© Резепкин О., 2020

© Груздев С., иллюстрации, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Кухня запорошена цементной и древесной крошкой. Серой, цементной, совсем чуть-чуть, а древесной – от щепок до мельчайшей пыли – много, очень много. Она висит в воздухе и, пронизанная льющимся в кухонное окно апрельским солнцем, кажется золотой. Мия влетает в это невесомое светящееся облако, уверенная – сейчас, вот сейчас случится что-то волшебное! Например, она взлетит!

Но гладкие подметки новеньких туфелек скользят по линолеуму, сердце замирает: Мия чувствует, что вот-вот упадет, в животе становится холодно и весело… Или все-таки взлетит? Мысли несутся быстро-быстро, удивительно, сколько всего вмещается в одну лишь секунду! Упадет или взлетит? И она совсем, совсем не боится! Потому что точно знает: ничего плохого не случится! Не может случиться!

И она… взлетает! Потому что ее подхватывают большие сильные руки – уверенные, надежные. И подбрасывают, потом ловят и снова подбрасывают! Платьишко надувается пузырем, одна туфелька слетает с ноги – а Мия хохочет! Она летает! Летает!

«Вверх по лестнице, ведущей вниз» – идиотское же название! Выпендрежное. Как маникюр у Ксюхи. Мия покосилась назад. Даже через четыре парты было видно: сегодня ноготки одноклассницы разрисованы в черно-багровой гамме, не то черепа с окровавленными зубищами (на площади в один квадратный сантиметр!), не то еще какая-то безумная готика. И все это – в сочетании с льняными Ксюшиными локонами и небесно-голубыми кукольными очами! Красота получается вырвиглазная! Вроде неглупая девчонка (в этой школе других и не бывает), но ее эксперименты с внешностью – ведь полный же маразм! Который на самом деле, видите ли, означает, что девочка в духовных исканиях, что у нее богатый внутренний мир и все такое. Доказывая это, недели три назад Ксюха украсила свои пальчики некими иероглифами, о значениях которых, сто пудов, без понятия. Но для нее главное – продемонстрировать свою особенность! Ведь где иероглифы, там и тайны восточных философий, и прочий глубокий смысл. Такой глубокий, что его и не разглядишь. Вон как у этого, как его, Сэлинджера. Подумаешь, «Над пропастью во ржи»! Ах, классик, ах, тонкий психологизм, ах, глубины подтекста – так положено пищать, заходясь от восторга. И пищат ведь, вот что самое удивительное. А на самом деле ничего, кроме выпендрежа. «Хорошо ловится рыбка-бананка», подумать только! И в подростках ничегошеньки этот Сэлинджер не понимает. Даже Кауфман с его «Лестницей», хоть и дурацкое название, и то поадекватнее будет. Или Кауфман – тетка? Мия листанула рабочую тетрадь – толстую, в обложке «под кожу», с уже потрепанными углами. Точно, тетка! И ведь упаси божечки перепутать! Вот за каким лешим Неистовая Виса им все это впаривает? Для ЕГЭ оно без надобности, а если для общего культурного развития – так кому эта археология сейчас интересна? Сегодня народ плющится совсем от других имен. Хотя что от них останется через двадцать лет? Правильно, ничего.

Вся литература, что русская, что иностранная, закончилась в девятнадцатом веке, вздохнув, подумала Мия. А после наступила эпоха всеобщей грамотности, и пошли одни сплошные… эксперименты. А уж сегодня, с Интернетом, и вовсе… сплошной поток сознания, даже когда этого самого сознания кот наплакал. Сказать нечего, вот и изгаляются кто во что горазд. Эксперименты! Гадкое слово. На «экскременты» похоже.

Вот скукотень-то! Но все изображают на лицах трепетное внимание. Кому-то, может, и впрямь интересно – училка у них толковая, рассказывает так, что заслушаться можно. Только Ксюша все ногтями своими любуется. Забилась в самый угол и думает, никто не видит. Сейчас ей Виса вломит. Вот уж кому с фамилией повезло – Белинская! Небось и в учителя русского и литературы из-за фамилии подалась. Критикесса чертова! Нормальные учителя сейчас свои классы к ЕГЭ натаскивают, а у них, видите ли, повторение пройденного – к тому же в основном того, чего на экзамене точно не будет. Нет, с ЕГЭ наверняка все обойдется, ежегодная выпускная статистика тому свидетельство. Но в остальном… Вверх по лестнице, ведущей вниз над пропастью во ржи! Примерно так.

Мия быстро, почти не глядя, нарисовала на полях тетрадки лестницу, перила которой пышно колосились. Усмехнулась уголком рта и поставила на ступеньки длинную узкую фигуру – тощие ноги-ходули с мосластыми коленками, неправдоподобно прямые плечи, туго затянутые волосы, а вместо узла на макушке – кукиш! Шарж. Нет, пожалуй, уже и не шарж – карикатура. Очень похожая (рисовала Мия всегда недурно, знать бы, откуда такие таланты) и очень злая.

– А я бы вдул… – почти неслышно процедил сзади Борька.

– Такой мымре? – удивленным свистящим шепотом поинтересовался деливший с ним парту Андрон.

Ох уж эта мода на старинные и вообще «эдакие» имена! Борислав, Андрон, Шахрия (рыженькая и веснушчатая!), Ефрем, бр-р! Даже Серафим у них в классе имелся! После пушкинского «Пророка» к нему, разумеется, приклеилось прозвище Шестикрылый, что было на самом деле лучше явно женского Сима. Мия временами недоумевала: чем родители думают, когда так детей называют? Ведь наверняка, проходя в школе гоголевские «Мертвые души», смеялись над Маниловым с его Фемистоклюсом и Алкидом. А как до собственных детей доходит – давай изгаляться! Ладно бы в честь бабушек-дедушек, а то ведь чисто «по моде». Ее, например, назвали как раз в память об отцовской бабушке, да и с фамилией имя сочеталось более чем приятно: Мия Лиу! Отца она помнила плохо, но Мия Лиу – это вам не Шахрия Семенченко. Андрон – и вовсе Кузякин. Андрон Кузякин – разве не прелесть? Все звали Борькиного прихлебателя, разумеется, Кузей.

– Не, Кузя, не скажи… – лениво протянул Борька. – Гляди, как попкой виляет. Очень многообещающе…

Мия вздрогнула. Хотя и понимала, что Борькина реплика относится не к ней – к Белинской, все равно стало гадко.

Но рука будто сама собой изобразила под нарисованной на тетрадных полях лестницей скорченную мужскую фигуру. Голова вывернута, словно спрятавшийся под лестницей подросток заглядывает училке под юбку. Оснастила вывернутую физиономию круглыми выпуклыми очками – как у Петеньки со второго ряда. Полного придурка, кстати.

Фу, гадость! Но Мия ведь не такая! Карикатура на училку – одно, а вот это… Она стремительно замазала подглядывающего подростка. Очертания видны, но уже не понять: не то человек, не то мешок картошки. Очки, правда, просвечивают, ну и ладно. Мешок картошки в очках, очень смешно. Надо бы и остальное замазать, но почему-то ей стало жалко. Прикольно получилось. Очень уж точно схвачены характерные черты Неистовой Висы. Даже высокомерное выражение узкого лица… Хотя все равно гадость, конечно. Как будто она, Мия, ничем не лучше Борьки. А ведь она не такая! Не такая, не такая! Даже директор, на Борьку со товарищи взирающий неодобрительно, на нее смотрит с уважением. А это дорогого стоит.

Школа была непростая – элитная. И кто тут элита, в миллионный раз думала Мия. Эти вот, сытенькие и по уши упакованные мальчики, отпрыски «малиновых пиджаков» из девяностых, глядящие на всех сверху вниз и убежденные, что «бабло рулит»? Да они, если присмотреться, и сами в том отнюдь не уверены. Вот и пыжатся, строят из себя хозяев жизни. Типа самоутверждаются. Воспитанные гувернантками, они точно знают, какой вилочкой следует есть рыбу, и автоматически поддерживают на лице едва заметную «джентльменскую» улыбочку. И с той же улыбочкой легко всадят эту самую рыбную вилку в подходящую спину. Они ведь элита, хозяева жизни.

Мии везло. Она не была даже хорошенькой, не то что красавицей. Тельце тощенькое, плечики острые, коленки костлявые, лицо и вовсе… странное. Вроде и глаза большие, и ресницы не куцые, а вполне пушистые, и носик изящный, и губы не тонкие, не толстые, в самый раз. И ямочка чуть выше левого угла рта имелась вполне прелестная. Но даже она дела не спасала: в целом выходило что-то невразумительное. Борька с присными Мию просто не замечал. Никто не замечал. Ну, кроме учителей. Училась Мия старательно: в элитную школу ей помогла пристроиться одна из маминых пациенток, и Мия, вглядываясь в зеркало, благословляла подаренную возможность «приподняться». Раз уж родилась не во дворце (ох, не во дворце), да и внешностью небеса не так чтоб… одарили, значит, надо брать мозгами.

Ничего, выровняешься, не переживай, утешала мама. Хотя Мия и не думала переживать. Ну разве что… самую чуточку.

«Выровнялась» она внезапно, за последнее лето. Как раз к выпускному классу.

В один из первых сентябрьских дней Борька прижал ее в углу за раздевалкой – пока что пустой за ненадобностью. В углу было темно и пыльно, пахло тряпками и чистящими средствами – кажется, именно тут, вон в том шкафчике, которого почти не видно, уборщица хранила свои причиндалы. Уборщицы, точнее: здание было немаленькое, и уборщиц директор держал целых трех. Вот бы хоть одна появилась!

Но для уборки было слишком рано.

– Ух ты, какая у нас цыпочка вылупилась, – с гаденькой улыбочкой протянул Борька, поудобнее укладывая согнутую в локте левую руку – так, чтобы предплечье пришлось прямо поперек Мииного горла. Рука оказалась тяжелая, как водопроводная труба, дышать стало почти нечем, в глазах темнело. Борька был выше ее на полторы головы и шире чуть не вдвое.

– И сисечки даже отрастила, – продолжал он тихим, гадким голосом, шаря правой ладонью по Мииной груди. – Не Памела Андерсон, но уже есть за что подержаться.

Форменные рубашки шили из тонкого поплина – слабая защита от жадных пальцев. Сейчас рванет, так что пуговицы шрапнелью лязгнут по стене, и лифчик, тоненький, спортивный, треснет и разлетится, а потом… Вряд ли Борька осмелится изнасиловать ее прямо здесь, где кто угодно может появиться – после такого никакие мамашины деньги и связи не помогут замять дело, у директора тоже со связями все в порядке. Но придется потом идти в растерзанной одежде и домой так же ехать, переодеться-то не во что…

Верхняя из рубашечных пуговиц, точно подслушав Миины мысли, звонко щелкнула где-то в углу. Почти теряя сознание от давящей на горло «водопроводной трубы», Мия уперлась обеими руками в Борькину грудь.

Он засмеялся:

– Э нет. Надо быть хорошей девочкой. Вот так…

Ладонь, только что шарившая по Мииной груди, вцепилась в ее руку, легко сдвинув ее вниз. Ниже, ниже. Борька положил Миину ладонь себе на ширинку, прижал.

– Вот так. Давай, приласкай… – Он задышал глубже. – Для начала… А там погля…

Договорить он не успел.

Вырываться Мия не стала – вырвешься у такого амбала, как же! Наоборот, согнув пальцы, изо всех сил вцепилась в подставленную «ласке» промежность. За появление в школе «не по форме» директор выговаривал сурово и сразу переодеваться отправлял, а темно-синие форменные штаны (девочкам полагались такие же юбочки, но и брючки дозволялись) шили отнюдь не из джинсы. Из мягкой, очень качественной шерсти. Ногти же у Мии были всем на зависть – ровные, твердые, хоть подземный ход копай! Не особенно длинные, чтобы не мешали посуду мыть или на клавиатуре работать, но – вполне хватило и таких.

Борька взвыл:

– Ах ты ж… – и попытался дернуть Миино запястье.

Она посильнее сжала пальцы.

Размахнувшись, он отвесил ей звучную оплеуху. Голова мотнулась, больно стукнувшись о стенку, но Мия устояла. Только не потерять сознание, только не потерять сознание…

Гаденькая улыбочка на Борькином лице сменилась выразительной гримасой боли, а тон из высокомерного превратился в почти плаксивый:

– Ты че творишь, тварь недотраханная?

– Не нравится? – удивленным тоном спросила Мия. – А так? – Она еще немного усилила нажим. – Хочешь петь в Ватиканском хоре? Там у всех такие ангельские голоса – заслушаешься.

Про сторожей в восточных гаремах и Ватиканский хор кастратов им рассказывала биологичка – в рамках изучения эндокринной системы. Мие-то было ясно, что ничегошеньки Борькиному «хозяйству» сейчас не угрожает, несколько мгновений боли и страха, не более того. Самое смешное, он ведь намного сильнее, вполне мог бы вырваться. Но – больно, а терпеть Боренька не умеет. Да и испугался. Вот и поделом.

– Ты… это… отпусти! – прохрипел он сдавленно, словно нажимали ему на горло, а не полуметром ниже. – Тебя посадят!

– Да что ты говоришь? – насмешливо протянула Мия, не разжимая хватки. – Вот если ты, Зверев, еще раз когда-нибудь ко мне прикоснешься, клянусь: оторву твое хозяйство и тебе же скормлю. Чтобы назад не смогли пришить. Вот тогда, быть может, меня и впрямь посадят. А и пусть! Знал бы ты, с каким удовольствием я буду срок мотать, помня, что тебе больше никогда за всю жизнь не придется никого прижать. Но это, знаешь ли, если. Ты ведь не рискнешь больше? А пока ко мне какие претензии? Бо-бо мальчику сделала? Пустяки, пройдет. Зато вот к тебе как раз претензии могут быть… У соответствующих органов.

– Да че я тебе сделал, подумаешь, цаца какая! Недотрога!

– У меня для тебя, придурок, плохая новость. Нынче очень в моде охота на педофилов, а мне как раз до совершеннолетия еще…

– Ты че, с дуба рухнула? Какой я, на хрен, педофил? Я сам еще несовершеннолетний.

– Зато совершеннозимний, – фыркнула Мия. – Отморозок то есть. Уголовный кодекс почитай, может, пригодится. Ответственность за развратные действия в адрес несовершеннолетней отнюдь не с восемнадцати лет наступает, а куда раньше. Заметь, даже не за изнасилование, всего лишь за развратные действия. Десять лет назад оно, может, и сошло бы с рук, а нынче толпа журналистов набежит, растрезвонит по всем СМИ, потому что модно сейчас про педофилов писать, самая хайповая тема. Могут, кстати, и попытку изнасилования припаять. Дойдет ли до реального срока – вопрос открытый, но шуму будет изрядно. Вот мамочка твоя обрадуется.

Насчет возраста уголовной ответственности Мия точно не знала, но была уверена: Борька тоже не в курсе. Главное, про «мамочку» она вовремя сообразила упомянуть, вон как сглотнул нервно. Мамашу свою Борька боялся. Она вела какой-то неслабый бизнес, не то стройматериалами торговала, не то автомобилями. Что-то совсем не женское, короче говоря. И в неженских этих делах занимала вполне заметное место. Наверняка когда-то и с бандюганами приходилось мосты наводить.

Притом дамочка изо всех сил (ну, по крайней мере, когда являлась в школу) делала вид, что ничего крепче «какой ужас» из ее нежного ротика никогда не звучало и что вращается она исключительно в «высших» кругах. В общем, изображала принцессу, всю такую изысканную и утонченную. Или, пожалуй, герцогиню – возраст у мамули был уже не «принцессинский». Да, герцогиню. Вдовствующую.

Бореньку своего «герцогиня» обожала и любые его пакости прикрывала всячески – подумаешь, мальчик шалит, молодая кровь играет, что такого?

То есть почти любые. Бог весть, каких норм мадам Зверева придерживалась в бизнесе, но в обыденной жизни жестко соблюдала правило: все должно быть «комильфо». И сурово требовала от наследника соответствовать высоким аристократическим стандартам. В собственном понимании, конечно. Мия сама однажды наблюдала, как мамаша весьма укоризненно выговаривает Борьке за нечищеные ботинки. Ей тогда вспомнилось рассуждение о разнице между невозможным и невероятным: нет ничего невероятного в том, чтобы, к примеру, королева Елизавета Вторая забеременела и родила от своего камердинера (история Виндзоров тому порукой), но, согласитесь, это совершенно невозможно (хотя бы по причине возраста царствующей дамы); в то же время нет ничего невозможного в том, чтобы она же, к примеру, высморкалась в скатерть – но подобное, разумеется, совершенно, совершенно невероятно.

В общем, шалости шалостям рознь.

Мия не удивилась бы, узнав, что Борькина мамаша оплачивает для сынули дорогих проституток (а что, это вполне «комильфо», и вообще, мальчику для здоровья нужно), но в то же время за приставания к приличным девочкам наверняка вломила бы «шалуну» так, что мало не показалось бы. А поскольку школа считалась элитной, то и все ее ученицы, по логике мадам Зверевой, автоматически имели статус приличных. Табу то есть. Поэтому лапал Борька либо тех, кто не против, либо совсем стеснительных – в общем, таких, кто точно не станет жаловаться.

Он всегда был хитрый. Границы дозволенного чуял и шифровался. Потому что пока «наверху» не знают о его «шалостях», значит, ничего вроде бы и нет.

В простенках перед раздевалками располагались зеркала. Когда Борька, донельзя напуганный ее сопротивлением, ретировался в сторону выхода, Мия оценила результаты стычки. М-да, видок тот еще! На скуле алело яркое пятно, на голове вместо аккуратной прически красовалось какое-то воронье гнездо, пуговица оторвалась «с мясом», на ее месте торчали отвратительные лохмутики. Кое-как подтянув блузку и прижав к груди рюкзачок, чтобы «критическое» место не распахивалось вовсе уж неприлично, Мия побежала на третий этаж.

Директорскую секретаршу звали Елизаветой Максимовной. Впрочем, нет, не звали – величали. Лет ей было не то сто, не то триста, абсолютно седые волосы увенчивали голову пышной короной, укрытые ажурной пуховой шалью узкие плечи никогда не горбились, выцветшие голубые глаза смотрели строго, почти сурово, а память была многим молодым на зависть. Елизавета Максимовна помнила всех учеников (и нынешних, и прошлых) поименно, и ей одной дозволялось обращаться к ним на «ты». В школе было принято исключительно «вы», даже к первоклашкам, но кто бы посмел ей указывать! Сам директор «ты» использовал редко-редко – это являлось чем-то вроде поощрительного приза. Елизавета же Максимовна, напротив, говорила «вы» лишь тогда, когда была кем-то крайне недовольна. Ходили слухи, что именно она всем заправляет, а директор – всего лишь ее сын. Правда то или нет, Мия не знала, фамилии у директора и секретарши были разные.

– Мия? – Она частенько здоровалась вот так, вопросом.

– Добрый день, Елизавета Максимовна! – Мия постаралась улыбнуться. Вежливо, чинно, как полагается воспитанной молодой особе. День был совсем не добрый, но марку держать следовало. Расхлябанности Елизавета Максимовна не терпела – и никакие обстоятельства не могли служить оправданием. Но расхлябанность – это одно, а растерзанность – совсем, совсем другое.

– Мне нужно поговорить с Илларионом Петровичем, – твердо, почти с вызовом произнесла Мия, опустив прижатый к груди рюкзачок: да, вот так я выгляжу, можете полюбоваться.

Своим орлиным взором Елизавета Максимовна заметила, разумеется, и оторванную пуговицу, и алеющую после Борькиного удара скулу, однако замечания делать не стала, спросила почти ласково:

– Мия, деточка, что-то случилось?

– Мне… Елизавета Максимовна, мне очень нужно.

Секретарша окинула Мию еще одним взглядом.

– Он занят… А впрочем…

Она нажала клавишу селектора, сняла тяжелую черную трубку и что-то туда быстро проговорила. Вновь взглянула на Мию:

– Проходи, деточка.

Злые языки называли Иллариона Петровича солдафоном – дескать, его бы воля, он бы в школе полную казарму устроил. И все потому, что до директорства он преподавал в одной из военных академий. Не то в Военно-морской (тут же, в Питере), не то в подмосковной артиллерийской. Кое-кто говорил даже, что он вел некий загадочный спецкурс в МГИМО. И вот это, конечно, была уже полная чушь: преподавал Илларион Петрович физику, при чем тут, скажите, МГИМО?

Ну да злые языки много чего могут наболтать.

Как так вышло, что преподаватель военной академии возглавил простую (на тот момент) школу, злым языкам было неизвестно.

Через некоторое время вместо обещаемой недоброжелателями «казармы» школа превратилась из «обычной районной» в практически элитное заведение. Новый директор сменил чуть не половину преподавательского состава, сохранив лишь самых толковых, а недостающих переманил из других мест – как фокусник из кармана вытащил. Обновил школьные мастерские, оборудовал автодром (убежденный, что вместе с аттестатом выпускник должен получать и права – двадцать первый век на дворе). Обеспеченные родители выражали готовность платить за «элитность», не скупясь, но основным критерием приема была не возможность семьи делать школе пожертвования, а способности и личные качества ученика. К слову сказать, различий по состоятельности между ребятами не делалось, только по способностям и старательности. Для малоимущих даже форму шили за счет школы – и без каких-либо унизительных справок о доходах. Директор и так знал все и про всех. Или, точнее, знал его бухгалтер – личность таинственная. Мия, к примеру, никогда этого самого бухгалтера не видела. Или эту самую?

Как у директора все получалось, бог весть. Но – получалось. Однажды он отказал в приеме дочке какого-то колбасного короля, а когда тот взъярился, мол, я за свои деньги ей могу три Оксфорда обеспечить, директор лишь кротко согласился. Дескать, Оксфорд – пожалуйста, но в нашей школе ваша девочка учиться не станет. Если бы с первого класса, можно было бы что-то обсуждать, а сейчас вы ее настолько безнадежно испортили (и продолжаете портить), что спасибо за визит, до свидания.

Историю эту пересказывали в разных вариантах (колбасный король превращался то в замминистра, то в губернатора, девочка становилась то мальчиком, то тремя детьми сразу), и, по правде говоря, Мия слушала сочинителей легенды с некоторым скепсисом. Объясните, пожалуйста, хотелось ей фыркнуть, откуда это все известно, если скандальный папаша беседовал с директором за закрытыми дверями? Теоретически можно было представить, что Елизавета Максимовна их разговор слышала, но чтобы она потом кому-то рассказала? Да скорее Медный всадник с места сойдет!

И все же история выглядела правдоподобной. Потому что факт оставался фактом: отморозков в эту школу не брали – ни за какие деньги. Борька и ему подобные являлись, так сказать, пограничным случаем. И было их совсем немного.

Директора Мия не боялась. Елизаветы Максимовны робела слегка, а «самого» нет, нисколечко.

Илларион Петрович поднял голову от груды громоздящихся перед ним бумаг и, Мия могла поклясться, так же, как Елизавета Максимовна, в одно мгновение оценил ситуацию, увидев и алеющую скулу, и измятую блузку, и отсутствующую пуговицу.

– Здравствуй, Мия. Садись. Слушаю тебя.

Ни одного лишнего слова! Мия мысленно восхитилась. Директорская лаконичность вкупе с дружелюбным «ты» помогли как-то вдруг моментально успокоиться. И слова нужные сразу пришли, и голос не задрожал. Весь рассказ – сухой, как протокол, – занял не больше трех минут.

– Елизавета Максимовна, – он ткнул в клавишу селектора. – Отыщите Галину Георгиевну.

Галиной Георгиевной звали школьного психолога. Ученики, разумеется, называли ее Леди Гага. Но не с насмешкой, а скорее уважительно.

Дверь кабинета распахнулась секунд через десять после отданного распоряжения. Мие подумалось, что Елизавета Максимовна вызвала психологиню еще несколько минут назад, не дожидаясь указаний.

Леди Гага коротко улыбнулась Мие (не тратя слов на приветствие) и обратилась сразу к директору:

– Что у нас, Илларион Петрович? Некорректное поведение? Или даже…

– Боюсь, что «или», – сухо сообщил он. – Попытка, к счастью, неудачная, но вполне недвусмысленная.

– Вижу, – так же сухо констатировала Леди Гага. – Зверев?

Директор молча кивнул.

– Алла Витальевна уже в курсе? – деловито уточнила психологиня. – Или пока без нее?

– Думаю, Елизавета Максимовна ее уже вызвала, – усмехнулся директор.

Попытка? Мия не сразу поняла, что они имеют в виду попытку изнасилования. Иначе к чему речь об Алле Витальевне, исполняющей обязанности школьного юриста? Но ведь Борька не пытался Мию изнасиловать… или… пытался? Да ладно, не настолько же он идиот – в раздевалке, куда в любой момент может заглянуть нежелательный свидетель. Но если посмотреть на ситуацию с другой стороны… Сверху, из руководящего кресла…

Ну Илларион Петрович, ай да умница! Если Борьку просто отругать за «неподобающее поведение», он, потупив голову, скажет, будто «не знает, что на него нашло», и жарко поклянется «больше никогда». А то и вовсе вспомнит, что лучшая защита – это нападение, и попытается переложить вину на Мию, она, мол, сама… Пуговица и след от удара на щеке – свидетельства не абсолютные, их всяко можно истолковать, и выйдет его слово против ее. Но вот если пригрозить полицией… Да, на этом поводке Борьку можно жестко держать. В конце концов, сама-то Мия именно уголовным преследованием ему пригрозила! Правда, сейчас уже забыла об этом – в тот момент ее несло чистое наитие… Но каков директор! В секунду все просчитал!

– Ступайте, Мия, – он слегка улыбнулся, смягчая официальный тон. – У вас ведь занятия закончились уже?

– Еще факультатив по биологии…

– Ах да, конечно. Скажите Елизавете Максимовне, чтобы обеспечила вас рубашкой. И, наверное, компресс какой-нибудь пригодится? Ступайте.

