Скорее всего, — отвечал он с грустью.

— Она старше тебя?

— Да.

— В любви нет благодарности, — проговорила грустно Чередойло.

— Она погибла. — Он внимательно посмотрел на нее. Ее лицо уже покрылось мелкими морщинками, но красный густой цвет кофты скрадывал ее возраст.

И ветерок из милого предела.

Напутственный ловлю, — прочитал он вслух.

— Твои? — поинтересовалась она.

— Нет, Петрарка. Весь наш милый предел — общага, — рассмеялся он, принимаясь за очередную чашку чая.

— О чем у тебя книга?

— Книга — о женщине, о красоте, ведь, что ни говори, а красота рождает мир и предотвращает преступление. Вот ты интересная женщина! Я удивляюсь, столько лет прошло, а ты не изменилась, а? Молодец!

— У тебя книга об этом? — спросила она. — Ты правду говоришь? — она умоляюще глядела ему в глаза.

— Не об этом, но, в общем, мысль эта там имеется.

— Скажи, вон тот человечек, который позади нас сидит, тебе незнаком? — спросила она шепотом. — Он, кажется, у нас жил в общежитии? Посмотри. Он? Такой, с лицом автобуса.

Волгин оглянулся. Прямо за его спиной, за столиком, боком к нему сидел Мизинчик. Никакого сомнения не было. Мизинчик ел мясной салат, он поднял глаза и увидел Волгина.

Через минуту, оглянувшись, Волгин не увидел Мизинчика. Того и след простыл.

— Ты его не любишь? — спросила она.

— Стукач, — проговорил со злобой Волгин.

— Я сижу за рукописями, никого не вижу, приходи, что-нибудь издадим твое. Чем смогу помогу. Ты мне, если уж откровенно, всегда нравился.

От нее исходил нежный запах французских духов, чувственные губы накрашены яркой помадой, притягивали мужской взгляд. По движению губ можно определить желания женщины, и он понимал ее, возможно, лучше, чем она сама себя.

— Мне всегда казалось, что ты занята другими, чуралась знакомств в общаге, как, впрочем, и я. Мы понимали друг друга. Вот ты очень нравилась одному доценту.

— Не с которым ли ты часто приходил в столовку нашу?

— Именно. Он был в восторге от тебя. Я тебя с ним познакомлю. Но смотри, такой ловелас. Не зевай. Борис его зовут. Жена от него уходит.

Они отправились домой часов в одиннадцать вечера. Чередойло снова вернулась в разговоре к отцу своего ребенка. Он же ее любил, почему же, когда она забеременела, неожиданно таким злым оказался, что она сразу порвала с ним навсегда.

— Знаешь, я собираю всякие наблюдения, Валерия, так вот знай, что любящие сердца доказывают одно — кто из двух нежнее, а нелюбящие — кто из двух злее.

Чередойло села на свою ветку в метро, а он некоторое время стоял на платформе и смотрел ей вслед. И словно дверь закрылась за молодостью, за годами, десятилетиями. Не хотелось ни уходить от них, ни идти за ними.

Волгин знал, дома его ждут звонки и прежде всего, конечно, от Лены. Ее голос в телефонной трубке стал такой же неотъемлемой частью его жизни, как лицо в зеркале, когда по утрам брился. Когда он вышел на станции метро, дул сильный ветер.

Мимо проносились автомобили, и по всему ощущалось, вот-вот пойдет дождь. Он сунул руки в карманы и заторопился. Он хотел идти по тропинке, но было так темно, хоть глаз выколи, что он направился по асфальтированной дороге. Выйдет на улицу, и там до дома — рукой подать. Он, отвернув лицо от ветра, вспоминал встречу с Чередойло, ее мягкий, хорошо поставленный голос.

Быстро преодолев оставшееся до дома расстояние, он не стал вызывать лифт, а взбежал на шестой этаж единым махом, чтобы согреться. Надвигалась осень, летнее тепло кончилось. Он затворил открытый балкон и, приняв душ, лег в постель.

Задребезжал телефон. Лена. Ее приятный милый голос беспокойно звучал в трубке. Они поговорили. Он рассказал о встрече с Чередойло, о том, что она осталась одна с ребенком. Лена попросила прийти завтра, чтобы поговорить с дедушкой относительно служебной записки Брежневу. Еще попросила его не выходить ночью на улицу.

— Что я там буду делать? — удивился он, попрощался и положил трубку, поражаясь странной ее просьбе. Затем взял с тумбочки книгу и принялся читать. Зазвонил снова телефон. Он поднял трубку; никто не ответил. Когда раздался снова телефонный звонок, Волгин вздрогнул и поднял трубку. Звонила Маня Рогова. Она рассказала, что нашла хорошую работу в центре в одном ЖЭКе, и теперь у нее имеется комната, и попросила у него немного денег до получки.

Он вдруг испытал страстное желание увидать свою мать, свою Бугаевку. С этими мыслями он стал засыпать. И тут услышал звонок. Он схватил спросонья телефонную трубку. Там послышался длинный гудок. Он чертыхнулся и бросил трубку обратно. Но звонок не прекращался, оказывается звонили в дверь. Волгин, чертыхаясь, подошел к двери и постоял некоторое время, но звонок все звонил. Кому он понадобился среди ночи?

— Кто?

— Телеграмма вам. Срочно.

Волгин быстро накинул халат. Сердце у него громко стучало. Он понял одно: так поздно не будут тревожить понапрасну — недаром же у него в последнее время ныло сердце, и он вспоминал мать. Неужели случилось несчастье? Надя бы позвонила. Он включил свет и отворил дверь, все еще привыкая к свету. Почтальон был в плаще, под капюшоном лица не было видно. Волгин ступил за порог, протягивая руку к телеграмме, и в тот самый момент мужчина изогнулся и словно превратился в сноп искр, брызнувших в глаза Волгину. Голову словно обожгло, и теряя равновесие, он шагнул вперед, выходя из двери, в тот же самый момент его опять ударили, и он, инстинктивно защищаясь, протянул руку и ухватился за отрезок трубы, которым его били. Мужчина сильно дернул, вырвал, но потянул его за собой до лестницы. Сообразив, что возню услышат соседи, убийца побежал вниз по лестнице.

— Лена, Лена, Лена… Что это? Что это?

Он больше ничего не мог выговорить и, теряя сознание, подумал о смерти.

Только рано утром сосед, торопившийся на работу, увидел отворенную дверь и человека с проломленной головой, истекавшего кровью. Волгин был в без сознания, почерневшие губы плотно сжаты. Сосед вызвал «скорую» и позвонил в милицию. Наряд прибыл в тот момент, когда «скорая» увозила Волгина. На площадке стояли люди и качали головами.

В больнице, в палате, Волгин несколько дней не приходил в себя. Его оперировали. Черепно-мозговая травма оказалась серьезной, требовала длительного лечения. Было больно смотреть, казалось даже потолок в палате давит на глаза. Рядом с кроватью на тумбочке стояли в вазе белые розы. Рядом с вазой лежала стопка бумаг, только через несколько дней, когда он пришел окончательно в себя, сестра, делавшая ему переливание крови, сказала:

— Это все ваши письма. Читайте. Наверное, хорошие. Выздоравливайте. У вас сильный организм. Идете на поправку.

Она только что проснулась, лежала в постели и думала: выпишется он сегодня или не выпишется? Он уж не однажды сообщал, что выписывается «завтра», но каждый раз врачи откладывали выписку. Когда раздался звонок, она крикнула дедушке, который сидел на кухне с майором. Дедушка работал над проектом реформ советской армии, а майор, подвыпив, излагал свои принципы и взгляды на положение в армии. Устроившиеся на пороге, собаки следили за выразительными жестами маленького майора и после каждого из них поскуливали, переводя взгляд на хозяина. Маршал хмурился. Он считал, что армия — это молодые силы, молодой мозг и реформу надо подстраивать под молодое поколение.

В который раз уже Лена кричала деду, чтобы открыл дверь, но никто не слышал ее голоса. Лишь когда завыл старый дог, давая понять людям, что надо прислушаться, маршал услыхал голос внучки. Он побежал открывать и увидел Волгина.

— Леночка, кто к нам пришел! — воскликнул он, радостно затряс руку Волгина, не отпуская и вглядываясь ему в глаза. Собаки завизжали, обнюхивая гостя, майор Безмагарычный с важным и сердитым видом протянул руку, а Волгин, сбросив пальто, направился к Лене.

— Вот и ты, — только и смогла сказать она сквозь слезы. Он присел рядом и погладил ее по руке, ни слова не говоря и переживая момент встречи, которой могло и не быть.

— Я рада, — проговорила она смеясь. — Мне скучно без тебя. Дедушка, давай обедать! Они целыми днями сидят на кухне и сочиняют послание Генеральному, а я одна тут. Ты похудел, Вова, похудел. Мне жаль, что такое случилось. Я говорила: не открывай дверь!

Она смотрела на него растерянно и с укором.

— Тебя плохо кормили. Я же Капитоше говорила, чтобы он каждый день возил тебе еды. Дедушка! — закричала она. — Давай обед! Любишь ты свою Лену по-прежнему или не любишь? Или ту вот выдру свою Чередойло полюбил? Фу! Какая фамилия! Как, знаешь, Держиморда! Она была у тебя в больнице?

— Ко мне только один раз приезжала Надя, — сказал он с грустью, и они отправились за стол.

— Так, а скажи, есть ли у тебя подозрения: кто участвовал в нападении на тебя?

— Не хочется говорить об этом, — отмахнулся он. — У меня боли еще не прошли. Громко говорю, вот тут пульсирует от голоса. Работать не могу, все мысли выгребли из головы боли.

— Посмотри, дедушка, твою внучку, считай, дочь родную, делают калекой, гения стараются убить. Когда же найдут этих подонков. Если ты меня любишь, найди их, пожалуйста. Но я же знаю, что ты меня любишь, дедушка, — капризно проговорила за столом Лена.

— Ну, конечно, внученька моя, — прослезился старый маршал, подошел и поцеловал ее в лоб. — Как ты могла подумать, я без тебя жить не смогу. Я же сказал Андропову. Куда выше?

— Так где же результаты? Когда с Вовой случилось, я позвонила полковнику Свинцову, а мне женский голос отвечал, что он в загранкомандировке. Когда на меня машина наехала, тоже сказали, что он в загранкомандировке, а когда на Вову наехала машина, то он тоже в загранкомандировке. Это тебе ни о чем не говорит? Почему он в командировке? Всегда! А вот позвони, когда он дома сидит, ничего не случается. У него алиби всегда.

— Ну, я справлялся у Андропова относительно полковника Свинцова. Наводил справки. У него самые отменные характеристики.

— Еще бы, — съязвила внучка. — Ни разу не поймали, все время в загранкомандировках, когда совершаются преступления. Почему же тогда, дедушка, на Вовиного приятеля не совершаются такие нападения? Они часто бывают вместе, дружат, а почему-то только на Вову? Не кажется ли тебе это подозрительным?

— Ладно, — вздохнул строго маршал. — Сейчас займемся докладными по реформе, пора уже представлять их Брежневу, а потом я снова займусь этим полковником.

— Что заниматься, дедушка, его застрелить лучше, — взволновалась Лена. — Ты ждешь, когда мне голову проломят.

— Леночка, дорогуша, так же нельзя, — пожал плечами маршал и принялся есть суп.

— Да, — крякнул майор Безмагарычный. — Сейчас засядем за послание Генсеку. Помнишь, Ларик, как под Любомлем! Если бы не восьмая армия! Р-раз своим танковым крылом!

Затем начались воспоминания, в которых Лена не желала участвовать.

Она направилась после обеда в свою комнату. Волгин попил чаю, молча посмотрел на хмурого маршала.

— Надо, Владимир Александрович, через месяц все закончить, уже назначен прием у Генсека, так что прошу и вашу работу, чтобы была готова, — проговорил маршал и налил себе, и Волгину по стопке. — Давайте, иногда полезно. Я при Лене не могу, съест живьем. А нынче вот надо. Не гнушайтесь.

— Ларя, не могу, давай чокнемся, — заговорил майор Безмагарычный. — Я с чего пить начал? Когда восьмая армия своим левым крылом попала в болото, я и запил тогда в первый раз.

— Я примусь немедленно за дело, — сказал Волгин, чувствуя в себе самом неутоленный голод.

— Только коротко, чтобы он сразу прочитал сам. А не помощнички вшивые.

Только на следующий год, к весне, работа была написана, подготовлена. Волгин, приходя к Лене, зачитывал ей абзацы о частной собственности, где утверждал, что частная собственность, как и частная жизнь человека, является неприкосновенной; другое дело, какая — мелкая или крупная собственность.

Лена во всем соглашалась, полагая, что сейчас такое либеральное время и говорить надо обо всем в резкой форме.

— Только обнажившись, женщина может доказать подлинное свое совершенство, — отвечал на это Волгин. — Только, признав правду, страна может избавиться от коррупции.

Три пункта составили предложения Волгина: 1. Власть и государство. 2. Коррупция должностных лиц и болезнь власти. 3. Пути устранения болезни, частная собственность и государственная.

Маршал, много раз объявлявший о том, что он окончательно уже подготовил свою работу, в «самый последний раз» добавлял в нее некоторые мелочи, все никак закончить ее не мог. На следующий год, осенью, наконец он объявил, что теперь-то уж он окончательно закончил и отдал Лене вычитать. Он просто устал от непрерывных тревог по поводу войны в Афганистане, которая принимала затяжной, невыгодный для Советского Союза характер.

Когда документ был полностью подготовлен, маршал обратился в Политбюро с просьбой о возможной встрече с Брежневым. Дело было осенью, и ему ответили, что в настоящее время из-за неотложных проблем Генеральный секретарь не сможет его принять. Он подождал ровно четыре месяца и снова начал зондировать возможность встречи. Его настойчивое желание встретиться с «вождем» наверху многим не нравилось. Ему назначили встречу на уровне помощников Генсека, но он возмутился и ответил, что подождет. Когда терпение его кончалось и он уже был готов на самые решительные действия, хотя сам еще толком не предполагал, что это за «самые решительные действия» он предпримет, как ему позвонили и сообщили о скоропостижной кончине Брежнева. Маршал в первые минуты плакал. Он оплакивал не Брежнева, которого не любил. Ему было до боли обидно, что все усилия оказались напрасными. Кто теперь будет «вождем»? Как отнесутся к нему и к его начинаниям? Но вскоре он с облегчением узнал о назначении Генеральным секретарем Андропова. Его он знал, уважал. Не за ум, за верность делу и своим друзьям.

Свинцов редко совершал дела собственными руками, а если приходилось, то со стопроцентной уверенностью в положительном исходе мероприятия. Он был крупный спец, несмотря на свои годы. Он выполнял личные поручения Андропова. Его поручения носили специальный государственный характер. Его жизнь строилась именно по принципу: «есть человек — есть проблема». Если необходимо было устранить человека, который мог угрожать безопасности Советскому Союзу, Свинцов занимался этим лично. Выводить из строя наиболее рьяных противников Советского Союза — работа не новая, но требующая огромных знаний и волевых усилий. В своей стране все было просто. Он изобрел метод, который сводился к тому, что человек, которого выводили на точку по ликвидации объекта, не убирался, а убиралось звено, непосредственно связывавшее Свинцова с тем, кто будет осуществлять операцию, то есть исполнителем. Например, пропадал важный чиновник, занимавший только недавно большой пост. Его находили убитым выстрелом в голову или в грудь, но в таком случае обязательно с контрольным выстрелом в висок. Начиналась возня, поднимали «на уши» всякие «службы». Не было случая, чтобы дело засветилось. Его осуществлял не сам Свинцов. Для положительного осуществления предстоящего «дела» выстраивалась Свинцовым «деловая цепочка» с минимумом звеньев, но с обязательным промежуточным звеном. Звено, соединяющее его самого со следующим звеном, устранялось вместе с «объектом», одновременно или на час-полтора раньше.

