«Пожалуй, пора и мужиков подымать», — устало подумал Смирнов, и тут ему почудился какой-то приглушенный окрик в лесу.

Рывком повернул голову — увидел бегущего между деревьев лыжника. Секунду, две, а может, и больше смотрел Смирнов, затаив дыхание, не в силах понять, откуда же взялся в лесу этот человек, что ему нужно здесь в такую рань. А потом появились еще люди в темно-зеленых шинелях, замелькали, заскользили друг за другом, и он понял, что это немцы, и не удивился нисколько их появлению. Испугаться он тоже не успел, только подумал с досадой как о чем-то непростительном, потерянном зря: «Вот же неудача! Хоть бы мужиков предупредить!» И, прижавшись к стволу сосны, дал короткую очередь по переднему. Тот споткнулся, упал. А он повел автоматом вправо, туда, где бежали другие, и выпустил теперь уже длинную очередь. Затрясло руку, болью резануло. Смирнов закусил губу, но тут же ощерился, оскалясь в безмолвном крике. И вспомнил вдруг — нет запасного диска.

Заматерился, выругал себя за такую непростительную оплошность. Надо же, язви тебя, снял подсумок, когда шараборился с Катериной в землянке. И диск там в подсумке вместе с патронами. И вещмешок там же — все оставил! Вещмешка жаль было — как бы пригодился!

Он еще раз посмотрел в сторону немцев, укрывшихся за деревьями и стрелявших беспорядочно — неизвестно куда. Потом поднялся и побежал к землянке. Всего несколько шагов и пробежал. Откуда-то сбоку застрочил ручной пулемет, и Смирнов упал, ощутив всем телом, как его ударили по ногам железной палкой. Сгоряча вскочил и снова упал.

«Ну вот и все, амба-каюк! — подумал он, зарываясь лицом в снег. — Теперь-то уж точно все. Во всяком случае — для меня. Вот же язви их!»

Ноги не слушались его, отнимались, страшной болью скрючило их. Все же ему хватило сил подползти обратно к сосне. Он опять укрылся за ее толстым комлем. По нему продолжали беспрерывно стрелять, и сверху на Смирнова сыпались отстрелянные ветки и хвоя, обрушивались снежные хлопья.

«Эх, так ни черта и не вышло! — с сожалением подумал он. — И до Десны не дошел, и отряд Васина не увидел, и в день победы с мужиками не погуляю. И дома меня не дождутся. Тьфу, как нескладно.

Нужно дело делать, хотя бы на пять минут немчуру задержать, дать нашим уйти. Позор-то какой: задание не выполним!»

И он снова стал стрелять.

Кириллов вскочил, едва прозвучали первые очереди. Последние часы, даже во сне, он жил в ожидании выстрелов, и теперь громкая трескотня снаружи не удивила его — он был готов к этому, только подумал запоздало: «Вот… настигли все-таки». В следующую секунду он был уже на ногах, держал в руке автомат.

Рядом, в зыбком полумраке, возникали переполошенные лица людей. Кто-то в два прыжка одолел приступки порога, распахнул дверь — сверху хлынул яркий свет.

— Стой! — осатанело крикнул Кириллов.

— Надеть маскхалаты, взять вещмешки! Без суеты. Перестреляют же. Ну, живо, живо! — кричал он, кружась на четвереньках по землянке, подбирая одежду.

По одному, друг за другом, вырвались наружу. Стрельба, показалось Кириллову, гремела со всех сторон, но сперва впопыхах, на свету, разглядеть что-нибудь было просто невозможно. А потом вдруг он увидел солдат, перебегавших от дерева к дереву; их темные фигуры хорошо выделялись на подсвеченном солнцем снегу. Немцы, скрытые в перелеске, делали короткие перебежки, падали, снова вскакивали. Навстречу им редкими очередями бил Смирнов.

Подрывник лежал под сосной на взгорке, неподалеку от землянки. Подбегая, Кириллов заметил, что снег около ног Смирнова подтаял, кровенел пятнами.

Смирнов поднял голову.

— Тикайте, мужики, в лес, на всю железку жмите! Я их тут малость придержу.

— Сам-то сумеешь уйти? — задыхаясь, спросил Кириллов, упав на снег рядом с подрывником.

— Мне уже хана, товарищ командир, моя песенка спета. — Голос Смирнова прозвучал буднично, спокойно. — Ноги у меня перебиты.

— А как же… потом? — Кириллов не решался договорить. Но тот и сам все понял, рот его как-то болезненно искривился.

— За меня не беспокойся, не подведу, ты меня знаешь… Только мешок мой притартайте — тол там, граната. Эх, диск бы еще!

Кириллов собирался что-то сказать, но в горле у него клокотнуло, и он молчком сунул подрывнику свой запасной диск. Потом, обернувшись на стук автомата, увидел подбегавшего к ним Чижова. Рядом, за соседней сосной, прилег Володька, около землянки надевал на себя маскхалат почему-то подзадержавшийся Никифоров.

— Давайте назад, к лесу, живо! — хрипло позвал их Кириллов, показывая автоматом в сторону встававшего за поляной сосняка.

Отстреливаясь, разведчики начали отходить снова к землянке.

Кириллов торопливо застегивал крепление на лыжах, оглядываясь на землянку, куда только что нырнул Никифоров. Мимо пробежали Сметанин и Чижов. А спустя полминуты, надев лыжи, он уже сам бежал через поляну. Он запыхался, не в силах был поднажать, и ему казалось, что его вот-вот заденет пулями, которые уже взрывали поблизости снег. «Не добежать», — решил он. Но все-таки добежал.

За деревьями стояли ребята.

— Пашку подождем, огнем прикрыть надо! — ответил ему Володька.

Кириллов не понял, куда тот стреляет, но тоже встал за сосну. Немцы залегли по отдельности в кустах на той стороне поляны, попасть в них на таком расстоянии было трудно, все-таки он сделал несколько выстрелов, стараясь целиться поточнее. А потом он увидел Никифорова, который, низко пригибаясь, бежал по его следу.

До леса оставалось совсем немного, когда Никифоров упал. Со стороны показалось — у него подвернулась нога. Лежа ничком на снегу, он все подтягивал ее к себе вместе с лыжей, загребая при этом снег, потом попытался привстать, упираясь руками в снег. Но руки подломились, и он повалился, уронив голову.

Кириллов опустил автомат.

— Да стреляй, стреляй же, чего ты! — тут же услышал он истошный злой крик и догадался, что это относится к нему.

Он опять приложился к автомату и выстрелил несколько раз наугад туда, где должны быть немцы. Краем глаза видел, как к Никифорову подскочил Володька, следом бежал Чижов. Они подхватили раненого под руки и поволокли в лес; Никифоров бессильно повисал на их руках; лыжи на его ногах, цепляясь, широко бороздили по снегу.

Поравнявшись с Кирилловым, Володька повернул к нему свое красное, взмокшее от натуги лицо, прохрипел:

— Толя, будь другом, задержи их на минутку, а?

— Ладно, дуйте, только живо! — крикнул в ответ Кириллов и отвернулся, продолжая стрелять.

Разведчики унесли товарища, а он остался один на опушке, прикрытый деревьями. Теперь его положение чем-то отдаленно напоминало положение Смирнова, и он попытался отыскать взглядом подрывника. Тот, едва различимый, лежал на взгорке под сосной, чуть выше землянки, стрелял редко, видимо, берег патроны, но выстрелы его отвлекали внимание немцев, не давали им подняться. Во всяком случае, они не могли сейчас сразу всем скопом ринуться вслед за ушедшими в лес.

Но солдаты уже обходили землянку, намереваясь зайти Смирнову с тыла. Шли они цепочкой, крадучись, далеко друг от друга, чтобы не попасть под пули. Кириллов взял одного на мушку, целясь в грудь и выжидая, когда остальные подтянутся. Подходящего момента все не наступало, но он ждал, весь замерев, ощущая плечом приклад автомата.

Вот уже двое сошлись перед входом в землянку. Теперь можно. Палец привычно лег на спусковой крючок. Он дал короткую очередь, ведя автоматом слева направо, с удовлетворением отмечая, как запрыгали фашисты, повалились в снег, стали расползаться. Ага! Вот вам! А теперь опять можно одиночными.

Когда начали стрелять в его сторону, он отполз в лес, перебежал на другое место. Потом, лежа в кустах, укрывшись за комлем дерева, оглянулся назад, прикидывая в уме, далеко ли смогли убраться ребята. Он уже сознавал, что, пожалуй, это совсем пустая, никчемная затея, которая может обернуться против них же самих. Все равно, если Никифоров ранен тяжело, далеко не уйти, лишняя трата времени, только себя подставлять под удар. Однако подумал об этом мельком, как-то не всерьез, и тут же переключился на то, что открывалось перед ним.

Из-под сосны, где засел подрывник, продолжали раздаваться выстрелы.

А Смирнову уже не уйти, вдруг по-настоящему, со всей силой осознал он. Молодец — столько времени держится. Минут пять, больше? Вон вроде оглядывается. Видно, чувствует, что подмога. Может, надеется. А надеяться не на что. Не на что надеяться, если по правде. В диске, пожалуй, всего лишь на одну очередь осталось. Сейчас дам последнюю очередь и буду отходить.

В сосновых ветках над ним опять разорвалась пуля. Еще и еще, и все ниже. Разрывные. Свистят. Пистолетными щелчками. Нащупали, эасекли гады… На голову ему густо сеялись сверху сосновые хвоинки, подсеченные пулями, словно хвою на ветках ножницами стригли, и снег вокруг сделался зеленым.

Он вжался всем телом в снег. Глубже — головой. «Еще выстрел — и отхожу», — решил он, видя, как от деревьев отделились темно-зеленые фигуры и поспешно пошли через поляну. Он вскочил и побежал к сосне. Потом оглянулся.

Два солдата как раз достигли середины полянки. Запаленно дыша, Кириллов лихорадочно соображал, что делать. Он хорошо понимал, что их нельзя сейчас пропускать вслед за собой в лес. Автомат его стоял на взводе, Кириллов тут же выстрелил, раз-другой; один из немцев упал, но второй продолжал бежать, стреляя на ходу, почему-то не падая и все приближаясь к опушке; Кириллов отчетливо различал его перекошенное в злобном крике лицо, дико вытаращенные глаза.

Это было как во сне: стреляешь и никак не можешь убить врага, хотя и видишь, что пули точно ложатся в цель. И тут он понял, что автомат заело. А может, патроны кончились? Он поспешно сунул руку в подсумок и вдруг, содрогнувшись, внутренне холодея, вспомнил, что еще в начале боя отдал свой запасной диск Смирнову.

На мгновение он растерялся. Но уже в следующее мгновение обронил себе под ноги отказавший автомат и, распахнув маскхалат, стал обрывать пуговицы на комбинезоне, чтобы снять с пояса гранату или пистолет. Почему-то он выбрал пистолет.

Все это время, занятый собой, он не забывал об опасности, ни на секунду не упуская из вида бегущего солдата, и хотя, пока доставал оружие, чуточку отвлекся, по-прежнему каким-то внутренним чутьем отмечал его приближение, почти безошибочно определяя, какое еще остается расстояние между ним и немцем. А когда поднял голову, медлить уже было нельзя.

Немец был на самой опушке — подбегал к дереву. Теперь он бежал только один. Второй солдат, минутой раньше задетый пулями Кириллова и оставшийся на поляне, торопливо отползал на четвереньках в сторону. Подбегавший почему-то не стрелял — автомат болтался у него на шее.

