Борис Завгородний очнулся. Он сидел на чём-то прохладном и шершавом, а вокруг была кромешная чернота. Потом из неё, слава богу, начала помаленьку проступать площадь Павших борцов. Ночная. Безлюдная.

Вскоре выяснилось, что сидит он на гранитном парапете, что на коленях у него «дипломат», а лампы на столбах еле тлеют, вот-вот зачахнут. Хотел протереть глаза и чудом не сбил на асфальт итальянские очки с драгоценной фирменной наклейкой на смуглом стёклышке. Снял. Фонари слегка прояснились. Тронул свободной рукой джинсовую грудь, джинсовое колено. До джинсовой обуви не дотянулся, но и так уже было ясно, что не разули.

Не разули, не раздели, ничего не взяли. Среди ночи! На площади Павших борцов! В то время как он пребывал в бессознательном состоянии!

Открыл «дипломат». И — новое потрясение. Поверх нетронутых книг и денег лежали его красные (опять-таки фирменные) трусы.

Было о чём задуматься.

Даже если допустить, будто он, Борис Завгородний, вообразив по пьянке бог весть что, разделся посреди ночной площади догола, затем положил трусы в «дипломат» и оделся вновь… при этом аккуратно застегнувши все пуговки… умудрившись не разбить очки…

Стало быть, одевал его кто-то другой. Трезвый. Тогда почему всё цело?

Надо бросать пить, вот что! Прямо сейчас. С этой самой минуты.

— Хорош страдать, страдалец! — говорили ему. — Память, что ли, не отшибало ни разу? Ну зазвала тебя дама в гости. Ну там то-сё, пятое-десятое. Устал, перебрал, вырубился. Что ей с тобой делать? Не дома ж оставлять! Одела. Потом смотрит: трусы! Сунула в «дипломат» — так и спровадила. А до Павших борцов ты уж сам, видать, доковылял…

Версия, следует признать, звучала вполне правдоподобно. Молодой слесарь Центрального рынка Борис Завгородний был приметен не только джинсовым прикидом, модным «дипломатом», фирменными итальянскими очками, но ещё и той цыганистой жгучей красотой, на которую столь падки уличные дамы.

И всё же кое-что оставалось непонятным.

— А чего ж она… — ошарашенно бормотал он. — Чего ж она ничего не взяла-то?

Разнорабочие сослуживцы крякали и тоже задумывались. А действительно!

— Да ты выпей, — говорили ему. — Вдруг вспомнишь…

Но выпить он теперь отказывался наотрез.

Собственно, Борьку и раньше считали на рынке малость тронутым. В наши времена его бы назвали лохом, но в ту пору это офенское словцо ещё не вторглось в родную речь. Нет, зарабатывал он нисколько не меньше других. И даже не о жалованье толк — под торговым залом располагался бетонный лабиринт с камерами хранения. За поднятый в зал мешок частники платили рубль, за снесённый в подвал — тоже.

Сослуживцев озадачивало другое: все нормальные люди копили на кооперативную квартиру, на машину, на мебель, а этот книжки покупал. Впрочем, вскоре выяснилось, что не такой уж он и тронутый. Книжки-то вдруг обернулись валютой! Как-то незаметно подкрались времена, когда шкаф с собраниями сочинений классиков почти сравнялся по цене с чешским мотоциклом «чезетта», а налёты дружинников и милиции на книжную барахолку стали учиняться чуть ли не чаще, чем ревизии в гастрономах.

Убегать приходилось быстро. Бежишь, бывало, а на обочине «Королева Марго» оброненная лежит. И вот ведь подлость: ни нагнуться, ни подобрать — сзади топот, менты догоняют, сейчас повяжут. Или, скажем, напротив: гонишься ты за книжным спекулянтом, на рукаве у тебя красная повязка дружинника, а на обочине всё та же «Королева Марго». И опять: ни нагнуться, ни подобрать — свидетели кругом.

Кончилась облава, и, глядишь, сидят за одним столиком в забегаловке дружинник со спекулянтом: вздыхают, пьют «портвейн 777» и поминают с горечью «Королеву Марго», наверняка доставшуюся ментам.

И всё же главное потрясение постигло работников Центрального рынка, когда они узнали подробности Борькиного развода, случившегося аккурат перед его попыткой завязать с алкоголем. Если стоимость шкафа с собраниями сочинений, повторяю, приближалась к стоимости «чезетты», то прикиньте, чему равнялся стеллаж, занимавший две с половиной стены в спальне! А жена хотела шубу.

— Ну продай хоть две секции! — ныла она. — Как раз и хватит!

— Слышь! — отвечал ей супруг. — Вот будешь умирать в муках — гад буду, продам, куплю морфию… чтобы не страдала… А на шубу не проси!

Далее свидетельства расходятся: то ли благоверная от такой обиды подала на расторжение брака, то ли попыталась что-то продать сама, чего уже не мог простить Борис. В любом случае получалось, что книжки-то, ребята, не хрен собачий. Разводятся вон из-за книжек!

Резкий отказ от какой-либо вредной привычки (и это вам подтвердит любой доктор) дело крайне опасное. Организм, которому вы до сих пор потакали, а теперь вдруг взяли и посадили на трезвый паёк, вполне способен взбунтоваться. И не известно ещё, что опаснее: открытый бунт, именуемый также белой горячкой, или тайный ропот потрохов, подбивающий владельца на странные, а то и безумные поступки.

Первая неделя воздержания, можно сказать, последствий не имела. Настала вторая. Хмурый и задумчивый Борис Завгородний нанёс визит школьному учителю, с которым свёл знакомство на барахолке ещё полгода назад.

— Здравствуй, Боренька, — приветствовал тот его. — С чем пожаловал?

Две с половиной стены убогой однокомнатки состояли из самодельных книжных стеллажей. Знакомый интерьер. Только вот названия на корешках зачастую нерусские.

— Письмо написать… писателю…

Педагог поправил очки и, чуть отстранившись, уставился на гостя.

— Письмо… — мечтательно повторил он, — писателю… написать… Боря, ты гениален! А сам не пробовал?

— Вот. — И Борис протянул ему лист из тетрадки в клеточку, исписанный красиво и разборчиво.

— Так тебе что? Запятые расставить?

— Нет, — прозвучало в ответ. — На английский перевести.

Педагог моргнул, сдвинул брови и, не веря глазам, прочёл вслух первую фразу письма:

— Уважаемый мистер Рэй Брэдбери…

Поперхнулся, сорвал очки.

— Ты что, с ума сошёл?

— А чего?

— В Америку, что ли?

— Ну…

— Тебя ж тут же на карандаш возьмут! И меня за компанию… Ты б ещё в Южную Африку письмо написал! Короче, так: иди отсюда… с этой своей…

Борис молча достал из джинсового кармана зелёную купюру. Нет-нет, не подумайте, не доллар. Доллар тогда стоил семьдесят с чем-то копеек (сам в газете читал). Из кармана была извлечена честная советская трёшка. При виде её педагог аж затрясся — то ли от злости, то ли от возмущения. И его можно было понять. Продать Родину за три рубля? Да это издевательство какое-то!

— Пошёл вон!

Выгнав озадаченного гостя, отдышался, снова надел очки и в сомнении взглянул на телефон. Следует заметить, что наличие данного средства связи в квартирёшке простого школьного учителя само по себе вызывало удивление. Не иначе, по блату провёл.

Решился. Снял трубку, набрал номер.