Приглашение маршала к себе домой настораживало полковника Свинцова и раньше. Не могло не насторожить. Ибо к чему бы это старому маршалу, имевшему обширные и высокие связи, приглашать заштатного, хотя и действующего полковника государственной безопасности, к себе в гости? И Свинцов нашел бы способ уйти от приглашения, если бы не упоминание его покойного шефа Андропова, которого он весьма ценил. Он решил принять приглашение. Он назвал свободное время, когда будет иметь возможность посетить маршала: следующая среда, в пятнадцать часов.

— В четверг ждите гостя, я с ним побеседую, — сказал маршал внучке.

— Что ж он теперь тебе скажет? — засмеялась Лена. — Что хотел убить меня? Дедушка, ты такой смешной!

— Зачем же ты настаивала, чтобы я пригласил его? — спросил удивленно маршал.

— Чтоб из него выжать! Вот зачем.

— Но как? Но что?

— Ой! Дедушка, дедушка! Ой, стал ты сдавать, старый солдат! — посокрушалась внучка.

— Делаю, как могу, — пробормотал старый человек и отправился кормить своих собак.

Лена позвонила Волгину, и рассказала о предстоящем визите полковника Свинцова к ним в гости и предложила свой план действий. Свинцов обещал появиться у них через неделю. Ровно за день она позвонит ему от имени дедушки и попросит перенести встречу с трех часов на двенадцать часов дня, то есть на время, когда у дедушки запланирован прием в Министерстве обороны. Это даст им, Лене и Волгину, возможность прежде маршала побеседовать лично с полковником и кое-что узнать.

— Мы его тут расколем, — сказала она со злорадством. — Уж я знаю, как раскусить эту старую крысу! Этот монстр у меня попляшет!

— Что же ты сделаешь? — поинтересовался Волгин. В последнее время он был занят не только своей новой книгой, но и разводом Бориса Горянского с Аллочкой, в котором он принимал самое деятельное участие. Аллочка-таки отомстила своему мужу тем, что в отсутствие Бориса привела домой того самого Дюнзе. Она пыталась вызвать у мужа ревность, но возбудила ненависть. Борис не мог о ней спокойно говорить, клял последними словами, называя ее проституткой, шлюхой, готов был, казалось, убить ее.

В среду Лена позвонила Свинцову от имени маршала и сообщила, что в связи с совещанием в Минобороны Илларион Михайлович настоял перенести встречу с трех часов на двенадцать или тринадцать часов этого же дня. Предложение было принято.

В четверг рано утром маршал отбыл в Минобороны. Лена попросила Волгина помочь ей перебраться в большую гостиную. Достала из сейфа пистолет. Положив пистолет под подушку, Лена уговорила домработницу Полину съездить на Филевский парк и убрать квартиру, закупить продукты и возвратиться вечером. После она попросила Волгина передвинуть в гостиной мебель. Она взволнованно следила за передвижением мебели в гостиной. Огромную тахту передвинули к самой дальней от двери стенке и поставили рядом два тяжелых, старомодных кресла напротив огромного ковра на стене. Ковер на полу был свернут в рулон и отнесен в соседнюю комнату, стол с восемью стульями отодвинули к окну, высвобождая пространство на середине комнаты, цветной телевизор на тумбе, шкафчики, тумбочки переставили тоже, зажглась большая хрустальная люстра, высвечивая все потайные уголки гостиной.

Передвинув мебель, Волгин вымел мусор. Лена последовательно продумывала каждый свой шаг. Ее лицо взволнованно порозовело, нервно подрагивали руки. Главное, чтобы никто не помешал осуществить их замысел. Она понимала серьезность задуманного; ее не беспокоило, что скажет на этот счет дедушка, ибо он ей простит все. Он поймет. Она крепко сжала кулаки, глядя на приготовления Волгина.

— Будешь сидеть в комнате, — говорила она. План заключался в том, чтобы, угрожая оружием, силой заставить полковника Свинцова признаться в совершении покушений на нее и Волгина. — Как только он зайдет в коридор, выпускай черного Рота. Диктофон у меня в коляске. Не забыть включить. Пусть этот самый наш преданный и самый неустрашимый дог постережет коридор.

— Для пугала ты не подходишь, милый мой мальчишка, больно ты красив и бледен, как герой Тургенева. Он может только мне сознаться. В твоем присутствии — нет. Он у нас в квартире, как в капкане. Посмотри, Мизинчик сидит на цоколе памятника Долгорукому? Дедушкин кабинет окнами туда выходит. Посмотри, наверное, сидит!

Волгин отправился в кабинет маршала и, отвернув штору, долго всматривался в фигуру человека, пристроившегося на цоколе каменного князя. Время от времени Мизинчик взглядывал на проходивших людей, выполняя по инструкции положенную ему работу.

— Сидит, — сказал уверенно вернувшийся в гостиную Волгин.

Только теперь Лена поняла, что совершила ужасную ошибку. Она предусмотрела все детали предстоящего допроса, все мельчайшие психологические нюансы, а вот самое простое забыла. Волгину открывать дверь нельзя было, ибо моментально обнаружится заговор. И Свинцов, опытнейший и прожженный тип, сразу все поймет и может дать от ворот поворот. Что делать? Она даже не забыла шкуру медведя с оскаленной пастью постелить перед креслом, на котором должен сидеть полковник, чтобы всякий раз он видел оскал зверя, как только опустит глаза, что по ее замыслу должно рождать в его трусливой душонке позывы — страх. А вот о двери совсем забыла. Но выход все же нашли. Дверь будет закрыта только на нижнюю задвижку, которую откроет сама Лена, подъехав на коляске к двери и главное — чтобы он не повернул обратно. Они прорепетировали операцию. Как только Свинцов войдет в гостиную и она переберется из коляски на тахту, дело закрутится. Перебравшись, она стукнет громко в стенку костылем, так, чтобы Волгин услышал, крикнет дога Рота, чтобы он появился у двери.

— Ты лучше не перебирайся, веди допрос с коляски, — предложил он.

— А ты думаешь, что будет лучше? Смотри, я вкатываюсь, он входит за мной, а можно, наоборот, когда он войдет, я вкатываюсь и лезу под подушку за пистолетом? Смешно!

— Зачем тебе шарить под подушкой, когда ты можешь заранее пистолет положить в коляску под плед, — сказал он, усмехаясь своей догадке. Она согласилась и подумала, что наиболее сложные обдуманные решения ей чаще приходят в голову, чем такие простые решения, которые предлагает Волгин.

— Ой, Вова, ты прав, — проговорила она.

— Главное, пусть признается, скотина, зачем пытался людей сгубить, пусть напишет признание и подпишется. И полковник государственной безопасности окажется за решеткой.

Без пяти двенадцать Волгин отворил обе половинки двери, чтобы можно было, распахнув их, выехать из гостиной в коридор на коляске, еще раз сбегал посмотреть, сидит ли Мизинчик на своем месте, и увидел, тот сидит, напротив него стоит человек в штатском и что-то говорит.

— Где бинокль? — спросил он, вбежав в гостиную. — Кажется, идет.

Полковник Свинцов при полной форме, с иголочки, при орденах, в надраенных до блеска сапогах, медленной, солидной походкой, приготавливая изящные короткие фразы для разговора с маршалом, шагал к подъезду дома. Он придал своему лицу выражение, свойственное, как он думал, государственно мыслящему человеку. Упоминание маршала об Андропове вселяло уверенность, что маршал пригласил не случайно. Он знал о маршале много и, как говорят, в деталях. Тот был вхож ко многим видным государственным деятелям, в свое время выступил открыто против замашек новоявленного советского Наполеона Жукова, не стесняясь, резал правду-матку в глаза. Свинцов решил предложить ему некий план, привлекательный для военных, нарисовав предварительно безрадостную грядущую перспективу. Маршал должен был клюнуть на приманку. Только военный порядок может взбодрить страну. Так же считал и Андропов. Жаль, что рано ушел на тот свет. Никаких людей — днем на улицах, все должны работать, каждый должен трудиться, с мала и до велика, днем и ночью приумножать богатство страны. Даже пенсионеры. Работать и учиться, учиться, работая, и «жить, чтобы работать, работать, чтобы жить».

В недрах души у Свинцова созрел план коренной перестройки всех человеческих отношений на земле. Он желал, чтобы его предложение нашло поддержку у маршала, и хотел разъяснить маршалу позицию покойного Ю.В. Андропова. Он только скажет, что, мол, так и так, Юрий Владимирович Андропов имел вот такой план. Потом, если найдет понимание, добавит, что идею «всеобщая работа» Андропову подбросил он, полковник Свинцов.

С этой мыслью он вошел в подъезд и предъявил консьержу, крутолобому работнику государственной безопасности в штатском, свое удостоверение. Тот молча кивнул, и Свинцов вызвал лифт.

Не успел он, заметно волнуясь, позвонить, как отворилась дверь. От неожиданности Свинцов вздрогнул, ибо не предполагал, что дверь откроет инвалид в коляске, женщина.

— Заходите, полковник Свинцов. Я внучка Лена, дедушка давно ждет вас, — сказала Лена, проявляя в голосе заметную силу и говоря ровным, несколько наигранно-металлическим голосом. — Снимайте шинель, фуражку, вешайте на вот эту вешалку и проходите в гостиную.

Он совершил все в точности, как она велела, и прошел в гостиную, приглаживая свои седые волосы и чувствуя некую неловкость от необычной обстановки — ковер на стене, на ковре две старинные сабли, огромный стол, стулья, зажженная люстра и — полная тишина. Вслед за ним на коляске, затворив одну половинку двери, въехала женщина и предложила сесть в кресло. Он поблагодарил ее, как бы глядя себе на ноги, но в то же время осмотрелся и присел в старомодное кресло с широкими деревянными подлокотниками. Он вдруг неожиданно почувствовал, что разговор с маршалом получится.

Лена откатилась от него, потом подъехала ближе, но когда увидела в дверях морду черного дога Рота, немного успокоилась.

— Скажите, полковник Свинцов, — проговорила она громким твердым голосом, и под пледом нажала кнопку диктофона. — Вас Николай Петрович зовут?

— Да-а, — растерявшись от неожиданности, отвечал полковник, следя за взглядом Лены и увидел в дверях огромного черного дога. — В чем дело? Какая тут тайна? Мое имя известно вашему дедушке.

В эти секунды полковник Свинцов увидел в ее глазах, скользнув по ним своими как бы мимоходом, какой-то настороживший его блеск. В такие минуты он считал секунды, мгновения, чтобы выхватить пистолет. Но на этот раз пистолет он оставил дома: его приглашал маршал! И все же заволновался и спросил вкрадчиво женщину в коляске:

— Где же Илларион Михайлович?

— Илларион Михайлович, мой дедушка, просил побеседовать с вами, Николай Петрович, — проговорила Лена.

— О чем? — поинтересовался Свинцов, и на него словно подуло неприятным ветерком опасности. — «Черт побери, — сказал он себе мысленно. — Тут что-то не так? В тот ли я дом пришел, та ли квартира?» — Скажите, это квартира девяносто девять, маршал Ротмистровский здесь живет?

— Вы не ошиблись, полковник Свинцов. Но я хотела бы узнать одну вещь. Вы за нее должны ответить. — Ее голос неожиданно громко зазвенел на высокой ноте. Дог внимательно глядел на нее, положив морду на передние лапы.

— Что же вы хотите узнать от меня? — спросил Свинцов осторожно и тихо, кажется, все понимая.

— Я хочу узнать, зачем вы хотели убить Владимира Александровича Волгина?

— Я? Убить? — Свинцов положил руку на грудь, спрашивая с легким поклоном и выражая на лице сильнейшее недоумение. — Вы что, красавица? Как вам в голову могло прийти такое. Я мухи не убил. У меня на кровь аллергическая реакция, Елена… как вас по отчеству, не знаю.

— Нет, вы знаете, полковник!

— Простите, я даже имя этого человека первый раз слышу. А вы мне такое вменяете. Убить? Что это такое? Я полковник. Я на работе. Наконец, я служу Советскому Союзу. Позовите Иллариона Михайловича.

— Не торопитесь, полковник! Пока я не решу свой вопрос, дедушка с вами говорить не будет. Мне нужно знать правду. Или вы скажете, или я приму крайние меры.

— В каком смысле? — испуганно спросил Свинцов, думая, что впервые в жизни попадает в такую глупую ситуацию, и побледневшее лицо, несмотря на его умение управлять своими нервами, выдало его.

— В таком смысле, вы мне объясните причину и мотивы. И не думайте шутить, полковник!

— Я вам, Лена, сказал, что я знать не знаю Волгина, и знать не желаю. О чем говорить? Черт возьми, я не для этого посетил уважаемого человека, чтобы выслушивать оскорбления. Я пошел! Позовите Иллариона Михайловича, или я ухожу.

— Вы никуда не уйдете, — ледяным задрожавшим голосом проговорила Лена и посмотрела на черного Рота. — Вы не знаете? А то, что ваша жена, которую вы убили, вернувшись из Ленинграда, любила его, а вы с ней расправились, вы тоже не знаете?

Полковник Свинцов умел держать себя в руках в любых обстоятельствах, и он внимательно посмотрел на женщину, отмечая про себя, что визит его принимает совершенно неожиданный оборот. Он улыбнулся, как бы жалея не себя, а ее.

— Не надо, — сказал спокойно он. — Валить все с больной головы на здоровую. Поймите, я раньше мало жил в нашей стране. Я фактически за границей жил. Как я мог убить жену, которую я любил? Это Волгин убил мою жену. У меня нет явных доказательств, но я уверен, что это он. Но причем здесь это? Позовите, пожалуйста, маршала! Я ему все объясню. Мне нечего скрывать. Я честный человек. Служу своей родине. Жену я любил, как самое святое, я до сих пор не женился, а мне уже шестьдесят пять лет. И больше не женюсь, потому что храню память о ней. Я ее любил очень сильно.

— Нет, — сказала она твердо. — Вы ее убили. Теперь я поняла. Раз вы говорите, что он совершил убийство, значит, ваше подсознание знает истинного убийцу. Вы как Сальери! Вы преследовали его, вы наехали на него на машине, вы хотели его убить. Я калека, как вы думаете, не вы ли причиной этому? Я вас спрашиваю! Вы отъявленный негодяй и подлец, и, если вы не напишете мне правду, я не успокоюсь и вот этим пистолетом, которым дедушка меня учил стрелять с пятнадцати лет, что наконец пригодилось, я покончу с вами! — Она выхватила из-под пледа пистолет и направила на Свинцова.

У полковника ни один мускул не дрогнул на лице. Безусловно он понимал, что влип, и как говорят, ситуация вышла из-под контроля. Женщины, которых он в душе презирал, — народ непредсказуемый, неожиданный. Именно они всегда становились ему поперек дороги. Полковник решил немного нажать на психику этой инвалидки и чуть взвинченным голосом сказал:

— Я не стану слушать ваш бред! Зовите деда! Скажите ему, что я возмущен! Что у меня к нему очень важное предложение! Если нет, я ухожу! Я — полковник Комитета госбезопасности!

Твердый голос и спокойное жесткое, твердое лицо полковника говорили о его выдержке и колоссальном самообладании. Он не имел оснований опасаться, что она выстрелит в него. Как можно убить человека, полковника государственной безопасности, в квартире маршала в тот момент, когда даже в отделе знают, где он находится. Консьерж видел, как он вошел, назвал квартиру, прочитал удостоверение. Нет, в этом смысле всякие недоразумения, неожиданности исключались. Если только то, что с ним ведет разговор женщина-инвалид?