Передернув затвор, Кириллов дважды выстрелил из пистолета и промахнулся. Тогда он положил пистолет на полусогнутую, выставленную перед лицом для упора руку. Все внимание его сосредоточилось на этом, словно завороженном от пуль, немце. Он видел, как тот на бегу вскинул руку назад, за плечо. А следом увидел летящую прямо на него гранату. В то же мгновение в руке у него дернулся пистолет, и ему удалось выстрелить, прежде чем граната взорвалась. И еще он успел увидеть, как солдат рухнул навзничь, запрокидывая руки, и он тоже упал, и тут грохнуло так, что у него лопнуло в ушах; больше он ничего не слышал.

Острая жгучая боль заставила его открыть глаза. Он лежал на боку, весь перемазанный, вокруг чернели комья земли, у ног валялся автомат с расщепленным прикладом. В руке Кириллов продолжал сжимать пистолет. Когда же попытался приподняться, его точно лезвием полоснули по животу — пистолет выпал, он не в силах был удержать его.

Боль копилась где-то в низу живота и в боку. Стискивая зубы, боясь еще раз пошевелиться, Кириллов прислушивался к ней. Звуки совсем не проникали к нему, но он сейчас не придавал этому никакого значения. Стараясь не вызвать боли, кое-как просунул руку под куртку, осторожно провел ладонью по животу и нащупал что-то мокрое. «Гранатой это! — понял он, с удивлением разглядывая окровавленные пальцы. — Вон как разворотило. Значит, подчистую подорвали меня».

Однако все на свете уже стало как-то безразличным ему. «Вот и конец твой, — подумал он вяло, без всякого сожаления. — Вот и кончаешься ты, Толя. Совсем кончаешься. Умираешь с позором, потому что не выполнил задание Бати…

Еще вот планшетка. Там — карта. Ни в коем случае нельзя оставлять ее фрицам. Жаль, что раздобытые сведения пропадут. Они бы так пригодились Бате. Неужели Володька не догадается вернуться за картой?.. Неужели уйдут?..»

Перевалился на другой бок, с трудом сел, жмурясь от боли, и стал ослабевшими пальцами расстегивать планшет, чтобы изорвать карту на мелкие клочья, но тут силы его покинули, и он потерял сознание. И не ведал он, что Сметанин все-таки не забудет о своем командире, назад вернется через лес, подползет к нему в под пулями и, увидя его мертвым, сорвет планшетку, затем, пригибаясь, побежит обратно в гущу леса, где его ждали товарищи.

А Кириллов почти тут же очнулся. Он сидел под сосной на снегу, прислонившись спиной к стволу. Боли он уже не ощущал, лишь чувствовал, как хлещет из раны кровь, так и твинькает, и казалось ему, будто вместе с кровью из него выкачивают воздух. Он широко раскрывал рот, но воздуха не хватало — все выжгло внутри. Опустив руку, загреб пригоршню снега, стал жадно глотать; во рту отдавало пресным, безвкусным, жевал будто вату, и снег таял у него на лице.

Около землянки с новой силой загремели выстрелы, и хотя Кириллов не слышал их сейчас, он все-таки посмотрел в ту сторону. Подрывник лежал там же, под сосной, возле кучи жердей, и, видимо, продолжал стрелять. Кириллову даже почудилось, что он видит, как дергается в руках подрывника автомат. Но вот перестал дергаться. Смирнов чуть приподнялся на коленях, подтягивая к себе вещмешок, начал шарить в нем, наверное, новый диск вытаскивал.

Потом Анатолий увидел, как немцы набегают на подрывника, окружают его; они казались какими-то ненастоящими, игрушечными, совсем не страшными. Сейчас возьмут его! Но Смирнов оставался неподвижным.

«Что же он в самом деле, ну что же он?» — ахнул Кириллов, испытывая нетерпеливое желание помочь товарищу хоть чем-нибудь, но повернуться на бок, чтобы достать из подсумка патроны и набить пустой диск, ему уже было не под силу.

Он сидел, раскинув ноги пошире, для чего-то придерживая на коленях разбитый, бесполезный теперь автомат, и смотрел, как толпятся около Смирнова фашисты. Кто-то наклонился над ним. И вдруг под сосной ярко блеснуло, тут же высоко взметнулось красное пламя, затем черным-черно стало и грохнуло так, что Анатолий вздрогнул — услышал он этот взрыв; земля под ним содрогнулась, его сильно тряхнуло.

И снова его обступило молчание.

Широко раскрытыми глазами смотрел он туда, где только что лежал подрывник. Там чернела теперь яма, Смирнова нигде не было, не было там рядом и высоченной сосны, и немцев вокруг не было, лишь темные пятна виднелись поодаль.

«Подорвал! — понял наконец Кириллов. — Весь заряд тола шарахнул… не подвел… молодчина!»

О себе он не думал, не мог, да и не хотел. Комбриг ему виделся — бородатый, в полушубке, стянутом в поясе и по плечам ремнями, с маузером на боку. Смотрел командир на него, в самые глаза заглядывал, словно пытал, прикидывал — на что способен он, Кириллов, адъютант его, с кем вместе в одном десанте выбрасывались. Молчал сурово командир. И заморгал виновато Кириллов, губами пошевелил. Сказать нужно, чтобы знали — не пройти здесь большим отрядом, столько немцев здесь, гарнизон на станции и большое подразделение, наверное, с батальон в деревне. Другие пути-дороги придется искать Бате для перехода. Лучше бы по лесам… Только бы ребята дошли до своих, хоть кто-нибудь из них дошел. Кириллов ощупал рукой планшет — его не было… «Как же так? Неужели его взяли немцы? Нет, этого быть не может… Значит, Сметанин. Кто же еще?» Володьке он успел передать все явки и пароли, уж тот-то не подведет его, выполнит как надо, так что поймет командир, в чем тут дело, все должен понять. «Значит, Володька посчитал меня мертвым… Это хорошо, — подумал с облегчением Кириллов. — Раненый я бы только их связывал по рукам и ногам».

Ему хотелось думать о Бате… Но вместо комбрига к нему уже приближалась мама, брела нетвердо, как-то на ощупь по глубокому снегу, худенькая, седая, в накинутой на плечи пуховой шали. Была она без очков, щурилась близоруко, явно не узнавая сына, и он затаился под сосной, не желая, чтобы она обнаружила его и увидела, в каком он сейчас состоянии. Но она уже склонялась медленно над ним, протянула руку, чтобы волосы пышные его взлохматить, как бывало в детстве; пальцы ее притронулись к его лбу, на шлем легли, и тогда ему тоже захотелось по-настоящему почувствовать ее прикосновение, возможно, хоть легче немного станет… Слабеющей рукой стянул Кириллов с головы летный шлем — и сразу же неизвестно отчего отодвинулась от него мама, куда-то ушла в сторону, как и комбриг только что, исчезли оба…

Теперь он снова видел немцев, их было трое или четверо, они шли по поляне, проваливаясь в снег, шли не спеша и не прячась, во весь рост шли — прямо к нему; никто из них не стрелял, и он отлично знал, что они собираются сделать с ним.

Немцы остановились метрах в сорока от него. Высокий, тощий, в длинной шинели с различиями оберштурмфюрера, что-то говорил, тыкая в сторону Кириллова рукой в перчатке. Анатолию хорошо было видно его продолговатое, в очках лицо. Он не слышал, о чем говорит офицер, но догадывался, ему казалось, что он понимает его речь, и, недобро усмехаясь, положил руку на пояс, где прицеплена граната. Но когда два солдата отделились от группы и направились к нему, он отчего-то передумал, собрав все силы, откинулся назад к стволу сосны и, шаря по земле, подобрал валявшийся рядом пистолет.

Пистолет был тяжелый, он едва не выронил его. Тогда он взял его обеими руками, поднимал медленно, но как-то уверенно, и на миг показалось ему, что это уже было когда-то с ним, — все привычно, знакомо, так и должно быть. Дуло пистолета уперлось в висок, туда, где билась жилка; он почувствовал, как напряженно она вздрагивает, стучит, громыхает, вырываясь из-под дула. И почему-то все еще не верилось, что такое может произойти с ним, — вот сию минуту, сейчас.

«Как там гитара моя… спасли ее, нет?»

Застывший палец его лежал на спусковом крючке. Он смотрел на свои пальцы, сжимавшие рукоятку пистолета, и ногти на них — ровные, прозрачные, с белыми завитками-пятнышками — напомнили ему медиатор, которым играют на мандолине. Он так любил играть!..

Закоченевшие пальцы его нажали на спуск.

Выстрела он не услышал.

А потом лес кончился, и вышли они в широкое чистое поле, которое все сейчас искрилось под солнцем, все в мерцающих золотистых блестках, так что глазам больно. Впереди двигался Чижов, пробивая лыжню, следом шел Сметанин, глядя себе под ноги, изо всех сил налегая на врезавшиеся в плечи веревочные лямки; на раненого друга он больше не оглядывался.

Никифоров теперь лежал молча. Он замолчал вскоре после того, как его ранили. Правда, перед тем как его потащили на лыжах, еще в лесу, когда Володька, став на колени, начал делать ему перевязку, он, застонав от нестерпимой боли, с глухим мычанием поводя головой, пробовал уговорить ребят оставить его здесь, пристрелить, не возиться с ним понапрасну. И тогда Володька, искривив губы, зло прошипел сквозь зубы: «Молчи, не ной!» — а глаза его, раскосые, мрачноватые, аж прямо побелели от бешенства под капюшоном маскхалата.

Собственно, Никифорову плевать на это. Но нельзя было в ту минуту занимать попусту время, знал — Володька все равно не бросит, и подчинился ему: пускай делает как хочет. И лежал молча, пока ребята наскоро мастерили из лыж сани, и потом, когда его положили на них и бегом поволокли по снегу среди дубняка и редких сосен в бору, куда-то в горку, а затем снова вниз, под холм, он лишь стискивал зубы, чтобы не закричать от боли.

Он понимал, что стал обузой для товарищей, задерживает их, мешает двигаться быстрее, и сожалел, что его не убили сразу. Сожалел еще и потому, что боль в спине и груди с каждой минутой делалась все острее, нестерпимее, особенно когда его встряхивали на ухабах.

Ох, только бы не закричать, нельзя кричать, думал он. Конечно, с такой раной вряд ли можно протянуть долго. Но можно и выжить. Может, и выживет еще, если удастся попасть к хорошему хирургу. В Москве хорошие врачи, могут спасти. А что? Подготовит братва в лесу аэродром, вызовут по рации самолет и отправят его на Большую землю, может быть, прямиком в Москву. Есть еще, значит, надежда. Потому и прут его попеременке то Володька, то этот, как его, ну молчаливый из новеньких, ну да — Чижов… А Володька, тот даже автомат у него забрал, повесил себе на шею. Откуда у него только сила берется?.. Значит, терпеть надо, как бы ни мучительно было. Хоть на месте сейчас пропади… А Кириллов, наверно, пропал, так и не пришел, до сих пор не догнал. И Смирнов там остался. Навсегда уже. Да, да! Помню — будто бомбу бросили. Ухнуло, дай боже…

Вспомнилось: ребята остановились, когда прогремел взрыв. Грохот оглушительный, будто рядом взорвалось, и было непонятно, почему не повалились вокруг деревья, только снежными хлопьями сыпануло сверху, залепило Никифорову лицо, хорошо так сделалось. А потом затишье накатило, несколько долгих минут — ни выстрелов вдалеке, ни хрупких звуков под лыжами, лишь надсадное, сдавленное дыхание товарищей.

— Что это? — хрипло спросил Володька.

— Граната так не грохнет, — ответил Чижов.