Запас форменных рубашек, брюк, юбок – а также флаги, ленты и бог весть что еще, практически на любой случай, мало ли что в школьной жизни может произойти – хранился в кладовке, что располагалась за танцзалом и размером была примерно с него же. Мия поморщилась: идти через полшколы в пострадавшей блузке (да еще в торжественном сопровождении Елизаветы Максимовны!) – удовольствие ниже среднего. Но куда деваться! Явиться на факультатив в растерзанном виде и вовсе невозможно. Не ходить? Ну да, от директорских распоряжений не увиливают. Ладно, любопытствующие и сочувственные взгляды – не самое страшное. Голову выше, плечи расправить – и пусть они все хоть глаза на ней сотрут!

Проходить сквозь строй любопытствующих, однако, не пришлось: новая форменная блузка висела на стуле справа от кресла, в котором восседала Елизавета Максимовна.

– Там переоденься, – распорядилась она, кивнув в сторону неприметной дверцы в углу приемной, за которой располагался директорский туалет. – Сперва вот это приложи, – секретарша вручила ей полотняный сверточек. – А когда переоденешься, сразу вот это, – она подала Мие влажную, пропитанную чем-то темным салфетку.

В сверточке оказались ледяные кубики (ах да, в приемной же холодильник стоит), салфетка же, вероятно, была свинцовой примочкой или чем-то вроде того – чтоб синяк под глазом не образовался. Ай да Елизавета Максимовна! Ну и блузка, разумеется, точно впору – но это как раз не фокус: у секретарши в компьютере все данные на всех учеников, от размеров и дней рождений до пищевых и лекарственных аллергий.

Переодеваясь, Мия мстительно думала: вот теперь Боренька попляшет! Судя по созыву «большой тройки», спускать «шалость» на тормозах директор точно не собирается. Или, может, наоборот? В смысле, наказывать Бореньку не будут, зато угроза наказания останется и послужит очень эффективным воспитательным рычагом. «Строгий» поводок, дамоклов меч и все такое – неплохой инструмент, чтобы и Борьку в рамках приличного поведения удерживать, и другим предупреждение сделать. В школе ничего ведь не скроешь, так что Боренькины прихлебатели, готовые каждую его «шалость» за образец брать, поневоле притихнут. Правда, мамаша может сыночка в другую школу перевести, от злых языков подальше, но это бабка надвое сказала.

В другую школу Борьку все-таки не перевели. Но Мию он больше не трогал (да и вообще никого, кажется), только гадкие шуточки за спиной отпускал. Вот как сейчас. Развлекался. Ну ничего, выпускной год на исходе. А там можно будет забыть этого гада, как страшный сон.

Ладно, на самом деле школа хорошая. И таких, как Борька, немного. Но почему-то видно именно их. Мие вспомнилась чья-то саркастичная шуточка: «Что может быть отвратительнее, чем увидеть в откушенном яблоке червяка? – Увидеть в нем половину червяка!» От Борьки и ему подобных оставалось такое же ощущение. Мерзкое, гадливое. Словно проезжающий автобус тебя грязью из вонючей лужи окатил. Автобус уехал давным-давно, а ты стоишь, как у позорного столба, хотя вроде бы сам-то ни в чем и не виноват.

И сейчас пакостный Борькин шепоток Мию почти взбесил – при том, что никаких теплых чувств она к русичке не питала. Но одно дело – не любить училку, и совсем другое – говорить о ней гадости. Может, все-таки ликвидировать рисунок, пока не поздно?

Вера Сергеевна Белинская носила прозвище Неистовая Виса не только из-за фамилии и созвучия инициалов с именем Виссарион. Преподавала она, кто бы спорил, хорошо, отлично просто, ухитряясь втиснуть в самые безразличные головы познания о литературе в гораздо больших объемах, нежели требовала программа. Про русский язык и говорить нечего: питомцы Висы «плач» с мягким знаком (как большинство Мииных ровесников, если по правде) не написали бы даже в бессознательном состоянии. И впихивала она знания не силой («вызубрить от сих до сих»), а тем, что умела подавать информацию как-то так, что она сама в голове укладывалась. Интересно было на уроках у Неистовой, это правда. Но ее и впрямь не просто так прозвали Неистовой. Ученическую массу она считала чем-то средним между стадом баранов и стаей диких обезьян (хитрых и зловредных). И никакие успехи в учебе ничего тут не меняли: могут же в стае некоторые обезьяны оказаться более… разумными? Все равно – стая. И чтоб поддерживать в ученической «стае» порядок, учитель должен быть безоговорочным вожаком. И одного лишь интереса тут совершенно недостаточно. Впрямую Белинская об этом не говорила, но никак иначе нельзя было истолковать некоторые ее методы. Она… цеплялась. Чаще к тем, кого заметила в невнимательности или, боже упаси, в равнодушии к литературе и русскому языку, но случалось, что и «передовикам» доставалось. Обижаться, тем более возмущаться, было бесполезно. Вера Сергеевна лишь улыбалась, говорила, что школа – не курорт, а вполне серьезный этап жизни, которая уж тем более – не курорт. Расслабленности не прощает, требует все время быть «в тонусе». Не зря же слово «стимул» так популярно во всех языках, европейских по крайней мере. А ведь что такое стимул? Палка, которой подгоняли быков на пашне. И человек без такой «палки» человеком быть перестает, превращается во что-то аморфное, бесформенное, слякотное – вроде амебы.

«Палка» – это, конечно, фигуральное выражение. Держалась Виса исключительно вежливо, даже голос не повышала. Да и зачем бы ей? Хватало и взгляда. Встанет возле, плечики узенькие выпрямит, головку с зализанным пучочком поднимет, зыркнет из-под приопущенных век – чисто змея.

Мия, почитав кое-что по психологии лидерства, думала иногда, что все дело в том, что Неистовая Виса работает в школе недавно – года три всего-то. В сущности, она ведь ненамного старше своих учеников. Вот и выстраивает дистанцию, борется с собственной неуверенностью с помощью максимальной строгости. Лет через пять-десять, поднабрав опыта и осознав наконец, что преподаватель она – отличный, наверное, Неистовая Виса уже не будет такой уж… неистовой.

Кстати, все заметили, что неистовость Висы в последние месяцы изрядно усилилась. Какая муха ее укусила?

Борька и ему подобные ехидно шептали, что у тетки, дескать, острый недотрахит, вот и цепляется ко всем подряд. Ну да чего еще от таких обормотов ожидать?

Мия сама некоторое время полагала, что Неистовая Виса с ее надменной суровостью – типичная старая дева (хоть и молодая еще), высохшая в ожидании романтически прекрасного принца и обдающая высокомерным холодом любого искателя взаимности, ибо ни один реальный человек до ее запросов недотягивает.

А потом нашла Вису в соцсетях. Там она именовалась Белой Никой, но фотографии сомнений не оставляли – она. Плюс «забавные случаи из учительской практики», которыми Белая Ника время от времени развлекала своих подписчиков. Немалому количеству этих случаев Мия сама была свидетельницей. Да и Белая Ника – вполне прозрачный намек на Белинскую Веру, особенно если в паспорте у нее стоит не «Вера», а «Вероника».

Исходя из информации на страничках Белой Ники, кроме профессии, у нее имелся молодой, красивый, весьма обеспеченный муж, квартира в недавно отстроенном элитном жилом комплексе и прочие приметы жанра «жизнь удалась». Красавца-мужа она именовала то «стоик, титан и финансист» (учитель литературы, ничего удивительного), то «мой личный банкир».

Сама Мия соцсетями пользовалась скупо. Не та у нее жизнь, чтоб всем и каждому ее показывать. Выворачивать перед кем попало свои шкафы – да идите вы лесом! Бог весть кто сказал «лучше вызывать зависть, нежели сочувствие», но он был очень и очень понимающий человек. Собственно, многие именно этому правилу и следовали, демонстрируя в соцсетях не настоящую свою жизнь, а лишь ее красивую иллюзию. Технически тут нет ничего сложного, но тратить на подобный театр время и силы Мие казалось если не глупым, то как минимум бессмысленным.

Однако как источник информации соцсети были очень полезной штукой. Если помнить, что все, что там пишут и демонстрируют, может оказаться фальшивкой. Кто знает, правду ли Виса в соцсеть выкладывает или так, самооценку повышает. Но если знаешь, что именно проверять, проверка уже не составляет труда.

Оказалось, все правда.

Только «банкир» был не совсем банкиром. То есть не владельцем банка, а всего лишь начальником отдела (фото висело на сайте банка) – но ведь и не слесарем из ЖЭКа!

Мия несколько раз видела, как Белинская встречала супруга после рабочего дня: в чисто промытых просторных стеклах банковского подъезда отражалась неправдоподобно глянцевая пара – хоть сейчас в журнал о красивой жизни. Следить за ними было легче легкого, они ничего вокруг себя не замечали. «Банкир» глядел на супругу горящими глазами, прижимал к себе, похлопывал по обтянутой узкими джинсами аккуратной попке, зарывался лицом в волосы – а надменная Белинская млела, таяла, льнула к мужу. То заливаясь нежным румянцем и смущенно улыбаясь, то прикрывая томно глаза, отнюдь не привычно ледяные.

Вот где Виса себе такого мужа нашла? Сама ведь вовсе не во дворце родилась – безотцовщина, мать – бухгалтер. Филфак универа хоть и именовали всегда «факультетом невест», но вовсе не потому, что туда завидные женихи слетаются, а лишь потому, что мальчиков там – раз – два и обчелся. Мини-Иваново в университетском масштабе. Повезло Белинской… чтоб ее!

Пару раз Мия проследила за парочкой до того самого элитного жилищного комплекса.

В общем, все оказалось правдой. Мия надеялась, что хотя бы волосенки у Белинской тощие (должно же у нее быть хоть что-то не супер, а то нечестно!), но уродский зализанный пучочек, придававший Вере Сергеевне сходство со змеей, она носила как наследство из детских занятий балетом (фотографии из балетной студии прилагались).

Надо ли удивляться, что Мия Белинскую почти ненавидела?

Если бы Виса только цеплялась, то и ладно бы, учительское дело такое. Главное, что преподаватель она отличный. А излишек сурового высокомерия – да наплевать и забыть! И все же чувство, снедавшее Мию при взгляде на Неистовую Вису, разве что на волос не доходило до настоящей ненависти.

Потому что у той было все. А у нее, у Мии, – ничего.

Кроме старшего братца, век бы его не видеть, полупарализованного отчима и матери, когда-то, если верить фотографиям, красавицы, а теперь – измотанной заботами почти старухи. А ведь ей и пятидесяти нет еще!

Небось Белинская и в полтинник будет выглядеть как фотомодель с обложки журнала «Вог».

Сама Неистовая Виса к Мие вполне благоволила – еще бы, училась-то она прекрасно, почти блестяще.

Правда, в последнее время благосклонные взгляды русичка раздавала куда скупее, нежели раньше, зато на высокомерные, почти уничижительные усмешки и замечания становилась все более щедра.

Почему, спрашивается, думала Мия, эта грымза такая змея? И чем дальше, тем ядовитеее! Ведь умна, красива, обеспечена по самое не хочу, муж любит… А стервозность из нее так и прет. Как будто сплошные критические дни у дамочки.

Нет уж, Мия, когда у нее появится, ну, скажем, условное «все» (хотя бы примерно столько же, сколько у Белинской), уж она-то будет нежна, как сливочное мороженое. Кошмар, это же прямо цитата из «Унесенных ветром», сообразила она вдруг. Когда Скарлетт ради продвижения «бизнеса» (ибо на безвольного мужа никакой надежды, а она ведь поклялась себе, что ни сама, ни ее близкие «никогда не будут голодать!») вынуждена вести себя, мягко говоря, не по-женски… Она в этот момент примерно так же рассуждала: когда у меня будет стабильность, я такой благородной леди стану – благороднее всех вас! Забавно, подумала Мия, пытаясь вспомнить, кто сочинил афоризм «Жизнь имитирует искусство»…

– Такая красивая девушка не должна скучать одна!

Мия поморщилась, не оборачиваясь. Даже если бы она не видела отражения в темном стекле вагонного окна – долговязый парень с брезгливо вздернутой верхней губой и, кажется, тоннелями в ушах, – хватило бы и голоса: тягучего, густого, самоуверенного. Именно с такими интонациями разговаривал Борька. В общем, за ее спиной остановился тип, не вызывающий ни малейшего желания познакомиться. Да и окажись он, совсем наоборот, милым, симпатичным и сверхобаятельным – сейчас это было совсем некстати. Проклятье, ну уж в дорогущем спальном вагоне Стокгольм – Санкт-Петербург можно бы и без подобных типов! Но «тип» – явно из «золотых» мальчиков, – разумеется, катался исключительно в СВ, обычные вагоны не для таких. Ну и летел бы самолетом!

Разговаривать с «такими» – самодовольно уверенными, что все вокруг существует исключительно для их личного удовольствия, – нельзя ни в коем случае. Чревато. Слова «нет» они не понимают. Ладно, если лишь процедит сквозь зубы гадость какую-нибудь, но может ведь и раздухариться (ты чего, мол, кобенишься, шалашовка дешевая!), заводясь от собственного хамства и поднимая голос почти до визга.

А это сейчас никак нельзя.

Должно быть, Белинская наглого придурка одним взглядом остановила бы… Впрочем, к таким, как она, такие, как этот, не пристают. Интересно, ее до сих пор Неистовой Висой называют? Или она еще на работу не вышла? Говорили, что Белинская родила осенью, как раз после их выпуска. Значит, около двух лет назад. А декрет – сколько? Впрочем, какая разница!

Вот к чему она вспомнилась? Сейчас «этот» разозлится, что Мия не отвечает, и пошло-поехало. И взглядом, как тогда Веру Сергеевну, его не остановишь. Да и в прошлый раз Миин «колдовской» взгляд оказался, разумеется, ни при чем. Если Виса родила осенью, значит, в апреле уже была беременна – вот вам и головокружения, и проблемы с координацией, вот вам и вовремя споткнулась. Это только Петька, придурок, мог всякую чушь насочинять…

Петька-Петенька-Петюнчик, как снисходительно, хоть и ласково, именовали его девчонки-однокурсницы. И это на их филфаке, где мальчиков раз, два и обчелся! Но Петенька – разве он «мальчик»? Так, что-то невнятное, кому придет в голову «такое» принимать всерьез?

Разве что тем, кто в общаге живет. Для них мальчик с питерской пропиской, да еще и вполне богатенький, весьма подходящий объект для охоты, будь он хоть хромым и кривым. Может, кто из них и пытался к Петеньке клинья подбить. Одна точно пыталась – Ника. Вот уж кому угадали родители с имечком! Крылатая богиня победы, ага, ага и еще три раза ага! Маленькая кубышка с гладким черным каре, похожим на плохой парик, вдобавок еще и в толстенных круглых очках.

Мия ее, собственно, не замечала – было бы на что там смотреть! Разве что иногда.

Когда Петенька замечал, что Мия сегодня «какая-то усталая», он, сбегав к торчащему у гардероба автомату, приносил ей кофе – заботу проявлял. Она, мило и безлично улыбнувшись, обычно отказывалась. Петенька не обижался – ставил ее стакан на подоконник, а сам пристраивался в уголке, потягивая свой бескофеиновый напиток. Если же Мия вдруг благосклонно соглашалась принять подношение, невзрачное его лицо вдруг озарялось таким светом, что даже неловко делалось. Ника же в такие моменты прожигала соперницу жарким, полным ненависти взглядом из-за своих толстенных стекол, и если бы этот жар был хотя бы отчасти настоящим, от Мии осталась бы кучка пепла. Хотя, даже поеживаясь под Никиным взглядом, Мия мысленно усмехалась: на что эта кубышка рассчитывает, посмотрела бы на себя в зеркале – чисто лягушка в парике! Впрочем, пожалуй, для Петеньки с его вечным морганием и уныло-безнадежным видом именно Ника была бы подходящей парой.

Только без толку «лягушка» пялилась. Петенька как поперся на филфак следом за Мией (а она – за компанию с Янкой), так никого другого и не замечал. Странных разговоров – вроде того, про Олесю и Миино «колдовство», – больше не заводил и вообще не особенно навязывался. Ну, кофе из автомата приносил, ну, иногда – приглашения на какие-нибудь «эдакие» мероприятия вроде громкой премьеры или выставки. Мия пару-тройку раз даже туда ходила. На людей посмотреть, себя показать… Если бы не маячивший неподалеку Петенька, она, вероятно, даже познакомилась бы с кем-нибудь. Но с таким сопровождением разве можно знакомство завязать?

Поэтому принимала Мия его приглашения нечасто. Как правило, все с той же милой дежурной улыбочкой отнекивалась – под благовидным каким-нибудь, разумеется, предлогом.

Петенька принимал отказы так, словно ничего другого и не ожидал.

И продолжал в том же духе.

Эйнштейн – про это рассказывала школьная психологиня Леди Гага – говорил, что повторять одни и те же действия, надеясь получить иной, нежели раньше, результат, и есть настоящее безумие. Но тогда в безумцы можно записать половину человечества, так что Петенька сумасшедшим, разумеется, не был. Ну, тормоз. Ну, со странностями. А у кого их нет?

Летом между первым и вторым курсом Петя осиротел. Родители его (Мия почему-то до этого момента полагала, что Петеньку воспитывает одинокая мама), возвращаясь на своем роскошном «Инфинити» с парголовской дачи, угодили под колеса гигантского большегруза. Водитель, работавший без напарника, от усталости задремал за рулем и выехал на встречку. Водителя посадили, да что толку?

В сентябре Петенька явился на занятия с котом на плечах. Охрана его не пропустила, разумеется. Но Петенька – кто бы мог предполагать такие коммуникативные таланты! – довольно быстро договорился с главной гардеробщицей. Гардероб по теплому времени еще не работал, и могучая Зинаида Ивановна, которой было скучно дома, «присматривала за порядком». Петенька объяснил, что кот не привык оставаться один и теперь орет целыми днями. Звукоизоляция в их доме прекрасная, так что соседи не сердятся, но кота – жалко. Зинаида Ивановна прониклась состраданием – не то к осиротевшему Пете, не то к его коту – и, вздохнув, разрешила оставлять питомца в гардеробе. С суровым требованием приличного поведения, разумеется.

Петенька на всякий случай таскал с собой переноску, но кот изображать узника не желал. Предпочитал восседать на отполированной за десятилетия гардеробной стойке либо возлежать на верхней полке одной из вешалок. И вообще вел себя достойнее английского лорда. Те, как известно, время от времени и напиться могут, и вообще «нашалить» (нашумевшая история с якобы сверхъестественно удачным замужеством звезды подиумов Натальи Водяновой тому пример). Кот же ни, само собой, к пьянству, ни к прочим безобразиям был не склонен. Даже более того.

В первую же неделю, освоившись в гардеробе, кот отправился изучать прилегающие к нему пространства – Зинаида Ивановна ахала «да где же этот паршивец», грозила, «если что», карами небесными и полным изгнанием. Но не успела она еще толком проклясть «пропащего», тот вернулся. С добычей. Положил к ногам оторопевшей женщины здоровенную задушенную крысу, вспрыгнул на стойку и принялся умываться. Ясно, что после этого гардеробщицы на своего постояльца едва ли не молились. Очередная добыча – то пара-тройка мышей, то крыса – обсуждалась ими дня по три. Гардеробщицы во главе с Зинаидой Ивановной просили хоть раз оставить красавца на ночь – чтоб всех серых и усатых переловил, – но Петенька не соглашался: нельзя кота надолго бросать, он от стресса с ума сойдет. Даже в перерывах между парами Петенька спускался в гардероб, сажал питомца на плечи, выносил на крылечко «подышать».

Звали кота незатейливо – Смоки, что, как известно, по-аглицки означает «Дымок» или «Туман». Серо-голубая плюшевая шкура действительно цветом напоминала не то дым, не то туман. Не питерский, мертвенно-сизый, а скорее лондонский, больше коричневатый, чем серый, так что имя было в самый раз.

Устроившись на широком подоконнике крайнего окна, Мия нередко подолгу наблюдала за величественно восседающим на гардеробной стойке Смоки.

Хотя вообще-то кошек не любила. Поначалу, в детстве, была к ним просто равнодушна (ну, забавные, ну, пушистые, но чем они симпатичнее, к примеру, белок?), а после начала натурально их бояться. С тех самых пор, как застала соседского Мурзика на теле отчима. Сперва ее тогда охватил мгновенный обжигающий восторг: сдох все-таки, паразит! Отчим то есть, не Мурзик. Но ослепительный восторг моментально сменился столь же пронзительным разочарованием – когда отчим шевельнулся и открыл глаза.

И после сразу нахлынул страх. Почти первобытный ужас. Словно она точно знала: взвившийся пружиной испуганный Мурзик сейчас вцепится прямо ей в лицо. Перепрыгнет через стоявшего впереди Витька – и вцепится. Когтями и зубами вопьется в лицо и… Ей тогда все придумалось, конечно. Но с тех пор при виде кошек след того ужаса холодной лапой трогал сердце.

Но даже если ты кого-то не любишь или боишься, это не означает, что у них нельзя научиться чему-то полезному. У кошек уж точно можно.

Так что Петенька вспомнился с пользой.

Останавливать можно не только взглядом.

Мия сосредоточилась… Никаких резких движений. Просто думать о разделяющей тебя и этого, за спиной, пропасти. Чтобы мысли пропитали все тело, придавая нужную форму мышцам, связкам… Чтобы даже запах изменился, сигнализируя: пошел прочь, дрянь!

Минуты через полторы до наглого типа все-таки дошло, он хмыкнул что-то невразумительное и удалился. Вот было бы здорово, если бы он оказался из другого вагона. И ведь это очень даже могло быть! На перроне, предъявляя пожилой равнодушной проводнице билет, Мия этого тощего, с тоннелями и мерзким голосом, не видела.

В поезд она садилась в Турку.

Нет, не из финансовых соображений, денег она набрала бы. Но время, время! От Стокгольма до Питера – слишком долго для первого раза. Утомительно. За это время первая эйфория успеет смениться рациональностью, а ей нужно было поставить точку именно на взлете эмоций. И не точку, разумеется, – многоточие.

Это путешествие являлось лишь первым этапом. Даже не закладкой фундамента будущего «дворца», а скорее выбором участка, где этот дворец вырастет. Или не дворец? Да, пожалуй. Не дворец – цветущее апельсиновое дерево. Оно непременно вырастет – Мия уж постарается, будет его и поливать, и пропалывать, и укутывать от холодных ветров. (Что там еще полагается делать с апельсиновыми деревьями? Впрочем, неважно, любая метафора неточна.) Оно непременно вырастет. Главное – правильно выбрать время и место.

Выбрать, да.

Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять: она – не из тех, кого выбирают, она из тех, кто сам имеет право выбирать. Смотреть с нарочитым равнодушием на «прилавок» с выставленным «товаром», одним движением брови обозначив выбор: да, вот ты, можешь приблизиться…

Она выбрала.

В темном стекле вагонного окна сияло лицо сказочной красавицы. Ее, Миино, лицо! Высокие резкие скулы, широко расставленные глаза, то горящие темной медью осенней листвы, то наливающиеся прозрачной зеленью весенней, детский капризный рот, узкий подбородок…

В гламурных журнальчиках то и дело писали, что такой подбородок нынче в большой моде, и «звездочки» разного пошиба платят немалые деньги пластическим хирургам, дабы те сотворили им то, на что поскупилась природа: хрупкость, свежесть, изящество. Да можно и не читать, достаточно фотографий, на которых только слепой не заметит, как то у одной, то у другой эстрадной дивы почти бесформенная круглота сменяется остреньким «уголком». Некоторые вообще берегов не видят: смешно смотреть, когда под этим модным символом молодости отвисает жирная складка.

У нее, у Мии, ничего подобного, конечно. Гладкая высокая шея. И этот самый подбородок – свой собственный, без всякой пластики. И губы… И глаза… Хороша, что и говорить. А на фоне темного стекла, за которым проносились редкие огоньки (не поймешь, жилища чьи-то или низкие звезды), и вовсе как из сказки!

Мия стояла не возле своего купе, а чуть поодаль. Как бы отстранившись.

Сосед прошел у нее за спиной: к проводнику, потом назад. Мия не оборачивалась, но точно знала – это был именно он.

Нравился он ей ужасно. Не витринный красавец, но было в нем что-то куда более значительное, чем любая красота. Сила? Обаяние? Черт его знает!

Сосед по купе… Смешно-то как!

Мысли о том, что Янкин отец – лучший кандидат на роль столь необходимого Мие покровителя, бродили в ее голове уже давно. Поначалу – так, не всерьез: вот бы мне такого же. После пришло время для «почему бы, собственно, и нет?» И когда мысль о желаемом результате окончательно укоренилась в сознании, наступило время вопроса «как?».

Случай подвернулся не скоро.

Когда Янка обмолвилась, что папочка едет по делам в Стокгольм, очень звал ее с собой, а ей совсем-совсем не хочется, он так настаивал, но она сумела, сумела отболтаться!

И Мия поняла – вот он, шанс.

Первым пришел в голову простейший вариант: «случайно» столкнуться с главой компании (почти империи!) «Гест-инвест» в Стокгольме. Но это лишь выглядело просто. А на деле – как? Он туда не развлекаться едет, по делам. Поселиться в той же гостинице? И что? Сидеть, поджидая, в холле? Нет, нет и нет. Слишком очевидно.

Безобиднее всего выглядел вариант «случайной» встречи в поезде. Ну вот так сложилось: они оказались в одном купе. В жизни, знаете ли, и не такое бывает. Да, в одном купе – идеально. Эту ситуацию она уж точно сумеет развернуть в свою пользу. Если же не сумеет, значит, «не на ту лошадь поставила», значит, надо искать другого кандидата.