— Кстати, чтоб вы знали, я встретил человека с нашей работы в вашем доме и сказал, что встречаюсь с вашим дедом, — соврал Свинцов на всякий случай и понял, что никогда с маршалом он не будет теперь говорить о своей идее: бесполезно!

— Дедушки нет! Я тут с тобой! — выкрикнула Лена, глядя на него горящим, ненавидящим взглядом. — Я убью тебя, как только сделаешь попытку выскользнуть, и собака не даст уйти! Вам все равно придется рассказать правду!

Свинцов подумал, что это неприятнейшая из минут в его жизни. Он еще раньше интуицией чувствовал опасность от встречи с маршалом. Да, виной смерть Андропова. Если бы не имя Андропова, его любимого вождя и человека, для которого он готов был на все, он не пошел бы на эту встречу. Пришло в голову, что, возможно, маршал замолвит за него слово новому председателю КГБ Крючкову, и звание генерала согрело бы его сердце на старости лет.

— Что вам надо? — спросил он хрипло. — Мне плевать на ваши угрозы. Этот мерзкий тип Волгин ходил к моей жене, как кобель к сучке. Ваш дедушка всеми уважаемый человек. Как я мог против него? Он — друг Андропова, у нас общие задачи. Месть меня не трогает!

— Я вас не хочу убивать, но придется, — глухо проговорила она и передернула затвор ТТ, вгоняя патрон в патронник. — Вы, оказывается, заслуживаете, как собака, быть убитым. Я не думала, что вам хочется умереть.

— Извините, — развел руками Свинцов и привстал. До коляски шагов пять, не больше. Обезоружить инвалида секундное дело, если бы она находилась рядом.

Свинцов стал лихорадочно соображать, как ему выбраться из такой глупейшей ситуации. Он сделал невинное лицо, привстал и развел руками, сделал шаг к ней, но она закричала так громко, что он остановился словно вкопанный.

— Не сметь! Со счетом три я тебе размозжу голову! — Она вскинула пистолет. — Раз! Два! Три!

Он плюхнулся в кресло и перевел дыхание. Глупо и обидно было.

— Я не могу понять, чего вы от меня хотите, — проговорил с досадой Свинцов. — У меня чистые руки, как у младенца.

— Я хочу вас убить, если вы не будете благоразумны, — проговорила она дрожащим, убийственно страшным голосом, и он внимательно поглядел на нее. «Рука у нее не дрогнет», — пришло ему в голову.

— Я все сказал. Я ничего не хочу, я старый человек. Я вам в отцы гожусь.

— Я внимательно изучила ваше дело, мне дедушка приносил, — сказала она, пытаясь доконать его. — И увидела, что вы убийца, подлец. «Биография пишется, а дело делается», — сурово проговорила она афоризм Волгина.

— Кто вам мог дать мое дело? Исключено. Мой отдел особый. Туда имеет доступ не каждый член Политбюро ЦК. Только Генсек.

— Андропов, Юрий Владимирович, отдал личное приказание людям, а уж распоряжения его, вы знаете, выполнялись неукоснительно.

Он не ответил, лишь опустил глаза, глубоко вздохнул.

— Мне нужно ваше признание, и вы его дадите. Если через десять минут я его не получу, я вам прострелю одну ногу, потом — другую, и будешь, тварь, ползать в собственной крови, пока не подохнешь.

— Но я не виноват! — вскликнул он неожиданно в слезах. — Не виноват!

— Бери ручку и пиши, что ты согласен и признаешь себя виновным, что из ревности убил свою жену. Пиши, или я начинаю стрелять! Ишь, надел свой мундир! Считаю до девяти! Раз!

— Но почему до девяти! — воскликнул Свинцов, понимая наконец, что в него начнут сейчас стрелять. — Слушай! Что это такое? Позовите деда!

— Его нет дома! — был ответ. Она ушла в себя, только сверкали ее глаза. — Два! Я считаю!

Она прицелилась, и желание выстрелить овладело ею. Она желала его смерти! Полковник Свинцов чувствовал, что холодное спокойствие покидает его, и весь он начинает, словно в лихорадке, мелко-мелко дрожать. Эта женщина-инвалид с легкостью пристрелит. Он видел по ее лицу. И ей ничего не будет за это!

— Ну, хотите, я на колени встану перед вами, чтобы поклясться, что я невиновен, — сказал он, скользнув на пол с кресла, и встал на колени. — Клянусь всем, что у меня святого есть!

— Что может быть святого у человека, который собственную жену убил!

— Я клянусь! — воскликнул он. — Клянусь!

— Четыре! Пять! Шесть! Семь! — повторила методично она.

— Клянусь! Ну, понимаете! Нельзя так!

— Восемь!

Прежде чем ее губы выговорили «девять», раздался легкий щелчок и упругий всплеск дыма, одновременно вспыхнула боль в правой ноге. В первые секунды он даже не ощутил боли, словно кто-то приложил к ноге, к его толстой ляжке, утюг и обжег. И когда резкая боль пронзила все его тело, он понял, что в него выстрелили, что его сейчас вот тут, в центре Москвы, на квартире у маршала убьют. Он хотел броситься прочь и закричать!

— Стреляю! — сказала она чудовищно спокойно. — Я вас убью, Свинцов! У вас осталось немного времени. Скажите правду, и я вас отпущу. Залечите свою рану и будете жить. Но я вас отсюда не выпущу без признания!

— Что вам надо от меня? Да! Да! Убил. Что вам надо? Если хотите знать, она сама привела домой кобеля. Замужняя женщина. Я сохранил ей имя. Она везде значится, как погибшая от несчастного случая, а не от пули разъяренного мужа, который застал фактически ее с любовником в постели. Вы теперь поняли? Писать я вам ничего не буду. Вам нужно, я вам сказал. У меня нога болит, я кровью истекаю. Позовите врача. Я настаиваю!

— Теперь скажите, когда автомобиль наехал на Волгина, а потом ему проломили голову — это тоже ваших рук дело?

— Я его не убивал, мне это ни к чему. Я был за границей, как вы, наверно, знаете. И все. Помогите же. Умираю.

— Но руку вы приложили? — Она не сводила с него глаз, а он разорвал штанину брюк и пытался перевязать кровоточащую рану.

— Но что вам надо? Видите, что вы наделали? Зовите маршала! Пусть посмотрит, что сотворила его родная внучка!

— Я вам бог и судья, Свинцов, никого звать не буду, скажите мне правду, мне ваша жизнь не нужна. К тому же, можете представить себе, что вас убила инвалид женщина, которая просидела много лет в коляске — та же тюрьма. Так что не надо, говорите и топайте своей дорогой! Убить хотели при вашем содействии Волгина? Говорите. И уходите.

— Я в этой цепи был, если ты хочешь, чтобы я сказал неправду, — проговорил он, обвязывая ногу, — под угрозой!

Она, помня, что дверь охраняет верный черный дог Рот, не обратила внимание, что после выстрела, дог заскулил и ушел в коридор.

— Подпишись, — сказала она.

— Ничего подписывать не буду, мне угрожали, я сказал. — Он уже находился у самой двери, притупляя ее внимание стонами и взмахами рук. Он словно искал место, где не так будет болеть нога. Он медленно продвигался к двери.

— У меня признание вот! — торжествующе проговорила она, показывая диктофон. — Вам причитается по приговору суда — расстрел!

В какую-то секунду ей пришлось обернуться — на окно, ибо показалось, что кто-то стоит у нее за спиной, и она даже не заметила, как находившийся неподалеку от двери Свинцов, который, не встретив пса, мог в мгновение ока исчезнуть за дверью. Он вскочил на ноги и бросился к двери. Но в темноте коридора за ним наблюдал дог Рот, который догнал Свинцова у входной двери и сбил с ног, хватая поверженного врага за горло. Лена закричала, кинувшись за ним, пытаясь проехать сквозь дверной проем. Она слышала, как с чудовищным рыком черный дог рвет горло Свинцову. Лена напрягалась из последних сил, но дверь открыть не удалось, потому что она автоматически защелкивалась, и открыть их мог только высокий человек. Волгин мог. Она соскочила с коляски, чтобы нажать на рычажок защелки. Волгин колотил в дверь. Наконец он плечом вышиб ее. При виде пса, рвущего человеческую плоть, у него вырвался крик ужаса. Он отчаянно схватился за ошейник и силой рванул пса от Свинцова. Дог рыкнул, оскалил пасть, сверкая красными глазами, и бросился на Волгина, повалил его. Волгин стал отбиваться руками и ногами, боясь, что пес схватит его за горло. Лена в отчаянной решимости спасти теперь уже Волгина из последних сил оттолкнулась руками от кресла и бросилась вперед. Через секунду она оказалась, ступая до полу, как по раскаленному железу, около человека и собаки. Она даже не заметила, что преодолела этот короткий путь на ногах. Она приставила пистолет к собаке и выстрелила ему в бок. Дог дернулся телом, оскалив пасть от боли, изогнул шею и, дико зарычав, обратил пасть к Лене. Она моментально вскинула пистолет и выстрелила в пасть. Судорога прошлась по телу огромного пса, и он свалился рядом со Свинцовым.

Волгин поднялся с пола; у него оказались покусаны обе руки. В луже крови лежала собака. Лену трясло, пистолет выпал из рук на пол с гулким стуком. Свинцов лежал на животе поперек коридора, подвернув голову под руку, обнажая чудовищные рваные раны на шее, из которых пульсируя, лилась кровь. Лена схватилась за стену, чувствуя, что силы покидают ее.

— Что будет? — сказала она тихим голосом.

— Надо вызвать «скорую», — проговорил Волгин, — перевязать руки. Смотри, ты встала на ноги?

— Не знаю, — сказала она. — Я так боялась за тебя.

Маршал Ротмистровский был страшно озабочен политической ситуацией в стране, старался изменить что-то к лучшему. В Генеральном штабе он фактически разругался со всеми, особенно с Генеральным секретарем Центрального комитета КПСС Горбачевым. После этого некоторые военачальники демонстративно не подавали руки маршалу.

Ротмистровский свернул в переулок, потоптался там некоторое время и вновь вернулся на улицу Горького. И стал смотреть на проходивших мимо людей, на него многие оборачивались — в маршальском мундире, сердитый, в великоватой фуражке с золотистой кокардой.

«Нет, — думалось ему, — это мой народ, и я его никому не отдам, и он меня не продаст».

Он думал еще о том, как молчали известные военачальники, которых он выводил в люди, когда Горбачев говорил о перестройке, призывал брать пример с Америки, призывал открывать частную торговлю. «Великая страна — и в ней все должно быть великое!» — воскликнул маршал. И Волгин был прав, когда говорил, что: «великое рождает великое, а оборотная сторона великого — смерть. «Слон не может родить ворону! «Неужели смерть?» — подумал маршал с какой-то обреченностью.

В парадном консьерж вытянулся с радостным лицом, приветствуя маршала, и отдал честь. На своем этаже он вышел и еще некоторое время, словно сгоняя с себя неприятный пепел мыслей, по привычке прежде, чем нажать на кнопку звонка, постоял перед дверью. Нажал на кнопку звонка: один — короткий, два — длинных, снова два — коротких и еще один — длинный звонок. Как условились. Дверь не открыли. Тогда он вынул из кармана свой ключ и отворил ее. Увиденное ужаснуло старого маршала — кровь, человек в форме, ничком лежавший на полу, черный дог Рот, изо рта которого сочилась кровь.

— Лена! Что это? — крикнул он. — Где ты? Лена!

— Я тут, — отозвалась внучка из гостиной. Навстречу вышел Волгин, его руки были в крови, бледное лицо выдавало сильное волнение.

— Что случилось? — спросил маршал строго, но уже спокойно.

— Свинцов пришел… Рот бросился, свалил, — сбивчиво начал объяснения Волгин, показывая свои руки, покусанные собакой. — Я стал отбивать, он меня покусал… Лена… вот Лена спасла.

— Это я его пригласил! На беседу! Черт побери! Полковник Свинцов! — Маршал перевернул тело полковника на спину и нащупал на темечке пульс. — Немедленно! «Скорую!» Лена! Немедленно!

Через семь минут примчалась «скорая», увезла полковника Свинцова, который не подавал признаков жизни. Маршал отыскал на кухне тряпку и сам вытер пол, прикрыл Рота половиком и присел рядом с внучкой:

— Леночка, не волнуйся, расскажи дедушке, что случилось?

— Я ему, дедушка, прострелила колено, чтоб он во всем сознался, а он бежать, сволочь. Он во всем признался, дедушка. Послушай, послушай. — Она включила диктофон, — донесся спокойный голос Свинцова и надрывные выкрики внучки.

— А где он находился? — спросил маршал, дослушав допрос до конца, и показал на Волгина.

— Я его, дедуля, чтобы Вову ни в чем не обвиняли, заперла в другой комнате. Он вышиб дверь плечом, когда Рот рвал горло этой скотине. Разъяренный Рот покусал его. Тут я не знаю, откуда силы взялись? На ноги и… бежать к нему. Рота пристрелила — в пасть! Он меня сделал калекой, а я была самая красивая в Москве. Он — убийца! Понимаешь? Послушай, послушай еще раз. Он хотел меня убить, чтобы все свалить на Вову. Послушай, что говорит гад ползучий.

— Вот что, — подумав минуту, стремительно приказал старый маршал, обратив глаза к Волгину. — Ты — марш домой! Ни шагу на улицу! Сиди! Жди! Ты, Лена, не стреляла, а вот он хотел убить дога, а попал, когда тот схватил за руку, себе в колено. Но только вот пуля? Где пуля? На экспертизе определят пулю. Время пришло другое, под меня копают, Лена. Это для них находка. Пулю поищи.

— Он, дедуля, полное дерьмо. Ты б его убил наверняка, послушав его признания. Я его за горло взяла. Раскололся полностью. Послушай, на что он способен, послушай, я его записала.

— Ой, Лена, внученька моя, не в том дело, полковник пришел, полковник ушел, а вот то, что я сегодня увидел, услышал… Ладно. Пусть Волгин пока не выходит, сидит у нас. Уйдет ночью. Черт с ним со Свинцовым, мне не до него. Сегодня я увидел, как меня ненавидели за то, что я люблю свою родину! Первый раз в жизни я такое увидел! Развал! Развал сверху!

— За что? Ты за советскую власть голову готов отдать.

— Теперь нас потихоньку всех заслуженных людей, будут свозить на кладбище и в братскую могилу сваливать.

Маршал вдруг почувствовал страшную усталость и равнодушие ко всему. Словно ничего не случилось, все катилось своим чередом по всем известной дороге туда, куда катится человечество уже многие тысячелетия — к бездонной пропасти. Маршал обвел гостиную взглядом и посмотрел на внучку — она стояла подле тахты с растерянным лицом на своих ногах. Но в эти трудные минуты для выражения радости у него не было сил.

Все эти дни старый маршал уединялся, ссылался на то, что чувствовал себя неважно. Звонили из института Склифосовского, наводили какие-то справки относительно полковника Свинцова.

Волгин понимал важность исторического периода, и ему происходящее нравилось: открыто стали говорить, всех ругать, свергать старых идолов, некогда олицетворявших великую социалистическую империю. В разных концах столицы возникали пожары, увольнялись крупные государственные чиновники, с экранов телевизоров не сходило демократическое лицо Генсека Горбачева, а потом уже и Президента СССР. Явные перемены носились в воздухе. Народ, затаив дыхание, ждал лучшей жизни. Однажды Волгин направлялся к Ротмистровским и встретил Бориса Горянского. Тот обрадованно сообщил, что помирился с Аллочкой, которая изменилась в лучшую сторону, добавив при этом:

— Но если честно, Володь, и если ты меня не осудишь, то она была и осталась, что ни говори, шлюшкой. Детей жаль, а так бы я на нее наплевал. Притащила детей ко мне, пусть живет, я с ней, стервой, жить-то не стану. Ты меня знаешь, Володь. Ведь ты же говорил, что доброта женщины пропорциональна размеру ее грудей. Отсутствие таковых — явный признак перерождения. Так вот у Аллочки бюст фактически уменьшился до нуля, так. Аня, соседка, сучка: водит кобеля домой. Я страдаю. Я человек, в общем, хороший. В политику не ввязываюсь, но скоро стрелять будут. Детей жаль.