Они подошли к нему, он глядел на них и молчал: знал, что грохнуло. Привязанный к лыжам, вытаращенными от боли глазами смотрел он в лица склонившихся, и, видимо, по глазам его они тоже обо всем догадались.

— Оставьте меня, ребята, правда, оставьте, — сказал он неуверенно в этой ломкой лесной тишине.

Ему никто не ответил.

Потом Володька молча натянул шапку и стал впрягаться в лямки. А Чижов прошагал мимо, сгорбив спину, занял место впереди. И снова пошли тяжело, потащились по глубокому снегу в лесу, оставляя за собой широкую борозду, уже нисколько не заботясь о том, чтобы сделать следы менее заметными.

А он все о взрыве думал…

И вспомнилось, как выскочил он из землянки и увидел раненого подрывника, лежавшего под сосной. Вспомнилось, как Смирнов, повернув к ним свое крупное, ставшее отчего-то землистым лицо, сплюнул хвоинку, прилипшую к губам, и твердым голосом попросил принести забытый в землянке вещмешок. А потом, когда он выполнил его просьбу, стал выбрасывать из мешка на снег шмутки.

Наверно, он действовал, как прежде в подобных случаях действовал — неторопливо, старательно, со всей предосторожностью. Помнит Никифоров, ходили однажды вместе «железку» рвать, пролет на мостике. Мину закладывать только стали, а поезд уже прет, слышно, рядом пыхтит-погромыхивает, вот-вот задавит. Все нервничают, а Смирнову хоть бы хны, знай себе копается под рельсом. Уже почти из-под самого паровоза скатился под насыпь — вот громыхнуло!.. Вот и теперь заложил в толовую шашку запал, затем стал укладывать грудкой в вырытую в снегу под сосной ямку, прямо на запасную свою портянку, спрессованные брусочки взрывчатки. Противотанковая граната отчего-то всегда вызывала у Смирнова какое-то трепетное уважительное чувство. Перед тем как снять с нее предохранительную накладку, он и на этот раз подержал в руке гранату, оценивающе окидывая ее взглядом, словно упрашивая ее сработать безотказно, как полагается. Впрочем, он мог и не совать сейчас гранату под толовые шашки, а взорвать ее в последний, самый подходящий для него момент. Лишь бы только взорвалось. Остальное же не имело для Смирнова никакого существенного значения.

Страшно было уходить от него, оставлять одного. И, словно чувствуя за собой вину, стоя за деревом, Никифоров еще дал короткую очередь наугад, а потом, пригнувшись, побежал через поляну, и уже у самого леса что-то раскаленное толкнуло его в спину, да так сильно, что он на миг выпрямился, готовый упасть навзничь, нелепо взмахивая руками, чтобы удержаться на ногах, и упал вперед, сунулся лицом в снег. Он тут же попробовал опереться рукой о землю, но рука вдруг сделалась удивительно легкой, невесомой, стала словно бы удаляться от него, возноситься куда-то вверх, и он сам тоже как будто взмывал над землей, чуть ли не под небеса, только нога с неловко завернутой лыжей мешала ему лететь как нужно, все царапала о что-то. А потом голова как-то враз закружилась, в груди что-то с треском рвалось, все там ослабло, и он куда-то на время провалился и совсем смутно помнил, как его подняли и поволокли под руки с обеих сторон, тяжело пыхтя…

«Как в колодец провалился», — вспомнил он.

Нет уж, дудки, нельзя так раскисать, нюнить, прав Володька. Надо собраться в комок — и держаться.

Зажмурившись, Никифоров слышал, как взрезается под лыжами снег, ощущал постоянно скользящее, как на волнах, движение, и почему-то ему казалось, что несут сейчас его, подкованного бутсой, на носилках с футбольного поля. Сколько раз так было: окружат носилки мальчишки-поклонники, заглядывают в лицо, подбадривают, восторженные и опечаленные, а ему радостно оттого, что его сопровождают, и совсем не больно покалеченную ногу. Слышатся удары по мячу — там, на поле, где продолжается игра, свист и крики болельщиков.

И тут он почувствовал, что движение приостановилось. Открыл глаза и снова увидел ослепительно-красный свет. Чижов и Володька у изголовья стоят, куда-то вдаль смотрят. Молчат — подозрительно так.

— Что там?

— Немцы…

Кажется, это Чижов сказал. А Володька молчит, молчит его закадычный друг Володька.

Наклонился Володька — лицо красное, потное, а губы сухие, обветренные, потрескались посередке, кожа на скулах обтянута. Смотрит, моргает. И понял по его усталым, мрачноватым глазам, что это уж конец, во всяком случае для него, Пашки, конец, и сказал:

— Слушай… уходите… без меня. Бросьте и… быстрее!

— Уже поздно. И сзади фрицы.

Тогда, натужась, опираясь локтями о лыжи, чуть приподнялся он и увидел вдали на белых, отливающих розоватым снегах темно-фиолетовые точки — изогнутой цепочкой. Далеко они еще были, казалось, застыли на месте, не двигаются. Но теперь знал Никифоров: это не точки, а фашисты, и идут они сюда — к ним. И впереди, значит, тоже. Повернуться же и посмотреть туда было ему, однако, несподручно — голова закружилась, в глаза стало наплывать красным. Сметанин прижимал левой рукой планшетку к боку, как бы боясь, что она упадет и достанется немцам. «Если бы я был один, то что-нибудь бы придумал, — мелькало у него в голове. — А вот еще Пашка…»

Сквозь наплывавший кроваво-прозрачными клубами туман еще некоторое время улавливал Никифоров голоса, глухие, едва различимые. Говорил Чижов:

— Вон, видишь, верба! Там хутор был… хорошее укрытие. Попробуем отбиться, скоро темнеть начнет…

Никифоров попытался, удержать в себе способность воспринимать окружающее, однако сердце в груди уже обмирало торопливо, потом повернулось как-то неловко, и все вокруг разом пропало: солнце, снега, голоса. И долго-долго, казалось, не было его здесь. А когда сознание чуточку прояснилось, услышал все тот же хрусткий скрип под собой, трудное скольжение по снегу почувствовал; опять куда-то волокли его на лыжах. И донеслись издалека хлопки, словно по воде ладошками. Догадался — стреляют. Вдогонку. Но поднять голову и посмотреть, что там происходит, сил не было.

Мимо, рядом, нависая над головой, ускользая и вновь появляясь, колыхались мохнато-серые ветви кустов; с них осыпалась холодно-пепельная пороша, сразу хлопьями и прямо на него; снег приятно таял на лице.

«И зачем мне это, зачем?» — с болью шевельнулось недоумение, возмущение даже, но тут же погасло, сникло, уступая место новому чувству, которое исподволь копилось в нем и теперь неудержимо заполняло его и почти вдруг слилось с непрерывным, все ускоряющимся куда-то движением, всегда привычным для него, а теперь почему-то особенно желанным; умирать ему не хотелось.

А потом понял — на горку взбираются.

Холм невысокий, и все же, пока его втаскивали туда, Никифоров смог разглядеть у подножия низкорослый, иссера-сизоватый кустарник, дальше открытое, залитое солнечными искорками пространство; удалось различить там темноватые фигурки, несколько цепочек, которые вроде сближались, вытягиваясь краями в сторону холма, откуда он смотрел сейчас.

Остановились на самой вершине, у колодезного сруба. Рядом темнели стволы двух старых ветел; их толстые корявые сучья, все в снегу, свободно распростерлись над Никифоровым, сиренево-дымчатым облаком уходили вверх, в беспредельно-голубоватое небо.

— Позиция неплохая, внизу болото, — услышал он голос Чижова. — Займем круговую оборону, боеприпасов хватит. Если продержимся до темноты, можно и ускользнуть ночью.

— Ладно, там посмотрим, надо еще дожить до ночи, — сказал Володька и стал снимать лыжи.

Никифоров как-то обреченно прислушивался к голосам, чувствуя себя лишним, ненужным и думая: «А кто же из них остался за командира?» Хотелось, чтобы поскорее уж все кончилось для него, боль бы прекратилась, хоть ненадолго оставила. И все же что-то еще цеплялось в нем за жизнь, сопротивлялось, надеялось.

Его подхватили на руки, понесли.

Потом он лежал в неглубоком колодце, забитом почти до самого верха камнями и снегом. Перед глазами темно-серые, полусгнившие венцы сруба. Тесно. Глухо. И, глядя вверх, в почему-то быстро, не по времени меркнущее небо, которое все густело, наливаясь фиолетовым цветом, липкой вязкой темью, Никифоров вдруг понял, что ему уже не выбраться из этого старого колодца. Это было так ясно, что на минуту стало жаль себя, такого молодого, совсем еще не успевшего пожить. Но тут же он ощутил досаду на самого себя.

Ладно, довольно! Обидно, что парни вот пропадут, столько времени ухлопали на него. И чего это Володька разводит всякие антимонии, цацкается с ним? Какая тут может быть жалость? В таких делах жалости не должно быть. Нужно выбирать что-то одно, самое важное. И всегда-то, черт возьми, нужно выбирать. Всю жизнь выбирать. И не то, что лучше и дороже для тебя, а что нужнее, важнее для всех. Вроде бы и ясно, но не всегда это ясное просто сделать. Вот как получается.

Ему хотелось вслух поделиться этими мыслями, но чувствовал, что вряд ли сможет толково объяснить — длинно и путано выйдет. Да и не до этого теперь ребятам. Прилегли за срубом, поглядывают, чтобы с обратной стороны не обошли, набивают патронами запасные диски. Приподымается на колено Володька, кричит что-то, ругается, а Чижов тянет его к себе. Надо бы помочь им. Встать! Представил, как возьмет автомат, станет наводить его, тщательно целясь, чтобы не тратить попусту патроны, замрет на миг — весь внимание, а палец уже на спуске, секунда — и застрочит.

И тут он услышал выстрелы — прямо над собой. Стук сильно отдавался в голове, будто гвозди в нее вколачивали, будто в него попадали сейчас все выпущенные немцами пули — в голову, в грудь, в спину, туда, где намотаны толстым слоем самодельные бинты, где все сочится, течет из тех дырок, что понаделаны в нем пулями.

Стреляли близко, рядом. Какой-то сплошной грохот, барабанная дробь…

И опять наплыло на него такое знакомое чувство движения, испытанное совсем недавно на тряском бегу по снежной целине; нахлынуло властно, неистово, и захотелось продолжить это движение, попытаться удержать его в себе до конца.

Поднял руку — какая тяжелая. Но нужно, хотя бы ненадолго. Упираясь в камни, сел, привалился спиной к стенке. Вот и край сруба. Но подтянуться не смог — упала рука.

Рядом стрелял из автомата Володька. И хрустели, звонко рассыпаясь по камням, гильзы, желтой струйкой стекавшие на дно колодца, к ногам скрюченного Никифорова. Рассердился, толкнул под колено Володьку — тот пригнулся.

— Подсоби. Я тоже буду стрелять.

Володька еще ниже нагнулся.

— Держимся, Паша, держимся! — словно оглохший, заорал он, вскидывая головой, чумной какой-то. — И еще поддадим фрицам жару.

А ему не жарко, знобко было, холод чувствовал он в себе. Как в детстве, когда в майке и трусах, только что выйдя из дома во двор, сидел потом там на деревянной завалинке — на первом солнышке, разглаживая пупырышки на руках. Но тогда, в детстве, солнце только-только лишь вставало, выкатываясь из-за крыши соседнего дома, обещая пригреть посильнее. А теперь уходило солнце, скрывалось за дальними холмами, и уже по-настоящему меркло в колодце, сумеречно становилось. Казалось ему — раздели его сейчас донага, и вместе с солнцем все тепло, все силы уходят; нельзя ему было оставаться больше неподвижным.