Выбор между поездом «туда» и «обратно» был нетруден. Конечно, лучше обратно. Натуральнее выйдет. А то что такое: доехали до места, а дальше? Даже если он и поддастся на Миино обаяние, захочет ли, сосредоточенный на делах, продолжать поездное приключение? И если захочет (к примеру, предложит поселиться в той же гостинице) – хороша ли такая стремительность? У стремительных связей плохие перспективы.

Поэтому в одном купе они окажутся, когда он отправится в обратный путь. Решено, улыбаясь, думала Мия: если железнодорожные боги будут к ней благоволить, она подсядет к нему в Турку.

Железнодорожные боги благоволили. Слава современным технологиям, интернет-база сообщала, что второе место в купе, где ехал вожделенный объект, было свободно… Мия его моментально выкупила, конечно. И денег не пожалела, хотя с финансами у нее было не то чтобы распрекрасно. Репетиторство приносило вполне регулярный доход, но и нервов забирало изрядно. Ну и не золотые там горы – за натаскивание безграмотных оболтусов.

Но купе, в котором можно на целую ночь остаться наедине с избранным… выбранным… отмеченным… подходящим! О да, за это стоило заплатить.

До Турку она доехала автобусом, самым дешевым. На вокзале, к счастью, имелись комнаты отдыха, где можно было принять душ, переодеться и вообще «почистить перышки».

Перед отправлением из Питера долго думала, что надеть.

В голову лезла дурацкая песенка Шнура «Экспонат»: девица (ничего так, вполне симпотная, хотя рядом с Мией и близко не стояла), добившись свидания у перспективного мужика, выбирает наряды и прилагает немыслимые усилия, чтобы за несколько часов похудеть, дабы втиснуться в эффектные джинсы. Джинсы в итоге, естественно, лопаются на самом деликатном месте. Умора, короче. Таких проблем у Мии, к счастью, не было.

Но джинсы? В августе? Нет, не вариант. Шорты же или мини-юбка – слишком откровенно.

Хотя для дороги «туда», не мудрствуя лукаво, выбрала шорты с футболкой. Проблема была только с «назад, в Питер». В итоге, подумав «какого дьявола!», добыла из недр гардероба юбку. Длинную, словно бы из платков, очень тонких, собранную. То есть в некотором смысле – скромную. Но – почти прозрачную.

Шагнув в купе, Мия замерла на пороге – удивилась. Не нарочито, боже упаси, в самую меру:

– Ой! Здравствуйте, Валентин Григорьевич!

– Мия? – Он нахмурился, словно усомнился в сказанном.

Скромно улыбнувшись, она кивнула. Но мысленно поежилась от направленного на нее взгляда – пристального, словно выжидающего. Экзаменующего, вот.

Бросила рюкзачок в угол полки и ушла. Встала в коридоре у окна. Захочет – позовет. Нет – придется самой что-то изобретать.

Пока стояла, продолжала следовать урокам Петенькиного Смоки, сосредоточенно думая: я здесь, я тебе нужна, тебя ко мне тянет, ты без меня не можешь, не можешь, не можешь…

Наглый тип, к счастью, больше не возвращался. Мия все стояла, представляя, как все будет. Они улягутся, каждый на своей полке, вежливо пожелают друг другу спокойной ночи, погасят свет и… Что будет дальше? Он протянет руку через темноту к ее полке? Или Мие самой придется? Самой было страшно, но другого такого случая может и не представиться.

Минут через сорок он выглянул из купе:

– Я поужинать собираюсь. Составишь компанию?

Она неопределенно повела плечом, лихорадочно соображая, что безопаснее и, главное, перспективнее: отправиться с ним в вагон-ресторан, рискуя нарваться на того прилипалу (или на кого-то ему подобного), или, мило улыбнувшись, сказать «спасибо, я не голодна».

Он усмехнулся, как будто прочитав ее сомнения:

– Можно прямо тут поужинать, если ты не возражаешь.

Еще бы она возражала!

Возникший вскоре на столике купе натюрморт не поражал роскошью – учитывая статус вагона, так, ничего особенного: мясная, рыбная и сырная нарезки, виноград, персики… Пустяки, в сущности!

Мия «клевала» предложенное по чуть-чуть – тихая, скромная девочка.

Но на предложение выпить шампанского отозвалась детски радостно: ой, это так вкусно! А тут правда можно?

Его это, похоже, развеселило.

– Тут все можно.

У проводницы даже бокалы нашлись.

– Вот, – он поставил добычу на столик почти торжественно. – А то шампанское из стаканов как-то странно. В последний раз я его так пил, кажется, еще в студенчестве.

После второго бокала Мия запуталась в имени-отчестве:

– Валентин Ге… Грир…

Его это тоже позабавило.

– Эх, разучилась пить молодежь! И кстати, ты вполне можешь обращаться ко мне по имени. Раз уж мы вместе тут… безобразия нарушаем, – он щелкнул по темно-зеленому стеклу бутылки, по которому пробегали блики от проносящихся за окном огней.

– Валентин? – неуверенно, словно пробуя имя на вкус, произнесла Мия. Нахмурилась, пристально глядя на своего визави, покачала головой и очень серьезно сообщила: – Мне не нравится.

– Мне и самому не очень. Но уж как родители назвали, теперь-то что делать? Ну, хочешь, пусть будет Валя.

– Нет! – испугалась она. – Так совсем ужасно. «Валя-Валентина, что с тобой теперь…»

Кажется, ей удалось его пронять:

– Ничего себе! А говорят, наше образование катится в тартарары! А девочки после шампанского Багрицкого цитируют. Да еще не самые известные стихи. Откуда дровишки?

– Из лесу, вестимо, – Мия продолжила цитату почти автоматически. – У нас в школе такая русичка была, у-у! После нее в универе как на курорте. А Багрицкий мне и сам по себе нравится. Только стихотворение это жуткое. И Валя – звучит ужасно.

– А как не ужасно?

Она придумала давным-давно, но сделала вид, что соображает. И после паузы выпалила:

– Ален! – с ударением на «а», конечно.

– Надо же! – он словно бы удивился. – Кто бы мог подумать, что сокращать имена можно еще и так. Нет, кроме шуток, действительно недурно.

– Ну я же филолог все-таки! – И, скромно улыбнувшись, добавила: – Будущий…

– Судя по тому, как ты ловко управляешься со словами, вполне уже настоящий. Призвание, так сказать.

– Да ну, призвание! Я же на филфак почти случайно пошла. Сама удивилась, когда поняла, что мне нравится. – И спросила неожиданно: – А вы где учились?

– Мы же вроде договорились – по имени. И значит, на «ты».

Она вздохнула:

– Трудно…

Он усмехнулся:

– Ну давай тогда на брудершафт, что ли, выпьем. А то имя ты отличное придумала, но с «вы» оно как-то… не монтируется.

Он все больше и больше веселился, а Мию уже трясло, как овечий хвост. Она никогда в жизни не видела живой овцы и слабо представляла, как выглядит этот самый хвост, только в каких-то забытых уже книжках попадался такой оборот – «как овечий хвост». Но в животе клубился отвратительный холод, коленки дрожали – ни перед одним, даже самым суровым экзаменом с ней такого не случалось. Он, конечно, заметил, что Мия дрожит:

– Тебе холодно? Или ты… боишься?

– Нет-нет, – она торопливо замотала головой и после паузы медленно, словно раздумывая, добавила: – Не знаю. Мне… хорошо. Тихо так, спокойно.

– Ох ты, бедная овечка! Ну – давай на брудершафт?

Когда руки с бокалами переплелись, его глаза оказались очень близко. Так близко, что это было почти жутко. Глаза в глаза… И все ближе, ближе… Перед тем как сделать ответное движение ему навстречу, Мия помедлила секунду. Изображала робость и неуверенность. Впрочем, и изображать-то особенно не пришлось, она и вправду находилась почти в панике. Что и неудивительно: сейчас ставки взлетели куда выше, чем когда бы то ни было. И ошибиться было нельзя! Ни взглядом, ни интонацией, ни движением…

Но страх этот был – в голове. И это казалось очень, очень странным. Она боялась. И – не боялась. Все расчеты, размышления, оценки – вся эта логичная и рациональная шелуха куда-то вдруг делась. Испарилась. Вспыхнула – и развеялась. Разве можно рассуждать и рассчитывать, когда – глаза в глаза? И тонешь, и взлетаешь, и растворяешься… Льешься, как льется ослепительный расплав из доменной печи. Какие мысли? Только глаза, только пальцы, только губы – жадные, требовательные, нежные… Огненные…

Во время стоянки в Хельсинки (выходить они, разумеется, не стали) он – Ален! Ален! Теперь Мия имела полное право так его называть! – спросил чуть насмешливо:

– Не боишься, что кто-то увидит?

Юбка, маечка и все остальное валялось где-то в углу полки. Мия сидела, откинувшись на кожаную спинку, согнутая в колене нога подтянута почти к самой груди, вторая вольно свешивается вниз, расслабленное тело еще хранит недавний жар, глаза полуприкрыты, пальцы как бы в задумчивости водят по ободку бокала с недопитым шампанским… Кто-то увидит? Что он имел в виду?

Намекал, что неплохо бы зашторить окно? Нет, интонация говорила о другом – скорее, он ее провоцировал. Ах, что станет говорить княгиня Марья Алексевна!

Мия не столько поняла это, сколько почувствовала. Отметила: ага, вот, значит, что тебя заводит – нарушение приличий! Вздернула высокомерно бровь:

– Подумаешь! К тому же это окно все равно не на ту сторону.

– Действительно, – усмехнулся он. – А если дверь в коридор открыть?

Она фыркнула:

– Я, может, ненормальная, но не идиотка. Вызовут полицию или кто тут в поезде за порядком следит, впаяют подрыв общественных устоев, в универ сообщат. Мне оно надо?

– Значит, здравый смысл тебя не покидает даже в… патетические моменты?

– Как он может покидать? Здравый смысл либо есть, либо нет. Может, тем, кого с пеленок в золотой люлечке качают, это и без надобности, а обо мне как-то никто никогда не заботился, все сама. Так что куда мне без здравого смысла… Ох, прости, я не хотела ничего такого говорить…

– Да нет, даже интересно. Гляди-ка, это окно тоже вполне перспективное… Видишь, встречный подошел?

Окно напротив их купе в остановившемся на соседнем пути составе оказалось зашторенным. Пассажиры, должно быть, спали. Но ведь в любой момент мог кто-то проснуться и выглянуть.

– Ну как? Закрыть шторку?

Однако Мия уже поняла, чего ему хочется.

– Подумаешь! – повторила она с той же интонацией, бросив в сторону окна насмешливый взгляд. – Даже забавно…

И улыбнулась, опускаясь перед ним на колени. Робко так, почти вопросительно улыбнулась…

Проснулась она, не проспав, кажется, и получаса. Но за окном было уже почти светло. Там все так же пролетали столбы, перелески, домики. Совсем как вчера вечером. И все же не так. Тело заливала сладкая истома, голова была легкой и чуть звенящей – как воздушный шарик с колокольчиками внутри. Динь-динь!

В коридоре шебуршилась проводница. Постукивала – пока еще, впрочем, довольно деликатно – в двери, сообщала, что Питер – через час, собирайтесь-собирайтесь.

Мия осторожно выскользнула из-под обхватившей ее тяжелой руки – Ален промычал что-то невнятное, но не проснулся.

Она сбегала в туалет: оделась, умылась, поразмыслила – не накраситься ли, но решила – не стоит. Губы и так горели, глаза сияли – нет-нет, никакой косметики не нужно, это все равно что розу из пульверизатора покрасить. Нацепила на лицо отстраненное выражение. Чтобы в прохладной утренней красавице и следа страстной ночной вакханки не виделось. Ни тенью, ни намеком.

В зеркале отражалась легкая, едва заметная улыбка – скорее вежливая, нежели дружелюбная. Глаза сияли не жарким, испепеляющим, а холодновато-прозрачным блеском. Как драгоценные камни – непроницаемые и равнодушные. Это было лицо девушки, которой наплевать – наплевать! – на то, что было ночью. Так, смутное воспоминание. Вроде как поужинала в хорошем ресторане или на сеанс массажа сходила: приятно, кто бы спорил, но что там помнить?

Да. Именно так. Так – правильно.

Хотя внутри все ликовало: она сделала это! Сделала первый шаг!

Пока Ален поднимался, одевался, брился и говорил с проводницей, Мия чинно стояла у коридорного окна – там же и так же, где и как стояла вчера.

Проводница, чем-то позванивая, прошла за ее спиной. Мия рассчитанно-небрежно полуобернулась. Он смотрел на нее с непонятной легкой улыбкой:

– Доброе утро! Кофе хочешь?

– Доброе, – улыбнулась она в ответ, тоже слегка. – С удовольствием, спасибо.

И все. Ни малейшего намека на то, что они – не просто случайные попутчики и что за этими обыденными репликами кроется нечто большее, чем вежливость. И (она наблюдала исподтишка), похоже, ему эта отстраненность нравилась. Ну или по крайней мере устраивала его. Пусть. Ночной взрыв эмоций должен как следует… отстояться. Чтобы некоторое время казалось вообще непонятным, сон то был или явь? И что это вообще такое: блеснувшее под ногами стеклышко от разбитой бутылки или невесть как очутившийся в дорожной пыли бриллиант?

Мия читала, что один из знаменитых алмазов мира – «Хоуп», «Надежда» (что-то там с надеждами Наполеона было связано) – в какой-то момент исчез. И нашелся как раз таким вот удивительным образом: некий конторщик подобрал его с мостовой.

Вот пусть теперь Ален повспоминает, оценит и решит, случайное ли это приключение или «миллион по трамвайному билету».

Она подождет.

На питерском перроне Мия улыбнулась ему отстраненно – пока-пока! И, уже уходя, повернулась вполоборота и попросила почти жалобно:

– Янке только не говори, ладно?

Его ответный взгляд опять был немного странным. Вопрошающим? Выжидающим? Экзаменующим? Как будто он опять в чем-то сомневался и ждал чего-то от Мии. Но – чего? Слов? Взгляда? Жеста? Бог весть. И – как легчайшая тень удивления – едва заметное движение брови. И улыбка скользнула по губам такой же едва заметной легчайшей тенью.

– Вы же вроде лучшими подругами были? Или я что-то путаю?

– Почему – были? Просто Янка… она очень правильная. Все всерьез воспринимает. Расстроится. А зачем?

И улыбнулась. «Девочковой», почти детской улыбкой – глаза ясные, на щеке ямочка, какая постель, о чем вы, я еще в куклы играю! Эта «девочковая» улыбка Мие очень даже удавалась – она ее специально перед зеркалом репетировала. Во всех мужчинах живет тень Гумберта Гумберта, лелеющего тайное желание: пробудить страсть в невинном создании. Ну ладно, может, не во всех, но Ален – точно из таких. И это, кстати, не имеет никакого отношения к стремлению заполучить девственницу. Мия читала про это в каком-то литературно-психологическом труде. Автор на примере набоковской «Лолиты» протаскивал массу интересных тезисов. Основной был как раз про смешение внешней невинности и скрытой порочности. Или, если выразиться помягче, внешней благопристойности и бушующей под глухо застегнутым платьем страсти. Ибо сие есть парадокс, а парадоксы привлекают своей загадочностью. Ну или необъяснимостью.

На самом деле, размышляла Мия, тут ведь и Гумберт Гумберт с его страстью к маленьким девочкам вовсе ни при чем. Большинство мужчин в этом смысле совершенно нормальные, на связь с малолеткой у них внутреннее табу настолько непреодолимое, что и желаний-то подобных не возникает. Но стремление разбудить огонь, пылающий внутри красотки внешне невозмутимо-недоступной… О! Это совсем другое дело. И белые носочки, бантики, школьные юбочки вовсе не обязательны. Хотя откуда-то берется же популярность секс-костюмов медсестер и монашек?

Мие, смешно сказать, и самой такое нравилось. Не маскарад, а противоречие абсолютного соблюдения внешних приличий с невидимой никому непристойностью. Игра своего рода. Самая, пожалуй, увлекательная из всех. Даже приступ безумной паники, охвативший ее когда-то при мысли, что училка может увидеть собственное карикатурное изображение… даже тот ужас был приправлен странной томительной сладостью…

Впрочем, эмоции – мощный двигатель, но без руля и в болото недолго заехать. Как бы нечаянная Миина фраза «не говори Янке» служила сразу двум целям. Подчеркнуть случайность, спонтанность, неожиданность приключения, обозначив изначальное… она не могла подобрать подходящего слова. Равноправие? Пожалуй, нет, подчеркнутое отсутствие каких бы то ни было требований. И в то же время – напомнить, что отыскать Мию все-таки возможно, что они – не песчинки, на мгновение оказавшиеся рядом по воле бушующего над Землей урагана и в следующее мгновение разнесенные по разным сторонам этой самой Земли безо всякой надежды столкнуться вновь… Потому что она была абсолютно уверена: ему захочется продолжения! Не может не захотеться!

Прощальный его взгляд на перроне не оставлял в том никаких сомнений. И вопрос «кто ты, девочка?» исчез из его глаз, и ожидание какого-то ответа, она так и не поняла – какого. Сейчас в его глазах читались лишь желание и жажда власти. Моя, говорил этот взгляд. Мия чувствовала его лопатками, затылком, плечами, даже, кажется, пятками!

Метро с вечными толпами, слякотью на мраморных полах и вонючими бомжами, устраивающимися спать прямо на диванчиках в вагоне, – сегодня даже вся эта убогость ее не раздражала. Плевать!

Главное – первый шаг сделан!

Конечно, он повелся. Кто бы не повелся, когда «прямо в руки заветный плод»? Мужчины – существа однолинейные. Ими можно управлять на уровне рефлексов. Ну или инстинктов. Даже такими. Успешными. Выдающимися. Умными. Как там в рассказе О. Генри про цивилизованного фермера? «В скорлупку-то им всегда играть приходилось, вечера на ферме долгие». Сколько ни накручивай вокруг отношений «он – она», основа не меняется с первобытных времен.

Линейные-то мужчины линейные, шептал внутри чей-то ехидный голосок, да только инстинкты – штука первобытная. Мужчина – охотник, женщина – добыча. И если она валится «прямо в руки», какая в ней ценность? Попользовался и дальше пошел. Ценна лишь та добыча, которую приходится преследовать. И чем сложнее и дольше преследование – тем ценнее добыча. Но грань тонка, ох как тонка. Слишком легко переборщить с недоступностью…

Она гнала от себя эти мысли. Потому что стать для Алена только преследуемой – вожделенной целью, желанным призом – сейчас было совершенно невозможно. Какие бы яркие и жаркие воспоминания ни оставила в нем эта ночь, он не мальчик, пьяный от гормональных бурь юности, он – взрослый мужчина, вполне способный совладать с любыми инстинктами и рефлексами. Жаждать до безумия – это не про него.

Ладно, успеется. Пусть сперва распробует, а после можно уже будет и покапризничать. И не можно, а нужно! Чтобы обманчивая легкость завоевания не обесценила сладость «приза».

Все-таки она очень постаралась, чтобы эта самая легкость выглядела случайной: ну вот было у красивой девушки в тот вечер такое «приключенческое» настроение, а он просто подвернулся.

И номер телефона Мия ему, в рамках выбранной стратегии, конечно, не оставила. То есть она не возражала бы – но он не спросил. Вот беда. Предлагать же «обменяться телефонами» самой было бы вовсе несообразно. Все равно что крупными буквами на лбу написать: это вовсе не случайный каприз красивой девушки, это ты, милый, добыча, за тобой специально гнались. Такого допускать нельзя. Нельзя, нельзя и нельзя.

Добыть ее номер вовсе не трудно, да хоть у Янки спросить, вообще никаких сложностей. Но он должен сделать это сам!

Ждать было трудно. У Мии-то его номер имелся, в Янкином телефоне подсмотрела. Но – нельзя. Она заранее знала, что даже если все получится, вот это окажется едва ли не самым трудным – выждать, не позвонить первой. Читать что-то содержательное было невозможно, доходишь до середины страницы и уже не помнишь, о чем говорилось в начале. Оставалось листать новости, соцсети, юмористические сайты, что угодно – лишь бы отвлечься. Сидеть, подложив под себя ладони, чтоб, если звонок все-таки раздастся, не ответить после первого же гудка.

Но с чем, с чем, а с терпением у Мии все было отлично. За годы, потраченные на каждодневное, ежечасное умиротворение отчима, терпеть она научилась.

Ждала.

Утешала себя тем, что, как ни крути, а ночка-то была та еще! Не может он так вот просто все это выкинуть из головы! Точнее, пока не из головы, скорее из ощущений (кожа, движение, запахи), но так даже и лучше. Когда ей самой вдруг хотелось, к примеру, винограда, она же не мозгом его хотела! Ну то есть мозгом, конечно, там в итоге все желания формируются, но не рациональной его частью, а жаждой вкусовых сосочков ощутить на языке кисловатую упругую сладость. Нет, должен, непременно должен позвонить!

За стеной раздался визгливый смех. Женский. Последняя Витькова пассия смеялась как-то особенно пронзительно. Зато ни наглостью (как некоторые предыдущие), ни хищной цепкостью (как почти все они) не отличалась. Наверное, потому и задержалась, обычно девицы мелькали вокруг Мииного братца со скоростью карусельных лошадок. Мия иногда задавалась вопросом: что братец меняет чаще, девиц или постельное белье? Нынешнюю же подружку он терпел уже больше месяца.

После ее тоненького «хи-хи-хи» за стенкой забасил сам Витек:

– Мийка! – И после короткой паузы еще раз: – Мийка, что ли!

Забавно, подумала она. Людмила – Люда, Люся или даже Мила, Екатерина – Катя, Алевтина – Аля. А легкое, как выдох, полное имя сестры Витек «сокращал» до Мийки. Сразу пропадала вся удивительность имени, оно становилось обыденным, как немытая с вечера посуда. И таким же раздражающим.

Нельзя сказать, что Мия Витька ненавидела. Было бы кого! Вот отчима покойного – да, случалось, когда глядела, как мама вокруг него суетится, накатывала такая ненависть, что собственными руками удавила бы! А Витек – тьфу! Только странно: отчима он тоже откровенно терпеть не мог (потому и из дома старался линять, да на подольше), а вырос чуть ли не копией. Такое же самовлюбленное животное.

– Ты че, оглохла, что ль? – Витек распахнул дверь в Миину комнату, встал в проеме, картинно опершись на косяк. – Не слышишь, что тебя зовут?

Мия промолчала. Потому что как на такое отвечать? Неужели Витек серьезно считает, что, услыхав его вопль, она должна немедленно нестись к нему на полусогнутых: чего изволите? Да, похоже, именно так он и считает. Мия ведь кто? Сеструха! Значит, ей положено вокруг брательника суетиться, ибо он – мужик, существо по определению высшее. Интересно, думала иногда Мия, что было бы, если бы в ту школу пристроили не только ее, но и Витька? Выросло бы из него что-то более приличное или отчимовское «воспитание» пересилило бы? Она склонялась к тому, что пересилило бы, хотя и воспитания там никакого не было, один сплошной живой пример. Зато какую привлекательную модель мировосприятия этот «пример» демонстрировал! Мужик – центр Вселенной, глава семьи и вообще жизни, и потому бабе положено его ублажать.

Ладно хоть еще в алкаша с таким «примером» братец не превратился. Пиво хлестал, конечно, но – в меру. И зарабатывал «на пиво и на девок» сам, с нее тянуть не пытался ни разу. Если бы попытался, было бы смешно, конечно. Он – мастер «золотые руки», автослесарь от бога, к которому клиенты в очередь выстраиваются, а Мия – студентка, репетиторских заработков которой едва хватает на самое скромное существование. Вот если бы она натаскивала «лбов» по физике или биологии – платили бы больше. А за русский язык… Родители «оболтусов» (на фоне которых даже Екатерина Великая с ее знаменитым «езчо» выглядела образцом грамотности) почему-то искренне полагали, что раз они русскоговорящие, значит, и русский язык их деточка знает, только грамотность немножко подтянуть – и все. И за что тут особенно платить? У вузовских преподов репетиторские ставки, само собой, выше, потому что они не только за собственно занятия деньги берут, но и за гипотетическую помощь при поступлении. А студентка – это тьфу. Тем более сама на дом приезжает, значит, вообще почти никто, чуть повыше уборщицы или курьера. Забавно, что вузовские преподы за занятия «на дому у заказчика» берут, напротив, повышенную ставку. А у начинающих репетиторов все ровно наоборот.

Витек, кстати, не раз предлагал бросить «эти долбаные уроки»:

– Че я, единственную сеструху не прокормлю, что ль? Ты и ешь-то меньше котенка. Сидела бы училась, вместо того чтоб с кретинами возиться.

Собственно, Витек был парень довольно добрый. И Мию, пожалуй, любил. Даже заботиться о ней пытался – ну… так, как он сам понимал заботу и любовь. Но Мия от щедрых предложений братца, разумеется, отказывалась. Пока она сама себя кормит и одевает, есть возможность поддерживать некий баланс сил. Да, мы живем в одном доме, мы даже не чужие, какая-никакая родня (больше-то все равно никого из семьи не осталось), но вот твоя территория, вот моя, там – нейтральные воды. А если она начнет жить на деньги брата… ох, нет, лучше даже и не представлять, что тогда будет. Он и сейчас-то регулярно «лезет». И ведь «лезет» из лучших побуждений, вот печаль-то.

– Ну ты че, не слыхала разве, что я тебя зову? Бананы из ушей вынь! – Он загоготал.

Про бананы – это была вовсе не грубость, это он так шутил. Типа «свои ж люди». И сам веселился, придурок!

– Вить, – как можно мягче проговорила Мия. – У меня занятия скоро начинаются, завтра вводный семинар будет по семиотике. Нужно подготовиться.

– Да сколько можно готовиться? У тебя же каникулы еще! Отдыхать тоже надо! А то от чрезмерных занятий вообще соображать перестанешь. Давай-давай, сделай перерыв.