— А куда делся этот Дюнзе, который Николай?

— Говорит, что открыл ларек, продавал джинсовку, на него наехали рэкетиры. Ну и он — в бега. Исчез. То ли убили, то ли сбежал.

— Ушла молодость, друг мой ситный, — вздохнул Волгин.

— Не ушла. Запомни, мужику столько лет, на сколько он себя чувствует, а я чувствую себя не хуже, чем двадцать лет назад.

— Ты-то чувствуешь, но видят другие лучше, другим перемены заметнее.

— Запомни, Володь, что самое опасное в наше время — это мнение других. Но самое важное сейчас — деньги. Я тоже, чтобы не отстать от жизни, решил открыть магазинчик, торгануть, а? Надоело мне лекции читать за свои доцентские гроши, а? Как твое мнение?

— Каждая идея хороша, если она не приносит зла.

— Я согласен с тобой относительно идеи. А помнишь принцип пальчика, помнишь, я тебя учил? Я вчера с одной студенткой на фатере, в ресторанчике такой танец любви закатал. Она меня просила любить ее. Любовь — есть красивая ложь.

— Любовь — понятие божественное. Умный умного поймет, а дурак умного — осудит.

Они неторопливо продвигались сквозь толпу к Пушкинской площади, оглядывая проходивших девушек.

— А ты с той маршальской звездой завязал?

— Нет.

— А почему? Дура дурой. Я ей звонил.

— Нет, — сказал Волгин, внимательно и холодно посмотрев на Горянского. — Не дура. Умная. Послушай, Борис, это нормально, когда с возрастом люди умнеют.

— Ты как-то сказал, что жизнь — трудное болото, которое необходимо преодолевать с бревном в руках, — засмеялся Борис, заглядывая Волгину в глаза. — Вот я и преодолеваю болото. А что касается этой маршальской звезды, то знай, будь она такая умная, давно бы охомутала гения. Ладно, айда ко мне. Я тебе покажу старого льва. Придет одна, двадцать лет — такая!

— Она принадлежит не тебе, — просто сказал Волгин.

— Я ее буду ласкать, гладить.

— Она принадлежит не тебе, Борис. Ласки ничего не значат, погладил ты, погладил другой и что?

Как только приятели вошли в большую коммунальную квартиру, Волгин отметил: «Молодость прошла, а запахи сохранились». Борис тут же принялся названивать своей знакомой.

Через некоторое время раздался звонок, и Борис, нехотя встав, поднял руки и кинул вперед сверкающий лаком на ноге ботинок, сказал:

— Порядок! — Вернувшись, опять поднял руку и сказал:

— Полный кайф! Прибежит! Мы их встретим, объясним ситуацию квартиры. Согласись, я здесь — как лев в мышиной дыре.

Центральный телеграф в столице — очень удобное место для встреч. Черные лакированные туфли, новый голландский с иголочки костюм, белоснежная сорочка, красный галстук, — одним словом Борис производил отличное впечатление на окружающих. На него оглядывались женщины. Волгин был выше на голову приятеля, но помятый серый костюм, белая водолазка и заляпанные грязью коричневые туфли ставили его в невыгодное положение по сравнению с Борисом.

Они не заметили, как появились девушки. Борис раскланялся, сдержанно улыбнулся и представил своего друга девушкам как гениального европейского философа, что смутило Волгина окончательно.

— Нонна, — назвалась стройная шатенка.

— Вика, — произнесла приятным тонким голосочком, смущенно и робко блондинка с распущенными длинными волосами и несколько сутулыми плечами под прозрачной черной кофточкой.

Борис парил над толпой — поднятые плечи, высоко вздымающаяся грудь, мужественное лицо.

— Девушки, как изумительно, прошло лето, я отдыхал на Капри, и скажу вам, что там отлично. Из нашей академии было лишь несколько академиков. Я и еще двое. Морской бриз, кипарисы, Южный крест по вечерам. Пойдемте в гости. Представьте себе, этот великий философ, писатель, поэт специально живет, как Оноре де Бальзак, в простой коммунальной квартире, которую вы сейчас увидите. У него, конечно, как, впрочем, и у меня, есть в элитном доме Центрального комитета КПСС, на старом Арбате, еще одна квартирка, но то, что вы увидите, это, так сказать, особый, пикантный ход. Великие познают жизнь, что называется.

— Боря, перестань, — попросил смущенно Волгин.

— Дорогой Володя, не смущайся, ибо то, что ты написал, будут помнить в веках и летописях святой Руси. Вся моя Академия наук перечитывает твои афоризмы, — продолжал Борис. — Помню, как восхищался тобой академик Артоболевский! Академик Рыбаков, лауреат Нобелевской премии, спит и мечтает с тобой встретиться. Девочки, он — интерчеловек третьего тысячелетия. Это он сказал: «Воображение одного человека может превосходить реальную жизнь всего человечества». Этот гениальный тезис вызвал восторг! «Гений, как и Бог, творит в одиночестве». А? Именно творит!

Вся компания медленно двигалась по улице Белинского, переименованной теперь в Никитский переулок. Борис блистал остроумием, расхваливая Волгина.

В плохо освещенном коридоре Борис точно сориентировался, отворил дверь в комнаты и в мгновение вытащил из холодильника красивую бутылку итальянского портвейна. Он предложил, как бы впервые оглядывая комнаты, выпить в этой цитадели, где рождаются великие произведения. Он вытащил на середину комнаты стол, накрыл чистой скатертью, расставил вокруг стола стулья, водрузил бутылку, фужеры и без обиняков сразу взял быка за рога:

— Давайте, как говорится, по-гречески, как во времена Перикла, просто и, не подогревая вино, выпьем прекраснейшего напитка, которым Володя меня уже угощал. Володя меня простит, что я распоряжаюсь в его мастерской, как у себя дома.

Нонна, боясь опьянеть, пила вино маленькими глоточками, а Вика запросто глотала вино с завидной разухабистостью.

— Женщина — это существо, созданное из ребра Адама исключительно для того, чтобы создавать на земле проблемы, — проговорил Борис с восхищением. — Кто сказал? «Умный умного поймет, глупый умного осудит», — это тоже его. «Вся наша жизнь — это бесконечная охота одного человека на чувства и желания другого». Это же энциклопедия выражений. Лучше Волгина никто не скажет. «Зарождение любви означает победу жизни». Это чудовищно точно.

Волгин не верил, что его случайно вырвавшиеся слова так действуют на циника Бориса. Вика положила свою руку на загорелую руку Волгина и спросила:

— Вы, наверно, и гадать умеете?

— Что вы? — Волгин понимал, что Викторию уже основательно повело. Блуждающими глазами смотрела на него и Нонна, девушка из семьи крупного ученого. Борис все еще говорил о красоте, приводил слова Волгина, сообщил между тем о своей поездке на симпозиум в Англию, в котором будут принимать участие исключительно лауреаты Нобелевской премии, откупорил вторую бутылку портвейна и предложил девушкам уединиться в другой комнате, пока он с гением пофилософствует. Девочки в мгновение согласились, их мысли совпали. Они нежно перекинулись взглядами. Борис все понимал и хищно вскидывал поблескивающие глаза на Волгина, как бы пытаясь опередить в желаниях своего обожаемого гения.

— Тебе нравятся девочки? — спросил он, когда они ушли. — Имей в виду, Нонна — дочь академика Рыбакова.

— Оскорбление женщины — есть разрушение гармонии мира, — продохнул Волгин и привстал.

Борис в задумчивости стащил с себя галстук и приотворил дверь в соседнюю комнату. Он поразился. «Тициановские девочки» сидели, обнявшись, одна напротив другой на диванчике. Белые длинные волосы Вики покрывали лицо Ноны, а руки Вики производили недвусмысленные движения, что привело Бориса в дикий восторг. Он повернул испуганное лицо к Волгину, и смех сорвался с его губ:

— Лес-лесбияночки! Я сейчас! — крикнул он и кинулся к девушкам, которые в пьяном виде творили сами не зная что. Как только он отвел голову Нонны из-под ниспадающих волос красавицы Вики, она тут же обхватила его за загорелое лицо, припадая к нему губками.

Из-за Бориса девушки вскоре подрались. Но Борис их оставил обеих.

Из смежной комнаты раздался визг, дверь распахнулась, и на пороге показалась бледная, исцарапанная Нонна. В сражении ей не удалось победить сильную Вику. В одной руке она держала юбку и кофту, в другой — бюстгальтер, и исцарапанное лицо пылало яростью. Завидев одетых мужчин, она взвизгнула, вскрикнула, полагая, что попала не туда, и захлопнула дверь обратно. Но так как на нее все еще наседала более сильная Вика, ей опять пришлось выбежать из комнаты. Борис обнял ее, содрогающуюся от гнева, успокаивая:

— Подрались, две славных кошечки, ну и ладно, какие сиси расцарапали. — Он поцеловал одну грудь, другую. — Ах, какие вкусные!

Волгин бежал прочь. Он быстро прошел мимо окон знаменитой коммуналки, боясь, что его окликнут, попытаются вернуть. Но, дойдя до телеграфа, некоторое время постоял в раздумье — не обидел ли кого, затем все же вернулся и заглянул в светящееся окно, небрежно задернутое шторами. Борис с завидной невозмутимостью демонстрировал свое крупное волосатое тело девушкам. В отсутствие Волгина он чувствовал себя вольнее, беззастенчивее.

Лена ясно и отчетливо понимала, что молодость прошла. Душа ее осталась прежняя, как и любовь к Волгину. Она ожидала его сегодня, хотя он и не обещал. Теперь Лена могла передвигаться самостоятельно. Она в эти минуты подбирала себе туалет, стояла посреди комнаты в ночной сорочке, напротив нее дрожал хвостиком, просясь на руки, черненький пуделек, как бы собираясь помочь хозяйке. Когда раздался звонок, Лена встрепенулась, набросила старый дедушкин халат и побежала отворять.

Волгин вошел улыбаясь, поцеловал ее в щеку, прошел в квартиру.

— Что молчишь? — тихо спросил он. — Что случилось?

— Нет. Я чувствовала, что ты придешь. И вот думаю: а почему? Кушать хочешь? От тебя вином пахнет.

— Что маршальские халаты? Поизносилась? — спросил он весело.

— Торопилась дверь открыть, — она и прошла в комнату, слегка приседая на левую ногу. — Ты действительно есть не хочешь?

— Я разве прихожу к вам только поесть?

— Но раз пришел, почему бы и не перекусить. Ты от Бориса? От него. И духи. Странные у него духи. Я теперь каждый день гоняю на тренажере и взяла обязательства удивить тебя полным здоровьем. У меня ноги скоро будут бегать, а не ходить. Иди ко мне. Знаешь, дедушка такой расстроенный. Он ушел так поздно гулять, я за него волнуюсь. Я жалею о двух вещах: первое — что не убила Свинцова, а второе — что не родила от тебя. Иди ко мне. Молчи. Я тебя люблю все сильнее, твои волосы, руки, твой ум. Помнишь, я все делала, чтобы тебя опутать, врала, старалась казаться умной. В читалку я специально ходила, чтобы тебя найти. И нашла через этого придурка Бориса. Я тебе врала, что училась тогда в МГИМО, я еще не училась, мне было пятнадцать лет. Я без тебя тогда не могла, я искала тебя. Я не училась тогда, я искала тебя, милый мой мальчишка. Господи, столько лет! Я плакать хочу от счастья! Запомни, моя любовь, милый ты мой мальчишка, есть твоя любовь, а твоя любовь есть моя любовь.

Волгин молчал, пораженный ее завораживающим шепотом, то были не слова, а заклинания любви. Он оторопел, потому что ничего не понимал, только чувствовал внутреннюю дрожь. Он видел: Нескучный сад… куча прелой листвы… и прежние давние волнения завладели им. Обнимая ее, он зашептал о том, что сегодня понял, как любит ее. Она неожиданно разрыдалась у него на груди.

— Ты говорил, но ты не верил, что любишь меня. А я знала…

Он сказал, повторяя чьи-то слова, а может быть, свои:

— Велик Бог жизни, но Бог любви еще более великий, потому что он дарует жизнь.

Раздался звонок, возвратился с прогулки Илларион Михайлович. Он молча кивнул Волгину, бросил в угол черный зонт, телогрейку и с торопливо пошел в кабинет за письменный стол: он писал мемуары и сегодня вспомнил один из случаев на войне.

— Леночка, ты плакала? Я забыл спросить?

— Дедуля, я не плакала, я радовалась и думала, что совершила в жизни две ошибки, я Вове сказала.

— Мы все совершаем ошибки, — согласился маршал и попросил накрыть стол. — Кто такой Ельцин? — спросил он. — Почему его кандидатом в члены Политбюро? Горбачев, он, видите ли, с Президентом США встречается «один на один». Наедине. Сталин наедине ни с кем не встречался.

Лена подала на стол жареное мясо с вареной картошкой в мундирах, одно из любимых блюд маршала. Он посмотрел на Волгина и вдруг проговорил:

— Вы, кажется, Волгин? Скажи, Владимир, как, бишь, тебя, то есть Александрович, что ты ходишь тут? Сколько тебе лет? Я, старый солдат, режу правду-матку в глаза. Что ходить? Неужели ты думаешь, что лучше Леночки можно найти? Решай… Я привык к определенности.

Волгин побледнел, такая бесцеремонность его покоробила.

— Дедуля, ты ничего не знаешь, он мне предлагал давно, когда я еще лежала неподвижной, чтобы я за него замуж выходила, — торопливо сказала Лена, желая разрядить атмосферу. — Он тут не ходит, он меня любит, а я его. Понял?

Маршал с поднятой рюмкой водки выслушал внучку и поставил рюмку на стол:

— Выпорю, — прогремел он ей. — Обязательно выпорю!

Маршал трижды записывался к Генсеку на прием и ни разу ему не отказали. Каждый раз вежливо назначали время, день и прочее: «Генеральный секретарь Михаил Сергеевич Горбачев вас примет четырнадцатого мая в четырнадцать тридцать», затем четырнадцатого июня, июля, августа, января. За день ему перезванивали и вежливо сообщали о переносе дня. После каждого такого звонка маршал названивал бывшим помощникам Генеральных секретарей Андропова, Брежнева, которых хорошо знал, и жаловался на этот случай с Горбачевым. Те сочувствовали. И вот созрело решение устранить Горбачева, убить.

Каждый раз маршал садился за свой стол и писал лично Генеральному секретарю: «Обстоятельства государственной важности безотлагательно требуют личной встречи с вами, Михаил Сергеевич». Ему хотелось перед тем, как принять твердое решение о покушении, поговорить с ним наедине, лично. Он наведывался в Генеральный штаб, встречался с начальниками родов войск. Многие его уважали за старые заслуги. Он встретился с Крючковым Владимиром Александровичем, председателем КГБ, долго и подробно разговаривал с ним о происходящем в стране. Тот был малословен, осторожен, пуглив, неожиданно спросил однажды:

— Вы знаете полковника Свинцова, Николая Петровича?

— Первый раз слышу, — выпалил маршал поспешно. — А кто он такой?

Крючков пошевелил губами, но ничего вслух не сказал. Маршал понимал, председатель КГБ не случайно спросил. Но он никак не мог припомнить эту фамилию. Что же сие означало?

— Лена, у меня склероз, кажется. Скажи, кто такой Свинцов, Николай Петрович?