— Подсоби, я тоже стрелять буду, — еще раз попросил он.

Володька наконец-то понял его, подхватил под мышки, поставил на ноги. Никифоров грудью лег на край сруба. Стоять трудно, но он крепился изо всех сил. Потом чуть вперед подался — и увидел фашистов; Сперва тех, что лежали у подножия холма, потемневшего от пороховой копоти. Эти недвижны были. Но дальше за ними — живые. Перебегают с места на место, беспрестанно стреляя, зарываясь в снегу среди кустов, снова ползут.

— Они скопом хотели, да мы их гранатами! — кричал Володька, и жаркие, с сумасшедшинкой глаза его возбужденно и лихорадочно блестели. — Теперь не сунутся скопом, побоятся. Ни фига у них не выйдет!

Никифоров придвинул автомат, вцепился в него. И застучало, застучало, и как-то беспамятно стало в голове.

— Стой! Не трать патроны… одиночными давай! — не сразу расслышал он рядом с собой голос.

Ага. Это Володька. И верно — нужно одиночными, беречь надо патроны, чтобы все пули в цель, до единой. Но вон они — темные фигурки, бегут навстречу, и некогда переводить автомат на одиночный огонь, да и нужно ли? По одному — это же так долго, так не успеешь всех фашистов перестрелять. Лучше уж сразу их, одним махом, одной длинной-предлинной, длинню-ю-щей о-о-очередью. Во-от та-а-ак!..

И задохнулся Никифоров, припав к автомату, и уже не видел, куда строчит, но все, что было в нем, что жило и билось еще, вложил он сейчас в свой последний отчаянный порыв, придавив спусковой крючок коченеющим пальцем.

Все, что случилось потом в течение получаса, отложилось в памяти у Чижова довольно четко и последовательно, но с какими-то неопределенными промежутками во времени.

Сперва на дно снежного окопа сполз Никифоров. Соскользнул он неслышно, никто бы не заметил, настолько кругом грохотало. Но, падая, потянул он за собой автомат, и пули разметали веером снег на краю сруба, отщелкивая мерзлые щепки. Острая щепка угодила Чижову в щеку, он машинально отмахнулся, а потом, скосив глаза, увидел Никифорова уже лежащим с автоматом в руках, из дула которого еще мгновение изрыгались крохотные синеватые вспышки, озаряя полумрак колодца; пули плотно, в упор вгрызались в заиндевелую стенку, почти рядышком с ногой Сметанина. Володька тут же присел на корточки, стал тормошить Никифорова, пытаясь оторвать его крепко сжатые пальцы от скобы переставшего стрелять автомата.

А Чижов опять выглянул из колодца. И конечно же, его удивило то, что он увидел. Солдаты и полицейские поодиночке почему-то отбегали за болото, окапывались там в кустах. Стрельба почти совсем прекратилась. Слегка оглохший, Чижов с каким-то недоверием выжидал, что за этим последует, и действительно вскоре уловил отдаленный гул. Со стороны перелеска к болоту подходила серо-коричневая танкетка — тупорылая, бронированная, непробиваемая для пуль. При виде стальной коробки сердце Чижова тоскливо сжалось, незащищенным он себя сразу почувствовал.

— Танкетка! — Он подтолкнул Сметанина в спину.

— Вот же гады, ну и гады! — хрипло, со всхлипами мычал Володька, размазывая кулаками пороховую грязь по скуластому лицу.

А потом, приготовив гранаты, они молча следили за танкеткой, которая приближалась к холму. Теперь она уже помедленнее шла — краем болота вдоль тальниковых кустов, временами даже останавливалась, словно дорогу получше выискивала. Но вот круто развернулась и двинулась прямиком через болото, и, пока перла так, утробно завывая и взлязгивая гусеницами, никто не стрелял — ни партизаны, ни каратели.

Фрицы первые не выдержали. Гулко застучал вдруг крупнокалиберный пулемет, и тотчас разрывные пули оглушительно защелкали в корявых сучьях старой ветлы, отгрызая ветки и щепу от ствола.

Тьюф-ти-тьюф! — засвистело, затюкало над головой.

Кивнув Сметанину, Чижов резко выпрыгнул из колодца. Распластался на секунду возле сруба, потом отполз к ветле. Он лежал тут в ямке за комлем, вжимаясь всем телом в снег, готовясь к броску. И хотя танкетка была еще далеко, на середине болота, она виделась ему гораздо ближе и все нарастала — широким бронированным передом, норовившим раздавить его, втоптать в мерзлую землю. Потому и не терпелось ему побыстрее метнуть в эти беспрерывно лязгающие гусеницы гранату, которую он крепко сжимал в вытянутой вдоль тела руке.

И замерло для Чижова время — в долгом затаенном вдохе.

И не сразу поверил он, онемевший от ожидания, когда танкетка вдруг встала, отчего-то сильно накренившись набок. Из-под гусеницы выплеснулась струя болотной жижи, легла на снег черной полосой. Натужно взревел мотор; танкетка как-то неуклюже ворочалась посреди разлившейся лужи, все глубже оседая.

Она еще немного побуксовала, захлебываясь прерывистым ревом, и заглохла, видимо, прочно застряла в яме. Откинулся передний люк — высунулась голова водителя, но тут же скрылась обратно, потому что Володька немедленно полосанул из автомата по люку. Люк захлопнулся, пулеметчик ответил Володьке длинной очередью, которая прозвучала резко, с какой-то железной четкостью, его поддержали автоматчики, разразилась стрельба, в ветках над головой Чижова опять стали рваться пули. Но он сейчас уже почти ничего не замечал из того, что творилось вокруг. Повалившись с колен на снег, он пкотно и судорожно сглатывал пересохшим враз горлом; его тяжело стошнило.

А спустя час он опять лежал под этой же самой ветлой. Внизу, где-то в кустах, скрытые фиолетовой тьмой, таились посты гитлеровцев; за болотом раздувалось красноватое пятнышко костерка. Изредка то там, то сям вокруг холма взмывали в небо осветительные ракеты, ослепительно подсвечивая ночные снега, и тогда проступали копошившиеся возле костерка черные фигурки, а здесь, ближе к холму, зловеще обнажалась в болоте железная туша танкетки. За ее броней укрывались враги, оттуда доносились голоса, несколько раз начинал урчать мотор и вновь смолкал, видимо, никак, не заводился, и солдаты пытались вытащить машину на руках.

Чижов не удержался и выпустил очередь в сторону танкетки, так, на всякий случай, чтобы фрицы не слишком уж по-домашнему чувствовали себя здесь. Фашисты в ответ тоже постреляли, но быстро отступились, прекратив стрельбу; голоса в болоте около танкетки постепенно начали глохнуть.

Теперь окрест было почти тихо, и Чижов обрадовался, когда услышал, как в вершине старой ветлы завозился ветерок, сперва осторожно, потом все настойчивее, со слабым посвистом; сверху посыпалась снежная крупа. Это было как нельзя кстати. Скоро должна взойти луна, и если к тому времени натянет поземку, то под ее шумок, возможно, и удастся проскочить в темноте мимо расставленных вкруг холма постов.

Вконец продрогший, Чижов ползком вернулся к колодцу.

На снегу, приткнувшись головой к срубу, лежал Никифоров. Из колодца, на скрип снега, выглянул Володька, который углублял там дно, вытаскивал камни, готовил могилу. Потом он выкарабкался наверх, сел на край сруба.

— Вроде угомонились фрицы, а? — спросил так, будто и не спрашивал, просто голос подал.

— Вроде бы, — отозвался Чижов. — Заметель вон вроде начинается, может, и разыграется, на наше счастье.

— Ага, — сказал Володька. — Тогда айда: повезет так повезет.

Чижов промолчал, поеживаясь от холода и с привычным вниманием оглядываясь по сторонам: он по-прежнему начеку был, не позволял себе отвлекаться на личное, что так волновало его еще совсем недавно. Чижов понимал, что Володька молод, а он, воевавший и в финскую, и в первые месяцы Отечественной войны, хоть и потерявший звание командира роты, все-таки офицер, обязан выполнять задание Бати… И ему было приятно, что он находится в подчинении у смелого парня Сметанина… Однако еще не все испытания закончились для него, Чижова, и он думал, что, может быть, не самые страшные остаются на сегодняшнюю ночь; наверняка и завтра, и послезавтра они будут караулить его тайком и в открытую, хотя, конечно же, в первую очередь нужно было вырваться из этой катавасии, а уж потом собраться опять с умом и силами — поискать отряд Васина…

Темно было, ну и темень, луна еще не взошла, ни одной звездочки не проклюнулось в низком снежно-лохматом небе, и вроде все сильнее посвистывало в вершине ветлы, ворошило понизу на холме снег. Зябко становилось.

В колодец окоченевший уже труп Никифорова опустили с трудом. Чижов стоял полусогнувшись, смяв в руке потрепанную свою шапку. А Володька, присев, зачем-то пригладил Никифорову настывшие на холоде кучерявые волосы. Потом он накрыл ему лицо маскхалатом, и они стали закладывать его камнями, сверху набросали снежку.

Помолчали.

— Ну что, айда? — повернулся к Чижову Володька.

— Обожди, надо маскхалаты вывернуть наизнанку. А то перемазались как черти…

Снег вокруг был грязноватый — от пороховой гари. Все сильнее тянуло холодным ветерком, змеилась понизу поземка, сухо покалывало лицо.

Осторожно, крадучись, спустились с холма, поползли среди кустов на болоте, каждый раз надолго припадая к земле, как только где-нибудь за кустами взлетала в мглистое небо ракета. Но сейчас это было им даже на руку, потому что издали позволяло видеть часовых и обходить их загодя.

Чижов полз впереди, толкая перед собой лыжи — свои и Володькины, часто задерживаясь, выискивая безопасное направление. Больше он не думал о погибших, дурное самочувствие забылось на время, мысли были заняты лишь тем, как незаметнее проскользнуть через оцепление.

Опять выстрелили где-то неподалеку из ракетницы. Огненный шар полудугой прянул в сторону холма, резко шипя и полыхая, оставляя за собой змеисто-дымный хвост; на мгновение ракета зависла почти точно над ветлами и рассыпалась там в заснеженно-мерцающем небе на лохматые, брызжущие искрами комья, которые стали оседать на холм, заливая его ослепительно-обнажающим светом. Затем снова наплыла дымная темь, кусты вокруг шевелились.

— Пуляют, сволочи! — выругался шепотом Володька; он был с двумя автоматами — один на взводе, готовый в любой момент, если понадобится, открыть огонь.

Выбрались из кустов — посветлело, видимо, сквозь облачную вихревую завесу пробивалась луна.

Раздались голоса в поле, все приближаясь; шли патрульные, трое, вот они — в каких-нибудь сорока метрах, вынырнули смутно дрожащими силуэтами из белесой сумеречи. Поспешно разгребая возле куста снег, зарываясь поглубже, Чижов узнал в одном из них высокого офицера, которого успел разглядеть сегодня во время боя с холма. Офицер шагал широко, проваливаясь в снег, что-то сердито выговаривал на ходу сопровождавшим его автоматчикам.

Затаился Чижов, взмок весь. И вдруг уловил позади какое-то торопливое движение, глянул — Володька, выставив автомат, зачем-то привставал на колено.

— Ты… што? — Он рывком потянул Сметанина за край маскхалата; тот упал.

— Эх, смазать бы… сволочи! — задыхаясь, простонал Володька.

— Тсс… не дури! — придавил его к земле.

Немцы удалялись. Чижов ждал, когда они отойдут подальше. Потом оглянулся на товарища.