— Алло… — несколько заискивающе произнёс он. — Борис Иванович? Здравствуйте… Да, я. И вот по какому поводу… Приходил ко мне сейчас некий Борис Завгородний… ваш тёзка. Книгами на барахолке спекулирует… Просил перевести на английский письмо Рэю Брэдбери… Содержание?.. М-м… Да я только первую фразу прочёл… Да! Разумеется, отказал… Зря?.. То есть, вы полагаете, я должен был… Понимаю, понимаю… То есть, если он обратится ещё раз… А как быть с почтовым адресом? У него ж там чистый Чехов Антон Палыч: USA, Рэю Брэдбери…

Закончив разговор, некоторое время стоял у аппарата и озабоченно потирал подбородок. Взгляд педагога был недвижен.

Боже мой, боже мой! Где они, те наивные блаженные дни, когда всё действительное принималось за желаемое, а всё несанкционированное считалось противозаконным!

Никто ведь не запрещал послать письмо Рэю Дугласу Брэдбери. Но никто ведь и не разрешал!

— Не дойдёт, — уверенно говорили одни. — На границе задержат.

— Хорошо, если на границе, — добавляли угрюмо другие. — А то отнесут прямиком в КГБ…

И кто б это говорил! Ладно бы продавцы и рубщики мяса с Центрального рынка, а то ведь такие же акулы подпольной книжной торговли — народ вроде тёртый, знающий. Бывает, однако, и на старуху проруха. Ответ из Америки поступил в невероятно краткие сроки и немедленно был переведён на русский (в двух экземплярах) всё тем же школьным учителем.

Из письма следовало, что мистер Брэдбери приятно удивлён наличием в далёкой Советской России своих поклонников и спрашивает, не может ли он быть им чем-либо полезен.

— Ты… это… — взволнованно заговорил Борис Завгородний. — Попроси его книжку прислать. С автографом…

Услышав такое, педагог оробел пуще прежнего.

— Но это же… бандероль…

— И сё?

Забыл упомянуть: жгуче-цыганистый красавец Борис Завгородний слегка пришепётывал, а взволновавшись, и вовсе начинал торопливо и сбивчиво шепелявить, что, впрочем, нисколько не лишало его шарма — напротив, добавляло живости.

Что же касается бандероли, то тут дело сложное. Письмо — ладно, бог с ним с письмом! Что можно переслать в письме из-за границы? В крайнем случае, какую-нибудь вражескую антинаучную идею. А вот бандероль… Бандероль штука объёмистая. Мало ли что кому вздумается в неё вложить!

Хотя там же их наверняка рентгеном просвечивают…

Представьте, дошла и бандероль. Целенькая, нетронутая! Такое впечатление, будто не то что вскрыть — дырочку в упаковке проковырять не решились. Даже из любопытства! Это наши-то почтовые работники!

Чёрт его знает почему, но все провинциальные интеллигенты времён застоя были свято убеждены, что каждый их шаг отслеживается. Впрочем, времена тут, скорее всего, вообще ни при чём. В какую бы эпоху ни жил русский интеллигент, ему постоянно мерещится пристальное внимание государства, что, кстати, сильно возвышает его в собственных глазах. Ибо мания величия, как известно, есть оборотная сторона комплекса неполноценности.

Интеллигентом Борис Завгородний, слава богу, не являлся ни в коем случае. Поэтому все химеры и условности, порождённые сном разума лиц с высшим образованием, были для него просто незримы. «Почему нельзя?» — туповато переспрашивал он, и те, кого он переспрашивал, тоже мгновенно тупели.

Переписка тем часом набирала обороты.

Вслед за мистером Брэдбери отозвались мистер Азимов и мистер Олдис. Возможно, письма Бориса были для них чем-то вроде радиосигналов с Марса (Послушайте, господа, да там и вправду есть жизнь!).

Принято думать, будто о Сталинграде знает большинство американцев. О Волгограде же из них не слыхал никто, а если и слыхал, то вряд ли был способен предположить, что Сталинград и Волгоград — по сути один и тот же населённый пункт. Всё изменилось после писем Бориса. Теперь при упоминании Волгограда Брайан Олдис, по слухам, восклицал: «О! Конечно, знаю! Это город, где живёт Борис Завгородний!»

Вероятно, читатель заметил уже, что далеко не все представители современной англо-американской литературы удостоились пролетарского внимания. Не были отправлены письма таким корифеям, как Апдайк или, скажем, покойный Эрнест Хемингуэй. Дело в том, что слесарь Центрального рынка обожал исключительно фантастику, причём во всех её видах. Прочая книжная продукция интересовала Бориса Завгороднего гораздо меньше.

И опять-таки вряд ли у кого повернулся бы язык назвать его тронутым. Фантастика в ту пору считалась продуктом редким, а стало быть, особо ценным. Скуден был государственный паёк — за год в стране выходило не более двадцати (некоторые утверждают, сорокá) фантастических книжек. И это при восьмидесятитысячном ассортименте! С прискорбием приходится заподозрить НФ в отклонении от единственно верного курса, когда вместо того, чтобы описывать светлое коммунистическое будущее, она принималась очернять героическое наше настоящее, изображая его чуть ли не таким, как на самом деле. Без вины-то, согласитесь, крантик не перекроют.

— Дедушка, — спросит внучок. — А как же частные издательства?

— А частных издательств, внучок, — со вздохом ответит дедушка, — тогда не было. Одни казённые.

— А самому?..

— А если самому напечатать книжку, придут злые дяденьки и посадят в каталажку. За нарушение типографского режима.

— А за свой счёт, дедушка?

— А найдут у кого такой огромный счёт — тут вплоть до высшей меры.

— Это как?

— Пиф-паф!

— Дедушка! За что?!

— За экономическое преступление, внучок.

Разумеется, Борис Завгородний не был единственным коллекционером и собирателем фантастики. На барахолке их ошивалось в избытке.

Уже тогда таких, как он, именовали фэнами (не путать с фанами футбола). Фаны — существа грубые, горластые, драчливые. Фэны, конечно, тоже, но не в такой степени. Встречались среди них инженеры, кандидаты наук, архитекторы — словом, интеллигентнейшие люди, однако стоило только произнести слово «фэн», как в памяти возникал Борис Завгородний и только он.

Потому что интеллигентам законы были писаны, а Завгороднему — нет.

На дворе, следует заметить, стояла эпоха очередей. Во весь рост. Причём очереди были двоякого рода и различались прежде всего предлогом: очередь за чем-то (за мясом, за помидорами) и очередь на что-то (на ковры, на жилплощадь). Ну и на книги в том числе. Помнится, поступила по разнарядке в некое учреждение энциклопедия домашнего хозяйства. В единственном экземпляре. Так сотрудники разыграли её в лотерею и месяц потом не разговаривали со счастливицей, которая, как утверждали, и не счастливица вовсе, а мошенница, поскольку сама эту лотерею и проводила.

Но вот кому на книжной Руси жилось особенно хорошо, так это обкому комсомола. Печатная продукция — она ведь не сразу попадала на прилавки. Для начала её любезно, по дружбе представляли вниманию всевозможных секретарей ВЛКСМ. Вдруг какую контру углядят! Бывало, и углядывали. Ну в таких случаях — что? Хвать — и к себе её на книжную полку. Без какой бы то ни было переплаты. Естественно, что домашние библиотеки у них были богатейшие.