Лена, побледнев, привстала, и ей так не понравилась, что вновь всплыла эта противная фамилия. Она налила себе, Волгину и дедушке чая, присела на стул и, глядя в глаза деду, проговорила:

— Дедуля, не помнишь? Тот, сволочь, подонок, который нам жизнь пытался испортить, в которого я стреляла и жалею, что не убила.

Маршал с трудом вздохнул. Недаром его спрашивал Крючков, дорвавшийся до кресла председателя КГБ, о Свинцове. Нет, недаром. Теперь непременно стоит ожидать какой-нибуть гнусности со стороны полковника. Как это он мог забыть напрочь, что приглашал к себе этого полковника, как вызывал «скорую» и, самое главное, неприятно, как это мог он, старый человек, маршал, соврать Крючкову. Неприятно. Теперь придется звонить и говорить: «Ох, извините, я его знаю, у меня его дог чуть было не загрыз!» Впрочем, вранье в сто раз хуже честного признания. И он отправился к себе в кабинет и позвонил в КГБ. Крючков оказался на месте, его соединили с ним.

— Владимир Александрович, извините меня, я вспомнил, старость не в радость, как говорят, склероз. Тот самый полковник Свинцов, о котором вы спрашивали, был у меня. Почему-то объявился раньше назначенного времени — вместо пятнадцати в двенадцать. Внучка у меня инвалидка, дома находилась. Так вот его пес мой чуть не загрыз, покусал основательно. Дог. Правда, пришлось пристрелить. Такая печаль.

— Да я просто так, Илларион Михайлович, у него там рана оказалась пулевая на колене. Но ничего. Пусть не дразнит собак наших знаменитых военачальников.

Старый маршал положил трубку и отправился на кухню. На полдороге вернулся. Ключ от сейфа находился под рукописью дневника. Он его нашарил и отворил сейф. Именной пистолет лежал на своем месте.

«Какая была жизнь, какие были люди!» — вздохнул он со слезами на глазах и поцеловал пистолет, обыкновенный армейский ТТ. Он тогда был генералом и командовал армейской группой танковых войск…

Он его положит в карман, проверит и отправится к Горбачеву на прием, не станут же старого маршала проверять на предмет наличия оружия. С трех шагов, если рука не откажет. Разволновавшись, маршал снова натянул телогрейку, прихватил зонт и отправился погулять-побродить, чтобы успокоиться. Он, спустившись в лифте на первый этаж, обратил внимание, что на месте нет консьержа, так радостно его всегда приветствовавшего. Вспомнил, что уже несколько дней его не видит. Что случилось? И старый маршал снова предался своим мыслям.

Тем временем Лена надела то самое муаровое платье, купленное в давние времена дедушкой, и предстала перед Волгиным во всей красоте. Она так была снова молода, ее лицо светилось, он обнял ее и притянул к себе. Они отправились в гостиную потанцевать. Лена включила магнитофон, пригласила Волгина на белый танец, и в этот момент раздался телефонный звонок. «Тициановские девушки» казались ему пошлыми и вульгарными теперь. Лена бросилась к телефону, а Волгин довольно усмехнулся про себя, наблюдая, как мелькнули ее красивые ноги. Он прислушивался. Она сняла трубку и молча услышала хриплый, старческий, шепелявый голос:

— Шволошь!

Она бросила трубку. От этого голоса у нее похолодела спина, то был очень неприятный голос.

— Что? — спросил Волгин.

— Какай-то мерзавец, отвратительный голос, словно не русский, сопит, говорит одно слово: «шволошь!» Если повторится, я знаю, куда надо звонить, чтобы узнать номер. Дедушка отправился гулять? — Она подошла к окну.

Через пять минут вновь раздался звонок. Звонил Борис:

— Я так и знал, что ты у Лены. Знаешь, Володь, я выпроводил их сразу, как только ты ушел, — безбожно врал Борис. — Ощипанные дуры! Ты ничего не подумай. Разодрались из-за меня.

— Я не думаю, — с нежеланием разговаривать отвечал Волгин.

— Нет, Володь, если ты насчет Аллочки, то знай, что я ее не люблю. Какая там любовь, когда от меня сбежала к тому, кто жаждал, именно жаждал меня зарезать? Помнишь? Это такая мелкая, ничтожная натура, что дальше просто невозможно. Я ради детей. И ты понял, что возраст не помеха. Это главное.

— Борис, извини, я не могу долго говорить, — перебил Волгин Бориса и положил трубку.

— Что этот Борис к тебе привязался?

— Что, что? Аллочка его ему изменила. Ненависть произрастает на почве любви. Так всегда было. Он двадцатилетнюю телку отхватил и… Но вывод один: «Время — цепной пес вечности».

— Он — дрянь человек. Дух у него не тот. Все выискивает богатеньких, взлететь хочет, мне замуж по телефону предлагал, служить обещал, как песик своему хозяину. Нахал.

— Я тебе, Лена, говорю, что любит он эту Аллочку. А что дух не тот, я знаю. Дух — это, конечно, сила, стремящаяся превратиться в материю, — в раздумье проговорил Волгин свои мысли. — Понимаешь, Лена, я сочиняю эссе. Новое. Каждому понятию — свое определение. Я уже хожу, как ненормальный. Мне слово, а я определение на него.

Полковник Свинцов, одетый в форменную одежду, ссутулив плечи, уйдя весь в себя, медленно ехал с Лубянки домой. Некоторое время спустя он словно встрепенулся и начал пристально всматриваться в каждого встречного. После того случая в квартире старого маршала он много месяцев провалялся на больничной койке, на курортах в Минеральных Водах, в Крыму, поправляя здоровье, и, как только оклемался, принялся за работу, без которой жить не мог. Он чувствовал в себе силы, хотя ему намекали на пенсионный возраст. Он видел процесс демократизации Советского Союза и, честно говоря, никак не мог точно определить, в какую сторону дует ветер. Ветер, ясно и понятно, дул с Запада, но в какую именно сторону, Свинцов не мог определить. Конечно, позади жизнь, а впереди — пространство, которое надо пройти с достоинством. Он считал, что жил честно, служил верно социалистическому строю, полагая, что за ним будущее. Он с ужасом вспоминал тот день и эту психопатку — внучку маршала, которая прострелила ему колено. Нет, жажда мести у него не прошла.

Все на Лубянке знали: полковник Свинцов знает много тайн, имеющих международное значение. Это вызывало уважение одних, но делало его опасносным для других. Ибо всегда невыгодно одним то, что выгодно другим. Он боялся за свою жизнь: слишком много знал! Высокое начальство о нем словно забыло. Ему не предлагали никаких дел. Но он знал, наступит день, и его востребуют, ибо не имелось во всей системе безопасности страны, во всей системе КГБ такого опытного человека, каким являлся он, Свинцов. Он выиграл все схватки на Западе. Но проиграл одному — Волгину. Он ему еще покажет, жажда мести не покинула его.

Полковник поднялся к Пушкинской площади и присел на подвернувшуюся скамейку, что напротив неработающего фонтана, с интересом и любопытством наблюдая за движущейся лентой последних сообщений над редакцией здания газеты «Известия». Вот и температура в Москве слишком осенняя, всего плюс 8 градусов, вот еще кое-что, но это уже не интересно. А вот и сообщение о террористах — на Западе стреляют, убивают и взрывают. «У нас ничего подобного не происходило, — подумалось ему с легкой усмешкой, — все еще впереди». Свинцов вспомнил о новом председателе КГБ Крючкове, с которым беседовал сорок минут. Крючков знал, как ценил его предшественник полковника Свинцова, порученца по специальным заданиям, имеющим государственное значение, не провалившего ни единой операции на Западе. Свинцов — видный спец! Два ордена Ленина — недаром дали! Два — Красной Звезды! Единственный на весь Советский Союз. Это что-то означает или не имеет никакого значения? Он может продать свою колоссальную информацию любой спецслужбе — США, Англии, Франции — за бешенные деньги! За миллионы! Он появится на любом телевидении Запада и стоит ему сказать: «Я, полковник КГБ Свинцов, я могу продать вам уникальную информацию о деле убийства президента Кеннеди! Джона, Роберта! Информацию о Сталине, о Ленине, о Брежневе и Хрущеве!» Он — купит себе остров, построит замок, гарем молодых бабенок разведет и будет жить.

А о чем говорил с ним Крючков? Шутовские намеки насчет старого Ротмистровского, который где-то там ходит, о чем-то говорит с маршалом Вахрамеевым, еще с кем-то и все — намеками, намеками. Что за этим стоит? Поди узнай. Он понимает, как высочайший профессионал, что стоило бы заткнуть рот маршалу Ротмистровскому, убрать его со сцены. Руками полковника Свинцова, разумеется.

И вдруг полковник Свинцов почувствовал, как по бокам на лавочку сели двое. Не случайно. Руки Свинцова в карманах, одна из них сжимает рукоятку пистолета «Вальтер». Свинцов напрягся, понимая, что встать не дадут. Грузный мужчина с правой стороны настороженно следил за его движениями, а с другой — низенький, с бородкой, худой. За спиной стоял третий, прижав дуло пистолета к его затылку.

— Мы хотели с тобой поговорить, полковник, — проблеял тот, что с бородкой. — Пожалуйста, без дураков, вынь руку из кармана. Медленно. Не дури.

— А в чем дело? — хрипло спросил Свинцов, вынимая обе руки из карманов пальто, и сразу почувствовал, как от затылка отвели дуло пистолета. — Я, старый человек, отец вам, пенсионер, смотрю на правительственное сообщение «Известий», а вы что-то от меня хотите. Что вам надо?

Он, Свинцов, говорил то же самое, что в подобных ситуациях, когда он был исполнителем, говорили и ему его жертвы.

Если эти работают на ЦРУ, то его доставят в посольство США, а оттуда депортируют из Союза и у него будет время принять меры. Если эти выполняют приказания советских спецорганов, то это хуже. Значит, его собираются просто убрать, воткнут финку в шею, аорту перережут и оставят сидеть на скамейке. Кстати, простой и надежный способ убивать на виду у всех.

— Видишь, полковник Свинцов, времена переменились. В принципе ты нам, если честно, нужен. Ты меня не помнишь? Я помню. Вы, ребята, отойдите, — сказал тихо тот, что с бородкой, лицо которого все больше казалось знакомым.

— Я — Мизинчик, — продолжал с бородкой. Свинцов внимательно на него посмотрел. Нет, его он не знал лично, но случалось слышать эту редкую фамилию через посредников, когда речь касалась Волгина.

— Я вас слушаю, — прокашлялся полковник и положил нога на ногу, как бы сбрасывая с себя страх. — Но зачем же так обставлять простой разговор?

— Разговор не простой, полковник, — сурово резанул Мизинчик.

— От имени кого? — спросил Свинцов.

— Я в такие дела не вмешиваюсь. Не мое дело. Выше.

— Кто? Девятый отдел? Председатель лично? Заместитель? Да? Он мне намекал, намекал о нашей встрече. — Свинцов по неожиданно побледневшему вытянувшемуся лицу Мизинчика догадался, что, кажется, попал в точку. Выходило, он, Свинцов, им нужен. Мизинчик прокашлялся, поворочал шеей и вскинул глаза вверх, показывая, что разговор ведется от лица повыше. Свинцов мог бы, пожалуй, пролонгировать ход рассуждения Мизинчика и знал твердо, что дело коснется именно старого маршала Ротмистровского. Мизинчик же понимал, чувствовал опытность и ум полковника и начал, путая, как заяц следы в лесу, нести такую околесицу, что вскоре совсем сбил точно определенную Свинцовым интонацию разговора. Он понял, что имеет дело с какой-то новой школой работы, новой манерой поведения. В путанице и в хаосе слов, произносимых Мизинчиком, отчетливо просматривался непростой намек на государственную важность его информации. И выходило, что в столице живет человек, имеющий немалый авторитет и большие связи в аппарате ЦК, в Генеральном штабе армии, в силовых структурах, и что этим человеком муссируется мысль о необходимости государственного переворота в Советском Союзе.

Подобного полковник Свинцов не ожидал и, разумеется, с большой опаской посмотрел на Мизинчика. Выходит, готовился государственный переворот, может пролиться кровь, а он, полковник государственной безопасности, опытнейший из опытнейших спецов, не знал этого.

— То есть? — растерялся полковник, предполагая, что, возможно, ошибся и не точно уловил мысль Мизинчика.

— Что именно? — спросил, в свою очередь, Мизинчик, недоговаривая.

— Я желал бы уточнить вашу мысль, товарищ Мизинчик, не понимаю кое-что. О каком государственном перевороте вы говорите?

Мизинчик не мог говорить прямо. Но приходилось, если такой человек обозначил тему. Мизинчик боялся произносить слово «переворот». Это слово могло исчезнуть, испариться, вообще выяснится, что оно окажется мыльным пузырем.

— Мы идем по пути демократизации. Но не все в этом заинтересованы. Кроме Коммунистической партии. — Мизинчик вдохновенно повторял слова высокого начальства. — Но имеется группа лиц, которые против. К ним относятся некоторые сталинисты, мутят воду, находясь под влиянием американцев. Например, заявление генерала Воробья расценивается — как бунт. Вы — член партии?

Полковник Свинцов не ответил. Ибо, если задавался такой глупый вопрос, стоило ли отвечать. Полковник КГБ вне партии — как земля вне атмосферы воздуха.

— Кто вас уполномочивал? — спросил полковник. Его покоробило слово «демократия» в устах Мизинчика. Свинцов понимал, что группа людей рвется к власти, но простой человек не желает власти. Власти желают те, у кого уже имеется власть, ибо они желают большей власти.

— Я вам сказал.

— Вы имеете в виду старого маршала?

— Именно. Старые опаснее из-за связей. Вы меня поняли. Этот пакет для вас, — он вытащил из-за пазухи пакет и протянул полковнику. — Тут пятьдесят тысяч долларов. Моих двадцать процентов тут. Но это только на первый раз.

Полковник Свинцов хорошо представлял, как все делается там, где пахнет деньгами: первые — дают; вторые — убивают.

— Почему такой огласке предали такое важное мероприятие? — спросил полковник Свинцов.

— Вы да я, — отвечал ехидно Мизинчик.

— Товарищ Мизинчик, а эти двое, они видели меня. Они совсем идиоты? Их в задницу не засунешь.

— Мы их засунем, полковник, куда хочешь.

«Ты, скорее всего, уберешь меня, — подумал Свинцов. — Ты молод. Тебе нужны деньги. Для меня это не деньги. У меня за границей счет в Швейцарии, только из любви к родине я тут сижу. Убрать его надо при первой возможности, как я всегда делал. Если глаз один видел меня, он не должен больше видеть свет. Он не отвяжется, пока я жив».

— Вот и засунь в задницу их, потом будем работать, — проронил Свинцов вслух и топнул ногой. — Эти мозгляки за пять рублей продадут, не то что за пятьдесят тысяч долларов.

Мизинчик растерялся от такого неожиданного оборота в разговоре.

— Дело архисложное, деликатное, не называя имени, тихо, спокойно, вразумительно, товарищ Мизинчик, — продолжал гнуть свое полковник. — Я не привык так работать. Не на базаре. С этими болтунами нельзя работать. Вы человек серьезный, знаю. Говорили. Можно довериться.

— Кто говорил? — встрепенулся Мизинчик.

— Знаю кто. Кто должен, тот и говорил. Вам я доверяю, раз такой человек говорил, но вот с этими — нет. Архиважное дело. Человек он известный, видный, его знает каждый военный. Представляете, что это такое! — Свинцов вел Мизинчика за нос, как хотел. Он теперь понял, опасаться такого человека вряд ли имеет смысл. Но дело Мизинчик провалить может, так что в любом случае его надо будет убирать. Иначе он уберет Свинцова.