— Что, жить надоело? Наше счастье, что поземка завывает, потому и не услышали.

— Да это же самый главный из них, подлюга, гестаповец.

— Самое главное для нас — задание выполнить, — грубо сказал Чижов. — Карту принести Бате и с васинцами связаться. Понял? Ну двинули. Только давай без глупостей. — И он снова пополз, по-прежнему настороже, зорко озираясь по сторонам.

В поле, далеко за линией постов, они встали на лыжи. Позади крохотным пятнышком проблескивал костерок. В небе уже расплывчато туманилась желтоватая луна. Дымилась, стлалась по полю поземка, ветер бросал в лицо колкую снежную крупу.

— Ну вроде бы пронесло, проскочили! — сдавленным голосом произнес Чижов и нервно засмеялся.

Володька хмуро взглянул на него, ничего не сказал.

К Десне Чижов и Сметанин вышли на рассвете возле какой-то утонувшей в сугробах деревушки. Чижов внимательно сверил карту с местностью… Деревня Подлипки… Она… К тому времени холодная, пронизывающая насквозь поземка вроде бы затихать стала, посыпал снег, чуточку потеплело; маскхалаты на разведчиках заскорузли, обледенели, от одежды валил пар.

Последний час они уже едва двигались. Володька, который шел сзади, давно потерял счет времени и больше не старался понять, куда его ведет Чижов; хотелось пристроиться где-нибудь среди леса в затишке и хоть ненадолго прикорнуть; он почти засыпал на ходу. Но леса не было, было холмистое, в редком кустарнике поле, с темными прогалинами на вершинах, оструганных ветром и поземкой до самой земли. Снежный наст хрупко ломался под лыжами, слышалось царапанье снега по заледенелым валенкам. И, слушая отупело это шуршанье, ослабленное заунывными посвистами ветра, радуясь, насколько еще мог, вьюжной ночи, которая давала надежду на спасение, Володька бездумно подчинился бесконечному равномерному движению, полностью доверившись своему шагавшему безостановочно спутнику. Изредка, правда, Чижов на минуту-другую задерживался, чтобы осмотреться, и тогда Володьке казалось, что они добрались наконец-то до леса, где можно передохнуть. Но Чижов тут же трогался дальше, и Володька послушно следовал за ним, ни о чем не спрашивая, лишь дивясь втихомолку его крепости и выносливости, какой не ожидал от этого уже немолодого человека.

В тот момент, когда он, усталый, полусонный, опять едва не налетел на внезапно остановившегося Чижова, ему почудился собачий лай, причем где-то неподалеку. Он мгновенно вскинулся, торопливо оглядываясь, весь подобрался, взяв автомат на изготовку. Однако Чижов, глядя куда-то вперед, ничем не выразил беспокойства, и Володька, став рядом, тоже успокоился.

Они стояли на краю обрыва. Внизу лежала заснеженная, в торосах река. На том берегу сквозь мельтешащую завесу снегопада неясно проступали очертания темного зубчатого леса, и небо над лесом словно бы дымилось.

Стараясь отдышаться, Володька с жадностью смотрел на близкий лес. Вот он, рукой подать, только перейти по торосистому льду. А там — свой лесной край, партизаны, спасение. Но силы его были на пределе. Он стоял, широко расставив ноги, чувствуя, как они подкашиваются. Казалось, сделай он сейчас хоть один шаг — и рухнет, ни за что уже не подымется.

— Десна? — спросил хриплым голосом, как бы все еще не веря.

— Она! — кивком головы подтвердил Чижов. — Но где же Васин?

— Надо бы в деревню зайти, поспрашивать…

Тогда Володька обернулся в сторону деревни. Крохотные избушки по самые окна закопались в снегу, снежные шапки на крышах, лишь по редкому лаю да по клочьям дыма над сугробами можно было догадаться о жилье.

— Ну живем! — обрадовался Володька. — Заглянем в деревню, разузнаем что к чему. Если партизаны в лесу, то о них тут слыхали…

— А не нарвемся на полицию? — поостерегся Чижов;— Может, и гитлеровцы там.

— Ну, волков бояться — в лес не ходить, — со смешком отмахнулся Володька. — Все равно нужно расспросить о партизанах, где обитают. А то ищи-свищи их тут, в этих лесах, век не найдем.

Не хотелось Чижову идти в деревню, но какое-то подспудное чувство, что Володька смелый парень, что все-таки он командир из них двоих, взяло верх над его осторожностью.

Володька глянул на полузаметенные снегом следы. По лыжне струились змейкой вихри, вспыхивая дымными облачками на краю кручи, и сваливались вниз, под обрыв. Заметель понемногу выдыхалась, затихала, хотя и мела еще.

Спустились в лощину и под прикрытием обрыва двинулись к деревне, чутко прислушиваясь к собачьему лаю. Крайнюю избу, где могла быть засада, обошли стороной. В третьей избе тускло светилось оконце; под окнами сугроб, и на крыше сугроб, только бревенчатая стена чернеет; из трубы выметало клочья дыма, закидывало набок.

У изгороди, перед воротами, постояли, выжидая, не выйдет ли кто из хаты. Никто не выходил. Сквозь посвисты ветра было слышно, как в стайке под навесом жует жвачку корова, хрумкает сено; тянуло оттуда домашней живностью, свежим навозом, и Володьку обдало привычным — деревенским; не терпелось поскорее попасть в тепло, обсушиться у огня, бросить оружие на лавку, сесть за стол, выпить единым духом крынку парного молока. Он сглотнул слюну.

— Ну, я пойду. — И, нагнувшись, стал снимать лыжи.

Чижов устроился за изгородью, чтобы видеть избу и улицу. Видел — топчется Володька под окном, вот притиснулся к стеклу, успокаивающе махнул рукой. Потом на крыльцо ступил, зачем-то пригнулся, наверное, следы разглядывает. А с крыши дымными клубами осыпается снежок, запорошило все крыльцо.

Дверь в сени не заперта. Скрипнула слегка. Кадки темнеют, в углу на палке веники, ларь прикрыт дерюжкой. Не стал Володька в сенях задерживаться. Нащупал ручку, рванул дверь — и в хату, встал у порога.

Горница в полумраке, а передняя озарена багровыми отсветами огня — из русской печи. Перед печью с ухватом в руках стояла женщина, в темном платье и валенках. Она обернулась, окаменев на мгновение, потом в сторону глянула. Сметанин повернул туда голову и увидел девочку лет десяти, которая, сидя с ногами на кровати, жевала пышку, давилась, рот широко открыт, видимо, обожглась и теперь старалась остудить своим дыханием горячий кусок.

— Не бойся, тетка, не трону, — смущенно пробормотал Володька, опуская автомат.

— А вы откуда, кто?

— Дед Пихто, — улыбнулся Володька. — Много будешь знать, скоро состаришься. В гости к вам заглянули, из леса вестимо, примешь?

Женщина еще не старая, лет тридцати пяти, щупленькая, остроносая. Она тут же поставила ухват в угол, рожками кверху, и начала поправлять под платком волосы, приглаживая их ладонями; приветливость на ее лице.

— Ой, да что же это, милый, проходи, проходи, мы гостям завсегда рады, раздевайся, миленький, вон снегом-то всего облепило, такая заметь, всю ночку пуржило, так задувало в трубе, заслонка стукает — не уснуть. Я сей момент в печь лист посажу, снимем выпечку, рождество ведь. Вон и дочка со мной чуть свет поднялась, схотела свеженького, горяченького.

— Ну, тары-бары-растабары, обожди, тетка! — оборвал ее он, чувствуя, что не переслушать хозяйку. — Скажи: фрицы-то есть в деревне?

— Фрицы-то?.. — поперхнулась женщина, глаза переполошенные. — Фрицы-то? — повторила и задохлась, так и не закрыв рот.

«Совсем замордовали тетку, вон как перепугалась», — с сочувствием подумал Володька, глядя на хозяйку, ставшую вдруг беспомощной, жалкой.

— Да ты не бойся, тетка. Мы свои — партизаны. Ты только скажи: стоят, нет? Мы уйдем, не тронем.

— Стоят, стоят, миленький. Вчерась понаехали, ой-ой, множество! На том краю стоят, гуляют с ночи. Да как же ты, милый, осмелился войти сюда? Не ровен час — наскочат, враз схватят, не сносить головы. Ох, вы садовые головы, и пошто суетесь куда не надо?

— А о партизанах что слышно? Есть они где тут поблизости, нет? Заходили в деревню?

— Дык ловят их тут, в леса все ушли, а куда — неведомо.

— Ладно, тетя, все ясно, спасибо тебе. Мы дальше пошли. Может, в дорогу что дашь? Больше суток не ели, вымотались без жратвы.

— Дык что же, миленький, сразу-то не сказавши? Заходьте, накормлю что есть, моментом сготовлю.

— Только по-быстрому, тетка. Чтобы раз-два и готово. Я товарища позову.

— Зови, зови, миленький. Некому ж о вас и позаботиться, горемыки вы несчастные. Чай, из окруженцев? Их множество тут попервости прижилось, опосля в леса попрятались, да разве долго налазишься там на пустой желудок, голодно ведь.

Суетилась женщина, руками всплескивая. А девочка в постели под одеялом продолжала сидеть, вытаращенными глазенками глядела на автомат. Сметанин весело подмигнул ей, рукой помахал, потом вышел во двор — звать Чижова.

— Все в порядке, пьяных нет, Иван Дмитриевич! Давай почапали в избу — накормит хозяйка, она тут как раз квашню завела.

Голос у Володьки возбужденный: уже предвкушал, как сядет за стол и наестся до отвала, аж затошнило от вкусных запахов. А Чижов сомневается, все выспрашивает, ох и дошлый какой.

— Да брось ты, Иван Дмитриевич! Закусим по-быстренькому, раз-два и смотаемся в лес. Что тут осторожничать, не впервой ведь. Сколько раз бывало: фрицы и полицаи на одном конце деревни гуляют, песни орут, а мы на другом, в баньке паримся.

— Можно и допариться когда-нибудь, — сказал Чижов. — Раз на раз не приходится.

— А, была не была, пан или пропал, чего в труса играть.

Заколебался Чижов, помедлил чуть, за Володькой двинулся.

А хозяйка уже возле стола хлопочет, носится по хате как угорелая, маленькая, ловкая, проворно несет миски, кружки. Махнула рукой на вешалку у порога.

— Раздевайтесь, гостюшки, не опасайтесь. Сичас Нюрку свою турну во двор, пущай посторожит, в случае чего, ежли что — упредит. Быстрее, Нюра, собирайся, поиграй в оградке, позычь, ежли кто пойдет — стукни в окошко. Только в оградке побудь, на улку не выходи.

— Не беспокой ребенка, хозяйка, мы долго не задержимся, — сказал Чижов, оглядывая горенку.

— А што ей, пущай погуляет.

— Ну как знаешь. А раздеваться не будем, мы уж так, по-походному.

— Гляньте, как вам сподручнее, — отвечала хозяйка, ставя на стол тарелку с дымящейся картошкой. — Я вас и молочком угощу, парного бы — дык не успела ишо подоить. — Оглянулась на дочь, прикрикнула: — Нюрка, быстрее! И глаз не спущай с улки. А то так нахлобыстаю.

Девочка торопливо совала ноги в валенки, шубейка под мышкой, стала бочком продвигаться к двери, с опаской косясь на вооруженных. Чижов ласково потрепал ее по голове — она вильнула головой от его руки, губы у нее дрогнули, личико сморщилось, вот-вот заревет.