Так вот, один такой общественный деятель сидел себе в своём кабинете, когда дверь открылась и в помещение ступил юный красавец цыганского типа — весь в джинсе, с «дипломатом» и в импортных очках-светофильтрах.

— Здорово, гегемон! — возликовал при виде гостя лидер прогрессивной молодёжи. — Присаживайся… Что скажешь?

Услышав слово «гегемон», Борис Завгородний насупился, сел, поставил «дипломат» на пол, снял очки, взглянул в глаза.

— В Свердловске кээлэф, — глухо сообщил он.

— Кто в Свердловске? — ужаснулся владелец кабинета.

— Кээлэф, — твёрдо повторил посетитель. — И в Ростове кээлэф.

— А по-русски это как будет?

— Клуб любителей фантастики.

— Ах КЛФ!.. — дошло наконец до молодого перспективного руководителя. Даже выдохнул с облегчением. — Та-ак… И?

— А у нас нет.

— Ага… То есть ты ко мне вроде как с инициативой? И что нужно?

— Помещение. Документ. Печать.

— Думаешь, это всё так просто?

— А сё? А сё? — взволновался Борис, и речь его стала стремительна и шепелява. — Во Владике вон штурмовые отряды организовали…

Услышав про штурмовые отряды, столоначальник спал с лица.

— К-как штурмовые? — спросил он, холодея. — Для чего?

— Для защиты братьев Стругацких!

— От кого?!

— Н-ну… так… вообще…

Пару секунд хозяин кабинета пребывал в неподвижности. Потом ослабил узел галстука, покрутил головой, прочистил горло.

— Знаешь, Боря… — сипло произнёс он. — Я сегодня всё выясню… и насчёт помещения, и насчёт печати… а завтра ты ко мне зайдёшь… Лады?

Выпроводив гостя, снял телефонную трубку и, оглянувшись на дверь, набрал номер.

— Борис Иванович? Да, я… Тут вот какое дело… Был у меня сейчас некий Борис Завгородний… Тёзка ваш…

Поразительно, однако, явившись назавтра в обком комсомола, слесарь Центрального рынка услышал, что будет ему всё-всё-всё: и печать, и документы, и зальчик в обществе книголюбов по четвергам. Вот стол, вот бумага, вот ручка — садись пиши заявление. Собственно, происходящее показалось поразительным лишь друзьям Бориса и прочим членам зарождающегося КЛФ. Сам же Борис был настолько целеустремлён и наивен, что воспринял чудо как должное.

Иногда возникало впечатление, будто неподкупная советская действительность почтительно расступается перед неистовым слесарем. Не зря же учил Владимир Ильич Ленин, что идея, овладевшая массами, становится материальной силой. А Борис Завгородний, несомненно являясь составной частью трудящихся масс и будучи одержим идеей, представлял собой более чем серьёзную угрозу мирной жизни. Речь, разумеется, идёт о мирной жизни руководящих товарищей.

Дома у него тем временем потихоньку происходило великое переселение книжек на вспомогательный стеллаж в кухне, а почётное место в центре частной библиотеки постепенно колонизировали англо-американские покетбуки с автографами классиков мировой фантастики. Страшно было даже предположить их стоимость на тогдашние наши деньги.

Понятно, что переписывался Борис Завгородний не только с заграницей. Объём его корреспонденции поражал воображение. А уж если представить почтовые расходы… Прикинешь этак, тряхнёшь головой и подумаешь невольно: «Нет, всё-таки тронутый…»

Страшно подумать, что делают с человеком каких-нибудь полтора месяца добровольного воздержания! Пробуждаются в трезвеннике силы немереные, горы готов своротить недоумок. И сворачивает ведь зачастую!

Разумеется, полтора месяца спустя Борис Завгородний вернулся к потреблению спиртных напитков, однако точка невозврата была уже пройдена и жить по-старому он просто не мог. Так и остался подвижником.

В отличие от американцев видные советские фантасты откликались на письма далеко не всегда. Оно и понятно, в каком-нибудь Огайо русский слесарь представлялся особью настолько экзотической, что не ответить было бы просто глупо. А у нас? Ну слесарь, ну… Подумаешь, диковина!

Но кто сильнее всех обидел энтузиаста, так это, по слухам, великий Александр Казанцев, якобы, передавший полученное им послание куда следует и лаконично известивший об этом провокатора-адресанта. Неизвестно, чего там такого наворотил Завгородний в письме (не иначе опять загнул про штурмовые отряды защитников братьев Стругацких), но маститого старца он, судя по всему, встревожил, а то и вовсе напугал.

Подобно опятам произросли по всей стране клубы любителей фантастики. Никем, обратите внимание, не насаждаемые. Сами собой произрастали. Да и чёрт бы с ними, однако представители их ходили по инстанциям, клянча, а то и требуя помещение, документ и печать.

Будь автор этих строк конспирологом, непременно бы приплёл теорию заговора. Но автор стихийный марксист и, стало быть, полагает, что бытие (им. п.) и впрямь определяет сознание (вин. п.), точно так же как базис надстройку. Думается, причиной клубной эпидемии явился дефицит фантастики на прилавках. В одиночку любимого чтива не раздобыть, значит, надо объединяться.

Ну вот кому, скажите, и чем мешал крепко пьющий юноша с Центрального рынка, безобидный книжный куркуль?

Нет, надо было ему наотмашь завязать со спиртным!

Спустя пару недель после этого героического поступка Борис Завгородний был уже известен не только деятелям культуры, но и властным структурам родного города. Абстинентный синдром толкал на подвиги. Завидев на пороге безумца в джинсовом прикиде, чиновники вздрагивали и тоскливо озирались, словно бы ища, куда спрятаться.

Стремительная шепелявость отверзателя дверей кабинетных и полная невозможность понять, чего он хочет, повергали их в панику.

Вот тогда-то и выявилась вся уязвимость Советской власти. Страна была несокрушима лишь извне, но изнутри, как видим, совершенно беззащитна, стоило объявиться кому-либо наподобие Бориса Завгороднего.

Наподобие… Подобия, кстати, были, но в том-то и штука, что подобия.

А ещё он чудовищно много ел. Много и жадно.

Сотрудница городской комсомольской газеты рассказывала с трепетом:

— Заходит он в наш отдел, а в руке у него, представь, бумажная папка с надписью «Неотвеченные письма». Я как увидела — обомлела…

— Дедушка, — обязательно перебьёт внучок. — А почему она обомлела?

— Видишь ли, внучок, — закряхтит дедушка. — Слово «неотвеченные» считалось тогда вопиющей безграмотностью. Наравне со словом «самоубился». А у дамочки два высших образования. Вот и обомлела…

Суть, однако, не в том. На краешке принадлежавшего сотруднице рабочего стола лежал лимон (цитрус, по тем временам тоже весьма дефицитный). Так вот, пока Борис Завгородний сбивчиво и шепеляво убеждал столоначальницу, что газете просто необходима ежемесячная страница фантастики, он этот лимон употребил. Съел. Чисто машинально. Не прерывая речи. Целиком, с кожурой и, думаю, нимало при этом не покривившись. Зато можно себе представить, что в те мгновения творилось с лицом сотрудницы.

Говорят, если стратегический бомбардировщик, будучи подбит, врежется в землю, то взорвётся в нём всё за исключением ядерной бомбы, поскольку состоит она в основном из предохранителей (прошу понять меня правильно). Вот и Страна Советов тоже состояла из ограничений и предосторожностей. Это была чертовски сложная, отработанная десятилетиями система, но, как я уже упоминал, совершенно беспомощная против Бориса Завгороднего.