Мизинчик ошарашенно молчал. Его маленькие глазки растерянно моргали. «Если он их не уберет, они постараются после операции меня убрать», — подумалось с тоскою ему, знающему, что никому на свете доверять нельзя: дурак же.

— У вас есть мой телефон? — спросил, как бы между прочим, Свинцов и перекинул одну ногу на другую.

— У нас все имеется. И номер квартиры, — добавил осведомленно и назидательно Мизинчик.

— Тогда до свидания. Пакетик я беру с вашего разрешения, я жду сообщений в двенадцать ночи каждые сутки. — Свинцов встал, поворачиваясь так, чтобы его лицо не рассмотрели те двое, стоявшие у фонтана. Спустившись у кинотеатра «Россия» вниз по ступенькам, он понаблюдал за тремя на лавочке. Мизинчик сидел между ними, о чем-то оживленно говорил. Затем Свинцов перешел переулок на ту сторону, к дому «Известий». Медленно, неторопливо, чтобы не вызвать у тех троих желание понаблюдать за ним, скрылся за углом здания на Чеховской улице. Остановившись за колонной одного из старых зданий, когда-то бывшей церкви, стал вести за ними наблюдений. Те трое долго сидели. Говорили. Уже стемнело. Ровно в половине десятого трое встали одновременно, и один из них, тот, который стоял за спиной с пистолетом, направился на улицу Чехова. «Он будет следить за мною — это наблюдатель», — мелькнуло у Свинцова. Он пошарил глазами по пустынной улице и быстро направился к маленькому закрытому магазинчику «Мясо», который торговал до восьми, нащупал в кармане итальянскую финку с наборной костяной рукоятью и спрятал ее в рукаве. «Наблюдатель» быстро приближался.

— Молодой человек, — обратился Свинцов к шедшему мимо «наблюдателю». Свинцов еще раз метнул краем глаз по улице, — никого, пустынно, подходящий момент. «Молодой человек», приостановившись, поднял лицо. Свинцов молниеносно ткнул финкой того в шею и потянул на себя, перерезая аорту прихватив в секунду обмякшее тело, затащил за магазинчик и бросил на землю. Все. Пошарил в карманах, нащупал паспорт, удостоверение, кошелек, в котором могли находиться адреса, обтер финку о пиджак «наблюдателя», постоял секунду-две, прислушиваясь, завернул финку в носовой платок и отправился дворами домой. Дома он отправил носовой платок в унитаз, финку — под струю воды в умывальник, затем поел спокойно, спустился вниз, из автомата позвонил на квартиру маршалу. Трубку, как всегда, подняла его внучка.

— Шволошь, — проговорит Свинцов, и с этого момента он регулярно дважды в день звонил на квартиру Ротмистровскому и, когда трубку брала его внучка, произносил это мерзкое слово на исковерканном русском языке.

После продолжительного вот такого сеанса со звонками однажды с Леной случилась истерика, и они на некоторое время, предупредив Иллариона Михайловича, уехали на другую квартиру, что на Филевском парке.

Волгин и Лена с удовольствием теперь уезжали на «охотничью квартиру». Все чаше и чаще. И всю зиму находились там. Маршал скучал, но, увлеченный работой, стал привыкать, а когда Лена и Волгин расписались и он об этом узнал последним, вот тогда впервые в жизни он обиделся на внучку. Он с грустью сказал:

— Я всю жизнь был ей папой и мамой, а она меня забудет, как забывают всех, а я ведь не как все. С ложечки кормил. Вон Жуков, подлец, на молодой женился, оставил кровную жену, а я ведь после смерти моей благоверной тоже мог. Внучка перешла дорогу моему сердцу.

После подобных слов Лена повисла у деда на шее, со слезами на глазах сказав, что никогда и никого так не любила, как своего дедушку, что любит его больше и сильнее матери и отца. В этот момент раздался звонок, и тот же отвратительный голос сказал, когда она с обыкновенной торопливостью подняла трубку:

— Шволошь.

Лена бросила трубку с такой силой, что свалившийся с тумбы телефон разбился.

Как-то однажды Лена решила устроить тайно ото всех «девишник». Тайна заключалась в том, чтобы не объявлять о том, что они, Лена и Волгин, муж и жена на законном основании. Приглашать своих подруг она не пожелала, а хотела посмотреть на приятелей Волгина. Пригласили — Чередойло, Маню Рогову и как бы в насмешку над Борисом решили и его пригласить. Борис согласился с удовольствием.

В этот день с утра Лена поехала навестить дедушку, накупить продуктов в магазинах и вернуться к пяти вечера, за час до назначенного времени. Волгин сидел за своей новой книгой, размышлял. Неожиданно позвонили. Он снял трубку. Звонила Чередойло. От метро. Просила встретить. Волгин, недоумевая, почему так рано та решила прийти, встретил. Чередойло была в черном длинном пальто, черных французских сапожках, ее белые гладко причесанные на пробор волосы контрастировали с красным шарфом и красными губами. В руках Чередойло несла корзину с домашними пирогами. Из корзины вкусно пахло.

«Какая из нее получилась великолепная дама. Вот Лена обрадуется», — подумал Волгин. Он вспомнил, дома у них неубрано. Но другого выхода не имелось; она напросилась к ним именно сейчас. Лена не любила, признаться, наводить дома чистоту, а надеяться каждый раз на Полину не приходилось, потому что теперь она была больше занята маршалом.

Чередойло за какие-нибудь полчаса превратила квартиру в цветущий уголок.

Когда сели пить чай, она поставила локти на стол и пристально глядела на Волгина.

— Ты не изменился, — сказала она. — Такой же красивый.

— Да уж какая там красота в наши-то годы, — отмахнулся он.

«Как роза поздней осенью», — подумалось ему, когда он поглядывал на нее.

— А вино у вас есть? — спросила Чередойло.

— Нет, но купим.

— Ой, у меня такое вино дома, поехали, привезем. Возьмем таксомотор, смотаем по-быстрому, — предложила она. Он согласился. И вскоре пожалел об этом. Чередойло с пылающим лицом, с той расслабленной манерою, когда женщина на что-то решается, медленно спускалась по лестнице на улицу. В такси она начала шепотом рассказывать, как она думала о Волгине и что по прошествии времени все равно, как и раньше, с большой радостью стирала бы его носки.

«Баба совсем отъехала без мужика», — подумал Волгин, обнаруживая, что она сидит слишком близко к нему, а ее колени касаются его, ее изящная рука покоится на его колене. Он отодвинулся.

— У тебя большая дочь? — спросил Волгин как бы между прочим. — Сама сидит дома?

— Меня жизнь выручает, дочь уже почти взрослая, мама дома.

Проехав длинный ряд улиц, такси остановилось, и они вошли в пятиэтажный панельный дом. В ее квартире пахло чистотой и уютом. Волгин ожидал, что сейчас навстречу выйдет ее «почти взрослая» дочь, но в квартире никого не было.

— Где ж твоя дочурка? — наигранно весело спросил он, оглядывая ее небольшую однокомнатную квартирку.

— А я забыла тебе сказать, они с бабушкой уехали в деревню, сейчас же в школе каникулы, — отвечала она. — Давай чаю попьем.

— Валерия, лучше давай возьмем вино и — айда, а то скоро гости съедутся, а нас не будет. Некрасиво. Я иногда думаю, как жизнь пролетает быстро. Я тебя познакомлю с моим приятелем Борисом. Да ты его видела, ко мне приходил в общежитие. — Он говорил и стоял у окна, не снимая плаща, замерев и боясь почему-то настороженной тишины, наступившей внезапно, мгновенно, словно занавес упал с неба и заслонил собой все. Волгин боязливо оглянулся. Она смотрела прямо ему в глаза. Губы ее, зовущие, крупные чувственные, были полураскрыты. От нее исходило напряжение страсти. Он испугался.

— Я хочу, чтобы ты у меня один раз в жизни выпил чая с медом, — проговорила она. — Мы старые знакомые. Не бойся, не укушу.

Он стащил с себя плащ, повесил в раздумчивости на вешалку и помыл руки, уселся за стол. Она воткнула вилку электрического самовара в сеть и присела напротив. И он увидел краем глаз, как качнулись ее тяжелые, словно две большие отяжелевшие птицы под податливой тканью, бедра. Ему стало неловко от своих наблюдений.

— Помнишь, мы встретились, я тогда еще подумала, что всю жизнь служила бы тебе одному, Володя. Ведь это такое счастье — служить мужчине, любить, ждать, — говорила она, глядя на него своими синими глазами. — Помнишь? Я ночами просыпалась, я думала о тебе. Но ты ходил стороной и к другой. Не думай, что я не могла бы найти мужика. Нет. Мне нужен такой, тонкий, умный, как ты.

— Валерия, ну, зачем бередить прошлое, не было у нас ничего, так, видимо, и должно быть. Мы расписались с Леной, и она меня любит, а я ее люблю.

— А ты заметил, что я красивая? — Она гладила его руку, нежно прикоснулась к ней губами.

С таинственным выражением на лице она вышла из комнаты и через минуту позвала. — Иди сюда, Володя!

Он, удивляясь причудам женщин, отправился на голос. В маленькой сверкающей зеркалами ванной стояла Валерия Чередойло — гладкая кожа ее блестела ослепительно, тяжелые бедра и налитые груди как у античной статуи поразили Волгина своей зрелой красотой. Она бросилась к нему на шею и зашептала о том, что ночами мечтала об этой встрече, и если он уйдет, то она себе не простит, и что жизнь для нее тогда будет кончена навсегда.

Волгин понимал сложность своего положения, стал оправдываться тем, что расписался недавно, что Лена беременна. Ничто не помогло. В конце концов он не устоял перед натиском красоты и женственности.

— Только вот что я хотел тебе сказать, Валерия, ты — женщина умная. На этом и кончим наши отношения. Мне не хочется терять Лену. Она — моя жена, столько лет ее люблю, — сказал он, когда они, прихватив две бутылки вина, отправились обратно в комнату.

— Знаешь, кто за мной ухлестывал, — заявила она. — Знаешь, кого я отшила. Суслова! А этот старик Брежнев — как на мои ноги зыркал! Все меня по руке гладил и говорил: «Заходи к нам, мы тебе работу найдем. Партии нужны такие кадры!».

Борис в великолепном новом голландском костюме восседал во главе стола. Маня Рогова с интересом поглядывала на него. За столом все нахваливали пироги Чередойло, которая всем своим видом показывала, что способна и не на такое.

Лене приятно было чувствовать себя в роли хозяйки. Волгин приносил чайник с заваркой, самовар, всякие соленья, конфеты. В первые минуты все молчали, разглядывая друг друга. Лена изучала друзей своего мужа. Когда Волгин вернулся с Чередойло, она находилась уже дома, высвобождая сумки из-под продуктов. Лена протянула Чередойло руку и сказала:

— Я Лена. Я люблю пироги. — Но когда Чередойло стала прихорашиваться перед зеркалом в ванной, она внимательно, изучая, посмотрела на ее спину, и уже за столом добавила, что не ест пироги принципиально. Что она увидела на ее спине?

Бориса Лена посадила рядом с Чередойло и попросила его поухаживать за дамой. Борис принялся тут же рассказывать о своем необыкновенном ларьке по продаже водки и вина, что приносит ему за день доход, равный его бывшей зарплате. Он говорил и одновременно присматривался к Чередойло, взглядывал эдак словно мимо нее, словно вскользь, как то обычно делал, и как бы случайно приблизил свой стул к ее стулу. Он предлагал ей колбасу, сыр, маслины, семгу и икру. Как особое блюдо Леной на стол было подано большое блюдо с вареной картошкой.

Волгин видел, как Лена изучала Чередойло. Он испугался, вдруг она что-то почувствовала, но Лена приветливо улыбалась, говорила Чередойло милые слова.

Маней Роговой никто не интересовался. Лишь время от времени Волгин ностальгически спрашивал у нее, не получает ли она писем из Бугаевки.

— Вы, кстати, рыбку кушаете? — спрашивал галантный Борис у Чередойло и придвигался к ней с заблестевшими глазами все ближе. — Кстати, рыбка очень полезна для женского организма. Гормон, отвечающий за цвет лица, содержится именно в семге. Кстати, видели Табакова? Что вы скажете о Леонтьеве? Интересно он прыгает на сцене. Ведь не каждый леопард так прыгнет.

Когда за столом было достаточно выпито, Борис пригласил Чередойло подышать на балкон. Лена в этот момент включила музыку, раздались звуки ансамбля «АВВА». Он поставил ее у перил балкона, а сам остановился напротив и как бы случайно, согнув левое колено, коснулся ноги понравившейся ему женщины. Она никак не реагировала на столь очевидный недвусмысленный жест, и он оценил это как свою победу. Она не поднимала глаз, что распаляло Бориса еще больше. Он улавливал в воздухе запах победы и — смелел.

— Вы верите в любовь с первого взгляда? Посмотрите, кто я такой, я всегда боялся женщин, я млел при виде красивой женщины, какой являетесь вы! Честное слово! Клянусь! Могу стать на колени! — врал Горянский напропалую, используя свой принцип, сводившийся к тому, что чем безбожнее врешь, тем больше ложь напоминает правду. Словно конь на скаку, он неожиданно что-то вспомнил, извинился, метнулся в квартиру, налил два фужера вина — вот чего еще не хватало — и вернулся, предлагая выпить за самое святое чувство на земле — любовь!

— Не надо, — произнесла Чередойло, поглядывая сквозь тюлевые шторы в квартиру. Но Борис не унимался.

— Я любил одну женщину, — шептал он. — Она была единственная в моей жизни, и она мне изменила. И понял я, что любовный пламень моей нежной души предназначен не для грубых увлечений, а для редкой красоты. И я томился, искал вас. Я теперь понял, что искал вас. Я вас видел в общежитии у Волгина.

Он стал шептать, что если бы он встретил женщину, достойную его любви, он бы свое нежное и золотое сердце отдал бы ей навсегда.

— Я недостойна вашей любви, Борис.

— Вы верите в любовь с первого взгляда? Какие у вас руки! Какая белая кожа! Вы — царица Клеопатра! Любовь божественна! Она над законом жизни! Человек в любви, как говорит мой друг, становится Богом! Можно, я вас обниму, можно я вас поцелую и подхвачу восхитительной волною своих полных любви чувств? На меня нашло вдохновение при виде вас!

Он обнял ее, и она всем своим телом подалась к нему. Он ей понравился своей искренней нежностью, его слова были так понятны и близки ей. — Я понял, что могу полюбить вас! Вы верите в любовь с первого взгляда? Верьте!

Борис сбегал снова за вином. Он обнял Чередойло и предложил тост на брудершафт. Его магнитом притягивало ее красивое лицо, которое в полусвете выглядело просто восхитительным. Страстные полные губы, волною вздымающаяся от волнения грудь, белоснежная лебединая шея приводили его в восторг. Он решил, что наконец набрел на образец неземной красоты, которую он полюбит навсегда. Они, переплетя руки, выпили на брудершафт.

— Я почувствовал в вас нежное создание красоты, — сказал он, и тут они услышали, как в квартире заиграла музыка. Лена пригласила на танец Волгина и Маню Рогову, и они втроем стали танцевать.

— Пойдемте и мы танцевать, — предложила Чередойло, отставляя руку с фужером, и уронила его. Послышался мелкий хруст разбитого хрусталя.

— Это на счастье! — зашептал Борис, и тут она почувствовала, как его дерзкая рука предалась вольному чувству любви, прохладным ветерком скользнула по ее бедрам. В мгновение он задрал ей юбку. Она оказалась в западне. Чередойло слабо сопротивлялась, но он был настойчив. Кричать, звать на помощь неловко. Не может же она, взрослая женщина, пожаловаться, что друг Волгина лапает ее.

Лена отворила дверь и сказала:

— Ребята, второе подано. Борис, Валерия, кушать.