— Чего ты, глупышка? Не бойся, мы добрые дяденьки, не кусаемся. Я ведь в школе учителем был, вот таких же малышек учил.

— Ой, правда? — остановилась вдруг Нюрка, глаза удивленные.

— Ну, конечно же. Вот кончим воевать, прогоним фашистов, снова пойдете в школу, может быть, сама потом на учительницу выучишься.

— Ну, беги, беги, Нюра! — подтолкнула хозяйка дочку и, когда та выскочила в сени, пояснила: — Служилась она, пужаная. Все мы тута пужаные, как же, вот и спужалась. Да вы проходите к столу, ешьте, я вам с собой сготовлю про запас. Вот лампу пошукаю, запалю.

— Не нужно! — сказал Чижов. — Незачем привлекать внимание.

— Воля ваша, — поспешно согласилась хозяйка.

Чижов прошел к столу и, не садясь, стал ломать кусок хлеба, захватил горячую картофелпну-солёнку. Володька тоже ел стоя, не снимая автомат с плеча; второй автомат он положил на табуретку возле себя. Хозяйкаоколо стола кружилась, не находя себе места, смотрела, как партизаны уплетают за обе щеки.

— Дык вы кушайте, не стесняйтесь. Можа, самогонки подать? Тут суседи к рождеству нагнали, припасла я крынку.

— Не надо! — мотнул головой Чижов; с набитым ртом он стоял, не мог прожевать, давился.

— Здорово живешь, тетка! — восхитился Володька.

— Дык уж как бог даст.

— Что, не трогают вас фрицы?

— Дык, как сказать?.. Особливо не теснят. Так вот и живем помаленьку, ладно вроде бы.

— Хорошо живешь, тетка. Не подумать, что и война.

— Дык уж как придется. Не жалуюсь покамест.

— А хозяин где? Да ты не суетись, присядь с нами. — Чижов ободряюще кивнул женщине. — Жив-нет хозяин-то?

— Мужик-то? — Закрутила головой, к печи сунулась, а взгляд — на окно, озаренное печным светом. — А кто ведает, де ён. Ныне-то времечко како: все мужики разбрелись куда попало, никого нема.

— В армии, что ли?

— А можа, и в армии, поди уследи. Дык вы, можа, выпьете, всеж-таки с дороги, с устатку?

— Нельзя — свалимся сразу.

— Ну дык, можа, с собой возьмете, а?

— С собой, пожалуй, не повредит. — Володька глянул на Чижова. — Как говорится, для сугрева в дороге. Ладно, тетка, давай тащи да побыстрее, нельзя нам больше задерживаться.

— Я моментом. И шпига достану, в погребе припрятан.

Женщина набросила на плечи полушубок и выскользнула из хаты. Володька проводил ее рассеянным взглядом, хмыкнул:

— Вот не знает, как угодить. Мировая тетка, а?

— Ага, — кивнул Чижов.

— Ну, вроде поднабил пузо, давненько так не едал. — Распахнув куртку, Сметанин с удовольствием похлопал себя по животу, потом стал поправлять на поясе гранаты. Начал было застегивать на куртке пуговицы, но, взглянув на стол, не утерпел — потянулся за пышкой.

«Так и обожраться можно», — подумал он с усмешкой и вдруг вздрогнул — в хату вбежала запыхавшаяся девочка, остановилась на пороге, испуганно и немо переводя взгляд с одного на другого.

— Ну, девица-красавица! — улыбнулся ей Чижов. — Застудил тебя, наверно, Морозко во дворе? Грейся давай.

— Ой, дяденьки, уходите! — с плачем выдохнула Нюрка. — Уходите быстрее, пока тятька не прибежал.

— Что-о? — шагнул к ней Сметанин, дожевывая кусок пышки.

— Обожди, — остановил его Чижов и взял Нюру за рукав. — Ну, ну, рассказывай, что там с тобой стряслось?

— Да не со мной, дяденька, — торопливо рассказывала девочка. — Уходить вам надо: тятька счас прибежит. Он злой пьяный-то. Они у дяди Игната гуляют, много их тама, с ружьями, убивать вас будут. Я боюся, как людей убивают. Меня мама посылала, да я спужалась, так она сама за тятькой побежала. А мне велела вас сторожить.

— А, вот же стерва! — обозлился Володька и рывком метнулся к окну, на ходу сдергивая с плеча автомат. Стекло запотело, ничего не видно. Прильнул к самому стеклу и тут же огромным прыжком отскочил к табуретке, схватил лежавший на ней второй автомат.

— Немцы!

— Ой, дяденька, страшно, — заплакала девочка. — Они с ружьями, бандитов ловят и убивают. Но вы же не бандиты?

— Не бойся, не бойся, Нюра, — уговаривал Чижов, пятясь назад, уводя девочку за печь.

Сметанин было кинулся к двери, намереваясь выскочить во двор, но там уже раздавались окрики, потом затопали на крыльце и в сенях — дверь широко распахнулась, и в отблесках света, падавшего из отдушины печи, сверкнули стволы винтовок; в хату с шумом ввалилось несколько человек в шинелях полицаев, с повязками на рукавах.

«Ну — влопались!» — подумал Володька.

Он едва успел отпрыгнуть к печке, за которой укрылись Чижов и девочка. В обеих руках у него было по автомату. В левой руке вместе с автоматом он, оказывается, все еще продолжал зачем-то держать пышку. Только сейчас заметив это, он машинально поднес ее ко рту, откусил поспешно, а другой, правой рукой, выпустив вдруг автомат, в то же время рванул с пояса незастегнутой куртки «лимонку», потом, нагнув голову, выплюнул изо рта недожеванный кусок и зубами выдернул чеку из гранаты; вскинув над собой гранату, заорал не своим голосом, срываясь на визг:

— Руки вверх! Подорву счас, сволочи!..

— Н-но, не балуй! — попятился передний.

— Это же тятя, пьяный. Ой, не надо! — заплакала Нюрка.

Замешкались у порога, но сзади уже напирали, поверх голов высунулась винтовка. Володька с силой толкнул Чижова за печку и, падая сам на пол, точно рассчитанным движением швырнул «лимонку» к порогу — под ноги полицаев.

— А-а! — завизжала девочка в руках Чижова.

Всего лишь какое-то мгновение размышлял Чижов, но этого мгновения вполне хватило ему, чтобы увидеть взметнувшуюся руку Сметанина с гранатой. Но еще прежде мелькнуло перед ним перекошенное страхом, озаренное печным отсветом личико Нюрки, и чем-то оно напомнило ему лицо дочурки Акулины, такое же худенькое и болезненное, впрочем, как и у той девочки в землянке, куда заходили партизаны предыдущей ночью, — все это болью отозвалось в нем. Почувствовав толчок в спину, уже ничего больше не сознавая, он обхватил девочку, прикрыл ее своим телом. И еще до того, как грохнул взрыв и он вместе с Нюркой очутился на полу, что-то ожгло его под лопаткой и где-то возле плеча.

Он потянулся рукой к плечу. «Хорошо хоть Нюра цела», — подумал Чижов.

Рядом лежал Сметанин. В сенях кто-то стонал, человек на карачках полз через порог, во дворе слышались суматошные крики и вопли, ударили выстрелы из винтовок.

Не подымаясь, только сдвинувшись чуть в сторонку, Володька отцепил вторую гранату и метнул ее в открытую дверь, в сени. И припал лицом к полу. Затем, едва громыхнуло, вскочил и опрометью кинулся к двери, чтобы выбежать во двор. Навстречу загремели выстрелы, заставившие его попятиться. Почувствовал: чем-то железным огрели по бедру так, что он споткнулся. Под ногами оказалось чье-то тело. Выругавшись, подскочил к окну, прикладом автомата вышиб раму, увидел красные вспышки в темноте; с улицы стреляли в окна, и пули щелкали над головой, отрывая от стен щепки.

Володька пригнулся к полу, чтобы не задело пулей, но тут нога у него как-то странно подломилась. В горячке он не сразу понял, что ранен. Теперь же, когда попробовал встать, острая боль в бедре снова повалила его на пол. Кое-как сел, стал поспешно ощупывать ногу. Пальцы его были в крови.

«Черт возьми, неужели ранили? — подумал он с удивлением. — Не может быть, чтобы меня ранили!» Вее окна были разбиты, и в них вместе с пулями врывался снежок. Избу застлало дымом; в глубине печи тлела груда раскаленных углей, тускло освещая пол, заваленный обломками кирпича.

Стоя на коленях, Чижов вытирал подолом маскхалата залитое кровью лицо.

— Ванюшка, дорогой, зацепило?

— Осколком в плечо, на излете. Ерунда!

— Вот же черт! — выругался Володька. — И меня тоже царапнуло… в ногу… Ну ладно, помирать — так с музыкой! Знай наших. Может быть, еще пробьемся?

— С девочкой вон что делать? — неуверенно произнес Чижов, оглядываясь на запечек, где в углу лежала Нюрка, закрыв голову руками и вздрагивая всем телом; она тихонько скулила.

— Вот еще навязалась, — сказал Володька, отворачиваясь с автоматом к окну. — Ну, этой тетке мало голову оторвать за такие дела. Заварила кашу, пускай сама теперь расхлебывает.

— Девчонка не виновата, надо выпустить ее.

— Как бы не так, еще что надумал? Пускай вместо заложника.

— Да ты что, в своем уме? — возмутился Чижов. — Такими делами не шутят. Надо быть последней сволочью, чтобы так говорить.

— Ну ладно, следи за дверью. Попробую договориться, может, что и получится.

Он ползком добрался к кровати, снял подушку. Потом, прикрываясь подушкой, осторожно выглянул в окно, выходившее во двор. В лицо ему сыпануло мокрой снежной пылью. За стайкой полыхнула вспышка. Пуля ударила в раму — на подоконник брызнули осколки стекла. Володька отдернул голову.

«Так и кокнуть могут», — подумал он без всякого страха.

— Стой, не стреляй! — крикнул он как можно громче. — Девчонка ваша здесь, хозяйская, еще подстрелите!

Стрельба оборвалась. Минута, другая. Потом откуда-то из-за сарая крикнули пьяным голосом:

— Отпускай Нюрку, ну! И сами выходите — сохраним жизнь.

— А больше ничего не хошь? — зло засмеялся Володька. — Дурней себя ищешь? Ничего не выйдет. Все равно вам всем, сволочам, предателям, капут будет. Ни одного иуды не оставим, всех На тот свет отправим.

— Заткнись там, падла! — ответил тот же голос. — Лучше выпускай Нюрку, а то хуже будет.

Володька захохотал, злорадно так, подразнивать стал полицаев, но Чижов сурово оборвал его.

— Перестань рядиться, чего там. Пусть уходит, пока не стреляют. Вставай Нюра, иди к маме. — Он приподнял девочку с пола, она вжала голову в шубейку.

— Ой, дяденька, боюсь я.

— Ничего не бойся, Нюра. Вон кончится война, все дети будут счастливыми, никого бояться не будут.

— Хватит там сюсюкать, кончай волынку! — позвал от окна Володька.

Понемногу светлело за окном. Редела ночная темь, опадала на сугробы и приусадебные постройки, но поземка еще мела, и в избу через разбитые окна наносило снегу.

Володька видел, как, осторожно ступая, словно слепая, сошла с крыльца девочка, потом, пройдя через распахнутые ворота, остановилась, оглянулась на избу. Ей что-то сказали из темноты, слов он не расслышал, и тогда она, неловко согнувшись, побежала за стайку, откуда вскоре раздался женский плач; по голосу Володька узнал хозяйку.