Вот, скажем, запало ему в голову издать брошюру библиографии современной советской фантастики. Дело благое и ни в коем случае не антикоммунистическое. И тем не менее для того, чтобы его совершить, вам, частному лицу, пришлось бы добиться чёртову уйму разрешений на всех уровнях, согласовать их перекрёстным и квадратно-гнездовым способом, заручиться благоволением партийного руководства области, выбраться из-под оползня доносов, художественно выполненных членами Союза писателей… ну и так далее.

Борис Завгородний действовал проще. Он шёл прямиком в типографию совал трёшку наборщику, трёшку печатнику, трёшку переплётчику — и вскоре библиографическая брошюрка (с обложкой в три цвета!) рассылалась во все города.

— Дедушка! Но ведь придут злые дяденьки!

— Так они и пришли, внучок…

Стряслось это в 1984-м году, когда до руководства дошло наконец, что на территории Советского Союза сама собой возникла независимая информационная сеть, трудноуловимая и довольно-таки эффективная. Клубы любителей фантастики объединились в так называемое «Великое кольцо» и бесперебойно обменивались новостями — с помощью писем и телефонных звонков. Пусть они даже и находились под крылышком комсомола — сведениями, согласитесь, можно обмениваться и под крылышком!

И если бы это творилось лишь внутри страны! В Волгограде, представьте, обнаружился канал, по которому информация не только беспрепятственно утекала за рубеж, но и точно так же беспрепятственно втекала из-за рубежа.

Переполох был настолько велик, что породил документ, именуемый Запиской отдела пропаганды ЦК КПСС «О серьёзных недостатках в деятельности клубов любителей фантастики». Текст давно рассекречен, и, перечитывая его сегодня, нельзя не заподозрить, что кое-кто в верхах страстно желал разделаться не столько с движением, сколько с Борисом Завгородним лично. Вот, пожалуйста: «У руководства некоторых клубов стоят люди, не имеющие ни соответствующих знаний, ни правильной политико-идеологической ориентации».

Ясно ведь, в чей огород камушек!

Говорят, кое-какие КЛФ убереглись, но это исключительно потому, что председателями их были кто угодно, только не Завгородний.

В этом смысле Нижнему Поволжью не повезло (или повезло, не знаю).

Дело показалось настолько серьёзным, что в городе-герое созвали бюро обкома. А Первым секретарём был к нам назначен тогда Владимир Ильич Калашников, грандиозный мужчина, с бровями, как два бурелома, страстно желавший окультурить скудную волгоградскую почву и добиться пристойных урожаев. А тут, нате вам, созывают бюро по поводу хрен знает чего!

Первое лицо области сидело на собрании, недоумённо насупив брови и пытаясь вникнуть в происходящий сюр. А с высокой трибуны взахлёб перечислялись лица, коих следовало бы выдворить из города за преступную связь с фантастической литературой.

— …и прикидывающийся выходцем из рабочего класса Борис Завгородний! — доносилось с высокой трибуны.

Наконец, не выдержав, Владимир Ильич раздражённо осведомился вполголоса:

— А вот Азимов… это кто?

— Диссидент… — услужливо шепнули ему.

Бог его знает, откуда это всё стало известно в городе, да ещё и в таких подробностях. Вообще-то материалы бюро обкома разглашению не подлежат. И вот тем не менее…

На самом деле результаты были печальны: многие милейшие люди из Общества книголюбов, обкома ВЛКСМ и Комитета по печати были вышиблены — кто из партии, кто с работы. И лишь один человек остался невредим посреди могучего урагана — бывший слесарь Центрального рынка, а ныне рабочий алюминиевого завода Борис Завгородний.

Каким образом он успел к тому времени попасть на алюминьку?

Это отдельный апокриф.

Операция по вербовке была запланирована КГБ давно — возможно, сразу же после отправки первого письма Рэю Брэдбери. Кандидат на роль агента, честно говоря, напрашивался сам. Прикиньте: председатель клуба, обширные связи в стране и за рубежом, глубоко пущенные корни в теневой книжной торговле, вдобавок пролетарское происхождение…

Но, если вдуматься, дурь полосатая!

Во-первых, какой смысл вербовать, если оригиналы писем вместе с переводами на английский так и так лягут на стол сотрудника госбезопасности?

Во-вторых, это кем надо быть, чтобы углядеть в Завгороднем Штирлица?

Создаётся впечатление, что таинственному Борису Ивановичу просто захотелось подрасти по службе.

Предложение вербуемый принял с восторгом. Как выяснилось, он с детства мечтал стать секретным агентом. Тем более что его хмурый темнолицый тёзка намекнул на возможность загранкомандировок.

Между прочим, весьма больной вопрос. Зарубежные фэны ежегодно организовывали в каком-либо культурном центре Европы сонмище, именуемое Евроконом, и каждый раз приглашали легендарного Бориса Завгороднего, о котором столько слышали, столько читали — и жаждали узреть воочию.

Приглашение поступало в самые верха, откуда спускалось в Волгоградский обком комсомола, а вот до самогό приглашённого, увы, не доходило. Обком вежливо извещал Европу, что, к сожалению, Борис Завгородний в данный момент занят, и поэтому не могли бы вы принять в качестве замены, скажем, второго секретаря нашей организации?

Словом, на предложение стать осведомителем КГБ вербуемый ответил согласием. Поставил всего одно условие: псевдоним он себе выберет сам.

— И какой же? — полюбопытствовал заинтригованный Борис Иванович.

— Вага.

— Почему Вага?

— А это любимый мой герой Стругацких. Вага Колесо.

В доказательство Борис Завгородний расстегнул джинсу, задрал батник — и, действительно, под левым соском обнаружилась татуировка: «Вага».

Капитану КГБ (а именно такое звание носил Борис Иванович) невольно пришлось принять задумчивый и даже сочувственный вид. Лицо его, кстати, имело несколько полинезийские очертания и, как уже упоминалось, было сильно смуглым. Такое впечатление, что первоначально капитана собирались внедрить куда-нибудь в Гонолулу, да вот как-то не сложилось. Зато он, сами видите, пригодился в качестве куратора по культуре в Нижнем Поволжье.

— Тогда один совет, — промолвил Борис Иванович. — Слесарь — это, конечно, великолепно. Это звучит гордо. А вот рынок… Как-то он, знаете, не слишком соответствует легенде. Что если вам перебраться на более серьёзное предприятие? На алюминиевый, скажем…

То ли предвидел он разгром клуба, то ли просто подстраховался, но тёзку от грядущих преследований уберёг. Ну, сами подумайте, что можно сделать с тружеником алюминиевого завода? Куда бы вы его ни загнали, он от этого только выиграет.

Вдобавок алюминиевая пыль, оседающая на ресницах и практически несмываемая, довела цыганистую красоту Бориса до уровня убийственной. Дамы — млели и падали.

— Я ей про Азимова, а она уже трусы сняла! — жаловался он.

Чувствуя прилив сил, Завгородний вернулся домой и немедленно сел строчить донос на великого Александра Казанцева. А сё? Долг — он платежом красен.

И лишь после ознакомления с этим выдающимся документом в Комитете поняли наконец, с кем они связались. Необходимо было как-то исправлять ситуацию. По идее, хмурому темнолицему Борису Ивановичу надлежало срочно пригласить тёзку в свой кабинет ещё раз. Он, собственно, так бы и поступил, однако внезапно выявились новые обстоятельства.