Мия покачала головой, вытаскивая из кипы книг на полке учебник, первый попавшийся, Витек все равно их не различает. Никакого «вводного семинара» завтра не намечалось, разумеется. Какие семинары в августе! Но сидеть в компании Витьковых приятелей?! По голосам судя, их там человек шесть. Ну четверо-то точно. С непременным пивом. И телевизором, где не то бокс, не то автогонки, не то футбол.

– Ты че, сеструха? Уважь, посиди с нами, пивка выпьем. Я ж не зову тебя в хлам напиваться, так, чисто для отдыха. После пивка знаешь как спится? Пошли, не кочевряжься. Вон и Никас про тебя уже спрашивал. Вроде пригласить куда-то хотел.

Никасом в компании Витька именовали его старого дружка Колю. Не потому что он напоминал художника Сафронова – вряд ли приятели вообще знали о существовании такого. Скорее всего, Коля стал Никасом просто ради краткости. С модным художником его сближали разве что длинные волосы. И отчасти профессия – Коля работал маляром-отделочником, по словам Витька, «зашибись, каким суперским!» Может, брат и правду говорил, может, Коля-Никас и впрямь был Паганини краскопульта и Моцарт шпателя. Только Мие-то это зачем? Спрашивал он, видите ли! Нет, поддаваться на приглашение Витька никак нельзя.

– Ну че ты? Зависла? Пошли-пошли, не фиг морду воротить!

Господи, взмолилась Мия мысленно, ну пусть из соседней комнаты его позовут – куда, мол, делся, тут наши проигрывают! Или выигрывают, без разницы. Но там, за стенкой, молчали.

Зато, словно в ответ на ее мольбу, лежавший на подоконнике (подальше, чтобы не сразу схватить, если зазвонит) телефон засветился, закурлыкал…

– Да, да, – деловито заговорила Мия. – Да, как раз сейчас готовлюсь. Ой, еще пахать и пахать, – ей подумалось, что Петенька на другом конце провода (или радиоволны, точнее) должен в обморок грохнуться. Никогда еще она не реагировала на его звонки с таким энтузиазмом. Да еще и неся при этом какую-то немыслимую чушь. Ничего, Петенька переживет.

– Прости, Вить, – повернулась она к брату. – Я подойду попозже, ладно? Постараюсь… – и опять заговорила в телефон про несуществующий семинар, подготовку и прочие сложности.

Витек, хмыкнув, удалился.

Мия улыбнулась. Сейчас он добавит еще баночку-другую пива, обнимет свою подружку, покричит в поддержку (или в осуждение) гонщиков или футболистов, мелькающих на телеэкране, и про нее на время забудет. Если повезет, то и до завтра. Только надо свет погасить. Если Витек решит, что она спать легла, будить ее он точно не станет. Еще и компашку свою, может, пораньше разгонит.

Перед Петенькой пришлось, конечно, извиняться, но с этим Мия справилась в два счета: перепутала, мол, абонентов, а сейчас – да, зарылась в учебники, ну и что, что учебный год еще не начался, мне нужно… Вот нужно, и все тут! Но вообще разговаривала с ним куда дружелюбнее, чем обычно, – все-таки его звонок спас ее от настырности Витька.

Нужно, и все тут, повторяла она, уже погасив свет и притворившись спящей. Если Ален не позвонит еще неделю… Черт, что же тогда делать? Выдумывать еще какую-нибудь «случайность»? Или повод, чтобы самой позвонить? Неужели придется – самой?

Он позвонил через четыре дня. И – о удача из удач! – Мие действительно было не слишком удобно в тот момент разговаривать: она стояла в деканате, изучая расписание и отвечая на вопросы секретарши Ольги Никоновны, обновлявшей личные дела.

Поэтому говорить пришлось коротко и нейтрально: да-да, нет-нет, прочее от лукавого.

– Мия! Вы будете обновлять право пользования бассейном? – прорвался в ее мысли сухой голос секретарши, моментально скатившийся до плохо скрываемой враждебности. – Хотя… – Ольга Никоновна скользнула ненавидящим взглядом по Мииной фигуре. – Вам же это не нужно?

Мие и раньше приходилось слышать за спиной реплики в духе: везет же некоторым, подарила природа точеную фигурку, а тут хоть тресни, килограммы и вторые-третьи подбородки словно сами появляются! Хоть тресни, да. Особенно разумно это звучит, когда ты без остановки именно что трескаешь – булочки с кремом. Да еще сладкой газировкой их запиваешь. Тут никакая природа не поможет. Мия, однако, никогда по этому поводу ничего не пыталась никому доказать – бесполезно. Не рассказывала, как ходит «по ученикам» пешком – потому что на занятия в спортзале нет ни времени, ни сил. Да и на бассейн, кстати… От пакета, стыдливо припрятанного за секретаршиным столом, отчетливо несло свежей сдобой. Часа через полтора набегут приятельствующие с «Оленькой» дамочки с кафедр – пить чай и вздыхать о том, что «после родов разнесло» и ни одна диета не помогает, а ведь они даже не обедают!

Отключившись, Мия сунула телефон в карман с небрежно-равнодушным лицом. И – улыбнулась. Сейчас она и Ольгу Никоновну, и ее подружек почти любила. Вот была бы у нее волшебная палочка – ей-богу, не пожалела бы, обеспечила бы каждой жалобщице идеальные формы!

Или, если бы умела, прошлась бы колесом. Честное слово! Но – не умела. Да и странно было бы перед деканской дверью акробатические трюки исполнять. Но внутри – колесом! – каталось солнце, жаркое, слепящее, победительное!

Телефонный звонок точно шлюзы открыл – она улыбалась всему подряд: Ольге Никоновне, которая попыталась сказать гадость, а получился комплимент, удачному расписанию, в котором на самом деле не было ничего особенного, солнечному зайчику даже! Настроение плескалось, брызгалось, искрилось – весь день! И снилось ей что-то эдакое, и с утра опять внутри все так и пело, гремело фанфарами, сверкало и кувыркалось. Торжествовало.

Получилось! И позвонил сам, и продолжения ему явно хочется – на ужин пригласил! Действительно, хоть в пляс пускайся.

Даже Янка заметила. После первой лекции (Мия села отдельно, чтобы никто не мешал наслаждаться этим внутренним торжеством) подошла:

– Ты сегодня прямо светишься.

Хотя вот Янке-то лучше бы и не замечать ничего. Пока.

С привычной едкостью Мия спросила сама себя: пока – что? И мысленно махнула рукой – там видно будет. Но вот прямо сейчас Янке точно ничего знать не следует. И чем дольше, тем лучше.

Наряд к предстоящему ужину она выбирала еще более тщательно, чем перед путешествием. Хотя выбирать, как и тогда, было особенно не из чего. Остановилась на белом, с тонким бледно-зеленым листвяным рисунком шелковом платьице – очень простом: узкий, в талию, лиф без рукавов, с круглым вырезом и юбка-клеш. На ветру она опасно вздымалась, как на знаменитой фотографии Мэрилин Монро, но вряд ли в ресторане будет ветрено, правда? Поверх платьица надела бледно-оливковый льняной пиджачок с рукавами чуть выше локтя. И – туфельки, никаких босоножек! Но чтоб комплект не выглядел слишком строго, на плечо, вместо полагавшейся сумочки, повесила рюкзачок. Тоже оливковый, из холстинки. Белый шелк платья подчеркивал нежную смуглость кожи и стройность шеи, а зеленый узор словно бы отражался в глазах, делал их ярче, глубже и вместе с тем прозрачнее.

К месту встречи явилась чуть не за полчаса – и пряталась в магазинчиках и переулках рядом. Как можно? Девушке положено опаздывать!

И едва не прозевала! Оказалось, что «мерсов» на питерских улицах – миллион! В том числе и серебристых. Нет, ясно, что меньше, но, пока Мия высматривала нужный автомобиль, начало казаться именно так. Тем более что под клонящимся к закату августовским солнцем все светлые оттенки отливали серебром. Мия поняла, что – вот он, только когда увидела прохаживающегося рядом с уже припаркованной машиной Алена.

Отдышалась, вышла из-за угла, сделала вид, что озирается… Вроде она только-только появилась, и ей даже стыдно за опоздание…

Зря напрягалась.

Ресторан, куда Ален ее привез, оказался так себе – не модный, не статусный, обычный. Почти забегаловка, одна радость, что итальянская. Да и разговор во время ужина, вопреки Мииным ожиданиям, шел ни о чем. На продолжение ничто не намекало.

Ладненько, думала Мия, садясь в машину и стараясь не показать своего разочарования ужином, на который возлагала столько надежд. Главное – «та» ночь не прошла впустую. Позвонил-то он в итоге – сам! И ужин, хоть и оставил ее в растерянности, – это ведь не просто так! Так что продолжение будет, разумеется. Может, не сегодня, но точно будет. Сейчас он, наверное, подвезет ее домой, скажет что-нибудь… или спросит… о чем-нибудь, что обозначит неслучайность сегодняшнего вечера…

Но ехали они вовсе не к ее дому. В Питере, где привязка к разводу мостов отслеживается почти автоматически, трасса, по которой ты едешь, отмечается в мозгу тоже как бы сама собой. Мия, разумеется, моментально подавила желание сказать, что едут они не туда. Нет-нет. Инициатива – какой бы она ни была – должна исходить от мужчины. Особенно – этого мужчины. Из того, что Мия о нем знала, следовал однозначный вывод: он все решения принимает исключительно сам. Это превосходно. Ее дело – мягко, осторожно, незаметно направлять его в нужную сторону. Ключевое слово – незаметно! Ошибиться нельзя. Как на минном поле. Если заметит хоть тень попытки им манипулировать – не простит.

Ничего, она справится. Ах, они едут «не туда»? Вероятно, Ален решил повторить «ту» ночь в какой-нибудь гостинице. Ну что же, не подарок, но для начала и так неплохо.

Через несколько минут Мия заметила за окном здание родного филфака и слегка улыбнулась: это показалось ей хорошей приметой. А вскоре машина остановилась.

Ничего похожего на гостиницу тут не наблюдалось. В основном их окружали довольно унылые – «достоевские» – дома. Поблескивали огни двух небольших кафе – с одной и другой стороны улицы. Светился прямоугольник череды витринных окон с именем сетевого супермаркета чуть выше.

Ален, странно улыбаясь, подал ей руку:

– Прошу!

Выложенная вертикальными планками дверь мало чем отличалась от миллиона других подъездных дверей.

Внутри было чисто – действительно как в гостинице. Ну да, в Питере немало мини-отелей: люди выкупают один-два этажа, расселяют коммуналки и устраивают на их месте пять-десять номеров.

Она сосредоточилась, сохраняя на лице равнодушную улыбку.

Второй этаж.

Третий.

Четвертый…

– Прошу! – повторил Ален, делая рукой приглашающий жест – чуть вправо и вперед. Не очень понимая, Мия слегка толкнула оказавшуюся прямо перед глазами дверь. Та послушно распахнулась – видимо, ее специально не заперли.

За дверью светилась приветливым желтым светом небольшая прихожая. Дальше, справа, виднелась кухня, слева – что-то среднее между спальней и кабинетом.

– Тебе отсюда будет удобнее на занятия добираться, – равнодушным голосом сообщил Ален.

– Ален? Что это… что… – Мия не притворялась, она и впрямь находилась в растерянности.

– Ну я же сказал, – его явно забавляло ее замешательство, – что тебе отсюда будет удобнее добираться до универа. Тут рядом.

– Но…

– Тебе не нравится?

– Нет, что ты! Но…

– Девочка, – Ален уже откровенно ухмылялся, – ты уж выбери что-нибудь: либо «нравится», либо «но». И то и другое одновременно не получится…

– Но я… ты…

– Угу, – подталкивая Мию внутрь, он шлепнул ее по горячей под тонким прохладным шелком попке.

Осень в этом году выдалась долгой. Но Мию в кои-то веки не тяготили ни нудные дожди, ни серая слякоть, ни висящий в воздухе туман. Она просто их не замечала.

И вот – снег. Светлый, прозрачный – как обещание. Не начало чего-то нового – не надо, не надо ей этого, а – умиротворенное «да» уже существующему.

Она стояла у окна, повернув голову так, чтобы щека касалась стекла. Так был виден «карман» у торца дома. Небольшой, да попросту совсем маленький, в нем помещалось не больше двух машин. Но обычно – в последнее время – одна. Ее «матильда».

Мие и самой это казалось немного странным, но куда больше оплаченной за год вперед квартирки ее радовала подаренная Аленом машинка. Именно «машинка», а не «машина». Такая, о какой когда-то мечталось! Маленькая, миленькая, выкрашенная под бронзу, совершенно чудесная! Недорогая – да какая разница! Машинка именовалась «Дэу Матиз», и Мия сразу же окрестила ее «матильдой». «Кто мо-ожет сравниться с матильдой мое-ей», – распевала она, стоя утром под упоительными струями душа. В их хрущевке сантехника работала так-сяк. Бачок шумел (спасибо, что хотя бы не протекал), кнопка время от времени западала, и ее приходилось выковыривать, поддевая ногтем, иначе вода не набиралась. Последним, кто что-то чинил в той квартире, был Миин отец – веселый румын Григор. Отчим – казалось бы, ему-то все это на один чих, он же сантехник-водопроводчик – предпочитал брезгливо морщиться, мол, гнилья ему и на работе хватает. А напора нормального, говорил он, не будет, потому что трубы все старые, их менять надо, а где денег столько взять? Лейка душа лежала на смесителе. Предназначенный для нее настенный держатель разболтался и вылетел, чтобы принимать душ стоя, нужно было держать эту самую лейку рукой. Рука, ясное дело, от неудобного положения тут же затекала, из лейки вместо положенного «дождика» текло что-то не слишком вразумительное, какое уж тут удовольствие.

В этой квартире работало все: и трубы, и сантехника, и кухонное оборудование – Мия даже кое-какие кулинарные эксперименты проводила. Оказалось, что готовить – это не «фу, нудятина», а весьма увлекательное занятие. Особенно когда есть причина стараться.

Это все было приятно. Очень. Но только «матильда» вызывала абсолютно незамутненную, чуть ли не детскую радость. Мия сама себе напоминала линдгреновского Малыша, который годами выпрашивал у родителей собаку (Карлсон – это все-таки не совсем то) и получил вдруг своего Бимбо! Каждый день она просыпалась, улыбаясь. И хмурый, как всегда в Питере, декабрь ничуть не портил настроения. А тут еще и снег появился – город стал чистый, все линии словно выпрыгнули из плоской серой гравюры, обрели плоть, объем, задышали, засветились. И не хотелось думать, что завтра это белое сияние опять помрачнеет, пожухнет, ведь уже послезавтра, очень может быть, небеса опять даруют снежное чудо!

На дисплее смартфона засветилась до последней черточки знакомая обворожительная полуулыбка. Мия щелкнула Алена потихоньку – он не любил фотографироваться. Зато теперь его звонки стали особенно личными: не только голос, но и лицо на экране. Ну и в любой момент можно этот снимок вызвать, полюбоваться. Полюбоваться…

Она вздохнула.

Помедлила, прежде чем нажать «принять вызов». Отчасти – чтобы на том конце виртуального провода не создалось впечатления, что Мия сидит круглые сутки в ожидании звонка. У нее, между прочим, университет, лекции, предзачеты, подготовка к сессии и другие студенческие заботы. Правда, эта игра в независимость с каждой неделей теряла свою увлекательность, стираясь под неодолимым натиском настоящих, живых ощущений, подобных упоительным, до боли сладостным качелям страсти, то обрушивающим тебя в бездну почти отчаяния (вдруг сегодня не удастся увидеться?), то поднимающим к небесам, к полному и безоговорочному слиянию, растворению, к немыслимо острому «да», заставляющему пылать всей кожей, всем телом, всей душой!

И предвкушение этих взлетов и падений оказалось почти столь же сладостным! Мия тянула золотой этот напиток по капельке, смакуя, как ценители смакуют драгоценное вино какого-нибудь особенно удачного года.

И сейчас она тянула руку к телефону медленно-медленно, словно нехотя. Потому что почти знала, что услышит. Наверное, наверное, Ален скажет: собирайся! Ведь декабрь уже на дворе! И Рождество – католическое Рождество – не за горами. А он так хотел показать ей предрождественскую Прагу!

Почему-то именно об этой поездке Мия мечтала особенно остро. Ну, Кипр, Швейцария, даже Барселона – все это прекрасно, увлекательно, сладко, но как-то… без полностью захватывающего погружения. Словно не сама Мия там была, словно фильм смотрела. А предрождественская Прага… Это совсем, совсем другое! Медленная, тягучая, с легким морозцем, жареными колбасками, глинтвейном! И никаких музеев – настоящая!

– Привет, Мата Хари!

Мия спрашивала, почему он так ее называет, – Ален только усмехался: ты на нее похожа. Она нашла фотографии, долго вглядывалась: знаменитая танцовщица-шпионка была, безусловно, красавицей, но – похожа? Ай, ладно! Если ему нравится, так тому и быть. Мата Хари, значит, Мата Хари.

– Привет, – она улыбнулась в трубку, зная, что голос эту улыбку отразит.

– Дело на сто миллионов. – Иногда Ален начинал разговаривать как подросток, Мие ужасно это нравилось.

– Да, мой капитан! – Сердце запрыгало так, что Мия прижала его ладошкой – вдруг выскочит. Сейчас, сейчас он предложит ей освободить себе несколько дней…

– Скажи мне, девочка, Янка сегодня в университете была?

– Н-нет, – растерянно протянула Мия.

Янка… Ну конечно же!

– Она трубку не берет, – в голосе Алена слышалась неподдельная тревога. – Попробуй ей дозвониться, а если не получится, зайди, а? Посмотри, как она там?

– Да, конечно. Не беспокойся. Пока-пока?

– Ты умница!

Трубку Янка, конечно, не брала.

Обычное дело.

Она регулярно впадала в странные какие-то настроения. Поводом могло оказаться что угодно: от новости про теракт в каком-нибудь Пакистане до некстати напавшего насморка. Или, к примеру, сегодняшний снег: Мие он поднял настроение, у Янки же вполне могли возникнуть ассоциации со всеобщей смертью. Впрочем, подруге повод был, в сущности, не нужен. И никакой закономерности в этих ее приступах уныния тоже не наблюдалось. В прошлый раз, Мия помнила, она сникла чуть не полгода назад, прошлой весной. И вот теперь – снова здравствуйте!

Ладно хоть живет – рукой подать. Заботливый папа, покупая дочке квартиру, постарался устроить дитя поближе к университету. У Мии даже ключи были – с давних, еще до-аленовских времен. После такого же вот Янкиного срыва.

Свет из подъезда вытянул желтый язык в темную прихожую.

– Ян, ты где? – осторожно позвала Мия, не ожидая, впрочем, ответа.

Сбросила ботинки, прошагала в комнату, залитую бледно-серым снежным сиянием.

Кто бы сомневался!

Сидит, улегшись локтями и подбородком на подоконник, пялится в пространство. И ведь она так может сутками сидеть! Воды попьет, в туалет сходит – и опять к подоконнику.

Ну да, ну да, аккурат под сессию. Вообще-то Мия понимала (все-таки сто лет подругу знала), что сессия ни при чем. Но сейчас она злилась: вот, пожалуйста, изволь вместо обещанной Праги приводить в чувство загрустившую Яну! Или, может, не вместо? Может, все сейчас быстренько наладится? В конце концов, сессия действительно не за горами, а Янкины срывы никогда не бывали попыткой откосить. Хотя напряг перед сессией, конечно, мог сыграть свою роль.

Или сессия и впрямь ни при чем?

Может, Янка что-то заметила? Догадалась? В смысле, про своего отца и Мию?

Вообще-то Мия не возражала бы – пора уже делать следующий шаг. Нет, она даже в самых радужных мечтах не ставила себя для Алена на первое место. На первом месте у него всегда будет работа. Так уж он устроен. Собственно, так многие мужчины устроены, во всяком случае, те, которые действительно – мужчины. Не слизняки безвольные, а охотники, добытчики. Для них охота в любом формате: гонка ли за мамонтом, бесконечные колбы и пробирки или лавирование в океане бизнеса – всегда будет в приоритете. Это правильно.

Ну ладно, еще друзья – они для мужчин тоже важнее важного. Но какие там у Алена друзья! Полторы штуки, а все прочие – деловые партнеры.

Но все остальное-то! Мия не возражала бы находиться на втором месте. Или хотя бы на третьем. Но пока что ее место – дай бог восьмое. Приблизительно.

Вот извольте радоваться: стоило той же Янке чихнуть – извини, девочка, подвинься. Потерпи, подожди. Да, терпеть и выжидать она умела – но сколько ж можно! Про жену пока, разумеется, и заикаться нельзя, нужно быть нежной и податливой, вроде как все тебя устраивает, а вот с Янкой пора что-то делать.

Раз его так на детях клинит, может, устроить ему сюрприз? Опасно, может взбрыкнуть – как это, что это, я предохранялся, и вообще, сие нарушает все мои планы! Но, может, и не взбрыкнет? Обдумать этот вариант стоило. Очень тщательно обдумать. Тут ошибиться нельзя. Если «средство» окажется негодным, все завоевания моментально превратятся… угу, в тыкву.

Размышляя таким образом, Мия сноровисто заварила зверобой – аптечные антидепрессанты Янка пить не станет, а зверобой вполне за чай сойдет. В конце концов, большая часть легких антидепрессантов делается именно на зверобойном экстракте (Мия все время забывала название действующего вещества, помнила только, что оканчивается на «ин», так же, как кофеин и танин). Ну и жидкость опять же. Мия и сама сколько раз замечала: после двух (тем паче трех) лекционных пар настроение падает ниже нуля, хотя никаких для того объективных оснований нет. Иногда и голова начинала болеть, хотя вообще-то Мия к мигреням склонна не была. Грешила на усталость, но Алик – тот красавчик-санитар со «Скорой», с которым она познакомилась, когда у отчима случился второй инсульт, – дал однажды толковый совет. Ты чего, сказал, человек состоит на три четверти из воды, а уж мозг – это вообще практически кисель. И все наши чувства и мысли – чисто биоэлектрохимические реакции, ни больше ни меньше. Если воды не хватает, жажды можешь и не почувствовать, но вся эта биоэлектрохимия начинает тормозить, вот тебе и упадок настроения, и головная боль, и всякое такое.

Мия знала, что вообще-то Алик вовсе не медик, из медицинского его выперли (а может, сам ушел), но совет звучал интересно. И уж точно ничем опасным не грозил – подумаешь, воды попить! С тех пор, как только на Мию накатывало беспричинное уныние или в голове начиналось такое же беспричинное гудение, она первым делом покупала себе бутылочку минералки без газа (не сладкой газировки, боже упаси!) – и в большинстве случаев это помогало лучше всяких таблеток.

Янка в «водную терапию» не верила, но чайку зверобойного попьет, никуда не денется. Что-что, а уговаривать «пациентов» Мия умела виртуозно: отчим, когда утратил возможность куражиться перед собутыльниками и прочими посторонними, демонстрировал характер в узком семейном кругу, доказывая «кто в доме хозяин» через бесчисленные капризы. Тут, пожалуй, выучишься дипломатии! Подумав, Мия добавила в настой еще и мелиссы с пустырником. Мелиссы побольше – она вкусненькая и пахнет приятно, пустырника совсем чуть-чуть, все-таки он на вкус не подарок. Но – не повредит.

Чайник у Янки был хорош – стеклянный цилиндр (что в высоту, что в ширину одно и то же) с плоской черной крышкой. Торжество минимализма в полтора литра объемом. Сама Янка им почти не пользовалась – великоват, однако для заваривания «травок» было самое то. Зверобой полагалось томить на водяной бане, но большой объем остывал медленно, поэтому – сойдет.

Янка все так же сидела в кресле, навалившись на подоконник и бессмысленно пялясь в окно. Вид был вполне ничего себе: затянутые бледным, чуть лиловым туманцем бесконечные крыши, сейчас белые от недавнего снега, низкое блеклое небо, тоже лиловатое почему-то – вполне умиротворяющая картина. Чистый Крамской, только кареты с незнакомкой не хватает. Но Янка не любовалась – просто пялилась. В кресло забралась с ногами, коленки к груди прижала, руками обхватила, подбородок в скрещенные кулачки уткнула – средоточие мировой скорби.

Вот и ладушки. Пока в кресле сидит, эмбрионом свернувшись, это еще ничего. Ален, тот однажды страшно перепугался, застав дочь практически лежащей на подоконнике и остановившимися глазами вперившейся в заоконное пространство. Сам рассказывал. Решил тогда, что она к «последнему шагу» готовится. В смысле, встать на подоконник – и в полет! Ну да, с третьего этажа, кризисы кризисами, но Янка все-таки не идиотка.

Однако он – испугался.

Мия не совсем верила, что он боится за Янку искренне.

Впрочем, и она в Янкины срывы не так чтобы верила. С жиру подруга бесится, вот что. Ни тебе несчастной любви, ни жилищно-финансовых проблем, ни с учебой затыков. Ведь умная же девка! Преподы ее чуть не звездой курса считают. Но вдруг как будто щелкает что-то – и нате вам, «все плохо, мы все умрем».

На первом курсе Янка пыталась перебороть уныние самостоятельно – с помощью ночных клубов. Тоже картина та еще была, Мия помнила: пять минут повыгибается с тусклым лицом в подобии танца, вся в пестрых бликах от психоделической цветомузыки, а после забурится в уголок и сидит полночи, уткнувшись в один-разъединственный коктейль. Скучно, говорит. Ну скучно, не ходи, на аркане не тянут.

Ладно хоть убить себя не пытается (что бы там Ален себе ни придумывал), а вот так – растекается дохлой медузой. Сил нет, желаний тоже, ничего не хочу, ничего не буду. Типа, на фига все эти телодвижения. Красота!