«А, вот и тетка нашлась», — подумал он, прислушиваясь к причитаниям; слов тоже не разобрать, можно лишь догадываться, что происходит там. Наверно, по убитому мужу-полицаю голосит. «Пусть воет, — подумал он. — Так ей и надо, дуре, сама виновата во всем, хотела обмануть, вот и дообманывалась». Но мысли эти его перебил опять тот же голос:

— Ну что, сдаетесь?

— Как бы не так! — ответил Володька.

— Ну тогда крышка вам, сдыхайте там. Глянь-ка в окно! Что теперь скажешь?

Володька и прежде чувствовал какое-то движение на улице, но только теперь, приглядевшись внимательнее, смекнул, что полицаев за сараями стало как будто больше, возможно, еще откуда-то подмогу получили, теперь, видимо, обложат хату со всех сторон, начнут действовать поактивнее, не выпустят никого отсюда. Снежные клубы, срываясь с крыши и застилая окна, мешали отчетливо разглядеть фигуры людей, и все же Володьке показалось, что среди маячивших поодаль врагов он опознал долговязого офицера, который пытался захватить их вчера на холме в болоте.

Это новое открытие не вызвало в нем какого-то особенно гнетущего уныния, хотя положение становилось действительно хуже некуда, вряд ли что можно было придумать тут сейчас, когда ночь давно на исходе, вот-вот развиднеет. Он только еще раз пожалел, что не кокнул вчера этого офицера, этакую важную цацу, когда предоставлялась такая возможность, — все одним бы гестаповцем было на свете меньше. Он отлично понимал, что дважды судьбу свою не пытают, но почему-то никак не хотел поверить в самое плохое, что может с ним вскоре случиться. Никак такое не укладывалось в его голове. И потому, продолжая переговариваться с невидимыми в темноте врагами, просто-напросто зубоскаля, чтобы хоть как-то мало-мальски оттянуть и выиграть время, он все еще не терял надежду на какое-то неизвестно откуда могущее прийти к ним спасение, лихорадочно прикидывая в уме различные варианты, какие можно было предпринять в подобной ситуации.

Взгляд, его задержался на подушке, которой он только что прикрывался, выглядывая в окно. И тут же немедля принялся стаскивать с себя маскхалат.

— Слушай, Чижов!

— А? — отозвался тот; он лежал в простенке у второго окна, наблюдая за дверью.

— Подкинь-ка еще подушку с кровати. Сейчас мы чучело из маскхалата смастрячим. И выставим под выстрелы. Пусть радуются, что хоть одного из нас ухлопали.

— А дальше что?

— А дальше видно будет. Все какая-то выгода.

— Какая уж тут выгода, — усомнился Чижов. — Патронов у меня вот… неполный диск.

— Ничего, не дрейфь, что-нибудь придумаем. У меня еще граната в заначке! — похвастался Володька. — Мало каши они ели, не так-то просто нас взять…

Он опять выглянул из окна и как раз вовремя. Несколько человек поднялись из-за сугроба и кинулись во двор, строча на ходу из автоматов.

— Ага! Ну давай!

Володька поспешно полосанул наискось короткой очередью, не особенно тщательно целясь. Солдаты метнулись в разные стороны, кто-то кувыркнулся, упал возле ворот, лежал ничком, подогнув под себя руку. Однако немного погодя, когда Сметанин снова взглянул туда, он никого уже не увидел там, видимо, раненый сполз куда-то за сугроб, а может быть, и покрепче зацепило его и кто-нибудь из солдат сволок его за ноги. Во всяком случае, отбегался фриц, еще одним меньше стало.

Обрадованный, Володька торопливо выискивал глазами подходящую цель, но больше никого не было ни во дворе, ни на улице, все полицаи и солдаты куда-то попрятались, наверное, не хотели просто так сдуру подставлять себя под пули, решили поберечься и вести обстрел издали. Ураганный огонь обрушился со всех сторон на избу, кажется, изрешетили стены насквозь, живого места нигде не осталось; пришлось отползти от окон, укрыться за печью.

Потом, в наступившем ненадолго затишье, Чижову все-таки удалось протолкнуть ухватом в дверь смастеренное на скорую руку чучело в напяленном поверх Володькином маскхалате. Тут же опять загремели выстрелы, Чижов еще раз поддел чучело ухватом, и оно рухнуло возле дверей на крыльцо. А по нему все били и били из автоматов и винтовок и после того, как Чижов убрался назад.

— Голь на выдумки хитра, видишь, какой шухер навели! — диковато хохотнул Володька.

— Патронов на одну очередь, я считаю, — сказал Чижов.

— Пока больше не стреляй, пусть думают, что с одним имеют дело, это нам пригодится. А патроны… вот, возьми! — Володька отщелкнул с автомата диск и протянул его Чижову.

— А ты?

— Есть еще немного в Пашкином автомате. Да не обо мне речь. Теперь тебе действовать, Чижов, на тебя теперь вся надежда.

— Ты чего это?

— А то… Бери вот планшет с картой. Бери! Я приказываю. Понял? У тебя ноги ходят? Ходят. Вот и будешь Сейчас прорываться, я прикрою тебя… Это последний шанс. Запоминай пароли… — Он четко назвал Чижову пароли. — Ясно? Иди назад… Не ищи васинцев… Вернись и доложи Бате обо всем, — хрипло сказал Сметанин.

Стрельба снаружи внезапно прекратилась, и стало слышно мычание коров по всей разбуженной деревне, лаяли собаки, в окнах по-прежнему завывал ветер. А потом где-то неподалеку раздался громкий, вроде бы уже знакомый голос:

— Эй кто там — выходи! Господин офицер обещает сохранить тебе жизнь. Все равно долго не продержишься.

— Иуда, халуй, получай! — Володька выстрелил на голос.

— Даем десять минут на размышление. А после подожжем хату, спалим тебя ко всем чертям собачьим!.. Выкурим!..

А спустя несколько минут, сквозь метельные завывания, в разворошенную взрывами и пулями избу просочился жалобный женский плач, переходящий в долгий заунывный вой, почти сливаясь с беспрерывно шуршащими звуками поземки.

14

В это самое время на заднем дворе усадьбы у той стены, где в хате не было окон, в окружении солдат стоял высокий, подтянутый Оберштурмфюрер в длинно-полой теплой шинели с меховым воротником и зимней суконной егерской шапке. Внешний вид у него был молодцевато-спортивный, несмотря на очки, которые он сейчас протирал кусочком замши, как-то по-собачьи отрывисто дыша на стекла сморщенным ртом. Он и в самом деле был когда-то неплохим спортсменом; когда он лично возглавил погоню, это умение ходить на лыжах пригодилось; все-таки он выдержал эту сумасшедшую, почти нечеловеческую, более чем суточную гонку без сна, отдыха и горячей пищи, при неблагоприятной погоде, на морозе и в чертовскую метель, со скоротечными и затяжными перестрелками, непредвиденными взрывами и потерями.

Появление в глубоком немецком тылу хорошо вооруженных людей не на шутку встревожило оберштурмфюрера. Он лично тщательнейшим образом допросил стрелочника, который случайно видел, как они переходили железную дорогу вблизи станции Красный Рог, почти под носом у заставы, и не успокоился, пока сам не побывал там. Цепочка следов уходила от железнодорожной насыпи в поле, след был хитрый, будто шел один человек. Было похоже, как объяснил стрелочник, что люди действительно сняли лыжи и пошли друг за дружкой, след в след, а лыжи снова уже в поле надели. Он решил убедиться в этом и, увязая по колено в снегу, прошел до того места, откуда начиналась лыжня. Определить, конечно же, трудно, сколько тут прошло лыжников, но, возможно, не более пяти. По всей вероятности, это были десантники, сброшенные на парашютах с каким-то специальным заданием, во всяком случае у оберштурмфюрера сложилось такое мнение. Скорее всего им было поручено взорвать железнодорожный мост через Десну, который партизаны уже дважды пытались взорвать. Хотя партизан теперь загнали в леса, а охрану моста усилили, все-таки дополнительные меры предосторожности были не лишними. Десантников, если это были десантники, следовало во что бы то ни стало выловить и уничтожить, не дать им соединиться с партизанами, обязательно кого-нибудь из них взять живьем, чтобы узнать, с какой целью заброшены.

Оберштурмфюрер тут же послал по следу группу захвата, а вернувшись в комендатуру, приказал объявить в гарнизонах тревогу и начать поиск. На дорогах засновали бронетранспортеры и грузовики с солдатами, возле сел и деревень, в балках и перелесках выставлены посты, устроены засады.

Известие о начавшемся бое в Заречье поступило в комендатуру глубокой ночью. Немедля, тем же часом, солдаты на бронетранспортерах и грузовых семитонных «бюсеингах» покинули село Красный Рог. Всю дорогу оберштурмфюрера не покидало ощущение охотничьего азарта. И он обрадовался, когда, подъезжая к деревне, услышал беспорядочные выстрелы, пробивавшиеся сквозь рев моторов. Однако радость была преждевременной. От того часа до теперешнего его отделяли еще целые сутки, полные смертельной опасности, страшного холода, неудач.

Когда сегодня, далеко за полночь, весь застывший, усталый, он поднялся на холм, только что занятый без единого выстрела, солдаты уже заканчивали раскапывать колодец. Оберштурмфюрер подошел к замерзшему телу, носком сапога попробовал повернуть голову десантника — короткие курчавые волосы у того шевельнулись будто на живом. И едва он увидел засыпанное снегом лицо, перед его глазами сразу же почему-то всплыло лицо русской женщины, которую пришлось ему собственноручно в спешном порядке ликвидировать накануне возле вывороченной взрывом ямы, куда согнали народ из землянок. Лицо у нее — он отлично помнит это — было белое-белое, распухшее от слез. И тогда он почувствовал, как что-то, прежде крепкое, не поддающееся сомнению, вдруг поколебалось в нем, начало рушиться. Он быстро отвернулся от мертвого. Больше ему не хотелось смотреть в лица убитым, которые даже после смерти оставались непостижимыми для него.

Он еще раз попытался вернуть пошатнувшуюся было уверенность в себе, когда много позднее, уже на рассвете, в разноголосом шуме затихающей метели уловил отдаленное настойчивое постукивание и понял, что где-то впереди идет бой. Ожесточившийся от неудач, едва державшийся на ногах, он опять ненадолго воспрянул духом. Оглядев свою поределую, вконец измотанную команду, он выхватил парабеллум и принялся озлобленно тыкать дулом в спины усталых солдат и полицейских, чтобы заставить их хоть немного ускорить шаг. Только, оказывается, все понапрасну: вот и последний из десантников, укрывшись в крестьянском доме, не желает сдаваться.

Солдаты таскали из стожка в огороде охапками сено, складывали его у задней стены дома. Оберштурмфюрер спокойно поглядывал то на них, то на часы. Однако внутри его раздирала досада, ему уже не терпелось поскорее закончить всю эту безрезультатную операцию. Теперь бы он мог самому себе признаться в своем поражении. Вряд ли, конечно, и этот последний выйдет из дома, чтобы сдаться.

Оберштурмфюрер еще раз взглянул на часы и направился к избе. Остановился шагах в восьми от стены, вынул изо рта окурок, посмотрел на него и с сожалением швырнул на ворох. Пламя, ярко полыхнув, заставило его отшатнуться, он начал медленно пятиться.