Наискосок от Жёлтого Дома, в одном крыле которого располагалась ментовка, а в другом контрразведка, проживал и ныне, слава богу, проживает классик волгоградской и российской поэзии Василий Макееев. Случилось так, что был ему однажды поднесён на день рождения морской бинокль. С той-то самой поры и полюбил Василий Степанович высматривать вооружённым глазом из окна первого своего этажа, кто именно из коллег-литераторов время от времени пробирается украдкой в казённое здание. А неделю назад возьми да и проговорись об этом в баре Союза писателей. И, хотя имена стукачей были и так всем известны, Борис Иванович встревожился и назначил агенту Ваге встречу в городском парке.

Расположились на скамейке в одной из наиболее глухих аллей.

— Международная обстановка, — глухо и как бы через силу информировал капитан контрразведки, — резко обострилась. В связи с этим мы переводим вас…

И тут… Нет, ну надо же было стрястись такому совпадению! Именно в этот момент по глухой аллее как нарочно продефилировал тот самый педагог, что переводил Борины письма с отечественного на зарубежный. Завидев парочку на скамейке, сначала остолбенел, затем перекривил физию в неискренней улыбке и устремился к сидящим.

— Здравствуй, Боренька! — испуганно косясь на комитетчика, приветствовал он Завгороднего. — Как поживаешь?

Агент Вага Колесо почувствовал себя на грани провала.

— Зашибись, — глухо ответил он.

— Ну и славно! — обрадовался педагог. — Так я пошёл тогда?

Капитан контрразведки по-прежнему хранил недовольное молчание.

— Давай, — разрешил Вага.

И педагог поспешил удалиться.

— Кто это? — осведомился капитан.

— Да так… — уклончиво отозвался агент.

Капитан посопел и продолжил:

— Так вот, в связи с обострением международной обстановки переводим вас в режим глубокой конспирации. Живите, ни у кого не вызывая подозрения, и ждите нашего сигнала.

Сигнала, естественно, так и не последовало.

Читатель вправе спросить, откуда это стало известно автору. Он что, был вхож в Комитет государственной безопасности? Или подслушивал из-за кустов глухой аллеи парка? Как вообще могла случиться такая утечка информации?

Да очень просто: сам Завгородний всё и разболтал. Кстати, ход, на мой взгляд, в конспиративном плане вполне гениальный. Шепелявая исповедь Бориса неизменно вызывала дружный смех, и вскоре по городу загулял анекдот: дескать, председатель КЛФ «Ветер времени» не кто иной, как внедрённый в клуб капитан КГБ.

А вскоре (примерно год спустя) выяснилось вдруг, что главная-то чума Страны Советов — вовсе не фантастика, а представьте себе, алкоголь. И началась борьба с пьянством и самогоноварением. Но что самое забавное: даже в грозный год ликвидации КЛФ переписка Бориса с Западом не прервалась ни разу. Да и во время перестройки тоже.

Перестройка… Знаете ли вы, что такое перестройка? Это когда исчезает даже то, чего не было. Но герой наш, однако, не унывал. Вот, к примеру, окончательно пропали моющие средства. Населению стали выдавать талоны на мыло. И какая вам радость с этого талона? Нет, отоварить его можно, но это ж надо выстоять очередь!

И что же делает этот негодяй? Он вкладывает талон в конверт и посылает в Австралию! А там это раритет! Представьте на секундочку: настоящий советский талон на мыло! Прямиком из-за железного занавеса! И на радостях сумчатые шлют Борису целый контейнер моющих средств.

Были и другие радостные события.

Воскресло «Великое Кольцо». Преступный клуб «Ветер времени» реабилитировали, председателя его Бориса Загороднего восстановили в правах и переименовали в президента. Но, что самое потрясающее, ему было позволено съездить на Еврокон в Сан-Марино. То есть за рубеж!

Многие считают Бориса Завгороднего грандиозным вралём, современным Мюнхгаузеном, но это, поверьте, не так. Фэн № 1 (а он уже тогда носил этот почётный титул) никогда ничего не выдумывал. Просто у него была очень плохая память, отдельные эпизоды забывались, и невольно приходилось их достраивать словесно. Именно этим, а не чем-либо иным объясняется тот факт, что одну и ту же историю он каждый раз рассказывал по-новому.

Вопиющая несправедливость: видных деятелей культуры и искусства за границу, пусть изредка, но выпускали. А вот фантастов — ну никогда, никуда, ни под каким предлогом! Видимо считалось, что если уж солисты балета, музыканты, актёры театра и прочие нарушители сексуальных традиций, уехав за рубеж, зачастую оттуда не возвращались, то чего ожидать от фантастов?

Клевета! Наглая клевета! Ни один советский фантаст не остался за кордоном, уже в силу того что ни разу туда не выезжал. Ну приведите хоть один пример! Разве что Юз Алешковский, да и тот, насколько мне известно, сначала свалил за бугор, а там уж начал сочинять фантастику. Не иначе от ностальгии.

Как тут не вспомнить провокационный вопрос интервьюера и громоподобный ответ на него Аркадия Стругацкого: «Если мы с братом и покинем Советскую Родину, то только на танке!»

Единственным фантастом, в возвратной способности которого контрразведка не сомневалась, был Еремей Иудович Парнов. Ему было можно.

А знаете, что ценилось на Западе даже выше, чем настоящие талоны на мыло из-за железного занавеса? Самопальная литература. Делалась она так. Берётся отвергнутое цензурой произведение и распечатывается на пишущей машинке в четырёх экземплярах под копирку (с той и с другой стороны листа). Брошюруется. Переплетается. Выносится под полой на книжную барахолку. Разница в цене между первым и четвёртым оттиском весьма значительна.

И вот, узнав, что лазейка на Запад для него приоткрылась, Борис Завгородний первым делом спрессовал два тюка самопальной литературы (она же самиздат) — по пятьдесят кило каждый. Итого: центнер.

Вполне понятно, что в аэропорту при досмотре его осадили.

— Не пропущу! — заголосила девушка на таможне. — Не имею права! Это антисоветская литература! Она запрещена к ввозу!

— И сё? — запальчиво возразил ей Завгородний. — Ну антисоветчина — и сё? Я ж её не ввожу — я вывожу!

И поднялся у них великий хай. Вылет был задержан на полчаса (по другим сведениям, на час).

Рассказывают, прибегает командир корабля — в погонах и с пеной у рта.

— Пропускай на хрен! — кричит. — Мне ещё до Рима лететь!

Девушка — в слёзы. Так хотела проявить бдительность — и нá тебе!

Погрузили в лайнер центнер антисоветчины. Пассажиры в креслах давно переглядываются в тревожном недоумении: почему не взлетаем? Да уж не угоняют ли нас? А тут ещё в салон вваливается Борис Завгородний, ощеренный, с перекошенными на переносице очками — ни дать ни взять террорист. Вваливается — и первый, кого он видит… Как полагаете, кого он видит?

Ну натурально Еремея Иудовича Парнова.

— Как? — вырывается у Бори. — И вы тоже летите?

Представить в этот миг выражение лица Еремея Иудовича я не берусь.

С грехом пополам взлетели.

Ах да, забыл уточнить: самолёт советский, экипаж тоже, но рейс международный. Обслуживают с улыбками. Да хоть бы и без улыбок! Представьте, по просьбе клиента подносят коньяк и шампанское. Бесплатно, а?!