Скепсиса своего Мия Янке, разумеется, не показывала. Отчасти из соображений сугубо практических: какой смысл? Если подруга от случайно подслушанной фразы (может, и не к ней относящейся) съеживалась мимозой, то уж от прямого «ты просто дурью маешься» вовсе в пучины отчаянья впадет. И потом, если уж нянчишься, говорить, что считаешь все это «дурью», как-то странно. А она – нянчилась, травки успокоительные заваривала, по плечику подругу гладила, и ведь вполне искренне, вот в чем штука! Несмотря на злые, в общем-то, мысли про жир, с которого Янка бесится, ни разу, ни на миг не возникало желание развернуться и уйти – пусть сама о себе заботится. Ну да, ясно было, что позаботиться о себе сама та не то чтобы не сможет – не захочет. Пока не вынырнет из очередного срыва, так и будет тупо пялиться в окошко. Казалось бы, Мии-то что с того? Но бросить Янку наедине с ее «монстрами» было совершенно невозможно. Неправильно. Мама сколько лет за отчимом ходила? Мыла, уколы делала, памперсы меняла. Недосыпала, недоедала – не до того ей было. Из любви? Да ладно вам! Просто по-другому она не смогла бы. Отчима вполне можно было сдать в соответствующее заведение, с мамиными медицинскими связями и место нашлось бы (Мия знает, слышала, как предлагали). Но мама – не могла.

Чувство долга? Ну… может быть, соседки не зря называли маму «надежной». Только вот у Мии-то никакого чувства долга нет. Совсем. Никому она ничего не должна: ни людям, ни Вселенной. С какой стати?

Но вот Янку бросить в ее унынии – не могла.

И, разумеется, Ален тут был вовсе ни при чем. Более того. Все оказалось бы гораздо проще, не будь Янка его дочерью.

Потому что, если все так и будет продолжаться в том же духе, надо всю эту историю сворачивать к черту. И подыскивать другой вариант. Вот только… не хотелось. Слишком много уже вложено в этот. Жалко. И главное – Мия не признавалась в этом даже сама себе – Ален… он… не просто «вариант», вот беда какая. Смешно сказать, но она к нему… привязалась.

Повезло… Да, именно так она и думала в первые дни и недели: повезло! Да еще как! Не толстый старый «папик», которого пришлось бы терпеть, нет! Ей достался обворожительно чудесный Ален! Какое там «терпеть»! В него совсем не трудно было бы даже и влюбиться! Вполне искренне, честное слово!

И чего уж там, без всяких «бы» и «даже». Она действительно в него влюбилась. Вот ведь какая штука.

И действительно считала, что ей повезло. Дурочка.

Янка уже спала, и по памяти предыдущих срывов можно было почти уверенно сказать: на сегодня – все. А если повезет, то утром от сегодняшнего уныния останется лишь слабая апатия, с которой уже вполне можно жить. Все как всегда, короче.

Словно бы убеждая себя в чем-то, Мия разбудила телефон, полюбовалась на улыбку, на мальчишеский прищур… Черт побери! Нельзя так. Не стоят они этого. Ни один из них не стоит.

Нахмурилась, прикусив нижнюю губу: что же мне с тобой делать, «вариант»?

Телефон вдруг ожил, задрожал. Но улыбка с дисплея не исчезла, не сменилась ничьим ником или аватаром – звонил как раз Ален. Ну да, ну да, он же беспокоится, как там его доченька ненаглядная.

– Да нормально все, – рыкнула Мия почти раздраженно. – Спит она. Завтра попробую в универ ее вытащить.

Ей и самой после нескольких часов душеспасительных разговоров-уговоров больше всего хотелось добраться до постели и отключиться. Но Ален, безусловно, имел право «знать».

Что – знать? Зачем? И какого, строго говоря, черта? Пронянчившись весь вечер с Янкой, Мия уже не слишком толково соображала. Должно быть, именно потому не перенесла беседу с Аленом хотя бы на завтра. А может, потому что он сказал: давай я сейчас приеду. Вот уж глупость! Только его возле впавшей в уныние Янки и не хватало!

Собственно, вариантов было немного. Всего два. Отправиться в свою квартиру, пусть Ален туда подъедет, и Мия все ему расскажет. А утром – опять к Янке: если она завтра не доберется до универа, включившись таким образом в обычный режим, есть немалый риск, что сидение у подоконника продолжится. И значит, все сегодняшние Миины старания насмарку. Второй вариант казался, по правде говоря, более привлекательным: отложить разговоры до завтрашнего вечера и завалиться спать – в Янкиной двухкомнатной квартире места для этого имелось более чем достаточно. Это было разумнее всего со всех точек зрения. Но сформулировать свои предпочтения Мия не успела.

– Ее вообще-то можно сейчас оставить?

– В смысле? Говорю же – спит.

– Я уже подъехал, у соседнего дома стою. Может, спустишься?

Конечно, она согласилась! А что еще оставалось? Раз он «уже подъехал».

Должно быть, Мия и в самом деле устала. Потому что позволила прорваться копившемуся уже лет восемь раздражению. Ох, если бы Ален приехал за «отчетом» завтра!

Но ему позарез нужно было услышать все в подробностях.

– С чего она в этот раз загрустила?

– Загрустила! – почти зло повторила Мия, вспоминая слившиеся в монотонную бесконечность попытки расшевелить подругу. – Все бессмысленно, ни сил, ни желания ни на что нет, диплом филолога – ничего не значащая бумажка. Типа, для настоящей науки у нее мозгов не хватит (это она так говорит, мои аргументы не катят), а тогда зачем все?

– И что ее из колеи выбило?

– Кусок колбасы!

– Это какой-то новый мем? Я не понимаю.

– Да какой там мем! Купила Яна колбасу – и расстроилась. Потому что кто-то хлеб печет, колбасу вот производит, мясо для нее выращивает, коров пасет, свиней, индюков. А она из пустого в порожнее переливает и всю жизнь переливать будет. Да еще и надпись на колбасе этой – Атяшево. Чтобы уж наверняка насмерть. При чем тут, говорю, надпись? А она: это мамина родина. В общем, полная каша. Кстати, я почему-то была уверена, что Леля питерская.

– Правильно, питерская. Это ее мама из Атяшева.

– Екатерина Александровна? – изумилась Мия совершенно искренне. – Кто бы мог подумать! Такая рафинированная дама. Где это вообще такое – Атяшево?

– Райцентр в Мордовии.

– Янка еще картинки мне принялась показывать. Городок, ну или поселок, не поймешь, зеленый, чистенький, даже миленький – и что? Смотри, говорит, какой там люди храм построили! Я не поняла, вроде как общими усилиями, что ли. Весь городок на нашем Васильевском острове поместится, а храм здоровенный. Ну не Исаакий, конечно, но реально большой. Красивый, кто бы спорил. Но ей-то что? Янка в церкви, может, два или три раза в жизни была. А она – какая разница! Главное, люди умрут, а после них такой след останется. Там, говорит, все настоящее, а у нас тут все только изображают из себя. Слушай, ну я не знаю даже. Настоящего ей не хватает! Может, пусть и правда съездит, поживет там? Быстренько назад запросится.

– Может, и не запросится, – задумчиво проговорил он. – Место там хорошее… Как она сказала? Настоящее? Вот только… что делать, если на нее и там депрессия навалится?

Мие захотелось по чему-нибудь стукнуть. И, утомившись пересказывать весь этот бесконечный вечер, она не сдержалась:

– Ну да, здесь-то я в любой момент под рукой, есть кому ее из тоски вытаскивать. Ты же и сам понимаешь, что мои с ней регулярные посиделки – не выход? – Она потерла виски. Сильно, словно хотела потереть не виски – мозг.

Он словно бы не понял:

– Но нельзя же ее в таком состоянии бросать!

В «состоянии»? Как мягко это звучит! Сама Мия давно уже пыталась понять, что с Янкой такое. Да все, что угодно! От простенького невроза или чего-то столь же безобидного до того, что ранее называлось МДП, маниакально-депрессивным психозом, а нынче нежно именуется биполярным расстройством психики. Очень уж странно выглядели Янкины перепады настроения: от бодрой активности до полного безразличия ко всему, включая себя. Не обязательно ведь маниакальная и депрессивная фазы должны чередоваться симметрично? Нет, она читала, что некоторые люди чуть не всю жизнь проживают в маниакальной фазе, никому и в голову не приходит, что у них «с головой не все в порядке», наоборот – такие работники на вес золота, ибо в одиночку справляются с объемами, на которые в ином случае полдюжины человек потребовалось бы. Это про них говорят: шустрый, как электровеник. Другие же, наоборот, всю жизнь проводят в «не могу, не хочу, не буду». И все из-за каких-то сбоев в той самой биоэлектрохимии мозга. Может, Янке просто микстурок каких-нибудь нужно попить. А может, пожить полгодика примитивной, почти животной жизнью: работать – физически! – до седьмого пота, плавать, как рыба, трахаться, как кролик, есть простую еду, спать, как бревно, и все психические механизмы придут в норму. Но скорее всего ей просто хороший психотерапевт нужен… Говорить этого вслух Мия не стала, конечно. Только намекнула. Хотя, пожалуй, и грубовато:

– Ален, кто говорит о «бросать»? Но ты пойми, я же не психиатр, даже не психотерапевт…

– Ты хочешь сказать, что Ульяна – сумасшедшая?

– Ну почему сразу сумасшедшая? Но с этими срывами действительно нужно что-то делать.

– Ты устала и потому преувеличиваешь, – довольно холодно заявил Ален. – У девочки просто слабые нервы. А ты сразу…

– Да, может, я все преувеличиваю. Но если бы у нее были, к примеру, слабые связки или слабый желудок, ты моментально нашел бы для нее хирурга или гастроэнтеролога. Слабые нервы – это что? Может, имеет смысл их укрепить? Ну не знаю… в какой-нибудь клинике неврозов. Или в санатории, если тебя пугает слово «клиника». Отдохнет, окрепнет…

– Схватили, в желтый дом и на цепь посадили… – как-то отстраненно, словно из книжки зачитывал, процитировал Ален.

– Тебе не кажется, что теперь ты сам преувеличиваешь?

– Ладно, – холодно произнес он. – Я подумаю над тем, что ты сказала. Иди отдыхай. На тебе тоже лица нет.

Надо же! Заметил! Соизволил!

– Ну… до завтра тогда.

Мия принялась дергать ручку, пытаясь открыть дверцу, которая почему-то не поддавалась, пока Ален, перегнувшись, не помог. Она выбралась из машины – не поцеловав его на прощанье! – и побрела к Янкиному подъезду. Только поднявшись на третий этаж, Мия вспомнила о традиционном поцелуе. Как она могла забыть?! Но ведь и Ален даже не попытался… Тоже – забыл?

– Не скучай, девочка моя!

Экранчик телефона еще светился некоторое время. Светились чуть прищуренные глаза Алена, светилась мальчишеская полуулыбка… Потом экран погас. Мия некоторое время глядела на темное стекло, прикусив губу. Значит, в эти выходные Ален с Лелей приглашены на чей-то семейный юбилей и увидеться опять не получится… Она переживет, конечно. Но – сколько прошло с их последней встречи? Неделя? Или даже две? Нет, не может быть, чтобы так много. Сегодня пятница, так? А когда они виделись, была суббота. Значит, неделя, даже чуть меньше? Но как же… В субботу у Мии была встреча с куратором, по курсовой работе. Значит, в предыдущую субботу? Почти две недели назад? А перед этим?

Как такое могло получиться? Не может же он все время быть занят! Или… может?

Собственно, сперва именно Мия была занята – сессия все-таки. Еще и за Янкой пришлось присматривать, чтобы она опять в свое уныние не свалилась.

После сессии все вроде вошло в свою колею. Звонки, свидания. В Прагу они, правда, так и не съездили, но все остальное вроде бы было как и раньше. И гадкий тот разговор в машине, кажется, забылся. А!лен даже благодарил ее за помощь с Янкой. Искренне благодарил или мелькала в его улыбке, в его теплом голосе ирония? Эдакие мысленные кавычки возле слов «забота» и «помощь»?

Возможно, так как его звонки стали реже. Встречи – тоже, но главное – звонки. Для свиданий нужно время, и тут действительно может мешать занятость. Но чтобы позвонить («Привет, ты как?»), достаточно минуты. Было бы желание.

Сама Мия не звонила, конечно, – старалась, по крайней мере. Потому что есть железное правило: звонить, проявляя интерес, должен Он. Ей же полагается этот интерес благосклонно принимать. Иначе мужчина – охотник по своей внутренней первобытной сути – заскучает. Принимать, впрочем, можно не только благосклонно (это поначалу) – можно и радостно, и восторженно. Но – принимать.

Терпения ей хватало.

Она даже на Янку не злилась. Та уж точно была ни в чем не виновата. И помощи она не клянчила. Принимать – принимала. Но – не просила, надо быть справедливой.

Справедливой? А с ней, с Мией, справедливо так обходиться?

О да, семейный юбилей – это серьезно. Полагается быть с женами. С женами… Проклятье!

Вот на кого она злилась, до звона в висках и белых мушек перед глазами! На Лелю! Законная супруга, подумаешь, какая цаца! Явилась из какого-то мордовского райцентра – и пожалуйста, все блага земные к ее услугам!

Да, Мия помнила, что из поселка с шелестящим названием Атяшево приехала в Питер не Леля, а ее мать, но какая разница! Сидели бы в своей Мордовии, кур доили, коров стригли, свиней пасли, да хоть груши околачивали! Нет, всех, видите ли, в центр тянет! А что делать тем, кто тут родился? Ей, Мие, пусть и не аристократке, рабочей косточке, но петербурженке до мозга костей, ей-то где себе место под солнцем искать? Ехать в это их Атяшево? Типа, круговорот людей в природе? Какого черта! Где родился, там и пригодился, разве не так?

Ну вот что в ней особенного? В супруге этой? Ну выглядит молодо, и что? Ну детей его воспитала – так они уже вполне взрослые, что ж теперь, до смерти за эту заслугу ей платить?

И ведь совсем недавно Ален чуть не каждый вечер – ну или хотя бы через день – заезжал к ней, к Мие! И даже ночевать оставался почти каждую неделю. И в поездки ее с собой приглашал. А теперь, выходит, Леля начинает брать верх? К ней он каждый день возвращается! И даже, быть может, не просто к ней? Может, и в супружескую постель тоже?! Думать так было невыносимо больно, словно рвалось что-то внутри. Но не думать оказалось еще хуже! Хотя вроде бы куда уж хуже!

С этим надо было что-то делать. Только что? Мия своих возможностей не переоценивала. Точнее, не своих, а… его. Мужчин не так уж сложно просчитать. И манипулировать ими – не велика наука. Махать перед носом вожделенной морковкой, пощелкивать кнутиком, подгоняя. Водить на веревочке. Но – до определенных пределов. Они у каждого свои, и обманываться тут – себе дороже.

Алена ведь, наверное, и можно было бы осторожно подвести к мысли о разводе. Можно… если б супруга ему хоть в чем-то, хоть чем-то, хоть на граммулечку мешала. Но она – умница-красавица – не мешала, принимала все, что он делал, как должное. И не перебарщивала, вот беда. Не корчила из себя страдалицу, которую обижает невнимательность мужа, но и не навязывалась со своим его обожанием. Некоторые жены своим бесконечным терпением пробуждают в легкомысленных мужьях чувство вины, так что, сходив налево, те принимаются усиленно замаливать грехи. И всем отлично. Да, бывает и так. Но у Гестов – не тот случай.

Нет, сейчас он отдалился вовсе не из-за жены.

Все-таки дело, должно быть, в Янке. В том разговоре. Не понравилась ему Миина о ней «забота».

И вот, пожалуйста: Мия почти физически чувствовала, как рвутся связывающие их сверкающие ниточки. Дзинь! Дзинь! И остается только пыль…

Да, Мия сама… ошиблась. Как воздушный гимнаст, нырнувший с подвешенной под куполом трапеции к другой, где ждут надежные руки партнера… Там стоит чуть изменить траекторию, и вместо привычной уверенной хватки ты встретишь лишь пустоту.

Она сама виновата в том, что Ален стал отдаляться.

Можно ли это как-то изменить – пока неясно.

Но все равно, хоть и сама напортачила, терять завоеванные уже позиции было обидно. И насолить ненавистной Леле очень хотелось. Ну хоть немножко!

Например, явиться к ней и с милой снисходительной улыбочкой рассказать, что Мия и Ален… в общем, про их отношения. Полюбоваться, как с красивого самоуверенного личика Янкиной мамаши сползает вечно сияющее выражение дружелюбия. Мие оно казалось до тошноты приторным. Легко излучать дружелюбие, когда у тебя все «в шоколаде». И в голову небось не приходит, что благополучие твое – треснутое, а муженек обожаемый – погуливает. И даже не погуливает, а всерьез на сторону пошел! Мия была уверена: Леле такой «ужас» даже не приходит в голову. В пустую хорошенькую головку.

Интересно, как она отреагирует на правду? Разрыдается? Скорчит пренебрежительную гримаску? Впадет в ступор? В истерику? Одно можно сказать точно: равнодушной «новость» ее не оставит. И дело не в том, что Леля супруга своего так уж безгранично любит. Может, и безгранично, но главное – она в него верит! Как древние греки верили в Зевса с молниями в руках! А дети в Деда Мороза верят. И в то, что фокусник цирковой – настоящий волшебник. А потом им кто-нибудь объясняет, что Дед Мороз – это дядя, которому просто заплатили, чтоб он надел специальный костюм и повесил на себя чудовищный атласный мешок. Поскольку подарки в мешке хуже от этого знания не становятся, ребенок довольно быстро утешается после развеивания былых иллюзий. И даже сам додумывается до крамольного: а при чем тут какой-то Дед, если подарки все равно родители покупают? И с этого момента он уже не совсем ребенок. Или совсем даже не ребенок.

Леля же, судя по всему, была из тех, кто в Деда Мороза и повзрослев верить не перестает. Ну вот так их мир устроен: тут реактивные самолеты, компьютер, а тут Дед Мороз. Только Леля верила не в Деда Мороза, а в собственного мужа. Весь ее мир стоял на том, какой он непогрешимый и безупречный. И это, братцы, не любовь, это гораздо круче.

Хотя и – гораздо опаснее.

Потому что любовь – она склоняет к пониманию и прощению. А вера куда как более жестока. Бойся вознести кого-то или что-то на пьедестал. Рано или поздно крысы повседневности подточат твой самодельный алтарь – и под его обломками погибнет весь твой мир. Потому что ничего, кроме божка на пьедестале, у тебя нет.

И что же будет, если Леле кто-то доходчиво объяснит, что Дед Мороз – вовсе не тот, за кого себя выдает? Если бы она своего ненаглядного просто любила, то поплакала бы (конечно, обидно, если тебе изменяют), но – утешилась бы. Только она-то уверена, что муж ни на что дурное не способен! А он, знаете ли, просто живой человек…

Даже интересно, каково это: обнаружить, что обожаемый супруг, идол и икона, вдруг оказался вовсе не прекрасным благородным героем! Ужас, ужас, ужас…

Может, Леля в итоге и до развода додумается, а? Сама. Любовь любовью, но раз супруг все на свете предал, надо ведь разводиться? Мия не была уверена, что правильно представляет содержимое хорошенькой Лелиной головки, но из высказываний и обмолвок выходило именно так. Очень похоже. Очень.

Она начала представлять, как подходит к Янкиному дому: широкие ступени, сверкающие стекла гигантских дверей… Вахтерша. Черт. Пустят ли ее? Раньше-то она бывала там лишь вместе с Янкой. Да нет, пустят, конечно, но перед тем вахтерша станет звонить наверх, узнавать, можно ли. Придется что-то выдумывать, объяснять. И эффект внезапности будет утрачен…

Подстеречь Лелю у дома?

Мие почему-то стало страшно. Вот если бы можно было… порепетировать… Но как тут порепетируешь – разве что перед зеркалом. А перед самой Лелей, может, и голос задрожит, если вовсе не пропадет. Да, это как прыжок с парашютом: не попробовав – не узнаешь.

Электрический чайник звонко щелкнул, докладывая: порученное задание выполнено! Мия усмехнулась, привычно вспомнив филологическую шуточку о тонкостях русского языка: «чайник долго закипает» и «чайник долго не закипает» – это одно и то же. Заваривать по правилам было лень. Она бросила в кружку пакетик, залила кипятком, пожамкала ложечкой. Не серебряной, конечно, мельхиоровой, но все равно красивой.

Ложечка была хозяйская. Чайник, кстати, тоже. В этой «чу-у-удной» квартирке все было хозяйское. Ну… почти все.

Черт, почему же так? Одним все, другим ничего! Почему у Мии – комнатушка в хрущевке, где за стенкой – неистребимый Витек со своими девицами, приятелями, пивом и телевизором, а у хозяйки квартиры, у Татьяны, чтоб ей икалось, Васильевны это чудесное жилье? Ладно бы из каких-нибудь академиков тетка была или бизнес-леди вроде Борькиной мамашки! Нет, простая училка, всю жизнь в школе. И посмотрите на нее! Сама живет в двухкомнатной, дочери досталась квартира от бабушки, да еще вот эта, в которой Мия сейчас живет, – наследство от какой-то дальней родственницы. Ясно, что учительская пенсия – не золотые горы, но, сдавая квартиру, Татьяна, чтоб ее, Васильевна совсем даже не бедствует. Вот за какие заслуги перед небесами ей такое везение?

Шмотки дальней родственницы лежали на антресолях. Хозяйка сообщила об этом, едва Мия тут поселилась:

– Если вам место понадобится, только скажите, я моментально вывезу.

Зачем Мии это самое «место»? Смешно.

Но, пожалуй, антресоли с тряпьем бывшей хозяйки вспомнились недаром. Чем черт не шутит, может, там найдется что-нибудь подходящее для так внезапно придуманной авантюры? Ведь если сделать вид, что ты – это кто-то другой, то уже не так страшно. Переодевшись, к примеру, старухой, вполне можно к Леле и поближе подойти. Можно даже наговорить ей чего-нибудь мистического. Как в детективе Агаты Кристи, где смотрительница из сторожки пугает новую владелицу поместья. Конечно, чтобы открыть Аленовой супруге глаза на «святость» ее благоневерного, придется и в собственном виде к ней подходить. Но это потом. А пока пусть будет так!

Вытянув с антресолей целую гору тряпья, Мия на мгновение хозяйке посочувствовала: судя по этому барахлу, доводить квартиру до человеческого состояния пришлось немалыми усилиями. Что там Геркулес и Авгиевы конюшни!

Мия поворошила тряпичную гору ногой. Интересно, почему хозяйка все это не выбросила? Даже наоборот, постирала вроде бы – от кучи еще исходил слабый аромат ополаскивателя. Из самой середины вороха торчала джинсовая панама с широкими полями – довольно линялая.

Нахлобучив на макушку этот странный убор, Мия поглядела в зеркало. А что? Вполне подходящий шляпендрон для сумасшедшей старухи. И вот это пальтишко с бархатным воротником тоже очень даже ничего, практически дореволюционное, в нем, может, еще какая-нибудь курсистка на лекции бегала.

Пальтишко требовало длинной юбки – не в брюках же «сумасшедшая старуха» должна ходить. Но длинных юбок в тряпье не обнаружилось, Мия все перекопала. Пришлось изобретать что-то подходящее из трех здоровенных шалей. Еще два платка она выбрала, чтобы замотаться поверх пальтишка.

Напялив на себя все находки и дополнив маскарадный костюм собственными осенними ботинками, настолько классическими, что их тоже вполне могла бы носить какая-нибудь девица с Бестужевских курсов, Мия оценила свое отражение как «подходящее».

Для полноты образа не хватало только торчащих из-под джинсовой панамы седых косм. Но где взять «ведьмовский» парик?

Наверное, есть специальные магазины, торгующие театральным реквизитом? Или не театральным? Косматый седой парик – это вообще из какой оперы?

Всезнающий гугл на запрос «страшный седой парик купить» вывалил миллион ссылок. Демонстрирующие товар картинки были хороши, но цены! Цены решительно удручали.

И вдруг в череде картинок мелькнуло словосочетание «своими руками». Мия увеличила картинку – вот оно! С учетом панамы должно вполне натурально получиться!

Забросила выбранные шмотки в стиральную машину – вроде стираные, но не повредит – и отправилась в расположенный неподалеку магазинчик, торговавший швейной фурнитурой и пряжей! Господи, неужели это все кто-то покупает? В таких количествах? И ведь хватает у людей терпения корпеть над спицами! Но, с другой стороны, осадила Мия сама себя, если бы не любители хендмейда и, соответственно, товарищи, снабжающие их магазины, что бы она сейчас делала? Вот то-то же!

Среди сотен висящих на стойках образцов нашелся лохматый мохер цвета чуть пожелтевшей седины, даже вблизи он выглядел как кусок непричесанного старческого скальпа. Отлично!

– Боюсь, что… – сокрушенно покачала головой продавщица, откладывая спицы с висящим на них не то шарфом, не то рукавом, – это остаток. Если на шапку, то хватит, а на свитер или снуд – комбинировать придется, – деловито пояснила она.

Комбинировать? На секунду растерявшись, Мия вежливо уточнила:

– Остаток – это сколько?

Оказалось – три мотка. На всякий случай она купила все.

Уже дома оказалось, что разматывать мохер – тоже занятие не из простых. Нитки цеплялись сами за себя, мотки разбегались по полу… Да, тут требовался навык. Но она справилась! Из трех мотков, порванных на куски, разлохмаченных и приклеенных изнутри к джинсовой панаме, получились шикарные седые космы!

На следующий день, когда маскарадный костюм высох, Мия навертела все это на себя. Получилось вполне убедительно. По крайней мере, она сама себя в зеркале не узнавала, так что да, вполне.

Выходить из квартиры в образе старухи побоялась (еще заметит кто-нибудь, донесет хозяйке), поэтому сложила все в большую матерчатую сумку, чтобы переодеться уже в машине. Мысль, что «матильда» тоже будет участвовать в маскараде, почему-то придавала уверенности.