Она внимательно осмотрела на прильнувших друг к дружке Бориса и Чередойло и отошла к столу. На кухне она сказала Волгину:

— Вот что, Вова, чтобы этих Чередойло и Бориски, чтобы этих духу у нас дома не было!

— Леночка, Леночка, но так случилось, — пробормотал Волгин и крикнул, обращаясь к балкону: — Ребята, давайте кушать!

На балконе Борис, целуя Чередойло, спрашивал:

— Ты меня любишь? Я тебя — да. Ты меня любишь?

— Да, — прошептала она, полагая, что ей больше в такой ситуации и говорить-то нечего.

После чая еще немного послушали музыку и начали собираться по домам. Когда они остались одни, Лена назидательно сказала мужу:

— Приличный человек здесь один — Маня Рогова. А Чередойло — проститутка! От нее похотью несет за версту! А Борис — настоящий козел. Недаром его бросила даже шлюшка Аллочка. Но я хотела сказать, что у нас игры кончились, мы ждем ребенка — наше продолжение, у нас семья, и я тебя люблю. Слушай, стоило мне прийти к дедушке, — перешла она неожиданно к другой теме, — как раздался телефонный звонок и опять — премерзкий голос. Тот самый, который говорит «шволошь». После этого вдруг дедушка говорит: «Если со мной что случится, знай, квартиру я перевел на тебя, вещи, дача, ордена и награды — все тебе. Похорони, говорит, меня в простой солдатской шинели, которая лежит в шкафу, хотел отдать в музей, но передумал».

— Этот голос, это «шволошь», Вова, я боюсь. Пойдем завтра к дедуле, посоветуемся. Давай ротвейлера заберем к нам, он не слабее черного Рота. Теперь я боюсь за ребенка, не за себя. Попрошу дедулю, чтобы пистолет мне разрешили носить.

Они, не выключая света, лежали в постели и беседовали. Когда раздался звонок, она взяла трубку и протянула мужу. В трубке послышался возбужденный голос Бориса Горянского:

— Послушай, Володь, извини, что так поздно, но та женщина Валерия просто, знаешь, не устояла против меня. Ты все говоришь, что, мол, годы-годы, а я вот скажу тебе, что они ничего не значат. Поехала ко мне. Потом, правда, позвонила Алла, попросила разрешения приехать завтра с утра, чтобы забрать кое-какие детские вещи, пришлось ее отправить сегодня. И правильно сделал, завтра мне с утра торговать. Но баба, скажу тебе, что надо! Сколько ей лет? Не больше тридцати на вид. Слушай, она мне говорит, что полюбила меня самой возвышенной любовью с первого взгляда! Врет, конечно!

— Борис, мы тут уже спать легли, — засмеялся Волгин. — А сколько лет ей, так мы вместе с ней учились, только она на другом курсе. Вот и считай. Я был на первом, а она на третьем. Ты ее видел, помнишь, в столовой в общежитии. Ну, бывай, старик. Извини, уже поздно.

На следующий день они поехали, как и собирались, к маршалу, который их принял в своем замусоленном халате, растоптанных шлепанцах. Весь бледный, дрожавшими руками он разводил какие-то пахучие лекарства в мисках, тыкал в них мордами отворачивающихся собак. Полина болела. Она в своей комнатке лежала на постели и постанывала.

— Вчера ходил гулять вечером, собаки нашли какое-то дерьмо, никогда не ели ничего во время прогулок, а тут стали лизать. Я их гнать. Поздно. И вот на теперь, отравились, смотри, глаза закатывают кроме Родика, — жаловался маршал, поглаживая афганскую борзую, любимую его собаку. — Вызвал ветеринара. Он прописал вот это дерьмо вонючее, которое не токмо собака, человек кушать не станет. Вишь, борзая скулит, ведь умирает. Вижу.

Маршал тут же принялся рассказывать о чудовищной коррупции в коридорах ЦК, о Горбачеве и о том, что если кто и спасет Советский Союз, то только боеспособная армия.

— Прольется кровь, кто-то станет для кого-то жертвой, — в задумчивости проговорил Волгин. — Власть удерживают на крови.

— Что делать, — вздохнул маршал.

— Дедуля, а где Безмагарычный, верный твой друг? Пригласи его, я по нему соскучилась уже. Жил бы у нас, все легче было бы.

— О, Леночка, не говори. Он умер. Направился ко мне за бутылочкой, знаешь, а по дороге умер, сердце отказало у старого вояки. Любил меня. Пил, как военный, умер, как военный; прилег и без единого слова умер. Настоящий герой! Как умру, то похороните, внученька, в серой моей солдатской шинели. Мы с бабушкой очень любили эту шинель. В ней я и познакомился с твоей бабусей.

Лена обняла своего дедушку и сказала, подбадривая его, что он еще переживет всех своих врагов. В этот момент раздался звонок, и Лена моментально сняла телефонную трубку.

— Шволошь, — раздался гнусавый голос. Лена вскрикнула и бросила трубку. Маршал объяснил, что несколько раз люди по его просьбе пытались узнать человека, который звонит: звонят из телефона-автомата.

— Специально! — воскликнула Лена и, закусив губу, погрозила невидимому врагу кулаком. — Дедуля, ты обещал достать мне разрешение на ношение оружия. Прошу тебя, сделай это.

— Зачем делать, я уже достал, внученька, вот и оружие у меня имеется, министр, я его знаю лично, подписал сразу, и тут же выдали пистолет Макарова, маленький, такой новенький, как раз для дамочек.

Пистолет Макарова находился в коробке под письменным столом, а в ней и разрешение, подписанное министром внутренних дел Пуго. Лена осмотрела пистолет; он ей понравился. Она его небрежно и обыденно, будто всю жизнь носила оружие, бросила в сумочку и потащила Волгина пройтись по центру, посмотреть ларек Бориса Горянского, выгулять заодно ротвейлера Родика.

— А вот эта вчерашняя тетенька Маня, она такая чистюля на вид, зарядить бы ее ухаживать за дедом, квартирой, Полиной. А?

— Пусть, — пожал плечами Волгин.

Они вышли на улицу, разговаривая, обсуждая деловые вопросы.

Возле старого кафе «Марс», прислонившись одним боком к этому кафе, стоял ларек Бориса. Крепкий и прочный на вид, сваренный из толстых металлических листов, напоминал скорее то ли дот, то ли дзот, то ли броневик допотопных времен. Здесь продавали водку, вина и спирт. Металлический ларек — экономическая платформа Бориса, с которой он собирался сделать мощный прыжок к богатству и полному изобилию. В открытом люке виднелась голова молодой женщины.

— Вы не скажете, где найти хозяина? — спросил Волгин, всматриваясь в темное нутро железного сооружения.

— По делам отбыл, — отвечала женщина настороженно, и опустила руку под прилавок. Можно было подумать, что у нее там спрятано оружие. Она больше ничего не ответила; на недоуменный взгляд Волгина — молчала. Борис же находился, и они то заметили сами, на противоположной стороне улицы Горького, где строился еще один металлический ларек, что возле магазина «Российские вина». Взлетающие снопы искр говорили, что там шли сварочные работы. Борис выглядел испуганно, когда они по подземному переходу подошли к нему. Он отвел их в сторону и сообщил, что ночью его собственность, зарегистрированную в правительстве, которой он владеет на законных основаниях, хотела взорвать конкурирующая фирма. Борис пригласил их к себе домой выпить кофе. На окнах его квартиры красовались металлические решетки, дверь в его комнаты стояла стальная. Он сообщил, что после сегодняшнего дня переезжает на другую квартиру.

— Куда? — поинтересовался Волгин.

— Потом скажу, — отвечал уже никому не верящий, перепуганный ночным происшествием Борис. Он отвел в сторону Волгина и поведал о том, что встречался снова с Чередойло и что во второй раз она выглядела старше. Он обнаружил на ее лице морщины, и это обстоятельство заставляет его немедленно прекратить всякие с ней встречи.

— Как же быть с вечной любовью? — засмеялся Волгин. — Раньше говорили, что ничто не вечно под луной, но сейчас вижу, что ничто не вечно на земле. Лена, вино мы будем покупать теперь только у Бориса.

Вечером позвонила Чередойло и долго объясняла, что неожиданно полюбила одного человека и что он оказался таким интересным и что, слава богу, имеются еще настоящие мужчины в Москве. Волгин все понял. Она как бы пыталась оправдаться перед ним.

В тот же день позже позвонил Борис и торжественно сообщил, что наконец-то эта хитрая бестия Валерия Чередойло сообщила ему свой возраст и что по его системе взглядов она ему разве что годится в тетки и что теперь он разрывает с ней отношения.

На другой день, вечером, позвонила вновь Чередойло. Она долго молчала, потом добавила: «Сколько все же негодяев вокруг. Этот человек, которому она готова была отдать свою душу, чистую и незапятнанную, оказался премерзким ублюдком». И что она никогда его не любила, никогда его не полюбит и что этот премерзкий тип понял это наконец-то. Волгин сослался на срочную работу и попрощался с Чередойло, пока она не начала рассказывать о том, что сохраняет свою любовь к нему, Волгину.

В тот августовский день полковник Свинцов тоже отправился в центр пешком. Он, разумеется, знал по опыту, что всякие ответственные дела лучше всего совершать под покровом ночи. Но тут был особый случай, настаивали на проведении мероприятия именно днем, чтобы проще, естественнее выглядело покушение. Полковник с Мизинчиком встретились у кинотеатра «Россия», перемолвились словечком. Мизинчик подтвердил, что дело необходимо провернуть только днем, ввиду важности его политического эффекта. Свинцов молча кивнул, согласившись. Маршал мог сыграть в событиях решающую роль. Его жертвенность, непререкаемая воля к выполнению своего долга заставляла и смотреть на него как на фигуру номер один. Ибо он готовил покушение на первое лицо страны СССР, Горбачева.

Ставки на устранение маршала Ротмистровского росли. Наверху и внизу люди нервничали и старались получить гарантии собственной безопасности.

Свинцов тщательно подготовился. Он смог убрать собак маршала, отравив их. Соседняя квартира на лестничной площадке, что была рядом с квартирой маршала, пустовала: запугав жильцов квартиры, он предупредил их о том, что их квартира будет ограблена, хозяева, цековские работники, уехали на время. Маршал в квартире жил один с домработницей Полиной, временами приходила его внучка Лена с мужем и новая домработница Маня Рогова.

Свинцов точно знал, в какие именно часы маршал спал днем, в какие гулял, когда запирал дверь на цепочку.

Все было тщательно продумано. Свинцов хотел убийство совершить руками Мизинчика и «крутил колесо» таким странным и хитрым образом, что Мизинчик ничего не понимал. Кроме того, в случае чего отвечать будет полковник, но заходить в квартиру «ради дела» непременно должен Мизинчик. Свинцов сказал, что об этом ему намекнул «тот человек сверху», который деньги платит. В конце концов Мизинчик сломался. «Главное я беру на себя, в случае чего, вали все на меня, — говорил Свинцов, понимая, что «в случае чего» не будет, ибо обязательно придется убрать в любом случае Мизинчика.

Дождь усиливался, и с утра из подъезда маршала вышло всего трое — двое мужчин и женщина. Эта женщина была Маня Рогова, которая приходила прибирать квартиру и приносила продукты. Она и вышла. Огромная серая громадина дома словно вымерла. Многие состоятельные жильцы, ввиду обстоятельств в стране, отбыли за рубеж или уехали к родственникам в иные города и веси. В этом доме жили известные в стране люди. Недалеко от Кремля квартиры давали только важным особам.

Полковник Свинцов тщательно изучил не только режим жизни старого маршала, но и всю его биографию: когда родился, сколько было детей, которые находились на дипломатической работе за границей, знал об умершей жене и о том, что маршал пуще всего дорожил своей любимой внучкой. Он умышленно не звонил в «охотничий домик», хотя имел номер телефона туда, как бы заставляя внучку думать, что в том домике они нашли с Волгиным покой, так необходимый ей во время беременности. Свинцов неоднократно сидел рядом с ничего не подозревавшим маршалом на скамейке в скверике: настраивался, примеривался, прислушивался. Он ненавидел маршала за его собак, хотя, если говорить откровенно, был уверен, что он с маршалом мог бы найти общий язык. Но месть кружила голову. Она не давала покоя.

Свинцов с Мизинчиком посидели в скверике. Полковник полностью контролировал ситуацию. Он знал: Мизинчик в самый последний момент попытается его убить. Из этого исходного тезиса, что его, полковника, обязательно попытаются убрать, Свинцов и строил всю пирамиду устранения маршала. Имелись веские причины так думать. Во-первых, чтобы замести следы и завладеть деньгами, а во-вторых, полковник КГБ слишком много знал. Но Свинцов просчитал все шаги, до мельчайших подробностей. Мизинчик доложил полковнику, что своего напарника Карабутенко он убрал — это того, которого с такой легкостью убил своим излюбленным уколом в аорту Свинцов. Пусть себе врет, хвастает, пусть думает, что он, Мизинчик, контролирует ситуацию. Второго он не убирал, как он объяснял, для того, чтобы войти в квартиру и на случай непредвиденных обстоятельств оказаться вдвоем. Но после выброса из окна «объекта» он ликвидирует его на пороге квартиры. Мизинчик поинтересовался, взял ли с собой деньги полковник, чтобы сразу отстегнуть его долю. Полковник объяснил, что деньги у него в кармане и пусть Мизинчик не беспокоится относительно денег. «Скорее всего, вы попытаетесь убрать меня и забрать деньги, — подумал Свинцов со злорадством. — А потом уж ты сможешь расправиться с напарником».

Как бы то ни было, но ровно в четырнадцать часов ноль-ноль минут в подъезд вошли Мизинчик с напарником Якубом, толстым, сильным грузином в сером плаще и такой же шляпе. Точно так же был одет и Мизинчик. В кармане у Мизинчика топорщился пистолет с глушителем. «Такие дела, — подумал Свинцов, — конечно, совершаются в одиночку, но если ему навязали другой стиль работы, придется согласиться. Он все понял, его ввязали в группу, так как полностью не доверяли, потому что он полковник КГБ. Он согласился, хотя душа протестовала. Он — профессионал высочайшей квалификации, но если демократам и большевикам необходимо работать не по законам его профессии, он постарается для себя максимально использовать свое умение.

Когда Мизинчик с Якубом по ступенькам лестницы прошли вперед к квартире маршала, он поднялся на лифте на пятый этаж и оставил дверь лифта приоткрытой, положив между створами доску, еще в полночь принесенную в подъезд. Он наблюдал из лифта — Мизинчик позвони в квартиру, как и учил его Свинцов — раз, потом второй — третий — длинно, потом дважды — коротко и еще один — долгий звонок. Дверь отворили.

Старый маршал стоял в дверях заспанный, в наспех накинутом на плечи халате, недоуменно глядел на людей в дверях.

— Срочный документ! — выпалил Мизинчик и первым, без приглашения, отстраняя старого человека, вдвинулся в квартиру. — Расписаться надо. Где тут у вас стол? — Он оглядывал квартиру, одну комнату за другой, убеждаясь, что, кроме старой Полины и маршала, больше никого нет. Якуб стал в дверях, ожидая приказаний. Старый маршал, кажется, все понял, побежал в спальню, в которой у него под подушкой находилось оружие, но маленький, с бороденкой, страшно неприятный человек ударил в коридоре его рукоятью пистолета по голове. Маршал потерял сознание и повалился на пол. Половина дела была сделана. Мизинчик вмиг распахнул окно, потом вспомнил, как учил его полковник Свинцов, еще раз подошел к лежавшему на полу маршалу и с силой ударил его рукоятью пистолета в висок. Стрелять нельзя было. Надо было добить старика в квартире. Теперь тело выкинуть на улицу, что они с напарником быстро и совершили. Бесчувственное легкое тело несложно было выбросить и — надо было сматываться. Мизинчик вернулся к больной женщине и на вопросительный ее воспаленный взгляд приставил к ее виску пистолет, щелкнул затвором пистолета и — баста! Ее голова дернулась от выстрела и успокоилась навсегда. Теперь надо было выйти из дома. Мизинчик твердо решил, что как только выйдет из квартиры, тут же, не мешкая выстрелом и прикончит полковника Свинцова. Ему намекали, что пора кончать со старой бестией, ведет двойную игру. И полковнику в этой игре необходимо убрать Мизинчика.