Завгородний, естественно, попросил.

Грациозная стюардесса отмеряет ему коньяк в пузатенький фужер, причём по-европейски — на два пальца, не больше. Но тут на горлышко бутылки падает железный Борин перст. Бортпроводница дёргается, на лице — улыбка, в глазах — отчаянье, однако податься некуда (иностранцы смотрят), приходится налить всклень. Или, как говорят, в окрестностях Волгограда, всклянь.

— Исё! — хрипло говорит Завгородний, протягивая опустевший фужер.

А следует учесть, что остаток отпущенного на рейс спиртного достаётся потом экипажу. На сей раз им не досталось ничего — пока летели от Москвы до Рима, этот мерзавец на нервной почве выглохтил весь коньяк и всё шампанское на борту, так что удивления достойно, как это его не вышвырнули без парашюта над Адриатикой.

Приземлились уже в сумерках. Вот когда Еремей Иудович Парнов полностью оправдал своё отчество! Сел с переводчиком в машину и уехал, оставив нетрезвого Бориса Завгороднего с центнером самопальной литературы посреди ночного города Рима.

— Боря, — в священном ужасе спрашивали его по возвращении на родную землю. — А как же ты из Рима до Сан-Марино-то добирался? Мы ведь по карте смотрели: вот итальянский сапог, вот Рим. А Сан-Марино — аж на самом верху голенища! Как же ты ухитрился?

— А! — отмахивался он. — Язык до Киева доведёт…

— Какой язык, Боря? Какой язык? У тебя и русский-то со словарём!..

Довёл, однако.

Борис Завгородний очнулся. Он лежал на кровати одетый, но разутый. Обувь стояла рядом, внизу. Потом внезапно вспомнил: я в Италии!

Первым делом схватился за внутренний карман. Нету! Ни документов, ни денег. Несколько секунд лежал оцепенев. Потом собрался с мыслями и осторожно сунул руку под подушку. Есть! И деньги, и документы.

Перевёл дух, сел, обулся. Оба тючка с самиздатом стояли под койкой.

Откуда-то взялся улыбчивый военнослужащий, экипированный не по-советски.

— О, Борис! — картаво приветствовал он Завгороднего.

Тот огляделся. Похоже, казарма. С кем-то они здесь, видать, вчера пили. Не иначе, с этим… Только больно какой-то он трезвый…

— Дас ист фантастиш? — вспомнил и произнёс Завгородний.

— О, йес, йес, — разулыбался тот.

Неясно, на каком языке, но разговорились. И всё было замечательно, пока не предложил Боря обменяться адресами на предмет переписки. При виде визитной карточки (напечатаны перед самым отъездом) улыбка нового знакомца погрустнела, и он виновато развёл руками.

— Ноу, — сказал он. — Ноу. Сорри, пал, но переписываться с Советами нам нельзя. Вообще-то это спецбаза НАТО…

Тем не менее расстались друзьями.

А вот слух о том, будто натовцы ещё и отвезли своего собутыльника в Сан-Марино чуть ли не на бронетранспортёре, чистой воды легенда. На джипе его отвезли. Или вообще не отвозили…

А Еремею Иудовичу Парнову он отомстил. Страшно, но не нарочно. Вообще Борис Завгородний никогда ничего нарочно не делал. Всё всегда происходило само собой. Вот и в Сан-Марино. Обычно в центре внимания прессы был — кто? Парнов. Единственный представитель СССР. А тут вдруг Завгородний! Тоже оттуда, но куда колоритней! А Парнов — что Парнов? Надоел уже…

Вышла то ли итальянская, то ли местная газета, а там материал с двумя фотографиями: на одной — Борин портрет, на другой — центнер самопальной литературы.

Трудно сказать, кто кого поразил больше: Сан-Марино Завгороднего или Завгородний Сан-Марино.

Идёт он, к примеру, по улице, а там итальянцы тротуар с порошком моют. Как хотите, но такого душераздирающего зрелища выходец из страны развитого социализма вынести не мог. Остановился, начал отчитывать:

— Что ж вы делаете, капиталисты проклятые? У нас там мыло по талонам, а вы стиральный порошок на мостовую переводите?

Те даже оробели малость:

— Но! Но, сеньоре! Но капиталисто! Пролетариато!

Ну ладно, раз пролетариато, мойте дальше.

Надарили ему на Евроконе разной бытовой электроники, включая видак и видеокамеру. В Волгограде-то это было тогда примерно в таком же дефиците, как на Западе центнер нашей самопальной литературы. Хотя нет, центнер, пожалуй, покруче будет, раз фото в газете поместили.

Привыкши убегать от милиции с максимальной скоростью, Борис Завгородний был удивлён и озадачен отсутствием такой необходимости в Республике Сан-Марино. Вручили ему какую-то награду от европейской ассоциации писателей-фантастов. Выпил он на радостях итальянского вина, закуролесил, вышел в город и потерялся. Растворился в сумерках. Пришлось пустить по следу силы правопорядка. Что ж вы думаете? Нашли и с почестями доставили в отель.

Представьте себе картину: по ночной улице летит полицейская машина с открытым лючком, откуда по пояс высовывается Борис Завгородний и, перекрикивая сирену, в упоении вопит: «Порко мадонна!» — гордый тем, что уже умеет выражаться, как природный итальянец.

А вот немцев (перед возвращением на Родину) он убил наповал. Делегация из Германии давно искала повод выпить с легендой советского фэндома. Завели в летний ресторанчик, заказали дорогое шампанское.

Выпили. И тут подходит к столику жалкая капиталистическая собачонка на тонких нетвёрдых ножках. Завгородний смотрит на неё, и прошибает его слеза. Наливает шампанского в хрустальную мисочку и ставит на пол перед тварью дрожащей. Та полакала немного — и растянулась.

Немцы сидели окаменев.

Но всё это меркнет перед тем, что он сотворил, возвратясь домой с Еврокона. Он организовал и провёл Волгакон, причём с таким размахом, превзойти который не удалось потом ни одному фантастическому шабашу на территории России и прочих бывших республик Советского Союза — ныне сопредельных держав.

Не спрашивайте, как он такое провернул. Я упоминал уже, что действительность робко отступала перед неукротимым Завгаром. Привлёк он какой-то частный капитал (дело происходило уже в 1991-м), взял штурмом муниципалитет, сколотил из членов клуба команду, арендовал гостиницу, окончательно сорвал голос, поставил всех окарачь, но мечту воплотил.

Да-с, милостивые государи, случилось это именно в 1991-м. Советская власть приказала долго жить, темнолицый Борис Иванович был уволен из рядов КГБ в чине майора и уехал в Иркутск охранять какой-то там банк, секретарь обкома комсомола, дразнивший Завгороднего гегемоном, стал одним из директоров фонда «Росинвест», после чего загремел под суд, а учитель, переводивший письма на английский… Вот насчёт учителя — не знаю. Куда-то делся.

Что ж, кому возрастать, а кому умаляться.

Вы не поверите, но на Волгаконе присутствовали даже зарубежные гости. Впервые. Раньше они к нам ехать побаивались. А тут вдруг — со всех сторон. От Шотландии до Японии.