Бродить страшной старухой возле дома Гестов оказалось очень весело. Правда, подходить близко – страшно. И Мия, припарковавшись в паре кварталов, прогуливалась по одной из поперечных улочек, лишь время от времени сворачивая на нужную. Ходила, пока ноги в осенних ботинках не начинали ныть от холода. Говорила себе: завтра – непременно, и возвращалась домой.

Только недели через две Мия почувствовала: пора!

Сперва было рассердилась сама на себя – зачем так рано приехала, воскресенье же, нечего тут в такое время ловить.

Но всего полчаса спустя к ажурным воротам подкатил небольшой, очень какой-то аккуратный джип. Притерся к обочине, встал, и из правой дверцы – с пассажирского то есть сиденья – выскочила Леля. Улыбнулась, помахала отъезжающей машине… Господи, неужели у нее – любовник? Вот было бы здорово! Однако, увы. За рулем высадившей Лелю машины Мия разглядела стриженую, но явно женскую голову.

Леля же почему-то не торопилась скрыться за воротами. Стояла, чуть улыбаясь, – очень красивая и неправдоподобно молодая.

Это было так обидно, что Мия не помнила, как оказалась рядом. Зашипела, забормотала из-под нависших полей джинсовой шляпы, из седых лохм:

– Чего вылупилась? Сытая, довольная? Нахапала, нагребла? Все себе, а остальным – фигу без масла!

Леля испуганно отшатнулась. Видеть ее страх оказалось так приятно, что Мия забыла о собственном, придвинулась еще ближе:

– Не век тебе жировать! Сдохнешь в собственной блевотине – всем на радость!

Леля принялась шарить по карманам – денег небось ободранной нищенке дать решила. Откупиться хочешь, злорадно подумала Мия.

– Засунь свои сраные деньги себе в… – и подробно объяснила, куда именно следует отправить милостыню. – Не откупишься!

– Что вам надо? Кто вы… – забормотала вконец перепуганная Леля. Губы дрожали, нежный румянец сменился сероватой бледностью.

– Судьба твоя, неуж не признала? – Мия широко ухмыльнулась. Перед выходом на маскарад она съедала горсть черники и прополаскивала зубы крепчайшим кофе – пить такой было совершенно невозможно, зато цвет получался загляденье! Желтовато-серый, мрачный, с Мииными зубами – белыми и блестящими – ничего общего!

Разойдясь, она даже замахнулась на застывшую в ужасе Лелю. Но не ударила, это лишнее, развернулась и засеменила за угол, где была припаркована «матильда».

– Молодцы мы с тобой? – засмеялась она, сдирая джинсовую панаму с торчащими из-под полей мохеровыми сединами. – Поехали домой! Хватит на сегодня, пожалуй.

– Мия! – Кажется, Янка плакала, что было совершенно невероятно. И все же в трубке явно слышались какие-то странные звуки – всхлипы, сопение, шмыгание носом. – Мия! – странным, как будто охрипшим голосом повторила Янка. – Папа… Папа…

Что?! Она едва не выронила телефон. Господи, неужели Ален рассказал дочери, что Мия… Так, стоп, одернула она сама себя, ну-ка быстро соображай! Что именно он мог рассказать? Если про то, что он и Мия… гм… встречаются, это как раз не страшно. Даже, в некотором смысле, совсем наоборот. Любовь-морковь, все дела, разрулим, сошлемся на неодолимую страсть и прочую романтику, оправдаемся, короче. А вот если проговорился, что Мия готова была лучшую подругу в психушку законопатить, чуть ли не настаивала на этом… Да, это похуже. «Новость» об их с Аленом романе можно повернуть и так, и эдак, в итоге, вероятно, и перетянув Янку на свою сторону или хотя бы постаравшись подать все так, чтобы не сделать из нее врага. А вот известие о том, что лучшая подруга – предательница… Да, это может создать массу проблем. Янка нервная, сверхэмоциональная (когда в уныние не впадает), психанет – и такие осколки полетят, что ничего не склеишь. Впрочем, и тут можно «в дурочку» сыграть – тебе же плохо было, я переживала, хотела как лучше, чтобы помогли… Главное – не оправдываться, а нападать. Но сперва – выяснить, в чем, собственно, дело. Глупее нет, когда кто-то начинает оправдываться, если его еще ни в чем не обвиняли.

– Какой папа? – нарочито недоуменно переспросила она. – Римский? – Уточнение прозвучало глуповато, но Мия подумала, что сойдет, тем более недавно, кажется, в новостях что-то про Ватикан мелькало. Как минимум эта «глупость» про римского папу – отличный способ продемонстрировать свое непонимание. Мол, я ни сном ни духом ни про какого папу. Но Янка вроде бы пропустила это мимо ушей, и действительно похоже было, что она там всхлипывает. – И что тебя так взволновало? – деловито осведомилась Мия. Она вовсе не собиралась издеваться над «взволнованностью» подруги (подруги, о да!), но ведь та с этими сопеньями и всхлипами еще полчаса канючить будет, пока до сути доберется. Или у нее опять «настроения»? Раз позвонила, и отнюдь не с обвинениями «как ты могла?!», а вовсе наоборот, скорее, «помоги, мне плохо!» – значит, о Мииных намеках на психушку Ален вряд ли проговорился. Ну а прочее – пустяки, разберемся.

– Мой папа… – простонала в трубке Янка. – Они говорят, что он… он…

– Не части, – скомандовала Мия. – Какие они и что – он?

– Г-г-гов-ворят, чт-то он… чт-то он… утону-у-ул!

Картина Репина «Приплыли», подумала Мия. Совсем недавно она читала, что картина такая действительно существует, только к прославленному живописцу никакого отношения не имеет. Принадлежит кисти художника, куда менее прославленного… как там его… А на холсте – лодка с монахами у берега, на котором – голые купальщицы. Заводь какая-то мелководная… В общем, неизвестно, куда направлялись иноки, но прибыли явно не туда, куда собирались. И находятся в очевидной растерянности (хотя и зыркают на прелести деревенских красоток весьма красноречиво, против природы не попрешь, хоть ты десять обетов на себя возложи). Приплыли, короче.

Как он мог утонуть? Зима же еще, лед везде, а на теплые моря Ален вроде бы не собирался… Если бы собирался, наверное, Мию с собой взял бы… Или уже нет? В последнее время Мия была осведомлена о планах недавно еще столь страстного и, казалось, чуть не намертво привязавшегося к ней Алена гораздо хуже, чем раньше…

– Ян, погоди, не рыдай. По-моему, это какой-то бред. Где утонул? Кто тебе об этом сказал?

– М-мам-ма… ей Д-дим з-звонил, они вместе рыба-ачили… Где-то в области… Там его место для подледной рыба-алки… они туда каждую зиму ездили… по несколько раз даже…

Она еще подвывала в трубке про полицию, почему-то про Джоя… Джоем звали собаку Гестов – здоровенное лохматое чудовище неясной породы. Из Янкиных рыданий получалось, что и пес тоже погиб.

Но так же не бывает! Чтобы вся жизнь в один момент вдруг, раз – и вдребезги?

– Ян, ты там вообще как? Может, мне приехать?

«Приехать» – это была чистая фигура речи. Квартиру для дочери Ален купил поближе к университету, и «гнездышко» для Мии подобрал с тем же расчетом. Заботливый.

Был. Был – заботливый.

Нет, наверное, это все-таки какая-то дурацкая ошибка.

– Так что? Чтоб хоть кто-то рядом с тобой был, а?

Топать к Янке, хоть и недалеко, минут пятнадцать быстрого хода, не хотелось. Но и не предложить помощь было, разумеется, нельзя.

Всхлипы в трубке стали потише:

– Не… не надо. Я к маме сейчас поеду…

Положив трубку, Мия сердито помотала головой.

Как же так? Какой сумасшедший сценарист написал этот сюжет?!

Бред.

Ну да, у них с Аленом в последние месяцы все было не слишком гладко. Но не безнадежно же! Это вполне мог быть естественный этап притирания. Привыкания. Прорастания друг в друга. Сперва – оглушающее и ослепляющее стремление быть рядом всегда, каждую мыслимую минуту. Но жизнь-то не только из любовных страстей состоит! И в какой-то момент приходится совмещать две эти ее части.

И вот вдруг – нате вам! Нечестно! Несправедливо!

За окном висела все та же невнятная мартовская хмарь, для зимы слишком серая, для весны слишком мрачная – такая же, как час или день назад.

Мия покрутила в руке телефон. Может, не было никакого Янкиного звонка? Но – нет, вот он, входящий, пятнадцать минут назад.

Как это все… некстати.

Она обернулась опасливо, словно кто-то мог подслушать ее мысль. Некрасивую, что и говорить. Разве можно так о чьей-то смерти? Неприлично даже.

Но ведь и в самом деле – некстати! Она уже… настроилась. А теперь, значит, снова ломать голову, что-то выдумывать, предпринимать…

Или… может, оно и к лучшему?

Ален ведь действительно в последнее время отдалился. Глупо было бы себя обманывать. Охлаждение началось после того, как Мия так неудачно заикнулась о «профессиональной помощи для Янки». Ей до сих пор было досадно: подумаешь, что такого она сказала?

Но, может, дело вовсе не в этом? Отдаляться он начал не сразу. Недели через две после того неудачного разговора. Так что Мия долго успокаивала себя тем, что он ведь не порвал с ней окончательно. Встречи и звонки стали реже, но не вовсе же прекратились! Значит, не все потеряно.

А вот теперь, кажется, уже все. Если то, что сказала Янка, правда…

И значит, едва только Мия решила, что жизнь начинает налаживаться, она, жизнь, – бемц по башке! Размечталась! Фиг тебе, а не благополучие. Давай опять – карабкайся, сдирай в кровь ногти, и никто не поможет взобраться.

Мия зачем-то открыла холодильник, постояла, глядя в чистое нутро: йогурты, сыры, овощи-фрукты – все по коробочкам, по баночкам. Ей очень нравилось, что у нее в холодильнике порядок. Совсем не то что дома, где Витек валил на полки все без разбора.

Вытащила пакет апельсинового сока, потянула через торчащую в клапане трубочку, сунула коробку на место. Достала из морозилки бутылку водки, открутила крышку, глотнула. Водка и апельсиновый сок по вкусу не отличались.

Что же делать-то? Нет, не сию минуту, сейчас понятно – готовить курсовую, сдавать сессию. А – дальше? Вообще?

Холодильник заурчал недовольно: ты чего меня так долго нараспашку держишь?

Она захлопнула белую чистую дверцу, опустилась рядом на пол. Что же делать?

Хорошо еще, мелькнула ехидная мысль, что не стала торопиться с беременностью. Обдумывала такой вариант, но в итоге решила, что для тяжелой артиллерии еще не время. А то вот сейчас был бы фокус: с пузом и без всяких перспектив… Хорошая девочка. Предусмотрительная.

Или… или наоборот? Именно сейчас…

Мия даже кулачок от неожиданности прикусила. Сперва явившаяся вдруг мысль про то, что именно сейчас подходящий момент для беременности, показалась полной дичью. Но уже через пару минут Мия, перебравшись на диванчик, подтянула колени к подбородку, забилась в уголок, нахмурилась… Задумалась…

Нет, в самом деле, это могла бы оказаться неплохая карта… Янкина мамаша, при всей Мииной к ней неприязни, тетка, по сути, добрая. Еще бы ей не быть доброй, когда никаких бед с ней никогда не случалось, все потенциальные неприятности моментально ликвидировались заботливым супругом. Вот и живет Леля в убеждении, что мир дружелюбен и люди должны вести себя так же, как она сама.

И если она узнает о том, что супруг мало того, что бегал налево, так еще и постороннюю девицу обрюхатил (Мия специально думала именно этими словами: вульгарными и неприятными, иначе на глаза начинали наворачиваться слезы), – что будет?

Интересно может получиться. На гуляку-супруга Гестиха, может, и рассердится (а может, и простит, раз его теперь нет, чего злиться-то), но Мие точно посочувствует. Не может не посочувствовать! Она же… благородная! И весьма вероятно, что не откажется помочь. Если все грамотно провернуть, даже и не «не откажется» (просить нужно только в крайнем случае!), а сама захочет.

Да, история может выйти очень даже небесполезная. И не только в смысле гипотетической помощи от вдовы Алена. Нынче очень популярны проверки ДНК и всякое такое… И в телевизоре, куда ни глянь, передачи об этом, и в Интернете. Почему бы Мие – с ее-то выигрышной внешностью – не помелькать на экране? А что?

Главное, устроить все это – абсолютно реально!

Последняя мысль обдала холодом. Но это был уже не холод безнадежности, а что-то вроде азартного холодка предвкушения. Вроде как свежим летним утром выходишь из дому, собираясь… ну… скажем, на шашлыки. Или покататься на чьей-то яхте – почему нет? И точно знаешь – там, куда ты собираешься, должно случиться что-то важное. Что-то очень хорошее. Утренний ветерок обнимает голые плечи (день обещали жаркий, и ты оделась легко), так что тебе знобко. Знобко – и весело! И радостно – потому что впереди лежит длинный, прекрасный день, полный приятных неожиданностей!

Да, технически нет ничего сложного, чтобы устроить себе беременность именно сейчас.

Сейчас ей никто не может в этом помешать. И меньше всех – сам Ален. Вот ведь ирония судьбы!

О да, его предусмотрительность распространялась отнюдь не только на заботу о Мие. Он, конечно, и желания предугадывал, и оберегал ее от возможных неудобств, но не только ее. О своей, скажем так, безопасности тоже заботился. Не нарочито, не обидно – но заботился. И презервативом пользоваться не забывал.

И все-таки нет такой стены, за которую невозможно было бы попасть. Даже если она выглядит абсолютно неодолимой. Нельзя проломить – можно перелезть, или подкопаться снизу, или на воздушном шаре перелететь, или еще что-нибудь придумать. Если озадачиться этим, конечно.

Мия – озадачивалась. Не то чтобы она действительно планировала «нежелательную беременность», но иметь запасной вариант всегда неплохо. Ведь возмущаться в духе «этого не может быть, я всегда предохранялся» позволяют себе лишь туповатые, ограниченные индивидуумы, верящие в стопроцентные гарантии. Грамотные люди знают, что стопроцентную гарантию дает лишь, гм, отказ от процесса. Даже презерватив… ну что – презерватив? Самое простое – он может порваться. К тому же некоторое, пусть и микроскопическое, количество семени выделяется еще до «финала». А некоторое количество может нечаянно попасть, к примеру, на белье. Это известно всем разумным людям. Ален был разумный, даже очень.

Поэтому использованный презерватив, упрятанный в аптечную баночку для анализов, покоился в морозилке (в початом пакете с овощным ассорти – чтоб не на виду) уже давным-давно. Так, на всякий случай. Мия сама читала, что эти, как они там называются, которые искусственным оплодотворением занимаются, донорскую сперму замораживают. Значит, морозилка – правильный метод сохранения «продукта». Помощь же этих, как их там, «специалистов» Мие без надобности. Не велика мудрость: выбрать подходящее время цикла… сейчас, кстати, как раз та самая – опасная – середина…

Она выдернула из морозилки пакет с овощной смесью, бросила в раковину, выковыряла оттуда баночку, отколупнула с нее примерзшие кусочки паприки, морковки и фасоли, поглядела зачем-то на свет.

Интересно, оживут ли «червячки»? Полной уверенности, конечно, не было. Но, с другой стороны, если не выйдет, она, собственно, ничего не теряет. Вот только решать надо быстро, сроки беременности сейчас определяют весьма точно… Так что сегодня-завтра – но никак не позже!

Факультетские девицы, распаленные газетными статьями, наперебой осаждали Мию вопросами. А говорят, его бандиты убили! А правда, у него сто любовниц было и у кого-то ревнивый муж оказался? А правда? А ты знаешь? Мия устало отнекивалась: нет, не в курсе, нет, ничего не слышала, да, дома у них несколько раз пересекались, милый дядька, нет, с тех пор у них не бывала… Иногда, озлившись, рявкала: сами позвоните и у Янки спросите, чего до меня-то докопались! Девицы моментально скисали: да ну, это как-то нехорошо, она же переживает… Деликатные они, оказывается, надо же!

В универе Янка после того своего звонка не появлялась.

Мия чувствовала себя, как воздушный шарик, зацепившийся за торчащую над крышей антенну: только что, булькая заполняющим нутро гелием, взмывал ввысь, к сияющему небу, в компанию легчайших белых облачков… И – цап! Ржавый железный штырь ухватил болтающуюся снизу ниточку, и все, финита ля комедия, окончен бал. В смысле, полет. Порывистый ветер еще дергает легкое тело, но растущая из крыши железяка держит крепко, дергай не дергай – не вырвешься. Никуда не улетишь. Так и будешь болтаться посередине, пока несущий вверх гелий весь потихоньку не вытечет – и повиснешь там унылой тряпочкой…

Она гнала, конечно, от себя это настроение, твердо помня: безнадежность – в голове, больше нигде. И каждое «ничего не выйдет» расширяет ту самую дырочку, через которую утекает поднимающий ввысь гелий, ускоряя превращение прекрасного летуна в бессмысленную тряпочку.

Так что она старалась думать позитивно. Но волны мутной безнадеги накатывали, стоило чуть ослабить контроль.

Погода, конечно, эти волны тоже подпитывала. Серое небо висело так низко, что, казалось, и не висело, а лежало: на темных, как будто грязных крышах и прямо на тротуарах. Там, где из-под чернеющих сугробов уже появились оттаявшие кусочки.

Но через несколько дней (еще и неделя закончиться не успела) Мия, выйдя после занятий на улицу, изумленно притормозила. Словно, пока она сидела в аудиториях, кто-то спешно поменял все декорации. Небо ослепительно синело где-то в недосягаемой выси, окаймляющая сугробы чернота превратилась вдруг в изысканнейшие кружева, и в них, пронизанных солнечными лучами, искрились и переливались крошечные бриллиантики – водяные капельки. В образовавшейся на тротуаре луже шумно плескались воробьи – Мия поежилась: все-таки до жары было еще далековато. А чуть дальше, под старой липой, темная от сырости кора которой тоже празднично поблескивала, у края тротуара стоял Янкин брат. В последний раз Мия видела его на летних каникулах, еще до… в общем, до всего: до путешествия в купе спального вагона, до романа с его и Янки отцом, до всех надежд…

Он-то тут что делает? Нет, что – понятно, ее дожидается. Но зачем? Ему же сейчас полагается мамочку за руку держать, слова утешающие говорить, стакан воды подавать…

– Привет! – как ни в чем не бывало поздоровался он.

Улыбнувшись, Мия кивнула – привет, мол. Удивительно, улыбка не потребовала ни малейшего усилия, губы изогнулись словно сами собой, и глаза – Мия не могла видеть себя со стороны, но будто бы видела, – глаза потеплели, заискрились, тоже заулыбались. Совершенно искренне. Она почувствовала, что появление Тошки ее… радует. Радует? Да, как это ни смешно. Радует. Как будто все вдруг стало как раньше: ни сложностей, ни безумных планов, ни необходимости хитрить.

– Мне в колледж нужно возвращаться, вот, захотелось перед отъездом на тебя глянуть, – деловито объяснил он, чуть улыбаясь простоватой, безличной улыбкой.

И тон у него был самый обыденный! Словно они старые приятели и почему бы им, раз уж он в Питере, не повидаться? Нет, ну если всех одноклассников зачислять в старые приятели, то да, ничего особенного. Но это же неправда! В школе Мия дружила только с Янкой, братец ее был сбоку припека. Посматривал на Мию не без интереса, но кто ж всерьез принимает школьные симпатии?

Три года прошло. И целая жизнь.

Да и с Янкой-то они не сказать чтобы прямо-таки дружили. Не до дружб тогда Мии было. Сытый голодного не разумеет, голодный сытого – тем более. Если же и впрямь зачислять в приятели всех бывших одноклассников, то, значит, он что, со всеми уже успел «повидаться»? И главное – почему именно сейчас? После окончания школы они виделись два, кажется, раза – на летних каникулах, случайно. Хотя Тошка наезжал в Питер из своего колледжа если и не каждый месяц, то уж точно куда чаще, чем раз в год. А сейчас, значит, «захотелось глянуть»? Кстати, он ведь действительно сказал «глянуть», а не «повидаться». Словно Мия была экспонатом картинной галереи.

Неожиданное умиротворение так же неожиданно сменилось раздражением. У Мии уже вертелось на языке что-то язвительное в духе «на англичанок уже нагляделся, по соотечественницам соскучился?», но ее почему-то останавливала обыденность Тошкиного тона. Он словно бы и впрямь не видел в происходящем ничего особенного. Или это его в Англии так надрессировали? Научили невозмутимости всегда и везде? И хороша тогда Мия будет со своей язвительностью – базарная хабалка посреди дипломатического приема. Фу. Поэтому она ограничилась почти нейтральным:

– Глянул?

Он засмеялся – коротко, добродушно.

– Угу. Янка говорила, ты еще красивее стала. Я был уверен, что такое невозможно. Но собственным-то глазам приходится верить? – Это прозвучало почему-то с явно вопросительной интонацией.

– Не верь глазам своим! – цитата из Козьмы Пруткова прыгнула на язык словно сама собой.

– Если на клетке слона увидишь надпись «буйвол», – подхватил он с непонятной усмешкой. – Ну… да. Что-то вроде. Слушай, я давно тебя хотел спросить: почему ты во ВГИК не пошла? Филфак – это как-то слишком обыкновенно.

Мия даже засмеялась от почти анекдотической шаблонности предположения:

– Ну да, ну да, всем красоткам прямая дорога на экран. Какая из меня актриса? – И тут же подумала, что играть-то она как раз неплохо умеет, изобразить может почти все, что угодно. Другое дело, что блистать в кино ей, в отличие от многих, не слишком хотелось. Красная ковровая дорожка, вспышки камер, лезущие отовсюду микрофоны… Неуютно ей было в этой картинке. Она мечтала… о покое. Комфорте, достатке. Но и это была не главная причина, почему не ВГИК. – И потом… кто бы меня в Москве поил-кормил пять лет учебы? Здесь и крыша над головой, и брат, если что, поможет. А там, если бы я даже поступила, зубы на полку?

Хмыкнув, он качнул головой – не то удивленно, не то одобрительно. Мие почему-то вдруг показалось, что Тоша заносит ее ответы в некий невидимый блокнот.

– Ну или не в кино, почему не в модели? Все девчонки в модели рвутся. А уж с твоей-то внешностью…

Мия пожала плечами, смеяться ей больше не хотелось, ощущение «допроса» (пусть и дружелюбного) было не то чтобы неприятным, но все же довольно странным.

– Для большого модельного бизнеса я ростом не вышла. Ну да, если тупо ходить по кастингам и рассылать портфолио по агентствам, есть некоторая микроскопическая вероятность, что куда-то пробьешься. Но профессиональное портфолио немалых денег стоит, а за красивые глаза, в смысле, за интим с фотографом, как-то не хотелось. Да и не работают нормальные фотографы за интим. А если он не профи, значит, и результат будет не впечатляющий. И вообще, на этой дороге в миллион раз больше шансов, что тебя разведут, как последнюю лохушку. В солидные агентства просто так не попадешь, а прочие в большинстве своем – прикрытие для службы эскорт-услуг. – Поддавшись его обыденному тону, Мия говорила «все как есть», не боясь показаться чересчур прагматичной, не изображая из себя небесную фею, – и это было ужасно приятно. Если Тошеньку мои откровения оттолкнут, мысленно усмехнулась она, и пусть. Правда – такая, да. А нечего было вопросы провокационные задавать!

Но он не казался ни шокированным, ни возмущенным, ни даже удивленным.

– Надо же, как все сложно. А я-то думал…

– Да ничего ты об этом не думал, – засмеялась Мия. – Ты же умный, так? И если бы хоть на мгновение действительно задумался, понял бы моментально, что красивых девчонок – толпы и толпы, а сколько в мире действительно моделей? Сотня? Две? Да хоть бы тысяча. А с остальными, кто мечтал личиком на глянцевых обложках помелькать, с ними что в итоге?

– Я тебя обидел? – спросил он вдруг.

– Вовсе нет. С чего ты взял?

– Ну… ты так эмоционально объясняешь… как будто сердишься. Я и решил, что на меня. Больше вроде не на кого.

Он смотрел на Мию с какой-то странной полуулыбкой. Не то испытующе глядел, не то выжидающе. Так иногда Ален смотрел. Как будто загадку загадал и ждет – разгадает или нет. И в зависимости от этого все изменится… Она так ни разу и не додумалась (не поняла, не почуяла, не ощутила, и интуиция молчала, и прочитанные во множестве умные психологические книжки ничего не подсказывали!), чего же он от нее ждал. Воспоминание было неприятным и вообще некстати. Мия помотала головой, отбрасывая неуместные царапающие мысли. И взгляд у Тоши был, конечно, совсем не «тот». Померещилось.

– Да нет, что ты. Все норм.

Они так и стояли под темной корявой липой. Мия поежилась от налетевшего откуда-то ветра, подумав, что Тоша – известный тормоз. В смысле, флегматик. Но сейчас, по идее, должен уже догадаться, что пора девушку хоть чашкой кофе угостить.

Но он, виновато улыбнувшись, неожиданно сказал:

– Спасибо за беседу. Мне пора, а то на самолет опоздаю, – и махнул стоящему поодаль такси.

Та-ак, подумала Мия несколько ошарашенно. Значит, подъехал к факультету, чтобы «глянуть», попросил таксиста подождать… Как будто действительно в картинную галерею забегал. Дичь какая-то, ей-богу!

Он взял ее за руку, чуть пожал – вместо того, чтоб поцеловать, вот уж действительно пентюх! – захолодевшие уже пальцы:

– Ох, прости, я тебя совсем заморозил. – Никакой виноватости в его голосе не было, так говорят что-то вроде «прости, я тебе лишний кусочек сахара в чай бросил». – Ну пока! Приятно было увидеться! – и скрылся в подъехавшем такси.