— Якуб, — прошипел Мизинчик. — К чертовой матери! Сделай контрольный выстрел этой бабе в голову. У меня заело. Ишь, шевелится.

Якуб, тяжело топая своими ножищами по паркету, высматривая, чего бы украсть в этой богатенькой квартире, прошел по коридору в дальнюю комнату, не торопясь, приставил пистолет к голове мертвой женщины и нажал на спусковой крючок. В этот же момент Мизинчик с ловкостью необыкновенной поднял свой пистолет с глушителем и выстрелил Якубу в затылок. Тот дернулся вперед, словно от удара, но удержался на ногах, обернулся, роняя пистолет, хотел что-то сказать; его лицо искривила гримаса предсмертной болевой судороги, и он рухнул на пол. «Все, — прошептал Мизинчик. — Прощай Кавказ, надо уходить. Теперь, как только выйду, надо будет отправить полковника вслед за этими. И дело выполнено».

Полковник Свинцов вышел из лифта и затаился у стены. Он видел, как взгляд Мизинчика засек его в лифте и, судя по психологии этого примитивного существа, он сразу ринется к лифту, полагая, что Свинцов по-прежнему находится именно там. Свинцов не сомневался, что Мизинчик попытается его убрать. Он неоднократно оказывался в подобных переплетах. Свинцов, как всегда, держал пистолет с глушителем стволом вверх на уровни груди, затем опускал автоматически пистолет, когда поворачиваешь ствол к противнику, чуть ниже и стреляешь в живот или, если человек высокий, как он сам, в грудь. Механика, отработанная до малейшего нюанса. Он никогда не стрелял в голову, в голову он совершал только контрольные выстрелы. Бывали случаи, что он изучил досконально, при малейшем шорохе, при собственном уклонении от выстрела противника, тебе приходится чуть сместить прицел, и ты — промазал. Нет — в голову стрелять при острых ситуациях не годится, стрелять надо в грудь, живот — в худшем случае. Полковник слышал, как выбрасывали тело маршала из окна, как раздались два легких хлопка — то Мизинчик стрелял в Полину и в Якуба.

Мизинчик тоже чувствовал опасность: могут убить при выходе из квартиры! Он прислонился спиной к стене в коридоре и стал считать до пяти — его любимое число. Стоило торопиться, ибо он слышал шум прохожих вокруг трупа маршала. Он мелко-мелко продвигался к дверному проему. Теперь надо отдернуть дверь и стрелять. Он в мгновенье отдернул дверь, но сам не показался. Он высунул левое плечо, надо сделать резко и круто поворот вправо и — стрелять в полковника, который стоит в лифте. Стрелять в упор, брать деньги и — будь здоров! Когда Мизинчик стремительно поворачивался, слегка выставив не плечо, а грудь из дверного проема, Свинцов выстрелил. Пуля отбросила Мизинчика на дверной косяк. Режущая боль в груди пронзила его. Он терял сознание, падая, поднял пистолет и выстрелил в ненавистного полковника. Он еще видел, как полковник схватился за шею и как захлопнулась дверь лифта. Больше Мизинчик ничего не видел.

Полковник получил легкую, скользящую рану на шее. Мизинчик стрелял в голову, а попал в шею. Полковник боялся, что стоит ему выйти на улицу и могут пристрелить. Он сел в лифт и нажал на кнопку. И так разволновался от такой незначительной неудачи, что забыл сделать контрольный выстрел. Он вернулся на этаж и произвел контрольный выстрел Мизинчику в голову. Все. Точка.

В лифте он перевязал шею платком, затем оторвал рукав от своей рубахи и для надежности перевязал сильнее. Рана слегка саднила, но он убедился, пуля скользнула по коже, не задев сосудов.

Лена с Волгиным, прихватив с собой ротвейлера, выбрались из «охотничьей квартиры» часов в одиннадцать, желая пройти по пути, по которому Волгина преследовала милиция. Они по дороге посидели в кафе, пообедали. Волгин то и дело записывал в книжечку приходящие ему в голову мысли. В одном из частных ларьков купили детские подгузники — на будущее. Часов в двенадцать дня стал накрапывать дождь. Они решили переждать его под навесом одного из домов на Шмиттовском проезде.

— У тебя вон сединка появилась, — сказала она, рассматривая его. Он молча смотрел как накрапывал дождь.

Часа в два Лена почувствовала усталость, дождь не прекращался, а наоборот, усиливался. Волгин поймал такси. Как только выехали на улицу Горького, дождь прекратился и уж был виден дом Лены. Они проскочили мимо металлических ларьков Бориса, не доезжая дома, свернули направо, однако Лена заметила толпу людей, собравшихся возле ее дома со стороны улицы. Но не придала этому значения.

Вот и знакомая арка, а вон и сам подъезд. Им навстречу из лифта выскочил торопливой походкой какой-то мужчина в сером плаще, шляпе, надвинутой на глаза. Лица она не приметила. Мужчина, подняв плечи, с засунутыми в карманы руками, прошел мимо, напряженно глядя вперед. На него рыкнул Родик, и Лена дернула ошейник.

— Ты видел его глаза, больной, что ли? — спросила Лона, когда они сели в лифт. — Ротвейлера испугался, что ли?

Они поднялись на лифте наверх, и им предстала жуткая картина жестокой расправы, при виде которой у Лены случился припадок. Она кричала: «Дедушка-дедушка! Миленький мой дедушка!». В распахнутое окно Волгин увидел толпу людей вокруг лежавшего навзничь на асфальте старика в распахнутом халате. Вне всякого сомнения, это был старый маршал. Жизнь из него вылетела еще до того, как он упал на асфальт.

Когда Лена пришла в себя, следственная группа Главного управления МВД вынесла уже трупы, и только следователь продолжал записывать какие-то подробности.

Когда следователь ушел, Лена достала из-под подушки деда именной его пистолет, собрала все «сберегательные книжки» и драгоценности, зная, что сюда теперь часто будут приезжать следователи, милиционеры и могут унести плохо лежавшее. В сейф она заперла дорогие вещи, медали и ордена деда, письма, записки и дневники. Она решила отомстить немедленно.

— Вова, ты понял, кого мы встретили? — спросила она сквозь слезы. — То был полковник Свинцов! Он — убийца! Недаром Родик на него рыкнул! Он все понял раньше нас. Ведь пока доехали, он ни на кого не рыкнул ни разу. Я ему отомщу! Убийца! Гад!

— Лена, тебе нельзя волноваться, — Волгин понимал, как трудно ей принимать решение и что она не отступится от задуманного.

— Дерьмо вонючее будет гулять на свободе, а меня, извини, так дедушка не учил. Раз и — полный вперед! Вот как он учил. Как они вошли сюда? Мы с ним договаривались, только Маня знала условные звонки! Заводи машину и поехали. Я здесь не могу находиться.

Волгин молча отправился в гараж, который находился недалеко, и довольно быстро завел «Волгу». Он посмотрел на часы — было девять часов вечера, когда они с Леной и собакой поехали на Каретную улицу.

Минут через пятнадцать они подъехали к дому на Каретной. Остановились напротив подъезда, стали ждать. Волгин принес минеральной воды. Через час Волгин отправился посмотреть на окна квартиры Свинцова. Окна не светились. Выходило, Свинцов, как Лена и говорила, не приходил домой. Расчет Лены был до удивления прост — старый, опытный убийца никогда не вернется сразу в свое логово, так как логика ему подскажет, что возвращаться домой после убийства опасно. А вот выждать, отлежаться, как то делают матерые звери, убийцы, залечь на дно — это да! «Но когда он уходил на свое кровавое дело, — рассуждала Лена, — он брал как можно меньше, чтобы быть налегке: не взял сигареты, если курил, не взял денег достаточно, ему захочется переодеться, чтобы его не узнали. Даже бритвенный прибор он мог не взять, свои любимые вещи».

Одним словом, она убедила Волгина, что Свинцов должен появиться ночью.

Их молочного цвета «Волга» стояла среди других автомобилей и не очень выделялась. Лена вздремнула, а когда проснулась, была полночь.

— Так и будем дежурить? — спросил Волгин. Она не ответила, вся сосредоточившись на подъезде. Прошел еще час, еще полчаса. Ротвейлер Родик поскуливал. Время катилось медленно. На лестничных площадках подъезда светились плафоны. Было пустынно. Накрапывал дождик.

В два часа ночи Волгин предложил жене уехать, а вернуться завтра, убеждая ее, что такой матерый убийца, каким являлся Свинцов, вряд ли появится дома в первую же ночь. В три часа и пятьдесят пять минут Лена толкнула задремавшего мужа в бок и показала на тень. От горевшего на столбе фонаря падала ломаная тень человека, который замер, прислушиваясь, не подозревая, что тень его видна. Он прятался за соседним автомобилем. То был либо кто-нибудь из ворующих автомобили, либо Свинцов. Присмотревшись, Волгин заметил — то был человек, который внимательно прислушивался, чутко подставив ухо подъезду. Минут через двадцать-тридцать он проскользнул к двери подъезда и замер — слушал. Простоял минут десять и осторожно двинулся в дверной проем. Там он замер и еще некоторое время прислушивался, не раздастся ли подозрительный шорох на лестничных площадках.

— Это он, — прошептала немыми губами Лена и выскользнула из кабины, увлекая за собою ротвейлера. Она метнулась тенью к подъезду, словно кошка. Волгин — за ней. Она в тамбуре прижалась в стене. Впереди по лестнице поднимался с осторожностью человек, то без сомнения был Свинцов.

— Вот что, — прошептла Лена. — Вот тебе дедулин пистолет, Вова. Ты тут ждешь его. Я боюсь, он зайдет в квартиру и — все. Тогда его не выкуришь. Придет милиция, и все испортит. Мы ему не отомстим тогда. Его выручат, потому что дедуля неживой. Как только лифт остановится на шестом, я стану спускаться, а ты отпусти Родика. Он его напугает. Так нужно.

Человек, словно почуяв опасность, слышно было, побежал вверх по лестнице, мягко ступая ногами в носках. Ботинки он снял, как только вошел в подъезд, решил лифтом не греметь. Лена вскочила в лифт и лязгнула дверью. Опасаться, что ее заметят, было уже бесполезно. Игра шла в открытую. Он попался в ловушку.

На шестом этаже Лена вышла из лифта и стала спускаться вниз по лестнице на пятый. Обладающий звериным чутьем, Свинцов все понял и искал отступные пути. За ним наблюдали. Он не заметил. Он приостановился и стал спускаться вниз, понимая, что если кто-то поднялся на лифте наверх, то уж наверняка подстраховался и обеспечил себе тылы внизу. Прижимаясь к стене, Свинцов окаменел: ловушка! Свинцов молниеносно выхватил пистолет, прикрутил глушитель, устремив взгляд кверху. Может быть, там есть лазейка. На лестничной площадке, на которой находилась его квартира, он увидел женщину с пистолетом наизготовку. И в тот же самый момент услышал:

— Гад! Брось пистолет! Родик, ко мне! — позвала она пса, и слышно было, как пес, повизгивая, заскакал по ступенькам. До этой секунды было тихо и безмолвно во всем доме. Слова женщины разрезали безмолвие и вонзились ему в голову. Свинцов прижался к перилам, лихорадочно соображая: что делать? Свинцов Лену не узнал. Прижавшись к перилам, он видел ее сквозь решетку лифта — так выпирал ее живот, который он с удовольствием прострелил бы. Он уловил — щелкнул с металлическим лязгом взводимый курок! Он сцепил зубы, в мгновенье вскинул руку и выстрелил в Лену сквозь решетку лифта. Он знал, опасность исходила прежде всего от этой женщины. Пуля скользнула по металлической решетке, что и спасло Лену. В тот же самый момент, разрядив пистолет, как разряжаются злостью, он прыгнул вниз — навстречу рвущемуся к нему псу. С псом Свинцов расправился быстро — выстрелил в открытую пасть. Пес заскулил и повалился на ступени. Волгин, поднимавшийся вслед за псом, инстинктивно пригнулся. Лена ринулась за Свинцовым, крича: «Вова! Вова! Он убьет! Стреляй! Стреляй!». Свинцов, перепрыгивая лестничные ступени, бешено несся вниз. Как только раздался голос Лены, он молниеносно выстрелил, не целясь, навскидку, в Волгина. Волгин упал. Пуля попала ему в плечо. В тот же самый момент, когда путь убийце был расчищен, Лена выстрелила сверху — раз, потом еще раз и еще. Она ничего не видела и не слышала, полагая, что Волгин убит. Она видела, как он упал. В подъезде стоял грохот, пули с визгом рикошетили о каменную стену, решетку. Свинцов рвался из последних сил к выходу, бросаясь из стороны в сторону при каждом выстреле. Когда он прыгнул через лежавшего на ступенях Волгина, Лена выстрелила несколько раз подряд, разрядив всю обойму. На всем скаку Свинцова кинуло на стену, от нее он отлетел на перила, скользнул вниз, роняя пистолет по ступеням, и упал только на следующей лестничной площадке лицом вниз. Пуля попала в момент прыжка ему в голову и расколола череп. Из головы, из-под надвинутой на самые глаза шляпы, вытекала кровь. Волгин, поддерживаемый под руку Леной, заковылял к выходу. Лена, брезгливо переступив через бездыханное тело Свинцова, даже не посмотрела на врага своего. Они вышли из дома, затем вернулись за псом, которого жаль было оставлять рядом с убийцей.

— Я тебе говорила: стой внизу, — заплакала она. — Ты не послушался. Сидел бы и ждал его, подошел — выстрелил! Все! А теперь — рана. Как быть?

Когда она сама села за руль автомобиля и завела мотор, то устало сказала:

— Видишь, Вова, какой грохот стоял в подъезде, я выстрелила — всю обойму спустила. А никто не открыл даже дверь. Вот какое время! Ужасное!

Дома у Лены начались предродовые схватки. Волгин вызвал «скорую», не доехав до больницы, Лена родила девочку.

Рана у Волгина оказалась пустяковой, он был страшно рад рождению дочери. Убийство известного человека, маршала комментировала вся пресса. Волгин похоронил пса Родика в Филевском парке, под деревом. Он сообщил также Лене, что звонившие из Минобороны люди сообщили о переносе похорон маршала на несколько дней.

— Похороним дедулю в старой солдатской шинели, как он того и желал, — сказала она, поглаживая мужа по щеке. — Дедуля умер, но нас все равно трое: ты, я и наша дочь. Дедуля хотел, чтобы девочку назвали Леночкой. Ты не против?

— Что ты? Прекрасное имя, — проговорил он со слезами на глазах.

— Ты стал сентиментальным, — отметила Лена, вытирая ладошкой его слезы. — Это возраст?

— Нет, моя дорогая, дело не в годах. Я хотел бы, чтобы наша Леночка жила в другое время. Когда люди научатся ценить красоту в окружающем мире и, главное, в женщине.

Через неделю Лена выписалась из роддома.

После скромных похорон маршала Лена и Волгин крестили свою дочь в Елоховском соборе.

Они остались жить в старой квартире, в центре, в которой родилась Лена. Отсюда было слышно в отворенное окно — как доносился церковный перезвон. Отдаленный, чистый, тихий. Словно зарождающийся день.