Сено пластало длинными огненными языками, ветер разносил во все стороны горящие соломины. Клочьями, пучками. Стало светло. Оберштурмфюрер издали смотрел на занимающийся пожар, уже больше не надеясь ни на что хорошее для себя. И тот, кто оставался сейчас в избе, видимо, тоже ни на что не надеялся…

Володька Сметанин лежал перед разбитым окном, в которое вместе со снегом валом валил густой едкий дым. До самой последней минуты он еще надеялся отбиться, как-нибудь прорваться через вражье кольцо. Но теперь, когда к полицаям подошло подкрепление и хата уже горела, он понял — не прорваться. С раненой ногой далеко не уйти, догонят. Пора, видимо, хоть напоследок дрыгнуть ногой. Как тятька в таких случаях говаривал.

Однако все его существо протестовало против того, что должно было произойти. Он всегда считал себя удачливым и не мог сейчас примириться с тем, что везение изменило ему; это было так несправедливо. Он не хотел думать, почему это может быть справедливым по отношению к другим, кто находился рядом и погибал на его глазах, и совсем несправедливым по отношению к нему, пусть и здоровому, очень живучему парню, но все равно не имеющему никакого права рассчитывать на что-то почти невероятное в тех условиях, где смерть настигает человека неожиданно в самых невероятных положениях. И все-таки вопреки установившимся в военное время нормам, вопреки тому, что повседневно совершалось вокруг него, собственная его жизнь казалась ему почему-то беспредельной. И хотя он дважды, правда оба раза легко, ранен был, по-прежнему не допускал мысли, что может умереть, продырявленный какой-то малюсенькой пулей. Не верилось ему, чтобы кусочек свинца весом в девять граммов способен был оборвать сразу жизнь в его крепком, не поддающемся устали теле. Ну, продырявить, конечно, продырявит, пусть даже порвет жилы и связки, раздробит кость, но это же еще не конец, не может же его природная живучесть полностью уйти через крохотную дырочку. Сознание отказывало ему в достоверности смерти, принятой от пули. Он верил в силу своей пули, но не верил в силу чужой. В таких случаях граната была надежнее.

Он достал из кармана последнюю гранату и подержал ее на ладони, ощущая ее смертоносную тяжесть, приноравливаясь ловчее пальцами к рубчатым холодным граням, согревая их своим теплом. Потом он еще лежал на полу, чувствуя, как гулко бьется под курткой его сердце.

«Вот и все, — думал он. — Скоро мне крышка. Но прежде, чем окочуриться, я должен подняться. Подняться во что бы то ни стало и умереть стоя, так, как нас учили. Но перед этим мне хотелось бы убить еще несколько фашистов. Хотя бы одного даже. Это так важно, когда становится меньше еще одним фашистом, — тогда товарищам легче победить. Проклятые фрицы! Я им еще навяжу бой, умирать, так с музыкой… Хрен с ним, что меня больше не будет. Не будет отчаюги Вовки, славного парня из Боготола… Ты плачешь, Вовка?.. Ах, какой же ты дурачок. И чего ты плачешь? Совсем как пацан. Хорошо, хоть никто не видит. А может быть, это от дыма ест глаза?.. Ну ладно. Давай-ка прощаться с людьми и вставать. У тебя же всегда все так хорошо получалось. И в бою, и вообще… Только с Танькой ничего не получилось. Может, и хорошо, что не получилось. Таньке еще жить да жить, кучу пацанят еще нарожает. И пацаны эти никогда не увидят войну, потому что это есть наш последний и решительный бой. Потому что сегодня ты вот здесь… Ну вот и подходит эта минута. Твоя минута…»

Он поднял голову и оглянулся на Чижова, который, сидя на корточках у второго окна, на ощупь набивал последними патронами диск. В хате было уже полно дыма, слышалось, как трещит наверху крыша, с нее срывались подтаявшие глыбы снега, застилая порошей окна, в этой мути трудно было что-нибудь разглядеть.

— Чижов, а Чижов! — позвал Володька.

— Ну? — Тот подполз к нему, привалился рядышком.

— Вот что, вот что надо, Чижов, — горячо зашептал Володька, хватая его за отворот маскхалата. — Я пойду сейчас… У меня граната… Ты понял? А ты… ты попытайся. Кто-то же должен из нас вырваться, понимаешь. Иди к Бате. Не ищи Васина… Я тебе, друг, приказываю…

— Уже не вырваться, — сказал Чижов.

— Вырвешься! Ну, Чижов!

— Не могу я… нельзя мне. Одному туда нет мне ходу. Мне же никто не поверит, если я один…

— Я же тебе все пароли, все явки сообщил, а мне их Кириллов. Понял? Поверят, друг… Иди! Теперь-то ты проверенный, в доску свой.

— Все равно всякое могут подумать. Скажут: предатель, завел ребят, погубил.

— А ты не паникуй! — разозлился Володька, задыхаясь от едкого дыма. — И пусть не поверят! И пусть даже тебя шлепнут, а ты карту доставь… Вот и все.

Чижов нетерпеливо повел плечом.

— Лучше я здесь останусь. Для меня так честнее будет.

— Да пойми же ты, дурило, дорогой! Пойми! Это последний шанс, можно еще вырваться. Чтобы наши там все узнали про нас. А может, еще в лесу за Десной встретишь отряд Васина… А? Иди, иди! А потом пускай и шлепают, если не поверят. Но ты должен, понимаешь? Приказ должен выполнить. Там помощи люди ждут, надеются. Не мне же тебя учить.

— Ладно, иду, — хриплым голосом выдавил Чижов.

— Ну вот, вот, давно бы так, а то ломаешься… Спасибо, Иван Дмитриевич, уж ты не дрейфь. Ну… дело в шляпе, да?!

И он рывком оттолкнулся от Чижова. А тот, угрюмый, поникший, даже с места не сдвинулся, и только сердце у него на миг похолодело, сжалось, как тогда летом под Севастополем, у моря…

Изба пылала, с крыши на землю обрушились стропила, высоко взметнув кверху сноп искр; огненные клочья несло ветром далеко по улице, то вздымая в воздух, то швыряя на багровый кипящий снег.

Приподняв голову, Володька еще раз обвел долгим жадным взглядом заполненную косматым дымом чужую горницу с трепетно шевелящимися стенами, освещенное заревом подворье в рыхлых сугробах, так ярко отблескивающих, что рассветное небо над ними казалось еще по-ночному непроглядным. А потом он встал и, прежде чем выдернуть чеку на гранате, старательно вытер рукавом куртки со лба холодный пот.

Держа автомат на изготовку, Чижов стоял в простенке, ближе к выбитому, без рамы окну, выходившему в огороды. Привалясь плечом к косяку и чуть спружинив согнутые в коленях ноги, он готовился выскочить наружу, как только раздастся взрыв. Краем глаза, повернувшись вбок, видел он, нет, скорее мысленно представлял себе, как Володька, полускрытый дымом, идет по двору с поднятыми над головой руками в рукавицах, где спрятана крепко зажатая в кулаке граната, в распахнутой куртке, с болтающимся на груди автоматом; идет медленно, то и дело спотыкаясь и припадая на раненую ногу. Потом, уже где-то за пожарищем, вынырнув из дыма, на виду у гитлеровцев, он остановился, затравленно завертел головой.

— Бросай автомат, ну! — кто-то крикнул ему громко издали.

— Сдаюсь я, сдаюсь, фрицы, вот я! Берите меня! — исступленно орал Володька, поворачивая во все стороны лицо, подманивая фашистов поближе к себе, и уже видел их, врагов своих, — темные фигуры в мглистой утренней синеве, подсвеченной и задымленной пожаром; приближались они неуверенно, настороженные, а тот, долговязый, в офицерской шинели, тот в очках, с пистолетом — позади всех, так далеко, что и не достать его никак.

И шагнул Сметанин и, продолжая что-то выкрикивать, бросил гранату под ноги — между собой и солдатами, набегавшими к нему скопом. В то же мгновение земля под ним качнулась, и он рухнул навзничь, загребая руками воздух.

Но ничего этого Чижов не видел. В тот момент, когда за избой грохнуло, он привстал на подоконник и прыгнул в сугроб, подальше от горящей стены. Закутанный на время дымом, он тут же перекатился боком за сугроб к изгороди и, не задерживаясь, только поглубже зарываясь в снег вместе с автоматом, проворно пополз вдоль прясел, туда, где в огороде темнел разворошенный стог сена.

Со всех сторон взахлеб гремели автоматные очереди, которые, словно подстегивая, опрометью гнали его вперед, к обрыву, на деснянскую кручу. Кажется, он поминутно падал, прямо с размаху лицом в снег, потерял где-то шапку, но сразу вскакивал и бежал что есть мочи, старательно пригибаясь, чтобы казаться незаметнее. А стрельба не прекращалась. Он отчетливо слышал выстрелы где-то вблизи, совсем рядом, но не знал, в кого там стреляют, и сам в кого-то стрелял, когда увидел в овраге вооруженного человека, выпустив целиком весь диск почти в упор. Эти суматошно гремящие выстрелы преследовали его по пятам; они звучали еще долго-долго, казалось, ничто уже вовек не сможет остановить и оборвать их…

Спустя час Чижов свалился под деревом в глухом лесу. Он лежал, уткнувшись лицом в руки, запаленно дыша, не в силах никак отдышаться. Шапки на нем не было, волосы на голове заиндевели, но его мучила жажда, внутри все запеклось, и он изредка вскидывал головой, судорожно хватая ртом снег из-под руки.

Потом он сидел на снегу, прижимаясь спиной к стволу дуба, захватив лицо руками, не замечая, как между пальцев просачиваются слезы.

Слух его временами как будто все еще улавливал потрескивание автоматов и звон выстреленных гильз под ногами, перед ним зримо вставало пожарище, и, когда открывал глаза, он видел среди заснеженных ветвей над собой багрово-зловещие пятна. И еще множество таких же язычков пламени как бы вспыхивали вокруг в вершинах молодых дубков, которые постепенно светлели.

Как-то удивленно повел Чижов головой, вгляделся. Да это же вовсе не отблески пожарища, встававшего над лесом. Да это же настоящие дубовые листья, широкопалые, как стиснутая пятерня, прокаленные до красноты морозом. Почему-то нынче не все молодые дубки сбросили на зиму листву, она и теперь держалась крепко на ветвях, несмотря на снегопады.

«Вот держатся еще, — думал устало он. — И пусть держатся. И мне нужно держаться… Надо поискать отряд Васина в лесу, хотя бы и сутки тут поблуждать… Вдруг найду… Как Сметанин… Он всегда отыскивал какой-нибудь выход…» Посмотрел на карту, прикинул, какие близ есть деревни.

Он еще немного посидел под дубком и стал подниматься. Нелегко это было сделать ему. Но знал он, что переборет себя, обязательно подымется, и как бы ни надсадно было на душе, какое бы смятение ни чувствовал он в себе, наверняка он пойдет, и пойдет не куда глаза глядят, а сперва в ближайшую деревушку Дубовку, где он должен встретить связника трубчевских партизан, с кем ему надлежало увидеться, чтобы получить какую-нибудь помощь. Бригада ждет его помощи, ой как ждет… И в сущности, думал он, бригада может прорваться тем же путем, который проделала разведгруппа. Только миновать стороной станцию Красный Рог — там дополна фашистов. А чуть дальше — можно. Если бы не провал связника в деревне, где была засада, все было бы иначе… Одна эта ошибка стоила жизни товарищам. Вот лишь он вышел. За Десну вышел. И почему-то уверен он был, что после всего, что произошло сейчас, после всего пережитого, он сможет сделать такое, на что не был способен раньше.

Но время поджимало, нужно было спешить. Чижов сделал первый шаг, потом второй, третий и, вслушиваясь в скрип снега, пошел через лес в Дубовку, которая должна находиться в десяти километрах. Автомат с пустым, расстрелянным диском он все время придерживал на груди рукой…

Красноярск — Брянск — Красный Рог