Приятно ему, видите ли! Странно он все-таки разговаривал – как будто мысленно с английского на русский переводил. И зачем вообще приходил?

Первое время после Янкиного звонка, поделившего жизнь на «до» и «после», Мия жила точно зомби. Ну или робот. Не билась в истериках, не пила литрами корвалол или, боже упаси, коньяк. Механически исполняла все положенное: писала лекции, сидела на семинарах, даже говорила там что-то, и вроде бы не полную чушь. Только с курсовой заморачиваться в этот раз не стала, слепила ее из кусков собственных конспектов – халтура, но сойдет.

Флегматичная Зинаида Игнатьевна, пролистав сей опус (зачем, спрашивается, кому эти курсовые нужны?), лишь бровь приподняла, словно бы удивляясь. Но – приняла:

– По крайней мере, это ваша собственная работа, а не интернет-копипаста. – И, окинув Мию непонятным взглядом, не то оценивающим, не то сочувственным, добавила: – Что-то вы, деточка, бледненькая. И похудели как будто. Вы здоровы ли?

Мия отговорилась весенним авитаминозом и погодой, что Зинаиду Игнатьевну совершенно удовлетворило:

– Да-да, понимаю, питерская весна – это настоящее испытание. Идите, деточка. Витаминов попейте, и гулять, гулять непременно, даже если погода не радует. Идите, – царственным кивком она указала в сторону двери. Зинаида Игнатьевна очень напоминала школьную секретаршу Елизавету Максимовну. Величественностью, невозмутимостью, умением все заметить и понять.

Мия вздохнула. Чувствовала она себя и вправду не очень. Кружилась и звенела голова, даже подташнивало – с голоду, должно быть. Кто-то, говорят, стресс заедает, а ей кусок в горло не шел. Усилием воли заливала в себя стакан-другой кефира, чтоб не доиграться до гастрита, но разве это еда? Конечно, голова будет кружиться при такой диете.

Или это нервы разгулялись?

Или… все так и должно быть?

Мысли о возможной причине плохого самочувствия одновременно и радовали, и пугали. Решение она тогда приняла стремительно, а теперь одолели сомнения. Ребенок от Алена – это могла быть очень хорошая карта. Вероятно, единственная приличная карта во всей, как бы ее помягче назвать, ситуации. Теоретически.

А практически – не вышло бы, как в присказке «Русского радио»: «Жила-была девочка… Сама виновата». Хотя Мия не чувствовала своей вины. Да, жила-была девочка – бедная девочка! И встретила она богатого мужчину. И случилась у них любовь. А потом богатый красивый герой взял и погиб. Как он мог! И девочка осталась у разбитого корыта. Потому что после смерти героя – такого прекрасного, такого заботливого – она стала… никем. «Как только пробьет полночь, карета превратится в тыкву».

Хотя «карета» – ее ненаглядная «матильда» – как раз единственное, что никуда не делось. Ну и квартирка эта, оплаченная за год. Из кухонного окна, если прижаться щекой к стеклу, справа виден кусочек «кармана», где Мия парковалась. И кусочек «матильды» можно разглядеть. Мия частенько так стояла – это успокаивало, казалось, что она не одна.

Вообще-то она запрещала себе психовать. Гнала прочь любые мысли о будущем – разве что на неделю вперед, не больше. Надо закончить семестр, сдать сессию, вообще подождать – вдруг что-то знаковое случится. Или не случится. А там видно будет.

Механически, так же как делала сейчас все, помыла кружку из-под кефира. Выдавила на щетку с длинной ручкой каплю чистящего средства из плоской бутылки, машинально отметив, что покупать новую еще рано, прошлась щеткой по раковине. Намочила тряпку, протерла стол. Намылила ее, прополоскала, повесила на раковину. Тряпка была лиловая. Для подоконников – голубовато-зеленая. Можно было и не стирать их, в шкафчике под раковиной еще целый пакет таких же, мягоньких, удивительно приятных. Но если менять тряпочки каждый день, пакет закончится очень быстро, придется покупать новый. Невелики деньги, а все же. Собственно, можно было и вообще ничего не вытирать – по крайней мере, вот прямо сейчас. Стол, плита, раковина и так сияли чистотой, но ежедневные действия по поддержанию порядка в квартире стали почти ритуалом. Костылями. Каркасом. Скелетом.

Размеренные движения щеткой или тряпкой, мирное гудение пылесоса, блеск чистой плиты создавали иллюзию того, что в порядке – все.

Нет ничего проще, чем зависнуть посреди засохших кофейных лужиц, крошек и хлопьев свалявшейся пыли, предавшись мрачным размышлениям. Янка так и делала. Может, и продолжает в том же духе, Мия не знала. Не интересовалась. Янка… О той есть кому позаботиться. Заплатить денег специальным людям, которые наведут чистоту, другим специальным людям – чтобы выслушали, по плечику сочувственно погладили… Или не заплатить – у нее и мамочка есть (пусть даже та сейчас тоже в раздрае), и братец… Ей вдруг вспомнилось, как тот совсем недавно встретил ее возле универа. Глянуть он, видите ли, хотел! Придурок! Такой же, как его папаша! Комплименты говорил! Мие сейчас его комплименты – как рыбке зонтик! Если бы все сложилось по-другому… да, быть может, Тошка – не такой уж «не вариант». Но сейчас…

Ай, ладно! Предавайся не предавайся унынию, никто не явится, кружку с чаем к носу не подсунет, в душ за ручку не отведет. Сама, все сама. Ну или сразу вешаться.

Вешаться было, пожалуй, все-таки рано.

Справиться с мыслями удается не всегда, как ни старайся, это правда. Но уныние (а хоть бы и отчаяние) посреди чистоты и порядка – это совсем не то, что мрачные мысли посреди общего хаоса. Переполненная заплесневелой посудой раковина, мерзкие крошки на полу, хрустящие при каждом шаге, липкая столешница… нечищеные зубы – типа, ладно, один раз не в счет… «Один раз» превращается в десять, двадцать – ибо депрессия и «нет сил». Нет сил на то, чтобы принять душ, – и в итоге от тебя шарахаться начнут, потому что ты воняешь. Как вонял покойный отчим… Тьфу!

Мия долго-долго стояла под душем, вглядываясь в гладкий смуглый живот. Живот был привычно плоский, но она все равно вглядывалась. Практически йог, созерцающий свой пупок… Стоять так было хорошо. Тепло, спокойно, безмятежно. Она вздохнула, словно собираясь с силами, перед тем как выключить воду. Ладно, всю жизнь под душем не проведешь.

Выходить из маленькой, уютной, теплой ванной комнаты было страшно. Каждый раз – страшно. Мия поплотнее запахнула пушистыый халат – как бронежилет застегнула. Глупо, конечно. И халат – слабая, да просто никакая защита, и от ванной до входной двери рукой подать, никакой бронежилет не спасет. Да и при чем тут бронежилет?

Не бандитов она боялась, не монстров из параллельной Вселенной, не буки из детских страшилок. Нет. Все время казалось, что там, за дверью, – он.

Мию всегда пугали мертвецы. Нет, не трупы, скелеты или тем более кладбища – а то, во что человек превращается после смерти. Ведь не может же быть, чтобы, умирая, он просто исчезал! Умирает тело. Оболочка. А мысли, чувства, вообще все то, что и является человеком, – где оно? Или она, если это и есть душа? Клубится неприкаянно, бездомно? Касается дыханием своим – то теплым, то ледяным – тех, кто еще жив? Но ведь разницы между ними – никакой, лишь та, что у живых пока есть тело.

В первый год после смерти мамы и отчима Мию нередко накрывал этот страх. Если бы призраки являлись лишь в сны, еще бы полбеды. Даже самый тяжелый кошмар – это всего лишь сон. Но Мия видела их! И маму, и отчима. Они клубились на лестничной площадке, таились в углах – все молча и оттого еще более страшно.

Но там было проще. Витек, вернувшийся домой, чтобы помочь с отчимом после второго инсульта, после его смерти так и остался – чего чужие хаты считать, когда своя жилплощадь вполне ничего. Занял, естественно, большую комнату – Мия и не возражала. Присутствие брата, его туповатая, равнодушная невосприимчивость к «тонким материям» не давали призракам разгуляться.

Здесь же, в этой квартирке, куда более уютной и ухоженной, чем их панельные «хоромы», Мия была одна. Она – и Ален за входной дверью.

В первые дни ощущение его присутствия буквально давило. Душило, обволакивая, как тяжелый запах. Было страшно подойти к входной двери, еще страшнее почему-то – повернуться к ней спиной. Мия подолгу стояла в прихожей, прислушиваясь. Прикусив губу, отпирала входную дверь, вглядывалась в темноту. Ругала себя за дурость. Что такое, в самом-то деле?! Если за входной дверью действительно Ален (ну мало ли, бывают же чудеса, тела-то не нашли, может, он где-то с амнезией лежал!), тогда не стоять столбом надо, а распахивать дверь, виснуть со стоном на шее, льнуть, таять, забывать дышать, почти теряя сознание от острого, немыслимого, ослепительного счастья!

А если он и вправду мертв и там, за дверью, бесформенное бесприютное «нечто», которым он стал, – надо под кровать прятаться, а не за дверь выглядывать!

Но она все равно и столбом стояла, и, собравшись с духом, выглядывала на лестницу.

Постепенно ощущение «там – он» ослабело. Стало пусть не слишком приятным, но вполне терпимым. Мия привыкла к нему, как привыкаешь к ощущению неловкости в подвернутой ноге: сперва невыносимо, потом легче, легче, и уже улыбаешься – ничего, скоро пройдет.

Но сегодня это «он там, за дверью» чувствовалось как-то особенно остро. Кутаясь в мягкий халат, Мия постояла немного на коврике при входе. И как будто въяве видела: вот он стоит, копаясь в кармане в поисках ключа… Даже дыхание слышно.

Она приникла к глазку. Может, там и в самом деле кто-то есть? Или это опять морок?

Не разглядеть. Опять лампочка перегорела. Соседи и не подумают ввернуть новую. Перегорали лампочки часто, и последние два-три раза Мия меняла их сама, сердито думая, что, может, ввернутые ею лампочки соседи и воруют. Это, конечно, было глупостью, да и соседи присутствовали почти номинально. И все же – появляются ведь! Можно бы иногда и лампочку поменять, не разорились бы. Но нет, все ждут, когда жэковский электрик придет и поменяет.

Обыденные мысли свели разгулявшийся сегодня страх с уровня почти панического до вполне терпимого. Может, взять табуретку и поменять эту чертову лампочку?!

Мия постояла еще немного в прихожей, не то прислушиваясь, не то просто выжидая. Прижала ухо к гладкой деревянной панели – вроде тихо. Было все еще страшно, но она потянулась к замку – стоять так возле двери, погружаясь в оглушительный стук собственного сердца, вжимая ногти в ладони, невыносимо. Повлажневшая вдруг ладонь соскользнула с замочного движка, но Мия, сердито обтерев ее о пушистую ткань халата, решительно скрежетнула замком.

В последний момент представила себя на фоне освещенного дверного проема, как в перекрестье мишени, хлопнула по выключателю, постояла, чтобы глаза привыкли, распахнула дверь, успев подумать, что надо было хоть молоток в карман сунуть. Впрочем, связка ключей – тоже неплохое оружие.

Темнота стояла на площадке, как вода в стакане. Нет, не вода. Чернила. Густые, мутные. Слегка разбавленные светом, сочащимся через лестничный пролет снизу.

Никого.

Нет.

Затопившая площадку тьма выглядела по-разному: тут побледнее, там погуще. Погуще было в углу.

Там действительно кто-то стоял.

– Эй, – сипло позвала Мия, подумав, что, если это и впрямь некто опасный, вести себя подобным образом глупо – ну точно как тупая блондинка из триллера, которая непременно лезет в темноту и еще окликает тех, кто там может прятаться, видимо, чтобы главному герою было кого в итоге спасать. Уподобляться подобному персонажу не хотелось, тем более что спасать ее, в случае чего, некому, но, с другой стороны, не странно ли для гипотетического злоумышленника стоять столбом в углу межквартирной площадки?

Протянутая рука коснулась чего-то мохнатого. Шуба? Пальто? Стоящий не двигался.

– Эй, – все так же тихо, но чуть более уверенно повторила она. – Вы кто?

Пальцы, дрожа, скользили по мохнатому, холодному, жесткому. Вверх… Вниз… Этот, в углу, он что, великан?

Снизу запиликал, впуская кого-то, домофон, потом зашелестели шаги. Легкие, уверенные.

Отступив назад, Мия нажала на выключатель в прихожей. Жидкий желтый треугольник вывалился из двери, растекся по площадке, добрался до угла, где стоял «великан».

Действительно, великан – почти до потолка. Ровный, круглый, синевато-коричневый.

Ковролин. Рулон ковролина. Или ковер? Жесткое – его изнанка, мохнатое – край. Чтоб тебя!

– Ты чего тут? – остановившись на предпоследней ступеньке лестничного пролета, Алик пялился на Мию, словно она не стояла в дверях квартиры, а жонглировала живыми крокодилами.

– Лампочку поменять хотела, – Мия вытащила из ящика придверной тумбочки лампу, покрутила перед Аликовым носом, демонстрируя. – Ввернешь? А то мне даже с табуретки высоковато.

– Ну… давай, – согласился он с явным неудовольствием.

Ах да, мы же голубая кровь, белая кость, тяжелее бокала ничего в руках отродясь не держали. Попытки Алика изображать из себя привыкшего к обслуге избалованного «золотого мальчика» Мию забавляли. Трех лет не прошло с тех пор, как этот «баловень судьбы» санитаром на «Скорой» подрабатывал. Хотя, может, он и не строит ничего из себя, может, ему просто лень?

Ввернув лампочку, «баловень» скинул щегольские мокасины и вознамерился сунуть ноги в торчащие из-под тумбочки тапки. Большие, мягкие, уютные. Мия до сих пор их почему-то не убрала. И зубную щетку… И… Ай, ладно!

Но к тапкам – тапкам Алена! – она Алика, разумеется, не допустила.

– В носках походишь, у меня чисто.

– Па-адумаешь!

Хмыкнув, он протопал на кухню и сунул ноги под батарею – мокасины были итальянские, тонкой кожи и для питерской весны не годились совершенно. Чего его, кстати, принесло-то?

– Ну что, подруга, тоскуешь? – ухмыльнулся Алик, устраиваясь поудобнее в углу кухонного дивана. – Или обвыкла уже? Ха-ар-роший у тебя облом случился… Да ладно, ладно, я так, по дружбе. Сочувствую. Планы-то на Янкиного папашу наполеоновские строила? Да, подруга?

– Я тебе не подруга!

– Да это понятно, – миролюбиво буркнул он. – Я ж не в плохом смысле, а потому, что мы с тобой оба не в царских палатах родились.

– И чего ты приперся? Сочувствие проявить? Проявил – проваливай.

– Да ладно тебе, хоть чаем напои, стынь на улице – бр-р! И, может, чего покрепче найдешь? Промерз, как цуцик! В маршрутках вообще не топят!

– В маршрутках? – изумилась Мия. – Не, я понимаю, что машину ты у своей мадамы пока еще не выцыганил, но чтоб на маршрутках? В Питере такси закончились?

– Да я вызвал тачку, а она где-то потерялась, говорю диспетчерше, дайте хоть какую-нибудь машину, а она такая: в вашем районе машин нет, расчетное время прибытия – двадцать минут. Прикинь, двадцать минут! А тут маршрутка как раз, я в нее, там дует отовсюду… И от остановки до тебя тоже еще дойти надо!

Мия в очередной раз подумала, что мозг у приятеля включается по какому-то непонятному графику: то Алик разговаривает как нормальный человек, а завтра – тупица тупицей.

– Одеваться надо по погоде, цуцик! Не на Багамах живешь. А в твоем прикиде только от лимузина до подъезда и можно дойти, и то холодновато будет. – Она насмешливо сморщилась: – У тебя что, нормальной куртки нет? Зимой ведь ходил в чем-то. А сейчас что, красоту демонстрируешь?

Прикид был и в самом деле не для питерской обманчивой весны. Тощая коротенькая кожаная курточка, очень стильная, о да, под стать мокасинам, но с точки зрения тепла – ноль без палочки.

– Да ну… я в той куртке на сантехника смахиваю. Вид такой… типа, слесарь из немецкой порнухи. Не фонтан, короче.

– Ви-ид? А дубленка та шикарная, которую ты мне чуть не в нос совал, она что, не по сезону уже?

– Продал… – буркнул Алик.

– Про-о-одал? Вот оно что… И часов, тех, которыми ты так хвастался, смотрю, тоже не наблюдается… Далеко дело зашло… Опять проигрался? И мадама твоя – кто там сейчас у тебя? – отказала в «подкорме»? На голодный паек посадила? Плохо удовлетворяешь?

Алик словно бы смутился – с его-то самоуверенностью это говорило о многом. Но и впрямь смутился: поморщился, плечом дернул, ну точно, что-то с его богатой «мадамой» не клеится. Мие, собственно, на амурно-финансовые Аликовы дела было наплевать – большой мальчик, сам знает, что делает.

– Да она в восторге была, – недовольно протянул Алик. – Только там еще и детишки обнаружились. Она про них помалкивала, типа, неловко ей: если детишки взрослые, значит, и ей не «около тридцати», как она вечно трендела. Да мне-то без разницы, хочется мадам слышать, какая она вся из себя молоденькая, мне жалко, что ли, поддакнуть?

– Молоденькая? – изумилась Мия. Аликову «мадаму» она пару раз видела: «молоденькой» та была лет двадцать, если не тридцать назад. Нет, бывают дамочки, что и в полтинник ухитряются выглядеть на двадцать пять, вон хоть на вдовушку Алена поглядеть, но эта, с которой Алик в последнее время деньги тянул, совсем не тот случай.

– Ну такая у нее, типа, фишка. Фиг ее знает, что она думает, когда в зеркало глядится. Типа, раз глаз горит, то все остальное уже по барабану. Тупая жирная корова.

– Годков-то твоей дамочке сколько? – спросила Мия. Не то чтобы ее и впрямь это интересовало, так, разговор поддержать. Разговор – даже пустой – отвлекал от собственных надоедливых мыслей.

– Да не так чтоб сильно много, пятьдесят три всего.

Мия покачала головой:

– Она старше выглядит.

– Не, не старше, как раз на свои. Хотя… да, пожалуй.

– И как же ты с этой красоткой… – Мия замялась, подбирая приличное слово. – В постели сложности не возникают? Или ты ее… с виагрой вприкуску пользуешь? – Тайны мужской физиологии ее действительно интересовали. Мало ли когда такое знание может пригодиться.

– Вот еще! – Алик как будто обиделся. – Что я, дурак, свой организм химией гробить! Да не, не так все плохо было. Если не разглядывать, то вполне терпимо. Ну толстая, зато не обвисшая, вполне так пухленькая, чтоб подержаться не противно было. А там-то, – он ухмыльнулся, – вы все одинаково устроены. Так что без проблем. Говорю же, она в восторге была – ах и ох, неземная страсть и все такое.

– И что, неземная страсть мадаме наскучила?

– Если бы! Говорю же, детишки проявились. И давай мамаше на мозг капать, типа, с ума сошла, семейное состояние разбазариваешь. Тоже мне, состояние! Машину мне сколько обещала подарить? Про какую-нибудь квартирку я уж и не говорю.

– Ну, дубленочка твоя как полмашины стоила, не меньше. И часики были тоже не фирмы «Заря»… И долги твои игорные наверняка оплачивала.

– И что?! – Он почти возмутился. – Она за это неплохо имела. Даже помолодела чутка. От счастья, должно быть. Не, правда! Я что, за просто так должен был ее ублажать, типа, любитель антиквариата? Да я б с великим удовольствием с кем помоложе кувыркался! – Он тяжко вздохнул: – Только где ж их взять, чтоб и не старуха, и с кошельком нормальным? Была бы какая-нибудь девка небедная, я даже и женился бы. А что?

Мие стало смешно. Алик, похоже, всерьез считал себя «женихом». Причем завидным. Ну да, ну да. Красавец же. И обаятельный. Это сейчас он расслабился, речь как у гопника из подворотни, а в приличном обществе и ведет себя совсем по-другому. И манеры откуда-то берутся, и речь правильная, и все прочее, что воспитанному молодому человеку полагается. И вот эта самодовольная уверенность, что он – вожделенная мечта любой бабы, тоже куда-то девается. Милый, скромный, а в некоторых ситуациях даже и стеснительный мальчик. Что ни говори, при очевидном недостатке ума хитрости (или инстинктов?) Алику не занимать. А самоуверенность – лишь следствие. Мие вдруг очень захотелось его уколоть. Ну хоть попытаться.

– Небедная девушка, я так понимаю, – это дочка какого-нибудь олигарха?

– Ну не то чтобы прям олигарха, но что-нибудь типа, – он мечтательно потянулся.

– Алик, солнышко, за такими невестами все охотятся, поэтому папочки держат своих дочек под приглядом. Во избежание, так сказать, нежелательных контактов и появления вовсе уж нежелательных наследников.

– Так я ж не просто, я жениться готов. Че сразу «нежелательных»?

– Ты действительно думаешь, что какой-нибудь богач сочтет тебя подходящим спутником для своей дочки? С твоим-то послужным списком, а?

– Ну, если дочка влюбится…

– Если сильно влюбится, ушлют на год в какую-нибудь Швейцарию, а там, знаешь, с глаз долой – из сердца вон.

– Ну… это да. – Он снова вздохнул. – Но можно ведь… Типа, она такая прекрасная, что я разочаровался в прежней жизни, стыдно мне…

Мия поглядела на Алика оценивающе. Балбес-то он балбес, но одаренный, этого не отнять. Да, он вполне смог бы сыграть «возрождение альфонса» более чем убедительно.

Когда, выдув три кружки чая, Алик отправился в туалет, Мия задумалась.

В чем-то он был прав. Во всяком случае, насчет «облома» и «наполеоновских планов». Пусть отношения с Аленом и тянулись в последние месяцы ни шатко ни валко, но надежда на их возрождение оставалась. И, чем черт не шутит, даже на успешное развитие. А теперь… Отсутствие Алена ощущалось буквально физически – как будто пустота какая-то внутри образовалась. В сочетании с ужасом «он там, за дверью» коктейль выходил убийственный.

Но это бы ладно, с чем, с чем, а с душевными терзаниями Мия уж как-нибудь справилась бы – не принцесса. Терзала мысль, что вдовой – и богатой вдовой! – осталась проклятая Гестиха. Нежная Леля! Все ей! А должно было бы – Мие! Леля свое от жизни и так уже получила, пора и другим дать попользоваться. Да и при разводе (если бы Мие удалось довести историю до этого этапа) Ален не оставил бы бывшую жену без копейки, наверняка обеспечил бы. Мия, правда, не очень верила, что ей удалась бы затея с разводом, но сейчас-то можно думать все, что угодно! Злые эти мысли почему-то успокаивали. Приятно было убеждать себя, что все, все, все – из-за его проклятой жены, нежной фиалки, чтоб ее черти взяли!

Может, он и в речку из-за нее сиганул!

Мия горько засмеялась. Даже на мгновение невозможно было предположить, что Ален мог бы покончить с собой. Бред. Полный и абсолютный. Не тот человек. Совсем. И тем более – таким способом! Если бы даже он решился (ну мало ли, может, болячка какая-то обнаружилась, все случается), что, у него ствола не нашлось бы пулю в висок пустить? Быстро, изящно и практически не больно. А нырять в стылую воду наподобие какой-то бедной Лизы, задыхаться там подо льдом – нет, не может быть.

Но мысль о том, что Леля по-прежнему на вершине, а она, Мия, так и осталась никем, доводила до бешенства. Ну да, Гестиха потеряла мужа (вроде бы любимого мужа), но ведь и Мия потеряла! Не мужа, конечно, просто любимого! Перед собой можно не притворяться: Ален стал для нее значить куда больше, нежели просто покровитель. Иначе почему так ноет душа? Допустим, у Лели тоже душа болит от потери. Тут они, получается, в равном положении. А в остальном? В остальном-то у вдовы все распрекрасно. Мия не помнила, кто сказал: «Деньги не приносят счастья и не лечат от несчастий. Но плакать в «Кадиллаке» значительно комфортнее, чем в троллейбусе». Может, Леля и льет слезы по потерянному супругу, но она-то их льет в «Кадиллаке», а Мия?

Была бы возможность, переколотила бы этому гипотетическому «Кадиллаку» все стекла! Или из помойного ведра вдову окатила бы – то-то была бы красота! В гнилых ошметках, в вонючей жиже она уже не выглядела бы столь изящно благородной. Да все ее благородство – на девяносто процентов из внешних атрибутов состоит. А может, и на все сто…

Вот если бы подпортить несколько ее безупречную репутацию… Не перед всеми (на гипотетических «всех» Мие было, по правде говоря, плевать), а перед самой собой! Чтоб ей в зеркало на себя противно стало смотреть!

Первая мысль была почему-то опять о литературе. В скольких романах героиня, обнаружив себя в центре белого пространства, решает, что попала на небеса или в чистилище, в соответствии с собственными верованиями, – в общем, на тот свет. А после приходит кто-то в белом халате и сообщает, что она в больнице. Чудесно, ей-богу. Могла бы и сама догадаться. Раз все вокруг белое – значит, это больничная палата.

Мия обвела глазами окружающую белизну. Да уж, вряд ли это намного лучше, чем «тот свет».

То есть раз она в отдельной палате. Ясно же, что заплатить за подобное некому. А если бесплатно… Где-то она не то читала, не то слышала, что в отдельный бокс переводят умирающих. Чтобы не травмировать прочих пациентов зрелищем агонии. Значит, она… умирает?!

Господи, что этот ненормальный с ней сделал?!

Все-таки у него был пистолет?