Переводчик Ооно Нарихиро слышал, что в России много пьют и сильно обижаются, если откажешься. Поэтому он взял с собой запас чудодейственных таблеток: проглотишь одну, выпьешь — и трезвый. Одного не учёл: в России алкоголя гораздо больше, чем в Японии фармацевтики. Словом, на третий день таблетки у него кончились. И вот во время речной прогулки на катамаране «Отдых» (да-да, даже «Отдых» зафрахтовали!) японский переводчик с блаженной улыбкой лежал в спасательной шлюпке без чувств и был счастлив.

С тех пор он ежегодно возникал на каком-нибудь российском фантастическом сборище, но таблеток уже с собой не брал. Какой смысл зря добро переводить!

Но это ещё что! В стране бушевала инфляция, и Завгородний, не желая отставать от времени, напечатал специально для Волгакона собственные деньги. А примерно полгода спустя, кажется, в Питере, нечаянно столкнувшись с министром финансов Гайдаром, подарил ему купюру желтоватых оттенков со своим портретом, номиналом «Один Завгар» и предостережением о недопустимости подделки.

— А сё? Вам можно, а мне нельзя?

Любой его поступок был эпичен и неправдоподобен, даже самый что ни на есть бытовой. Вот сломал он ногу. «И что? — спрóсите вы. — Кто из нас ног не ломал?» Так-то оно так, но сращивал он её три года. Повторяю: три.

Сам, конечно, виноват: нет бы полежать месячишко-другой, а он мотался по стране, не пропуская ни одного фантастического съезда.

Представьте себе забегаловку где-нибудь там, я не знаю, за Уралом. Распахиваются двери, и в помещение строевым шагом вступают два колоссальных фэна, причём каждый держит на плече костыль подобно церемониальному карабину СКС-1. Навытяжку замирают у косяков.

Затем в проём вдвигается загипсованная нога, и двое других не менее атлетических юношей, сплетя из рук сиденьице, вносят Завгара. То бишь Бориса Завгороднего. Хорошо хоть «Встать! Смирно!» не командуют.

Бережно усаживают на стульчик возле стойки. Один подобострастно обмахивает пылинки с гипса, другой с благоговением подносит кружку пива.

И всё это на глазах у потрясённых посетителей и персонала.

Откуда-то берётся безногий нищий на тележке. Отталкиваясь от пола деревянными упорами, похожими на штукатурные тёрки, он подкатывается поближе и жалобно спрашивает:

— Слушай… Почему тебя все любят, а меня все п…т?

Ну и допрыгался до ложного сустава (это когда кость размягчается и начинает сгибаться не там, где положено). На третий год уложили Бореньку в какую-то хитрую клинику, выпилили кусочек кости из таза, подсадили на место перелома и кое-как срастили.

Думаете, это его хоть чему-нибудь научило?!

Отнюдь, нет.

Ехал он вдвоём с товарищем в Москву — опять-таки на какой-то шабаш. Надо полагать, на Роскон.

— Только слышь, — озабоченно говорит Завгар за день до отбытия. — Тельняшку… Тельняшку не забудь!

— Зачем?

— Ну как… Вот вагон… а мы двое из Волгограда… и оба в тельняшках.

Ладно. Пододел друг тельняшку. Сели в поезд. И тут загружается к ним питерский омон, возвращающийся из Чечни. Все полосатые. Весь вагон.

Заходят в купе два рослых интеллигентных парня. Весёлые, говорливые. Любимое словцо у обоих: «Не малодушествуй».

Поначалу приняли попутчиков за своих (в тельняшках же!). Потом сообразили, насторожились:

— Так вы штатские? Нет, но это непорядок! У нас оружие…

Хорошо товарищи фэны вовремя языки прикусили, никто не ляпнул:

— Ничего, у нас тоже…

Подумали все четверо, покряхтели, решили, что обойдётся. Выпили, познакомились. Спрашивают Борьку:

— А ты кем служил?

Тот честно отвечает, что стрелял из кривоствольного пулемёта. Спецназовцы чуть на пол от хохота не попáдали. Один даже вскочил и побежал делиться новостью, что-де в их купе едет парень, служивший кривоствольным пулемётчиком. Вскоре ржал уже весь омон. Потом ошеломлённо притих. Дело в том, что с ними был оружейник, так вот он воспринял известие вполне серьёзно. Да, говорит, использовался одно время такой пулемёт — предназначался для отсечения вражеской пехоты от танков, стрелял из-под земли, пуля проходила через металлический шар и меняла направление…

Ну а кем ещё, скажите, мог служить в армии Борис Завгородний?

Слава его была велика. В начале девяностых о Завгаре рассказывали, по-моему, больше анекдотов, нежели о Чапаеве и Штирлице вместе взятых. Разумеется, происходило это в довольно тесном кругу лиц, имевших прямое или косвенное отношение к фантастике, то есть в среде сочинителей, критиков, художников, издателей и просто фэнов. Следует, правда, учесть, что упомянутая среда практически охватывала всю планету, однако, с другой стороны, любая известность так или иначе имеет свои пределы. Зафиксирован случай, когда человек, обожающий Шопенгауэра, слыхом не слыхивал о Киркорове. Согласен, чаще бывает наоборот, но тем уникальнее явление.

Да что там далеко за примером ходить! Мой хороший знакомый, питерский учёный мирового уровня, специалист по бюрократии эпохи Тан, будучи спрошен ночным прохожим: «Земляк, не знаешь, как „Зенит“ сыграл?» — имел неосторожность уточнить: «Во что?» — после чего претерпел массу неприятных физических ощущений.

Так что если вы впервые слышите о Завгороднем, не огорчайтесь своей ущербности. Раз уж Киркорова с «Зенитом», оказывается, не все знают, то что там о Боре говорить!

Пик славы Завгара пришёлся на 1991-й год, и это, на мой взгляд, весьма символично. Как я уже упоминал, действительность почтительно расступалась перед Борисом Завгородним, но то была, повторяю, советская действительность. Теперь же, став капиталистической, она заартачилась, утратила почтение — и звезда фэна № 1 стала помаленьку меркнуть.

Вот уж воистину: за что боролся, на то и напоролся. Как это ни печально, но приходится признать, что Завгару во времена застоя (да и в прочие времена) свойственно было низкопоклонство перед Западом. Рассказывает он взахлёб Михаилу Успенскому, лучшему фантасту той поры, какие замечательные в Америке изобрели туалеты:

— Сам свет включает! Сам дверь открывает! Сам воду спускает!

Успенский ему (ворчливо):

— Сам на стенах пишет…

Раньше Завгар был единственным в своём роде, а тут вдруг дали волю всем желающим. Да и нежелающим тоже. Не можешь быть свободным — научим, не хочешь — заставим.

Нет, какое-то время скандалы сопровождали его по-прежнему.

В девяностые особо притягательной силой обладало сборище любителей фантастики, именуемое «Комариная плешь» и базирующееся на острове Тузла. Да-да, именно там, где теперь зиждится одна из опор Крымского моста.

Принадлежал остров Украине, точнее, санаторию, располагавшемуся на керченском берегу и опрометчиво позволившему провести на своей территории данное интернациональное мероприятие.

И вот представьте: сидит Борис Завгородний посреди «Комариной плеши», перед ним на песке стоит початый ящик спиртного, а вокруг бегают украинские бойскауты.

— Дяденька Завгородний, налей водки!

— А тебе сколько лет? — ошеломлённо спрашивает Завгар. Разумеется, он готов налить и незнакомцу, но возраст, возраст…

— Десять! — с достоинством, а то и с обидой отвечает тот.