Нет, никакого пистолета – ни большого черного, ни еще какого-нибудь – Мия не помнила.

Последнее, что осталось в памяти – это безумное Петенькино лицо. Нет, не безумное. Какое-то… отчаянное, что ли? И губы… Он сказал что-то странное, фантастически неуместное. Что-то вроде «прости». А потом – словно жаркий взрыв прямо перед лицом. Она зажмурилась (это Мия тоже помнила), однако почувствовала его.

Но она же – видит? Значит, не взрыв? И не выстрел?

Оглядевшись еще раз, Мия поняла, что «отдельный бокс» – кусочек, отгороженный ширмой от большего помещения. Впрочем, это, наверное, мало что меняло. Раз отгородили, значит, дела ее все-таки не слишком хороши.

Она поморгала, пошевелила губами (справа что-то тянуло и саднило, но терпимо), попыталась что-нибудь произнести. Сперва получилось какое-то сиплое шипение, но на третий раз Мия услышала вполне отчетливый шепот:

– Я тут. Это больница. Петенька гад.

Получилось. А что толку?

Появившийся из-за ширмы белый халат (мужчина показался Мие очень высоким, прямо телеграфный столб, наверное, потому что она глядела на него снизу), однако, держался бодрячком:

– Вот и наша спящая красавица проснулась!

Красавица? Он что, издевается?! Петька же что-то ужасное сделал: или гранату взорвал, или… ей вспомнились интернет-страшилки про съезд крыши на почве безнадежной любви… кого-то ножом изрезали, кого-то кислотой облили… кого-то… больше не вспоминалось, но и того довольно.

– Повезло вам, девушка! – все так же радостно вещал «телеграфный столб». – Глаза в порядке, лицо практически нетронуто…

– Практически? – переспросила Мия.

– Ну… так. Несколько капель попало. Вот тут, справа…

– Несколько капель… чего? Он меня чем-то… облил?

«Халат» на мгновение помрачнел:

– Кислотой.

Мия попыталась отыскать в памяти хоть что-то из школьных уроков химии. Какая там кислота самая едкая? Плавиковая, кажется. А еще есть соляная – это та, из которой у нас желудочный сок. Там она, правда, более-менее разбавленная. И еще – смешное название – царская водка, смесь такая. Вот зачем она пытается это вспомнить? Для нее сейчас одно важно: какие будут последствия Петькиного нападения!

Да уж, повезло с поклонничком…

– Можно посмотреть?

– Только вы сразу не расстраивайтесь очень уж. Я ж говорю, ничего непоправимого. Хотя выглядит, конечно, не слишком симпатично. Но это временно!

Перед глазами возникло зеркало. На мгновение Мия прикрыла глаза – смотреть было страшно. Но – что делать? Страуса изображать? Типа, если не вижу, этого нет.

Шея – в чем-то белом – была затенена, но главное, что Мию интересовало, – лицо. На правой щеке бугрился багровый струп, очертаниями напоминающий главный остров Японии. Как, бишь, его там? Хонсю? Кюсю? Впрочем, какая разница! «Японский остров» занимал едва ли не полщеки и выглядел устрашающе. То ли гной из него, как лава из вулкана, сочился, то ли это мазь на нем такая… жуткая. И это «несколько капель»?

Врач, однако, продолжал излучать оптимизм:

– Пустяки, в общем. Видите, на щеке уже подживает. Ничего такого, с чем не справилась бы косметическая шлифовка. Должно быть, у вашего… поклонника рука не поднялась такую красоту разрушить.

Ну, косметическая шлифовка – еще не самое страшное. Значит, лицо поддается восстановлению. Это, безусловно, хорошая новость. Вот только… не единственная ли?

– А… почему я не могу пошевелиться?

– Как это не можете? Очень даже можете.

Мия потащила из-под накрывавшей ее простыни руку – непослушную и почему-то непривычно длинную. Как резиновый шланг. С третьей попытки «шланг» удалось дотянуть до лица – ничего не длинная рука, нормальная. Только намотано на ней что-то, но пальцы свободны.

– Рукой вы, должно быть, закрыться попытались, на нее тоже кислота попала. Но немного, в общем, ничего страшного, думаю, даже шрамов не останется. Руки, они, знаете ли, вообще неплохо восстанавливаются…

Опасливо, кончиками пальцев, Мия ощупала то место, где предполагалась шея. Сразу ниже подбородка вместо привычной гладкости кожи топорщились жесткие марлевые холмы. А может, и не марлевые, черта с два на ощупь разберешь. Да и какая разница? Значит, отвратительный струп а-ля карта Японии – это не самое страшное. Там, ниже, все гораздо хуже.

– Да, с лицом повезло, – все так же бодро повторил врач и, не меняя тона, добавил: – А вот о декольте пока придется забыть.

– Пока? В каком смысле – пока? – встрепенулась обнадеженная Мия.

– Ну… – Он замялся. – Современная пластическая хирургия творит настоящие чудеса. Это раньше кожу для пересадки брали с внутренней стороны бедра или, простите, с пятой точки, где, понятное дело, тоже шрамы оставались. Сегодня из малюсенького лоскутка выращивают заплатки нужного размера. Подкожные мышцы у вас более-менее сохранены, так что все поправимо. Ну… долго это все, да. И недешево.

– Недешево – это сколько?

– Я же не специалист. Разве что приблизительно. Ну, примерно… – Он назвал сумму и, видимо заметив, как исказилось ее лицо, торопливо проговорил: – Главное – ничего непоправимого с вами не случилось, все не безнадежно.

Вот именно что безнадежно, думала Мия, когда бодрый дядечка, чье имя на бейджике она так и не смогла прочитать, наконец ушел. Ясно же, что на нормальную пластику она никогда денег не наберет. Даже их с Витьком квартира столько не стоит! И жить где-то надо. Кредит? Не смешите мои тапки! Кто выдаст миллионный кредит нищей студентке без каких бы то ни было перспектив. Витек? Ну да, он, наверное, захочет помочь – по-братски, так сказать. Но одно дело – помочь сестре с расходами на младенца (да и какой уж теперь младенец, вспомнила она о посещении кабинета УЗИ), и совсем другое – то, что требуется сейчас. Витек, конечно, суперский автослесарь, зарабатывает более чем прилично, но пластика – это не те суммы. Ох, не те…

Телевидение?

Точно отвечая на ее мысли, в «бокс» ворвалась стремительная Регина:

– Бедная девочка!

– Куда вы! Да еще в таком виде! – выскочившая следом медсестра (или санитарка, может? Мия их пока не различала) схватила Регину за локоть, попыталась остановить, вытащить из палаты. Регина досадливо дернула плечом, стряхивая помеху:

– Я работаю, непонятно?

– Да нельзя же…

Вздохнув, Регина вернулась за ширму, до Мии донесся яростный шепот: помреж в чем-то медсестру убеждала, та возражала, похоже. Победа, впрочем, осталась за Региной. Кто бы сомневался. У самой Мии никто и не подумал ничего спросить. Она сжала зубы: не надо ей никакой Регины! К черту ее! Но кого это волнует? Подумаешь, лежит замотанная в бинты кукла, ей ли решать, что с ней делать станут. Сломанная кукла…

– Так… – Регина деловито придвинула к Мииной кровати стул, уселась, оглядела девушку, так же деловито, оценивающе. – Оператора я не привезла, придется выкручиваться. Ладно, здешние тоже могут прилично снять, договорюсь. Или… – Она задумчиво поцокала языком. – Вообще-то врачи говорят, ты вполне в состоянии двигаться… Нет, – перебила она сама себя. – Без больничных кадров будет уже совсем не то. Значит, снимем здесь, потом…

– Откуда вы узнали? – перебила она торопливую Регинину скороговорку.

Та на мгновение замялась:

– Ну… да так, неважно. Журналисты свои источники не сдают, – она широко, по-акульи, улыбнулась. – Какая тебе разница? Главное – я здесь.

Интересно, у нее в полиции информатор или в «Скорой»? Или сразу и там, и там – чтобы вовремя «жареное» ухватить? Чтобы раньше всех? Мие вспомнился недавний скандал: умирал известный артист, и «девочку» с какого-то телеканала поймали на том, что она обещала его врачу «гонорар», если тот сообщит о кончине «народного и заслуженного» именно ей – и сразу. «Девочка» делала большие глаза: а что такого, я просто выполняла свою работу. Ее, кажется, все-таки уволили. Или нет? Впрочем, какая действительно разница? Из полиции Регине сообщили о несчастном случае с Мией или со «Скорой»? Главное – сообщили. И она здесь.

– Регина, я не…

– Ничего не бойся, я все устрою. Можно в аэропорт тебя прямо на «Скорой» привезти… и в Москве так же сделаем, и снимем в процессе… Очень даже драматичненько будет…

– Ничего не надо устраивать, – перебила ее Мия. – Я не стану…

– Что ты такое говоришь? Чего ты не станешь?

– Я. Не. Стану. Сниматься, – раздельно, почти по слогам, повторила Мия.

Регина расхохоталась – словно услышала замечательную шутку.

– Конечно, ты станешь! Такое продолжение истории! Разве можно этот шанс упускать?! И, – она подмигнула, – думаю, мы обсудим гонорарную ставочку. В сторону увеличения…

Господи, какая мерзкая у нее улыбка, как же Мия раньше этого не замечала! Не замечала, потому что не приглядывалась. И в голову даже не приходило. Помреж – персона полезная, а глядеть на нее незачем, детей вместе не крестить. А теперь… Бр-р… Словно в протухшее варенье вляпалась, в липкое и вонючее. Или в коровью лепешку. За всю свою недолгую жизнь Мия ни разу не бывала в деревне и коровьей лепешки «живьем» отродясь не видала. Но если верить литературе и кино, более липкой и вонючей субстанции не найдешь. Тьфу, пакость какая!

А ведь дело-то, прошелестел в голове тихий голосок, вовсе не в том, что «субстанция» противная. И что воняет – тоже полбеды. А вот липкая – это да… Наступишь – не отскребешь.

– Уходите.

Мия постаралась произнести это со всей мыслимой твердостью, но где там! Госпожа помреж таких «твердых» на завтрак пачками глотает.

– Мия, девочка моя, – защебетала Регина, – я все понимаю, ты в стрессе, тебе тяжело… – На ухоженном ее личике не наблюдалось ни понимания, ни сочувствия, лишь досадливое нетерпение.

Да она же бульдозер, подумала вдруг Мия. Бульдозер с идеальной прической, костюмом и косметикой. Или, к примеру, носорог. Тот, что из популярной поговорки: у носорога плохое зрение, но при его размерах это проблемы окружающих.

Медленно вдохнув и так же медленно выдохнув, она произнесла, четко проговаривая каждое слово:

– Я не ваша девочка. И, строго говоря, вообще ничья. И не девочка. В стрессе я или нет, не ваше дело. Я не стану сниматься в вашей программе для идиотов. Ясно?

Однако госпожа помреж ее реплику – хотя и довольно длинную – как будто вовсе не услышала. Видимо, у носорога не только зрение плохое, но и слух.

– Значит, так, – деловито объясняла Регина. – Ты пока полежи, отдохни, договорились? – И, не давая Мие ответить, продолжала: – Я поеду на Чапыгина, там у вас парочка более-менее приличных операторов есть… даже помню… как его там… – Она выудила из своей бесформенной кожаной торбы записную книжку. Здоровенную, размером с нормальную книгу, пухлую, в потертой «змеиной» обложке. Принялась листать, захлопнула с досадой, бросила назад, в сумку. – Потом найду. Короче, план действий такой. Приеду ближе к вечеру с оператором, снимем тут все и решим, как тебя лучше перевозить. – Регина окинула Мию оценивающим взором, «не заметив» ее попыток вклиниться в деловитый монолог, подумала несколько секунд. – Нет, совсем без грима не пойдет. Ладно, это я все привезу, нарисуем тебе личико, сделаем в лучшем виде. В общем, отдыхай. Постарайся поспать, а то глазки какие-то тусклые. Пока-пока, девочка. Чмоки-чмоки!

И удалилась, лучезарно улыбаясь и чуть ли не пританцовывая.

Мия поморщилась.

Бульдозер. Как есть бульдозер.

Только, может, зря она Регину к черту послала? Может, это шанс все поправить? Может, раз история так повернулась, Мие за участие и впрямь побольше заплатят? Чтобы хватило на восстановительную пластику… Да нет, вряд ли. Чуть-чуть накинут, а то и вовсе только пообещают. Регина от гонорарного фонда и сама кусочки отщипывает, это к гадалке не ходи, не на зарплату же живет, какая бы та ни была. Так что увеличивать Мие гонорар не в ее интересах.

Но главное – сама Мия не пойдет к ним в таком виде. Нет, точнее, не в «виде», а в состоянии. Не покажется она там – проигравшей. Чтобы полстраны на нее сочувственно глядело? Да ни за что! Даже если в итоге найдется какой-нибудь сердобольный пластический хирург, который сделает все бесплатно. Нет. Не ценой публичного унижения.

Мысли о вариантах спасения метались в голове, как крысы в тесной клетке.

И у самой главной, самой крупной крысы хвост изгибался гигантским вопросительным знаком: как избавиться от Регины?

В самом деле – как? Не драться же с ней. Да и драчун сейчас из Мии, как из киселя молоток. Притащит Регина вечером оператора, велит снимать, и что? Тот снимет как миленький. Отвернуться к стенке и молчать? А получится ли? Иголки, датчики, катетеры и черт знает что еще в теле понатыкано! Или просто глаза закрыть и не отвечать ни на что? Угу. Снимать-то это не помешает. Наложат после комментарий: типа, спит она, вся измученная. А после съемки Регина уболтает лечащего врача (она уболтает, можно не сомневаться), подхватят Мию под руки или на носилки уложат (а то и успокоительное какое-нибудь кольнут, вроде чтобы легче дорогу перенесла) и притащат в Москву, усадят в студии…

Как в полицейском сериале. Вы окружены, сопротивление бесполезно.

Единственная надежда – поговорить с лечащим, он вроде сочувствует Мие, попросить, чтобы Регину не пускали, убедить его, что Мие все это не нужно, не хочет она «в телевизор». Не хочет!

Черт, как тут санитарку вызывают? Должна быть какая-нибудь кнопка…

Давешняя медсестра (или все-таки санитарка?), лицо которой сейчас выражало гораздо большую приветливость, чем несколько минут назад, появилась возле ее кровати сама. С небольшим, но пышным букетом в руках.

– Посетитель к вам. Приличный. Не то что та командирша. Гляньте, какую красоту принес!

Он был совсем не похож на Алена – коренастый, угловатый, лицо невыразительное, почти без мимики.

– Ты откуда узнал? – равнодушно спросила Мия.

– Янка позвонила. Там у вас весь факультет на ушах стоит – такой скандал, воспитали Бабу ягу в своем коллективе. Ну то есть не Бабу ягу, но…

Мия слабо улыбнулась: «Карнавальную ночь» она смотрела, когда была еще маленькая. Они сидели на диване втроем: она, Витек и мама, тесно прижавшись друг к другу, ели мандарины и хохотали над толстым Ильинским. «Воспитаем Бабу ягу в своем коллективе!» Это было непонятно (да и сейчас не очень, если по правде), но ужасно смешно. А теперь и мамы нет, и Мие не до смеха.

– Да уж, Баба яга… Его… арестовали?

– Сперва, ну, после нападения, задержали, потом выпустили под подписку, пока следствие идет. Тоже, кстати, глупо. Сначала он машину жжет, потом с кислотой на живого человека кидается – и «не представляет социальной опасности»?

– Машину? Это… это Петька сжег «матильду»? – Мия почувствовала, как к глазам неудержимо подступают слезы. Бедная «матильда»! Тебя убили, чтобы мне насолить… И я тебя не защитила… Я и себя-то защитить не сумела…

– «Матильду»? – улыбнулся Платон. – Забавное имя для машины. По его словам, да, он. Облил горючкой и спичку бросил. А после припас бутылку с кислотой и принялся за тобой ходить. Но… почему-то его выпустили. Не понимаю. Это уж когда он к тебе сюда ломиться принялся, его опять, уже по-настоящему, задержали. Во избежание.

– Сюда? Ко мне? Зачем? – Мие почему-то очень важно было не показать Платону, что она испугалась. А она – испугалась. Петенька – здесь? Мало ему? Добить решил? Но выдать свой страх перед Платоном казалось совершенно немыслимым. Нельзя. Неуместно. Непозволительно.

– Зачем ему ко мне? – требовательно повторила она.

– Кто ж его знает! Рыдал в приемной, орал что-то невразумительное, с санитарками подрался в итоге. Никто ничего из его воплей не понял. То ли прощения просить явился, то ли убедить тебя в том, что ты ему все равно нужна. Типа, не за красоту он тебя любит. Так что как социально опасному досудебную меру пресечения ему изменили.

Он говорил так странно, что Мия спросила:

– Ты в юристы, что ли, готовишься?

– Ну… – Платон почему-то смутился. – Там видно будет. Нормативную базу штудирую, конечно, оно никогда не повредит. А что, очень заметно? Раздражает?

– Да нет, ничего, непривычно немного. Но даже забавно. Значит, досудебная мера пресечения, говоришь. А судить его… скоро будут? Мне же, наверное, придется показания давать? Или как это называется?

– Придется, – вздохнул Платон. – Но это не страшно. Хуже другое. Если его на принудительное лечение не отправят, то большого срока не дадут. Телесные повреждения средней тяжести. А то и до легких, может, скостят. Адвокат у него та еще фря, и не таких вытаскивала. Но с этим я постараюсь разобраться.

– Средней тяжести?! – возмутилась Мия. – Когда у меня вся жизнь теперь под откос?!

– Ладно тебе, вся жизнь. Я с врачом побеседовал, он меня заверил, что все сложилось удачно. Тебя же очень быстро привезли, там какая-то бдительная бабуся в окошко пялилась, ну и вызвала моментально и «Скорую», и полицию. Если бы не это, последствия были бы куда хуже. А так… Ну восстановительную пластику придется, конечно, делать, но в итоге…

– Тош, ну какая, к лешему, пластика? – перебила Мия. – Откуда у меня деньги?

– Да не такие уж там великие деньги.

– Это для тебя они… невеликие, – она стукнула кулаком по краю кровати. Хотела посильнее, до крови, чтобы болело, чтобы не давало думать! Но получилось еле-еле.

Он взял ее кулачок в ладони, погладил, разжимая, улыбнулся.

Может, все еще и вправду наладится?

Надежда разрасталась внутри хрустальным шаром – звонким, прозрачным, сверкающим, как северное сияние. Если опять все – вдребезги, если нежный хрусталь еще раз разлетится миллионом острых, колючих, режущих осколков… нет, она этого просто не переживет…

И… Мия прикусила губу… Нет, не хрустальный шар – прекрасный, но… мертвый. Надежда росла внутри пушистым игривым котенком. Веселым, задорным – живым! Вот он – как карандашный эскиз, вот тонкие линии рисунка проросли красками, объемом, движением… шевельнулось ухо, смешно сморщился крошечный носик, маленькая лапка замахнулась – давай поиграем? И если вот это – теплое, живое! – на булыжную мостовую?!! Вдребезги, в кровь?!!

Словно не замечая ее смятения, Платон продолжал деловито:

– Я договорился с твоим лечащим, с утра придет… как они называются-то? Ну, в общем, специалист, который посмотрит, что, как и в каком порядке надо делать. В смысле, восстановительной пластики, это, говорят, процесс довольно сложный. Когда здешние разрешат, тебя переведут в другую клинику, как его, косметологическую, что ли. А может, на амбулаторном лечении оставят, я уточню после консультации. Скоро же занятия начинаются…

– Занятия? – переспросила она.

– Ну да. Ты все-таки к постели не прикована, жалко время терять. Нет, я понимаю, тебе в повязках перед всеми светиться не хочется, но… Ты же сильная, что тебе чьи-то взгляды? Ну… ладно… первое время, наверное, можно как-то… дистанционно. Договориться, чтобы лекции тебе записывали и всякое прочее. Я зайду сейчас к тебе на факультет, выясню, что можно сделать. Учишься ты хорошо, думаю, пойдут навстречу. Чтобы год не пропадал.

Он уже все распланировал! На мгновение Мие показалось, что она слышит не Платона – Алена!

А он продолжал:

– Потому что… ну… я понимаю, было бы легче, если бы кто-то постоянно рядом находился, но… у меня тоже учебный год начинается. Не получится тебя все время за руку водить. Я буду, конечно, приезжать, прилетать то есть, и звонить, но…

– За руку меня водить?

– Дурацкое выражение, но ты не обижайся. Тебе сейчас нельзя расстраиваться.

– Вот оно что! – Мия вдруг разозлилась. – Ты пытаешься позаботиться о своем будущем, так сказать, братике? После того ток-шоу?

– Да нет, о тебе. Зачем бы мне? Шоу я только вчера на ютубе посмотрел. А там именно братик? – спросил он без всякого выражения, как спрашивают: «Тебе одну ложку сахара в чай или две?»

Это было почему-то обидно.

– Да никого там нет, не парься, – процедила она сквозь зубы.

Он же только плечом пожал. Но глядел выжидательно. Точно был уверен: сейчас она сама все объяснит.

– Да я не специально, – с досадой проговорила Мия. – То есть не сочиняла про беременность. Сама была уверена. – О манипуляциях с припрятанным в морозилку использованным презервативом она благоразумно промолчала. – Все так совпало: и тошнило, и тест положительный… и вообще… – почему-то ей неловко было произносить слово «задержка». – А потом у меня спазмы начались, я испугалась ужасно. Ну и пошла на УЗИ, а там говорят: вы что, серьезно? Подумаешь, две полоски! Ложноположительный тест – не такая уж прямо редкость. И еще про какую-то ложную беременность толковали. Я не поверила сперва, но когда тебе на экране все показывают, как тут не поверить. А после консультации уже ко мне Петька подвалил. Пургу какую-то нес, как будто обвинял. И… и все…

Слезы навернулись внезапно. И горло перехватило – сильно, больно.

– Тихо-тихо-тихо, – забормотал Платон, гладя Мию по ладошке. – Сейчас твои датчики засигналят, что с тобой что-то случилось, мониторы взбесятся, прискачет медсестра и выгонит меня. Тебе правда нельзя расстраиваться, я это не просто так сказал. Мне лечащий твой толковал, что ожоги гораздо неприятнее обычных ранений. Главное, говорит, положительные эмоции, чтоб организм сам захотел справляться. А какие тут положительные эмоции? – Он обвел взглядом белый закуток. – А хочешь, я тебе планшет с киношками принесу? Какие ты любишь? Хочешь французских комедий?

– Хочу… – робко улыбнулась Мия. – Но… почему?

– Почему – что?

– Почему ты все это делаешь? Ну… готов делать.

Он хмыкнул:

– Потому.

При всей бессодержательности такого ответа Мия поняла, о чем он. Или, тут же одернула она сама себя, ты опять что-то придумываешь?

– Потому, говоришь… И тебе не…

Она хотела сказать «неприятно», но Платон ее перебил:

– Из-за отца, что ли? Подумаешь! Даже плюс своего рода. Он девушек всегда себе выбирал исключительно высшего сорта, так что роман с ним – это практически знак качества. Ну да, грубо звучит, не обижайся. Но это действительно ерунда.

– И много их было… девушек со знаком качества? – Почему-то ей вдруг показалось это очень важным. Хотя чего там: она-то, дурочка, считала себя единственной и неповторимой, а получается…

– Примерно раз в полгода. По моим наблюдениям, конечно. Свечку я ему не держал.

– А… Леля? Она – знала?

– Да ты что! Мама с ума бы сошла, она таких вещей не понимает.

– А… Янка?

– Вряд ли. Даже наверняка – нет. Да забудь. Это все не имеет никакого значения.

Мия пялилась на него, как на лилового жирафа. Или как на инопланетянина. Что он несет? Как такое вообще возможно? Про тех, кто «примерно раз в полгода», ладно, пусть. Но она-то – здесь. И Платон – здесь. Возле нее, которая крутила роман с его собственным отцом. Ай, ладно, обойдемся без эвфемизмов, она спала с его собственным отцом, она всей стране поведала о своей от этого самого отца беременности… Ну пусть не было никакой беременности, но «слава» – то уже на всю страну, ничего не попишешь. И это не считая итогов Петенькиного нападения. То есть, по всем канонам, она, Мия, что называется, «порченая». А этот мальчик… этому мальчику словно бы… наплевать… Он говорит – «ерунда» и «не имеет значения». Как такое может быть? Он тоже… псих? Вроде Петеньки?

– И какая разница – отец или еще кто-то? – продолжал Платон. – Ясно же, что у тебя раньше были отношения. Красивая, умная, самостоятельная – странно, если бы у такой девушки не оказалось прошлого.

– И тебе не…

– Ни в малейшей степени. Девушка – это ж не финишная ленточка, где победитель – тот, кто первый до нее добежал и дотронулся. В жизни все наоборот: победитель – как раз последний. Тот, кто не только дотронулся, но и удержать сумел. И те, предыдущие, кто не сумел, пусть локти кусают.

– Сумел?

– Я постараюсь суметь, – очень серьезно произнес Платон. – Пока что я пытаюсь тебя просто поддержать. Но – да, постараюсь и удержать.

– А не боишься, что твоя мама будет против этих… намерений?

– Леля? При чем тут она? Ну да… у нее сейчас нелегкое время, но я не перестаю быть ее сыном. А одобрит, не одобрит… Может, не одобрит, и что? Не она же на тебе жениться собирается.

– Жениться?!!

– Ну… в итоге – да. А что, у тебя уже есть какие-то другие планы?

Мия зажмурилась, замотала головой, так что в забинтованной шее засаднило. А, пусть! Что он такое сказал?! Это неправда! Не может быть правдой!

Или… все-таки… может?

Должно быть, она прикусила губу – вместо мерзкого привкуса лекарств на языке появился вкус крови. Острый, соленый – ослепительно живой!