Завгородний задумывается. Десять… Ну десять — это ещё куда ни шло. Наливает.

Коротко говоря, за полдня он споил всех украинских бойскаутов.

Тем временем директор санатория смотрит в бинокль на остров, видит творящийся там кошмар и, ужаснувшись, вызывает «Беркут» — очистить Тузлу от скверны.

Является «Беркут» — гарны хлопцы в камуфле, с оружием — и, выпятив неумолимые подбородки, велят в шесть секунд покинуть заповедную зону.

— Ребята… — расслабленно и умиротворённо отвечает им Завгар. — Какие проблемы? Конечно, мы сейчас уберёмся… Но вот глядите: водка, закуска… И какой нам смысл переть это всё обратно? Давайте так… Мы сейчас с вами сядем, всё это быстренько прикончим и мирно разойдёмся…

Сели. Прикончили. А вот разойтись не вышло. Там все и полегли.

Наутро «Беркут» был уволен в полном составе.

Взамен прислали другой «Беркут», заранее известив о том, что случилось с первым. Эти пощады не знали. Прочесали всю Тузлу, но Бориса Завгороднего (а именно он, мерзавец, был главной целью их экспедиции) так нигде и не нашли.

И тут, представьте, какой-то стукач, чьё имя, к счастью для его потомков, утрачено, сообщает на ушко, что Завгар прячется в гальюне военного украинского катера. «Беркут» берёт катер на абордаж, врывается в гальюн — пусто.

Тут-то бы им и скинуть стукача за борт, привязавши к ногам колосник, однако в этот миг заводится двигатель. Каким образом Завгородний проник в машинное отделение и тем более запустил мотор, останется тайной. Но его вяжут. Выволакивают на палубу, и оказывается он лицом к лицу со старшим «Беркутом» — щирым вкраинцем по фамилии Волков.

— Ты… кто? — спрашивает его Завгородний.

— Я — Волков!

— А знаешь, как моя фамилия? — не унимается тот.

— Как?

— Волкодавов! — отвечает Завгородний и кидается душить Волкова.

Его вяжут вторично.

Ну повязали. И что с ним теперь делать?

Подумали-подумали — сдали местным ментам. А те тоже не знают, что с ним делать. Оштрафовали на семьсот рублей (если не ошибаюсь, у нас тогда на эту сумму можно было купить разве что спичечный коробок) — и выперли на российскую территорию, откуда он через полчаса въехал обратно на такси.

Сидишь вот теперь и думаешь: как же так? Ведь человек был легендой! Что помешало ему сделаться главным книжным магнатом всея Руси? Безграмотность? Кому она когда вредила? Вспомните новых русских! Что, шибко грамотные были? Это нынче они пообтесались, а тогда — нормальное деревенское хулиганьё. Скандалёзность? Да и скандальных олигархов хватало у нас с избытком! В тех же девяностых — до хрена и больше.

Почему он не заручился согласием давних своих друзей, классиков англо-американской фантастики, и не стал единственным их представителем на постсоветском пространстве? Переводчики бегали бы к нему за разрешением переложить тот или иной иноземный шедевр на язык родных осин, издатели бы на поклон таскались, порог оббивали.

Нет, раздал всё, что имел, а сам решил печатать начинающих российских фантастов. Проще говоря, друзей. Основал малое предприятие, набил рукописями узкую стенную кладовку от пола до потолка — ни папочки тонюсенькой не втиснешь. А ведь говорили, говорили ему знающие люди: книжку опубликовать — чепуха, ты её продай потом попробуй! Капитализм на дворе!

И вообще: чтобы делать друзьям добро, надо их сперва на бабки развести. Первый закон бизнеса. А он?!

Безбашенный, щедрый, бескорыстный. Что ж вы думаете, он одной только бездомной иностранной собачонке готов был налить дорогого шампанского в хрустальную мисочку?

Ну не мог он использовать людей как средство обогащения! Зато его самого использовали вовсю. Легенда же — чего стесняться? В голове не укладывается: провернуть такую махину, как Волгакон, и ничего на этом не наварить? А вот представьте, не наварил. Наваривали другие.

И повеяло в дому у него тухлятинкой. В прямом смысле. И сам он, и гости его тревожно поводили носами, принюхивались, пока не заподозрили, что запах источается не откуда-нибудь, а именно из набитой до отказа бумагой кладовки. Нет, конечно, манускрипты там хранились разного качества, но чтобы до такой степени… Открыли. И что оказалось? Какая-то дурёха-мышь подгрызла рукописи снизу, и они подобно геологическим пластам просели, придавив её насмерть.

Ну что? Вынесли, оплакали, выпили за упокой.

На сборища, именуемые конвентами, его ещё приглашали — из уважения к прошлым заслугам. Предлагали должности, почётные, но безденежные: редактор фэнзина «200», секретарь Бориса Стругацкого. Покрутился Завгар, покрутился — вернулся в Волгоград и ушёл в ларёчники.

Ну и какой из него, к чёрту, ларёчник?

Зайдём к нему, бывало, в гости, выпьем, лезет он в загашник, достаёт джемпер (новенький, на продажу!) и дарит. Ты, понятно, отбиваешься, но разве от него отобьёшься?

Ударили в Волгограде морозы, по нашим понятиям, серьёзные: градусов этак пятнадцать. Взял Боря лом, принялся лёд перед ларьком скалывать. Сколоть сколол, но так и не согрелся. Принялся скалывать асфальт. Прибегает владелец сети ларьков…

Выжили, короче, Завгара из ларёчников.

И вот сидит он дома, сшивает на машинке страницы чьей-то книжки, отпечатанной, но не сброшюрованной (денег не хватило). Стеллажи охватывают по-прежнему две с половиной стены, только вот английских изданий с автографами не видно — компаньон распродал, пока Завгар ногу сращивал. Господь, конечно, компаньона потом пришиб, но коллекцию-то уже не вернёшь!

На одной из книжных полок — библия, жития святых, иконостасик. Но это сейчас. А поначалу подался он в буддисты. Выбросил убойную мышеловку, завёл нелетальную, типа ловушки. Поймает мышку, вынесет во двор, подзовёт бродячего кота — и выпускает.

— Это я ей шанс даю…

С возрастом человек начинает искать веру с той же неразборчивостью, с какой старая дева норовит выскочить замуж. Речь, разумеется, идёт о тех, что выросли в безбожные советские времена. Сейчас, сами понимаете, всё обстоит несколько иначе.

На мой взгляд, следует выбирать себе ту религию, что соответствует вашим недостаткам. Хотя, с другой стороны, напяливая любую веру на свои грехи, рано или поздно её разносишь.

Огляделся буддист, сориентировался и подался в православные. Но вы имейте в виду: прослыть в нашей компании истово верующим — это, знаете ли, риск. Фантастика вообще располагала тогда к цинизму и зубоскальству. Это сейчас она резко поглупела, отчего и стала такой популярной. Ну о чём, скажите, может написать верующий фантаст? Разве только о том, что Бога нет…

— Бог? А кто это? — подначивает Завгара нигилист-собутыльник.

— Да ты его не знаешь, — отмахивается тот.

А как он молился! Как он молился!

— Господи грешный, прости меня Христа ради…

Или ещё хлеще:

— Господи, сука, сделай так, чтобы…

А насмешников утешал:

— Будете гореть в аду — я вам водичку тайком носить буду…

Бог его знает, может, и носит теперь…